Михаил Ланцов

МАРШАЛ СТАЛИНА

КРАСНЫЙ БЛИЦКРИГ «ПОПАДАНЦА»

ПРОЛОГ

16 мая 1941 года. Москва.

Дом на набережной. Квартира Тухачевского.

Михаил Николаевич проснулся от того, что под утро раздалась трель телефонного звонка. Переглянувшись с не менее встревоженной женой, маршал подошел к телефонному аппарату и снял трубку.

— Слушаю вас.

— Товарищ Тухачевский? — раздался знакомый, но плохо узнаваемый голос.

— Так точно.

— Доброе утро, говорит Поскребышев. Извините за столь ранний звонок, но дело не терпит отлагательств. Через полчаса товарищ Сталин собирает совещание на ближней даче, и вам надлежит на нем быть.

— Что случилось?

— Это не телефонный разговор.

— Началось?

— …Да, — ответил Поскребышев после небольшой заминки. — Я выслал за вами машину.

— Хорошо. Я вас понял. Собираюсь. До свиданья.

— До свиданья.

Не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили. Сам Тухачевский брился, а потому с ранним гостем беседовала его жена.

— Дорогой, — заглянула она в ванную комнату, — там приходил сержант ГБ.

— ГБ? — слегка удивился Тухачевский.

— Да. Сказал, что у подъезда тебя ждет машина. Что случилось?

— Все нормально, Оля. Не переживай.

— Я и не переживаю, — ломая себе руки, ответила жена.

— А что руки теребишь?

— Что случилось? — снова спросила она.

— То, что мы давно ждали — началась большая война. Хорошо хоть поспать дали.

— Ты вечером приедешь?

— Не думаю, но позвоню обязательно, — Тухачевский повернулся к жене, смотря на нее спокойным и уверенным взглядом. Улыбнулся. После чего насухо вытерся полотенцем и продолжил собираться.

Уже в машине, стремительно проносясь по пробуждающимся улицам Москвы, Тухачевский погрузился в весьма нерадостные мысли. Признаться, он боялся начала этой войны. Просто и незамысловато. Его смущали собственные воспоминания, бьющие по спокойной уверенности в себе как тяжелые кувалды в набат. Ведь он сам прошел через те жуткие четыре года «от звонка до звонка» и теперь его снова ждал этот ужас. Кровавые мясорубки, миллионы погибших, тотальный голод, разруха… все это стремительным вихрем проносилось перед его глазами. «Неужели все снова?» — думал он, вспоминая каждый день своей жизни, проведенный в этой эпохе после перерождения. Каждый час. Каждый вздох. Лихорадочно соображая насчет того, как и что можно будет сделать еще, дабы облегчить участь его соотечественников, которым выпала нелегкая доля — вынести на плечах тяжесть этой страшной войны. Войны, которая решала будущее всей страны не только здесь и сейчас, но и в приснопамятном 1991 году. Обновленный Тухачевский был абсолютно убежден, что война надорвала силы его Родины и надломила ее настолько, что последующее противостояние она уже не смогла вынести на своей искалеченной спине…

ЧАСТЬ 1

«ЙОЖИН С БАЖИН»[1]

Все, кто в кризис будут чехов обижать

Ай-ай-ай от Йожина будут получать.

ГЛАВА 1

10 апреля 1938 года. Москва.

Дом на набережной. Квартира Тухачевского.

Нина Евгеньевна зашла в залу с кружкой чая и присела на диван, наблюдая за тем, как муж читает очередную газету. Эта странная привычка прочитывать огромное количество периодики, что отечественной, что иностранной, совершенно ею не принималась. Но Нина Евгеньевна мужу не перечила. В конце концов с такой небольшой слабостью вполне можно было и смириться…

— Ты представляешь, — вдруг заговорил Тухачевский, — во Франции начался сущий бардак! Эти болтуны в парламенте договорились до того, что решили не только отправить в отставку правительство, но и распустить самих себя.

— И что в этом удивительного? — пожала плечами Нина. — Мне казалось, что вся Франция помешалась уже на всех этих выборах. Как будто им больше заняться нечем.

— Курьез в том, что парламент проголосовал за свой роспуск раньше, чем отправил в отставку правительство. А когда решили вынести на голосование вопрос об отставке правительства, оказалось, что у них для этого уже нет полномочий. Позеры.

— То есть как? — удивилась жена. — Зачем же они так поступили?

— Не думаю, что это случайность. Кто-то очень хотел сохранить у власти правительство приснопамятного Леона Блюма, что хоть и социалист, но крайне умеренного толка, а потому совершенно трусливого и нерешительного. Дошло до того, что он не решился помочь Испанской республике, имея для этого все возможные рычаги. Вместо этого этот «товарищ» под давлением из Лондона пошел на совместное с англичанами выступление, направленное на прекращение иностранного вмешательства в дела Испании. И это тогда, когда от помощи Советского Союза зависела судьба республики. Хороший ход, нечего сказать. Но более решительного социалиста, и уж тем более коммуниста, Лондон не допустит до премьерского места в Париже.

— А при чем тут Лондон? Разве формирование правительства не внутреннее дело Франции?

— Безусловно. Но так как Франция сейчас очень слаба и вынуждена выживать, ее политическая самостоятельность находится под очень большим вопросом. По крайней мере, влияние Лондона на Париж крайне высоко. Только лишь массовые стачки, организованные лидером французских профсоюзов Марсо Пивером, вынудили Альберта Либрена уступить букве закона и сохранить правительство Блюма до подведения итогов следующих выборов. Тем более что на волне «Испанских дел» левые настроения во французском обществе растут с каждым днем. И, думаю, новый парламент сможет получить левое большинство с приличной долей коммунистов.

— Коммунистическая Франция… — медленно произнесла Нина Евгеньевна. — Честно говоря, не очень верится в то, что это возможно, учитывая твои слова о том, как сильно влияние Лондона на Париж.

— Кто знает, — улыбнулся Тухачевский. — Вряд ли, действительно, новое правительство станет коммунистическим, но вот левым оно окажется совершенно точно. И от наших партийных товарищей зависит, сможем мы им воспользоваться или нет. Особенно сейчас, когда экономика Франции дышит на ладан, а ее заводы готовы хвататься буквально за любые заказы.

— Заказы? Но чем мы будем платить?

— Сырьем. Больше нам нечем. Думаю, нам откроют большой кредит для приобретения промышленного оборудования. При этом расплачиваться мы будем сырьем, причем в рассрочку. Именно эта схема применялась в январском советско-итальянском кредитном договоре, и ничто не мешает нам тоже предложить французам.

— Но разве англичане не вмешаются?

— Вмешаются, но я не уверен, что они смогут хоть что-то предпринять в этом плане. Внутреннее напряжение во Франции из-за совершенного разлада экономики столь высоко, что правительство будет хвататься за такое предложение, как за последнюю надежду. Это ведь не только некоторая стабилизация на производственных предприятиях, готовых дать нам очень серьезную скидку, но и сильный политический шаг, умиротворяющий все левое крыло населения. Превосходный будет шаг. Надеюсь, что его не упустят. По крайней мере, высокая активность французских профсоюзов говорит о том, что наши товарищи ситуацию контролируют, — отметил Тухачевский…

На следующий день запись этого разговора легла на стол Сталину, на что, собственно, Михаил Николаевич и рассчитывал, уже давно используя этот способ подачи интересных, на его взгляд, сведений. И жена ему в этом очень помогала, ибо каждый такой разговор они заранее продумывали во время прогулок по парку Сокольники, ставшему у них регулярным местом отдыха, которое эта семейная пара посещала с приличной регулярностью.

— Товарищ Берия, а почему я ничего не знаю о проекте указанного Лазарем[2] торгового договора с Францией?

— Потому что его не существует. Пока не существует, — практически сразу оговорился Берия. — Кроме уже действующих контрактов с США, Германией и Италией, мы работаем над тесным военно-техническим сотрудничеством только с Чехословакией и Китаем.[3] Несмотря на то что ИНО действительно стремилось привести к руководству во Франции левого правительства и парламента, мы не рассматривали такой аспект взаимодействия.

— В текущей ситуации подобный договор заключить реально? — вопросительно выгнул бровь Сталин.

— Более чем. Товарищ Тухачевский очень верно подметил крайне благоприятное для нас стечение обстоятельств. Даже если новое левое правительство будет недолговечным, то французская сторона вряд ли откажется от заключенных контрактов, так как это не только очень серьезно дестабилизирует внутреннее положение во Франции, но и подорвет эффект экономической стабилизации. Это крючок, с которого французы не смогут сорваться без катастрофических последствий. Я уже сегодня утром дал распоряжение Слуцкому, дабы тот подготовил в течение суток докладную записку по наиболее перспективным направлениям возможного сотрудничества.

— А как на этот вопрос смотрит НКИД?

— После предварительных консультаций с Молотовым у НКИД появилось понимание важности вопроса. Товарищ Молотов обещал также в течение суток подготовить докладную записку по перспективам сотрудничества, которые возможны, по мнению НКИД, между нами и Францией.

— Это что же получается, — с некоторым раздражением произнес Сталин, — маршал, далекий от международной политики, отмечает вещи, которые должны отслеживать в НКВД и НКИД?

— ИНО этот вопрос отслеживало, но так как задач не ставилось, материалы и не поднимались. По крайней мере, Слуцкий меня заверил, что у него много полезных сведений собрано по этому вопросу. Что же до НКИД, то это печальное наследие Литвинова, который держал достаточно спорный аппарат наркомата и вел дела из рук вон плохо. А ведь товарищ Молотов эту должность совмещает и времени разобраться в людях и делах у него, по большому счету, нет. Он просто зашивается.

— Так что же, вы считаете, что товарища Молотова нужно снимать с должности? — спросил с небольшой ехидцей Сталин.

— Я считаю, что снимать его не нужно. Товарищ Молотов уважаемый человек с международным авторитетом. Кроме того, должность председателя СНК позволяет ему решать многие вопросы оперативно и без волокиты. Но ему требуется дать опытного помощника, сведущего в дипломатии. Без этого шага НКИД будет и дальше нас «радовать» вот такими провалами в работе. Но этот вопрос он взял под личный контроль и обещал разобраться в кратчайшие сроки.

— Хорошо… — Сталин внимательно посмотрел на Берию. Мысли о том, что Лаврентий устойчиво проявлял себя с хорошей стороны, грели ему душу. И выводы правильные делает. И под его людей открыто не копает. Особенно в свете того, что Генрих совершенно расклеился и практически полностью отошел от дел. Стал пить. Слишком сильно на него подействовала та угроза. Сломала. И чем дальше, тем сильнее он падал духом, погружаясь в пучину уныния и подавленности. «Если справится, — подвел итог своих мыслей Сталин, — вынесу на Политбюро решение об отправке Генриха на пенсию по состоянию здоровья с заменой на Лаврентия. Только вот кем заменить его самого?» Что еще есть по этому вопросу?

— Пока все. Через двое суток я смогу подготовить более детальный доклад по возможному военно-техническому сотрудничеству с Францией.

ГЛАВА 2

17 апреля 1938 года. Прага.

Кабинет генерала армии Чехословакии Войцеховского.

Тухачевский поднимался по ступенькам с некоторым трепетом. Прошло столько лет со времен Гражданской войны, но Михаил Николаевич твердо знал, что у многих людей еще свежа боль о ней и скверные воспоминания. Прежде всего, у тех, для кого та война обернулась тяжелым поражением и изгнанием из собственной Родины. Именно таким человеком и был Сергей Николаевич Войцеховский — уроженец Витебска, «белая кость» старого Императорского корпуса, офицерские традиции которого носили семейный характер со всеми вытекающими последствиями. Убежденный противник советской власти, сражавшийся с ней упорно во времена Гражданской, отступая под ударами Красной Армии через всю Россию до самого Забайкалья.

И вот теперь он, красный маршал, перешедший во время революции на сторону большевиков из Императорской гвардии,[4] здесь. Да, прибыл Тухачевский официально в Чехословакию не ради этой встречи, но для переговоров с компанией Skoda по вопросам военно-технического сотрудничества. А сама эта встреча оказалась его личной инициативой, оговоренной только с узким перечнем посвященных людей, включая Сталина. Но для Войцеховского Тухачевский был врагом. Предателем всего того, во что тот верил. И теперь, с каждым шагом приближаясь к этому непростому разговору, Михаил Николаевич самым натуральным образом трепетал. Да, он был обновленной личностью с колоссальным жизненным опытом, но все одно — сокрытые и загнанные в далекий угол эмоции прошлого всплывали с все нарастающей силой.

Тухачевский вошел в приемную генерала, сразу же попав под внимательный взгляд адъютанта.

— Господин Тухачевский? — спросил адъютант на ломаном русском языке.

— Так точно.

— Генерал ждет вас, — произнес адъютант, сохраняя непроницаемое спокойствие. После чего распахнул дверь кабинета, пропуская маршала внутрь.

Михаил Николаевич шагнул вперед и как будто погрузился в ледяную воду, встретившись глазами с Войцеховским.

— Здравия желанию, — чуть помедлив, произнес маршал.

— Добрый вечер, — ответил генерал, с явным удивлением в голосе и глазах. — Простите меня за бестактность, но что за форма на вас?

— Рабоче-крестьянской Красной Армии, — ответил с довольным видом Тухачевский, поправляя китель. — Две недели назад подписали приказ по наркомату Обороны «о мундирах, личных званиях и знаках отличия», и вот, успел пошить, дабы соответствовать. — Тухачевский понимал, что вызвало такое сильное удивление у Войцеховского, настолько, что тот даже на несколько секунд потерял дар речи. XVIII съезд ВКП(б) позволил незамедлительно провести через СНК и Наркомат Обороны проект возвращения традиционных знаков отличия и званий. Так что теперь Сергей Николаевич с искренним удивлением рассматривал совершенно новую парадную советскую военную форму для начальствующего состава, пошитую с определенным лоском и шиком. А главное — аккуратные и изящные пришивные погоны, которые он ну никак не ожидал увидеть на обмундировании личного состава РККА после всего того, что творилось в Гражданскую войну…

— Золотые погоны… — несколько помедлив, произнес Войцеховский. — Признаться, не верю. Как Советы пошли на это? Вы не разыгрываете меня?

— Никоим образом. Я одним из первых переоделся в эту парадную форму.

— Парадную? Но зачем? — вновь удивился Войцеховский.

— Чтобы уважить вас. Поверьте, за минувшие два года очень многое поменялось в Советском Союзе. И то ли еще будет. Я и сам не всегда верю в то, что времена идеологической одержимости уходят в прошлое, уступая делам возрождения Империи. — Войцеховский вскинул брови, желая возразить, но остановился, потупил взгляд и около минуты думал. После поднял уже более-менее спокойные глаза на Тухачевского и спросил:

— Вы не ответили на мой вопрос.

— На прошедшем в конце прошлого года XVIII съезде ВКП(б) было объявлено, что приоритетной целью всех коммунистов СССР стало строительство крепкого социалистического государства, с максимальным использованием лучших решений из мировой практики. По этой причине руководство Советского Союза решило отойти от уникальной, но не очень удобной системы обозначения воинских званий и вернулось к общеупотребимой мировой практике. Проще говоря, партийный съезд решил прекратить революционное позерство и начать приспосабливать все лучшее, что когда-либо было создано в мире для нужд социалистического хозяйства без комчванства[5] и прочих перегибов.

— Наигрались? — с плохо скрываемой усмешкой, уколол Тухачевского Войцеховский. — Впрочем, признаюсь, форма выглядит отменно.

— Я рад, что смог сделать вам приятно.

— Но вы ведь пришли не только для этого? Что вас привело ко мне?

— Ваша позиция. Всем известно, что начальник Генерального штаба армии Чехословакии является одним из лидеров борцов за независимость Чехословакии. И я от лица Советского Союза хочу предложить вам сотрудничество в этом вопросе.

— Что?! — вспыхнул Войцеховский.

— Не заводитесь. Я все объясню, — быстро произнес Тухачевский и, дождавшись кивка Сергея Николаевича, продолжил: — Я не собираюсь вас агитировать для работы в НКВД. Это было бы глупо и бессмысленно. Тем более что вопрос стоит иначе — Советский Союз интересует в нашем с вами сотрудничестве только борьба за сохранение независимости Чехословакии.

— Вот как? Почему?

— Потому что Чехословакия — ключ к мировой войне. Если Чехословакия падет к ногам Германии, а все к этому и идет, то Германия получит ресурс для самостоятельного решения Польского и Французского вопросов. Без Чехословакии Германия, даже после присоединения Австрии, слишком слаба, чтобы явно угрожать миру.

— И Советы хотят, чтобы Чехословакия защитила их? — с легкой усмешкой произнес Войцеховский.

— Нет. Советы хотят, чтобы Чехословакия защитила сама себя, и они готовы ей в этом всемерно помочь. Но ваш президент и кабинет министров…

— И вы пришли ко мне? — перебил Тухачевского Войцеховский.

— Да. Мы хорошо знаем вашу репутацию честного человека, который не привык сдаваться без боя.

— К офицеру, который не сдается без боя, а не к предателю, — с нажимом произнес Войцеховский. — Если вы не знаете, я присягал защищать Чехословакию ценой своей жизни.

— Никто не просит вас нарушать присягу. Напротив, мы предлагаем вам ее выполнить, ибо президент и кабинет министров, видимо, о ней позабыли. — С этими словами Тухачевский достал из внутреннего кармана кителя письмо и передал его Войцеховскому.

— Что там?

— Мне не известно, но оно адресовано вам. Я понимаю, что все это выглядит очень неожиданно и довольно дерзко, однако мы должны попробовать спасти Чехословакию. И вы нужны своей стране.

Войцеховский потер лоб и тяжело вздохнул.

— Мне нужно подумать. Все это так странно…

— Я буду в Чехословакии еще неделю. Если вы не против, то перед отъездом я хотел бы обсудить поднятый вопрос уже на другом уровне, а не столь спонтанно.

— Хорошо. До конца недели я дам вам свой ответ.

— Прекрасно. Очень надеюсь на то, что он будет положительным. Честь имею! — кивнул Тухачевский и по старой, еще дореволюционной, моде покинул кабинет генерала чеканным шагом, оставив Войцеховского в глубокой задумчивости. Прошло минут пять, пока он смог собраться с мыслями и вскрыть конверт, где обнаружил, к своему удивлению, письмо от Иосифа Сталина, предлагавшего отбросить все старые обиды и постараться совместными усилиями спасти Европу от страшной войны, а Чехословакию от германского плена. «Час от часу не легче», — пронеслось у Войцеховского в голове, но совершать резких поступков он не стал. Нужно было все взвесить…

Он поднял трубку телефона:

— Вацлав, — обратился Сергей Николаевич к адъютанту, — позвони в гараж, вызови машину. Я через пятнадцать минут выезжаю.

— Будет сделано, господин генерал.

После чего Войцеховский снова впился глазами в письмо, пытаясь найти в нем подвох. «Что же это? Как же такое могло произойти? И опять же эти золотые погоны…» — проносились в голове у генерала мысли буйным табуном. «Но если это все правда, то у нас еще есть шанс… маленький, призрачный, но шанс на независимость».

ГЛАВА 3

5 июня 1938 года. Лондон.

Кабинет главы Foreign-office лорда Идена.

— Проклятые лягушатники! — швырнул газету на стол министр иностранных дел Великобритании. — Как они вообще на это решились?!

— Сэр… — попытался возразить Эрик Фиппс.[6]

— Как вы это допустили?!

— Мы сделали что могли, сэр, — понуро опустив голову, стоял перед лордом Иденом посол Великобритании во Франции. — Но заблокировать парламентское большинство не смогли. Тем более эти профсоюзные волнения. Стачки.

— Из-за чего они произошли? Вы ведь мне говорили, что все под контролем.

— Официально — рабочие выступили против попыток президента противодействовать созданию нового левого правительства, которое в сочетании с левым парламентским большинством позволяло бы очень серьезно изменить политический курс Франции. Фактически получается, что после того, как мы продавили отказ от идеи нового состава правительства с министрами-коммунистами, эти профсоюзы и взорвались. Начались волнения с беспорядками. Господин Либрен даже стал серьезно опасаться стихийных баррикад на улицах, так как тяжелый финансовый кризис усугублялся политическим. А потом кто-то пустил слух, что если правительство Франции будет по-настоящему левым, то это позволит заключить с Советским Союзом выгодные контракты, а значит оживить экономику Франции. Дать ей глоток свежего воздуха — новые рынки сбыта. И нас вежливо попросили не вмешиваться, дабы чего дурного не вышло.

— И вы отступили? — с усмешкой произнес лорд Иден.

— А что мы могли сделать? — развел руками посол. — Весь Париж буквально кипел. А потом, когда новое правительство утвердили, оказалось, что слухи о возможном экономическом сотрудничестве с Советским Союзом были не блефом.

— Хорошо, — немного успокоился лорд Иден. — Что там на самом деле произошло?

— Точно мы выяснить не смогли, однако есть все основания на игру наших коллег из Москвы. Правда, стиль работы на них не очень похож.

— Не похож? Думаете, им кто-то помог?

— У нас есть всего два варианта: или им помог кто-то опытный, или они перешли на иной уровень мастерства. Своих противников недооценивать, конечно, не стоит, но мне не очень верится в то, что советская разведка столь быстро достигла такого серьезного уровня. Это ведь не бывшего царского генерала ударить дубинкой по голове и вывезти в Россию в чемодане. Тут требуется серьезная и тонкая работа. Кроме того, по нашим сведениям, после трагической гибели Литвинова его пост занял Молотов, который совершенно не сведущ в дипломатической работе, каковая полностью просела, будучи и при Литвинове на очень скромном уровне. Он ведь, как вы помните, занимался не столько советской дипломатией, сколько…

— Я помню, — прервал его лорд Иден. — Не мог ли это быть Иностранный отдел?

— Возможно. Слуцкий человек профессиональный, но к опытному руководителю должны прилагаться толковые исполнители. А раньше ИНО не демонстрировала высокий уровень мастерства в столь сложных операциях. Рост уровня квалификации обычно происходит плавно.

— А вы не думаете, что вся эта операция могла быть сущей авантюрой, которая удалась лишь случайно?

— Да, это допустимо. Но мне не очень хочется доверять случайностям, а потому я склоняюсь к версии помощи им более опытными игроками.

— Вы видели этот договор? — переменил тему лорд Иден. — В газете ничего толком не написано. Так — общие фразы. А мне хотелось бы понять — о чем конкретно там говорится. Есть какие-нибудь интересующие нас зацепки?

— Французы с советской делегацией шептались без особенной огласки, — пожал плечами Эрик Фиппс. — И нас никто на те встречи не приглашал.

— Эрик, давайте обойдемся без кокетства. Вы ведь не пустили это дело на самотек? — с легким раздражением спросил лорд Иден. — Или пустили?!

— По своим каналам я смог получить фотокопию французского договора.

— Прекрасно!

— Ничего прекрасного там нет. Эти Ориоль с Мендес-Франсем нагородили такое, что у меня поначалу от ярости дух захватывало…

— Говорите конкретно! — начал выходить из себя лорд Иден.

— Советскому Союзу был открыт огромный промышленный кредит в семь миллиардов франков[7] с рассрочкой погашения в пятнадцать лет, который Советы могут потратить только на приобретение промышленного оборудования. А это в пять раз больше, чем предложили им боши в своей кредитной линии от тридцать пятого года. Под обеспечение этого займа правительство Франции уже инициировало выпуск билетов казначейского обязательства. И это катастрофа… Ведь учитывая сумму кредита и то, как его преподносит правительство, Франция сможет закрыть бюджетный дефицит по наиболее важным направлениям как минимум на год, а то и на два. Кроме того, ничто не мешает французам расширить Советскому Союзу кредитную линию, которая нужна им самим намного больше, чем Советам. Да и отсутствие открытой информации по условиям кредита позволяет французскому правительству маневрировать в довольно широком пределе.

— Советский Союз признал старые имперские долги? — удивленно спросил лорд Иден.

— Нет. И насколько я знаю — не собирается. Официальная позиция Москвы по этому вопросу довольно проста — Советский Союз не является прямым наследником Российской империи и готов на себя взять долговые обязательства Российской империи только при двух условиях. Во-первых, эти долги будут уменьшены и разделены пропорционально между всеми осколками Российской Империи по распределению населения на момент разделения Империи. То есть в этом случае на долю СССР приходится около семидесяти пяти процентов. Во-вторых, Советский Союз для признания долгов Империи требует взаимного их учета с тем ущербом, который был причинен интервенцией и материальной помощью врагам советской власти. А это, по гамбургскому счету, дает отрицательное сальдо, то есть французы оказываются еще и должны Советам. Так что правительства Франции и СССР решили отказаться взаимно от претензий по этому вопросу и подписали соответствующий протокол.

— То есть? Что за протокол?

— В этом протоколе перечислили все легитимные долги и претензии, которые есть у правительств СССР и Франции друг к другу, включая частные долги. Согласно этому протоколу любые долговые обязательства и финансовые обязательства между этими странами признавались погашенными на всех уровнях, если дата их заключения была старше первого января 1924 года.

— И как реакция держателей обязательств?

— Учитывая, что почти все крупные держатели — серьезные люди, вся эта операция прошла очень спокойно, так как намек на форму получения своих денег заставил их крепко задуматься. Уходить в сложившейся в экономике критической ситуации в серьезный минус они не хотели. Поэтому никак не отреагировали на подписанный протокол и поддержали идею этой долговой авантюры. В конце концов только семь миллиардов франков, выданных СССР в форме промышленного кредита, позволят наполнить бюджет более чем тридцатью пятью миллиардами, обеспеченными этими долговыми обязательствами. И это по минимуму. Ничто не мешает говорить и о семидесяти миллиардах в рамках указанной кредитной линии.[8]

— Но ведь это мыльный пузырь, — пожал плечами лорд Иден. — Семь миллиардов франков это сколько в советских рублях?

— Чуть больше миллиарда.

— А экспорт у них в минувшем году, если я не ошибаюсь, составил около двух таких сумм. В перспективе пятнадцати лет, безусловно, Советы смогут покрыть промышленный кредит Франции. Причем без особенных усилий и даже с процентами. Но расширение кредитной линии вряд ли им нужно и посильно.

— Сэр, инфляция во Франции продолжает набирать обороты. За пару лет франк упал практически вдвое. И ничто не говорит о том, что он сможет стабилизироваться, скорее даже напротив, совсем пустится в разнос, обнуляя кредитные обязательства. Особенно если широкие массы населения начнут переживать из-за нарастающей угрозы войны с Германией, усугубляя и без того нервное положение дел. Советам эти кредиты очень выгодны, так как благодаря им они по очень низким ценам смогут получить много промышленного оборудования, столь необходимого для реконструкции их производства. Кроме того, платить СССР будет в довольно продолжительную рассрочку во время прогрессирующей инфляции. То есть через пару лет долг упадет вдвое, а еще через четыре года — так и вообще составит четверть. И это, если допустить, что франк будет падать с той же интенсивностью.

— А по нашим ожиданиям…

— Да, сэр. По нашим ожиданиям после начала войны франк упадет минимум в десять раз от текущего курса. Конечно, для Франции это все определенно авантюра. Однако она дает им шанс на то, чтобы, по крайней мере, до начала большой войны хоть как-то, но продержаться на ногах. Инфляция, вероятно, будет прогрессировать и дальше, причем довольно огульно, рынки сбыта у них продолжают сужаться, промышленные предприятия ведут сокращения и сворачивают производство. Как вы понимаете — это Франции ничем хорошим не грозит. Советский Союз в таких обстоятельствах становится для них своеобразным рынком сбыта, позволяющим под эфемерные долговые деньги, но вернуть рабочих с баррикад на заводы. Да и немного улучшить уровень жизни в крупных городах. Вряд ли это в долгосрочной перспективе позволит французам выправить экономические затруднения, но до начала войны даже даст некоторый промышленный рост. Так что им теперь, зацепившись за этот кредит, нужно продолжать его расширять всеми правдами и неправдами. Кроме того, расширение сотрудничества с Советским Союзом самым благоприятным образом скажется на политической стабилизации Франции, из которой последние годы левые буквально душу вытрясают своими выступлениями.

— Любопытно, — задумчиво произнес лорд Иден. — Очень любопытно.

— Авантюра, от которой выигрывает и правительство Франции, и правительство СССР.

— Если все так, как вы описываете, то это немного проясняет позицию наших друзей с Уолл-стрит, — задумчиво произнес лорд Иден. — У американцев что-то слишком часто стала идти своя игра. Два дня назад я беседовал с послом США в Великобритании, и у меня сложилось впечатление, что Вашингтон односторонне переиграл наши договоренности по отношению к Германии и Советам. У него уже не было прежней уверенности в том, что Чехословакию нужно сдавать немцам просто так. Да и вообще — выглядел он на удивление скользко. Мне это не нравится. И после ваших слов, я думаю, что именно они нам навредили во Франции. Только вот — зачем?

— Мне кажется, что это все как-то связано с Мадридским инцидентом. Думаю, что за океаном решили, будто это мы помогли Льву Революции почить с миром.

— И что с того? — пожал плечами лорд Иден. — Разменная фигура погибла. Доказательств у них нет, а подозрения — не повод для серьезной смены курса. Мы слишком многое ставим на кон, чтобы поступать столь опрометчиво. А там, за океаном, сидят отнюдь не юные девицы, а опытные прагматики. Нет. Здесь что-то иное…

— Тогда что, сэр? Насколько мне известно, США не меньше нашего заинтересованы в уничтожении чрезмерно самостоятельного режима в СССР.

— Кроме того, дорогой Эрик, они кровно заинтересованы в уничтожении всех своих конкурентов на этом шарике, — лорд Иден кивнул на большой глобус, стоящий в его кабинете. — Боюсь, что на Уолл-стрит сменили приоритеты и задумали какую-то новую комбинацию. А так как нас в ее содержание не посвящают, то, по их мнению, не мы будем сдавать карты…

— Сдавать будут нам? — посерел Фиппс.

— Возможно. — Неприятно поежился, несмотря на хорошо протопленное помещение лорд Иден. — Есть у меня нехорошее предчувствие, что наши заокеанские друзья решили помочь нам всем тут друг друга перестрелять, а потом снизойти до нас, превратив фактически в колонии. Дерзко, не спорю. Но иначе странный успех Советов во Франции не объяснить. А это значит, что США могли вполне изменить ставки.

— Сделать в предстоящей общеевропейской бойне своим главным боевым хомячком СССР?

— Что-то вроде того, — усмехнулся лорд Иден. — И если это так, то война будет иметь форму не Драг нах Остен, а Драг нах Вестерн. Достаточно окрепший и промышленно сильный Советский Союз — это ужас всей Европы. Кроме того, военно-промышленный потенциал у Советского Союза намного больше, чем у Германии, и если в него вложиться сейчас, через два-три года он аукнется мощной армией и стойкими тылами.

— Новые гунны?

— Да. Очень похоже на то. А наши друзья с Уолл-стрит окажутся чудесными феями, которые смогут вмешаться под финиш тяжелейшей войны и спасти руины Европы. Включая нашу с вами благословенную Англию. — Лорд Иден с холодным прищуром посмотрел на Эрика Фиппса. — Попробуйте проверить эту версию в Париже. Может быть, там получится найти какие-то зацепки. Думаю, следов там должно было остаться достаточно. Это всего лишь мои заключения. Фантазии. Но если из них окажется правдой хотя бы толика, то…

ГЛАВА 4

13 октября 1938 года. Мюнхен.

Обновленный состав Мюнхенской конференции.

В первых числах июня Советский Союз и Французская республика заключили торговое соглашение и начали самое активное военно-техническое сотрудничество, что не замедлило сказаться и на других отраслях внешнеполитического взаимодействия двух держав. В частности, Франция отказалась санкционировать проведение конференции в Мюнхене для решения судьбы Судетской области без участия в ней СССР и Чехословакии. А уже в июле премьер-министр Франции при поддержке левого парламентского большинства заявил, что республика выполнит свои обязательства перед Чехословакией и не допустит нарушения установленных в Версале границ. После чего инициировал мероприятия, повышающие боевую готовность французской армии. Причем парламентское левое большинство и лояльные профсоюзы отреагировали на это заявление самым решительным образом — ввели однопроцентный «добровольный» налог, отчисляемый в Фонд национальной обороны для расширения военных заказов правительства.

Великобритания и Германия от такого «маневра» французов очень сильно опешили. Ведь с таким трудом вынашиваемый план рушился буквально на глазах. При этом США не вмешивались, Италия высказывала настороженную обеспокоенность, а в СССР объявили массовые сборы военнообязанных в западных округах. То есть фактически начали проводить скрытую, частичную мобилизацию первой линии в приграничных районах. Но и это еще не все — официальная позиция Москвы вообще никак не озвучивалась, в то время как Молотов буквально не вылезал из европейских столиц, реализуя практику «челночной дипломатии» — доводя до всех участников интересы Советского Союза в кулуарных беседах.

Так что собрать Мюнхенскую конференцию в ее первоначальном варианте просто не получалось без риска спровоцировать крупномасштабные боевые действия. В конце концов Германия с ее достаточно молодым Вермахтом не испытывала особенных иллюзий в отношении войны на два фронта по старому сценарию. Тем более что Лондон вел себя исключительно традиционно, твердо обещая лишь моральную и политическую поддержку, а Польша притихла, как мышь под веником, почуяв, что шутки закончились и в случае чего ей достанется по первое число.

Однако активная дипломатическая работа по разрешению Судетского вопроса продолжалась. Поэтому в первых числах октября Риббентроп и Иден оказались вынуждены уступить давлению со стороны Ориоля с Молотовым и собрать конференцию с участием в ней СССР и Чехословакии. Тем более что США выдерживали строгий нейтралитет, наблюдая за развитием ситуации, а Италия и сама не очень одобряла инициативу Гитлера в отношении Судет, опасаясь расширения германской экспансии на юг. Союзники союзниками, но Балканы в Риме считали своей сферой интересов и с явным неудовольствием смотрели на попытки Берлина откусить кусок от этого политического пирога.

— Господа, — начал собрание министр иностранных дел Великобритании, — мы все здесь собрались для того, чтобы попытаться за столом переговоров решить проблемы, возникшие в Судетской области Чехословакии. — Лорд Иден говорил довольно долго, стараясь как можно ярче показать ситуацию с нужной стороны, выставляя чехов если не исчадиями ада, то явно инициаторами инцидента. Немцы же у него подавались как честные труженики, которые просто хотят жить тихо и мирно, но им не дают. — А потому, господа, я предлагаю прекратить эту совершенно ненужную пытку и передать Германии Судетскую область.

— А не станет ли подобный шаг, — произнес с невозмутимым лицом Молотов, — очередным шагом по разрушению так тяжело давшегося нам мира? Ведь Версаль строго и однозначно определил границы государств. — Эта фраза вызвала буквально серость на лице Адольфа Гитлера, но он сдержался. Аналогичная реакция была заметна и на лицах остальных участников германской делегации, что вызвало внутреннюю усмешку у Молотова, так как он умышленно их дразнил.

— А что вы предлагаете? — спросил министр иностранных дел Франции Ориоль.

— Предоставить немцам, проживающим на территории Чехословакии, право льготного переселения в Германию. Я правильно вас понял, — обратился он к Адольфу Гитлеру. — Германию ведь заботят, прежде всего, люди, а не земли и заводы, которые она хочет приобрести под красивой вывеской борьбы за благополучие немецкого народа?

Поговорили плодотворно, настолько, что Гитлер покинул зал совещания с землистым лицом и слегка подергивающейся щекой. Собственно, на этом Мюнхенская конференция и закончилась, потому что германская делегация не захотела возвращаться к этому вопросу под таким «соусом». Однако чуть позже, во время вечернего банкета, на котором шел, по сути, кулуарный вариант второго раунда, Тухачевский, присутствующий в качестве члена советской делегации, имел небольшой, но очень значимый разговор с любимцем фюрера — Гудерианом.

— Признаться, я не очень понимаю позицию господина Молотова, — задумчиво произнес Хайнц после того, как они с Тухачевским отошли на балкон покурить. — Ведь Советскому Союзу нужно не меньше нас разбить эту проклятую Версальскую систему. Или я ошибаюсь в отношении ваших интересов в Прибалтике?

— Тут дело не в Версальской системе, а в том, как фюрер решил провернуть это дело и кого он выбрал себе в союзники.

— И вы пошли против наших общих интересов в пику Лондону? — усмехнулся Хайнц.

— Лондон так развернул это дело, что оно перестало быть для нас общим. Сдача Чехословакии станет политическим провалом Москвы и не принесет ей никаких преференций. Кроме того, этот шаг ни на йоту не продвинет нас к возвращению старых имперских земель, которые фактически находятся под дипломатической защитой Великобритании. И в продвигаемой фюрером политической канве выходит, что кому оставлять независимость, а кого ее лишать — решаем не мы с вами, а англичане. Если бы фюрер пошел сразу к нам, то вряд ли вообще была необходимость в том неприятном разговоре, что произошел в зале. Нас ведь вынудили так действовать, чтобы банально сохранить лицо.

— И все-таки выходит, что в пику, — улыбнулся Гудериан. — Но соглашусь, что иного вам не оставалось.

— Да и вам тоже, дорогой друг. Ведь нас с вами стравливают. Германию направляют на восток, ссылаясь на то, что там и только там у нее есть жизненное пространство. А Советский Союз подталкивают к тому, чтобы принести коммунизм в Европу. А потом догнать и еще раз принести, — усмехнулся Тухачевский. — Ведь сама ситуация, что тут произошла, — не случайна. Ее специально подготовили. Причем не в Москве и Берлине, а совершенно в иных местах. Даже Париж и тот стал заложником ситуации.

— Вы считаете? — несколько недоверчиво спросил Гудериан.

— Германия стремится к возрождению былого величия и мести за версальское унижение. Ведь так?

— Если не вдаваться в подробности, то — да.

— В Советском Союзе сейчас потихоньку все громче звучат вопросы о том, почему государству-участнику победившей коалиции не только не дали свой кусок пирога, но и напротив — обрезали так, словно именно Россия была главным противником Антанты, а не Германия. У нас отрезали Польшу, Прибалтику, Финляндию, отдали добрый кусок Румынии. Хорошая награда. А кто в этом виноват? Думаю, ответ вы знаете…

— Франция и Великобритания?

— Франция в этой игре скорее ведомая сила. Так сказать — второй номер пулеметного расчета. И вот теперь, когда Германия потихоньку начинает собирать свои земли и возрождать свое былое могущество, эти проклятые лайми опять пытаются столкнуть нас с вами лбами, дабы отвести наш праведный гнев от своего треклятого острова. Пытаются сделать так, чтобы мы перебили друг друга в надуманных спорах, а не воздали им давно заслуженную трепку. Вместе. Плечом к плечу.

— Оу… — несколько растерялся обескураженный Гудериан.

— И помяните мое слово, фюрер, в конце концов, на это пойдет. Уступив увещеваниям этих лживых «друзей» и своих не самых чистых на руку советников.

— Кого вы имеете в виду? — подозрительно покосился Гудериан.

— Я не хочу наговаривать, — ответил маршал, сделав недовольное лицо.

— Но вы уже начали. Продолжайте. Я хочу вас выслушать.

— У меня нет точных сведений, поэтому я знаю только слухи, которые ходят по нашему Генеральному штабу. Сами понимаете, такие подозрения вполне могут не иметь под собой ровным счетом никаких оснований.

— И все же. Вы меня заинтриговали. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение.

— У нас говорят, прежде всего, об адмирале Канарисе, которого, по слухам, еще в 1915 году завербовали англичане в Чили после крушения крейсера «Дрезден». — Гудериан резко напрягся и заиграл желваками, но промолчал. — А также об Эрихе Редере, который реализуя британские интересы, лоббирует строительство такого военно-морского флота, который окажется максимально безопасным для лайми при предельной внешней эффектности.

— Эрих? Вы серьезно? — Самообладание Гудериана немного сдало, ведь если к Канарису он относился весьма прохладно, особенно после того, как тот стал затирать его перед лицом фюрера, а потому Хайнцу было приятно услышать гадость об этом человеке, то с Редером у него отношения были вполне ровные. — Что же он такое делает?

— Задачи Кригсмарине[9] в предстоящей войне заключаются в блокаде Великобритании и полной парализации ее морского судоходства. Для этих целей Германии нужно строить подводные лодки, способные успешно действовать в условиях тотального превосходства англо-американского флота. И их должно быть поистине много. Три, а лучше четыре сотни. Вместо этого Редер открыто лоббирует постройку новых линкоров и тяжелых крейсеров, хотя промышленность Рейха не в состоянии в обозримом будущем даже приблизиться к тому могуществу надводного флота, что ей могут противопоставить англичане и американцы. Но ведь большие надводные корабли смотрятся весьма эффектно и создают иллюзорное впечатление могущества, а потому фюрер в полном восторге от них. В то время как подводные лодки весьма неказисты. Сколько субмарин можно было бы построить вместо этих эффектных, но непонятно для чего нужных линкоров? Редер просто водит фюрера за нос.

— Это ваше мнение? — Гудериан скептически оценил взгляд Тухачевского.

— Вижу, что вы не верите мне. Не нужно было мне разносить сплетни, — покачал головой маршал и отвернулся, затянувшись папиросой.

— Все нормально дорогой друг, — похлопал по плечу Тухачевского Гудериан. — Я понимаю, что это всего лишь сплетни, но не ожидал в них услышать столь неожиданные вещи. Кстати, а почему вы считаете, что Канарис был завербован англичанами?

— А… — махнул рукой маршал, — только косвенные сведения. Все это вилами по воде писано. Только зря на крамольные мысли вас навожу. Извините. Мне не нужно было это делать.

— Однако ваши слова о том, что Советский Союз и Германию хотят столкнуть лбами, очень похожи на правду. Признаться, они и меня самого не раз посещали. Да и прочие ваши опасения кажутся вполне уместными. Но, увы, мое влияние в Рейхе очень ограничено, и я вряд ли смогу в полной мере донести эту мысль до фюрера. Но обещаю вам, что постараюсь проверить ваши подозрения в отношении Канариса и Редера, хотя бы потому, что они меня сильно заинтересовали лично. Если это все правда, то… — Гудериан скривился в гримасе отвращения.

— Это очень отрадно. Вы очень толковый офицер, и я рад, что вы правильно меня поняли. А потому я хочу предупредить вас лично — не ввязывайтесь в назревающую заварушку, все не обдумав.

— Заварушку? — не понял Гудериан.

— Хотел бы сказать больше, но и сам всех подробностей не знаю. Часть Вермахта может попытаться выразить что-то вроде вотума недоверия своему фюреру. Как это произойдет и где, я даже не могу предполагать, но уверен в том, что сейчас, после не очень удачного завершения дела в Чехословакии, самое подходящее время для прорыва этого давно назревшего противоречия наружу. Будьте осторожны, дорогой друг, — сказал Тухачевский, после чего кивнул на прощание и оставил слегка обалдевшего Хайнца на балконе в одиночестве…

17 октября 1938 года в газете «Правда» вышла заметка, которая повествовала о том, что два дня назад в Германии восстали против власти нацистов два армейских корпуса под руководством фон Вицлебена и фон Брокдорф-Альфреда. Вечером того же дня генерал Гудериан двинул свою танковую дивизию на противодействие повстанцам, что заслужило самое высокое одобрение у фюрера и высшего партийного руководства Рейха, так как он оказался первым генералом столь явно и решительно продемонстрировавшим свою лояльность режиму. Поступок Гудериана, по сути, смог избавить Германию от хорошего шанса погрузиться в пучину гражданской войны.

Читая эту заметку, Тухачевский просто светился радостью, так как он не только правильно просчитал предстоящее развитие событий, но и смог подложить просто необъятную свинью англичанам. Ведь Гудериан после такого прозорливого предупреждения, безусловно, совершенно иначе отнесется и к остальным словам, которые теперь уже точно не канут в лету. А это означает не только появление намного большего количества германских подводных лодок, еще сильнее бьющих по Великобритании, нежели в реальности, но и серьезный удар по репутации Канариса, если тот, конечно, начнет допускать новые «ошибки» в интересах туманного Альбиона. И если тот в глазах сильно политически окрепшего Гудериана совершит предательство интересов Рейха, то глава прославленных Панцерваффе его съест без соли. А если и не съест, то понадкусывает так, что это не сильно облегчит тому участь.

ГЛАВА 5

15 октября 1938 года. Москва. Кремль.

Кабинет Сталина.

Сталин сидел с откровенно довольным видом. Решительный успех левого фронта во Франции потянул за собой продолжение в виде благоприятного разрешения Судетского вопроса, который, в свою очередь, открыл перед Советским Союзом реальные возможности серьезно расширить военно-техническое сотрудничество с одной из самых развитых в промышленном плане государств Европы — Чехословакией. А в совокупности с июньским промышленным кредитом, полученным во Франции, позволяло очень серьезно заняться вопросами серьезной модернизации стратегически важных производств.

— Итак, товарищи, — начал собрание Молотов, — все в сборе, поэтому давайте начнем подводить итоги нашей чехословацкой эпопеи… — Впрочем, ничего особенно интересного и нового в пятнадцатиминутном монологе Вячеслава Михайловича не было, так как он только пересказывал в целом общеполитическую ситуацию. — Таким образом, я считаю, что в краткосрочной перспективе угроза оккупации Чехословакии снята. Но если верить свежей разведывательной информации, есть все основания предполагать через несколько месяцев новое обострение. И как мы из него будем выкручиваться — неизвестно.

— Почему? — удивился Сталин. — Разве схему, реализованную при текущем разрешении проблемы, больше нельзя использовать?

— Боюсь, что нет, — развел руками Молотов и кивнул руководителю ИНО, — Абрам Аронович, расскажите всем присутствующим последние сведения.

— Во Франции правые начали очень сильную агитационную кампанию, направленную на устрашение населения будущей войной. Распространяют листовки с изображением расчлененных трупов, депрессивными рассказами и прочими ужасами. Дошло до того, что даже традиционных калек, побирающихся у Нотр-Дам де Пари переодели в форму времен Мировой войны и пустили по улицам столицы, дабы помогать агитаторам. Мы пытаемся ей противодействовать, но пока безуспешно. Есть все основания считать, что в ближайшую неделю президент уступит давлению из-за пролива и распустит парламент. В сложившейся обстановке можно с уверенностью говорить о том, что если он это сделает, то новый парламент окажется с явно выраженным правым большинством…

— И англичане попробуют заново провернуть ту схему, что они планировали еще на август? — перебил его Сталин.

— Именно так, товарищ Сталин. Нас на новую конференцию уже не пригласят, как и делегацию от Чехословакии, да и сами давить на немцев не станут. И мы, кроме как угрозой начать войну, ничем не сможем повлиять на решение этого вопроса.

— При этом начинать большую войну сейчас мы не можем, — начал пояснять ситуацию Тухачевский. — РККА лишь недавно начала свою реорганизацию и по последним данным только тридцать два процента регулярных частей было приведено к новым штатам, подтянуто по подготовке до удовлетворительного уровня еще меньше. Ускорение реорганизации затрудняется нехваткой специального вооружения, прежде всего ручных пулеметов, артиллерии, средств связи и транспорта. Особенно тяжелая ситуация в артиллерии. По территориальным частям ситуация еще хуже. Начатая пять месяцев назад программа расширенной подготовки обученного резерва только две недели назад сдвинулась с фактически мертвой точки и начала реализовываться. Но нам требуется не меньше полутора лет, чтобы провести полноценную подготовку хотя бы трех миллионов резервистов для территориальных пехотных частей…

— По артиллерии ситуация еще хуже? — с сарказмом спросил Сталин.

— Так точно, — ответил вместо Тухачевского Ворошилов. — И с танкистами, и с авиаторами не сильно лучше. Конечно, стремительное расширение и активизация деятельности Осоавиахима дает о себе знать, но нам нужно время, чтобы рапортовать о приходе РККА в хотя бы удовлетворительную готовность к большой войне.

— Сейчас у нас, — поддерживает своего начальника Тухачевский, — всего три армейских корпуса, которые полностью укомплектованы по новым штатам и подтянуты по своей общей подготовке на удовлетворительный уровень. Кое в чем даже на хороший. Это — лучшие наши сухопутные воинские части. Кроме того, у нас есть еще две приличные авиационные дивизии, первая — бомбардировочная, укомплектованная в основном из летчиков, летавших в Испанию, а вторую, истребительную, курирует лично Чкалов.

— Значит, мы не можем перейти от блефа к реальным боевым действиям без острой необходимости… — констатировал вождь. — Это очень плохо. И ускорить подготовку войск, как я понимаю, нельзя?

— Нельзя, — с грустным видом кивнул Тухачевский. — Если только в ущерб качеству. Но это будет не подготовка, а очковтирательство. Через два месяца мы сможем подтянуть еще один армейский корпус до удовлетворительного уровня подготовки личного состава и полного укомплектования всем необходимым. Через полтора года — подтянем практически все регулярные части до этого уровня. Главное — наладить учебный процесс, а для этого нужны боеприпасы, топливо и прочее. Впрочем, настолько я знаю, к началу 1939 года с пуском новых производственных линий ситуация значительно улучшится, и мы сможем ускорить общую подготовку.

— Но Чехословакия очень рассчитывает на нашу помощь, — с нажимом произнес Молотов. — И вы сами поучаствовали в том, чтобы генерал Войцеховский взбаламутил там воду, — намекнул председатель СНК на личную ответственность маршала.

— И Советский Союз поможет братской Чехословакии, — с таинственной улыбкой произнес Тухачевский. — Я предлагаю поступить по испанской схеме и, как только во Франции будет утверждено правое правительство, начать формировать в Советском Союзе «интернациональные бригады». Само собой, подготовленные заранее из числа советских военнослужащих, официально уволенных из армии.

— Но ведь Польша закроет границу, — пожал плечами Молотов. — Как мы их в Чехословакию переправим? Через Румынию? Не пропустит. Окольными путями? Долго и очень сложно.

— Так мы прямо сейчас и начнем их отправлять, — невозмутимо ответил Тухачевский. — Потихоньку. Маленькими партиями в гражданской одежде. Ровным слоем размазывая их по Чехословакии в качестве туристов и путешественников. Это не считая того, что мы можем несколько тысяч человек открыто отправить туда в командировку, ведь военно-техническое сотрудничество с Чехословакией у нас стремительно расширяется. После утверждения правого правительства во Франции мы имитируем бурное начало сбора интернациональных бригад на территории Советского Союза, наслаждаясь пафосными криками из Варшавы и зная, что весь личный состав уже в Чехословакии.

— И как мы объясним чудесное перемещение бригад из Советского Союза в Чехословакию? — развел руками Молотов.

— Нам нужно будет это объяснять? — удивленно поднял бровь Тухачевский. — Официальная позиция Москвы — я не я и лошадь не моя. Интербригады — это личная инициатива сознательного советского населения, и мы, будучи страной свободной и лишенной политического угнетения, оставляем за ними право самостоятельно распорядиться своими жизнями и судьбой. Как они добирались в Чехословакию, нам неведомо и неинтересно. В кулуарах же намекнем, что Польша совершенно спокойно пропустила наших ребят, стараясь под шумок насолить Германии.

— Но ведь это серьезное обвинение и его нужно как-то доказывать? — возмутился Молотов.

— Зачем нам вообще что-то кому-то доказывать в такого рода вопросах? — с совершенно невинным и честным лицом спросил маршал. — Собирали в СССР интернациональные бригады? Собирали. Заранее сделанные фотографии сборов с временными маркерами вроде календарей на стенах с нужными числами и так далее мы предоставим. Мало того — опубликуем в прессе, чтобы ни у кого не было сомнений. Оказались эти бригады в Чехословакии? Оказались. Как они туда могли добраться? Да откуда же мы знаем? — пожал плечами с тем же невинным видом Тухачевский. — Это частная инициатива, которой мы не противились. Кто их мог пропустить? Учитывая скорость переброски — только Польша или Румыния. А кто у нас громче всех кричит? Обычно в таких ситуациях громче всех кричит то лицо, которое старается отвести подозрение от себя. И чем больше поляки станут оправдываться, тем сильнее будут выглядеть виноватыми. А зная характер их руководства, они быстро не заткнутся. И даже, напротив, — из кожи будут лезть, чтобы показать, что это не они тут главные злодеи. Гитлер будет в ярости, да и в Лондоне подобного шага не поймут, они ведь считают Польшу своей цирковой болонкой, — улыбнулся Тухачевский. — Само собой подобный план требует того, чтобы с генералом Войцеховским уже сейчас начались переговоры, так как дивизиям потребуется оружие, обмундирование и прочее. Арсеналы Чехословакии должны этот вопрос закрыть в разумные сроки. Так что, не думаю, что он откажется от двух-трех кадровых пехотных дивизий. Тем более что мы можем посулить в будущем расширить контингент и обнадежить его. Если добавить их к тем сорока пяти чехословацким дивизиям с двумя миллионами бойцов, преимущественно территориальным получится вполне солидно. Особенно учитывая, что у Вермахта сейчас тридцать пять пехотных, пять танковых, четыре моторизованных, четыре легких и три горнострелковых дивизий при одной кавалерийской бригаде общей численностью порядка двух миллионов двухсот тысяч. И обученного резерва из-за печально известного Версальского мирного договора у Рейха практически нет — весь ушел на стремительное расширение армии. Фактически, перебросив в Чехословакию кадровый корпус, мы уравняем силы сторон. Кроме того, мы можем помочь чехам командным составом.

— Хм… — усмехнулся Сталин. — Опять авантюра?

— Не авантюра, а точный расчет, — невозмутимо пояснил Тухачевский. — Шанс спасти Чехословакию хотя бы еще на год. Если мы подорвем уверенность Берлина в поляках и усилим чехов хотя бы двумя-тремя дивизиями… Да, вероятнее всего Чехословакии придется принять бой и не самый простой. Но у них есть очень серьезные шансы на ничью. Сильные позиции левых во Франции даже при формально правом правительстве, странное поведение Польши, которая вроде союзник, а вроде и нет, ожесточенное сопротивление чехов, новая показательная волна сбора интербригад в Советском Союзе при официальном нейтралитете, нерешительность Великобритании… Вряд ли при таком раскладе Рейх решится на хоть сколь-либо затяжную войну. Я совершенно уверен в том, что если он не сломит оборону Чехословакии за неделю, то отступит и сядет за стол переговоров. И главное — Польше в Берлине больше доверия не будет. Вообще.

— И кого вы предлагаете отправить в Чехословакию во главе нашего корпуса? — спросил с хитринкой в глазах Сталин.

— Понимая, что инициатива наказуема, я предлагаю отправить меня. В конце концов это я предложил эту схему. Мне и голову под пули совать нужно. Было бы подло с моей стороны предлагать возглавить этот экспедиционный корпус кому-то другому, а самому отсиживаться в Москве…

ГЛАВА 6

22 октября 1938 года. Московская область.

Ближняя дача Сталина.

Последнее рабочее совещание перед длительной командировкой в Чехословакию несколько тревожило маршала. Очень не хотелось пускать на самотек многие вопросы из-за опасений тех самых дров, что могут в любой момент наломать пытливые умы без присмотра. Оставалось только верить и надеяться на успех. Впрочем, быстрым и простым это совещание назвать было нельзя, так как в связи с проблемами в Чехословакии еще острее встал вопрос подготовки РККА в частности и СССР в общем к предстоящей войне. Сталину требовалось держать этот вопрос под контролем, а потому уже в который раз перемывали косточки «железкам» основательно.

Начали, впрочем, несколько «не с той ноги», так как в очередной раз всплыл вопрос о интенсификации работ по танковому дизелю с целью до войны перевести на него большую часть парка автобронетанковых войск. Кто-то очень упорно в руководстве СССР хотел продвинуть дизельный двигатель в танковый парк любой ценой, невзирая ни на что, заходя то с одной, то с другой стороны. Михаил Николаевич терялся в догадках в отношении этих лоббистов, так как не мог просчитать ради чего это делалось. Вероятно, очередные «красные директора» с «тремя классами церковно-приходской школы» и «революционными университетами» за спиной, волею судьбы, оказавшиеся на высоких должностях, опять воду мутят. Но маршал к таким «кадрам» уже привык, стараясь не делать резких движений и терпеливо работать.

— Товарищ Тухачевский, — поинтересовался Молотов, — мне не очень понятно ваше отношение к дизельным двигателям. Ряд товарищей в начальствующем составе РККА считает, что вы специально затираете это перспективное решение, позволяющее серьезно повысить энерговооруженность советских танков и увеличить их запас хода на том же объеме горючего.

— Дизельные двигатели — это, безусловно, очень важное направление и переход на них в автобронетанковых войсках не только нужен, но и неизбежен, потому что их экономичность и тяга, особенно на низких оборотах, и неприхотливость в эксплуатации просто не имеют конкуренции.

— Тогда почему вы так последовательно отстаиваете использование бензиновых двигателей в перспективных танках? — искренне удивился Молотов.

— Потому что компактные танковые дизельные двигатели — это опережающая технология.

— Что? — переспросит Каганович. — Что значит опережающая технология? Что она опережает?

— Если кратко и не вдаваясь в подробности, то текущий технологический уровень, — невозмутимо ответил Тухачевский.

— А если вдаваясь в подробности? — переспросил ничего толком не понявший Молотов.

— Хм, — на несколько секунд задумался маршал. — Попробую объяснить наглядно. На текущий момент на танки БТ-7 и Т-28 ставят в качестве силовой установки бензиновый двигатель М-17-Т. Он обходится нам примерно в семнадцать тысяч рублей, а гарантированный ресурс до капитального ремонта у этого агрегата выходит в районе двухсот пятидесяти часов работы в танке. На стенде до четырехсот. По оценкам, которые дали нам в НИИ двигателестроения мы можем получить танковый дизель, в том числе и в промышленном масштабе, но в этом случае он будет тяжелее бензинового раза в два, даже при активном использовании в его конструкции легких сплавов, таких как силумин. Кроме того, его стоимость производства будет оцениваться минимум в три раза больше, чем весьма нетехнологичного двигателя М-17-Т, при этом ресурс в танке у него составит что-то около пятидесяти часов, после чего будет требоваться капитальный ремонт, который также окажется дороже. Как не сложно посчитать, на один двигатель М-17-Т, с учетом двух капитальных ремонтов, потребуется для замены пять дизелей, переживших по два капремонта, для получения аналогичного количества часов моторесурса. Много или мало пятьдесят часов моторесурса? Это марш на триста-четыреста километров не по прямой, да с некоторым простоем под холостыми оборотами и маневрами. И вот после такого небольшого пробега придется массово делать капитальный ремонт дизельных двигателей на передовой, либо вообще их менять. Сразу у всей автобронетанковой части, которая из-за этого окажется практически парализованной. Не думаю, что это правильное решение — получить дорогой двигатель, который не сможет даже условно заменить дешевый бензиновый. А ведь довести до ума М-17 и сделать из него не авиационный, а чисто танковый двигатель намного проще и быстрее, чем «родить» даже просто условно-съедобный танковый дизель. Вон, работы по В-2 до сих пор идут с весьма скромными успехами.

— И из-за чего это происходит? — поинтересовался Ворошилов.

— Из-за того, что дизельный двигатель испытывает значительно более серьезные внутренние нагрузки, нежели бензиновый. В случае с корабельным или тракторным дизелем вопрос габаритов и массы не стоит так остро, поэтому получается двигатель масштабировать, значительно уменьшив удельную мощность на единицу объема и снизить тем самым общие внутренние нагрузки. В случае же современного танкового дизеля так легко выкрутиться не получится. Из-за высокой компактности начинают предъявляться значительно большие требования к качеству материалов и их обработке. А потому разрушение той же поршневой группы происходит значительно быстрее, чем в случае с бензиновым. То есть сделать-то танковый дизель мы сможем, но есть ли в этом смысл? У нас нет на текущий момент ни материалов, ни технологий обработки, позволяющих делать танковый дизель хотя бы удовлетворительного качества и надежности. А сама выгода от использования дизельного двигателя в танке оказывается полностью эфемерной, так как попытка сэкономить на топливе и получить несколько лучшие тяговые усилия самым решительным образом ударит по стратегической маневренности автобронетанковых частей, по подготовке личного состава, которому остро не будет хватать часов, и так далее. Вот такое положение вещей и называется опережающей технологией, когда уже можно, но еще рано.

— И когда, по вашему мнению, наступит время для массового внедрения танковых дизелей? — спросил нарком тяжелой промышленности Лазарь Каганович с явно заинтересованным видом.

— Этого я точно сказать не могу. НИИ двигателестроения ориентируется на десять-пятнадцать лет напряженной научно-исследовательской и опытно-конструкторской работы.

— В НИИ уверены в этом?

— Да, — грустно ответил Тухачевский. — Я ведь и сам их нередко тереблю. Дизельный двигатель — очень хорошая вещь в войсках, позволяющая очень серьезно поднять эксплуатационные качества техники. Он проще в использовании, более тяговит, экономичней, не требует системы электрического зажигания и так далее. Но это только в том случае, если он нормальный. Сырая поделка создаст намного больше проблем, чем пользы. Можно сказать, что попытка сейчас внедрить массовый танковый двигатель в армии не только обойдется нам в большую копеечку и снизит общую боеготовность автобронетанковых частей, но и саботирует программу подготовки личного состава. А нашим бойцам нужно давать хороший накат на современной технике, без которого они не смогут получить столь важные навыки и квалификацию. Не думаю, что танки без обученных экипажей нужны Советскому Союзу, ведь именно экипаж превращает груду железа в грозную боевую машину и от степени его подготовки зависит то, насколько танк сможет раскрыться в бою и реализовать заложенный в него разработчиками потенциал.

— И поэтому вы предлагаете даже не пытаться перейти на танковый дизель перед войной? — с внимательным взглядом спросил Сталин.

— Да, — твердо и уверенно ответил Тухачевский. — Ситуация с танковым дизелем аналогична той, что в свое время имелась с безоткатными пушками Курчевского.

— Но где мы будем производить М-17? — воскликнул Каганович. — Завод номер двадцать шесть в Рыбинске совершенно перегружен. Вы предлагаете изготавливать танковые двигатели в ущерб авиационным?

— Нет, так поступать не стоит. Да и вообще — завод, выпускающий авиационные двигатели, должен на них специализироваться, не отвлекаясь на непрофильные задачи. Французский контракт открывает перед нами довольно интересные перспективы. Я предлагаю сделать следующее. Передать с Ярославского автомобильного завода сборку тяжелых грузовиков на завод имени Сталина, который сейчас завершает свою модернизацию за счет французских поставок и справится с этой задачей. А на базе Ярославского автомобильного завода развернуть Ярославский завод силовых установок, куда по мере разворачивания мощностей перевести рабочих из двигателестроительных цехов ЗИСа и ГАЗа. Специализацией этого нового предприятия станут исключительно «сухопутные», «наземные» силовые установки для автомобилей и бронетехники. Этот шаг, подкрепленный новым оборудованием, позволит в конечном итоге не только обеспечить ЗИС и ГАЗ двигателями для их основных моделей в необходимом объеме, но и в дальнейшем расширить ассортимент.

— Расширить? — переспросил Молотов.

— Перед нами стоит важнейшая задача, заключающаяся не только в создании тяжелого танкового двигателя мощностью пятьсот-шестьсот лошадиных сил, но и других силовых установок. Ведь в армии и тылу нужны не только танки. У нас на текущий момент совершенный провал в двигателях мощностью сто пятьдесят и триста лошадиных сил. Особенно остро стоит вопрос о стапятидесятисильных двигателях, которые должны закрыть нишу тяжелых грузовиков и легкой бронетехники. Мы ведь сейчас на Ярославском автомобильном заводе очень серьезно буксуем в вопросах производства тяжелых грузовиков прежде всего из-за силовых установок. Их нет, и быстро «родить» мы их не сможем, так как неверно сосредоточились, во-первых, исключительно на дизельных решениях, а во-вторых, на попытке разработать их самостоятельно без учета мирового опыта.

— Вы эту линейку двигателей предлагаете также создавать бензиновой? — удивленно спросил Молотов. — И не собственных конструкций, а иностранных?

— Да. Бензиновые. А то что иностранных, то вопрос стоит очень просто — либо быстро и иностранный, либо никак, но наш. У нас просто нет серьезной конструкторской школы, позволяющей в разумные сроки создать компактные двигатели мощностью сто пятьдесят и триста лошадиных сил. Школу, безусловно, нужно создавать, но не в ущерб делу. Тем более в столь критической ситуации, когда стремительно приближается большая война, которая потребует много простых и надежных двигателей здесь и сейчас, а не когда-нибудь в будущем.

— Но хватит ли у нас топлива для этой прорвы бензиновых двигателей? — вновь возразил Молотов.

— Насколько я знаю современный расклад отечественной нефтепереработки, — поддержал мысль Кагановича Молотов, — бензин в совокупности составляет только двадцать процентов получаемой продукции, в то время как керосин и дизельное топливо — около тридцати пяти.[10] А ведь для нужд более-менее современных бензиновых двигателей требуется крекинг-бензин с хорошим октановым числом. Хотя бы в шестьдесят пять. А ведь крекинг-бензина у нас выходит вообще всего три-четыре процента.

— Все верно. Тридцать пять процентов. Но из них только девять — собственно дизельное топливо, которое на текущий момент уже, — маршал сделал особый акцент на этом слове, — является дефицитом. А ведь оно поставляется в село для удовлетворения потребностей стремительно растущей армии тракторов и в НКВМФ на нужды подводных лодок. Вы хотите усугубить и без того сложное положение по дизельному топливу? Что же касается крекинг-бензина, то да. Текущая ситуация, безусловно, грустная. Всего четыре процента от общей переработки из которых идет на получение этилированных авиационных бензинов. Но тут есть несколько очень важных замечаний. Во-первых, дело не в том, что нефть иначе перерабатывать нельзя, а в том, что в СССР до недавнего времени была очень деструктивная позиция по этому вопросу. Достаточно вспомнить тот факт, что термический крекинг после революции мы смогли начать осваивать только с 1936 года, да и то, под давлением обстоятельств, в то время как первая в мире промышленная установка термического крекинга была сделана нашими соотечественниками на нашей земле в далеком 1891 году. И работала, что немаловажно. Я говорю про Шухова и Гаврилова.

— В 1891 году? — удивленно переспросил Сталин. — Это не тот ли Шухов, который построил знаменитую радиовещательную башню?

— Он самый. Я сам удивился, когда услышал об этом. Сразу же загорелся любопытством и бросился проверять эту информацию. Все оказалось верно. Однако сам Шухов не очень хотел со мной беседовать на эту тему и ограничился формальными фразами. Да и вообще — плохо скрывал свои страхи и обиды. — У Сталина вопросительно вскинулись брови, и Тухачевский продолжил: — Несмотря на то что все двадцатые годы он активно сотрудничал с нами и сделал очень многое для развития науки и техники в Советском Союзе, с начала тридцатых годов на него буквально спустили собак, занимаясь откровенной травлей. Ведь Шухов представлял собой идеальный объект для так популярного в те годы «спецеедства». Вот и довели человека до того, что он откровенно боится за себя и своих близких, а к советской власти относится со скрываемым, но все-таки видимым страхом и неприязнью. И это вместо того, чтобы всемерно продвигать научно-технический прогресс в Советском Союзе.

— Он сейчас может нам чем-нибудь помочь в развитии нефтепереработки? — спросил уже с совершенно серьезным видом Сталин, сделав себе пометку.

— Вряд ли. Боюсь что он и полугода не проживет. Слишком слаб, болен и подавлен. Его как в середине тридцатых затерли и устранили от дел, так и… — Маршал махнул рукой, выражая разочарование.

— Давайте вернемся к вопросу нефтепереработки, — чуть помедлив, ответил Хозяин.

— Конечно, — кивнул Тухачевский. — ИНО в конце прошлого года смогло внедрить на предприятие американского промышленника и изобретателя Эжена Гудри нескольких агентов, которые подарили Советскому Союзу «цикл Гудри», то есть технологию каталитического крекинга на основе алюмосиликатов. Через месяц должна быть запущена первая опытная промышленная линия каталитического крекинга в Астрахани мощностью около пятисот тонн в сутки. К концу 1939 года мы полностью введем в эксплуатацию новейший нефтеперерабатывающий завод в Нижнем Новгороде, на котором будет реализован усовершенствованный нами метод каталитического крекинга с использованием искусственных алюмосиликатов. А это ни много ни мало — полторы тысячи тонн «бензина Гудри»[11] в сутки. То есть к началу 1940 года при сохранении текущего объема нефтедобычи и общей переработки, мы сможем увеличить долю крекинг-бензинов с четырех до восьми процентов. Кроме того, группа Зелинского — Казанского занимается вопросами каталитического риформинга, открытого ими же в 1936 году, что позволит повышать октановое число даже на плохих бензинах прямой перегонки. И вот уже второй год строится новый, мощный завод в Самаре, который выйдет на проектную мощность к концу 1940 года и обеспечит порядка трех тысяч тонн переделки бензина прямой перегонки в качественный бензин с октановым числом в семьдесят-восемьдесят. Эти и другие шаги, которые уже сейчас нами предпринимаются, позволят получать массово не только ныне недоступный Советскому Союзу авиационный бензин — «сотку»,[12] но и значительно увеличат выход высококлассного бензина в целом. Насколько много? Даже на обозначенных предприятиях мы сможем получать два с половиной миллиона тонн в год неэтилированного бензина с октановым числом от семидесяти до восьмидесяти двух. То есть утроим то, что делаем сейчас. А ведь кроме обозначенных заводов к концу 1941 года мы планируем ввести в эксплуатацию еще три завода каталитического риформинга и один завод каталитического крекинга, что не только обеспечит передел всего добываемого нами низкокачественного бензина, но и значительное увеличение доли крекинг-бензинов. Грубо говоря, при том же объеме переработки мы получим вместо двадцати процентов преимущественно некачественных бензинов около тридцати двух процентов прекрасных бензинов[13] класса КБ-70 и КБ-80. А ведь это порядка семи миллионов тонн достаточно дешевого бензина с высоким октановым числом в год, что даст нам возможность к концу 1941 года не только полностью закрыть все потребности авиации, но и обеспечить наземную армию.[14]

— Вы думаете, — произнес задумчиво Каганович, — мы уложимся по срокам?

— Должны. Большая война вряд ли начнется раньше весны 1941 года. А мы уже в конце 1940 года создадим промышленные мощности, позволяющие закрыть потенциальные потребности мобилизационного плана. При этом мы планируем к концу 1939 года завершить создание в Омске небольшого заводика, производящего специализированное оборудование для нужд каталитического крекинга и каталитического риформинга. Насколько мне известно, рабочие для него, снятые с высвобождаемых мощностей НКВМФ, уже направлены на курсы повышения квалификации экстренно созданных при Московском нефтяном институте. Так что с начала 1940 года, максимум с его середины, мы сможем производить все необходимое оборудование для новых заводов современной нефтепереработки самостоятельно, а не опираться на французов.

— Позвольте, — несколько недовольно произнес Молотов, — но если верить вашим словам, то возникает определенное недопонимание. То вы говорите о двадцати процентах бензина в общей нефтепереработке, то двадцати шести, а то уходите за тридцать. Но как это возможно?

— Все упирается в технологии. Меняя способ переработки нефти, можно менять пропорции выделяемых из нее фракций. Так, например, при прямой перегонке действительно бензина можно получить в диапазоне от пятнадцати до двадцати пяти процентов, а около сорока пяти процентов уходят в мазут и прочую отработку. Причем бензин, получаемый при прямой переработке, весьма поганого качества. Если же подходить к переработке нефти прогрессивно, то средний выход бензина увеличится до сорока-пятидесяти процентов, а он сам при этом окажется с приличным октановым числом. Такое увеличение доли будет происходить за счет пропорционального уменьшения иных фракций, прежде всего тяжелых. По оценкам НИИ нефтехимии, в будущем можно будет выжимать из легких сортов нефти до восьмидесяти процентов «бензина Гудри» или его аналогов. То есть мы снова возвращаемся к тому, что текущее положение дел вызвано у нас совершенной запущенностью вопроса нефтепереработки, при которой до сих пор используются технологии времен царя гороха. — Маршал снова замолчал, смотря на слегка деморализованный вид Кагановича.

— У кого-нибудь из товарищей есть вопрос по нефтепереработке? — вмешался Хозяин, решивший прервать этот не очень удобный разговор. — Хорошо. Ваше предложение, товарищ Тухачевский, по реконструкции Ярославского автозавода и развитию новейших технологий нефтепереработки мы обсудим особенно на Политбюро. Высокооктановые бензины и современные двигатели — это важнейшее направление развития нашей советской промышленности, от которого зависит не только наша победа, но и выживание. А теперь давайте пойдем дальше. Что мы еще хотели обсудить?

— Развитие автобронетанковых войск, — мгновенно отреагировал Ворошилов. — В частности, идею боевых платформ. Думаю, товарищ Тухачевский сможет более развернуто ее представить, так как лично и разрабатывал.

— Конечно, — кивнул маршал. — До настоящего времени мы подходили к конструированию бронетехники как к самостоятельным уникальным моделям. Практика конструирования комплекса разнообразной техники на базе танка Т-26, ведущаяся последние годы, натолкнула меня на мысль о том, что это начинание нужно не только поддержать, но и развить. Поэтому я предложил сразу и целенаправленно создавать подобные платформы и уже на их базе конструировать конкретные машины. Такой подход позволит очень серьезно унифицировать вопрос производства и эксплуатации новых единиц бронетехники…

Совещание шло долго и мучительно. Поднимались и тщательно пережевывались многие вопросы. «Противоматериальные» ружья. Ручные нарезные гранатометы калибра сорок миллиметров и тяжелые гранатометы с реактивными гранатами. Тактические ракетницы с широкой номенклатурой боеприпасов. Ротные минометы с нестандартным калибром в шестьдесят миллиметров, против популярных пятидесяти. И много другое. За те восемь часов, что шло это напряженное и насыщенное совещание, совершенно вымотавшее душу всем присутствующим, смогли обговорить очень много и решить массу вопросов. Благо что присутствие без малого шестидесяти человек, включая представителей-консультантов от всех существующих НИИ, этому способствовало. Когда еще получится столь всесторонне обсудить сложные технические и административные вопросы? А потому Тухачевский приехал домой дико уставший, но предельно довольный. Тот конструктивный настрой, что последние месяцы доминировал в СССР, его безмерно радовал. И главное — вместо перманентной «охоты на ведьм» шла ударная и весьма прогрессивная созидательная деятельность. А левый уклон и анархизм давились на корню так жестко, что маршал даже иногда их жалел, но все же ни разу не рискнул пойти их защищать, так как понимал — эти радикалы уже один раз дров наломали. Хватит.

Отдельно Михаила Николаевича радовали успехи ИНО. Абрам Аронович после прихода Лаврентия Павловича на пост руководителя ГУГБ НКВД в 1936 году и смены ориентиров в политике руководства начал энергично прогрессировать и делать серьезные успехи. Причем самостоятельно и без каких-либо подсказок. Например, в сфере промышленного шпионажа после того, как Лаврентий Павлович дал ему полную свободу действий в выборе целей, он незамедлительно сосредоточил все усилия на коммерческом секторе, откровенно забив на хорошо охраняемые военные производства Европы и США. Зато в этих коммерческих компаниях у него оказался очень серьезный улов — намного больше, чем кто бы то ни было мог ожидать. Чего стоит только «бензин Гудри» и «феродо»[15] — передовые технологии производства, которые стали доступны СССР уже во второй половине 1937 года? А ведь агенты ИНО совали свой нос куда только можно. И в автомобильную промышленность, и в авиационную, и на гражданские судоверфи, и на металлургические заводы… даже на предприятия, производящие металлические бидоны и канистры и то заглядывали. Не обходили стороной сотрудники ИНО и учебные заведения, тщательно собирая сведения научного характера и разнообразные публичные материалы. На каждого более-менее серьезного ученого или талантливого студента технического вуза старались открыть досье.

Само собой, охватить сразу и все не получалось — банально не было подготовленных людей. Поэтому приходилось прибегать к услугам уголовных и деклассированных элементов, которых требовалось оплачивать, что в конечном итоге приводило к весьма увлекательным свистопляскам — отечественные агенты, как заправские Бонни и Клайд, грабили провинциальные банки и инкассаторские машины. Благо что проблем с вооружением не имелось. Это вам не уличные банды с финками и дубинками. Отнюдь. Тут работали «большие мальчики» с Томми-ганами,[16] БАРами,[17] «солотурнами»[18] и прочим серьезным оружием. Иногда применяли даже пулеметные засады или минирование фугасами, например, при нападении на почтовые составы. Работали, так сказать, с огоньком и размахом, поэтому советская разведывательная сеть уже к середине 1937 года в финансировании из Москвы просто не нуждалась.

Были, конечно, и провалы, но в целом работа шла хорошо, так как ставка на уголовников и «мафию» оправдала себя полностью, уводя иностранные спецслужбы по ложному следу, а зачастую и вообще переводя расследование отдельных происшествий к полицейским управлениям, совершенно не разбирающимся в таких делах. Не под силу было бороться полиции со стремительно укрепляющейся «русской мафией», которой из Москвы руководил Абрам Аронович, как бы курьезно это ни звучало.

Кроме промышленного шпионажа, поставленного к концу 1938 года поистине на широкую ногу, Слуцкий очень много уделял времени и сил работе с эмиграцией и сочувствующими. Особенно после того, как Советский Союз изменил курс и стал заманивать «песнями и плясками» эмигрантов домой. Начали робкие попытки наладить сотрудничество с РОВС, которые вылились в негласный переговорный процесс, хоть и безрезультатный. Но главное было сделано — РОВС установил контакт, а дальше было дело техники.

В общем, дела в ИНО ГУГБ НКВД шли настолько хорошо, насколько могли идти, и Тухачевский был поистине окрылен этими успехами. Ведь это означало, что рано или поздно люди Слуцкого выйдут на Урановый комитет, а потом и на Манхэттенский проект, то есть не дадут США пальму первенства в вопросе создания ядерной бомбы. Да и вообще — работа ИНО в Европе и Америке привела к тому, что в Москву шел поистине девятый вал второстепенной информации, позволявшей, после ее всестороннего анализа и изучения, получать разведывательные сведения очень высокого уровня, что выводило точность и качество работы советской разведки на совершенно новый, ранее недоступный уровень. Например, благодаря анализу грузовых перевозок за 1938 год в пригороде Хельсинки получилось не только выявить ранее неизвестные объекты береговой обороны, но примерно оценить их оснащение с гарнизонами. И, что немаловажно, не засветиться.

ГЛАВА 7

12 февраля 1939 года. Лондон.

Кабинет премьер-министра.

— Сэр, — кивнул лорд Иден Артуру Невилу Чемберлену, премьер-министру Великобритании, дабы привлечь его внимание.

— Да, да, — как будто очнулся из небытия, ответил премьер-министр. — Это письмо Адольфа Гитлера меня крайне встревожило и заинтересовало. Он что-нибудь передавал на словах?

— Сэр, канцлер Германии выглядел очень уставшим и встревоженным. Он без стеснения говорил о том, что Советский Союз, воспользовавшись нашей слабостью во Франции, смог серьезно укрепить свои позиции в Чехословакии, подталкивая ее к войне с Германией.

— Вот как? — потер виски Артур Нэвил Чемберлен. — Очень странно. Мне казалось, что это именно Гитлер публично заявлял о том, что Германия должна силой оружия защитить немцев в Судетах.

— Говорил, — кивнул лорд Иден. — И продолжает говорить.

— Тогда почему он считает, что Чехословакия стремится к войне с Германией?

— Потому что Прага не уступает справедливым требованиям Берлина. Я на днях посещал Судетскую область и смог лично убедиться в том, фактически военном, положении, в котором живут жители тех мест. Можно сказать, что чем больше Берлин пытается договориться с Прагой, тем выше поднимается градус давления в приграничных районах. И тем сильнее чехи совершенно безжалостно попирают права немцев.

— В чем это выражается?

— Например, уже месяц, как введен запрет на пересечение границы жителям приграничных территорий без особого распоряжения администрации. Кроме того, все жители, которые желают из приграничной полосы выехать по любым делам в глубину Чехословакии, должны отметиться у местной администрации и получить письменное разрешение.

— Дикость какая-то, — покачал головой Чемберлен.

— Это еще что. В Тешинской области Прага вообще ввела военное положение и комендантский час, а также запрет на нахождение там иностранных граждан. Варшава серьезно озабочена судьбой поляков, проживающих в тех краях. Они считают, что там творится что-то ужасное.

— То есть Варшава собирается поддержать решение Чехословацкого вопроса силой оружия?

— Нет, — с постным лицом произнес лорд Иден. — По полученной договоренности с Германией Польша будет соблюдать нейтралитет даже в случае вооруженного конфликта между Берлином и Прагой. Это вызвано тем, что Советский Союз готовится оказать военную помощь Чехословакии: идет сбор Интернациональных бригад, а части западных округов приведены в полную боевую готовность. Кроме того, Варшава заявляет, что, по данным ее разведки, к советско-польской границе стягивается бронетехника Советов. Насколько это положение дел достоверно — не ясно, однако в Берлине решили, что Польша должна будет стать тем непроницаемым нейтральным барьером, который оградит Европу от советской агрессии. Если же она примет участие в решении Чехословацкого вопроса силой оружия, то спровоцирует Советы на нападение. И они будут в своем праве, так как у них с Прагой заключен оборонительный договор, который полгода назад они взаимно подтвердили. В ситуации же с Германией Москва оказывается в очень сложном положении, так как она не только связана обширными торговыми и кредитными обязательствами, но и ничего не сможет сделать. Даже если Советский Союз объявит Германии войну, то боевые действия будут проходить только на море и в воздухе со всеми вытекающими последствиями, — криво улыбнулся лорд Иден, намекая всем своим видом на слабость Балтийского флота СССР и его авиации.

— Значит, война все-таки будет… — недовольно произнес Чемберлен. — Очень не хотелось бы переводить столь щекотливый вопрос в эту плоскость.

— Не война, сэр, нет. Просто небольшая военная операция по умиротворению чехословацких бандитов. В Берлине меня заверили, что она завершится в течение максимум недели и жертв будет очень немного. По мнению Гитлера, вооруженные силы Чехословакии, несмотря на всю свою многочисленность, не смогут оказать серьезное сопротивление Вермахту.

— Венгрия тоже в этой «операции умиротворения» будет участвовать?

— Будапешт, безусловно, хочет поучаствовать, но позиция Рима их настораживает.

— А что Рим? Ему какое дело до всего этого?

— Дело в том, что после заключения в конце прошлого года крупного промышленного контракта с Москвой и вывода советских войск из Испании, Рим очень настороженно смотрит на попытки Берлина усилить свое влияние на Балканах. Для Муссолини взятие Германией Судетской области будет означать ее экспансию на юг, то есть — столкновение интересов. Союзники-то они, конечно, союзники. Однако собственные политические интересы для Италии очень важны. В то время как расширяющееся сотрудничество с Москвой при отсутствии каких-либо прямых столкновений интересов позволяет Италии придерживаться и более мягких взглядов по отношению к ней. Им ведь нечего делить.

— Но Германия претендует только на Судетскую область, — недоуменно пожал плечами Чемберлен.

— Рим считает, что Судетская область — ключ к захвату всей Чехословакии и то, что Гитлер стремится не столько защитить немцев, сколько получить под свой контроль могучую промышленность чехов. Венгрия с подобной оценкой знакома, из-за чего сильно обеспокоена своей собственной судьбой. Ведь она может стать следующей. Поэтому, несмотря на большие аппетиты, Будапешт, вероятнее всего, в этом военном конфликте участвовать не станет, сохранив строгий нейтралитет и заблокировав любые транспортные операции, связанные с Чехословакией. Дабы не допустить прохода туда Интернациональных бригад из Советского Союза. Аналогичной позиции придерживается и Румыния.

— Любопытно, — потер подбородок Чемберлен. — Получается, что Германия оставлена с Чехословакией один на один.

— Именно так, — улыбнулся Иден. — И это очень хорошо, учитывая тот факт, что уже сейчас Польша, Румыния и Венгрия закрыли свои границы с ней. Чехословакия целую неделю находится в полной изоляции.

— Вы уверены, что Советский Союз не нападет на Польшу?

— Абсолютно. Месяц назад мы провели четырехсторонние консультации, в ходе которых Франция и Германия обязались объявить войну СССР, если тот нападет на Польшу при сохранении ею нейтралитета. В Москве об этих консультациях знают, как и о том, к каким договоренностям мы там пришли.

— Будем надеяться, будем надеяться, — слегка рассеянно произнес Чемберлен. — На какое число назначено начало операции?

— Берлин сегодня предъявил Чехословакии ультиматум. Он истекает через неделю. Думаю, ранним утром двадцатого февраля Вермахт перейдет в наступление.

— Не нравится мне все это… — обеспокоенно произнес Чемберлен.

— Что конкретно, сэр?

— Вся эта затея с военной операцией. Дурное предчувствие у меня. Тем более это несвоевременное выступление части генералов против Гитлера. Боюсь, что из-за него боеспособность Вермахта сильно подорвана и одной неделей тут не обойдешься. Будем считать, что я попусту беспокоюсь. Можете идти.

— Да, сэр, — кивнул лорд Иден. Развернулся. И направился к двери. Но когда он коснулся ручки, премьер-министр Великобритании спросил еще одну вещь. — Энтони…

— Я слушаю вас, сэр.

— А что случилось с советской делегацией, которая налаживала военно-техническое сотрудничество с Чехословакией?

— Она осталась запертой на территории Чехословакии.

— Вот как? Вам известен ее состав?

— Да, — кивнул лорд Иден и заглянул в папку. — Так. Вот. Возглавляет делегацию маршал Тухачевский…

— Это тот самый маршал, который сорвал наступление армии Франко на Мадрид силами моторизованного батальона? — перебил лорда Идена Чемберлен.

— Да-а… — с некоторой неуверенностью произнес лорд Иден. — Но вряд ли он сможет что-то сделать. Ведь в Испании у него было время подготовиться, а в Чехословакии счет будет идти на часы. В такой обстановке он может максимум подпортить общую обстановку. На исход этой операции его присутствие вряд ли критически скажется.

— Однако подумайте над тем, как нам нужно будет выкручиваться в ситуации, если этот странный маршал все-таки сможет сорвать немцам победоносное шествие по Чехословакии.

— Да, конечно, сэр.

ГЛАВА 8

25 февраля 1939 года. Прага.

Война между Германией и Чехословакией, как и предполагал лорд Иден, началась ранним утром двадцатого февраля 1939 года. Хором заговорили тысячи артиллерийских орудий, обрушивая «стальной дождь» на позиции чехословацкой армии, в глубину страны устремились бомбардировщики, а пехота уверенной поступью направилась на штурм укрепленных позиций противника.

Однако дальше все пошло не так, как планировалось в Берлине. Совсем не так…

Благодаря активному военно-техническому сотрудничеству уже к восемнадцатому февраля Чехословакия полностью завершила мобилизацию, которую начала скрытно проводить под видом учебных сборов сразу после новогодних праздников. Двадцать шесть полевых и девятнадцать гарнизонных дивизий находились в полной боевой готовности на своих позициях. И это не считая полновесного кадрового пехотного корпуса РККА,[19] официально именуемого Первым Интернациональным. Кроме того, было собрано сто сорок две легковооруженные территориальные роты ополчения. Картину дополняли мощная линия укреплений, а также заранее и грамотно распределенные резервы, ведь Вермахт специально «бряцал оружием», пытаясь устрашить чехов. А потому, где и что у немцев дислоцируется, в Праге было хорошо известно.

Как это ни странно, но начальник Генерального штаба ОКХ[20] Бек[21] решил наступать по кратчайшему маршруту — от Дрездена, надеясь на то, что чехи не окажут серьезного сопротивления в виду неизбежного разгрома. Поэтому Ставка национальной обороны разместила практически все резервы в четыре-пять эшелонов к северу от Праги. Так что, когда двадцатого февраля Вермахт перешел в наступление — его ждал глубоко эшелонированный и хорошо окопавшийся… сюрприз. Можно сказать, что первые дни войны превратились для немцев в натуральный Верден.[22] Шла настоящая бойня, перемалывающая немцев полк за полком и не позволяющая Вермахту даже толком вклиниться в оборону чехов. Не говоря уже о том, чтобы прорвать фронт и выйти на оперативный простор.

Но все было не так безоблачно, как могло бы показаться на первый взгляд. Доставалось и чехам. Особенно жарким стал третий день наступления. Гитлер, устроивший истерику от того, что какие-то славяне крепко стоят в обороне против его расово чистого германского воинства, отправил в лобовую, таранную атаку корпус Гудериана. Даже несмотря на протесты генерала, считающего подобный шаг самым оптимальным способом уничтожить Панцерваффе. Но Гитлер остался непреклонен, наивно полагая, что танки в состоянии легко взломать любую оборону. Собственно маршал хорошо помнил аксиому, вынесенную еще из прошлой жизни — «когда руководства армией касается рука этого ефрейтора, немцы откалывают такие глупости, что хоть стой, хоть падай». Ибо талант к военным операциям у Гитлера был строго отрицательный — везде, где он лез своим расово чистым рылом поперек генералов, все заканчивалось грандиозным провалом.

Вот и сейчас никакого чуда не произошло.

Несколько сотен противотанковых орудий смогли объяснить танковому корпусу, укомплектованному исключительно PzKpfw I и PzKpfw II с их тонкой противопульной броней, где зимуют раки и прочие водные обитатели. Их бесплодные атаки продолжались до позднего вечера, пока немцы не нащупали слабое место на стыке частей…

Полковник Черняховский не ожидал неприятностей, ведь его полк стоял в третьем эшелоне, входя в общий резерв фронта. Курорт не курорт, а явно не передовая. Поэтому Иван Данилович неприятно удивился, когда на рассвете его разбудил встревоженный дежурный по штабу.

— Товарищ полковник! Срочная шифровка из штаба фронта. Ее пока обрабатывают, но я решил вас предупредить.

— Хорошо! Спасибо! — потирая глаза, ответил полковник. — Я сейчас приду. Попроси там кого-нибудь мне чая приготовить. И перекусить! Война войной…

— Есть! — козырнул, улыбнувшись, молодой командир.

Иван Данилович сполоснул лицо, натянул сапоги и прошел в штабной домик, ежась от утреннего холода.

— Ну, что тут у вас? — спросил полковник у сонного начальника штаба майора Федосеева.

— Приказ о передислокации! — ответил майор, разворачивая карту. — Нам предписывается срочно оседлать шоссе, с целью отрезать прорвавшийся танковый полк противника.

— Как же это они смогли так далеко прорваться? — задумчиво спросил Иван Данилович, разглядывая карту. — Это получается, они сумели пройти через два разнесенных эшелона обороны… да… дела… Поднимай полк, Игорь Петрович, а я пока прикину, как нам быстрее до назначенного места добраться!

Через полчаса полк Черняховского двигался, крутя педали велосипедов, по грунтовым дорогам Чехословакии. Сам Иван Данилович, в сопровождении начштаба и взвода автоматчиков на нескольких грузовиках вырвался вперед для проведения рекогносцировки.

— Место не очень удобное для обороны! — сказал майор Федосеев. — Остановить здесь танковый полк нашими силами… будет непросто! Сколько у немцев после прорыва могло танков остаться? Явно достаточно для развития наступления, раз они дернулись дальше. А у нас всего две батареи батальонных минометов и одна противотанковых орудий.

— Приказ есть приказ, Игорь Петрович! Думаю, что первый батальон поставим вон туда, перед холмиком на той стороне шоссе. А второй батальон разместим с этой стороны, вдоль опушки рощи. ПТО установить на флангах, минометы за холмом. Главное — не забыть о маскировке и запасных позициях! Лично проверь!

Вспоминая опыт боев в Испании, Черняховский не стал растягивать позиции в одну нитку, а создал несколько очагов обороны, большая часть из которых могла вести круговой обстрел, отражая атаки противника как с южного, так и с северного направлений, а также прикрывая друг друга перекрестным огнем. Для связи развернули полевые телефонные линии и четыре переносные радиостанции, выданные полку по настоянию Тухачевского.

Много времени на обустройство позиций противник не дал. Уже через четверть часа после начала работ по окапыванию с северного направления на шоссе вылетели несколько мотоциклистов. Им хватило пары длинных очередей из станковых пулеметов, разбросавших немцев по кюветам.

— Откуда эти залетные тут взялись? — задумчиво произнес Черняховский. — Тем более с севера… Игорь Петрович, запроси в штабе фронта обстановку! И отправь разведку по шоссе в обе стороны.

— Товарищ полковник! Ответ из штаба пришел, обстановку прояснили. Сообщают, что части к северу от нас уже восстановили оборонительные рубежи, — минут через десять доложил начштаба. — Все стоят на своих местах!

— Стоят на своих местах? — удивленно переспросил Черняховский. — Передай срочно сведения про этих мотоциклистов. Вероятно, немцы прошли по какой-то объездной дороге. Пускай проверяют. Нам в два огня попадать совсем не к месту.

— Так точно!

— Да… обстановка… Где может носить целый танковый полк? Сколько у нас осталось времени?

Ответ на поставленные вопросы пришел довольно скоро — почти одновременно вернулись обе разведгруппы, посланные на грузовиках вдоль по шоссе.

— Противник не обнаружен! — спокойно доложил командир «северной группы». — Мы проследовали до опорного пункта чехов в десяти километрах отсюда. Они говорят, что кроме десятка мотоциклистов, проскочивших мимо них на большой скорости, никого из немцев не видели. Чехи стоят там меньше двух часов. Обороны, считай, никакой — даже окопаться не сообразили.

— Значит, немцев там нет, но тыл открыт… — констатировал Черняховский. В этот момент подбежал командир, только что подъехавшей «южной группы». — Ну, а ты что скажешь, Тарас?

— В трех километрах отсюда столкнулись лоб в лоб с авангардом противника! — ответил запыхавшийся от быстрого бега лейтенант. — Видели колесный бронетранспортер, десяток мотоциклов. Прут, как на параде! Ну, мы их малость шуганули… Пару мотоциклов — в утиль, а они встали и по нам из пулеметов! Еле ноги унесли. Трое убитых, семь раненых. Но машина на ходу, хоть корпус нам и поломали слегка.

Черняховского эта новость очень сильно расстроила — вступать в бой с не полностью развернутыми порядками и на неподготовленных позициях… Это, знаете ли, чревато. Так что, пользуясь оставшимися крохами времени, полковник попытался в ударном темпе сделать хоть что-то в плане зарывания в землю и маскировки. Но, к сожалению, как обычно на войне и бывает, не успели — подъехавший с юга колесный бронетранспортер остановился в двух километрах от расположения полка, очевидно, впечатленный масштабом земляных работ.

— Ну что за!.. — в сердцах выругался Иван Данилович. — Все дело насмарку! Игорь Петрович, пушки-то хоть успели замаскировать?

— Не могу знать, — отозвался начальник штаба. — Но немцы в их сторону вроде и не глядят.

Четко видимая над бортом бронетранспортера голова немца в пилотке и наушниках действительно оставалась повернутой к позициям первого батальона у подножия небольшого холма. На второй батальон, окапывающийся на опушке рощи, немец внимания не обращал, видимо, не заметил сразу, а потом народ уже попрятался.

— Ладно… черт с ними! Передай этим оболтусам из первой роты, чтобы готовились отойти на запасные позиции — эти уже засвечены. А лучше… пусть отводят бойцов прямо сейчас, ползком, оставив один взвод для имитации бурной деятельности. Надеюсь, хоть несколько путей сообщения они сделать успели.

Немецкий бронетранспортер простоял в двух километрах от позиций еще минут пять, причем наблюдатель увлеченно крутил головой по сторонам, а потом откуда-то издалека заухали пушки.

— Допрыгались! — сквозь зубы произнес полковник, увидев, как на позициях первого батальона начали подниматься разрывы. Впрочем, били чем-то не очень тяжелым — либо восьмисантиметровые минометы, либо трехдюймовые пушки, либо что-то очень близкое. — Приказ по полку — огня по наблюдателям не открывать!

— А не чересчур ли мы осторожничаем? — спросил майор.

— Всех ведь сразу не побьем. А так — пугнем только. Максимум — бронетранспортер запалим. А заодно сообщим им кучу вещей, которые немцам до поры до времени знать не стоит. Например, что у нас есть минометы и ПТО. Да и пулеметные точки вскрывать не стоит. Что там из штаба передают?

— Еще раз подтвердили, что шоссе к северу от нас под контролем.

— Знаем мы их контроль… — язвительно произнес Черняховский, наблюдая за тем, как разрывы перепахивают позиции первого батальона. — Кучка работяг с винтовками. Если немцы нас раскатают — им их тем более не остановить!

Дав десяток залпов по незаконченным траншеям, противник прекратил обстрел, видимо, сочтя ответное молчание признаком отсутствия здесь организованной обороны. А раз так, то и незачем напрасно тратить дефицитные снаряды — вряд ли у немцев после прорыва осталось больше половины боезапаса, а пополнить его до возвращения к своим негде. И над полем боя на какое-то время установилась тишина.

Спустя еще пару минут по шоссе на север прострекотало три мотоцикла, которые никто не тронул, лишь сообщив в штаб армии об этом. Черняховский ждал удобного момента, чтобы ударить. Немцы, очевидно, отступали, прорываясь из окружения, и каждая минута промедления играла против них. А силы у них, видимо, были уже не те. Да и с боеприпасами беда, по всей видимости.

Из задумчивости Черняховского вырвали далекие отзвуки стрельбы где-то на севере. Видимо, разведка немцев наткнулась на чешский заслон.

Как и следовало ожидать, эта перестрелка очень быстро все привела в движение и уже спустя несколько минут, надрывно подвывая моторами, к старым позициям первого батальона выдвинулись три легких танка — «двойки» в сопровождении примерно роты солдат. Видимо, командир «Гансов» не рискнул просто так продолжить движение и захотел подстраховаться на случай внезапного флангового удара.

— Федосеев! — привлек Черняховский внимание начальника штаба. — Повторите приказ: «Огня не открывать, позиции не обнаруживать».

Приказ, словно электрический импульс, двигающийся от головного мозга, распространился по полку с помощью хорошо налаженной связи. Целая рота ведь старалась, причем хорошо натасканная. И вновь секунды потянулись невероятно медленно. Наконец, под прикрытием импровизированного флангового охранения по шоссе осторожно двинулись основные силы. Сначала, само собой, — головной дозор с тем самым глазастым «фрицем» в наушниках. Дальше, держа дистанцию в километр, потянулись и основные силы этого, чрезвычайно потрепанного полка, у которого едва набиралось три десятка танков. Впрочем, все они как на подбор были PzKpfw II с их весьма зловредными двадцатимиллиметровыми автоматическими пушками, способными вполне эффективно работать на всю глубину обороны легкого пехотного полка.

— Пошли, значит, — хмыкнул полковник и отдал очередной приказ: — Второму батальону и средствам усиления работать по колонне, первому — связать боем фланговое охранение. Огонь только по сигналу: две зеленые ракеты.

Но вот первый танк поравнялся с командным пунктом Черняховского, до которого от шоссе было меньше километра. Немцы были уже так близко, что в бинокль получилось весьма недурно рассмотреть уставшие лица командиров, высунувшихся из башенных люков. Война ведь не прогулка по парку, а тяжелая работа с высоким шансом умереть…

— Федосеев, сигнал! — скомандовал Черняховский.

— Есть! — козырнул майор с весьма обрадованным видом. Ему тоже надоело ждать, и над позицией КП, весело шипя, взметнулись два зеленых росчерка.

То тут, то там сразу же стали оживать огневые позиции, отдаваясь то уханьем минометов, то заливистым стрекотом пулеметов, рвущихся наперебой что-то кому-то доказать, то жестким тявканьем противотанковых орудий.

Головные танки, получив по несколько тридцатисемимиллиметровых снарядов, замерли. Остальные же резко стали сворачивать с шоссе, на ходу паля короткими очередями в сторону замеченных ими советских огневых точек. Или просто куда-то «в ту степь» для успокоения нервов.

— Товарищ полковник, — раздался из-за спины голос начальника штаба. — Уходим!

— Что? Почему?

— Смотрите! ПТО Захарова разбито.

— И что? — повел бровью полковник. — Куда отступать? Не видишь с какого направления танк прет? Он нас пулеметом всех положит, как сорвемся. За гранатами. Бегом. Взводу охранения отсекать пехоту, как метров на сто подойдут. Все понял?

— Так точно.

— Исполнять! — рявкнул Черняховский, видя сильное смятение начальника штаба. Первый раз в своей жизни человек попал в настоящий бой. Черняховскому в этом плане повезло больше — у него за спиной была Испания и та знаменательная прогулка по тылам франкистов вместе с Тухачевским.

Только Иван Данилович проводил взглядом буквально испарившегося начальника штаба, как на командный пункт обрушился залп батареи полковых пушек. Причем кучно так… видимо, глазастые наблюдатели заметили странную активность. Вот и подстраховались. Однако КП хватило. Рацию разворотило. Дежурного связиста и ординарца убило. А самого полковника только чудом не зацепило.

Черняховский сориентировался мгновенно и рванул с командного пункта как ошпаренный. И вовремя — противник дал еще один залп, порушивший там все окончательно. Для подстраховки.

Чуть отдышавшись и оглядевшись, Иван Данилович заметил в двух десятках шагов начальника штаба. Тот лежал в неестественной позе, а практически вся затылочная часть головы была снесена — видимо, зацепило осколком.

— Товарищ полковник! — окликнули его из другого хода. Он обернулся. В нескольких шагах от него испуганно выглядывал сержант Соломонов из взвода охраны. — Товарищ полковник, что делать-то? Отступать некуда. Побежим — всех положат. Ход мы же отрыть не успели.

— Гранаты есть?

— Немного.

— У тебя с собой? — спросил полковник, аккуратно выглянув из-за бруствера.

— С собой пара только. Остальные у ребят. Еще с десяток есть.

— Хорошо. Давай сюда — и бегом за ребятами.

— А как же вы?

— А я нашему ползуну гостинец организую, — усмехнулся Черняховский, принимая от сержанта гранаты. — Все, исполнять приказ! — произнес уже с железом в голосе полковник, и сержант бросился за подкреплением так, словно всю жизнь занимался бегом с препятствиями.

Танк приближался медленно, но неотвратимо. Перед командным пунктом была небольшая низина, в которую PzKpfw II был вынужден спуститься, а потому теперь, ревя мотором, выкарабкивался оттуда. «Метров тридцать до него. Эко его раскорячило… Ну что же. Получите и распишитесь», — подумал Черняховский аккуратно метнув сначала одну, а потом вторую гранату в сторону танка.

Бух! Раздался взрыв. И пару секунд снова — бух! Только как-то приглушенно.

Со стороны немцев послышался какой-то лепет, судя по интонации долженствующий заменять цветистый русский мат. А потом в сторону, откуда прилетели гранаты, ударили из всего, что было, надеясь зацепить. Хорошо, что полковнику хватило ума сразу и в темпе отползти подальше, опасаясь гранат, которые могли прилететь и прилетели с той стороны.

Минуты две творился натуральный ужас! К счастью, Черняховский наблюдал за ним со стороны, лишь переживая о том, что бойцы задерживаются, а патронов в его пистолете на всех не хватит. Сидел и молча смотрел, как пули и снаряды перекапывают бруствер и землю перед ним, пока не осознал, что двигатель танка заглушен. И это не могло не радовать, ибо говорило только об одном — удалось снять легкую и хлипкую гусеницу. А заодно объясняло бешеную пальбу немцев. Психовали.

Потом подоспел взвод охраны и, потеряв двоих убитыми и пятерых ранеными, отбил попытку немецкой пехоты ворваться в траншеи рядом с командным пунктом. Благо что поголовное вооружение взвода охраны пистолетами-пулеметами на короткой дистанции дало им колоссальное преимущество перед противником, вооруженным лишь магазинными карабинами.

Но на этом бой не закончился. Быстро раздолбив вскрывшиеся ПТО, немецкие танки хоть и понесли серьезные потери, но оставались все еще очень грозной силой, которая теперь стала жестко и решительно «выпиливать» засевшую по траншеям пехоту. Ситуация портилась стремительно, грозя из критической перерасти в настоящую трагедию. От чего Иван Данилович натурально растерялся. Ведь продолжать бой было нечем. ПТО уничтожены. Гранат очень мало, да и не лезут танки противника на позиции пехоты, в основном — издалека расстреливают. А ПТР нет — не успели выдать фактически тыловому легкому полку, находящемуся в резерве фронта.

Черняховский сел в траншее. Устало снял фуражку и вытер рукавом лицо. Только сейчас он заметил, что его все-таки зацепило — весь рукав был в крови. Но боли из-за адреналина не чувствовалось. «Видимо, по касательной, — промелькнуло у него в голове. — Что же делать?»

— Сержант! — позвал полковник, оглядываясь по сторонам.

— Слушаю вас, товарищ полковник! — Сержант Соломонов выскочил откуда-то, как чертик из табакерки.

— Связь есть?

— Никак нет. Рацию разбило на КП. А в окоп связистов несколько немецких мин упало. Там… там…

— Связистов совсем не осталось?

— Нет… разве что два тяжелораненых, но они сейчас и пошевелиться сами не могут толком.

— Как мыслишь — бойцы к позициям второго батальона пройдут?

— Вряд ли, — ответил сержант после минутного наблюдения за полем. — Если по полю, то оно как на ладони. Побьют их. Ишь как палят.

— Ладно… — грустно произнес Черняховский и замер на полуслове. Откуда-то с севера донесся странный звук — будто шла колонна бронетехники. Он выглянул и обомлел — с севера по шоссе шли танки. Такие же серые, что и у немцев, только другого силуэта. Но в такой дали не разобрать чьи. — Неужели снова прорвались?

— Товарищ полковник, — взмолился сержант. — Кто это?

— По шоссе с севера идет колонна бронетехники. Чьей — мне не видно. Бинокль на командном пункте остался.

— Так я мигом, — оживился сержант.

— Хорошо. Давай. Только поосторожней там.

— Я как мышь! — произнес оживший сержант. Думать о плохом ему не хотелось…

Впрочем, проблема идентификации оказалась решена раньше, чем Соломонов нашел целый бинокль в разгромленном КП — заработали немецкие автоматические пушки, встречая гостей бронебойными гостинцами. Но шансов, конечно, у «Гансов» было мало. Так как, выдерживая относительно безопасную дистанцию «серые гости» начали огрызаться из своих пушек, явно превосходящих германские поделки. То один, то другой PzKpfw II вспыхивал, получая свою порцию тридцатисемимиллиметровых снарядов. А сами «коробочки» продолжали не спеша, с частыми короткими остановками, накатываться по шоссе с севера, сея вокруг себя смерть и разрушение.

Вот заработали немецкие минометы и пушки по шоссе, подбив головную машину, и «серые гости» прыснули с полотна дороги в поле.

— Ура! — раскатисто донеслось в этот самый момент откуда-то с севера. Черняховский удивленно обернулся, обнаружив, что командиры обоих батальонов повели своих бойцов в контратаку. Глупо, конечно. Лучше бы огнем подавляли, благо что с патронами проблем не было. Но нервы после такого напряжения, видимо, сдали. Во втором батальоне даже красное знамя кто-то достал. Рассерженная русская пехота с малыми пехотными лопатками в руках — страшная сила, тем более что ее поддержали все оставшиеся огневые точки — пулеметы и минометы. Глупо, но красиво.

Прошло еще минут пять, и все в целом стихло. Кое-где немцы еще пытались сопротивляться, но в основном они сдавались. Да и немного их осталось. Слишком неожиданными были как засада, так и удар отдельной роты Лавриненко, действующей на чешских танках.[23] Ну и, конечно, красивая контратака вышедших из себя пехотинцев.

От сильно потрепанного танкового полка Вермахта осталось едва ли две сотни бойцов, включая раненых. Потери легкого полка Черняховского тоже вышли немалыми, хоть и несопоставимо меньшими. Шестьдесят пять бойцов убито, двести семнадцать ранено, в том числе двадцать восемь — тяжело. Все ПТО уничтожены, как и семь станковых и девять ручных пулеметов. Ну и так — по мелочи. Хотя, конечно, для подобной ситуации можно сказать только одно — «легко отделались», как позже подытожил Черняховский. Ведь если бы не танки Лавриненко, то и конец бы им тут пришел.

То же время.

Ставка Национальной обороны Чехословакии.

После того как пришли сведения о разгроме прорвавшегося танкового полка, на лицах личного состава Ставки отчетливо проступило облегчение. Ведь большое дело сделали — отсекли и уничтожили прорвавшиеся немецкие танки.

Остаток дня прошел достаточно спокойно, настолько, что Михаилу Николаевичу даже показалось, будто бы Вермахт понес слишком серьезные потери и ему нужна короткая передышка, чтобы привести себя в порядок и подтянуть резервы. Причем такое мнение звучало не только от него, но и от Войцеховского с прочими. Шутка ли — такие потери! Однако в Берлине было иное мнение на этот счет…

Рано утром двадцать четвертого числа пришла неожиданная новость — противник силами трех пехотных дивизий прорвал оборону под Брно, вынудив чешские войска отойти с долговременных оборонительных рубежей.

Ничего хорошего это не сулило. «Да и откуда там три свежие пехотные дивизии нарисовались? Не было же, по сведениям разведки…» — подумал тогда Войцеховский.

К вечеру двадцать пятого февраля наступление немцев под Брно выдохлось окончательно, стянув на себя обе резервные полевые дивизии и фактически устранив всякие свободные полевые войска к югу от Праги. Если не считать отведенного на отдых в глубокий тыл северного фронта легкого полка Черняховского. Все-таки почти две роты потерял, что для легкого полка, состоявшего всего из двух батальонов, весьма прилично — ни много ни мало, а треть.

Двадцать шестого числа рано утром снова началась свистопляска…

— Тревога! — крикнул вбежавший дежурный, и Михаил Николаевич очнулся ото сна, в который он провалился прямо за столом, изучая доклады с мест боев.

— Что случилось? Почему вы кричите? — Тухачевский был недоволен нотками паники, которые сквозили от этого уже немолодого мужчины.

— Господин маршал, только что доложили, что немцы наступают вдоль шоссе на Зноймо.

— Какими силами?

— До двух пехотных дивизий. В Зноймо ситуация очень тяжелая, мы ведь оттуда сняли половину войск для прикрытия Брно. А тут серьезные силы при активной поддержке немецкой авиации и артиллерии. Бои идут уже в самом городе.

— Кто это сообщил?

— Командир пограничного района.

— Что еще он сообщил?

— Ведет бой. Но вынужден отступать, чтобы не допустить окружения. Наблюдатели видели танки.

— Хорошо. Ступайте. Докладывайте обо всех изменениях на фронте.

— Есть! — козырнул дежурный и вышел из комнаты.

— Это все очень плохо, — произнес наблюдавший за сценой Войцеховский, — но сколько у нас реально времени?

— В Зноймо у нас оставалась облегченная гарнизонная дивизия. Грубо говоря — четыре батальона. Если ее выбили из долговременных укреплений и заставили отступать, то теперь у нас есть легкая дивизия. В лучшем случае, — начал рассуждать вслух Тухачевский, — после разгрома танкового корпуса Гудериана Гитлер не решится на лобовую танковую атаку пусть и сильно ослабленных частей. Значит, танки, замеченные у Зноймо, введут в прорыв только после того, как ликвидируют угрозу от гарнизонной дивизии. Кстати, а что это у нас там за гости? Это что — вторая танковая дивизия?

— Видимо, — кивнул Войцеховский. — Венская дивизия — родные пенаты Гудериана. Насколько нам известно, она была переведена в Вену на восстановление после тяжелых потерь, понесенных в боях с повстанцами. Там что-то около двадцати процентов личного состава осталось и всего три танка на ходу к концу боев. Гудериан принес ее в жертву своей преданности Гитлеру. Хотел бы я знать, какой у нее сейчас состав…

— Не думаю, что есть хотя бы половина штата, — покачал головой Тухачевский.

— Думаете?

— Да. Просто не успели бы столь быстро укомплектовать. Но есть у меня очень нехорошее предчувствие, — на несколько секунд замолчал Тухачевский. — Дело в том, что вторая танковая дивизия Панцерваффе знатно отличилась в подавлении мятежа. Гитлер должен был ее серьезно наградить. Учитывая, что ей никаких чудных званий не присвоили, то вполне могли принять решение об оснащении новейшей техникой. Если мне не изменяет память, то на текущий момент германская промышленность выпустила свыше двухсот новейших танков Т-3 и Т-4. Правда, большая часть из них опытные и экспериментальные. Но, думаю, штук шестьдесят они вполне могли наскрести. А эти машинки — очень серьезные игрушки.

— Но что сделают даже сто танков? Ведь моторизированной пехоты у них там… — Войцеховский осекся.

— Пяти лишних пехотных дивизий у них там тоже не было, — с легкой укоризной произнес маршал. — Думаю, что по шоссе Зноймо-Йиглава немцы предпримут новое наступление. От Зноймо до Йиглавы около семидесяти пяти километров. А взятие Йиглавы ставит нашу группировку в Брно под угрозу охвата и окружения. Кроме того — это прямая дорога на Прагу.

— И ближайший резерв у нас в Градец-Кралове, — как-то потерянно произнес Войцеховский. — Пехотная дивизия с довольно слабым транспортным обеспечением. Пешим маршем они сто километров трое суток будут идти по грунтовым дорогам.

— А полк Черняховского?

— Он же сильно потрепан. Да и какой полк? Фактически батальон.

— Но опытный, черт побери, батальон. Кроме того — он есть, и он может быть легко переброшен по шоссе на своих велосипедах. Полковник, подойдите!

— Да, господин маршал, — оперативно отозвался дежурный.

— Есть связь со Зноймо?

— Так точно.

— Передайте, чтобы держались любой ценой. Нам крайне важен каждый час, каждая минута, что они смогут нам выиграть. Если увидят прорыв бронетехники по шоссе — пусть немедленно нас поставят в известность. Кроме того, сообщите в Брно, чтобы Уборевич снимал легкую пехотную дивизию из третьего эшелона и любыми правдами и неправдами двигался в Йиглаву. Принцип построения обороны — тот же. Огневые точки в наиболее крепких домах города, контролирующих перекрестки. Все ясно?

— Так точно!

— Выполняйте.

— Господин генерал, — повернулся дежурный к Войцеховскому и тот молча кивнул, подтверждая приказ.

— Ну а мы что будем делать? Это ведь все полумеры! — после ухода полковника, с нажимом произнес генерал. — Легкая пехотная дивизия вряд ли остановит немцев. Даже усиленная батальоном. Особенно если там вторая танковая идет не одна и при новых таких танках. Да и остатки гарнизона в Зноймо продержатся максимум еще два, может быть три часа.

— Они продержатся больше. У немцев осталось слишком мало танков, и они не захотят повторения недавней трагедии, когда их танковый полк вырвался вперед и был отсечен фланговым ударом, а потом уничтожен. Думаю, если в Зноймо проявят некоторое упорство, то у нас будет часов шесть минимум, а то и все восемь.

— Хорошо. Пусть так.

— В Праге у нас стоит пять отдельных пехотных батальонов…

— Но мы не можем оставить столицу без гарнизона! — возразил Войцеховский.

— И части усиления, — невозмутимо продолжил Тухачевский. — А также силы ПВО.

— Не очень понимаю ваш план, — недоумевающе посмотрел на него Войцеховский.

— В резерве Ставки у нас три отдельных противотанковых дивизиона,[24] бригада легких гаубиц[25] да три автотранспортных батальона. Это все, что мы можем сейчас снять с гарнизона, не оголяя обороны. Плюс немного зениток. Думаю, «эрликоны»[26] вполне могут послужить нам не только как средство ПВО. Не зря же мы их последний год закупали в Швейцарии и производили сами в весьма впечатляющих количествах? — лукаво улыбнулся маршал и поведал вкратце свой план…

16 часов 08 минут.

Шоссе к югу от Йиглавы.

Михаил Николаевич смотрел через голый зимний кустарник на шоссе в бинокль с наблюдательного пункта артиллеристов, разместившегося в небольшом овраге недалеко от дороги. Вдали же потихоньку двигались мотоциклисты из разведывательной группы танковой дивизии. Причем весьма потрепанного вида. «Это их так в Зноймо приложили?» — подумал маршал, наблюдая за немцами, пытающимися быстрее проскочить в Йиглаву.

Откуда-то с юга доносился нарастающий гул приближающейся техники, но она еще пока не видна. Прошла минута, другая, третья… Мотоциклисты скрылись где-то вдали на севере. «Страхуется», — подумал Тухачевский, одобрив столь большой разрыв между разведкой и головным передовым дозором.

— Господин, маршал, — комбриг оторвал его от напряженного всматривания в дорогу. — Буран передал — «Птичка в клетке». Сопровождает. Запрашивает мелодию.

— Отлично. Передайте «Венский вальс».

— Есть «Венский вальс», — козырнул комбриг и вернулся к своей работе. А Тухачевский снова прильнул к биноклю. И вовремя. Вдали показались силуэты одного колесного бронетранспортера и двух грузовиков с пехотой.

Их тоже пропустили, лишь предупредив Уборевича в Йиглаве о еще одной партии гостей.

Но вот, наконец, появилась колонна с хорошо узнаваемыми «тройками» и «четверками». Причем, что примечательно, — шли они на весьма приличной скорости. Видимо, кто-то в командовании сильно расстроился из-за непредвиденных задержек, вызванных излишне ожесточенными боями в районе Зноймо. Да и удар остатков чешской авиации создал дополнительные трудности. Конечно, Люфтваффе достаточно быстро смял бойцов чешских ВВС на «ишачках» восемнадцатого типа, но продвижению это помешало. А ведь каждый час был на счету.

Другим моментом, который Тухачевский машинально отметил, стало то, что немцы совершенно пренебрегли уставом, отказавшись от боковых походных застав, ради которых на опорном рубеже устроили несколько пулеметных гнезд. «Гансы» перли нагло, нахрапом, наплевав на меры предосторожности. То есть спешили на пределе своих возможностей.

Где-то на северо-востоке началась стрельба. Тонкие переливы основного стрелкового калибра время от времени перебивались более солидным рокотом «эрликонов». Мотоциклетный авангард танковой дивизии попал в огневой мешок в глубине города.

— Йозеф, — обратился маршал к командиру артиллерийской бригады, — передайте для хора команду «Арго». Как поняли?

— Команда «Арго» для хора, — кивнул комбриг, дублируя команду связистам.

Немцы продолжали идти быстро, уверенно и нагло, видимо, почуяв, что могут не успеть занять ключевой город раньше противника. Танки двигались вперемежку с грузовиками, легковушками и как колесными, так и гусеничными бронетранспортерами,[27] уходя за горизонт, насколько можно было видеть.

— Команда «Заря» по хору! — громко и отчетливо произнес маршал, после того как головные танки прошли условленную отметку. — Повторяю — команда «Заря» всему хору!

— Есть команда «Заря» для хора! — ответил комбриг.

Спустя несколько секунд аккуратное асфальтированное шоссе вздыбилось практически сплошной стеной взрывов на протяжении примерно метров сорока, совершенно закрывших от наблюдателей голову колонны.

Первоначально Тухачевский хотел поступить стандартно и поставить ПТО засаду, но отсутствие каких-либо укрытий в практически голом поле потребовало искать другие пути решения проблемы. Поэтому пришлось применить минирование. Причем не абы как, а с использованием фугасов от легких гаубиц, которые врывали в основание насыпи по обе стороны от дороги. Натыкали буквально через каждые три-четыре метра. В общем — постарались на славу, поэтому за результат Михаил Николаевич не переживал. Если что после такого подрыва и выжило в голове колонны, то явно воевать уже не могло. Да и полотно шоссе нужно ремонтировать пару дней… да что ремонтировать — фактически возводить заново на этом участке.

Едва успела опасть пыль на дорогу, как западнее и восточнее шоссе раскатисто и деловито заухали выстрелы легких гаубиц. Конечно, дистанция обстрела в пять-шесть километров была довольно солидна, но тяжелые стомиллиметровые фугасы были достаточно мощными, чтобы немцы почувствовали себя очень неуверенно даже за броней. А уж как страдала ходовая часть танков и автотранспорта от близких разрывов и крупных осколков — не пересказать. На дороге начался натуральный ад! Сорок легких гаубиц били со скорострельностью четыре выстрела в минуту, позволяющей работать достаточно долго, но и это создавало буквально непрекращающуюся череду разрывов.[28]

Впрочем, немцы оправились от неожиданности довольно быстро и бросились врассыпную, стараясь рассредоточиться по площади и занять позиции для обороны. А около взвода танков так и вообще — ринулись на прорыв, пытаясь проскочить по полю как раз в том направлении, в котором сидел на НП маршал.

Михаил Николаевич аккуратно выглянул из-за кромки оврага. Танки приближались достаточно шустро, однако время еще было.

Путь отхода, который подготовили корректировщики, теперь оказался отрезан. Это с дороги та низина не просматривалась, а теперь, когда танки приблизились на полкилометра, стала как на ладони. То есть выскочи они сейчас туда в надежде уйти от удара, и все, конец — либо гусеницами подавят, либо из пулемета срежут.

Михаил Николаевич огляделся. На КП было около трех десятков человек: комбриг, начальник штаба бригады, несколько связистов, несколько офицеров и охрана маршала из числа старых, опытных вояк, прошедших вместе с ним через горнило Испанской кампании. Немало. Маршал снова выглянул, чтобы понять, где танки. Они двигались чуть в стороне — метрах в ста, дабы не влететь в тот самый глубокий овраг, а обойти его стороной — по низине.

— Всем рассредоточиться и залечь! — приказал Тухачевский, заметив, что пехота не увязалась за танками, а залегла.

Конец февраля — не лучшее время для отдыха на земле. Но никакого варианта тут не было. Либо гордо умереть, либо изваляться в грязи, но выжить.

Где-то слева заработали противотанковые пушки, прикрывающие гаубицы на дальних подходах. Им стали отвечать танки с коротких остановок, а то и просто — на ходу. В том числе и из пулеметов. И это все на фоне непрерывных разрывов снарядов гаубичной артиллерии, уже семь минут как долбящей фугасами по площади с оперативной корректировкой. Из оврага, в котором залег личный состав КП и маршал с бойцами охраны, было хорошо видно, как немцы стремительно втягивались в низину, уходя с линии обстрела ПТО и стремясь выскочить уже в непосредственной близости от артиллеристов. Бой шел своим чередом и примерно по плану, так как кроме ПТО на выходе с холма «коробочки» ждало некоторое количество противотанковых мин. Однако переждать проход немецких танков без приключений не удалось — взревев двигателем, буквально в сорока метрах перед ними в овраг влетела «тройка». Да так неудачно, что ее слегка повело на спуске, развернуло и сняло гусеницу.

«Приплыли», — пронеслось у Михаила Николаевича в голове.

Танк чуть-чуть поелозил и встал. А дальше произошло то, чего никто не ожидал. Даже маршал, который рванул вперед скорее по наитию, чем по трезвому расчету, на ходу выхватывая из кобуры пистолет. Так что, когда открылся люк механика-водителя и из него высунулась всклокоченная голова немца, Михаил Николаевич находился в пяти метрах и навскидку вышиб врагу мозги. И сразу же, не сбавляя хода, рванулся вперед, встретившись буквально лицом к лицу со вторым танкистом, выбиравшимся из башни.

Маршал выстрелил немцу в лицо и сразу, схватив врага за шиворот, выволок его из бокового люка башни. Добив в освободившийся проем остаток патронов, Михаил Николаевич отскочил в сторону, чтобы сменить магазин.

Где-то за спиной послышался топот шагов — это среагировала его охрана. Все-таки слишком быстро и неожиданно начало разворачиваться это действо. Подбежавший первым боец дал короткую очередь в распахнутый люк и рывком вскочил на танк. Внутри истошно заорали. Тухачевский же, улучив момент, тоже влез на броню и с натугой распахнул верхний люк башни, встретившись глазами с сидящим на корточках в глубине боевого отделения танкистом. От неожиданности маршал высадил по врагу весь магазин и только после этого догадался отпустить створку люка. Немцы затихли.

Бойцы охраны окружили танк, явно не понимая, что еще можно сделать с этой стальной громадиной. Кто-то достал гранату, примериваясь бросить ее внутрь.

— Стой! — крикнул маршал. — Добро попортишь! Там уже одни покойники. Проверьте!

Сержант Василий Хацуев, командир отделения охраны, выхватив нож, нырнул в танк. До слуха Михаила Николаевича донеслись звуки борьбы, затем раздался приглушенный хрип.

— Тут еще один теплый был, — тяжело дыша доложил показавшийся из люка Хацуев.

— Вынимайте всех! Быстрее! — скомандовал маршал, поворачиваясь к артиллеристам. — Йозеф!

— Я! — с небольшой паузой откликнулся бледный от пережитого приключения командир артиллерийской бригады.

— Связь есть?

— Да, — нервно ответил Йозеф, — есть.

— Передай на ПТО ситуацию. Я внутрь, — кивнул Тухачевский на танк, из которого вытаскивали окровавленные трупы немцев, — постараюсь разобраться с управлением и поддержать огнем с фланга.

Комбриг кивнул, а маршал брезгливо скривившись, полез в забрызганную кровью и содержимыми черепов, железную коробку. Было противно, но времени на тонкие чувства не было.

Возился он недолго — сказывался накат почти в сто часов, что он набрал на разных учениях и тренировках. Танк рыкнул двигателем и слегка повернулся на месте, пользуясь одной целой гусеницей и подставляя свой тридцатимиллиметровый лоб под правильным углом к ползущим вдали немцам. Надежды на то, что это сильно поможет, не было, но лишний бонус терять не стоило.

Перебравшись на место наводчика, Михаил Николаевич быстро проверил состояние прицела и механизмов наведения — к счастью, пистолетные пули ничего не повредили. Загнав в ствол бронебойный снаряд, Тухачевский легкими движениями маховичков навел пушку на ближайшую цель, но сразу стрелять не стал, опасаясь вызвать весь огонь немецких танков на себя. Требовалось дождаться начала их решительного броска на ПТО и вот тогда, с фланга, беглым огнем и пощекотать.

— Товарищ маршал, — в боковой люк просунул голову Василий, — как же вы один-то? Давайте помогу.

— А давай, — кивнул Тухачевский, — залезай. Заряжающим будешь. И главное — люк закрывай.

Заболоченная низина сильно притормозила продвижение немецких танков, однако, как только Хацуев залез, ухнуло первое ПТО, неудачно всадив снаряд в гусеницу «четверки» вместо нижнего броневого листа. Его стало поддерживать второе орудие. Потом еще одно. И еще. Настало время и захваченной «тройке» сказать свое веское слово.

Несколько минут пушка трофейной «трешки» долбила на пределе своих возможностей по немцам, правда, все больше мимо — сказывались отвратительные навыки наводчика у Михаила Николаевича. Впрочем, шесть попаданий удалось получить. И то хлеб. Выручил он артиллеристов — помогая не столько огнем, сколько дезориентировав противника, который не ожидал флангового удара и растерялся, закрутившись на месте.

Захваченной «тройке» тоже гостинцев досталось. К счастью, те два попадания фугасами, что получил трофей, оставили лишь вмятины на броне. Да одарили экипаж мелкими осколками и легкой контузией. В голове все звенело, а «изображение» расплывалось, но они продолжили стрелять до тех пор, пока не был подбит последний танк. А потом переключились на пулеметы и успокоились лишь тогда, когда расстреляли все до последней «железки» по немецким танкистам, что покинули машины и пытались отступить.

Бой затихал. По большому счету, эти пулеметные очереди стали его последними аккордами. Так как немцы энергично и беспорядочно отступали, понеся серьезные потери. Одних только танков осталось двадцать три штуки стоять на поле боя. И это не считая массы грузовиков, мотоциклов, легковых автомобилей, трех бронетранспортеров и большого количества убитых и раненых. Контратаковать немцы не решились — слишком болезненно их укусила артиллерийская засада. Настолько, что они отступили в Зноймо под прикрытие уставших и потрепанных, но уже окопавшихся пехотных дивизий.

Сражение под Йиглавой оказалось последней битвой этой войны. Гитлер, хоть и пребывал в ярости, но понимал всю тяжесть положения. Конечно, Германия имела еще ресурсы для сражений, но упершиеся чехи становились для них дорогим трофеем. Слишком дорогим, чтобы можно было так рисковать. Тем более что во Франции началось народное бурление, поднятое профсоюзами. Великобритания молча наблюдала за неожиданным ходом событий, а поведение Польши не внушало никакой надежды на то, что, если Прага обратится к Москве за помощью, эти «союзники» не переметнутся на сторону сильнейшего. Ситуация складывалась настолько поганая в политическом плане, что Германии нельзя было продолжать войну.

«Зря я не послушался Хайнца», — задумчиво произнес в тот день Гитлер, выслушивая доклад начальника ОКХ Бека, подводящего предварительные итоги Семидневной войны двадцать восьмого февраля 1939 года — в день подписания перемирия.

Для Москвы ситуация оказалась также не радужной, даже несмотря на то, что ей удалось фактически выиграть военную кампанию в Чехословакии. Дело заключалось в том, что увлекшись военными делами, СССР прозевал английский «ход конем», в результате которого в январе 1939 года на президентских выборах в Чехословакии победил Эмиль Гаха. Но это еще ничего. Вел-то он поначалу себя вполне прилично. Однако двадцать пятого февраля, на волне национального подъема он смог сформировать довольно радикальное правое правительство. В обычной ситуации этот шаг вряд ли бы дал долгосрочные успехи, однако только что закончилась война, и правительство Чехословакии имело определенный карт-бланш на проведение переговоров. Чем оно и воспользовалось, стремясь максимально насолить своим политическим противникам.

Итогом всей этой британской авантюры стало то, что Прага на официальных переговорах о заключении мира, проходивших при посредничестве СССР в Москве, назвала левые силы главными виновниками недопонимания между Германией и Чехословакией. От такого поворота опешил даже Гитлер. Ведь Гаха фактически поставил вне закона все активные патриотические силы и значительные массы наиболее адекватных и боеспособных офицеров. Подарок так подарок! Ничего не скажешь. Впрочем, чехословацкая промышленная элита и британская дипломатия прикладывали все усилия к тому, чтобы украсть победу у Москвы и не допустить переход Чехословакии в стан союзников СССР.

ГЛАВА 9

7 марта 1939 года.

Один из особняков на Манхеттене.

— Итак, господа, — начал собрание хозяин кабинета, — в Европе потихоньку разгорается война.

— О да! Эти события в Чехословакии получились на удивление любопытными! Ведь никто не ожидал столь необычного исхода.

— Жаль, конечно, что англичане с этим Гахой так не вовремя вмешались, — произнес престарелый мужчина со скрипучим голосом.

— Отчего же не вовремя? Они очень своевременно это сделали, со своей точки зрения. Ведь если бы они прозевали столь удобный момент, то этот слишком шустрый красный маршал мог их позиции в Чехословакии совершенно обрушить. Неспроста же под Прагой внезапно образовался целый советский корпус, да так, что сам факт его присутствия очень сильно поднял позиции левых в Чехословакии. Причем не просто присутствия, а в качестве геройских солдат. Остановили прорыв корпуса Гудериана на севере, поймали танковую дивизию в засаду на юге. Чем не образцы для подражания? Хоть песни слагай.

— Да уж… — недовольно произнес флегматичный, грузный мужчина со спокойным, но очень внимательным взглядом. — Этот корпус стал просто снайперским выстрелом внешней политики СССР. Ведь теперь между Польшей и Германией пролегла такая трещина, что ее уже ничем не залатаешь. Немцы и раньше поляков недолюбливали, а теперь так и вообще — люто ненавидят.

— Вы уверены, что это они корпус пропустили? Глупо как-то вышло.

— Так внешняя политика Польши с момента утверждения их независимости одна сплошная глупость. Столько ошибок нужно еще было умудриться совершить.

— И все равно — глупо подставились, — задумчиво покачал головой старик со скрипучим голосом. — Очень все это странно. Их руководство, конечно, те еще бараны, но не до такой же степени? На откровенное предательство, которое к тому же сокрыть практически нереально, они вряд ли пошли бы. Вот если бы у них был выбор между двумя выгодными предложениями, то да, без сомнения речи о договоренности даже бы не шло. Но тут… Да, насолить Германии они не упустят момента, но кинуть их во взаимовыгодной кампании… — Он пожал плечами. — У меня есть острое предчувствие, что их подставили. Только как?

— Ну почему же? — улыбнулся хозяин кабинета. — У Германии к Польше весьма серьезные территориальные претензии. И чем сильнее Берлин, тем тревожнее Польше. Слабая Германия ей выгодней и безопасней, нежели сильная. Для слабой Германии они важный союзник. Для сильной Германии — корм. А перехватить от чехов Тешинскую область они еще успеют. Тем более что если бы в ходе военной операции Германия начала публично возмущаться, то Польша свободно могла открыть коридор для советских войск и устроить Вермахту кровавую баню. Сорок пять чешских дивизий, усиленных пусть даже всего двумя-тремя десятками советских, да с несколькими тысячами танков — это грозная сила. Это стало бы новым тотальным разгромом Германии. Не исключаю, что Польша под шумок могла даже присоединиться к этой пирушке.

— То есть вы считаете, что поражение Вермахта в Чехословакии было Польше выгодно? — слегка удивился старик.

— Безусловно. Потому что падение Чехословакии, а ничем иным это не могло стать, давало Рейху могучую промышленность и возможность уже через год-полтора стать обладателем самой сильной европейской армии. То есть вело к выяснению спорных вопросов между Польшей и Германией силой оружия.

— А почему вы считаете, что Чехословакия присоединилась бы к Рейху? Ни Великобритания, ни Франция не согласились бы на оккупацию Вермахтом Чехословакии.

— Оккупация как таковая была бы и не нужна. Дело в том, что в Чехословакии есть две очень мощные и влиятельные группы: офицерский корпус и промышленники. Первые — придерживаются правых взглядов и недолюбливают Советский Союз, даже несмотря на помощь. Вторые — как честные бизнесмены преследуют только финансовую выгоду, а она им говорит о том, что нарастающий экономический кризис бьет по их прибылям. Они теряют свои деньги из-за отсутствия заказов. В то время как вхождение в состав Рейха принесет им стабильный и крупный государственный заказ, который в полной мере загрузит их предприятия. Им выгодно присоединение к Рейху, а потому они к этому стремятся всеми возможными способами.

— А СССР? Они ведь тоже могут их серьезно нагрузить заказами.

— Но в СССР сейчас, несмотря на некоторое просветление у руководства, все еще слишком фанатичные взгляды на промышленность и экономику. Да и вообще, с радикалами связываться — занятие не только опасное, но и непредсказуемое. Вряд ли чешские промышленники загорятся желанием поддерживать левых. Опасно это. Ведь в любой момент на их землю может прийти советская власть и они сами окажутся на улице без гроша в кармане. Оно им надо? Поэтому промышленники Чехословакии будут последовательно и упорно стоять за капитуляцию перед Германией и получение этих самых вкусных заказов. Собственно, они и помогли Гаху, который их интересы и представляет.

— Рисковые ребята, — усмехнулся крепко сбитый, серьезный мужчина в аккуратном костюме. — Такие авантюры прокручивать, пока в их стране войсками фактически командует красный маршал. И ведь не испугались.

— И чего им бояться? — усмехнулся хозяин кабинета. — Большая часть руководства Чехословацкой армии давно ими прикормлена. Вон Сыровой так и вообще — едва ли не собачий вальс танцует, лишь бы перед ними выслужиться. Мне во всем этом деле не очень понятно, зачем они вообще допустили эту войну, — недоуменно пожал плечами Морган.

— Чего тут непонятного? — удивился старый, сухой мужчина в пенсне. — Все очень просто. Гахе и стоящим за ним промышленникам нужно было выявить и дискредитировать левых, обвинив их в развязывании войны. Они просто обеспечивали себе тылы. Или вы думаете, что после добровольного вступления в Рейх Гитлер нормально отнесется к каким-либо восстаниям или беспорядкам в Чехословакии? — с легкой усмешкой произнес мужчина. — Они просто производят подготовку почвы для присоединения. Вы же все читали «великодушное» предложение Гахи покинуть пределы страны всем участникам «национального мятежа». Под этот шумок они депортируют всех неблагонадежных и окажутся в глазах Рейха просто умницами, которые смогли выкрутиться из лап Советов и принести в клюве мощную промышленность и лояльное население.

— Вот как… — задумчиво произнес хозяин кабинета. — А как же советские заказы? Они их будут выполнять?

— Почему нет? Уверен, что до момента окончательного вливания в Рейх Чехословакия будет вполне исправно держать себя на рынке. Если подписали контракт — значит выполнят. И даже более того — есть у меня предчувствие, что эти ушлые ребята попытаются незадолго до слияния распродать как можно больше военного товара по дешевке, дабы его Вермахт не конфисковал в своих интересах. Возможно, даже Германии и продадут. Эти могут. Хотя, учитывая тот факт, что в Советском Союзе начали вести довольно грамотную внешнюю политику на тактическом уровне, то я не исключаю ситуации, при которой часть этих вкусных военных поставок уйдет под контроль Москвы.

— Любопытно получается, — снова проскрипел старик.

— Еще любопытней все станет после того, когда вы узнаете, — продолжал мужчина в пенсне, — что Советский Союз серьезно изменил свою морскую программу. Несмотря на принятие в 1936 году десятилетней программы развития флота, ее самым решительным образом изменили и порезали. Такое чувство, что в Москве нам кто-то подыгрывал специально.

— Не томите, — недовольно проскрипел старик.

— В 1938 году на военно-морские нужды выделили свыше трехсот миллионов долларов.[29] И это без учета развития морской авиации. Однако в 1939 году программа сократилась вдвое и претерпела очень сильные структурные изменения. Во-первых, Советы отказались от покупки или постройки всех линкоров и крейсеров, оставив лишь те, что имели большой процент готовности. Во-вторых, прошлись скальпелем по программе строительства лидеров и эсминцев. Если говорить более конкретно, то после реализации задуманной программы к концу 1941 года СССР будет обладать тремя линейными кораблями, семью легкими крейсерами, семью лидерами и шестьюдесятью тремя эсминцами. И все. Фактически по крупным надводным кораблям решили достроить все, что уже заложено и находится в хорошей стадии готовности. А вот новые проекты прекратили.

— Они что же, совершенно решили отказаться от флота? — удивился скрипучий старик. — Это ведь совершенно смехотворные силы!

— В СССР решили произвести смену ориентиров. Они планировали заложить три новейших линкора. Каждый должен был обойтись им не меньше, чем в сто миллионов долларов. При том военно-морском бюджете, что у них выходил даже в прошлом году — это много лет строительных работ. Что-то порядка пяти-семи лет при самом удачном раскладе, а я думаю, что и до десяти. Ведь на линкорах свет клином не сошелся и объектов, требующих вложений, прилично. Ведь кроме линкоров планировалось построить еще два тяжелых и девять легких крейсеров, десять лидеров и полсотни эсминцев. И как вы понимаете, все это стоит весьма немало. А ведь еще есть и малые корабли, без которых все это в целом довольно бесполезно, и подводные лодки…

— То есть вы считаете, — уточнил старик со скрипучим голосом, — что они просто решили жить по доходам?

— Что-то вроде того. В 1937 году военно-морской бюджет составил шестнадцать процентов от средств, выделенных на укрепление обороны в целом. Для государства, которому предстоит в ближайшее время серьезно сражаться на суше — вполне разумное разделение. Однако в 1938 году кто-то не очень трезвый взвинтил военно-морской бюджет до тридцати процентов в ущерб другим, куда более важным отраслям. В текущем году Советский Союз вернулся к разумной программе кораблестроения, за счет чего доля военно-морского бюджета упала до четырнадцати процентов. Что это дало Советам? Одним из эпизодов выполнения советско-французского промышленного контракта стало полное переоснащение Сталинградского тракторного завода новейшим оборудованием. И обошлось это Советскому Союзу в сорок миллионов долларов, — улыбнулся мужчина в пенсне. — В Москве решили разменять каждый линкор на два с половиной новейших завода в области тяжелой металлургии. Очень здравый шаг в их положении. Корабли по суше не плавают, а технику где-то нужно строить. Да и где им развернуться этими линкорами? В Балтийском море, которое уже через полгода превратится в натуральный бульон из воды и якорных мин? Да и силы авиации наземного базирования вполне в состоянии достать их флот в любом уголке Балтики. В Черном море, где им также не получится выйти на оперативный простор? Им просто негде в сложившейся ситуации применять большие корабли, что линкоры, что крейсеры.

— И что же они буду строить? Или они просто решили завершить все, что начато и больше ничего не закладывать в ближайшее время?

— Сразу после приказа о сокращении бюджета на пост наркома ВМФ был назначен Кузнецов, которому была дана определенная самостоятельность…

— Самостоятельность? — удивились сразу несколько собеседников.

— Именно, — кивнул головой рассказчик. — Я сам удивился. Ему дали карт-бланш из разряда «крутись как хочешь, но флот должен быть к войне готов», вот он и составил новую программу. Хотя, конечно, поводов давать ему самостоятельность у Сталина не было. Странно это все выходит.

— Как же не было? — усмехнулся хозяин кабинета. — А как же наш красный маршал? Тухачевский. Ведь он не только смог вовремя просчитать свою участь, но и понял, как правильно поступить в сложившейся ситуации. Когда я читал доклад о его чудесах, то местами откровенно хохотал. Клоун! Однако доверие заслужил, так как кроме цирковых представлений сыграл весьма однозначную партию в пользу Сталина. Мои аналитики считают, что переход Тухачевского в кремлевский лагерь стал поводом для схода той лавины изменений в СССР, что мы наблюдаем. Самое интересное, что они считают, будто маршал просто пытался выжить. Даже сейчас он прикладывает просто нечеловеческие усилия к тому, чтобы, с одной стороны, Сталин начал считать его незаменимым, а с другой — пытается крутиться на политическом Олимпе Москвы и лоббировать нужные ему политические решения, дабы подстраховаться на всякий случай. Например, его противодействие классовой борьбе и травле специалистов.

— Да ну его к черту вашего маршала! Этим добром вся Европа кишит. Тот же Гудериан отличился еще хлеще во время восстания. Давайте вернемся к судостроительной программе. Что Кузнецов там нагородил?

— Советы сделали ставку на сторожевые корабли, тральщики, торпедные катера, бронекатера, а также на подводные лодки, прежде всего средние и большие. В то время как массовое строительство малых подводных лодок было свернуто как неперспективное из-за слишком маленькой автономности.

— Вот ведь странное дело. Сталин же, как и Гитлер, грезил левиафанами… — задумчиво произнес крепкий мужчина с цепким и жестким взглядом. — Как он смог переступить через себя и пойти на такую перестройку бюджета? А статус? А большие кораблики? Не верится, что он смог отказаться от этих игрушек. Ведь раньше говорили, будто он сам и лоббирует большую судостроительную программу с массой левиафанов.

— В СССР вообще последние два года много чего интересного происходит, — задумчиво произнес хозяин кабинета. — Я даже иногда пугаюсь этого. Но впрочем, оно все одно нам на руку. Слабый Советский Союз не сможет сильно измотать войной Европу, а неразрушенная Европа будет слишком самостоятельна для нас. Мы, конечно, рискуем, но чем черт не шутит?

— И чем же мы рискуем? — с ехидцей спросил мужчина в пенсне. — Пока у СССР нет действительно могущественного океанского флота — мы для этих фанатиков неуязвимы. Чем они нас достанут?

— События последних лет наводят меня на мысли о том, что в Советском Союзе власть только формально принадлежит коммунистам с их излишне радикальными взглядами на окружающую реальность… слишком все не так.

— И кому же на самом деле?

— Я не знаю, — развел руками хозяин кабинета со странной улыбкой на лице. — Не понимаю. Шаги, которые они предпринимают, явно окрашены излишним идеологическим мракобесием, но формальным. Такое чувство, что они буквально из кожи вон лезут, чтобы натянуть идеологию на совершенно неправильные с ее точки зрения шаги. Натуральное театральное представление.

— Даже если и так, — произнес скрипучим голосом старик, — мы все равно контролируем ситуацию. Советы столкнутся с Европой. Порушат промышленность друг другу. А мы продолжим обрастать жирком и подгребать потихоньку экономические рычаги под себя. Когда эти театралы сообразят, что к чему, то окажутся в той же ситуации, что и немцы в Семидневной войне.

— И не говорите, — с усмешкой произнес хозяин кабинета. — В конце концов, эти пролетарии с тремя классами образования нам не противник, даже если каким-либо чудом получат в свои руки ресурсы, позволяющие им попытаться бороться с нами.

В то же время.

Москва. Кремль.

— Что там случилось?

— К Лазарю пришла жена на работу под конец рабочего дня. Навестить. Соответственно, он вызвал персональный автомобиль и собирался ехать вместе с ней домой, но в последний момент ему пришлось задержаться на неопределенное время. Поэтому он попросил водителя отвезти жену домой и возвращаться. Когда авто отъехало на пятьдесят метров — прогремел взрыв. Нина погибла вместе с водителем. Ведем расследование.

— Кого подозреваешь?

— Свои. Но официальная версия — иностранные шпионы. Слишком многим Лазарь уже перешел дорогу. Вот и решили устранить.

— Клим?

— Вряд ли. Он хоть и горячий, но осторожный. Так подставляться не станет. Думаю, тут кто-то из «кавалерийского лобби». Ведь Лазарь их совершенно затер. А овеянная славой Красная конница воспринимает это болезненно. Сами подумайте — вчера были героями, а сегодня вспомогательные войска. Обидно. Среди них давно Лазаря кроют почем зря. Думаю, попытались устранить.

— Кто знает об итогах покушения?

— Я, оперативная группа и часть медицинского персонала.

— Возьми со всех подписку о неразглашении и не распространяйся о результатах. А в передовицу дадим новость о том, что сегодня в Москве произошло покушение на геройского маршала. Без подробностей и результатов, но в таком ключе, чтобы первые мысли были о гибели Лазаря. И посмотрим, кто и как будет суетиться. И с Тухачевским поговори, чтобы никому не рассказывал о произошедшем событии и пару дней не гулял в парке.

ГЛАВА 10

25 марта 1939 года. Московская область.

Село Волынское. Ближняя дача Сталина.

— Таким образом, — подводил итог доклада Молотов, — предложение президента Чехословакии поставить вне закона своих политических противников и их сторонников действует нам на руку. По предварительным оценкам, в этот список попадает более трех тысяч командиров, около ста тысяч солдат и младших командиров, а также порядка полумиллиона рабочих с чехословацких заводов. Само собой, не считая членов их семей. И мы можем всем им предложить политическое убежище и гражданство.

— Но ведь мы проиграли Чехословакию? — перебил Молотова Сталин.

— И да, и нет. С одной стороны, мы выполнили свой долг и сохранили лицо на международной арене, заработав немалый авторитет. Провели через современную войну армейский корпус и многих талантливых командиров, переведенных в этот корпус специально, получив бесценный опыт боевых действий, подтвердивший правильность концепции реконструкции и модернизации армии, предлагаемую Тухачевским. С другой стороны, захват власти в Чехословакии правыми капитулянтами означает фактическую сдачу этого государства немцам. Правда, не сразу. После «польского инцидента» немцы будут виться вокруг Чехословакии, но не сунутся туда без нашего согласия до тех пор, пока не смогут разгромить Польшу и Францию. А мы им согласия на оккупацию чехов не дадим. Так что, раньше, чем в конце 1940 — начале 1941 года они не решатся на новую военную или политическую операцию по захвату Чехословакии. Для них теперь очень важна позиция Москвы. Провалившись в целом в Чехословакии и понеся серьезные потери, Вермахт без РККА не сможет справиться в разумные сроки с Польшей. Мы нужны им, ведь Лондон никогда не поддержит сдачу Польши. Он, напротив, был бы просто счастлив, если поляки с немцами подружились и пошли войной на нас. Но желание Лондона и желания Берлина теперь не сходятся. Гитлер после инцидента с «интербригадами» не успокоится, пока не отомстит полякам. И месть эта будет ужасной. Но самостоятельно он это сделать не сможет — ему нужны мы. Да и потом, во время предполагаемой французской операции ему потребуется нейтралитет Москвы.

— И мы Берлину предоставим эти услуги? Может быть, подыграть Лондону?

— Мы вполне можем немцам и отказать. Но тогда ситуация может оказаться намного сложнее для нас. Помощь Германии в разгроме Польши принесет нам новые земли и откроет возможность для аннексии прибалтийских лимитрофов, а также серьезного разговора с финнами. Для Германии же падение Польши даст новые ресурсы, резкий подъем национального самосознания и шанс на успех во Франции. Особенно если мы им поможем. И если немцы преуспеют во Франции, то встанут иные вопросы, например, такие как аннексия Чехословакии и война с СССР за контроль над европейской территорией. Однако в этом случае Германия окажется в глазах большей части Европы агрессором и завоевателем. В случае же если мы не дадим возможности раскрыться амбициям Гитлера, это могут сделать в Лондоне, испугавшись чрезмерного усиления Москвы. И в этом случае мы можем получить мощную коалицию из пяти ведущих европейских держав: Великобритании, Германии, Франции, Италии, Испании. Нет никаких сомнений, что к ним довольно легко примкнут разнообразные лилипуты вроде Дании и Норвегии. Воевать разом со всей Европой, да не завоеванной и порушенной войной, а искренне дружащей против тебя — намного хуже, чем потакать германскому милитаризму в его попытке сорваться в бездну. Кроме того, чем дольше Германия воюет в Европе, тем больше у нас времени на подготовку к войне. — Наступило минутное молчание. Не все были согласны с Молотовым, но доводов против подобрать не получалось.

— Хорошо, товарищи, — наконец произнес Сталин. — Мы предложим всем, пожелавшим уехать из Чехословакии, дабы избежать уголовного преследования за участие в антифашистском восстании, политическое убежище и советское гражданство. Заодно, — Хозяин обратился к Слуцкому, — постарайтесь на этой волне найти новые точки взаимоотношений с РОВС и прочими эмигрантскими организациями. Войцеховский ведь теперь станет советским генералом. И не только он, но и многие бывшие белые офицеры, эмигрировавшие в свое время в Чехословакию. Не стесняйтесь приглашать иных эмигрантов обратно, обещая реабилитацию и гражданство. Если, конечно, им есть что нам предложить. Бездари и тунеядцы нам тут даром не нужны. Этого добра у нас в избытке.

— Конечно, — кивнул Слуцкий. — С рядом крупных персон мы уже работаем. С горем пополам, но наладили переписку с Сикорским, Ипатьевым и прочими. Не уверен, что они вернутся, но шанс на сотрудничество есть неплохой.

— Прекрасно, — с откровенно довольным лицом кивнул Сталин. — Так. По этому вопросу все. Давайте двигаться дальше. Что у нас шло следующим вопросом?

— Расширение внешнеторгового оборота. — Сталин кивнул и Молотов продолжил: — Наши китайские товарищи из Гоминьдана попросили новых поставок вооружения с согласием купить у нас даже старье, дабы вооружить своих бойцов. В связи с этим я передал запрос НКО товарищу Ворошилову и НКВТ товарищу Микояну запросы соответственно. Ответ из НКО пришел уже на следующий день, и он меня сильно заинтересовал. Нужно было понять, что мы можем предложить и кому, ведь кроме Гоминьдана могут найтись и другие покупатели. НКО ответили очень быстро, так как Генеральный штаб уже давно смог определиться в своих оценках того вооружения, что у нас имеется. Грубо говоря, мне передали список с указанием количественного и качественного состава вооружения РККА, в том числе находящегося на складах, прежде всего подлежащего списанию и утилизации как не отвечающего современным требованиям. Уже подписан приказ о снятии этих образцов с вооружения.

— И что, там есть что-то существенное? — удивился Сталин.

— Очень даже. Если не трогать нестандартные виды стрелкового вооружения, включая разнообразные архаизмы вроде берданок, то мы имеем возможность после приведения в надлежащий порядок продать шесть тысяч двести восемьдесят четыре единицы гусеничной бронетехники и восемнадцать тысяч артиллерийских систем.

— Ого! А что же останется нам самим?

— На самом деле нам самим все это не очень нужно. По мнению НКО эти виды вооружения совершенно потеряли боевую ценность для Европейского театра. Танкетки Т-21 и Т-27, двухбашенные танки Т-26 и прочее. По артиллерии так и еще все печальнее. Например, мы снимаем с вооружения старые противотанковые орудия образца 1930-х и 1932 годов. Только этих игрушек у нас выходит больше восьми тысяч. Опять же старые семидесятишестимиллиметровые дивизионные пушки дореволюционных моделей и их зенитные аналоги. В общем, хлама у нас оказалось накоплено много. Нам он не нужен, а покупателей найти мы смогли. Кроме Гоминьдана с нами изъявили желание сотрудничать власти Чили, Мексики и Венесуэлы. Возможно, получится договориться с Бразилией и Ираном, но там очень сильное влияние правых, а потому мы не уверены в успехе.

— Но не ударит ли это по нашей обороноспособности? — недоверчиво переспросил Сталин. — Это все, конечно, хорошо, что они уже не подходят, но вдруг так выйдет, что нам срочно потребуется это вооружение, а его уже не будет. Те же противотанковые пушки, которые в противном случае находились бы у нас на мобилизационных складах.

— Согласно записке НКО за подписью Ворошилова и его первого заместителя Тухачевского, продажа этой техники не отразится негативно на нашей обороноспособности, так как мы избавимся от старой рухляди, практически не имеющей боевой ценности на европейском театре. Ее удел либо довольно бездарно сгореть, вместе с обученными экипажами в первые недели войны, либо пойти на переплавку. А тут мы получаем возможность обменять ее на значительные объемы ценного сырья и продовольствия. Кроме того, НКО заявил, что наличие устаревшего вооружения на балансе или даже на мобилизационных складах будет создавать иллюзию вооруженности, в то время как его на самом деле не будет. По оценке НКО в предстоящей войне на вооружении противника будут преимущественно танки Т-3 и Т-4 с броней тридцать-сорок миллиметров, а в перспективе и более серьезная техника. Это разом перечеркивает все наши короткоствольные малокалиберные ПТО, так как они только бездарно будут гибнуть, оказавшись не в состоянии пробивать броню бронетехники противника. То есть эти восемь тысяч ПТО вроде бы и есть, а толку от них в случае войны никакого.

— Хм… — задумался Сталин. — Да это все понятно. Только вот не велик ли риск, что продав оружие, мы не успеем сделать нужное нам?

— Во-первых, нам его так и так делать. Это ведь совершенно негодно. А во-вторых, с сотней тысяч чешских рабочих, французским промышленным кредитом и поставками сырья, в обмен на устаревшее вооружение, мы должны справиться. Кроме того, у нас есть германский, чешский и итальянский промышленные кредиты практически на полтора миллиарда рублей в совокупности, семьдесят тысяч испанских рабочих, что мы эвакуировали из Барселоны после падения республики и наши собственные, весьма внушительные возможности, — Молотов кивнул в сторону Слуцкого.

— Мы сейчас подводим сопоставительную оценку общей совокупной производительности промышленности разных стран, согласно концепции внутреннего валового продукта, предложенного Кузнецовым, но с некоторыми поправками.[30] Так вот. Получилось, что в минувшем году наш с Германией ВВП практически одинаков, Великобританию мы обгоняем на треть, Францию и Японию — вдвое, Италию — в два с лишним раза и уступаем лишь США, но в два с лишним раза. США вообще абсолютный лидер в плане промышленного и экономического развития с колоссальным отрывом. По прогнозам экономического отдела ГУГБ НКВД, если мы сможем добиться минимально возможного уровня брака, вместо того, что у нас «производился» ранее, то в 1940 году наш ВВП сможет увеличиться в полтора раза только за счет ликвидации брака. Причем увеличение в полтора раза — это минимальный рост, который мы ожидаем. При благоприятном стечении обстоятельств возможен и больший рост, само собой, по сравнению с минувшим 1938 годом, который мы используем как нулевой ориентир.

— То есть вы считаете, что промышленность СССР не уступает Германской? — удивленно переспросил Сталин.

— По объему производства — безусловно. Наше слабое место — качество труда и общее разгильдяйство, безответственность и безалаберность на местах, плюс, как это уже отмечалось, спецеедство, которое напрямую мешает рабочим развиваться. Из-за этих недостатков наша промышленность выдает конечный продукт, сопоставимый количественно с германским. При этом в нашем производстве преобладают более простые изделия, а в германском — более сложные. Если мы преодолеем эти недостатки, то на имеющейся технологической базе сможем не только количественно увеличить ВВП на пятьдесят процентов минимум, но и серьезно поднять качество производимых изделий. По оценке экономического отдела ГУГБ ряд мер, предложенных товарищем Тухачевским еще в позапрошлом году и на текущий момент используемых нами только частично и только на военных заводах, ведет к серьезному снижению брака и повышению общей выработки. В идеологическом плане эти меры есть антикоммунизм в чистом виде, однако, если их реализовать в Советском Союзе повсеместно, превратив в государственный стандарт, то уже к 1940–1941 годам мы сможем уменьшить уровень брака до нормального европейского уровня, а к 1943–1944 годам — до лучших мировых образцов. Кроме того, вливание ста тысяч чешских рабочих, по мнению экономического отдела ГУГБ, позволит нам не только качественно, но и количественно поднять наш ВВП в самое ближайшее время — от полугода до года. Кроме того, мы ведь сейчас ударно проводим модернизацию производства за счет производственных кредитов, что опять-таки повышает нам общий технологический уровень и позволяет продолжать увеличивать ВВП.

— Хорошо, — усмехнулся Сталин. — Это все, конечно, очень интересно, но ответьте на вопрос — мы сможем своевременно выполнить программу перевооружения, которую предлагает товарищ Тухачевский?

— Более чем, — кивнул Слуцкий.

— Ладно, — после полуминутного раздумья, произнес Сталин, — начинайте переговоры с потенциальными покупателями этого старья. Посмотрим, что они нам смогут предложить. Что же до мер, предложенных Тухачевским, то я хотел бы получить подробный отчет экономического отдела. Если все так действительно хорошо, то их нужно немедленно вводить на местах. Что же до антикоммунизма, то тут ничего страшного нет — XVIII съезд партии постановил строить социализм, привлекая лучшие мировые образцы и решения. Так как социализм никто в мире не строил, то мы должны будем его возводить с нуля, используя для этого все самое лучшее, что сможем найти. Как коммунистического характера, так и любого иного. Лишь бы на пользу дела шло, тем более что научно-техническое и экономическое развитие определено на съезде одними из важнейших задач нашего социалистического государства. И мы, как честные коммунисты, будем строго следовать линии партии. Не так ли, товарищ Слуцкий? — подмигнул ему Сталин.

— Так точно, товарищ Сталин! — довольно улыбнулся Слуцкий.

ЧАСТЬ 2

ДЕЛА ВОСТОЧНЫЕ…

Из дневника марсианина:

14.06.2050

Прилетали американцы. С помощью своих супертехнологий взломали бункер за 4 часа. Раздали всем гамбургеров. Было вкусно, но хватило не всем — зажарили американцев.

14.07.2050

Прилетали японцы. С помощью своих нанотехнологий взломали наш бункер за 2 часа. Раздали всем суши. Было вкусно, хватило не всем — съели японцев.

14.08.2050

Прилетали русские. С помощью лома и какой-то там матери взломали бункер за 2 минуты. Раздали всем люлей. Было не вкусно, но хватило все-е-ем.

ГЛАВА 1

17 августа 1938 года. Москва. Кремль.

Кабинет Сталина.

— …таким образом, товарищи, — завершал свой доклад Ворошилов, — одиннадцатого августа мы смогли заключить с японцами перемирие и сесть за стол переговоров. Собственно, на этом инцидент и был исчерпан.

— Товарищ Ворошилов, — обратился к нему заместитель наркома ВМФ Кузнецов, — вы считаете, что японцы больше не будут устраивать такие большие провокации на границе? Ведь на озере Хасан была фактически небольшая война.

— Сложно сказать, — пожал плечами Ворошилов. — Мы ведь даже не знаем — из-за чего произошло это нападение и на что японцы рассчитывали.

— А что товарищ Тухачевский скажет по этому поводу? — спросил Сталин, видя, что Кузнецов хочет высказаться в несколько эмоциональной форме, метая взглядом молнии в сторону Ворошилова. Этому нужно было помешать. Решительный и самостоятельный Кузнецов был крайне нужен в канун войны, а потому требовалось избежать ссоры между ним и старым маршалом.

— У нас нет серьезных разведывательных сведений, а потому мы действительно не знаем, что планируют японцы, — Михаил Николаевич сделал реверанс своему начальнику, — но, — он выразительно посмотрел на Кузнецова, — если товарищ Сталин спрашивает лично мое субъективное мнение, то рискну предположить, что этот инцидент на озере был разведкой боем. Проверяли нас на вшивость. Сможем ли мы выдержать удар и дать сдачи? — Напряженность с лица Кузнецова сразу сошла, когда он понял, что обрел в данном вопросе союзника. Да и Сталин оказался вполне доволен — от прежнего несносного и заносчивого «красного Бонапарта» не осталось ничего. Теперь он был в состоянии думать, что, где, кому и как говорить. Да и намек понял очень ясно, оперативно подыграв и погасив никому не нужный конфликт. — Ведь у японцев очень серьезные интересы в наших дальневосточных владениях. Если мне не изменяет память, то они жаждут забрать у нас все наши владения вплоть до Байкала. Уверен, что эта провокация будет иметь развитие.

— Вы считаете? — несколько рассеянно переспросил Ворошилов.

— Предполагаю, — кивнул Тухачевский. — Токио, для того чтобы выработать свою стратегию в отношении СССР в будущей войне, нужно понять, на что мы способны. Самым логичным развитием ситуации станет удар по нашему сателлиту — Монголии. Мы ведь показали, что будем защищать свои земли. Теперь их должны заинтересовать наши союзники, причем, по возможности, наиболее беззащитные и легкодоступные.

— И какими силами? — уточнил заинтересованный Кузнецов.

— Мне сложно судить об этом вопросе, — ответил маршал, — я ведь не начальник штаба Квантунской армии. Но очень много они выделить не смогут, так как уже не первый год воюют с китайцами и не рискнут ослабить фронт. Думаю, две-три дивизии. А вы как считаете?

— Я согласен с вами. Разве что сил может быть чуть больше. Да и отдельные провокации на море не исключены. Наш Тихоокеанский флот достаточно слабый и вряд ли сможет даже в обороне держаться против японского. Боюсь, как бы нам туго не пришлось в случае большой войны. Кроме того, флот… его у нас собственно и нет. Так. Одна пародия, — махнул рукой Кузнецов. — Без больших океанских кораблей: линкоров, крейсеров и авианосцев нам с японцами не совладать. А взять их неоткуда в обозримом будущем. Даже если морской бюджет увеличат в четыре раза. Это дело минимум на пару десятилетий. Да и инфраструктуру под флот нужно делать, сейчас ведь на Дальнем Востоке у нас практически ничего нет.

— Вот поэтому нам требуется не доводить до войны с Японией, — произнес Тухачевский, — пока в Европе дела будут идти также неопределенно и мрачно, как и сейчас. То есть ударить по их войскам так в следующем году, чтобы они сильно призадумались. Совсем от своих амбиций они вряд ли откажутся, но изменить стратегию вполне смогут. Если мы их ударим слишком вяло или слабо, то они вполне смогут вступить в войну вместе с Германией, и нам придется сражаться на два фронта. И это будет трагедия. А если мы ударим достаточно сильно, то они решат ждать исхода сражений в Европе. Постараются выгадать момент, чтобы нас добить, когда мы уже будем погибать. А так как погибать мы не намерены, то…

— Что значит сильно или не сильно? — попытался перевести разговор в более конструктивное русло Ворошилов.

— Это значит, что мы должны одержать над японцами быструю и решительную победу, да так, чтобы ни у кого не осталось в этом сомнений. А не как при Хасане. Воевали? Да. Отразили? Да. Но все вяло как-то. Впрочем, все-таки отразили, иначе японцы вряд ли бы просто так остановились — вполне могли бы развить наступление. На мой взгляд, в боях у озера Хасан более-менее решительно действовал из старших офицеров[31] только Рычагов.

— Так ему и положено так действовать, — усмехнулся Берия. — Молодой. Горячий.

— Да уж, — покачал головой Сталин, — дрова ломать товарищ Рычагов умеет. Он хоть и толковый офицер, но слишком заполошный.

— И еще ему остро не хватает образования, — добавил Шапошников. — Хотя офицер он, безусловно, одаренный и весьма умелый. Самородок, так сказать.

— Требующий огранки, — добавил Берия с улыбкой.

— Так может нам, как старшим товарищам, заняться его подготовкой? — попытался поддержать шутливую, но очень удачную тему Тухачевский.

— Вот вы и берите его под свое крыло, — сказал Сталин. — Вы первый заместитель наркома обороны. Много работаете с оперативной информацией и прекрасно зарекомендовали себя как штабной и командный работник.

— Но я ведь не летчик, — развел руками Тухачевский.

— И это мешает вам совать нос в авиационные дела? Вон, какие бучи на комиссиях устраиваете. И, что удивительно, но не безрезультатные. Я читал отзывы. Конструкторы очень высоко оценивают ваши замечания и прислушиваются к ним, а не отмахиваются, как от глупостей высокопоставленного чиновника. Мы потому вас и направляем на как можно большее количество подобных совещаний.

— Ну что вы, товарищ Сталин? Так, небольшие замечания. Тут деталь, там деталь. Не авиатор я, чтобы дельные предложения давать.

— Не прибедняйтесь, — усмехнулся довольный хозяин. — Вспомните как вы встали грудью на защиту проекта реактивных двигателей, ради которых даже пробили научно-исследовательский институт. Сколько шума было, помните? А месяц назад на мой стол лег отчет об испытаниях первого образца турбовинтового двигателя. Криво и убого, но этот аппарат на стенде отработал сорок часов. А это — колоссальный прорыв. Ни у немцев, ни у англичан, по нашим сведениям, таких успехов никто не показал. Да и занимаются они традиционными реактивными двигателями. А ведь еще полгода назад злые языки на вас наговаривали всякие небылицы. Но вы не ошиблись. И партия в вас не ошиблась. Да, стендовые испытания показали, что его двигатель — это еще сырая конструкция, но это совсем иное, нежели гадать о принципиальной реальности подобных решений. И это все благодаря вам. Так что не нужно прибедняться. — Тухачевский немного потупил взор, выражая легкое стеснение.

— Товарищ Сталин, — помявшись, произнес Тухачевский. — Но ведь для понимания перспективности турбовинтовых двигателей не требуется знать всю специфику использования авиации. Достаточно просто хорошо разбираться в технике. Моей заслуги в этом никакой нет. Я просто помог талантливому человеку работать. На моем месте так бы поступил каждый.

— И тем не менее, — в усы улыбнулся Сталин. — Партия высоко оценила этот успех. Тем более что таких эпизодов за вами числится уже немало. Кроме того, возможно вы сможете просветить товарища Рычагова по поводу того, что такое общевойсковой бой, и поможете ему понять бесконечно высокую роль связи. А то до меня неоднократно доходили слухи о том, что он недопонимает и недооценивает значение радио на борту самолетов. Доходило до абсурда, вроде предложений снять радиостанции для облегчения истребителя в бою. Офицер-то он толковый, но местами прямо как ребенок, так и не поднявшийся выше рядового летчика-истребителя.

— Хорошо, товарищ Сталин, — медленно и как-то нерешительно кивнул Тухачевский. — Я возьму над ним шефство. Но дело ведь для меня новое, не освоенное. Самому нужно разобраться, подходы к человеку найти. Он ведь у нас парень не простой — с характером. Да и не педагог я.

— Так и мы поможем, если что выходить не будет, — продолжил легкое юродство Сталин. — Как, товарищ Ворошилов, поможем молодежи?

— Отчего же не помочь? Конечно, поможем, — отозвался Ворошилов, впрочем, без всякого энтузиазма. Что за субчик этот Рычагов, он был хорошо наслышан, да и сам некое знакомство имел. Зубная боль, а не человек. Хорошо, что не ему доверили его уму-разуму учить, и то хлеб.

— А как мы все это оформим? — спросил Тухачевский. — Он ведь на Дальнем Востоке, а я тут. В командировку отправим?

— Давайте мы его к вам приставим консультантом по авиационным делам, — предложил Ворошилов.

— Хорошо. Товарищ Сталин, но мне потребуется помощь других старших офицеров. Нужно будет организовать регулярные штабные игры. Тут нам и моряки, и летчики, и танкисты — все понадобятся.

— И как часто вы хотите организовывать такие учебные военно-штабные игры? — без малейшего налета заинтересованности спросил нарком ВМФ Смирнов, явно не горящий желанием во всем этом участвовать.

— Как можно чаще. Это ведь позволит не только повысить взаимодействие на уровне родов войск, но и продумать да обсудить сложные ситуации. Пережевать их, разобрать на детали и добиться понимания у каждого участника такой игры. Да и для оперативного искусства это дело пойдет только на пользу — пусть игровой, а все одно — опыт. Пойдем, так сказать, по суворовским стопам. Он ведь в юности так и учился, изучая и разбирая сражения прошлого и переигрывая их то так, то иначе.

— Я думаю, товарищи, эту инициативу нам стоит поддержать, — обратился Сталин к Смирнову с Ворошиловым. Те молча кивнули, открыто выступить против Сталина Смирнов не мог, а Ворошилову было в целом все одно, главное, чтобы его не доставали. — И еще, товарищ Тухачевский, — продолжил Сталин, — вы нам отрекомендовали Рычагова, вам за него и отвечать. Так что не подведите нас.

— Не подведу, — коротко кивнул, слегка поникший маршал. Высказался на свою голову. Сталин это заметил, но вида не подал. Впрочем, киснуть Тухачевскому не позволил.

— Что вы конкретно предлагаете по Монголии?

— Нам нужно заранее подготовиться к летней кампании следующего года. Для этого в Улан-Удэ я предлагаю к марту следующего года перебросить второй армейский корпус, первую механизированную, одну легкую бомбардировочную, одну легкую штурмовую и две истребительные дивизии. Как вы понимаете, я имею в виду наши лучшие авиационные части и единственную полностью укомплектованную по новым штатам автобронетанковую часть. Это очень важный момент — японцы должны будут встретиться с самыми лучшими нашими бойцами. Чтобы завершить логически эту театральщину, предлагаю уже сейчас начать ротацию личного состава, дабы на тех пограничных рубежах были собраны самые толковые пограничники. Да и бойцам всех четырех авиадивизий было бы недурно начать серьезно изучать карту местности, так как там очень непростой рельеф и ориентироваться на нем будет сложно. Кроме того, — сказал после небольшой паузы Тухачевский, — нам потребуется около пяти тысяч грузовых автомобилей и порядка пятисот легких тягачей, чтобы все эти войска можно было оперативно перебросить в долину реки Халхин-Гол.

— Почему Халхин-Гол? — спросил Кузнецов.

— Потому что там удачное место для нападения — стратегический выступ. Я бы на месте японцев ударил двумя группами в основание этого выступа по сходящимся линиям для окружения советских пограничников. Но дети Страны восходящего солнца вряд ли на это пойдут — сведения о том, как они ведут бои с китайцами, дают нам уверенность в том, что японцы не применяют подобных решений. А вот в том, что наступать они будут на него, я практически уверен, так как в противном случае этот выступ станет нависать над ними угрозой для флангов.

— Пять тысяч грузовиков… — задумчиво произнес Ворошилов. — Не много ли?

— Пять тысяч — это сверх штатных. Этот шаг необходим для того, чтобы войска можно было действительно быстро перебросить к месту боев, а потом оперативно снабжать. Я ведь предлагаю войска накапливать не на территории Монголии, а в столь значительном удалении. Это необходимо для того, чтобы японцы не очень сильно переживали, понимая, что эти пехотные дивизии будут идти своим ходом месяца полтора, а то и два. Если форсированным маршем — то минимум месяц. И придут они к месту боев совершенно измотанными. То есть для японцев наш армейский корпус в Улан-Удэ будет не столь опасен как на границе, да и его назначение им будет непонятно.

— Вы думаете, что они его не учтут в наступательной операции? — удивленно спросил Ворошилов.

— Отчего же? Учтут. Обязательно учтут. У них хорошая разведывательная сеть и есть все подозрения, что они будут знать о наличии армейского корпуса в Улан-Удэ уже в феврале-марте. Но вот его размещение и задачи останутся для них загадкой. Ведь до места предстоящих боев тысяча триста километров и нет никаких железных дорог. И если мы постараемся их дезинформировать, то сможем ввести их в заблуждение относительно роли и задач этого корпуса. В Токио, безусловно, легко просчитают тот факт, что до места боев им идти очень долго и, кроме того, их нужно будет как-то снабжать с плечом более чем в тысячу километров. То есть боеспособность войск будет отвратительная из-за банальной нехватки продовольствия, боеприпасов и горючего на местах.

— Но ведь они узнают, что мы нагнали туда большое количество грузовиков и тягачей? — заинтересованно спросил Берия. — Как мы это сможем представить?

— Несколькими статьями в газетах, в которых заклеймим нерадивых работников парков, которые допускают чрезвычайно высокий процент поломанных грузовиков и техники. Мы ведь фактически только удваиваем штат грузовых автомобилей и тягачей. Пятьдесят процентов сломанной техники — это хоть и не нормально, но вполне реально. Японцы, зная их уровень оценки наших способностей как организаторов, вполне могут допустить, что мы не справились с задачей даже просто поддерживать работоспособность автотранспортного парка. Разыграем небольшое представление.

— И удвоение транспортных штатов позволит нам быстро перебросить войска?

— Я делал некоторые предварительные расчеты и пришел к выводу, что в этом случае мы сможем перебросить наше сводное соединение к Халхин-Голу за полторы-две недели за счет этих грузовиков. Единственный момент — нужно на всех танках произвести капитальный ремонт двигателей и ходовой, чтобы было как можно меньше отказов. И погонять ремонтно-восстановительные части дивизии. Тысяча триста километров — это серьезное испытание. — Тухачевский сделал небольшую паузу. — И хороший показатель того, почему нам необходимы максимально надежные танки с неплохим общим ресурсом. Кроме того, в Улан-Удэ нам нужно уже к маю создать запасы боеприпасов, продовольствия, запчастей и горюче-смазочных материалов для собранной там военной группировки минимум на полгода боев. Если останется — хорошо. Потом вывезем. А вот если не хватит, мы можем проиграть кампанию.

— Думаю, это вполне реально, — ответил нарком путей сообщения Каганович. — Сложно, конечно, но если начать незамедлительно, то вполне по силам. Не исключено, что даже к февралю закончим подготовку.

— А что вы думаете, товарищ Ворошилов? — обратился к нему Сталин. — Дельное предложение поступило от вашего заместителя?

— Вполне. Хоть и несколько мудрено. Жаль, только, что про кавалерию товарищ Тухачевский забыл.

— Кавалерию предоставят наши союзники — монголы. Тем более что наступать дальше границ Монголии нам не стоит, несмотря на то что мы вполне можем. Ведь задача продемонстрировать силу, а не применить ее в полной мере. Противник должен понять, с кем имеет дело, и правильно оценить свои шансы, но окончательно с ним портить отношения не стоит, — пожал плечами Михаил Николаевич. — Зачем нам в этом случае кавалерия? Для атаки окопавшегося противника она не очень подходит.

ГЛАВА 2

2 февраля 1939 года. Лондон.

Кабинет премьер-министра.

— Что у вас? — с легкой нервозностью в голосе спросил премьер-министр. Внимание Невилла Чемберлена было полностью сосредоточено на подготовке к Чехословацкой операции, а потому он находился в постоянном ожидании свежих новостей, но только по интересующему его вопросу.

— Сэр, — кивнул лорд Иден, — доклад нашего агента по Москве.

— Он связан с Чехословакией?

— Нет, сэр. Но вы должны его прочесть. Там описано такое, во что я не сразу смог поверить.

— Не смогли поверить? А этот агент… он точно не дезинформатор? Вы же сами говорили о том, что в СССР стало тяжело работать. Может быть, вас попросту разыграли?

— Все так, сэр, работать стало чрезвычайно тяжело. Однако у нас еще остались агенты глубокого залегания, время от времени подбрасывающие нам любопытные сведения. Что же до дезинформатора, то Москве нет никакого смысла работать с нами по этому вопросу в таком ключе. Во-первых, чем мы меньше знаем, тем, как говорят русские, крепче спим. Тем более такие вещи. Во-вторых, информация, предоставленная нам, вполне проверяемая. Нет никакого смысла так рисковать. Тем более что агент старый и проверенный и с ним нужно работать совсем иначе.

— Хорошо. Что у вас там?

— Промышленность, сэр. Наш агент прислал довольно банальную записку о том, как он участвовал в инспекции Ковровского оружейного завода. Мелочь. Но описанные им вещи совершенно не вяжутся с Советским Союзом. Скорее с США или, в крайнем случае, Германией. Но для Советов с их радикальным и весьма специфическим подходом к труду и производству такие вещи выглядят натуральной сказкой. Я перечитывал записку раз за разом и не верил в то, что видели мои глаза. Этого просто не может быть потому что невозможно.

— Вот даже как? — улыбнулся Невилл Чемберлен, надменно поглядывая на лорда Идена.

— Да, — с встревоженным видом кивнул министр иностранных дел Энтони Иден.

— Что же там происходит? — с легким сарказмом произнес Невилл Чемберлен, — на этом ужасном Ковровском оружейном заводе, о котором я раньше даже не слышал.

— Сэр, на самом деле ситуация не так смешна, как вам кажется, — невозмутимо ответил Энтони Иден. Чемберлен лишь бровью повел, приглашая Идена продолжить. — Как вам известно, в Советском Союзе было очень сложное положение с организацией труда, из-за чего, несмотря на просто колоссальные ресурсы, вкладываемые в производство, результаты были достаточно скромными. Количественно, конечно, вполне удовлетворительно, но вот качество, ассортимент и себестоимость оказывались совершенно нетерпимыми. Ранее для официальной позиции СНК по этому вопросу использовалось порицание старого императорского режима и совершенно ничтожный уровень образования и технической культуры. Дескать, как же они могут лучше с таким-то наследием. Вполне резонное заявление, однако оно никак не пересекалось с организационными и административными шагами, совершенно не проистекавшими из этого посыла. Например, противодействие эксплуатации рабочих в ходе классовой борьбы было доведено до абсурда, так что любой простой слесарь мог буквально творить черт-те что. А это, в свою очередь, порождало бардак. Кроме того, в Советском Союзе какая-то просто колоссальная текучка сотрудников. На большинстве предприятий годовая текучка персонала превышает сто процентов, а это…

— Я знаю это, — оборвал его Невилл Чемберлен. — Все это было известно и без доклада вашего агента. Кроме того, вы меня год назад убеждали, что в связи с тем, что в СССР были введены трудовые книжки, это позволит отчасти решить озвученную выше проблему. Не так ли?

— Да. Год назад я именно это и утверждал.

— Так вы ошиблись?

— Нет, что вы. Я просто не представлял всей глубины преобразований в области труда в Советском Союзе. А они колоссальны. По крайней мере на отдельных предприятиях.

— Ну хорошо. Что же они там такого выдумали, что вы теперь переживаете сильнее, чем, когда рассказывали про расширенные трудовые книжки с фотокарточкой и биометрическими данными,[32] приравненными Советами к удостоверению личности. Какое чудо случилось в этот раз?

— Много чего, сэр. Например, на Ковровском оружейном заводе введена система сквозного грейдинга с разделением классических вертикалей на две: административную и профессиональную.

— И что? Ну оформили старую, давно практикуемую схему. Чего из-за этого переживать? Ведь ее начинали разрабатывать, если мне не изменяет память, веке в семнадцатом.

— Дело в том, что обе линейки идут, во-первых, параллельно, причем не просто, а с перехлестом. То есть профессиональные категории идут с первой по семнадцатую, а административные — с двенадцатой по двадцатую. Учитывая тот факт, что к категории привязана заработная плата, профессиональный сотрудник высокой категории вполне может получать больше, чем младшие руководители.

— И это нормально, — пожал плечами Чемберлен. — Они просто заимствовали мировой опыт. Вспомните о главном враче в госпитале.

— Дело в том, что сотрудник, проходящий только по профессиональной категории, руководить людьми не может. Вообще. И указанный вами пример с главным врачом оказывается возможен только в ситуации, когда профессионал смог добраться по параллельной административной лестнице до двадцатой категории, которая соответствует руководителю предприятия. Иначе — никак.

— О…

— Вот именно. Очень необычно. Мало этого, при выборе руководителя на специальное производство требуется, чтобы он имел хотя бы десятую профессиональную категорию в профильной или близкой деятельности.

— И как, — усмехнулся Чемберлен, — завод с таким подходом еще не развалился?

— У них эта схема вполне работает.

— Это ненадолго, — с улыбкой произнес премьер-министр, — устоявшиеся европейские подходы говорят нам о том, что в Советском Союзе опять учудили какой-то дурацкий эксперимент, показывающий всем цивилизованным людям как жить не нужно. Что у них еще там необычного?

— Контракты, сэр. Со всеми сотрудниками завода были заключены пятилетние контракты, что само по себе очень странно. Еще сильнее удивляешься, когда узнаешь, что в них написано. Например, согласно одному из пунктов, руководство завода имеет право направить сотрудника на прохождение любых учебных курсов по своему усмотрению, причем он не может не только отказаться, но и не вернуться на завод после их прохождения. И что немаловажно, со слов нашего агента, руководство завода этим правом активно пользуется. Дошло до того, что они даже грузчиков заставляют заниматься в вечерней школе.

— И они соглашаются с такими условиями? Насколько я помню, Советы столкнулись с тем, что большая рабочих кичится своей необразованностью и презирает ученость. Да они и сами подогревали эту тенденцию в этом, как его… эм… «спецеедстве».

— Подогревали, сэр, — подчеркнул Иден. — Сейчас все иначе. За минувшие со дня знаменитого XVIII съезда коммунистов четырнадцать с небольшим месяцев, ситуация кардинально поменялась. Все официальные издания просто прекратили публикацию травли и даже напротив — что военные, что гражданские специалисты буквально подняты на щит. А то, что было раньше объявили троцкизмом и контрреволюционным вредительством. У них много чего необычного произошло в этом плане за последний год. Например, знаменитого инженера Шухова не только вытащили из его берлоги, но и начали очень серьезно ставить на ноги. Усиленное питание, фрукты, лучшие лекарства и врачи, отдых на теплом море. Только представьте — после стольких лет забвения и травли его вызывают в Кремль и торжественно награждают званием «Героя Социалистического Труда». И таких, как он, — масса.

— Вас послушать, так в Советах просто помешательство какое-то на образовании и квалификации, особенно высокой. Отчего же они раньше в этом не были столь заинтересованы?

— Это мне неизвестно, а что помешательство — то да. Правда, оно идет рука об руку с весьма серьезным контролем. Ряд конструкторов уже серьезно пострадали, слегка заигравшись, получив вполне реальные уголовные сроки. Впрочем, их заменили по ходатайству генерального секретаря ЦК ВКП(б) исправительными работами по их прямому профилю с ограничением свободы и поражением в правах.

— Лихо!

— Именно что. С одной стороны, из рога изобилия обсыпают специалистов, а с другой — дают понять, что им светит в условиях плохой работы.

— Жаль, очень жаль, что они их, как раньше, не расстреливают, — покачал головой Невилл Чемберлен. — Раньше это очень сильно помогало сдерживать научно-техническое развитие Советов.

— То было раньше. Сейчас все по-другому, как я и говорил. Возвращаясь к вышеупомянутым контрактам, важно отметить, что учебу там приравнивают к трудовой деятельности и оплачивают. Правда, оставляя за собой право либо сократить выплаты за плохую успеваемость, либо их прекратить, либо вообще отозвать сотрудника с курсов без возмещений. В общем, с этим вопросом на заводе разобрались очень быстро, предварительно выгнав подстрекателей и дебоширов. Очень, знаете ли, нехарактерная черта для Советского Союза, который мы знали раньше.

— Да, все это очень необычно, — согласился уже задумавшийся Чемберлен.

— Вторым важным пунктом этих странных для СССР контрактов является то, что заработная плата у всех сотрудников состоит из трех частей: оклада, личной премии и коллективной премии. Оклад, как вы понимаете, фиксирован и обязателен к выплате. Личную премию сотрудник получает, только если ответственно относится к своей работе, бережет инструмент, старается допускать меньше брака и так далее. Коллективная премия состоит из нескольких долей, отмечающая соответственно успех работы бригады, отдела, цеха и собственно завода. То есть каждый сотрудник материально заинтересован не только в личном успехе, но и в коллективном. Отсюда многоуровневый взаимный контроль друг за другом и чувство личной пользы от общего успеха. Особенно интересно положение у руководящих сотрудников — их оклад в общей сумме зарплаты составляет тем меньшую долю, чем выше их категория. Настолько, что директор завода получает зарплату только исходя из того, как его предприятие трудится.

— И что, там на этом Ковровском оружейном заводе, — заинтересованно спросил Чемберлен, — все организовано таким странным и необычным образом?

— Я потому и сказал, что он больше подошел бы какому-нибудь, передовому прогрессивному дельцу из США, но не военному заводу в СССР. Это шок, сэр. Натуральный. При таком подходе можно использовать весьма результативно и не очень квалифицированных сотрудников, дабы получать впечатляющий результат. Чего стоит только уровень организации работы отдела контроля качества. Впрочем, наш агент описал только ту часть завода, которую увидел, в составе высокой комиссии. И думаю, мы увидели только вершину айсберга.

— И как это все отражается на результатах?

— На заводе освоено производство нового ручного пулемета РП-38 и пистолета-пулемета ПП-38П. За январь было принято ОТК на заводские склады тысяча восемьсот пулеметов и тридцать пять тысяч пистолетов-пулеметов. И это в пределах плана. После реконструкции и установки нового оборудования Ковровский завод оказался одним из лучших не только в Советском Союзе, но и, не побоюсь этого слова, в Европе. Французы очень сильно помогли, завезя в Ковров новейшее, передовое оборудование, ну и сами русские сделали мощный шаг в плане организации производства. Именно поэтому качество этих образцов очень высокое. Впрочем, дело тут не только в зверском подходе ОТК на всех этапах производства, но и просто весьма низкий уровень брака. Можно сказать, что Советы смогли прыгнуть выше своей головы. Не завод, а чудо какое-то.

— Дорого обходятся им эти золотые пулеметы?

— А вы знаете — я бы их такими не назвал. РП-38 обходится в восемьсот рублей, а ПП-38П в четыреста шестьдесят. Что намного дешевле, чем их старые модели.

— И сколько это в фунтах стерлингов?

— Тридцать два и восемнадцать с половиной, соответственно.[33]

— Ого!

— Именно! — поддержал возглас Чемберлена лорд Иден. — И это спустя полгода после освоения. Есть все основания полагать, что полное развертывание технологических циклов позволит не только снизить стоимость, но и увеличить объем выпуска. В том числе и существенно. Конечно, я понимаю, что таких предприятий в СССР немного. Их можно буквально по пальцам пересчитать, но подобные ласточки говорят нам о весьма и весьма серьезных переменах в Советском Союзе, причем не на словах, а на деле.

— И что вы намерены делать?

— Прежде всего приложить все усилия к тому, чтобы об этом не узнал баварский ефрейтор и его окружение, потому что в противном случае он никогда не нападет на СССР.

— Вы хотите задействовать Канариса?

— Думаю, он вполне в силах придержать подобные сведения в папке, да и своих разведчиков направлять туда, где они не смогут увидеть ничего решительно позитивного. Нужно продолжать создавать у Гитлера впечатление о СССР, как о колоссе на глиняных ногах. Иначе они могут и подружиться.

— Гитлер и СССР? — усмехнулся Чемберлен. — Для вида и ради краткосрочной выгоды он будет сотрудничать с кем угодно. Хоть с дьяволом. Но по-настоящему подружиться, да еще с Советами… нет. Это нереально.

— При чем тут Гитлер? — удивленно посмотрел на него Иден. — Вы разве не заметили, как СССР красиво разыграли Чешскую партию? Если бы мы своевременно не вмешались, то у них был бы шанс на создание в некой перспективе Чешской Советской Социалистической Республики. Советы стали играть тоньше и не столь прямолинейно, как раньше. Пообтесались, так сказать. Да и Испанская кампания. Формально выиграли мы, но меня не оставляет ощущение, что нас кто-то обвел вокруг пальца. По крайней мере, Советский Союз смог получить от всей той заварушки довольно значительную выгоду и не остался в конечном счете в убытках. А это странно. Очень странно. И не похоже не только на советскую схему внешней политики, но и на старую имперскую. Боюсь, что у Гитлера в таких условиях перспектив не будет никаких. Особенно после того злополучного восстания. Поставь он Германию сейчас в два огня с таким сильным противником, хотя бы и на словах, и все. Конец. Тихо придушат подушками и скажут, что умер от грудной жабы. Даже преданные Геринг с Гудерианом не решатся заступиться. Поэтому мне… всем нам нужно постараться приложить все усилия к тому, чтобы наш добрый друг адмирал Канарис помог руководству Вермахта и Рейха пребывать в красивых иллюзиях. Дикие варвары должны остаться таковыми.

— И как вы будете выкручиваться в ситуациях выявления вот таких прорывов?

— Во-первых, Советы и сами не афишируют свои успехи, делая все молча и тихо. Думаю, нам нужно им помочь в этом деле, сдавая шаг за шагом германскую агентуру русским. Во-вторых, у нас всегда есть благословенная карта «купили завод с новейшим оборудованием и наняли инструкторов из США, сами же не могут и болта нормально ввернуть, да и вообще, вы больше наводите паники…». Грубо, конечно, но, учитывая тот факт, что мы полностью контролируем германскую разведку, шансы неплохие.

— Вы правы, грубо. Но будем надеяться на ваш успех. Что-нибудь еще по этому заводу?

— Конкретно по этому заводу — больше ничего нет.

— Как вы думаете, сколько в СССР таких вот чудо-заводов?

— Не думаю, что много, — пожал плечами Энтони Иден. — По косвенным сведениям — десятка полтора. Может два. И они все подчинены Военно-промышленному наркомату. Однако сведения только косвенные и не проверенные по многим вопросам.

— И все-таки, — вопросительно посмотрел на Идена Чемберлен.

— Пока я могу сказать про один радиотехнический и четыре моторостроительных завода. Есть серьезные подозрения на новое нефтеперерабатывающее предприятие в Астрахани. Но там все очень мутно из-за сложности и специфики региона. Впрочем, в СССР вообще всю нефтяную промышленность трясет чрезвычайно. Только подумайте — Советы смогли разработать технологию каталитического крекинга, который позволил им относительно недорого делать авиационный бензин с октановым числом сто. Хотя злые языки поговаривают, что они ее попросту украли у Эжена Гудри. Но что сам Гудри не возмущается. Возможно и правда, сами изобрели, тем более что официально технология записана на Шухова — автора технологии термическогр крекинга. Кроме того, они запатентовали каталитический риформинг[34] за авторством целого коллектива — Молдавский, Камушер, Казанский и Платэ. Подробности мне не известны, но США ей очень заинтересовались. Я слышал, что сейчас идут переговоры о передаче ограниченного патента[35] в обмен на что-то. Что конкретно, пока не известно, но ходят слухи, что Советы интересовались оборудованием и технологиями в области радиотехники.

— Удивительно… получается, что в этом вопросе они смогли обогнать нас, — с весьма кислым выражением лица произнес Чемберлен.

— Об этом еще рано говорить. Я ведь говорил только в передовых достижениях. Но большая часть нефтепереработки у них до сих пор ведется архаичными способами.

— И каков ваш прогноз?

— Думаю, что к концу следующего года они смогут полностью закрыть свои потребности по жидкому топливу, особенно по высокооктановому. Ведь уже сейчас они начали производить этилированную «сотку» на основе своего бензина Гудри. А мы — на основе поставленного из США сырья.

— Это очень плохо, — покачал головой Невилл Чемберлен.

— Мы пытаемся этому помешать, сэр, но увы, после чистки прошлого года у нас осталось очень мало агентов влияния в руководстве СССР. Да и те — опасаются выступать.

— Диверсии?

— Пробуем. Одну уже провели. Но вряд ли это серьезно поможет… мы теряем влияние на СССР буквально с каждым днем. Уже сейчас нам максимум что остается — наблюдать. Из активных ресурсов у нас только несколько банд осталось. Но мы их стараемся не сильно тормошить, так как это фактически последний резерв. Причем скорее всего невосполнимый.

— Почему?

— Потому что в СССР с прошлого года началась совершенно неожиданная борьба с уголовными авторитетами. По сути, травля. Теперь в местах лишения свободы они находятся в самом сложном положении, а их количество стремительно уменьшается. Видимо, кто-то в руководстве Советского Союза решил избавиться от этой категории людей. А ведь именно они составляли костяк нашего влияния.

— Опять промах? — зло спросил Чемберлен.

— Можно сказать и так.

— Кстати, вы эти выводы сделали на основании только доклада вашего агента? — чуть задумавшись, подумал премьер-министр, опасаясь подвоха.

— Нет, что вы, сэр. Он просто прислал очень яркий доклад, повествующий о том, как налажена работа на лучших предприятиях в СССР. Выводы в целом же мы делаем на основании сведения информации из разных источников. К сожалению, скудных.

— Чем еще вы можете меня порадовать? — с сарказмом уточнил премьер-министр.

— Мы считаем, что в СССР в последнюю пару лет стали уделять самое пристальное внимание нефтехимии, точной механике, радиотехнике, двигателестроению и искусственным материалам. Тому же искусственному каучуку, дельта-древесине. Кроме того, сейчас в Сибири строится большой комбинат по производству алюминия и теплоэлектростанция для его обеспечения. Подробностей по всем этим направлениям достаточно мало. Особенно чудные и противоречивые донесения идут по точной механике, которая серьезно охраняется. Например, в добытых нами документах фигурирует такой термин, как «чистые комнаты».[36] Что это означает, мы так и не поняли, но вряд ли можно, как считают некоторые шутники, относить подобную терминологию к помещениям, которые регулярно убирают уборщицы.

— Вы считаете?

— Я убежден. И Ковровский оружейный завод тому пример. Вы могли еще пару лет представить себе что-то подобное на территории СССР? Это же чистой воды сказка, если помнить о старом подходе к подобным делам. А оно вот. По факту уже есть и работает. Впрочем, по этим «чистым комнатам» у нас есть кое-какие сведения. Например, существуют непроверенные упоминания о том, что работают в них исключительно женщины, которые странным образом одеваются во что-то очень похожее на костюм противохимической защиты. Ткань, пропитанная каучуком. Маска с фильтром. Перчатки. Фотографий у нас нет, но это все неспроста. А так как эти объекты приписаны НИИ точной механики, то наши эксперты считают, что в них проводят какие-то эксперименты с химической обработкой поверхностей. Впрочем, ничего дальше предположений у нас нет.

— Странно и любопытно… — задумчиво покачал головой Невилл Чемберлен. — И главное, кто бы мог подумать?

— Никто, сэр. Видимо по этой причине в СССР о своих успехах особенно и не кричат.

— А омут был совсем не тихий…

— Да и не черти в нем завелись, а боюсь, что пострашнее. Однозначно я могу сказать только одно — чем быстрее мы начнем большую войну, тем проще будет обрушить этот колосс, у которого глиняные ноги прорастают стальной арматурой. Десять лет спокойного развития в таком духе и…

— Никто не даст им столько времени. Года полтора — максимум два. Не больше. Большая война не за горами, так что не стоит паниковать. Если верить вашим же словам, передовых предприятий в СССР не так уж и много, поэтому у Германии еще есть шанс. Особенно если мы ей поможем. И главное — постарайтесь не ошибиться в играх с вашим адмиралом. Провал в таком деле будет означать конец Великобритании. Вы поняли меня, Энтони?

— Да, сэр.

ГЛАВА 3

3 апреля 1939 года. Германия.

Ставка Гитлера в Берхтесгадене.

Гитлер нервно вышагивал по кабинету, слушая доклад нового начальника ОКХ Франца Гальдера, который сменил на этом посту проигравшего чешскую кампанию Бека.

— Франц, — остановил фюрер рассказ о том, что и где было потеряно, убито и порушено в Вермахте в ходе чешской операции. — Скажите мне, Франц, почему нас постигло это поражение? Что было сделано не так? Предательство?

— Мой фюрер, я считаю, что при планировании военной операции в Чехословакии были упущены те коренные изменения, которые имели место в мире. То есть не был учтен международный аспект. Ведь именно вмешательство Советского Союза при преступном попустительстве Польши вынудило нас отступить. А ведь оно было не только предсказуемо, но и очевидно.

— Вы считаете? — спросил Гитлер, покосившись на слегка покрасневшего министра иностранных дел — Риббентропа.

— Да, я так считаю.

— Почему?

— Совершенно неожиданное поведение Советского Союза в Испании и, прежде всего, успехи маршала Тухачевского, который спутал все карты Франко. Фактически можно считать, что именно успехи его батальона, по недоразумению названного полком, привели к кардинальному изменению положений на центральном фронте. Если бы не он, то испанские союзники справились бы сами с этими невнятными бандами республиканцев. Однако он выиграл им время, которое СССР использовал с умом. То есть не просто передал неотесанным новобранцам современное оружие, а направил в Испанию своих офицеров, благодаря которым республиканская армия обрела весьма удовлетворительную боеспособность в кратчайшие сроки. Конечно, сказать, что главную скрипку тут сыграл непосредственно маршал Тухачевский, нельзя, но его роль в этой операции невозможно недооценить. Она очень высока. Так как привела не только к стабилизации всего фронта, но и началу подготовки республиканцами серьезного наступления с хорошими шансами на успех.

— Вы не допускаете, что он был главным действующим лицом в этой операции?

— Нет. Руководитель операции не будет бегать по тылам противника во главе оперативной группы войск. Он сыграл важную, я бы даже сказал решающую, роль, но вряд ли был архитектором этого успеха. Впрочем, автора мы так и не смогли найти. Даже подозрений нет.

— Однако успех не сложился.

— Как сказать, — пожал плечами Гальдер. — Вмешательство Великобритании в весьма жесткой и ультимативной форме, подключившей на вторых ролях Францию, привело к уходу как наших, так и советских сил из Испании и падению республики. Однако дало определенные преференции Советскому Союзу.

Гитлер прекратил вышагивать и внимательно посмотрел на Гальдера.

— Вы считаете?

— Конечно. Серьезное усиление позиций левых во Франции, которым незамедлительно воспользовались в Москве — прямое следствие успеха русских в Испании, в противном случае французы продолжали бы тихо квакать, не рискуя переходить от слов к делу. Кроме того, у меня есть предположение, что охлаждение наших отношений с Италией — прямое следствие ее неуверенности в нас, как в силе, достаточно мощной. Также стоит отметить тот факт, что, по сведениям Франко, Советы вывезли за время войны ценного сырья на сумму, превышающую объемы военных поставок. То есть либо они работали на опережение, либо делали поставки по сильно завышенным ценам. Например, вывозились практически все цветные металлы, которые производились на республиканских заводах или были доступны для демонтажа и учета как лом. Чего только стоит вывоз пятидесяти тысяч тонн алюминия. И это не считая меди, олова, свинца, сурьмы и прочих ценных видов сырья. Стратегически важного. Даже вольфрам, и тот смогли вывезти всеми правдами и неправдами.

— Вы о той странной, мутной истории? Думаете, что вольфрам увезли в Советский Союз? — заинтересованно спросил Гитлер.

— Предполагаю. По крайней мере, никому больше это скрывать было не нужно. Да и шахты после той операции привели в негодность советские диверсанты. Я убежден, что эти события связаны, но доказательств у меня нет. И вряд ли они появятся в ближайшее время.

— Странная ситуация, — задумался Гитлер. — Неизвестно что в этой ситуации хотели Советы.

— Полагаю, они решали сразу комплекс задач. И даже более того — я считаю, что они шли на грани импровизации. О чем свидетельствуют экстренные меры по найму ряда французских и итальянских коммерческих судов для эвакуации из Барселоны отступающих республиканцев. Шестьдесят тысяч рабочих — это весьма недурно. Советы очень внимательно отнеслись к возможности получить лишние квалифицированные рабочие руки и приложили к этому все усилия. Да и не только их. Например, тщательная и аккуратная эвакуация завода Hispano-Suiza из Барселоны? Как докладывают наши испанские друзья, на заводе было демонтировано все оборудование, которое только можно было демонтировать. Остальное взорвано. Как и корпуса цехов. Вы обратили внимание на то, сколь тщательно, рачительно и кропотливо представители Советского Союза прибирали к рукам все, что только имело какую-то ценность. Грузовые и легковые автомобили, мотоциклы, трактора, велосипеды… все, что грузилось на зафрахтованные французские и итальянские торговые суда и вывозилось в СССР. Даже остатки бензина.

— Да, я тоже очень удивился такому подходу. Совершенно не похоже на Советский Союз.

— Кроме того, был вывезен золотой запас и масса ценностей из музеев и государственных учреждений. Даже старые королевские реликвии! Объявив, что франкисты обязательно их продадут на рынке для покрытия своих военных расходов. Конечно, нельзя сказать, что Испания ограблена, но…

— Я согласен с вами. Свыше трехсот тысяч эмигрантов — само по себе немало. А тут еще столько всего ценного. Но как это непосредственно связано с Чехословацкой кампанией?

— У Советов появился человек, который умеет очень интересно и трезво планировать сложные, комплексные операции. Не только военные.

— Стратег высокого уровня?

— Да. Причем то, как он работал с Испанией, говорит нам о том, что этот человек отличается чрезвычайно практичным умом. Это и не было учтено. Мы ведь надеялись на обещания и заверения наших друзей в Чехословакии, которые клялись, что войны не будет. Будто бы никто на нее не пойдет. Однако они не учли важного фактора — в конце прошлого года в Чехословакию приехал Тухачевский в качестве главы советской делегации, которая должна была налаживать военно-техническое сотрудничество. Испания, нам показала, что маршал прекрасный командир, способный на генерирование сложных и нестандартных ходов на поле боя. Он не нужен был там для налаживания военно-технического сотрудничества. Ни как заместитель наркома, ни как талантливый полководец. Его появление говорило только об одном — война будет. И подобных нюансов было немало. Фон Бек не учел или не захотел учесть подобные сведения, кардинально меняющие оценку предвоенной ситуации в Чехословакии.

— А англичане? — спросил разъяренный Гитлер. — Они тоже знали?

— Это мне неизвестно. Могли знать или догадываться, но считали, что мы справимся. Ведь им наш провал был не нужен.

— Значит, преступная халатность Людвига и попустительство англичан… — прошипел фюрер. — Они дорого заплатят за это! — Гальдер промолчал. Он понимал, что сейчас страсть совершенно захватила Гитлера и со словами нужно быть очень осторожным.

Прошло несколько минут, прежде чем фюрер смог взять себя в руки:

— Вы сможете гарантировать успех новой операции?

— Она будет не нужна, мой фюрер, — кивнул Гальдер.

— То есть? — слегка опешил Гитлер.

— Эмиль Гаха сделал все за нас. В течение двух-трех месяцев с территории Чехословакии будут выдворены не только советские добровольцы, но все левые и патриотически настроенные силы. И к концу этого года Чехословакия будет наша. Спокойно и без стрельбы. Правда, это сильно ослабит заводы, так как приличное количество рабочих придется тоже депортировать, но лучше ослабленные заводы, чем никакие. Так что, к концу этого года мы получим вполне лояльную и подконтрольную Чехословакию без какой-либо военной операции.

Гитлер посмотрел на Гальдера внимательным, испытывающим взглядом. Минуту смотрел. Не меньше. Но у того не дрогнул ни один мускул.

— Вы понимаете, что если ваше предложение окажется неверным, то мое доверие к вам будет подорвано?

— Безусловно.

— И вы все равно готовы рискнуть?

— Дело не в риске.

— А в чем же?

— Дело в том, что меня заботит благополучие Германии, и я хочу принести ей максимальную пользу. Мне нет смысла вам лгать. Чехословакия уже наша. Осталось чуть-чуть подождать, чтобы это спелое яблоко само упало нам в руки.

— Почему вы так считаете?

— Советский Союз, на мой взгляд, придерживается той же стратегии, что и в Испании, пытаясь получить максимальную выгоду при формальном поражении. Отступает, сохраняя лицо, и уносит с собой все, что только можно унести, вывезти и угнать. Тот, кто планировал операцию в Испании, преследовал только одну цель — получить максимальную выгоду для Советского Союза. В Чехословакии чувствуется его же рука. Нам сдадут Чехословакию, получив с нее все, что можно получить. Конечно, как в Мадриде замки и музеи не обдерут до голых стен, но обогатятся знатно. К огромному нашему счастью — золотой запас Чехословакии хранится в Лондоне. А то бы слишком хозяйственные Советы его совершенно точно прибрали к рукам.

— Если вы правы, то мы с каким-то торгашом столкнулись, а не с коммунистом. Обычный политический спекулянт, а не политик. Неужели Сталин допустил такого до власти?

— Спекулянт. Провокатор. И большой хитрец. Но его шаги для Советского Союза чрезвычайно выгодны, прежде всего, в плане укрепления обороноспособности. Причем, что немаловажно, они производятся достаточно аккуратно, чтобы с нами окончательно не рассориться и не ввязать Европу в большую войну.

— Вы думаете?

— Конечно. Они работают хоть и нагло, но аккуратно. Но я бы много отдал за то, чтобы понять, кто-то там у них планирует такие комбинации. Пока нам известно, что появление Тухачевского связано с очередной авантюрой. И все. Канарис только разводит руками. Так что я предлагаю тщательно отслеживать деятельность советского маршала, ибо он, безусловно, связан с таинственным комбинатором, являясь воплотителем в жизнь его начинаний.

Гитлер вновь замолчал и несколько минут аккуратно вышагивал. Потом остановился возле карты Европы и, спустя минуту, не поворачиваясь, ответил:

— Хорошо, я поговорю с Канарисом. Это действительно выглядит очень любопытно. Однако я все равно хочу подстраховаться, а потому попрошу вас подготовить новый план войны против Чехословакии. Второго провала быть не должно.

15 мая 1939 года. Московская область.

Село Волынское. Ближняя дача Сталина.

— Ну что, товарищи, — начал экстренное совещание нарком обороны СССР, — по всей видимости, то, к чему мы готовились на Дальнем Востоке, началось. Мне каждый день идут «горячие» сводки с Халхин-Гола. И вот вчера японцы совсем обнаглели и захватили высоту Дунгур-Обо.

— Что-нибудь известно о численности противника? — спросил слегка обеспокоенный Тухачевский.

— Очень мало сведений, — покачал головой Берия. — Мы стараемся не привлекать к себе внимание и всеми силами создаем видимость беспечности. Поэтому авиаразведки не ведутся. Только радиоперехват. Выдвинутая в феврале нынешнего года на передовые позиции опытная станция позволила кое-что прояснить. Мы внимательно слушаем эфир во всех диапазонах, на которых работают японцы, и фиксируем количество участников и интенсивность переговоров. Кое-что расшифровываем, но пока получается плохо. Однако, по предварительным сведениям, к границе стянуто около трех японских дивизий и две истребительные эскадрильи. Мы можем ошибаться, но не сильно.

— Так мы столько сил и ожидали, — улыбнулся Тухачевский. — Все идет по плану. Нашему плану. Кстати, ничего не известно о германских наблюдателях? Они ведь будут очень внимательно отслеживать ситуацию.

— Об этом нам ничего не известно, — ответил Берия. — Наша разведывательная сеть на Востоке очень слабая. Немцы, безусловно, есть в оккупированном японцами Северном Китае, и в Маньчжурии, и в самой Японии, кое-где мы знаем даже имена некоторых граждан Германии, но о том, какие у них роли, нам очень сложно судить.

— Хорошо, — кивает Тухачевский. — Итак, в целом мы все подготовительные работы выполнили и теперь ждем начала кампании.

— Да, — подтвердил Ворошилов, — даже командиров, прошедших через Испанию и Чехословакию, направили в сводную первую Дальневосточную армию. Ввели их на командные посты, а штатных поставили при них первыми замами. Пускай опыт перенимают да реалии на местах подсказывают. Впервые такую схему опробуем. Поначалу было недовольство, но потихоньку притерпелись. Тем более что постоянные тренировки и учения, особенно штабные, заставили офицеров сильно сблизиться…

— …таким образом, — подводил итог Тухачевский, — ситуация в Маньчжурии находится в пределах ожидаемой. Кроме того, я предлагаю сыграть на опережение и подложить японцам небольшого поросенка, — с таинственной улыбкой предложил маршал.

— Что именно вы предлагаете? — спросил Лаврентий Павлович.

— Пока еще есть время — начать проводить по нашим внутренним документам, как Наркомата обороны, так и внутренних дел, заметки о неких японских источниках без указания какой-либо конкретики. А потом, когда все завершится в Монголии, дать в «Правде» большую передовицу, прославляющую РККА, где отметить вскользь о том, что благодаря помощи японских социалистов мы смогли своевременно узнать всю необходимую оперативную информацию. А потом наградить нескольких вымышленных агентов правительственными наградами разной степени — от Героя Советского Союза до Красной Звезды.

— Но ведь это чистой воды провокация! — удивился Ворошилов.

— Конечно. Провокация, которая даст нам много чего полезного. Во-первых, позволит получить шанс еще раз проверить каналы утечки. Мало ли где проявит себя какой-нибудь доселе не известный нам агент или шпион. Во-вторых, запустим в Японии процесс охоты на ведьм. Очень сложно искать в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет. Но доверие к собственному военному руководству у японцев мы подорвем. И этим шагом, безусловно, будут пользоваться в карьеристских целях, подсиживая друг друга на почве лояльности к социалистам и коммунистам. То есть мы дадим прекрасный повод для взаимного уничтожения японским офицерам с большими амбициями. В-третьих, дадим понять Лондону, Берлину и Парижу, что полностью контролируем восточный вопрос, держа руку на пульсе. Мало того, вынудим их изменить некоторые приоритеты в разведывательной деятельности. Прежде всего, потому что им неизвестно о развитой сети осведомителей и агентов Советского Союза в Японии. И они захотят ее выявить и взять под какой-нибудь контроль или наблюдение. Да и сами японцы в антисоветской истерии будут совершать много лишних движений. Все это в совокупности очень хорошо дополнит решительную победу РККА и позволит надежно удержать Японию от попыток ввязаться в войну против нас, оставив инициативу за собой.

— Товарищ Тухачевский, — с легкой улыбкой произнес Сталин. — Иногда мне кажется, что вы здесь знаете больше, чем наши представители на местах. Так поезжайте и примите командование. Раз уж так печетесь о решительной победе.

— Товарищ Сталин, но ведь мы должны учить новых командармов.

— Вот и возьмите их под свое крыло. Посмотрят на вас, послушают, сделают выводы. В конце концов я с вами полностью согласен — нам нужна решительная победа в Монголии, чтобы вывести японцев из игры на какое-то время.

«Очередная проверка? — подумал маршал. — Странно… вроде бы уже особо и не нужно». Такая постановка вопроса Тухачевского несколько смутила. Ведь его место было в Москве, где он, буквально не разгибаясь, занимался вопросами чисто штабного характера. А теперь все снова бросать и ехать в Монголию. Ведь только-только смог разобрать завал дел, образовавшийся после командировки в Чехословакию. В этот момент Сталин кивнул Берии.

— Товарищ Тухачевский. Дело не только в том, что нам некого поставить на руководство операцией. Есть. Но наши контрразведчики смогли выявить за вами плотное и профессиональное наблюдение. А разведка подкрепила это сведениями о том, что ваша персона заинтересовала лично Гитлера. Видимо, вам не простили Чехословакии. Поэтому мы хотим отправить вас в Монголию, где вряд ли у немцев много своей агентуры, и посмотреть за тем, как зашевелятся их шпионы в Москве. Наверняка их заинтересует ваш отъезд на Дальний Восток, и они попытаются последовать за вами. Раз уж вами самим предложена такая любопытная провокация, то мы предлагаем вам поучаствовать в еще одной.

— Меня хотят устранить? — слегка опешил маршал.

— Вряд ли, — покачал головой Берия. — Просто очень плотное наблюдение.

— Кроме того, — произнес Сталин, — вы предложили эту идею. В Чехословакии вы показали себя блестяще. Поэтому мы считаем, что вы и должны возглавить реализацию этой авантюры. Или вы хотите переложить ответственность за нее на кого-то другого?

— Никак нет, не хочу. Просто это назначение несколько необычно. Впрочем, если нужно, то я готов вылететь туда незамедлительно.

— Вот и отлично. Сдавайте дела и через три дня вылетайте.

— Я хотел бы взять с собой Рычагова. Раз уж складывается такая ситуация, то, я думаю, его нужно опробовать в деле. Тем более что на штабных играх он стал проявлять себя очень недурно.

— Конечно, берите, — чуть заметно улыбнулся Сталин. — Что-нибудь еще?

— Никак нет.

— Вот и замечательно. А теперь, товарищи, давайте перейдем к другим, не менее важным вопросам…

Когда все разошлись, Берия задержался.

— Товарищ Сталин, — Лаврентий Павлович слегка замялся.

— Что?

— Василий вместе со мной навещал Светлану, дочь Лазаря. И это не прошло бесследно. — Сталин лишь поиграл желваками, но промолчал, ожидая продолжения рассказа. — Он несколько увлекся утешением. Уже который день проводит у нее дома. Со слов товарища Власика, она Василия зацепила.

— И как реагирует на это Светлана?

— Она растеряна, испугана и подавлена. Отец пропадает на работе, мать погибла. В квартире пусто и одиноко. Само собой, она очень тепло отреагировала на поддержку Василия. Не знаю, насколько далеко у них зайдет, но… — пожал плечами Берия.

— Василий себя как ведет?

— Очень хорошо. На удивление, не пьет. Посещали картинную галерею, гуляли по набережной, в Сокольниках, да и вообще много где. И все под ручку.

— Вот и пускай. Пока. Посмотрим, что будет дальше.

— Товарищ Сталин, вы же знаете Василия. Он парень увлекающийся, порывистый. Может, не стоит допускать? Кто знает, чем это обернется. Вдруг Света от него понесет?

— Так даже лучше будет. Если он под ее влиянием стал себя контролировать, то и ладно. Детей нарожает. Остепенится. В конце концов ее отец может «погибнуть от рук наймитов мирового империализма», если что-то пойдет не так. Будет дочерью геройского маршала. Главное, Василия в руки взять. А то товарищ Власик мне не раз уже докладывал совершенно непристойные вещи про него. Мальчик рос без пригляда…

— А если снова взбрыкнет? Очень неудобно будет. Особенно если Лазарь пройдет проверку.

— Думаю, Лаврентий, мы сможем ему объяснить, что нужно быть ответственным мальчиком. Главное, чтобы образумился… — покачал головой слегка задумчивый Сталин. — Пьянство и кутеж его до добра не доведут.

ГЛАВА 4

4 июля 1939 года. Монголия.

Сражение на реке Халхин-Гол.

В ночь на третье июля 1939 года войска генерал-майора Кобаяси начали наступление на предварительно разведанные позиции советских пограничников, перейдя от беспокоящих к решительным действиям. Однако никакого героического сопротивления «до последнего патрона» японцам не оказывали, что вызывало у них раздражение и удивление. Ведь в прошлом 1938 году РККА действовала очень прямолинейно и предсказуемо. А потому совершенно непривычные действия пограничников давали неплохой «урожай».

Советские пограничники использовали доработанную тактику партизан, смысл которой сводился к спорадическим обстрелам с заранее подготовленных позиций и оперативному отступлению, дабы не оказаться под ударом. Когда на позиции, откуда десять-пятнадцать минут назад работало несколько минометов и пулеметов, врывались японские солдаты, их ждали только обычные, противопехотные мины. Не помогали даже попытки навести на позиции пограничников артиллерию, которая просто не успевала отреагировать. Причем на всех запасных позициях имелись небольшие запасы продовольствия, боеприпасы, вода и медикаменты, для того чтобы отошедшие на них советские пограничники могли немного отдохнуть и продолжить свое нелегкое дело. Например, те же мины для новейшего шестидесятимиллиметрового миномета, который еще только проходил испытания в войсках, находились в укладках на позициях, а потому бойцам необходимо было перетаскивать во время отступления только сам миномет.

Сорок восемь часов непрерывно продолжался этот ужас, доводящий японцев до исступления. И днем и ночью им не давали покоя легкие, но от того не менее злые мины, которые подкреплялись кратковременными обстрелами из пулемета. Из-за чего войска генерал-майора Кобаяси продвигались очень медленно, неся постоянные потери, а также находясь в постоянном напряжении, которое чрезвычайно изматывало и утомляло. Доходило до того, что японские солдаты время от времени открывали ураганную стрельбу по любым подозрительным кустикам. Но надежда их не покидала. Они были убеждены — череда запасных позиций не может длиться вечно и уж тогда-то они доберутся до этих ненавистных гайдзинов…[37]

Михаил Николаевич находился на одном из самых удачно расположенных командных пунктов, откуда можно было прекрасно просматривать практически всю зону готовящейся артиллерийской засады.

Но вот, уставшие и измотанные японские бойцы окончательно заняли заранее намеченную территорию перед хорошо замаскированным заслоном, и маршал дал отмашку начинать «концерт». Заработали новейшие полевые пушки,[38] выстрелы которых переплетались с тяжелыми басами полевых гаубиц,[39] а на «back-вокале» задавали тон композиции могучие минометы.[40] Японцы бросились врассыпную, стараясь найти укрытие хоть где-нибудь — пусть даже в канаве или за камнем. Но там их ждали заранее установленные противопехотные мины. Дивизия генерал-майора Кобаяси оказалась в натуральном огненном мешке, когда постоянно что-то взрывалось, а осколков в воздухе было больше, чем капель воды во время дождя.

Впрочем, не все шло настолько гладко, как хотелось бы, и часть японских солдат, испуганных обстрелом, рванули вперед — прямо на заслон, который оказался слишком слаб, чтобы сдержать всех. Именно в этот момент шальная пуля попала Михаилу Николаевичу в левое плечо по касательной. Из-за чего маршала тут же перевязывают и, несмотря на протесты, по настоянию врача отводят в эрзац-блиндаж при командном пункте, где на всякий случай развернули полевой медпункт. Причем не просто так, а напичкав лекарствами, вызывающими в том числе повышенную сонливость. Врачи имели на этот случай особенные инструкции, дабы оберегать маршала от неприятных случайностей, а потому сильно перепугались из-за этого случайного ранения. Шутка ли — враг еще далеко, а все равно зацепило. Поэтому, достигнув «горизонтального положения», Тухачевский сразу заснул, повинуясь фармацевтической магии.

Ему снился странный сон — будто он в сильно потрепанной одежде стоит на холме с огромным дубом на его вершине. А вся земля вокруг завалена трупами воинов в старинных доспехах или без них. Отрубленные руки, ноги, головы, кишки, раскиданные по траве, кровь… и много оружия, что совершенно ржавого, что относительного приличного на вид. Небо было пасмурным и серым. А летающие на его фоне большие черные вороны создавали тяжелую гнетущую атмосферу с эффектом сказки. Мистика.

Вдруг Михаил Николаевич краем глаза заметил какое-то движение, резко обернулся и замер — в сотне метров от него стоял человек в старом сером балахоне, укрывающем его с головой, и большим посохом в руке.

— Кто вы?! — крикнул маршал, пытаясь перекричать легкий шелестящий ветер и карканье ворон. — Что это за место?

Но незнакомец никак не отреагировал. Как будто и не услышал слова. А вокруг уже творилась жуть — призрачные девы с мертвенно-бледными, но очень красивыми лицами и ужасающими черными провалами, вместо глаз, уносили одного за другим погибших людей. Куда-то вверх… в низкие серые тучи, буквально нависающие над холмом. И все это сопровождалось непонятным шепотом. Как будто тысячи, десятки тысяч голосов о чем-то беседовали, но понять, о чем и даже на каком языке, Тухачевский не мог. Он начал крутить головой с нарастающей тревогой, пока не наткнулся на того самого незнакомца в балахоне. Только теперь он уже стоял прямо перед ним — в паре шагов.

— Кто вы?!

Но незнакомец не ответил, а лишь поднял капюшон и посмотрел на маршала ледяным взглядом одного-единственного ярко-голубого глаза. Потом перед глазами маршала поплыли картинки из обеих жизней — что Агаркова, что Тухачевского. Моменты слабости, нерешительности, трусости. Особенно сильно ударил по нему эпизод, в котором он увидел себя в августе-сентябре 1991 года и то, как он боялся выступить против государственного переворота. А поток продолжался, но уже из этой жизни. Пока, наконец, все не пропало, оставив Михаила Николаевича на негнущихся ногах и с жутким ужасом внутри, густо перемешанным со стыдом и чувством позора.

Незнакомец лишь усмехнулся с легким оттенком презрения и отрицательно мотнул головой, отчего призрачные девы, уже стоявшие рядом с маршалом, удалились.

— Но это несправедливо! Я же старался! Всю жизнь боролся за свою Родину!

— Справедливость? — удивленно спросил одноглазый мужчина. — Ее нет. И никогда не было. Вот, — кивнул он на меч, лежавший в траве перед Тухачевским, — единственное мерило. Победишь — сам скажешь, что справедливо, а что — нет. Проиграешь? Сам виноват. Историю пишут победители.

Михаил Николаевич побледнел и поджал губы.

— А теперь возвращайся. Шанс был дан не для того, чтобы ты так глупо умер. — И, прежде чем маршал смог что-то возразить, вся окружающая картинка померкла, как будто затянувшись серой мглой, а потом взорвалась такой болью, что Тухачевский не сдержался и закричал. Скорее даже заревел, ибо болело не только тело, но и все нутро, как бы его не называли. Боль, обида, ярость — все перемешалось в нем, взывая к первозданным эмоциям.

— Товарищ маршал! Что с вами? — донесся откуда-то сбоку голос санитара.

— Что происходит? — сквозь зубы процедил Михаил Николаевич.

— Товарищ маршал, вы ранены. Не вставайте!

— Где японцы?

— Там. Идет бой. Лежите. Товарищ маршал. Вы ранены. Вам нельзя вставать.

— А что это за звуки? Ворвались на позиции?! — задал вопрос Тухачевский, на который не мог ответить ни санитар, ни кто бы то ни было в блиндаже. Подождал несколько секунд в полной тишине. Потом, зарычав от боли, поднялся и двинулся к выходу из блиндажа. Санитар уже не причитал, тоже отчетливо слыша звуки близкого боя.

Возле выхода из блиндажа лежало много всякого имущества, снятого с раненых. Поэтому, забыв про свой пистолет, Тухачевский подхватил малую пехотную лопатку здоровой правой рукой, повернулся к остальным раненым и тихо произнес, медленно и тщательно выговаривая каждое слово:

— Не хочу ждать, пока японцы ворвутся сюда и заколют меня штыком. Кто может держать в руках оружие и драться — за мной. — После чего повернулся к двери и, открыв ее левой раненой рукой, взревел не то от боли, не то от ярости и ринулся куда-то наружу. Туда по траншее, откуда доносились звуки сражения. А за ним из блиндажа потянулись иные раненые бойцы, с холодными, полными злобы и боли глазами. Уж больно стыдно им стало, что маршал не чурается идти в последний свой бой раненым, а они разлеглись. Что он будет для них последним, никто не сомневался. А потому шли с уверенностью и спокойствием трупов, которые хотят только одного — забрать с собой как можно больше врагов…

11 июля 1939 года.

Москва. Кремль.

— Здравствуй, Лаврентий. Что у тебя?

— Товарищ Сталин, были получены предварительные сведения об инциденте «Вьюга».

— Слушаю тебя.

— Во время наблюдения с командного пункта номер семь за артиллерийским налетом на японские войска Лазарь был ранен в левое плечо. Опрос очевидцев подтвердил случайность ранения пулей, прилетевшей со стороны противника. Версия снайпера нами была отработана и не подтверждена. Криминалисты остановились на версии шальной пули. После ранения ему была оказана вся необходимая помощь без промедлений. Пуля удачно прошла навылет в мягких тканях, не повредив ни крупных сосудов, ни костей, ни сухожилий.

— Навылет? Это ведь не пуля на излете.

— Все верно. По мнению криминалистов, стреляли примерно с пятисот-шестисот метров из стандартной винтовки японской армии. Этот прецедент случился по той причине, что Лазарь планировал отрезать артиллерийским огнем противника и заставить его залечь, дабы увеличить потери из-за повышения времени обстрела. Японцы отреагировали сначала, как и ожидалось, бросившись врассыпную, а потом, когда в укрытиях стали взрываться мины, побежали вперед — туда, где не было видно взрывов. Их ждал заслон, но часть бойцов противника все-таки прорвалась к командному пункту. И это едва не обернулось трагедией. Выиграть, конечно, японцы не могли, но крови попортить — вполне.

— То есть Лазарь ошибся, не ожидал от японцев такой отваги, разместив основные силы на флангах, выставив по фронту небольшой заслон?

— Нет. Офицеры из штаба армии, присутствующие на КП в момент инцидента, в один голос твердят, что атака японцев — жест обреченных. И командир все сделал правильно.

— Хм… защищают своего маршала. Почему?

— Политработники докладывают, что уважение к Лазарю в войсках высоко, прежде всего, как к профессионалу. Офицеры штаба отдельной Дальневосточной армии считают этот эпизод неприятной случайностью, которая вполне нормальна на войне. Тем более что во всем остальном разработанный Лазарем план сработал безукоризненно. Такого решительного военного успеха Красная Армия еще никогда в своей истории не имела.

— Хорошо. Допустим. Что было дальше?

— По свидетельству санитара и ряда других раненых, Лазарь, будучи спящим, вдруг взревел, пришел в себя и стал порываться идти в бой. После недолгих препираний с санитаром он, прихватив малую пехотную лопатку из чьей-то амуниции у двери, с громкими криками бросился по траншее в сторону шума боя.

— Что на него нашло? — удивился Сталин.

— Он сам позже пояснил, что ему, дескать, показалось, что японцы врываются в блиндаж и начинают резать и пытать раненых, издеваясь и насмехаясь над ними.

— Предчувствие? Да еще в состоянии без сознания…

— Вероятно. И надо заметить — его появление помогло нашим бойцам. До двух взводов японской пехоты смогли пройти через заградительный огонь и ворваться на командный пункт, вступив в бой с охранным взводом, связистами и штабными офицерами. Шансов у личного состава командного пункта было немного, и если бы не Лазарь, буквально вылетевший из-за поворота траншеи с дикими глазами, нечленораздельным ревом и лопаткой в руках, то наших бы могли перебить. Его вид сильно деморализовал врага. Тем более что вся левая часть его кителя была в крови. Да что японцы, даже советские офицеры и те перепугались, увидев Лазаря в таком виде. Он был настолько неординарен, что пережившие бой солдаты и офицеры говорят в один голос о схожести Лазаря с живым мертвецом. Чему способствовал не только внешний вид, но и громкие, неразборчивые, негативно окрашенные крики. Благодаря чему японцы не выдержали и отступили. Лазарь же получил еще два легких ранения и снова потерял сознание сразу после того, как обстановка стабилизировалось. Очнулся он только через сутки.

— Это открывает нам Лазаря с неожиданной стороны, — произнес Сталин, задумчиво набивая трубку. — Лаврентий, что нам дает это?

— Очередное подтверждение того, что мы имеем дело с чем-то необъяснимым, — пожал плечами Берия. — Мы тщательно изучили все его контакты за последние шесть лет. Даже девиц, с которыми он расслаблялся в командировках раньше, и тех нашли. Нам известна с точностью до дня большая часть его жизни в течение этих лет. И… это ничего нам не дает. Вообще. Изменения с Лазарем начались внезапно и немотивированно. А главное — знания. Он чудесным образом оказался компетентен в очень многих вопросах. Хотя раньше в них разбирался не лучше, чем свинья в апельсинах.

— Мистика какая-то…

— Согласен. Был человек и вдруг стал другим. Не только характером, но и жизненным опытом. С тем же успехом опытный сапожник, всю жизнь делающий и ремонтирующий обувь, в одно прекрасное утро проснулся опытным генералом, прекрасно разбирающимся не только в организации, тактике, стратегии, снабжении и прочих насущных армейских задачах, но и в массе других смежных областей. Мы обобщили сведения за период с ноября 1935 года по настоящий момент. Так вот — от Лазаря в той или иной форме поступило четыре тысячи семьсот сорок два предложения. И надо заметить — дельных предложений. Причем армия в этом перечне занимает далеко не первое место.

— А где он отметился больше всего?

— Промышленность и разведка. Как по конкретным технологиям, так и по административным решениям. Причем, что любопытно, Лазарь старается действовать не от своего имени, а подталкивает к нужным выводам или дает бесплатные подсказки. Так, при работе со Слуцким, он смог ему оформить цели наших научно-технических интересов с указанием фамилий и характера работ. Откуда Лазарь этой информацией владеет, нами выяснено не было. Но проверка раз за разом давала устойчивый положительный результат, поэтому грех было таким источником не пользоваться. Например, по проекту «Альта-72» Лазарь дал описание технологии производства бензина по циклу Эжена Гудри еще до того, как Слуцкий получил эти сведения из источника. Причем дал их детально и безошибочно. Грубо говоря, пользуясь его сведениями, мы могли бы и своими силами в достаточно разумные сроки развернуть производство этого бензина. А ведь он Слуцкому дал даже описание тех или иных агрегатов — как они должны выглядеть и для чего служат. По слухам, разумеется. И так по очень многим вопросам. Да и ко мне Лазарь обращался не раз, с запросом по той или иной группе или персоне. Причем без дела не тревожил никогда — каждый раз что-то интересное выявлялось и полезное.

— Странно…

— Очень странно, товарищ Сталин. Особенно в свете его научно-технической подкованности. Инженеры и конструкторы, с которыми он последние полтора-два года работал, говорят о том, что у Лазаря как минимум хорошее высшее техническое образование. А по факту его у него нет и быть не может. Мы проверили литературу, которую он заказывал себе для чтения. Ее остро недостаточно для подобного уровня технической грамотности. Тот же Люлька имел с Лазарем несколько бесед, показывающих у объекта высокий уровень теоретической подготовки и хорошую осведомленность в вопросах, касающихся турбореактивных двигателей… с которыми он столкнулся впервые.

— Получается какой-то сюрреализм, — покачал головой Сталин. — Один и тот же человек до ноября тридцать пятого и после с точки зрения биометрии. И два разных человека с точки зрения жизненного опыта и характера…

— И поэтому мы пришли к выводу о том, что имеет место подмена высочайшего уровня исполнения. С прекрасно подобранным двойником. Но кем и зачем она была сделана, нам пока не ясно. Сейчас Лазарь в госпитале и за ним установлено круглосуточное наблюдение. Даже звукозапись ведем.

— И что ты предлагаешь? — пыхнув трубкой, спросил Сталин. — Да и разве существуют люди, столь точно совпадающие внешне? Кроме того, ты докладывал о том, что проверка по фактам прошлого дала стопроцентный результат.

— В том то и дело, что так не бывает, — рассеянно произнес Берия. — Люди, как правило, не могут помнить все свое прошлое. Что-то забывается, что-то искажается под воздействием эмоций. А тут, когда мне принесли протоколы проверки, я пришел в ужас. Так не бывает. Лазарь помнит все. Какая-то аномалия. При этом раньше он позволял себе забывчивость, что подтверждается людьми, которые с ним работали.

— Каковы твои выводы?

— Я считаю, что Лазарь не тот, за кого себя выдает. Но за последние годы он сделал очень многое для укрепления Советского Союза и раз за разом демонстрирует абсолютную лояльность. То есть мы считаем, что Лазарь странный, но очень полезный для нас фигурант. Но тут есть два неясных момента. Во-первых, совершенно не понятно, откуда он вообще взялся и для чего. А во-вторых, он ведет свою политическую игру. Формально, да, он способствует укреплению ваших позиций, но игра самостоятельная. Свои шаги он не всегда с нами согласует, а по некоторым пунктам, так и вообще в известность не ставит. Так, например, нам стало известно, что Лазарь во время Мюнхенской конференции беседовал около получаса с Гудерианом. О чем — неизвестно. Однако в ходе последующего путча немецкий генерал необычайно быстро сориентировался, так, будто знал обо всем и готовился. Причем не просто так, а заработав очень большое доверие у Гитлера и его окружения. Кроме того, месяц назад случился большой скандал в Кригсмарине с заменой адмирала Редера на Деница и серьезным пересмотром военно-морской программы.

— И что? Это как-то связано?

— За две недели до того с Деницем имел большой разговор Гудериан, ранее флотом вообще не интересовавшийся, а потом Дениц записался на личную встречу с Гитлером и провел у него несколько часов.

— Думаешь, что они работали заодно?

— Возможно, но никаких сведений у нас нет. Однако совпадение странное. Еще интереснее оказывается то, что новая программа судостроения несет серьезную угрозу Великобритании, позволяя в случае войны буквально парализовать деятельность ее флота. Для нас же она носит в целом нейтральный характер.

— То есть?

— То есть наши эксперты считают, что Лазарь тонко сыграл на дипломатическом поле. Кроме того, почти все специалисты, которые имеют полный допуск по операции «Локи», сходятся во мнении, что Лазарь полезен нам только при сохранении за ним наибольшей свободы действия из-за его стиля работы. Мы можем взять его, закрыть и обработать, с целью выяснить все. Но в этом случае имеем хороший шанс провала. Эпизоды в Испании, Чехословакии и Монголии говорят о том, что Лазарь — человек с очень крепким духом, высокой инициативностью, предприимчивостью и достаточно непредсказуем.

— То есть только добрая воля? — переспросил Сталин. — Рискованно.

— Рискованно, — кивнул Берия.

— А если прямо поговорить?

— Не уверен, что он не уйдет в отрицание. Дескать, головой ударился, вот и озарило.

— Вариант, по которому мы взяли на крючок Ягоду, не подойдет?

— Вполне, но тут могут быть непредсказуемые последствия. Мы просто не можем просчитать, что он хочет и чем дорожит. Если имела место подмена, то дочь не его, а потому он не станет ради нее кидаться в петлю. Это косвенно объясняется и его поступком с любовницей — Кузьмичевой. У них была настоящая страсть. Любовь. Он был без ума от нее. Когда Лазарь вернулся из госпиталя, то эмоций уже не было — лишь холодная рассудительность и техничность.

— И других любовниц Лазарь не заводил?

— Нет. Он крайне осторожен в связях. Наблюдение показало, что он имеет интимную близость только со своей женой. И все. Хотя до ноября тридцать пятого вел весьма распущенную личную жизнь и старался не пропускать симпатичных девушек.

— Кто же он такой? — задумчиво произнес Сталин, выбивая трубку. — Попробуйте найти того, кто сможет ему залезть в душу. Неужели он не оказывал знаков внимания каким-нибудь красавицам? Или ему не нравятся женщины? Может быть еще что-то необычное? Поищите к нему подход. Эта темная лошадка должна раскрыть себя, так или иначе.

— Наши аккуратные попытки подложить ему смазливую девицу проваливаются раз за разом. Он достаточно умен, чтобы все понять. Хотя мы работаем достаточно аккуратно.

— Тогда давайте попробуем его открыто женить с явным политическим подтекстом, дескать, нужно для дела и в этом партийным товарищам нужна его помощь. Но подобрать такую особу, чтобы рано или поздно он растаял, даже понимая, что делает важное дело. Подменим цели, выпятив то, чего обычно стесняются. Кроме того, нам нужно расположить Лазаря к себе. Притупить его бдительность.

— Тогда его можно наградить. Допустим вторую звезду Героя за Монголию и орден Ленина за Чехословакию. Тем более что он заслужил. Никто в здравом уме не будет репрессировать дважды героя СССР, по крайней мере, без длительной и тщательной подготовки этой процедуры. Кроме того, нужно разыграть определенную заботу. Ваш обеспокоенный звонок, мой визит с не менее обеспокоенным лицом и так далее.

— Хорошо, тогда так и поступим. Главное, не вызвать у Лазаря подозрения. И наградить его действительно стоит. Враг он или друг, а сделал для СССР очень много. Даже более того — распорядитесь провести у него в кабинете и дома ремонт, завезите новую мебель. Скромность — это хорошо, но вы правы, мы должны показать, что его ценим.

— Товарищ Сталин, — чуть помедлив, спросил Лаврентий Павлович, — а зачем нам собственно его выводить на чистую воду? Он ведь может что-то почувствовать и выкинуть фортель. Лазарь и сейчас хорошо работает, а пристальное наблюдение позволяет контролировать ситуацию.

— Ты сам видишь, Ворошилов совершенно не справляется с возложенными на него задачами. Просто образования и ума не хватает. Чего уж тут стыдиться.

— И вы хотите поставить на его место Лазаря?

— Да. Но только после серьезной проверки. Пока он в звене наркомата формально ведомый, его статус темной лошадки вполне допустим. Но ставить такого человека на пост наркома… — Он пожал плечами. — Поэтому ты и должен разобраться в том, что это за фрукт. Нам все равно с ним придется поговорить по душам. Так что готовь папку. Все-таки попробуем вариант Ягоды.

ГЛАВА 5

12 июля 1939 года. Берлин.

Кабинет Гальдера.

— Я рад вас видеть, — поприветствовал вошедшего Гудериана начальник ОКХ, смотря на него уставшим взглядом. — Присаживайтесь, — кивнул он на кресло. — Вы уже изучили переданные вам материалы?

— Так точно, — кивнул Гудериан, присаживаясь.

— Что можете сказать?

— Сведения неточные или искаженные. Выглядит так, что нас хотят ввести в заблуждение.

— Вот как? — удивился Гальдер. — Почему?

— Зачем это кому-то понадобилось, я не могу знать.

— Но что заставило вас так думать?

— Во-первых, сведения поданы с минимумом конкретных фактов. Одни оценки и эмоции. Это не профессионально. А это, если не считать же Абвер сборищем некомпетентных дилетантов, говорит о чьем-то злом умысле. Во-вторых, я лично знаком с Тухачевским, причем не только в светском плане, но и воевал против него в Чехословакии, а потому могу утверждать, что он очень серьезный противник, всегда готовый сделать нестандартный ход и удивить своих врагов. Конечно, для Германии было бы приятно считать японцев совершенно никчемными солдатами, а русских — варварами, которым банально повезло в сражении с еще более тупым и ничтожным врагом. Но я так не считаю.

— Вот как? — улыбнулся Гальдер.

— Зря улыбаетесь. Я еще в Испании обратил внимание на Тухачевского как на толкового офицера. В то время как я только работал над теорией применения механизированных частей, он эти идеи уже применял на практике. Успешно. Что немаловажно. Я бы даже сказал крайне успешно. Что его оборона, учитывающая слабые стороны современной топорной тактики применения механизированных частей, что его блистательный механизированный рейд по тылам — все эти вещи можно уже сейчас вносить в учебники по тактике и изучать как эталоны.

— Вы его так хвалите, будто он ваш друг.

— Он профессионал, и я это уважаю. Кроме того, он разбил меня меньшими силами к югу от Йиглавы и преподал прекрасный урок по тактике. Я убежден, что если такой человек, как он, командовал отдельной Дальневосточной армией Советов, то у японцев не было никаких шансов. Вообще.

— Но факты… — развел руками Гальдер.

— Оценки, а не факты.

— Хорошо. Какие у вас есть собственные мысли по этому вопросу?

— Отдельная Дальневосточная армия стояла в Улан-Удэ вместе с приданными ей авиационными частями. Более чем в тысяче километров от места предполагаемых боев. При этом от места базирования до места боев нет ни железной, ни нормальной шоссированной дороги. Хотя, конечно, имелась степь. И вот, после начала серьезной активности японцев, она выступает. Вроде как заблаговременно, но все равно — это практически двухмесячный марш. А доходят за полторы недели! Чудеса?

— Абвер объясняет это тем, что войска были выведены заблаговременно, а в разведке японцев сидит крот, который умышленно исказил факты, либо японские агенты в Улан-Удэ работают под контролем.

— Допустим. Но ведь решение о наступлении японцы приняли после того, как русские скрытно вышли.

— Решили подстраховаться.

— Завезенные в Улан-Удэ для Владивостока и случайно задержавшиеся весьма приличные объемы топлива, боеприпасов и запасных частей это тоже перестраховка? Причем запчасти как раз для той техники, которая позже будет громить японцев.

— Так ведь крот… — развел руками с улыбкой Гальдер. — Тем более что русские и сами это подтвердили, выразив публично благодарность японским друзьям за своевременно предоставленную информацию.

— И наш славный Абвер в это поверил, — усмехнулся Гудериан. — Я считаю, что подготовка русских к кампании на реке Халхин-Гол началась еще в прошлом году, когда о ней не знали даже сами японцы. В Улан-Удэ были специально переброшены наиболее боеспособные части из Европы, вооруженные по последнему слову техники. Завезено горючее, запчасти, боеприпасы и прочее. А стремительный бросок объясняется куда банальнее. В Улан-Удэ было поставлено намного больше грузовиков и тягачей, нежели требовалось по штату. Вы ведь видели вырезки из советских газет, в которых указывалось, что из-за халатности автопарков, больше половины грузовиков стоит на приколе. И ни одной конкретной фамилии. Ни одного уголовного дела по этому прецеденту не возбуждено. А ведь если придать пехотной дивизии в два раза больше грузовиков, то она становится практически моторизованной. Что мы и видели с вами. Скорость и маневр были на стороне Москвы в этой кампании. Да и со снабжением, как ни странно, все очень хорошо. Я считаю, что русские не крота в Токио завели, а просто и незамысловато переиграли людей микадо в лоб. Как детей. Сколько проходит пехота в сутки? Двадцать-тридцать километров. При этом каждые третьи-четвертые сутки ей нужно вставать на дневку, чтобы не измотать людей. А сколько проходит моторизованная пехота? Да она движется быстрее танковых колонн.

— То есть?

— То и есть. Тухачевский под предлогом разгильдяйского отношения к технике и халатности смог сосредоточить на виду у японцев два-три штата от обычного транспортного обеспечения частей, превратив, по сути, отдельную Дальневосточную армию в одно большое механизированное соединение. Вот и весь секрет. Представляете себе полностью механизированную армию, способную производить стремительные марш-броски на большие расстояния, сохраняя при этом боеспособность?

— Допустим, — чуть подумав, произнес Гальдер, — а почему русские вообще начали заранее сосредотачивать войска к северу от Монголии? Ведь о том, что японцы нападут, не знали даже они сами.

— Я допускаю, что кто-то в руководстве СССР просчитал очевидность этого шага и, поставив себя на место японцев, выбрал наиболее удобное место для удара. Ведь туда не только заведомо стянули войска и транспорт, но и пограничников особой выучки поставили. Нарыли скрытно многочисленные позиции, которые требуют месяцев работы. Ведь их, если верить японцам, прекрасно замаскировали и оборудовали. На каждой имелись не только боеприпасы, запасное оружие, но и медикаменты с запасами хорошо упакованных продуктов питания и вода во фляжках. То есть кто-то очень основательно постарался и развернул на предстоящем поле боя целую сеть замечательных позиций для малых групп, прекрасно замаскированных как с воздуха, так и с земли. А ведь все это очень не быстро и не просто, особенно при высокой активности японской разведки. Насколько мне известно — это нестандартная тактика пограничников, которые на остальных участках охраняемых рубежей ведут себя совершенно иначе.

— О японской разведке шутят теперь не только в Абвере, — пожал плечами Гальдер. — Там все может быть.

— Хорошо, — кивнул Гудериан, — допустим, японская разведка действительно очень странно себя ведет. Но как вы объясните тот факт, что советские самолеты практически не плутали в тех, весьма непростых для ориентирования местах?

— Вы не думаете, что они просто имели опыт полетов в той местности?

— Летали, конечно. Только на тысячу километров к северу. Так как японцы клянутся и божатся, что над рекой и в прилегающих районах русские практически не летали.

— Если вас послушать, то получается, что все эти русские варвары разбили японцев не потому, что те никуда не годятся, а только лишь за счет своей прозорливости и умения воевать. Причем доказательств у вас нет. Все сведения, что предоставлены ОКХ Абвером, что переданные из Токио говорят совершенно об ином. В Японии линчуют провинившихся генералов и разведку с контрразведкой. В СССР награждают неизвестного японского агента звездой Героя. Все говорит о том, что это просто случайность. Лихая удача, основанная на совершенной некомпетентности японских военных и разведчиков, которые и могут лишь с китайскими дикарями сражаться. Да и над теми никак не одержат победу.

— Но я же все объяснил, — удивился такой реакции Гальдера Гудериан.

— Ваше объяснение было бы вполне реалистичным, если бы дело шло о какой-нибудь европейской нации. Например, о тех же французах. Даже про ничтожных итальянцев и то можно было подумать. Но не про русских. Допустим, их маршал действительно одаренный полководец. Случайность природы. Однако для успеха такой большой операции его одного мало. Требуется, чтобы каждый унтер был достаточно хорош. А вы сами мне рассказывали о том, как отвратительно налажено обучение в СССР. Совершенный бардак. Варварство. Как вы думаете, смогли бы они измениться за столь непродолжительный срок? Даже под влиянием по-настоящему гениального человека, каковым вы считаете Тухачевского.

— Я не знаю… — покачал головой Гудериан. — Все выглядит так сумбурно. Как будто действительно мы имеем дело не со старым СССР с его великими странностями и чудовищными чудесами, а с чем-то новым и не знакомым.

— Поэтому, дорогой друг, мы не будем продвигать вашу версию наверх, ибо за ней нет ничего, кроме вполне крепких логических рассуждений. Мы же не хотим выглядеть паникерами в глазах фюрера? А я вас уверяю, что именно так и будет, если я доложу ему вашу точку зрения на ситуацию. Даже если допустить, что СССР столь стремительно меняется, то, как мы с вами это сможем подтвердить? Абвер дает совсем иные сведения. Да, СССР развивается. Да, производит оружие. Но… все такой же сумасшедший народ с бредовыми идеями. А вы знаете, как фюрер реагирует на офицеров, которых можно уличить в трусости и измене. Или опыт бедняги Редера вас ничему не научил? Вы тоже хотите уйти в отставку и попасть в разработку гестапо? И даже уважение к вам со стороны фюрера не факт, что поможет.

— То есть вы предлагаете нам врать?

— Я предлагаю максимально самоустраниться. Пусть выкручивается Канарис и партийные дельцы вроде Геринга, готовые ввязаться в любые авантюры. А мы будем просто выполнять приказы как честные солдаты Германии.

— Но это значит, что вы согласитесь с оценкой Абвера, — развел руками слегка раздраженный Гудериан.

— Поверьте мне — я смогу написать ответ таким образом, чтобы не сказать ничего, ни за, ни против, — улыбнулся Гальдер. — Я согласен с вами в том, что с СССР что-то происходит и нам требуется в высшей степени аккуратно относиться к этой стране. Но доказать ни я, ни вы ничего не сможем. А если бы доказательства и были, то в текущей обстановке их бы сочли за подлог, а нас за предателей. Вы ведь не хуже меня знаете, что подобные решения принимаются далеко не на основании здравого смысла. Эмоции, навязчивые идеи, личные отношения… — пожал плечами Гальдер. — Увы, это обычная политическая практика.

— Это не политика, а дорога в пропасть.

— Это долгая дорога в пропасть. Вы же можете пройти ее быстрее. Намного быстрее, если будете всем рассказывать о гениальных русских, которые внезапно научились воевать. Фюрер этого не любит, как и многие партийные лидеры, считающие их неполноценными людьми. Да и вообще всех, кто не член партии. Любое мнение, поднимающее русских в успехе до уровня арийцев вредно и опасно. Даже если оно трижды подтверждено и обеспечено неоспоримыми доказательствами.

— Вы разве не видите, что Германию и СССР стравливают лбами с целью взаимно уничтожить? Это война станет для нас всех катастрофой.

— Дорогой друг, на многое ли мы сможем повлиять? Да, Германия, по всей видимости, стремительно идет в пропасть. Да, скорее всего, мы не сможем выиграть эту войну, потому что потихоньку начинает складываться старая коалиция времен еще той, прошлой войны. Но у нас есть выбор? Фюрер думает о величии его и Германии. А для этого нужны громкие победы. Не нам с вами становиться у него на пути.

— Фюрер думает только о своем величии…

— А вот этого я не слышал, и вы не говорили, — с серьезным лицом сказал Гальдер. — Я дорожу вами как очень толковым генералом и не хочу, чтобы неудачно брошенные слова лишили Германию такого человека, как вы. И дело не в фюрере и не во мне с вами. Дело в солдатах, которых погибнет намного больше, если их поведет в бой некомпетентный болван. Поэтому я очень прошу вас — будьте осторожны в словах. Сейчас не время для подобных настроений.

— Значит, дело в том, что не время?

— Я сказал только то, что сказал, — настороженно ответил Гальдер. — Нам всем нужно думать о том, чтобы в предстоящих сражениях, которых нам избежать не получится, Германия пострадала меньше всего.

ГЛАВА 6

13 июля 1939 года. Лондон.

Кабинет министра иностранных дел Великобритании.

— Сэр, — Чемберлен с определенным раздражением посмотрел на лорда Идена, — вам не кажется, что успехи Советского Союза сыграют для вас с нами слишком дурную службу?

— Не думаю, — спокойно возразил министр иностранных дел Великобритании. — Дело в том, что США продолжают выбирать ту леди, с которой они будет дальше танцевать, а эти особы из кожи вон лезут, пытаясь доказать, что они лучше всего подойдут для предназначенной им роли.

— То есть?

— Перед нами, как и перед США, стояла задача недопущения реального усиления какого-либо европейского государства. На роль главного хулигана мы совместно в свое время выбрали Германию и стали ее аккуратно к этому готовить, с целью потом вмешаться и добить ослабевшего победителя.

— Я вас не понимаю. Вы говорите прописные истины сакральным тоном. Вы выяснили, в чем тут проблема?

— В США. Они решили вести свою игру, не уведомив нас. И я считаю, что за океаном передумали делать ставку на бошей, так как они себя плохо показали в Испании. А вот Советский Союз — напротив, проявил себя весьма и весьма неожиданно. Громкие военные успехи в Испании, Чехословакии, Монголии говорят о многом.

— Все равно не понимаю, — пожал плечами Чемберлен. — Мы и так с вами об этом уже знаем.

— Дело в том, что после неудачи в Чехословакии Гитлер решил изменить тактику, — лукаво улыбнулся лорд Иден. — И теперь финансовая активность Германии стала значительно увеличиваться в отношении США. В Берлине хотят изменить решение, принятое нашими коллегами, предлагая им более интересные условия.

— Вы считаете, что в Берлине все знают?

— Я убежден в этом. Хотя, конечно, внешне все весьма благочинно. Гитлер, правда, последнее время сильно раздражен и его окружению не сладко.

— Интересно, если Гитлер все знает или хотя бы догадывается, то почему он продолжает идти в эту петлю? — удивленно поднял брови Чемберлен.

— Вы думаете, у него есть выбор? — усмехнулся лорд Иден. — Его обещания заключались в том, чтобы дать жизненное пространство для германского народа и покарать всех тех, кто в восемнадцатом унизил немцев. Если он откажется и свернет с этого пути, то станет политическим трупом. Особенно в свете того, что правое крыло НСДАП теряет свои баллы за счет увеличивающегося социалистического влияния. Да и Вермахт с Кригсмарине занимают очень странную позицию. Канарис в откровенной панике. Он считает, что Гальдер и ряд других руководителей вооруженных сил Рейха в курсе того, чем он занимается, но молчат и улыбаются. То есть чего-то выжидают. Кроме того, японские планы Берлина пошли совершенным прахом, и это сейчас понимают очень многие по обе стороны Евразии. После урока, полученного в Монголии, японцы не сунутся в Советский Союз, пока тот еще будет в состоянии хоть как-то обороняться. И Берлин это ясно осознал. Хотя обе стороны делают вид, что договоренности в силе. Ситуация усугубляется еще и совершенно неожиданным шагом Москвы по роспуску Коминтерна и созданием вместо него Социнтерна с очень интересными формулировками. Мы все думали, что шутка, однако…

— Однако это сорвало нам все усилия по созданию Антикоминтерновского пакта, — подытожил Чемберлен. — Я уже наслышан. В Виндзорском замке. До сих пор не понимаю, как я усидел в кресле после того разговора.

— И это еще не все. Расширение торгового сотрудничества СССР и Италии вкупе с фактическим роспуском Антикоминтерновского пакта, привело к еще большему охлаждению отношений между Германией и Италией. Кроме того, Муссолини вообще последний год активно сближается с Франко, помогая ему восстанавливать хозяйство. За счет развития собственной промышленности, разумеется. Да и входя итальянскими банковскими капиталами на испанский рынок. Что также ослабляет позиции Берлина. И ничто не предвещает потепления отношений между Италией и Германией. Так что Гитлер, получается, загнан в угол. Либо ему нужно совершать политическое, а то и фактическое самоубийство, либо искать нестандартные ходы.

— Поэтому вы и считаете, что он пытается показать товар лицом, чтобы лечь под ковбоя? Даже понимая, чем ему это грозит?

— У него нет иного пути, — развел руками лорд Иден. — Кроме того, он опасается непредсказуемого поведения Советского Союза. Раньше это были только досужие разговоры, но Монголия явно дала всем понять, что эти простолюдины как-то умудрились справиться.

— Гитлер не пойдет на союз со Сталиным, — уверенно произнес Чемберлен и скептически покачал головой.

— Стратегический — да. Но тактический — очень даже возможно. Ведь что ему нужно? Ему нужно давать уже результаты, то есть выполнять обещания. А без успехов во внешней политике это нереально.

— Польша? Франция?

— Я думаю, что Польша. Мы ведь с вами не имеем права публично уступить ее Берлину. Избиратели нас не поймут. Поэтому наш удел — пытаться максимально делать вид, что все можно урегулировать и договориться. Ее разгром станет началом военного успеха Германии и выполнением одного из обещаний Гитлера. Но Германия сейчас не сможет в разумные сроки разгромить Войско Польское. Значит… — Лорд Иден сделал очень загадочное лицо.

— Вы считаете, что будет заключен союз между Берлином и Москвой по разделу Польши?

— Да. Для Москвы Польша как кость в горле. Тут и ущемление имперских амбиций, которые последние годы вновь стали отчетливо звучать, и стремление угомонить шумного соседа, и получение своих старых земель, и многое другое. Для Германии — аналогично. Только Варшава во время чехословацкой кампании умудрилась сделать серьезный прокол, пропустив Интербригады… В общем, не завидую я полякам.

— И все-таки, мне кажется, Германия на это не пойдет, — покачал головой Чемберлен.

— Германия — да, а вот Гитлер, вполне.

— Вы не думали, кем нам его можно заменить?

— Да нет, — несколько удивленно пожал плечами лорд Иден. — А зачем? Что нам это даст?

— Мы с вами уже совершенно убедились в том, что США решили развить нашу идею и теперь стремятся разрушить не только материковую Европу, но и зацепить нас. Ведь если Советский Союз разгромит Германию в будущей войне, наша судьба предрешена. Мы не США, нас от вооруженных орд защищает всего лишь небольшой пролив, который можно преодолеть на простой лодке, а то и вплавь.

— Может быть проще разрешить Канарису предоставить ОКХ и Гитлеру всю полноту информации по Советскому Союзу?

— После чего он совершенно точно не решится идти на Москву войной.

— Тогда что?

— Нам нужно всемерно усилить Германию перед началом войны. Позволить ей простоять как можно дольше под ударами советских войск, изматывая их и позволяя остальному цивилизованному миру спокойно готовиться к отражению русской агрессии.

— Я думаю, мы можем поступить иначе, — улыбнулся лорд Иден. — Гитлер прекрасно справляется с задачами вождя, способного эмоционально зажигать толпу. И заменить его просто не на кого. Однако мы можем через Канариса передать Берлину массу полезных сведений, не связанных напрямую с ситуацией в СССР, но позволяющих Германии серьезно окрепнуть в научно-техническом плане. Да и положение Канариса нужно укреплять. Ведь если все так, как он говорит, то вермахт считает его чуть ли не предателем, а это почти провал.

— И что вы хотите им передать? — задумчиво спросил Чемберлен.

— Думаю, у нас есть чем поделиться. Прежде всего, в области промышленного производства. Если верить Канарису, то у немцев в этом плане все грустно — массовый выпуск промышленной продукции идет ни шатко ни валко. Кроме того, наработки в области перспективных решений, таких как турбореактивные двигатели и прочее. Главное морскую тематику не трогать.

— Интересное предложение, — кивнул Чемберлен. — Подготовьте список технологий, которые мы позволим у нас украсть. И вообще, запросите у Канариса подробную справку о положения дел в экономике Германии, нужно подумать, чем мы сможем им помочь. Как-никак — они теперь наш шанс на выживание. — Грустно усмехнулся Чемберлен. — Даже если нам с ними придется воевать. Без них, увы, Советский Союз вполне может поднять красный флаг над Виндзорским замком. И еще — пусть уже сейчас начинает искать компетентных людей, способных решительно увеличить эффективность промышленного производства в Германии. Что же до флота, то… хм… как бы прекратить это неожиданное увлечение Гитлера подводными лодками?

— Пока, увы, никак. Он одержим идеей, что его обманули. Нужно время, чтобы Гитлер отошел эмоционально. Вы же знаете, какой он горячий и несдержанный человек. Если загорится идеей — долго еще полыхает все вокруг.

— Это печально, — покачал головой лорд Чемберлен. — Если подводный флот начнет действовать, его просто так не остановить. Боюсь, что Великобритания может оказаться в сложном положении.

— И окажется. Но нам, я думаю, нужно подготовиться, заранее разработав меры противолодочной борьбы.

— Хорошо. Кстати, насчет Японии. Они, по вашему мнению, ограничатся только Китаем? Точно на СССР не полезут?

— После такого урока — нет. Разве что Гитлер возьмет Москву и начнет наступление к Уралу. Вот тогда — да. Вступят. Что же до Китая, то у Японии с США достаточно сложные взаимоотношения. Боюсь, что одним Китаем тут не ограничится. Впрочем, этот вопрос мы пока не можем даже обсуждать толком, так как все вопросы по нему решаются исключительно в США. Это их внутренняя кухня. Захотят повоевать — японцы не ограничатся Китаем. Не захотят — ограничатся. Насколько мне известно, Вашингтон очень хорошо контролирует этот вопрос.

— Он что-то слишком многое в последнее время стал контролировать, — недовольно скривившись, сказал Чемберлен.

— С СССР они нас явно переиграли, — задумчиво произнес лорд Иден. — Теперь мы можем либо пытаться собрать общеевропейскую коалицию против русских, либо начать с ними дружить. В первом случае все упирается в довольно неудачно заключенные условия Версальского договора, который нам придется денонсировать. Во втором — я не уверен, что русские захотят этого. Мы сейчас занимаем нейтральную позицию, но практически патовую. Любой шаг приводит к ослаблению нашего положения.

— И вы с этим ничего не делаете!

— Мы ищем выходы из этой весьма непростой ситуации, — недовольно проворчал лорд Иден. — Ведем переговоры с Италией, Испанией, Бразилией. Работаем с консервативными силами во Франции и на Балканах. Министерство иностранных дел не сидит сложа руки. Но и вы сами поймите — все слишком не просто, особенно после такой выходки Вашингтона. Боюсь, что сухими выйти из воды, у нас не получится. И все, что мы с вами можем сделать — это минимизировать потери. А в дальнейшем очень настороженно относиться к совместным операциям с США. Если, конечно, мы не хотим стать их очередным штатом.

ГЛАВА 7

17 июля 1939 года. Московская область.

Село Волынское. Ближняя дача Сталина.

В то время как Тухачевский отдыхал в госпитале после ранений, полученных на Халхин-Голе, в ближайшем Подмосковье шла большая работа по подведению итогов. Без его участия.

— …таким образом, — подводил итог заместитель Тухачевского по командованию отдельной Дальневосточной армией Рокоссовский, — к вечеру пятого числа было в целом завершено окружение японских войск, а седьмого в пятнадцать часов принята их капитуляция.

— Быстро они сломались, — с некоторой задумчивостью произнес Сталин.

— В скорости успеха огромная заслуга нашей артиллерии и авиации. Особенно авиации, — отметил Василевский. — Быстро разгромив японские военно-воздушные силы, пользуясь преимуществом в числе, тактике и материальной части, наши соколы удерживали абсолютное господство в воздухе все эти дни. Да не просто так, а производя оперативную корректировку артиллерийских орудий, разведку и нанося непрекращающиеся штурмовые и бомбовые удары. К моменту капитуляции у японцев личного состава было едва пятнадцать процентов.

— Вот как? — удивился Ворошилов. — Там ведь не так много было самолетов. Как вам это удалось?

— Весь авиакорпус, — начал рассказывать Рычагов, — по полной программе использовал прикомандированный к нему ротационный летный и технический персонал. Только не на оперативную замену, а иначе. Первая смена прилетала, летчики шли отдыхать, персонал начинал энергично осуществлять обслуживание самолетов, а вторая смена шла на взлет. Когда вторая партия самолетов возвращалась — первая уже готовилась к взлету. И так круглосуточно. Благодаря достаточному количеству личного состава, а авиадивизии имели по три штата, получилось организовать натуральный конвейер, который, впрочем, не мешал людям отдыхать, а самолеты тщательно обслуживать.

— Успевали? — спросил Хозяин, слегка прищурившись.

— На пределе возможностей, но успевали, — кивнул Рычагов. — Особенно отличились штурмовики, у которых была реализована модульная система подвесного вооружения. Имелись случаи, когда от посадки до нового вылета проходило не больше получаса. Кроме того, мы во время штабных игр отработали довольно много новых тактических и организационных решений. Например, чего только стоит введение тяжелого звена в истребительные части, когда две пары, объединенные голосовой радиосвязью, работают против топорных японских троек.

— Это очень хорошо, — улыбнулся Сталин, — товарищ Рычагов, что вы стали ценить радиосвязь.

— Да как тут ее не научиться ценить, — эмоционально отреагировал Рычагов, вскинув руки, — когда вся кампания прошла как по нотам, прежде всего, именно из-за нее, да еще на моих глазах. Я-то думал, что товарищ Тухачевский уделяет ей излишнее внимание, просто в силу моды. Но нет. Пришлось на наглядном примере научиться ценить.

— Может, вы и еще что-то отметили для себя в ходе этой кампании? — с легкой иронией произнес Иосиф Виссарионович, но Рычагов ее не заметил.

— Конечно! Опыт боевых операций в Монголии привел меня к мысли, что у нас неправильно поставлено комплектование авиации и обучение личного состава.

Сталин благодушно кивнул, приглашая Рычагова поделиться своими мыслями, и тот продолжил:

— Прежде всего, нам нужно иметь на каждый штатный самолет по два, а то и три летчика, и значительно более обширную ремонтно-эксплуатационную службу. Это позволит очень серьезно поднять интенсивность использования самолетов и, как следствие, плотность не только контроля за небом, но и возможность более тесного взаимодействия с другими родами войск. Причем аэродромные службы также очень важны. Я, возможно, скажу кощунственную вещь, но в некоторые моменты мне казалось, что они были много важнее самих летчиков.

— Но ведь это приведет к тому, что мы сможем развернуть в два-три раза меньше авиачастей, — возразил Ворошилов.

— Безусловно! Но зачем нам нужны многочисленные и неповоротливые авиачасти? Если вдвое увеличить количество личного состава как летного, так и аэродромного, то при том же количестве машин мы получим больше боевых вылетов и лучше их результаты. Особенно если будет стоять вопрос об аврале. Благотворнее всего это скажется на летчиках, которые смогут полноценно отдыхать и не терять внимания и концентрации в полете. А ведь уставший пилот — это плохой пилот. Невнимательный, медленный, безынициативный. Кроме того, уменьшенное количество авиачастей снизит требование к количеству выпускаемых самолетов и позволит поднять их качество. Пусть и не в области тактико-технических характеристик, а банальное качество сборки тех же самых машин. А также лучше обеспечить их запчастями. Да и те же радиостанции можно будет поставить везде.

— Я поддерживаю товарища Рычагова, — вклинился в паузу Черняховский. — Очень близкая схема была реализована товарищем Тухачевским во вверенной мне механизированной дивизии. И показала она себя блистательно. Особенно при маневренных операциях. Мы ввели в каждую роту свое ремонтно-восстановительное отделение, которое позволяет держать все машины в весьма приличном состоянии и вводить в строй значительную часть сломавшейся или подбитой техники в кратчайшие сроки. А также отделение резервных экипажей, которые оперативно подменяли уставших, раненых, убитых. Все это позволяло держать механизированные подразделения в постоянно высоком тонусе и боеготовности.

— Хорошо, — кивнул Сталин с уже серьезным лицом, так как Черняховский, ставший по итогам Чехословацкой кампании комдивом, был в его глазах весьма уважаемым человеком в отличие от довольно сумбурного и эмоционального авиатора. — А что вы, товарищ Рычагов, говорили о подготовке личного состава?

— На текущий момент мы готовим каждого летчика около года. И это не считая желательных гражданских курсов. Однако на выходе получаем черт-те что! Чуть больше полусотни часов суммарного налета! А это ни в какие рамки не лезет! И неудивительно, что в наших частях долгое время была и продолжает оставаться высокой аварийность. При таком смехотворном уровне налета вообще хорошо, что летчики вообще могут взлетать и садиться самостоятельно. Хоть некоторые.

— А вы предлагаете готовить их по два-три года? — с усмешкой произнес Ворошилов, откровенно недолюбливающий Рычагова.

— Зачем? — искренне удивился авиатор. — Как у нас готовят летный состав? Правильно! Вместо изучения тематических предметов и серьезной, всеобъемлющей практики, мы получаем курсы по освоению материальной части самолета. Простите, товарищ Сталин, я позволю себе метафору: готовим не лягушку, не квакушку, а неведомую зверушку, другими словами учим не тому и не так, получая выпускников, которые и как персонал аэродромных служб не подходят, и за летный состав идут условно. При этом тратим мы на обучение таких липовых летчиков массу времени и сил. Я убежден в том, что если мы пересмотрим наши взгляды на подготовку пилотов и, вместо того, чтобы читать им лекции об устройстве шасси, начнем, наконец, учить их летать, то за полгода сможем выпускать прекрасно обученный летный состав с тремя, а то и четырьмя сотнями часов общего налета.

— Вы уверены? — с нескрываемым скепсисом в голосе уточнил Ворошилов.

— Абсолютно! — с горячностью отозвался Рычагов. — Во время Монгольской кампании не было ни единого случая, когда пилотам требовалось произвести ремонт самолета после аварийной посадки, и они были в силах его осуществить. Ведь для этого нужны не только знания, но и запчасти, которые в этом случае придется возиться с собой вместо боевой нагрузки или топлива. А зачастую и специальное аэродромное оборудование. То есть получается, что мы готовим личный состав к выполнению задач, которые им не придется решать. И тратим на это время с ресурсами, всемерно замедляя подготовку летного состава…

Беседа длилась долго. В какие-то моменты Сталин отвлекался и задумчиво рассматривал небо, что просматривалось сквозь занавеску. Ему было скучно. Генералы спорили о вещах, которые были, безусловно, крайне важны, но вряд ли могли решить исход более крупной партии. Он думал о Тухачевском и тех обстоятельствах, что с каждым днем накапливались как снежный ком. Но не вырисовывались пока в «картину маслом».

С одной стороны, благодаря Лаврентию было совершенно точно установлено, что Лазарь не тот, за кого себя выдает. Но кто? Это было не ясно. Даже намеков не имелось. А значит, имелся очень хороший шанс «засланного казачка», который должен будет «проснуться» в нужное время и в нужный момент.

С другой стороны, он столько всего сделал, чтобы втереться в доверие… Ради чего кто-то готов заплатить столь высокую цену? Позитивные факторы, связанные с деятельностью Лазаря, продолжали не только накапливаться, но и расти. Метит на место генерального секретаря? Вряд ли. Он бы не вел себя таким образом. Слишком уж он однозначно позиционирует себя как члена сталинской команды. Да и вообще — нехарактерное поведение для конкурента. Зачем ему укреплять влияние того, место которого он хочет занять? Причем не косвенно, а целенаправленно. Темное дело. Слишком темное, чтобы дать ему покой. Очень хотелось Сталину побеседовать с Лазарем по душам, но Лаврентий отговаривал. Опасался непредвиденных реакций. Подключил психологов, филологов… кучу всяких специалистов, пытаясь разобраться в ситуации и вывести на чистую воду этого игрока. Но пока все безрезультатно. Он как будто бы возник из ниоткуда…

— …а я вам говорю, — продолжал твердить Черняховский, — что нет никакого смысла придавать механизированным частям обычную пехоту и артиллерию на конной тяге. С этими якорями много не навоюешь.

— И где мы будем брать десятки моторизованных пехотных дивизий? — разводил руками Ворошилов. — У нас ведь большие проблемы в обеспечении армии грузовиками. Даже для штатного расписания обычных пехотных дивизий не хватает.

— А зачем нам десятки? Как уже тут говорилось — лучше меньше, да лучше. Пусть у нас будет не десять механизированных корпусов, а три-четыре. Зато полностью укомплектованные и снаряженные. Какой толк в бумажных армиях?

— Как так бумажных? — возмутился Ворошилов. — Вы понимаете, что вообще говорите?

— Возможно, я не точно выразился, — не сдавался Черняховский, — но как еще можно назвать войска, которые есть на бумаге и в теории, но на практике находятся в вечной стадии развертывания?

— Погодите, — остановил нарастающее возмущение Ворошилова Сталин. — Товарищ Черняховский, поясните свою мысль. Что вы хотели сказать?

— В силу больших территорий и слабой развитости транспортных коммуникаций Советский Союз, как и Российская империя прежде, имеют, безусловно, значительно превосходящее, нежели у наших противников, время стратегического развертывания. То есть, пока мы развернем согласно штатам военного времени наши дивизии и корпуса, противник уже будет несколько недель, а то и месяцев, вести наступление. То есть на бумаге у нас будет, допустим, десять механизированных корпусов, а на деле — ни одного. Потому что вступить в бой они не смогут, а если и вступят, то острая нехватка комплекта по самым важным вопросам, таким как, например, транспорт, превратит их в рахита. И, как следствие, эти корпуса будут разбиты, практически не нанеся противнику ущерба. Мы потеряем массу техники и главное — людей. Причем тот же комсостав нам быстро не восполнить. Вот и выходит, что армия у нас бумажная. Формально — колоссальная мощь, на деле — очень не факт, что мы сможем ей воспользоваться. Ведь по самым скромным подсчетам для мобилизации и полноценного укомплектования хотя бы ста пехотных дивизий нам понадобится квартал, а то и два. А враг этого времени нам не даст. При наступлении с западных границ это приведет к тому, что к моменту завершения мобилизационного развертывания наших войск противник окажется уже у Москвы, оккупировав значительную часть Советского Союза. И очень не факт, что после утраты таких человеческих, сырьевых и промышленных ресурсов мы сможем ему противостоять с наконец-то развернутыми войсками. Ведь сила армии в крепком тылу. А что у нас в тылу будет? Не густо.

В зале наступило молчание. Даже Ворошилов, который поначалу в штыки воспринял слова генерал-майора Черняховского, и тот проникся тяжестью ситуации, а потому сидел буквально с серым лицом. Ведь это и его вина была в том, что вот так топорно была построена РККА.

— И что вы предлагаете? — спросил со слегка прорезавшимся акцентом Сталин, не меньше других представивший грандиозность катастрофы, которая грозила Советскому Союзу из-за упущенной некогда столь важной детали.

— Нам нужно создать несколько эшелонов войск. Первый — войска полной боевой готовности, развернутые по штатам военного времени и полностью укомплектованные людьми и техникой. Второй — части развернутые по штатам мирного времени. Меньше текущих. Своего рода сильно урезанные версии, но, несмотря на это, полностью укомплектованные. То есть вполне самостоятельные и дееспособные ядра будущих дивизий. Третий — кадрированные части, укомплектованные только командным составом, да и то — частично демобилизованным. Ну и, само собой, учебные роты и батальоны, в которых гонять призывников. Ведь введенная после XVIII съезда партии всеобщая воинская повинность без ограничений требует большой учебной базы. На мой взгляд, лучше держать больше учебных рот и батальонов, чем лишнюю практически необученную и не укомплектованную дивизию.

— Как я понимаю, вы хотите перевести в первый эшелон большую часть насыщенных техникой войск? — спокойно уточнил Шапошников.

— Большую часть, может быть, и нет, так как это дорого. А вот держать хотя бы два-три механизированных корпуса в полной боевой готовности неподалеку от границ — было бы вполне разумно. Лучше два-три крепких, здоровых бойца, чем полная палата инвалидов. Кроме того, думаю, понадобится еще десять-пятнадцать пехотных дивизий, укомплектованных полностью и исключительно старослужащими и имеющих полный штат как по людям, так и по оснащению. Наступать такие войска не смогут, а вот вести оборонительные бои — вполне. Причем именно что оборонительные бои, а не раз за разом допускать обрушение фронта и ударно отступать. А остальные механизированные части я предлагаю вывести во второй и третий эшелоны.

— Я согласен с товарищем Черняховским, — сказал Рычагов после того, как тот замолчал. — Это очень дельная схема. Особенно если прикрыть такие войска действительно хорошо обученной авиацией, насытить средствами связи, обеспечить толковым снабжением и разведкой. Опыт последних двух военных кампаний показал, что для успешной обороны даже от значительно превосходящих сил противника нужно не так уж и много войск. Главное, их нормально организовать, обеспечить связью и транспортом. Особенно связью и транспортом, чтобы можно было их действия и маневры скоординировать.

— У кого еще есть какие-либо соображения по этому вопросу? — спросил Сталин, но все охотно согласились с предложенной концепцией. Поэтому хозяин кивнул Ворошилову и тот сделал у себя пометку, дабы неотложно заняться этим вопросом.

— Кроме того, — продолжил Черняховский, — опыт Чехословакии и Монголии привел нас к ряду других идей и наработок. Например, в армии нужны отряды специальной выучки. Своего рода армейский осназ.[41] Конечно, мы уже приняли идею товарища Тухачевского поставить в каждое пехотное отделение по одному меткому стрелку — егерю. И она полностью себя оправдала во время боев на Халхин-Голе. Однако дело не в этом. Нам нужно сформировать отдельные взводы и роты осназа, который будет действовать при плотном соприкосновении с линейными войсками. Например, отдельные штурмовые роты, придаваемые пехотным частям при наступлении. Разведывательно-диверсионные отряды, действующие в ближнем тылу противника. Расчеты специально обученных снайперов высокого класса. Отдельные взводы для выслеживания и противодействия диверсантам и шпионам противника, своего рода — охотничьи команды. Специальные охранные подразделения, обеспечивающие защиту стратегически важных объектов…

Разговор продолжался еще порядка семи часов. Совершенно измученный Ворошилов в конце этого совещания смотрел на свои записи и не понимал, как все это реализовывать. Слишком много выводов было сделано по итогам военной кампании в Чехословакии и Монголии. Настолько, что у него просто голова шла кругом. Хотя «молодежь» была весьма довольна и воодушевлена.

ГЛАВА 8

18 июля 1939 года. Япония.

Где-то в Токио.

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

— Да. — Мужчина со строгой военной выправкой смотрел на своего собеседника твердым, немигающим взглядом.

— То есть, по вашему мнению, эти варвары знали о том, что мы нападем раньше, чем мы приняли решение?

— Иначе получается слишком много странных совпадений, — невозмутимо ответил офицер. — По полученным сведениям нашей разведки…

— Ах, разведки!

— Да, разведки, — с нажимом произнес мужчина с доброй выправкой. — И я не имею оснований считать их всех предателями. Можно допустить, что варвары нашли подход к одному, но чтобы полностью контролировать ведомство — это абсурд!

— Значит, Император, по вашему мнению, говорит абсурд? — с нескрываемой злобой произнес желчный старик.

— Императору этот абсурд заявляют его советники, которые пытаются, воспользовавшись ситуацией, свести личные счеты со своими старыми оппонентами. Именно они ответственны за дезинформацию.

— И вы говорите это мне?!

— Да. Так как имел наглость допустить мысль о том, что в вас еще осталось чувство долга. И вы сможете обрисовать ситуацию… — Офицер поднял глаза наверх, а потом прямо в глаза собеседнику и слегка улыбнулся.

— Наглец! — больше для позы бросил ему старик. — Но я тебя выслушаю.

— Кто-то в Москве просчитал наш следующий ход и сыграл на опережение. Он или они знали, что мы хотим и как, примерно, сможем сделать, поэтому на Халхин-Голе нам была произведена демонстрация силы. Мы ведь проводили, грубо говоря, разведку боем, отслеживая реакцию Москвы. На озере Хасан их поведение вполне укладывалось в наши представления о весьма рыхлой и небоеспособной стране, не способной за себя толком постоять. Но это, видимо, продиктовано определенной запущенностью региона, который для Москвы — глухие задворки. Однако нас прекрасно поняли и подготовили достойный ответ на наш главный интерес.

— То есть нам дали по ушам как маленькому, шкодливому мальчишке? — с нескрываемой насмешкой произнес старик.

— Если бы это было так, то Советы нанесли удары по нашей территории. И уничтожили, например, аэродромы. Учитывая обстоятельства, они вполне в состоянии были продолжить наступление и оккупировать Маньчжурию. Но это не было сделано. Почему?

— Вы же знаете ответ, чего тянете?

— Потому что Советы не хотят с нами воевать. Но прояснить позицию им было необходимо. Нас просто одернули, когда мы забылись. Дряхлый медведь оказался не таким уж и дряхлым.

— И что это дает мне? Почему собственно я должен совать голову в петлю ради такой дурацкой идеи? Охота на ведьм намного интереснее и результативней.

— Потому что, если я все правильно понял, мы можем вполне закрепить с Москвой отношения договором и наладить в том числе торговлю. Или вам больше нравится подвешенная ситуация? Она по вашему мнению намного интереснее и результативнее? — Престарелый мужчина сверкнул глазами, но промолчал, понимая, что это намек на фактически уничтоженный армейский корпус, который очень бы пригодился на китайском фронте. — Я понимаю, что вам такие слова слышать не очень приятно, но…

— Вы бы не обратились ко мне, если бы не знали о том, что я ставлю интересы Японии выше своих?

— Именно так.

— Хорошо. Я подумаю над вашими словами. Надеюсь, ваша словоохотливость ограничилась только мной?

— Конечно.

— Вот и отлично. Не стоит играть со спичками, сидя на бочке с бензином. У вас есть конкретные материалы по Советам, на основании которых вы сделали свои выводы?

— Безусловно. Я вам сегодня же их перешлю с курьером.

— Буду очень признателен, — сказал престарелый мужчина и чуть кивнул с легкой улыбкой, показывая собеседнику, что разговор закончен и ему пора уходить.

То же время. Германия. Потсдам.

Особняк Ольги Чеховой.

— Дорогая, ты выглядишь такой раздраженной, — бросила с насмешливым взглядом элегантная женщина приятной наружности.

— Мне сложно с ним общаться, тяжело. Понимаешь, он совсем не понимает юмора. Просто какой-то одержимый…

— Наверное, такие и вырезали все население Иерусалима во время очередного крестового похода. Но ты ведь справляешься?

— Да, но… мне бы уже хотелось как-то от этого избавиться.

— Уехать отсюда?

— Возможно. Но куда? Да и дела…

— Бродвей такую красотку, как ты, не упустит, — улыбнулась подружка. — Марлен ведь уехала, и все у нее получилось.

— Ты думаешь, он меня отпустит?

— А ты у него будешь спрашивать?

— Нет… но дела…

— Да какие дела? Ты что, не понимаешь, что этот ефрейтор втягивает старую, добрую Германию в кровавую кашу? Будто бы немцы в прошлую войну не настрелялись.

— Я не знаю, как мне быть. — Ольга тяжело вздохнула и села на кресло, грустно рассматривая бокал с легким, полусладким вином. — Меня ведь здесь держат не только контракты и гонорары. Все очень непросто.

— Так влюбись в кого-нибудь. Отдайся этому чувству и забудь обо всем.

— Предлагаешь очередное сумасбродство? — улыбнулась Чехова. — Я уже однажды так поступила. И вот — моя дочь выросла без отца. Это не то, что я бы для нее хотела.

— Но ты же была счастлива, не так ли? Вот и действуй.

— Но в кого? Загореться страстью к очередному банкиру? — усмехнулась Ольга. — Увольте. Я такой «радости» больше не хочу.

— Так выбери военного.

— Не хочу, — отмахнулась актриса. — Они либо бараны, либо зануды. Особенно штабные. Этот ефрейтор пытается нам тут все рассказать про древних викингов, которые переоделись в новые мундиры… но… не похоже. Война ведь теперь другая. Не то, что во времена Наполеона, когда даже генерал мог вполне возглавить атаку своих гренадеров со шпагой в руке.

— Ну, милочка, в этом я с тобой не соглашусь. У нас вполне достаточно озорных и решительных генералов. И я, насколько ты знаешь, питаю к ним большую слабость.

— Не знаю… — покачала головой Ольга. — Мне нужна яркая личность. Ты же знаешь, как я чувствую себя с серыми людьми…

— И все равно — я тебе очень рекомендую, походи на приемы, где бывает генералитет, и обязательно встретишь какого-нибудь яркого солдатика, подходящего даже для такой привереды, как ты, — подмигнула ей подруга и отпила из бокала, озорным взглядом смотря на Ольгу.

ГЛАВА 9

25 июля 1939 года. Москва. Кремль.

Кабинет Сталина.

— Товарищ Сталин, — начал Берия, — все необходимые материалы по делу Лазаря я подготовил. Вот. — Он протянул папку. — Сделал по тому же принципу, что и для Ягоды.

— Он тут?

— Нет. Мы пригласили его на двадцать часов.

— Хорошо, — кивнул Хозяин и углубился в чтение. Через пару минут, не отрываясь, он спросил: — Как дела с Василием?

— Вас интересуют развитие его дел со Светланой? — уточнил Берия.

— В том числе.

— На удивление тихо. Он полностью ею поглощен.

— У них далеко зашло?

— Только общаются и много проводят времени вместе. Лазарь был в госпитале. Света — дома одна. Вот он и помогал, чем мог. Впрочем, до интима у них не дошло.

— Пил?

— Нет. Вообще за эти дни ни капли не выпил. Даже курить меньше стал, так как Светлане не нравится дым сигарет.

— А что с дисциплиной?

— Светлана на него очень положительно влияет со всех сторон, — уклончиво ответил Лаврентий Павлович. — Пока ни о каких закономерностях говорить нельзя. Нужно подождать, посмотреть.

— Это хорошо. Очень хорошо. Что-то новое выяснили по жене?

— Наши заказчики. Группа. Пока в разработке. Да вы и сами видели странное поведение «кавалерийского лобби», как его называет Лазарь.

— Болваны… — с горечью произнес Иосиф Виссарионович. — Ну чего они добиваются? Проблем?

— Брать их пока нельзя. У нас есть подозрения, что они действовали не совсем самостоятельно. Лазарь и промышленному блоку партработников дорогу перешел. Там много голов было срублено, пока налаживали работу производств по-новому. Противодействие было очень серьезным. Нередко приходилось общаться с особенно пламенными борцами по моему ведомству. А Лев Захарович, так вообще — ни дня без драки не проводил. Двадцатые годы, конечно, очень сильно рабочих распустили. Хуже царских времен трудятся.

— Согласен, — кивнул Сталин. — Как будут готовы дела по всем фигурантам — мне на стол. И смотри, что да как можно сделать для аккуратного их удаления. Кстати, нашли непосредственного исполнителя?

— Некий гражданин Дьяконов. Сотрудник гаража. Он под наблюдением.

— Хорошо. Если его попытаются перевести — переводите. Не нужно вызывать подозрения у нашего героического «кавалерийского лобби». И следите за ним. Копите материал. Если будет уличен в уголовных операциях — бери. И чтобы суд с шумом. Но не раньше, чем через полгода.

— А если не найдем?

— Тогда с ним произойдет несчастный случай. Совершенно нейтральный. Водки там перепьет и умрет от алкогольного отравления. Он ведь наверняка балуется? — Берия внимательно выслушав Сталина, кивнул.

— Балуется.

Спустя полтора часа, там же.

— Здравствуйте, товарищ Сталин. — Тухачевский вошел в кабинет, слегка прихрамывая и придерживая подвязанную руку.

— Здравствуйте, товарищ Тухачевский. Присаживайтесь. Как ваше здоровье?

— Уже лучше, спасибо, — кивнул маршал, садясь на указанный ему стул подле стола вождя.

Наступила небольшая пауза. Секунд на двадцать. После которой Сталин произнес, кивая на папку, лежавшую на краю стола:

— Вам, вероятно, это будет интересно.

— Это касается Монголии? — слегка озабоченно переспросил Михаил Николаевич. — Мне говорили, что справились там наши ребята очень хорошо.

— Не только. Ознакомьтесь. Там не так много.

Тухачевский кивнул в знак согласия, взял в руки папку, открыл ее и принялся читать. На его лице не дрогнул ни один мускул. Вообще. Он читал так, словно перед ним был какой-то нейтральный журнал, повествующий о рыбалке на Амуре и том, какие снасти где там применять, когда и для какой рыбы.

Изучение содержимого папки затянулось на полчаса, в течение которых Сталин очень внимательно следил за лицом Тухачевского, сравнивая его с Ягодой, который поплыл уже после первого листа. Закончив, Михаил Николаевич спокойно сложил листы. Закрыл папку. Положил ее на стол и, повернувшись, прямо посмотрел в глаза Сталина и спросил:

— Так Нину, значит, не англичане убили?

От такой реакции маршала Иосиф Виссарионович слегка опешил.

— А вас не волнует содержимое папки?

— Если вы, имея такой увлекательный документ, похожий на сухую выжимку из обширного досье, пригласили меня к себе для беседы, а не передали в разработку НКВД, то не волнует. — Тухачевский сделал небольшую паузу. — Света — это тоже часть плана?

— Нет, — ответил, уже успокоившись, Сталин. — Случайность. Она очень хорошо влияет на Василия, и мне бы хотелось это влияние сохранить. Но ведь она не ваша дочь, верно?

— Отчасти.

— Вот даже как… — снова удивился хозяин. — Может быть, вы мне поведаете о том, кто вы такой?

— Я бы с радостью, но… хм… я и сам этого не знаю.

— То есть как это? Не помните?

— Да нет. Я все прекрасно помню. Но кто я такой — не понимаю.

— То есть?

— Товарищ Сталин, — улыбнулся Михаил Николаевич, — какой сейчас год?

— Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, — медленно произнес Иосиф Виссарионович.

— Вот. А умер я в одна тысяча девятьсот девяносто третьем.

— Умерли? — Невозмутимость на лице Вождя откровенно боролась с шоком.

— Именно так. Точнее, я думал, что умираю… почувствовал, как у меня остановилось сердце, да и вообще. Сложно пересказать эти ощущения. Поверьте, они малоприятны.

— Не понимаю… — покачал головой Сталин.

— И я не понимаю. Так как следующим, что я помню, стала квартира в доме на набережной, увиденная этими глазами, — маршал показал пальцами на свое лицо. — Ну а дальше вы знаете. Потеря сознания. Тяжелая и необъяснимая болезнь.

— Бред какой-то.

— Еще какой, — произнес Тухачевский, и они на пару минут замолчали. Сталину нужно было это переварить. Шок. Но, к слову сказать, он нашел хороший способ — взял папку, которую маршал положил на старое место, и стал перечитывать выжимку. Одна тысяча девятьсот девяносто третий год. Это оказалось тем звеном, которое стремительным ураганом стало собирать все элементы мозаики в единое целое. Пусть фантастичное, но целое.

— Кем вы были там? — продолжая листать досье, спросил Сталин.

— Маршалом вооруженных сил. Доживал свои последние дни на даче после развала Союза.

— Что?

— Осенью девяносто первого в СССР произошел государственный переворот, который привел к тому, что в декабре того же года Советский Союз был распущен, а в его осколках установился капитализм и прочие сопутствующие вещи. В девяносто третьем часть товарищей попыталась СССР реставрировать, но они оказались слишком слабыми для подобного. Да и решительности им явно не хватало. В таких делах без силы и напора не обойтись. Требовалось проливать кровь, что для людей, воспитанных на излишне гуманистических ценностях, да еще трусоватых, было просто невозможно. Кишка у них оказалась тонка, отстоять то дело, которое считали правым. И у меня в том числе. Ведь я был на военной службе в момент переворота, но не решился на какие-либо активные действия. Испугался, что начнется гражданская война, будут умирать люди. Крови испугался, которая могла бы лечь на мои руки. Воин… хренов.

— А из-за чего это произошло? Контрреволюция?

— Это очень долгая история, товарищ Сталин. И я, к сожалению, могу осветить ее только как свое мнение, которое далеко от объективности. Да и началось все еще до предстоящей войны, хотя, конечно, это я только тут осознал.

— Думаю, время у нас есть, — с напором произнес Хозяин.

— Дело началось в далеком семнадцатом году… — начал с самого начала излагать свое мнение маршал. Безжалостным скальпелем идущий по вывихам истории и идеологии. Сталин слушал молча и не перебивал. Лишь желваки иногда перекатывались… — а потом случилось то, что должно было случиться — государственный переворот. И, насколько я понимаю, необратимый и неизбежный. Да, капитализм — это зло, но люди устали жить одной надеждой на сказку и красивыми статистическими выкладками.

— То есть вы считаете, что коммунизм обречен? — с холодной злостью спросил Сталин.

— Если верить работам конца двадцатого века, то сама по себе идея коммунизма есть следующая стадия развития мыслей социалистов-утопистов начала девятнадцатого века. Коммунизм не обречен, он попросту невозможен, так как утопия, к которой мы столько лет стремились, положив на алтарь десятки миллионов жизней, семьдесят лет и колоссальное, просто чудовищное количество ресурсов. Самым большим шоком для меня в той жизни стало то, что уровень жизни среднего советского человека в девяностом году двадцатого века вполне находился на том же уровне, в сравнении с общемировым, что и в девяностом году девятнадцатого века. То есть получилось, что, несмотря на создание достаточно мощной армии и прочее, прочее, прочее, мы так никого обогнать и не смогли. Вообще. И одной из причин этому стало то, что доминирующая идеология себя не оправдала… Сложно построить дом, заведомо невозможный. Например, с крышей, но без стен. Ведь идея светлого будущего это, грубо говоря, концепция христианского рая, переложенная на более современный лад. Вы думаете рай можно построить на земле? Это ведь сказка. Идеал. Мираж. А мы строили. И я в том числе. Но сказку нельзя построить… В конечном итоге людям это надоело.

— Людям? Не заговорщикам? — уже более спокойно отреагировал Сталин.

— В том-то и дело, что заговорщикам ничего бы не светило, если бы народ был не готов к таким преобразованиям. Ситуация получилась строго по ленинской формуле: люди уже не хотели жить по-старому, а верхи не могли по-новому. Народ хотел, грубо говоря, джинсов и колбасы. Он устал жить по-простому, хотелось кушать вкуснее, спать мягче, ну и ярких красок побольше. Вот и вышло, что капитализм оказался единственным выходом в той ситуации. И все развалилось как карточный домик. Не успело руководство Союза вовремя осознать необходимость и характер перемен без столь радикальной смены режима. Не поняло, что нужно было уходить от крайностей к более умеренной форме. К центризму. Расширять и упорядочивать частный сектор в экономике, сооружая из него своего рода расширительный бачок, дабы народ мог при желании самовыражаться. Да и в ряде задач частный бизнес предпочтительнее, в том числе и малый. Вводить и укреплять частную собственность, без которой многим плохо спалось. Не потому, что она им была нужна, а потому что хотелось. Не перевоспитать человека. Хочется ему. Вот хоть убей, а все равно хочется. И так далее. Грубо говоря — удалять от любых радикальных воззрений, стремясь к сбалансированным взглядам как в экономике, так и в идеологии и внутренней политике. Но нет. Все пошло наоборот. Сначала в шестидесятых попытались за пару пятилеток построить коммунизм, что, как вы понимаете, абсурд. А потом, в восемьдесят пятом таки догадались о том, что натворили и всю страну уже лихорадит. Но что и как делать осознать не смогли — сказался невысокий уровень образования в среднем по руководству. Кухарка без образования толком государством править не может. Как Владимир Ильич и говорил. В итоге довольно топорно и неумело попытались внедрить отдельные элементы капитализма, но это только все усугубило. Разорвало Союз в девяносто первом на 15 государств. И это еще хорошо, что так. Могло и сильнее. Причем по окраинам бывшего Союза ярко и стремительно разгорелся застарелый национализм далеко не в самых эстетичных формах, и началась ударная деградация. Сработала старая бомба, заложенная под фундамент Империи еще в семнадцатом. В общем… если грубо, то мы сами себе оказались врагами. Хуже внешних.

— Не верю… и не хочу верить, — отреагировал Хозяин.

— Разве вам нужно мне верить? — усмехнулся Тухачевский. — Сомневаюсь. Мутный человек рассказывает какие-то контрреволюционные сказки. Может, его для этого специально и послали? Хитрость мирового империализма ведь не знает пределов.

— Вот видите. Хотя… какой смысл вам врать, если вы агент в текущем положении?

— Действительно. Ведь если бы я был агентом, то зачем мне нужно было надрываться на пользу СССР? Зачем я прикладывал все усилия для разгрома ваших политических врагов? Да и вообще… Странная работа агента. Обладая всеми знаниями по будущему, мне намного проще было бы организовать государственный переворот в СССР здесь и сейчас, если бы требовалось уничтожить коммунистов. Тот же сепаратизм, который разорвал Союз в девяносто первом и тут вполне присутствует. Помните тот старый разговор? Ведь вас, наверное, до сих пор волнует вопрос, почему я пришел к вам и решительно отказался от старых политических позиций? Так вот, ответ прост — потому что я считаю вас самым лучшим правителем России во все известные мне времена и ипостаси ее существования. Как бы она ни называлась.

— Льстите? — с усмешкой произнес Сталин.

— Почему же? Я могу вам с цифрами показать результаты всех иных правителей, которые мне известны. Вы добились самых выдающихся успехов, грубо говоря, приняв страну с сохой и оставив ее с атомной бомбой.

— Атомной бомбой? Вы считаете, что это реально?

— Вполне. Причем в довольно умеренные сроки. И не только бомбу. Атомные реакторы для кораблей и подводных лодок тоже реальны, как и атомные электростанции, как и термоядерные бомбы. Я, конечно, этими вопросами плотно не занимался, но кое-что помню и могу поспособствовать ускорению ее получения. Например, я помню очень много теории по этим вопросам, которая сейчас еще только начинает нарабатываться.

— Кстати, а почему вы помните? У вас ведь какая-то странная память.

— Та странная болезнь, что меня постигла, была связана с тем, что в этом теле не смогли ужиться два сознания. Вот меня и лихорадило. Подозреваю, что вполне мог и умереть. Однако после того, как все закончилось, я с удивлением обнаружил, что не могу себя никак идентифицировать, то есть не считаю однозначно ни Тухачевским, ни Агарковым. Я — продукт их слияния, а от них самих только и остались что воспоминания. Поэтому я и сказал, что Света отчасти моя дочь. Ведь ее отец стал строительным материалом для меня.

— Агарков… он в нашем времени уже живет?

— Да, конечно. Николай Васильевич. Служит в армии. Там он прошел через предстоящую нам большую войну. Потом продолжил службу. Дослужился до маршальского звания. Имел прекрасное военное и техническое образование, которое начал получать еще до войны. Сейчас учится в Военно-инженерной академии имени Куйбышева. Долгое время после войны курировал вопросы разработки новых видов вооружения и их производство. Проводил маневры и учения, в том числе самые крупные в Союзе после войны, сопоставимые с наиболее значительными операциями Второй мировой войны.

— Вы уже встречались с ним?

— Никак нет. Опасаюсь каких-нибудь аномалий. Безусловно, я — новая личность, слепленная из двух, но все равно. Да и психологически сложно. Как бы вы отреагировали на то, чтобы пообщаться с собой, только молодым.

— Хм… не знаю, — чуть помедлив ответил Сталин. — Так это какой же у вас получается армейский стаж… если вас слепило из Тухачевского и Агаркова?

— Если отбросить все детали, то у Тухачевского имелось двадцать три года — с двенадцатого по тридцать пятый. И у Агаркова пятьдесят пять — с тридцать восьмого по девяносто третий, так как формально его держали на какой-то должности при министерстве и не увольняли из армии. Плюс тут уже четвертый год пошел. Итого восемьдесят один.

— Солидно.

— Жаль, что до сотни не дотяну, — с улыбкой произнес Тухачевский.

— Почему? — удивленно спросил Сталин.

— Товарищ Сталин. Я отлично понимаю, что все сказанное мной — это просто слова, причем бездоказательные. С тем же успехом я мог назвать себя марсианином.

— Ну с доказательствами, пожалуй, дела обстоят не так уж и скверно. Ведь иначе все это, — он махнул рукой на папку, — объяснить просто невозможно. Не архангел же вы, в конце концов?

— Допустим, — улыбнулся Тухачевский. — Хотя подобное объяснение будет всего лишь вариантом. Одним из множества. Вариантом, который не исключает проблемы взаимного доверия, с одной стороны, и проблемы утечки знаний — с другой. Я для вас так и останусь темной лошадкой, которой нельзя доверять, и сложно управлять. Кроме того, Нина… она ведь отчасти была действительно моей женой. Зачем вы ее убрали, мне непонятно. Да и шанс утечки сведений о будущем, в том числе в технологическом и научно-техническом ключе, далек от нуля.

— Почему вы считаете, что это мы ее убрали?

— Из-за похорон. Их не стали придерживать даже для приезда дочери. Или хотя бы позволить мне попрощаться. Очень странное поведение.

— Почему же вы не подумали о том, что она просто человек? Не лидер нации, не выдающийся деятель, а простой, советский гражданин. Мы не стали придерживать стандартную процедуру ради нее. Да и ради вас. Думаете, переживания от вида погибшей жены помогли бы вам быстрее выздоравливать? Тем более у нее был такой вид, что смотреть на нее не каждый смог бы. Ее по частям из машины вытаскивали. Мы не убирали Нину, — твердо произнес Сталин, смотря прямо в глаза Тухачевскому. В конце концов он твердо это знал, а потому уверенность его слов была абсолютной даже на вид. — Что же до сказанного вами… то все выглядит действительно очень странно, чудно и непонятно. Аномалия. Нам всем нужно подумать.

— В данной ситуации я ничего не решаю и нахожусь всецело в вашей власти, — чуть ернически произнес Тухачевский.

— Не нужно так говорить, Михаил Николаевич. — У маршала на лице нарисовалось легкое удивление, ведь по имени-отчеству товарищ Сталин мало к кому обращался. — Вам ведь удобно, что вас называют так?

— Да, вполне. Но… — попытался возразить маршал, но Сталин не дал ему этого шанса и продолжил:

— Я прекрасно наслышан о ваших качествах и прекрасно понимаю, что в случае, если вы захотите играть по своим правилам, дров будет наломано достаточно. Даже если вас попытаться закрыть где-нибудь в подвале. А вашу ценность, даже если допустить, что все сказанное вами выдумка, трудно переоценить. За последние три с половиной года вы сделали очень много для укрепления Советского Союза. Да. Действительно. Знания. Очень не хотелось бы их терять. Однако ваша ценность не столько в них, сколько в колоссальном жизненном опыте. Восемьдесят один год стажа… да еще опыт участия в обеих мировых войнах. Такое на дороге не валяется. Поэтому я не хочу, чтобы произошли какие-то неприятные инциденты, — произнес Хозяин, выразительно посмотрев на Тухачевского.

— Товарищ Сталин, — слегка улыбнулся маршал, — вам не стоит по этому вопросу волноваться. Мое перерождение сохранило преданность Отечеству, и я готов послужить ему в любой форме. Пусть даже меня закроют где-нибудь в подвале и порежут на кусочки без наркоза. Если нужно отдать жизнь ради блага своей Родины — я даже сомневаться не буду. Ведь все это для меня — шанс исправить трагедию девяносто первого года. Не допустить развала страны и той разрухи… Так что можете даже не беспокоиться, я точно никуда не денусь и не буду играть против вас. Мне это попросту не нужно. Передо мной стоят совершенно иные цели. Мне за державу обидно.

Разговор продолжался долго — уехал Тухачевский из Кремля только утром. Обсуждали разные вопросы. И атомный проект, и космос, и реактивные самолеты, и вертолеты, и электронику с кибернетикой, и многое другое. На Сталина лился бурный поток информации, который его заинтересовывал все больше и больше. Но сам Михаил Николаевич все сильнее и сильнее бледнел, уставая, поэтому нужно было закругляться. Хотя бы на первый раз. Однако, несмотря на отбытие все еще не оправившегося от ран маршала домой, отдыхать, в Кремле работа продолжилась.

— Лаврентий, зайди, — громко произнес Сталин куда-то в пустоту перед собой после того, как Тухачевский покинул кабинет. И спустя полторы минуты уставший Поскребышев открыл дверь, пропуская внутрь Берию. — Что думаешь обо всем этом?

— Когда он начал, я подумал, что он либо нагло врет, либо тяжело болен психическим расстройством. Но потом, когда он стал рассказывать о конкретике, деталях и прочем — это ощущение ушло. Чтобы так свободно оперировать таким объемом информации и деталей, да притом, не путаться в них, нужно действительно быть в курсе. Какая бы буйная шизофрения у человека ни была, все одно, так она не может проявляться. Он говорил так, словно все эти вещи видел. Такое допустимо, когда человек описывает один эпизод, ну два, ну три. Но ведь не десятилетия же. Кроме того, в таких областях… — пожал плечами Берия.

— Тогда получается, что Герберт Уэллс со своей машиной времени был недалек от истины.

— Как Лазарь сам отметил, его версия — всего лишь версия. И мы ее проверить не в состоянии. Даже то, что он добивается нам непонятно.

— Чего он добивается понять несложно, — усмехнулся Сталин. — Он центрист-государственник. Для него крепкое, здоровое государство есть высшая ценность. Он даже меня оценивал не как генерального секретаря партии, а как руководителя государства.

— Хм… тогда получается, что его задача упирается в контрреволюцию. Только мягкой. Изнутри.

— Не знаю. Меня совершенно обескуражило его объяснение логического абсурда ряда старых лозунгов.

— Демагогия.

— Не скажи, — покачал головой хозяин. — Мы ведь материалисты, а не идеалисты. Должны ими быть. А по его словам выходит, что наоборот. Если взять того же Льва Захаровича, то его вера в светлое коммунистическое будущее крепче алмаза. Не думаю, что тут просто демагогия.

— И что, нам теперь отказаться от коммунизма? — сверкнув пенсне, спросил Берия. — На основании показаний одного странного человека?

— Не знаю, Лаврентий. Не знаю. Если он действительно видел крах нашего общего дела и знает, где рифы, то, возможно, нам и стоит гибче работать штурвалом, чтобы не угробить столько трудов.

— А если нет?

— Вот это тебе и предстоит выяснить. Тем более что он назвал тебя самым лучшим руководителем спецслужб России за всю известную ему историю.

— Думаю, это лесть.

— Он и раньше о тебе хорошо отзывался. Так что, это будет тоже формой проверки. Справишься ли ты? — Берия промолчал. — Пойдем для начала по двум направлениям. Найди этого самого Агаркова и опроси его. Постарайся узнать у него как можно больше самых сокровенных и личных сведений. Он ведь сказал, что помнит все, что когда-либо знал и помнил, как Тухачевский, так и Агарков. Так что тут у нас есть хороший шанс его поймать на вранье. Вторым направлением станет проверка его на знание будущего. Даты, безусловно, могли сместиться из-за его активной деятельности. Ведь ту же чехословацкую войну фактически инициировал и выиграл именно он. Боюсь, что без такого деятельного маршала ее могло вообще не случиться. Да и Испания, съезд и прочее. Поэтому поговори с ним. Пусть опишет что-нибудь проверяемое из будущего. Формулу какого-нибудь вещества там или конструкцию с описанием ее свойств и качеств. Пускай сам подумает и выберет быстро и просто осуществимую вещь. Ждать годы для проверки мы не можем. Даст больше одного артефакта — хорошо. Но мы не звери, понимаем, что такие вещи создавать не просто, да и не его это профиль деятельности. Вот и посмотрим, что он за человек.

— Понял. Все сделаю, — холодно ответил Лаврентий Павлович.

— Ну и поаккуратнее. Ты ведь слышал — он про Нину все понял. Напутал немного, но понял, что заказчики наши. Его нельзя ни упустить, ни спугнуть.

— А может быть, задержать? Риск слишком большой.

— Нет. Не стоит. Если он пройдет проверку, то такого человека, безусловно, нужно будет ставить на должность наркома. И образование, и опыт, и знание будущего. А задержав, пусть даже и с последующим оправданием, мы подмочим ему репутацию. Это возможный ход, но нежелательный.

— Нам нужна готовая к сотрудничеству женщина рядом с Лазарем на тот случай, если он пройдет проверку.

— У тебя уже кандидатуры на подсадную утку?

— Есть одна, — задумчиво произнес Берия. — У нас в Германии есть агент влияния. Женщина очень эффектная и страстная. Вы ее знаете — Ольга Чехова,[42] урожденная Книппер. Бывшая подданная Российской империи. Эмигрантка. Очень ценима Гитлером и Геббельсом. Да и вообще — считается одной из самых красивых женщин Европы. С ней есть беда — она не очень управляема. По последним сведениям, ей хочется чего-то нового. Подумывает о том, чтобы эмигрировать в США, где и спокойнее, и интереснее. Да и Гитлер ее последнее время стал сильно раздражать, так что может выкинуть какой-нибудь финт.

— И зачем такую женщину использовать? Шальная какая-то.

— По нашим данным, все эти недовольства вызваны тем, что она чувствует себя глубоко одинокой. Ей хочется влюбиться. А Лазарь — как раз ее типаж.

— Но фигурантка, насколько я помню, гражданка Рейха. Их роман и ее бегство не станут политическим скандалом?

— Станут. Но тем лучше. Ей нравится быть в центре внимания. Да и мы уже готовы предложить ей очень интересные условия. Тем более что если Лазарь пройдет проверку, то мы сможем его использовать и в этом плане. Он ведь видел много фильмов, которые еще не сняли. Замечал кучу ходов, получивших особое одобрение зрителей. Слышал много еще ненаписанных песен. Думаю, если подобрать хорошего сценариста, который будет все это обрабатывать, мы сможем обеспечить ее грандиозным успехом в кинематографии, причем мирового уровня.

— А если Геббельс предложит больше?

— То мы поторгуемся. В конце концов, одинокий Лазарь станет такой картой, которую Геббельсу нечем бить.

— Но ведь раньше Лазарь не реагировал на подобные провокации. Почему вы считаете, что он клюнет на нее?

— Раньше у него была жена и он соблюдал облик праведника. Сейчас это уже не нужно. Ну и мы попробуем его подтолкнуть. Кроме того, если даме он приглянется, а наши условия устроят, то она сама его завоюет.

— Хорошо. Займитесь этим вопросом. И, кстати, попробуй аккуратно отследить появления подобных гостей у наших «друзей», да и вообще. Пусть Слуцкий более плотно займется этим вопросом.

— Предлагаете его посвятить?

— Смотри сам. В крайнем случае придумай какую-нибудь легенду. Вон, немцы все уже легендами обросли как пенек опятами. Все какую-то мистику ищут. Экспедиции снаряжают. Вот и мы будем искать какие-нибудь чудеса. Пусть лучше все думают, что мы сошли с ума на мистической почве, чем знают правду.

ГЛАВА 10

31 июля 1939 года. США.

Один из особняков Манхэттена.

— Итак, господа, пора подводить очередной итог большой кампании, — хозяин кабинета просто сиял лицом. — Наша лошадка начинает показывать характер и оправдывать ожидания на скачках. Похоже мы не ошиблись.

— И что будет дальше? Ситуация ведь в Европе пока еще не вышла из равновесия.

— Дальше Польша, — улыбнулся суховатый старичок с холодным взглядом. — Думаю, в Варшаве все отлично понимают и будут пытаться брыкаться, но шансов у них немного. Гитлеру нужно сохранить свою власть, для чего требуются внешние успехи. Кроме того, у Германии потихоньку наступает кризис перепроизводства и сильно затягивать им нет резона.

— Какие сроки?

— К лету сорок второго года у них все шансы погрузиться в пучину серьезного кризиса, а значит, начинать они должны чем быстрее, тем лучше. Сорок второй год — это год обвала, когда они уже ничего не смогут добиться. И судя по тому, что промышленным предприятиям даны новые, весьма масштабные заказы на военную продукцию с жесткими сроками поставки, Гитлер это тоже понимает. Причем они не пытаются, как раньше, заниматься научно-исследовательской деятельностью, дабы получить самую лучшую технику. Нет. Они запускают в серию те наработки, что уже есть. Кроме того, началась плавная мобилизация промышленности и серьезная реструктуризация финансового сектора. По аналогии с Францией введена схема долговых денег, которая позволила Рейху решить проблему внутреннего финансирования. Да и с внешнеэкономическими операциями все весьма неплохо складывается.

— И в этом им очень помог Лондон, — с усмешкой произнес суховатый старичок, — Берлину были открыты новые кредитные линии. Началась транзитная продажа сырья по дешевке через Испанию. Малоизвестные испанские нувориши и странные компании в Мадриде вдруг начали покупать германские государственные облигации, что наводит на определенные мысли. Конечно, это мог быть кто угодно, но выгодно это только англичанам.

— Сколько немцам нужно времени, чтобы подготовиться к удару по Польше?

— Тут как дело пойдет. Танковый корпус немцам в любом случае нужно восстанавливать, а это примерно четыреста-пятьсот танков. Решения были приняты уже в марте, так что к сентябрю, скорее всего, будут готовы. Даже с запасом. По нашим сведениям, кто-то им очень сильно помог в плане организации промышленного производства.

— Что вы имеете в виду?

— Бурные перестановки в руководстве Рейха оказались вполне осмысленными играми, приведшими, например, на волну успеха Шпеера.[43] Очень, я вам скажу, талантливого специалиста, который самым стремительным образом стал раскрываться на посту рейхсминистра вооружений и боеприпасов. Кроме того, насколько мне стало известно, адмирал Канарис начал добиваться успехов в области промышленной разведки.

— Вот как? — удивился хозяин кабинета. — И кого же он смог обчистить?

— Не поверите, Великобританию.

— Действительно, не поверю. Неужели Чемберлен решил прикормить их?

— Что ему еще остается? Да, он теперь будет прикладывать все усилия к тому, чтобы всемерно укрепить Германию для войны с СССР. Он раскусил наш ход и теперь пытается выжить.

— Тем лучше, — произнес молчаливый толстяк. — Чем сильнее будут противоборствующие стороны, тем масштабнее окажутся разрушения.

— Может быть, и мы подбросим пару поленьев?

— Не стоит, — покачал головой хозяин кабинета. — Лишние финансовые затраты нам не нужны. Берлин с Москвой и так вполне неплохо справляются. Главное, им сейчас не мешать. А вообще очень интересная ситуация получается — мы и дельцы из Сити делаем ставки на двух бойцовых собак, которым предстоит большая драка насмерть. Они и так уже ходят, рычат друг на друга, так мы их еще и подначиваем. Дразним. Только вот цена поражения для нас разная. Мы теряем только инвестиции, но сохраняем лицо и можем вполне продолжать сотрудничество с собачкой-победителем, которая нас не в состоянии достать. Лондон же рискует своей головой, потому что если наш волкодав загрызет их породистую немецкую овчарку, то мелкую английскую таксу, сидящую на своем острове, не ждет ничего хорошего. Им припомнят все. Интересный расклад. А главное — мы тут ни при чем. Русские сами воруют у нас технологии, а торговля… так что торговля? В ней ничего грешного нет, — подвел итог толстяк.

— Вы очень оптимистичный, мой друг, — отозвался хозяин кабинета.

— Мы знаем о большинстве советских разведгрупп, которые действуют под прикрытием гангстеров и прочих бандитов. Если потребуется, то прекратим их тяжелый труд. В том числе с полным упокоением. А без наших технологий, которыми мы с ними великодушно делимся, они ничто. Даже с тем сырьем и промышленными мощностями, которыми потенциально они могут обладать. Слишком серьезен отрыв. Что они реально могут нам сделать? Призовут на наши головы какую-нибудь божественную кару силой в тысячу солнц?

— Не зарекайтесь, друг мой, не зарекайтесь. Конечно, в целом вы правы, но никто из нас не застрахован от случайностей или упущения какой-нибудь на первый взгляд малозначительной, но очень важной детали. Кроме того, ученые не раз уже выкидывали номера, совершенно спутывающие нам карты.

— Но мы всегда оказывались на коне.

— Безусловно. Однако, я считаю, нам лучше все же работать аккуратнее, прикрывая свой зад на случай какой-то неприятности. Думаю, никто из присутствующих не будет рад советским войскам в Нью-Йорке. Как, впрочем, и нацистским.

— Вы что-то очень переживаете. Неужели боитесь?

— Да. Вероятно, боюсь. Понимаете, Советский Союз вдруг начал играть на совершенно ином уровне. Как будто это не вчерашние крестьяне, только обучившиеся читать и писать, а солидные люди. Вспомните Испанскую кампанию. Вас не смущает тот факт, что Москва не только своевременно включилась, постаравшись получить для себя наибольшую выгоду, но и очень тонко поняв момент, отступила. Красная линия была не пройдена. А популярность левого крыла вообще и Советов в частности в Европе повысилась. Их стало больше людей воспринимать как защитников простых и обездоленных. И это, несмотря на то что Москва практически ограбила Мадрид. А потом еще и людей с квалификацией вывозила. Да что говорить — до сих пор они уезжают с попустительства Франко, который не желает иметь в своей стране социалистов, коммунистов и прочую нечисть. А Чехословакия? Ведь что мешало Советам надавить на Гаху и поставить его на место? Ничего. И если бы мы имели дело с обычными пролетариями, то так и было бы. И Москва бы оказалась кровожадным захватчиком и тираном в глазах европейцев и американцев. А так — красная линия не была преодолена и снова Советы вышли защитниками. Чехи хотели защищаться? Они им помогли. Легитимно избранное правительство посчитало левые силы бандитами? И опять Москва помогла решить эту проблему, предложив всем желающим чехам и словакам уехать в СССР с получением гражданства. Да и с эпизодом на Халхин-Голе все очень непросто. Совсем не просто. И чем дальше я наблюдаю за нашей европейской партией, тем сильнее пугаюсь.

— Думаете, что там сидит какой-то серьезный игрок, который прикидывается дураком?

— Похоже именно на это. Советы формально проиграли Испанию и Чехословакию, но получили выгоды от этих поражений намного больше, чем могли бы обрести при победе.

— Вы слишком пугливы, друг мой. А даже если и допустить, что Москва в курсе той роли, которую мы ей отвели, то тем лучше. Это означает, что она выполнит дело с большей вдумчивостью. Ведь в этом случае до голов в Кремле вполне должно дойти, что или они разрушают Европу, или Европа разрушает их. Вряд ли кто-то из них решится на самоубийство. Так что, все под контролем. В этой войне будут только одни победители — мы.

ЧАСТЬ 3

ПЯТЫЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ

В помощь голодающим полякам Советский Союз послал большую партию яиц в оригинальной упаковке — в галифе…

ГЛАВА 1

18 июля 1939 года. Москва.

Большой Кремлевский дворец, Георгиевский зал, закрытое совещание советско-германской конференции.

— …таким образом, мы сможем добиться полного устранения недопонимания в советско-германских отношениях, дабы неприятного инцидента, подобного тому, что произошел в Чехословакии, больше не повторилось, — подвел итог своей речи Риббентроп.

— Мы также с радостью пойдем навстречу нашим германским друзьям, — ответил ему Молотов. — Но хотелось бы уточнить несколько вопросов. — Он сделал паузу. Обвел глазами всех присутствующих. И продолжил: — Совет народных комиссаров Советского Союза выступил с инициативой от десятого числа сего месяца к назначенному на второе августа XIX съезду ВКП(б) с предложением провозгласить СССР полноправным наследником Российской империи. И, соответственно, взять на себя все ее права и обязательства. В связи с чем, я хотел бы предложить уточнить наши взаимные интересы с учетом этой небольшой, но очень важной детали.

— Иными словами, вы хотите установить границу между нашими государствами по той линии, что была в одна тысяча тринадцатом году? — осторожно поинтересовался Риббентроп.

— Именно так. Кроме того, нам хотелось бы, чтобы вы учли наши интересы в Прибалтике, Финляндии и в других регионах.

— Вы считаете, это выгодно Германии?

— Более чем, — улыбнулся Молотов.

— Чем же? Можете пояснить?

— Охотно. Мы отлично понимаем, что перед Берлином стоят две важные военные задачи — разгром Польши и Франции. Кроме того, в Москве отлично знают о нарастающих затруднениях в германской экономике, которая начинает задыхаться от кризиса перепроизводства, что подталкивает Рейх к скорейшему началу польской и французской кампаний. Но у немцев нет сил, позволяющих разгромить даже поляков в разумные сроки.

— Чем конкретно вы готовы помочь Рейху? — невозмутимо спросил Риббентроп.

— Мы можем принять участие в совместном разгроме Польши, а также обеспечить дружественный нейтралитет в ходе вашей французской кампании. Да у Советского Союза сейчас не самая большая армия, особенно в связи с ее преобразованием из-за оптимизации расходов. Но три-четыре десятка дивизий с нашей стороны совершенно точно ускорят процесс разгрома нашего общего врага, который за недолгое время своего существования уже стал костью в горле для всех цивилизованных людей. Или вы думаете, армия Польши способна крепко держаться на два фронта?

Риббентроп молча посмотрел на невозмутимое лицо Молотова и задумался. Как и все остальные. Советская делегация была в курсе предложения и ждала реакции немцев и наблюдала за реакциями, а германская сторона просчитывала выгоды.

— Вы сказали, что Советский Союз желает признать преемственность от Российской империи, — медленно начал после большой паузы Риббентроп. — Однако в этом случае Рейху и СССР придется произвести серьезную ревизию взаимных финансовых претензий, которые на данный момент нас не обременяют. И далеко не все они могут быть выполнены. Вы же понимаете, что золото, конфискованное правительством Кайзера, мы вернуть не в состоянии.

— В этом нет никакой сложности, — с улыбкой ответил Молотов. — Просто обговорим форму оплаты. Совершенно необязательно брать строго в той форме, которая была в прошлом. Она могла и истлеть. Произведем оценку и подумаем, как нам произвести взаимовыгодный учет с минимальным количеством натуральных выплат. Ведь главная задача не столько добиться каких-то преференций, сколько устранить противоречия на строгой юридической платформе, дабы ни у кого не возникало вопросов.

— Нам приятно это слышать, — улыбнулся Риббентроп.

— Кроме того, в случае успешного заключения договора, учитывающего наши интересы как правопреемника Российской империи, мы готовы предложить Берлину расширенное торговое сотрудничество. Как я уже выше заявил, Советский Союз в курсе затруднений, с которыми столкнулась экономика Германии и готов протянуть руку помощи. Например, взять обширный кредит под долгосрочные долговые обязательства по французской схеме. Сырье, в обмен на продукты германского производства, прежде всего для оснащения заводов и реализации инфраструктурных проектов.

— Это щедрое предложение, но, к сожалению, этот вопрос я не вправе решать.

— Но разве это наша последняя встреча? — наигранно удивился Молотов. — Если мы договоримся вместе бить Польшу, то нам придется многое согласовывать. Я бы даже сказал больше — находиться постоянно в тесном взаимодействии, дабы держать руку на пульсе и полностью контролировать ситуацию.

— Вы, безусловно, правы, — кивнул с серьезным видом Риббентроп, — однако, все равно, мне требуется проконсультироваться с Берлином. Слишком многое нужно обсудить и обдумать. Поэтому я предлагаю нам всем собраться здесь через три дня для подведения окончательного итога. Надеюсь, вы подготовили проект договора, который я мог бы представить моему фюреру?

— Конечно, — кивнул Молотов, сохраняя непроницаемо спокойное лицо…

21 июля 1939 года все европейские газеты пестрели заголовками о заключении пакта о ненападении между Советским Союзом и Третьим Рейхом, а также массой весьма интересных пунктов, одним из которых стало признание Берлином СССР прямым наследником Российской Империи. Причем ни о каких тайных пунктах и протоколах этого пакта никто не говорил. Да и зачем? И так все было предельно ясно. Хотя деталей для обсуждения оказалось предостаточно. Так что вся Европа гудела от этого события. Особенно Прибалтика, Польша и Финляндия, которые четко и ясно осознали свою предстоящую совершенно безрадостную судьбу… Независимость, доставшаяся им на чужой крови и горе, теперь становилась призрачной и могла растаять в любой момент как утренний туман.

ГЛАВА 2

2 августа 1939 года. Берлин.

Торжественный прием по случаю заключения пакта.

— Видишь, вон того офицера в мундире маршала? — озорным тоном шепнула подружка Ольге.

— Которого?

— Да вон того, что мило воркует с нашим «быстроногим Хайнцем».

— Кто это? Совершенно незнакомое лицо.

— Ольга, ты меня удивляешь! Об этом человеке месяц назад судачила вся Европа! Да что Европа, весь мир!

— Не томи.

— Этот человек — самый известный маршал Советов — Михаил Тухачевский.

— О! Тот самый?

— Собственной персоной!

— Так они же с Хайнцем воевали друг против друга в Чехословакии? Вчера друг в друга стреляли, а сегодня — беседуют как старые друзья. Неужели так можно?

— Они — могут. Профессионалы. Оба в том бою получили ранения, но выжили и отличились. Поговаривают, что эти двое друг о друге очень высокого мнения. Не дружба, конечно, но уважение совершенно точно.

— Удивительно! Кстати, мне кажется или он прихрамывает?

— Во время той странной войны в Монголии он с маленькой лопаткой, ну, такой, что носят солдаты на поясе, бросился на ворвавшихся в траншею японцев. Говорят — сражался как лев, оглашая округу устрашающим ревом.

— Мальчики любят рассказывать про себя сказки, — улыбнулась Ольга.

— Ему за эту сказку вручили новый отличительный знак Красной Армии — «За ближний бой». Причем сразу высшей категории. Вряд ли так награждают за мальчишеские выдумки, — лукаво подмигнула подружка.

— Высшей? Почему сразу высшей? — удивилась Ольга. — Он что, так много японцев порубил своей лопаткой? Или из-за высокого звания?

— Точно не знаю, но говорят, что по личному представлению Сталина, дабы учесть в награждении и его старые заслуги. Он ведь не раз бывал в ближнем бою. В той же Чехословакии именно он захватил наш танк.

— И многим так, по совокупности, зачли старые заслуги?

— Единицам. Высшую степень — только ему. Еще десяток получили вторую. Остальным — по статуту.

— Удивительно сколько мифов о нем крутится, — улыбнулась Ольга. — И гениальный полководец, и грозный воин, бросающийся на врагов с лопаткой. Самолеты хмурым взглядом он еще не сбивает?

— Так ты не слышала новый анекдот про него?

— Что за анекдот?

— Говорят, что в степях Монголии Тухачевского укусила змея, а потом встретилась с ним взглядом и отсосала яд обратно.

— Какая вежливая змея! Это он сам про себя такие шутки распускает?

— Может быть. Никто этого не знает. Однако поговаривают, что он на слуху у всех правителей Европы как один из самых выдающихся военачальников современности. Новый Суворов, который не знает поражений.

— Я слышала, что во время советско-польской войны его разбили.

— То был другой Тухачевский… еще до своей знаменитой болезни, открывшей в нем массу талантов и скрытых качеств.

— В самом деле? — с усмешкой уточнила Ольга. — Дорогая моя, ты ему льстишь. Просто Советы создали красивую легенду. Практически эстрадную звезду.

— Тогда как ты объяснишь тот факт, что примерно месяц назад его жену убили. По слухам — британские шпионы. Легенда, конечно. Но ведь не за каждым театралом бегают наемные убийцы?

— Вот как, — заинтересованно произнесла Ольга. — Значит, он сейчас свободен?

— Дочь и траур, как я понимаю, тебя не смутят? — усмехнулась подруга.

— Дочь?

— Да, семнадцатилетняя девочка. По слухам, за ней ухаживает сын самого Сталина. Очень непростая особа.

— Я люблю сложные задачи, — лукаво улыбнулась Чехова.

— Он хорош, дорогая, но он тебе не по зубам.

— Ты так считаешь? — с вызовом произнесла актриса.

— За ним уже год как охотятся советские красавицы, но он стоит как скала, держа марку образца высокой морали и чести.

— Еще немного и я поверю, что этот офицер — рыцарь без страха и упрека, сошедший со страниц романтических повестей и рассказов, — шутливо ответила Ольга, поглядывая на маршала с явным интересом.

— Даже и не надейся, — с улыбкой заявила подруга.

— Да зачем он мне? — с наигранным удивлением ответила Чехова и посмотрела на Тухачевского с озорным блеском в глазах.

Там же, спустя пару часов.

— Добрый вечер, — поздоровалась Ольга с Францем Гальдером.

— Фрау Чехова! Я рад вас видеть! — разразился формальным ритуалом начальник ОКХ. Михаил Николаевич же, беседовавший до того с Гальдером о польском деле, лишь вежливо кивнул, в знак приветствия. А в голове промелькнула мысль о том, что очередная вертихвостка опять отвлекает от дел. Впрочем, вежливые реверансы затянулись, к неудовольствию маршала, и он с этим ничего поделать не мог — дама буквально прицепилась к нему с расспросами. И ладно бы она — Гальдер и сам с большим интересом слушал ответы, прицениваясь, что ли. А потом подошел Гудериан, Рычагов и начался натуральный балаган, из которого Михаилу Николаевичу удалось вырваться только глубоко ночью.

А в то же время в Москве шло приватное совещание Сталина с Берией по делу «Тишина».

— Первый контакт состоялся.

— Какие-то успехи?

— Объект держался прохладно, но «Валькирия» от этого только сильнее загорелась.

— Хорошо, — кивнул Сталин. — Что по проверке?

— Предоставил сведения по пластичной взрывчатке[44] и полупроводниковому эффекту. По взрывчатке все подтвердилось, свойства и качества совпадают с описанными предположениями.

— Хорошо, — кивнул Сталин. — А что там с полупроводниковым эффектом? Что это вообще такое?

— Грубо говоря, это хороший шанс заменить лампы более компактными и надежными приборами, позволяющими в будущем серьезно миниатюризировать ту же радиотехнику, уменьшив ее электропотребление и повысив качество работы. В частности, он описал устройство точечного транзистора,[45] сославшись на то, что это направление хоть и тупиковое, но достаточно простое решение. Полную проверку он пока еще не прошел, но предварительные отзывы наших специалистов можно охарактеризовать как восторги и общее воодушевление. Они говорят, что этот полупроводниковый эффект — новое слово в радиотехнике. Прорыв.

— Что по Агаркову?

— Нашли. Опросили. Сейчас обобщаем. В дело пустим после возвращения объекта из Берлина.

— Неужели он все-таки из будущего?

— Мне хочется верить в то, что он просто сошел с ума, но сумасшедшие не выдают таких сведений по ходу дела, — развел руками Берия.

— Если так, то нам нужно будет выжать этот вопрос по максимуму.

— Это очень опасно, — твердо глядя в глаза Хозяину ответил Лаврентий Павлович. — Мы не знаем точно, для чего он пришел сюда. Вполне возможно, что он — враг.

— Враг, который приносит нам победы?

— Отвлекает от чего-то главного? Вспомните его слова о коммунизме. Объект не является коммунистом ни в коем разе. Вообще. Однако нам помогает. Кроме того, его рука отчетливо прослеживается в XVIII съезде, который он готовил. Хитро. Обходными путями.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Что он старается нас увести от идей коммунизма.

— Объект это и так прямо сказал, — пожал плечами Сталин. — Причем объяснил почему.

— И мы должны верить ему?

— Мы должны пользоваться им во благо общему делу. Ты скажешь его предложения по реорганизации производства дали негативный эффект? Нет. Самым решительным образом сокращен брак и простои. Стремительно поднимается качество и культура производства. Рабочие сами рвутся в вечерние школы. Осваиваются новые, сложные технологии. Доводят старые. Отрабатываются новые схемы управления и контроля. И все это приводит к тому, что уже только за тридцать восьмой год наш объем выпуска продукции на единицу затраченных материальных ресурсов, часов и ватт возрос на двадцать процентов. Это колоссальный результат! А переработка нефти? Сравни положение у нас в тридцать шестом и сейчас. И ведь тоже без этого пострела не обошлось. И так буквально во всем, чего он касается. Враг? Пусть враг. Пускай он хоть трижды враг. Но он сейчас и здесь приносит пользу. И нам его нужно использовать на благо дела.

— Дела ли?

— Именно дела, — спокойно, но с напором сказал Сталин. — Увеличение эффективности нашей промышленности привело к тому, что мы смогли высвободить больше ресурсов для гражданских нужд. То есть на улучшение жизни простых советских граждан. Лаврентий, скажи прямо, ты считаешь, что это плохо?

— Нет, конечно, — недовольно пробурчал Берия. — Но я ему не доверяю.

— Это неудивительно. Такому человеку вообще глупо доверять, — усмехнулся Иосиф Виссарионович. — Но с ним нужно сотрудничать. Другого шанса нам может не представиться вытащить страну из этого дремучего болота. Так что не дури. Я же вижу, что тебя распирает.

— Он ведь меньшевик, — произнес Лаврентий Павлович. — А то может и вообще — монархист. Чужой. Совершенно чужой для нас человек. Враг. И мы с ним играем в кошки-мышки.

— Ты же сам мне говорил, что он нам выгоден именно как самостоятельный фигурант, — усмехнулся Сталин. — А теперь что? Передумал?

— Я же не знал, кто он.

— Ты и сейчас не знаешь. Как и я. Его слова — всего лишь слова. В душу мы к нему не залезем. Пока не залезем. Так что сосредоточься на операции «Валькирия». Нам нужно туда заглянуть. Иначе так и будем сидеть в потемках, да гадать. Не подойдет Ольга — найди другую. Кого угодно. Главное — чтобы он влюбился в нее и пустил к себе в душу.

ГЛАВА 3

11 августа 1939 года. Германия.

Ставка Гитлера.

— Итак, — начал совещание Гитлер, — господин Риббентроп смог окончательно утрясти все разногласия с Советами в предстоящей кампании. Так что теперь все зависит от вас, господа. — Он обвел всех присутствующих взглядом. — На каком сроке вы остановились? — обратился хозяин кабинета к начальнику ОКХ Францу Гальдеру.

— На первом октября, мой фюрер.

— Что нас останавливает начать операцию раньше? Со слов Риббентропа Советы готовы выступить хоть через две недели.

— Танки, мой фюрер. И самолеты. Все упирается в них. Согласно подписанному вами предписанию от пятого марта сего года мы сосредоточили все усилия на новых тяжелых и средних танках,[46] отбросив все остальные как слишком слабые. «Тройки» сейчас переделываются в самоходные артиллерийские установки, а «двойки» переведены в категорию вспомогательных машин разведывательных батальонов и их производство серьезно сократилось за ненадобностью. Да и освободить промышленные мощности тоже потребовалось. С новыми же машинами натуральная беда. Даже успехи господина Шпеера не позволяют раньше названного срока завершить комплектование двух танковых корпусов и отдельного тяжелого полка.[47] Альберт только разворачивается, а дела до него были слишком запущены. Господин Тодт уделял чрезвычайно большое внимание дорожному строительству. Настолько, что… — Гальдер замолчал, выразительно взглянув на Канариса, который все понял и поддержал начальника ОКХ.

— По сведениям наших разведчиков, в случае войны с Великобританией при равенстве потерь мы бы проиграли из-за того, что производим самолеты медленней.

— Так он вредил!

— Нет, — убежденно ответил Канарис. — Фриц просто не справился с возложенной на него задачей. Причем в вопросах, связанных с дорожным строительством, даже отличился. Поэтому я предлагаю выделить для господина Тодта отдельное ведомство и поручить следить за дорогами Рейха. Это его призвание. В отличие от промышленного производства. — Гитлер несколько секунд подумал, после чего кивнул и обратился к Гальдеру.

— Продолжайте, генерал.

— Особенно трудно идут дела с тяжелыми танками. Мы, в принципе, можем выкроить пару недель, отказавшись от участия этого полка в боях, но тогда наши потери будут значительно выше. Ведь у поляков нет противотанковых средств, позволяющих бороться с лобовой броней в сто миллиметров. Эти танки на острие главного удара станут надежным тараном, способным проломить любую оборону противника.

— Нет! — эмоционально отреагировал Гитлер. — Ни в коем случае нельзя отказываться от тяжелых танков. Мы получили хороший урок в Чехословакии. И такого повториться больше не должно!

— Так точно, мой фюрер, — кивнул Гальдер. — Аналогичная ситуация у нас с авиацией. «Штуки» и «стодевятые» — это ядро Люфтваффе. Без них мы ничего не сможем сделать. А после тех потерь, что мы понесли в Чехословакии оправиться нам не просто. Неожиданно мощная ПВО, организованная чехами, оказалась для нас сюрпризом.

— Поляки нам его не преподнесут?

— Никак нет. В этот раз мы тщательно следим за их покупками. Кроме того, в Польше, в отличие от Чехословакии обороной командует не Тухачевский.

— Тухачевский?

— Да, — кивнул Гальдер. — Маршал Советского Союза. Дважды награжден высшими воинскими наградами СССР — звездами героя. Именно он автор успешной оборонительной войны чехов и именно он стоял во главе советских войск в Монголии.

— Надеюсь, он будет командовать советскими войсками в Польской кампании?

— Так точно, — кивнул Канарис. — По нашим сведениям, Советы стягивают против Польши свои лучшие части, чтобы не ударить в грязь лицом на европейском театре. Маршал Тухачевский более-менее оправился от ранений, полученных в Монголии, и по нашим сведениям именно его поставят командовать войсками в Польше.

— Ранений? — снова удивился Гитлер.

— У маршала есть страсть — он любит наблюдать за ходом боя практически с передовой, а потому является частым гостем наблюдательных пунктов. В Монголии случился конфуз — небольшой отряд японских солдат прорвался через заграждение и атаковал позиции, где находился Тухачевский. Маршал лично принял участие в рукопашном бою, пользуясь, по слухам, малой пехотной лопаткой. Получил несколько неопасных ранений, но не оставил поле боя, пока его бойцы не обратили японцев в бегство. Причем продолжал сражаться даже раненым.

Гитлер задумался на минуту, прохаживаясь по кабинету.

— Хорошо. Что по остальным войскам? — обратился фюрер, выйдя из задумчивости, к Гальдеру. — Есть какие-нибудь затруднения?

— Есть, конечно, — невозмутимо ответил начальник ОКХ. — Но они все в пределах разумного и сроков не задерживают.

— Мой фюрер, — подал голос Гудериан, — вы позволите?

— Конечно, — улыбнулся довольный Гитлер, сделав приглашающий жест.

— Ваше решение о переводе Панцерваффе на средние «четверки» и тяжелые «пятерки» было дальновидно и правильно. Чехарда с мелочью нам совершенно ни к чему. Но работая над материалами кампании в Чехословакии, я пришел к выводу, что нам нужно строить больше бронетранспортеров. Пусть и не гусеничных, а колесных, но строить. Они очень серьезно повышают стойкость панцергренадир[48] даже если в роте есть хотя бы одна или две машины. Да и штабным желательно выделить бронетранспортеры, дабы снизить потери от засад и внезапных обстрелов.

— Это реально? — обратился фюрер к Гальдеру.

— Колесные — да, с полугусеничными есть проблемы. Они очень трудоемки в производстве. По крайней мере, господин Шпеер утверждал именно так.

— Панцерваффе такое решение устроит?

— Вполне, — кивнул Гудериан.

— Прекрасно! — подвел итог краткой дискуссии фюрер. — Итак, господа, прошу высказываться. Какие еще у кого трудности? Мы должны произвести очень благоприятное впечатление на весь мир, продемонстрировав могущество Вермахта, — воодушевлено произнес Гитлер, продолжая долгое и непростое совещание.

Тем временем в Москве…

Тухачевский неспешно прошелся по своему кабинету и сел на мягкий, кожаный диван, который тут поставили за время его лечения в госпитале. Ему было слегка тревожно.

Вот уже несколько дней он проводил в относительном покое. Ни Сталин, ни Берия его не тревожили, занимаясь проверкой предоставленных сведений. Дела по подготовке к польской кампании шли своим чередом, а советские газеты буквально захлебывались в благоговейной ярости, описывая зверства польских извергов над белорусами, украинцами и немцами. Да и не только советские. СССР, Германия, Италия, Испания, Чехословакия, Венгрия пели в унисон. Даже французы с бельгийцами время от времени отличались статьями, в которых пересказывали антипольскую истерию. А ему было невыносимо скучно и тоскливо. Казалось, что он тут находится на каких-то птичьих правах и его в скором времени закроют в камере, начав выпытывать все, что накопилось в его голове за столько лет. Вполне рациональное решение. Где еще можно встретить такой солидный источник информации?

Тухачевский закурил папиросу и задумчиво посмотрел в окно. Прошло практически четыре года с момента внедрения. И все это время он ни на минуту не останавливался, стремясь сделать «последний вздох» перед смертью. Реализовать последний шанс. Последнюю надежду. Много ли получилось?

Полностью реформированная научно-исследовательская и опытно-конструкторская деятельность пошла буквально семимильными шагами. Серьезная модернизация и развитие промышленности в наиболее стратегических важных областях позволяла к концу текущего года начать массово выпускать новые, современные и вполне совершенные образцы техники, никак не увязывающиеся с воспоминаниями. Чего только стоит одна концепция боевых платформ и основной танк? А создание основного авиационного двигателя под собственный бензин «сотку»,[49] производство которого уже осваивалось на Рыбинском, Московском и Запорожском моторостроительных заводах. То есть тот зоопарк, который имел место в далеком прошлом, был приведен к более-менее приличному виду. Аналогично шло дело и в других областях. Например, в Красноярске достраивался алюминиевый завод и теплоэлектростанция для него. Да и вообще, алюминиевая промышленность СССР развивалась не в пример энергичнее альтернативной реальности, выползая, по прогнозам, к концу года практически на удвоение![50] А что будет дальше? При том, что СНК уже носом землю роет, пытаясь изыскать способы увеличить производство этого ценного сырья…

В этот момент зазвонил телефон, прервавший раздумья.

Тухачевский нехотя встал, подошел к столу и снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ маршал, — раздался в трубке голос секретаря, — вас просит товарищ Берия. — Михаил Николаевич напрягся. «Началось», — пронеслось у него в голове. Он до скрипа сжал трубку и спустя пару секунд ответил:

— Соединяй.

— Здравствуйте, Михаил Николаевич, — раздался спокойный голос наркома внутренних дел.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович, — ответил слегка опешивший от такого тона Тухачевский, ведь он знал о вполне явственной трещине, что пролегла между ними в последние недели. А тут — по имени-отчеству величает. Странно.

— Завтра в двадцать три часа будет совещание в Кремле по вопросу, поднятому пару недель назад. Вы меня поняли?

— Ясно понял.

— Хорошо. В таком случае не опаздывайте. И захватите с собой подготовленные вами материалы. Вы ведь их подготовили?

— Да, Лаврентий Павлович, подготовил. Мало, конечно, но сколько успел.

— Вот и замечательно. Предупредите дочку, что будете поздно. Разговор, вероятно, затянется.

ГЛАВА 4

19 августа 1939 года.

Полигон НИИ авиации в Жуковском.

Тухачевский не спеша вышел из авто. Сделал пару шагов, оглянулся через плечо на блестящий кузов своей «ласточки» и улыбнулся. И было от чего. Вот уже более чем полгода его возил первый в мире легковой внедорожный, полноприводный автомобиль с кузовом седан. Тот самый ГАЗ-61-73,[51] что на его памяти первыми малыми партиями начали производить только в сорок первом. Правда, это авто не было точной копией оригинала из его воспоминаний, отличаясь в некоторых деталях. Однако он был. Причем серийный! На два года раньше срока и уже сейчас комфортабельный седан повышенной проходимости полностью обеспечил руководящий состав Красной Армии от уровня командира корпуса и выше, а его производство только нарастало, ибо потребности в нем оказались немалые. Рапорты с просьбой выделить сыпались непрекращающимся потоком как из армии, так и с «гражданки». И основания выдумывали — просто загляденье. При этом особую популярность этой машине добавили подарочные экземпляры, которыми награждали наиболее прославленных деятелей Советского Союза: полярников, спортсменов, ученых, деятелей культуры и так далее.

Но это все было мелочью на фоне предстоящего мероприятия — первых более-менее полноценных летных испытаний концептуально нового истребителя со скромным индексом И-300.

Началось это еще в самом конце тридцать седьмого года, когда после недавно прошедшего съезда партии решали вопрос создания мощных научно-исследовательских и опытно-конструкторских объединений. По результатам тех трудов на свет появился НИИ авиации, вобравший в себя все разрозненные КБ и рабочие группы, трудящиеся на благо советского авиапрома. Кроме того, помимо совершенно поразительной концентрации специалистов, не характерной для СССР тех лет, в рамках НИИ авиации была решена задача значительного роста вычислительных и опытных производственных мощностей, что многократно увеличило удельные возможности этого объединения.

Руководителем управления «Истребительной авиации» НИИ авиации стал Поликарпов. Грубо говоря, ему и не приходилось в дальнейшем ничего конструировать лично. Вместо этого перед ним вставала задача управления научно-исследовательской и опытно-конструкторской деятельностью и распараллеливанием задач между отдельными рабочими группами отдела. Вся истребительная рать: Москалев, Яковлев, Лавочкин, Микоян, Гудков, Гришин и многие другие встали плечом к плечу, чтобы создать основной фронтовой истребитель нового поколения. Причем не голыми руками, а с превосходным оснащением. Чего стоила одна только закупка целого дивизиона американских электромеханических вычислителей очень серьезно ускоряющих процедуру разнообразных расчетов, которые, при всем при этом, можно было выносить в отдельный параллельный поток задач. Конечно, звучали мнения о том, что бригады «прочнистов» вполне справятся с работой и без этих американских «глупостей». Однако Михаил Николаевич буквально силой продавил внедрение электромеханических вычислителей и лично курировал противодействие саботажу, заставляя «стариков» работать по-новому.

Криков было, конечно, много. И что методик нет, и что сами справятся и так далее. А на деле оказалось, что инженеры и конструкторы просто боялись новой, незнакомой техники, совершенно выбивающейся из их привычного представления о мире. Ведь раньше они вообще никак серьезно не воспринимали подобные аппараты, считая их баловством. И лишь откровенный волюнтаризм Тухачевского буквально продавившего новые вычислительные мощности позволил вывести на качественно новый уровень эффективность и скорость работы. Но не все было так однозначно плохо. Шум, поднятый маршалом вокруг привлечения вычислительных машин к ускорению и повышению качества расчетов, поднял целую волну по СССР, привлекая таких выдающихся специалистов, как Лукьянов с его гидравлическим интегратором ИГ-1 и многих других. Ведь энтузиастов этого направления хватало. Другое дело, что на них смотрели свысока конструкторы и инженеры «старой школы».

Впрочем, не все конструкторы и инженеры захотели работать вместе добровольно. Некоторых пришлось и мотивировать. Например, Яковлева. В конца марта тридцать восьмого года он оказался в весьма сложном положении — обновленные структуры НКВД смогли вскрыть его «грязное белье» и подготовить уголовное дело, которое по масштабам умышленного вредительства вполне тянуло на высшую меру. Вот и сидел он с тех пор под крылом Поликарпова, потеряв всякое уважение Сталина и стараясь хоть как-то реабилитироваться и снять приостановленную судимость. И надо сказать, к тому делу Михаил Николаевич тоже приложил свою руку. Не сильно, не явно, но помог компетентным органам вскрыть человека, вставшего на скользкую дорожку.

Маршал шел по коридору, а на лице у него блуждала легкая улыбка. Сложнейшая задача выполнена! Столько пауков собрал в одну банку, а они, не только не сожрали друг друга, но и подталкивают, не давая лениться или халатно относиться к делам. И вот самолет… Продувку и подлеты прошел с успехом и поразительными показателями. Теперь его ждал первый полноценный полет. Но Тухачевский все одно боялся спугнуть удачу. Все-таки, «старички» могли и учудить, даже несмотря на включение в их команду самого гениального в истории СССР специалиста по аэродинамике — Москалева и наглому сливу массы технических решений, поданных фоном, во время бесед и совещаний, посредством правильно поставленных вопросов. Да и знаменитую «Теорию решения изобретательских задач» Генриха Альтшуллера могли не усвоить, хотя маршал прикладывал массу усилий к тому, чтобы продвигать ее во всех НИИ Советского Союза как стандартную методологию. Много чего было сделано. Но шанс провала все равно оставался. И надо сказать, это чувство трепета не оставляло его вплоть до того момента, как он вошел в ангар, где уже собралась «вся честная компания» рабочей группы, также откровенно нервничающая и безудержно «смолящая» папиросы.

Самолета на месте не было — выкатили на взлетную полосу и вели последние приготовления, проверяя и перепроверяя все по очередному кругу. Должен был прибыть Чкалов, но не смог. Он ведь теперь народный депутат, а точнее икона, которую ставили в пример подрастающему поколению. Вот и возил он свой портрет по всему Союзу, занимаясь поднятием так сказать, боевого духа показательными выступлениями на разных объектах ДОСААФ,[52] с невиданным размахом развивающихся с тридцать седьмого года. В одних только авиационных кружках разного толка по последним известным Михаилу Николаевичу сведениям числилось более трехсот тысяч человек. И все они летали, прыгали с парашютом и ковырялись в устройстве самолета, постигая азы столь важного и нужного для Советского Союза дела. А ведь были и другие.

— Здравствуйте, товарищи! — поприветствовал шагов с десяти инженеров и конструкторов Тухачевский.

— Здравствуйте, товарищ маршал! — нестройным хором ответила вся рабочая группа.

— Чего трясетесь? Али боитесь, что не полетит?

— Полетит! Полетит! — в один голос затараторили они.

— Так что нервничаете? Раз полетит, то разве же это повод для переживания? — с улыбкой произнес Тухачевский. — У вас все готово?

— Да, — кивнул Поликарпов.

— Тогда ведите. Показывайте нашего красавца.

И все двинулись в сторону открытых ворот. Шагов тридцать прошло от улыбки до легкого шока. На взлетной полосе, метрах в пятидесяти от ворот, стоял самолет, вызывавший в Тухачевском когнитивный диссонанс. Настолько, что маршалу пришлось остановиться и несколько секунд отходить от шока. Даже глаза протер от неожиданности.

— Что, слишком… м-м-м футуристично? — спросил Поликарпов.

— Да нет, — неуверенно мотнул головой Михаил Николаевич, — просто неожиданно и необычно. Я ведь его видел только в чертежах. Вживую выглядит просто потрясающе. Как сказка.

— Она и есть, — кивнул Николай Николаевич. — Весь набор исключительно из нового алюминиевого сплава. Обшивка тоже. Не просто нам это далось… не просто, — покачал головой Поликарпов. — А сколько стоит новый самолет, даже представить страшно. Разве же мы сможем его выпускать в потребном количестве?

— А что нам помешает? — улыбнулся Тухачевский. — Мы только в этом году смогли увеличить вдвое выплавку алюминия против прошлого года. Девяносто тысяч тонн.

— Солидно, — согласился Поликарпов.

— И в будущем году по самым скромным ожиданиям должны продолжить наращивать выпуск этого стратегически важного материала. Думаю, тысяч до ста пятидесяти тонн доберемся. А в конце сорокового и Красноярский алюминиевый завод должен быть запущен, построенный по самым современным технологиям. Шутка ли — оценочная производительность завода свыше двухсот тысяч тонн. Вот и получается, что за три года мы сможем поднять производство алюминия более чем на порядок.[53] Добавьте к этому наши новые сибирские промышленные комплексы, по производству алюминиевых и магниевых сплавов, а также высококлассных электросталей, что сейчас ударно строятся за Уралом. Справимся. Обязательно справимся. Помяните мое слово — через пару лет вам истребитель еще и переделывать придется, с применением более современных материалов и технических узлов. Ведь те же легированные электростали высокого класса чистоты позволят нам создать куда более серьезный двигатель, чем тот, что есть сейчас. Так что, даже не берите в голову такие грустные мысли.

— Так-то оно так, только все одно, непривычно как-то. Года два назад совсем по-другому вопрос ставили. Чем дешевле, тем лучше. И мы с горечью смотрели на все эти палки и тряпки.

— То-то и оно, что два года назад. Мы не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи, — усмехнулся маршал. — Дороже выйдут. Да, И-300 не получается дешевым. Но сами подумайте — есть ли нам смысл давать по триста часов налета пилотам, которые пойдут в бой на слабых самолетах, которые противник, пользуясь техническим преимуществом, будет сбивать пачками? Сэкономим два рубля сейчас, чтобы потерять тысячу завтра? Нет. Неправильно это. Вы, вероятно, не знакомы со сметами, утвержденными в прошлом году для обучения летчиков.

— Признаюсь, не интересовался, — пожал плечами Поликарпов.

— Мы программу сократили по времени, убрали из нее максимально все предметы, не относящиеся к летным дисциплинам. А все высвобожденное время отдали на откуп учебным полетам. Поэтому в полный цикл обучения от взлета-посадки до выпуска вошло триста часов налета.

— Ого!

— Вот-вот. У нас уже пошли выпускники этой годовой программы. И их летные показатели на голову выше старых, обученных летчиков. Не говоря уже о низкой аварийности и времени освоения новых машин. А потом их направляют в истребительные полки, где продолжают гонять в учебных эскадрильях, что мы развернули при каждом ИАПе.[54] Представляете, сколько стоит этот курс?

— Но разве мы сможем таким образом подготовить нужное количество летчиков?

— А вы знаете, сколько нам нужно личного состава? — усмехнулся Тухачевский. — Не переживайте, Николай Николаевич, все взвешено и подсчитано. Обучение хоть и дорогое, но достаточно быстрое. Сможем. Мы уже полностью укомплектовали все истребительные дивизии личным составом по полному штату, ведем переподготовку «стариков» и накапливаем резерв для кадрированных авиачастей, создавая стратегический запас. Вы ведь слышали, что согласно новым стандартам каждый комсомолец должен освоить либо уверенное пилотирование самолетом, либо управление автомобилем, либо танком. Причем желательно все три ипостаси. ДОСААФ переживает небывалый всплеск желающих.

— Как все поменялось-то… за два года всего, — покачал головой Поликарпов.

— Советский Союз нуждается в квалифицированных специалистах. Это новая установка XVIII съезда внедряется в жизнь методично и последовательно. А потому мы просто не можем ограничиваться той странной программой обучения, при которой линейный летчик-истребитель едва осваивал взлет и посадку. Это ведь глупо — доверять дорогую машину человеку, который не может ей управлять. Ну и дальше, за ниточку все вытягивается. Например, нет смысла хорошо учить пилота, полагая, что он станет «одноразовым» экипажем для дешевого аппарата.

— Да понял я, понял, — улыбнулся Поликарпов. — Но все равно, чудно и непривычно. Как будто проснулся, и все вокруг поменялось.

— Сон, не сон, а действительно поменялось много за последние годы, — улыбнулся маршал. — Кстати, возможно, я путаю, но, помнится, вы очень ругались на каплевидный фонарь… — лукаво подмигнул Тухачевский.

— Ругался. Верно, — кивнул Николай Николаевич. — Так ведь плексигласа хорошего не было. Одна муть, через которую ничего не видно. А тут, после того как стали поступать первые партии высокого качества, так и решились. В конце концов, он действительно нужен. Хотя я, если честно, очень сильно переживаю из-за его размеров. Как-то чудно это и непривычно.

— Москалев же заверил, что благодаря такой форме, фонарь серьезно улучшает аэродинамику по сравнению с маленьким выступом. Да и в кабине пилота намного просторнее становится. Вы, кстати, уже решили проблему с вентиляцией кабины и надежным аварийным отстрелом фонаря?

— Пока работаем, — слегка стушевавшись, ответил Поликарпов. — Слишком много новшеств. С одним только передним шасси сколько возились. Сложная машина получается.

— Так никто и не говорил, что будет просто, — улыбнулся маршал. — Кстати, какая у аппарата масса получилась по факту?

— Стандартная взлетная масса получилась около трех четыреста, у пустого самолета — две шестьсот.

— А как летные данные?

— Пока еще не установили. Нужны испытания. Ожидания-то, конечно, очень оптимистичные, но что там получится, покажет время. По крайней мере, новый двигатель обнадеживает — две тысячи лошадей на высоте — очень солидно. Да и этот необычный пятилопастной саблевидный винт с тонким профилем и изменяемым шагом… ох и намучились мы с ним. Но на стендовых испытаниях он показал очень интересные результаты.

— Да уж, — усмехнулся Тухачевский, наблюдая за тем, как техники завершают последние проверки и отходят от аппарата. Чудной все-таки аппаратик получился — диссонирующий со всем этим миром. Но получился. Если бы кто там, в той жизни рассказал — ни за что не поверил. А так… Хотя, конечно, без Москалева он бы не справился. Уж больно товарищ был гениален и одарен в аэродинамике. Буквально на лету намеки хватал и развивал. Неудивительно, что в той истории его долго и методично топил Яковлев. Выплыви такой конкурент в разряд тяжеловесов — и все. Финиш. Расчеты прочностей и технологи выполнят, а вот без нормально продуманной компоновки и аэродинамики — беда. Тут, если без электронных вычислений, чутье нужно, дабы многократно ускорить работы.

И вот, спустя еще минуту возни, рыча мощным двигателем, прототип И-300 аккуратно покатился вперед, выруливая на взлет по бетонно-асфальтированной полосе специального аэродрома НИИ авиации. Довольно короткий разбег, и самолет, легко оторвавшись от земли, стал быстро и уверенно набирать высоту.

Полчаса продолжался полет, за которым в разнообразную «оптику» наблюдала «вся честная компания», да еще под чутким контролем Поликарпова, который ни на секунду не разрывал связь по радио с пилотом.

И-300 вел себя уверенно, оправдывая тяжелый труд такого талантливого коллектива. Да что уж тут — чудо, а не машинка получилась. Впрочем, в Польше и Финляндии такие аппараты летать еще не будут по замыслу маршала. Новых модификаций И-16 тип 30 накопили уже больше шести сотен, что должно было полностью закрыть потребности предстоящих кампаний, пока Московский авиационный завод имени Менжинского проводил тотальную реконструкцию и переподготовку персонала, готовясь к выпуску И-300. Да и не стоит ни немцам, ни остальным участникам этой большой игры раньше времени знать о существовании в СССР столь совершенного истребителя. Пока не станет слишком поздно. Для них.

— Ну что, товарищи, — обратился к коллективу Тухачевский, — вижу, самолет вы сделали прекрасный. С чем вас и поздравляю. Непременно доложу о вашем успехе товарищу Сталину. Готовьте аппарат. Будете его показывать высокой комиссии.

— Так ведь он только проходит испытания! — возразил Поликарпов.

— Да вы сами посмотрите, как он их проходит. Уверенно. Легко. Кроме того, я не предлагаю вам показывать самолет завтра или послезавтра. Завершите летные испытания. Проверьте все. И потом только мы покажем его товарищу Сталину. А то, что самолет все выдержит с успехом, лично я не сомневаюсь. Красивая машина. Мощная. Поздравляю вас, товарищи! Это очень серьезный успех нашей отечественной авиации. Прорыв! Но не расслабляйтесь. Выполнена только первая половина сложнейшей задачи. Ведь аппарат нужно произвести не штучно, а подготовить к серийному производству…

Тухачевский еще минут пять митинговал общими словами, подспудно давая установки, дабы работа продолжалась на тех же оборотах. А потом покинул это гостеприимное место, так его порадовавшее. Дела не ждали.

Впрочем, в тот день он больше ничего сделать и не успел… Заехав домой, чтобы навестить дочь, которую он не видел уже три дня, Михаил Николаевич застал там не только Василия, но и Ольгу… Чехову…

— Ольга, — растерялся Тухачевский. — Признаться, я не ожидал вас увидеть. Надолго вы в Москве?

— На неделю, может быть на две, — обольстительно улыбаясь, ответила актриса. — Мне хочется посмотреть на столицу Страны Советов. Я ведь не видела ее столько лет. Но у меня тут не так много знакомых. Вот я и подумала, что могу обратиться к вам за помощью.

— Папа! Соглашайся! — радостно воскликнула Света, а Тухачевский растерялся еще сильнее. Особенно в свете того, что Василий тоже, явно был рад этой увлекательной перспективе. Все-таки Ольга была кинодивой мирового масштаба.

— Ольга Константиновна, — начал маршал, — я бы с радостью вам помог. Но у меня много неотложных дел. Должность обязывает.

— Вы не хотите со мной общаться? — очень качественно сыграла искреннее огорчение Чехова.

— Ну что вы, Ольга Константиновна, — развел руками маршал. — Просто так сложились обстоятельства… — в этот момент зазвонил телефон, и Тухачевский в два шага оказался у аппарата. — Слушаю вас.

— Товарищ Тухачевский?

— Да.

— Вас беспокоят из наркомата внутренних дел. Подождите минутку. — Раздались какие-то шумы и, спустя несколько секунд, в трубке прозвучал голос Берии. — Михаил Николаевич?

— Так точно, — слегка напрягся маршал.

— Мне передали, что у вас в гостях известная киноактриса из Германии?

— Да. — Напряжение Михаила Николаевича обильно разбавилось недоумением.

— Она дошла до самого товарища Молотова! — с наигранным возмущением произнес нарком внутренних дел. — Очень хочет с вами пообщаться. Говорит, что поклонница.

— Лаврентий Павлович…

— Михаил Николаевич, уважьте даму. Понимаю ваше смятение. Не знаю, что она хочет, но перед предстоящим делом портить из-за такой малости отношения с Германией не стоит. Она ведь известная актриса, весьма ценимая в Берлине на самом высоком уровне. Зачем нам скандал? А вам от такой малости не убудет.

— Я только что с испытаний объекта «Беркут», — попытался искать лазейки Тухачевский, резонно опасающийся совместного времяпрепровождения с Ольгой.

— Испытания прошли успешно?

— Более чем.

— Замечательно, — произнес Берия. — Значит, вы тем более заслужили отдых. Или вы ее боитесь? — с легкой, но хорошо заметной усмешкой в голосе произнес Берия.

— Товарищ Иванов в курсе?

— Да. И все санкционировал. Оформим вам как лечебный отпуск. Тем более что его требуют врачи, возмущенные вашим нежеланием себя беречь.

— Хорошо. Понял вас.

— До свиданья, Михаил Николаевич.

— До свиданья, Лаврентий Павлович.

Тухачевский положил трубку. И задумался. Света стояла, поджав губы, и всем своим видом олицетворяла человека-вопрос. Василий делал вид, что ему все равно, но слишком нарочито, настолько, что это вызывало улыбку. А Ольга хитрым, лукавым взглядом опытной завоевательницы смотрела на маршала.

— Вы предусмотрительны, — с мягкой улыбкой произнес Михаил Николаевич, обращаясь к актрисе.

— Я навела о вас справки, Михаил Николаевич, — кокетливо заметила она, — поговаривают, что артиллерийская засада — ваш излюбленный тактический прием.

— Вы смогли обыграть меня на моем поле! — наигранно воскликнул маршал.

— Мне пришлось приложить немалые усилия, — поддержала игру актриса.

— Ну что же, теперь, на правах победительницы… Хм. Вы хотите посмотреть обновленную Москву? С чего желаете начать? У подъезда меня ждет автомобиль. Если потеснимся, то, думаю, мы поместимся. — Михаил Николаевич начал обводить взглядом всех присутствующих, но так до конца и не успел это сделать — Светлана оказалась у него на шее раньше. Да не просто так, а с радостным визгом. Впрочем, Василий тоже выглядел довольным. ГАЗ-61 был не очень просторной машиной, но это все оказалось совершенно не важно.

Как несложно догадаться, прогулка по Москве затянулась на неделю, в конце которой вся компания осела на загородной даче маршала для вкушения шашлыка и принятия водных процедур.

— Ольга Константиновна, — тихо произнес Тухачевский, сидя на песке уютного речного пляжа рядом с Чеховой, пока Света с Василием плескались.

— Я вас внимательно слушаю, — ответила актриса с нотками томного придыхания.

— Скажите мне, как победитель победителю… вы хотите повесить мою голову на стену в своем охотничьем домике?

— А вам так уж этого не хочется?

— Вы очень красивая женщина. Эффектная. Эмоциональная. Умная. С вами приятно проводить время, но я серьезный человек. Мне важна репутация.

— Вы хотите большего? — с хитринкой в глазах спросила актриса.

— А это разве возможно? Вы известная германская актриса. Я известный советский маршал. Предел возможных отношений — редкие встречи, что меня, как вы понимаете, не устраивает.

— Значит, хотите поговорить начистоту?

— Да, — кивнул маршал. — К чему нам этот политес?

— Я готова уехать из Германии, — тихо произнесла Ольга.

— Серьезно? — искренне удивился Михаил Николаевич.

— Если, конечно, вы меня не прогоните. — Они встретились взглядом. — Мне не нужна очередная сушеная голова на стену охотничьего домика. Все это ребячество. Как и вы, я хочу нечто большее.

— Помнится, пару лет назад вы хотели денег.

— Там была страсть. Глупая и дурная.

— А что, если это тоже страсть? Порыв, который пройдет через неделю или месяц? Что тогда? Вы снова полетите как прекрасная птица в поисках счастья?

— Боитесь? — Ольга гордо вздернула подбородок.

— Я не хочу довольствоваться только лишь тем, что мне позволят подержать в руках переходящее почетное знамя.

— Какой вы, однако, собственник!

— Вас подкупила моя репутация?

— И какая же у вас репутация? — улыбнулась Ольга, провоцируя Тухачевского на тираду самовосхваления.

— Раскаявшегося грешника, Казановы, ставшего примерным семьянином.

— Оу… — Дама слегка опешила. — Вы считаете?

— Наверняка, — кивнул маршал. — Ведь это вас зацепило, а не то, что рассказывали про мои успехи. Что-то выиграл, кого-то победил… это все пустяки. С кем не бывает? А вот взять неприступную крепость не каждый может. Вы ведь красавица, чего уж тут спорить. Да не простая, а обольстительная. Живая страсть, которая не в состоянии оставить ни одного мужчину равнодушным. Если конечно, он не болен физически или психически. А тут я весь из себя неподатливый, как толстовский отец Сергий. Я ведь хорошо помню тот прием и то, как вы меня обхаживали, пытаясь взять с первого приступа.

— Вот как? — слегка надулась Ольга.

— Думаете, мне не хотелось вам уступить? — улыбнулся Михаил. — Губы, глаза… Я смотрел на вас и буквально сам ощущал всю глубину и гамму страсти, что в вас бушевала. Но…

— Так вы боитесь меня? — ахнула Чехова.

— Да. Мне страшно потерять голову, потому что… — но договорить он не успел, Ольга прижалась к нему, обняла и шепнула на ухо с томным придыханием:

— Если вы ее потеряете, то всегда будете знать, где найти…

Пару дней спустя.

— Товарищ Сталин, — Тухачевский бы растерян и подавлен. — Я все понимаю, но зачем вы помогли Чеховой?

— Неужели вам было так неприятно общение с этой женщиной?

— У меня было острое ощущение, что товарищи стараются меня женить на ней.

— Вы правы, — кивнул Иосиф Виссарионович.

— Но зачем?

— Она влюбилась в вас и готова ради своей страсти переехать в Москву.

— Что, вот так и сказала?

— Да. Записалась на прием к товарищу Молотову и прямо ему сказала об этом. Дело-то непростое.

— А если она германский агент?

— Это — не важно. Она — киноактриса с мировым именем. Мы не можем упускать такой шанс для усиления советского кино. Но иного мягкого способа забрать ее, нежели через брак с вами, нет. Мы же не хотим создавать совершенно неуместный скандал с союзником?

— Товарищ Сталин, — попытался отказаться Тухачевский, — Ольга изнеженная и избалованная особа. И потом она слишком красива. Это сколько завистников появится! А я и сейчас далеко не всеобщий любимец.

— Товарищ Тухачевский, неужели вы боитесь трудностей? Переманивание Ольги ведь дело государственное, политическое. Вы понимаете это? Этот вариант — единственный для политически корректного получения одной из самых талантливых и эффектных актрис Европы. Помните, мы с вами обсуждали кинофильмы, которые будут сняты в будущем?

— Так вот оно что…

— Да. Именно это. Мы должны вывести советский кинематограф на мировой уровень, а не как сейчас — перебиваться переделками либо кустарными поделками. А для этого нам потребуются не только сюжеты, сценарии, художественные решения и прочие детали, но и актриса, одно имя которой будет привлекать зрителей в кинотеатры. И вы как ответственный сотрудник самого высокого уровня должны поступиться своими принципами ради дела. Сами же мне говорили о том, что результат превыше всего.

— Хорошо, — кивнул Тухачевский. — Я понял вас, товарищ Сталин. И готов взять на себя эту ответственность. Хотя за результат не ручаюсь. Она актриса. Личность творческая, стихийная…

ГЛАВА 5

6 октября 1939 года.

Москва — Лондон — Берлин.

Тухачевский уже неделю практически жил в развернутой на территории Кремля Ставке главного командования. Огромная карта Польши с прилегающими территориями, утыканная значками, с обозначениями войск и пометками. Неугомонная суета огромного отдела связи и дешифровки и многое другое. Война еще не началась, а Генеральный штаб был уже переведен в полную боевую готовность, да не просто так, а на казарменном положении. Да еще, до кучи, потихоньку терроризировал, держа в тонусе штабы частей и соединений, готовящихся принять участие в польской кампании. Шли перепроверки линий связи, учебные тревоги восстановительных бригад, отработка экстренных режимов связи и так далее. За эту неделю люди уже стали потихоньку даже втягиваться в подобный ритм после достаточно спокойной службы мирного времени.

Да и война с Польшей началась как по нотам. По крайней мере, с политической точки зрения.

После провокации на границе, когда немецкие солдаты, переодетые в польскую форму, учинили небольшой погром своих же пограничных постов. После чего Берлин выкатил Варшаве требования, идущие в струе в уже пару месяцев проводимой пропагандистской накачки, повествующей о тяжелой судьбе польских немцев и свинском отношении к ним на территории ясновельможных панов.

Как несложно догадаться, поляки пошли в отказ и заявляли, что понятия не имеют о чем речь. Их поддержали в Лондоне и Париже, понадеявшись на благоразумие Третьего Рейха, который «не хочет войны против старой коалиции». Две недели шли препирательства на самом высоком уровне, которые, естественно, ни к чему не привели. Поэтому двадцать седьмого сентября Берлин выдвинул Варшаве ультиматум — выдать в трехдневный срок всех участников нападения на германские пограничные посты. А так как никакой вразумительной реакции не последовало, тридцатого сентября в двадцать три часа вручил польскому послу в Берлине ноту об объявлении войны. А уже в три часа утра следующего дня, заранее подведенные к границе войска, перешли в наступление.

Лондон и Париж взорвались негодованием. По крайней мере, в газетах, которые клеймили почем зря германский милитаризм и неуемную хищническую натуру. А вот с объявлением войны затянули. Лишь только утром третьего октября в Париже и Лондоне были вынуждены под давлением общественности выполнить свои обязательства по обеспечению целостности и независимости Польши.

Впрочем, в Москве именно этого и ждали, так как в полдень того же дня советский посол в Варшаве выставил правительству Мосницкого ультиматум с требованием удовлетворить территориальные претензии Советского Союза. Ни Игнаций Мосницкий, ни кто другой из его правительства никак на этот документ не отреагировали. Вообще. Потому что не знали как. Ведь в случае отказа должно было последовать немедленное начало войны с СССР, а в случае согласия — потеря большей части Польши, включая столицу. Пользуясь молчанием ясновельможных панов, Советский Союз пятого октября 1939 года вручил ноту о начале боевых действий и шестого числа приступил к ним.

— Черт побери! Энтони! — Премьер-министр Великобритании был в ярости. — Что нам делать?

— Мы не можем вмешиваться.

— Но формально обязаны! Чертовы Советы!

— Если мы сейчас объявим им войну, то сами оформим советско-германскую коалицию, которая нас разгромит. Причем быстро и бесспорно.

— Но общественность!

— А что общественность? — улыбнулся министр иностранных дел. — Разве мы не можем найти решения этого вопроса? Советы все хорошо рассчитали. Ведь мы не можем объявить войну и им, и Рейху. Вот и воспользовались ситуацией.

— Да я-то это понимаю! А как подобный факт подать избирателям?

— Французы утром опубликовали несколько статей, в которых пересказывали советские материалы о зверствах поляков.

— Вот как? — заинтересованно произнес Чемберлен. — И много таких материалов?

— В Германии и Советском Союзе они шли непрерывной волной вот уже как пару месяцев. И, я думаю, если нам начать их публиковать, острота вопроса несколько спадет. Более того, у нас появится возможность вообще заключить с немцами мир, показав их борцами за добро и справедливость. Правда, в этом случае, никаких негативных шагов против СССР мы предпринимать не сможем.

— Как отреагировали США?

— Никак. Они вообще никак официально не прокомментировали ситуацию, а их газеты очень скромничают в освещении польского вопроса. Очевидно, ждут.

— Получается, что они знали заранее.

— Да. Скорее всего. И теперь им нужна наша реакция, дабы выстроить свою линию поведения.

— Я вас понял, — кивнул Чемберлен. — Тогда поступим так. Сегодня же вручите внешне максимально жесткую ноту протеста советскому послу, но составьте ее таким образом, чтобы неисполнение наших требований ни в коем случае не заставило бы объявлять войну СССР. И запускайте в печать указанные вами материалы, показывающие поляков натуральными зверьми, которым не место в европейской семье. Но только в нескольких бульварных газетах. Для Москвы и Берлина, привыкших, что ни одна шавка не смеет гавкать без разрешения хозяина, это станет свидетельством нашего невмешательства. «Таймс» же, ради соблюдения приличий, должна осудить советское вторжение в Польшу. И не забудьте заверить Рачинского в том, что при самом худшем развитии ситуации Лондон готов принять польское правительство в изгнании. Справитесь?

— Конечно, сэр, — кивнул лорд Иден. — Утренние газеты уже будут пестреть громкими заголовками.

— Но все равно — положение скользкое. Попроси наших друзей из Франции помочь в этом деле, благо что они и так уже начали. Может быть до серьезной войны и не дойдет. Ведь ни немцы, ни французы пока еще даже не выстрелили в сторону друг друга.

— И будем надеяться на то, что не выстрелят…

Тем временем, пока британские политики придумывали схему ухода от ответственности в невыгодной ситуации, в Польшу все глубже и глубже вгрызались танковые клинья Вермахта.

Ставка на ударный тяжелый танковый полк полностью себя оправдала. Поддержанный авиацией, самоходной артиллерией и моторизованной пехотой он совершенно неудержимо пер вперед. Как паровой каток. Поляки же ничего не могли противопоставить этому мощному таранному удару. Тем более что он действовал не в гордом одиночестве, а при тесном взаимодействии с другими подразделениями Вермахта и Люфтваффе.

Уже на шестой день войны Вермахт вошел в город Калиш, завязнув в неожиданно упорной обороне поляков.

— Мой фюрер, — докладывал Гальдер, — мы столкнулись с неожиданными трудностями. Крупные польские города превращены в крепости. Улицы перегорожены баррикадами. Сооружены многочисленные огневые точки, в том числе на верхних этажах, откуда на наступающих солдат Вермахта сбрасывают бутылки с зажигательной смесью и гранаты. Поэтому их взятие идет очень медленно.

— Его можно как-то ускорить?

— Никак нет, мой фюрер. Единственный вариант, кроме медленного и методичного штурма, заключается в маневре. Мы можем обойти эти города и продолжить наступление основными силами, после того как отдадим ведение осады и штурмовые операции войскам третьего эшелона.

— Сколько в этих городах войск?

— Точное количество нам неизвестно. Не больше дивизии в каждом.

— И вы хотите оставить в тылу у наступающих танковых частей по дивизии? Вам что, мало урока Чехословакии? Хотите, чтобы мы потеряли с таким трудом воссозданные Панцерваффе?

— Это предложение поступило от генерала Гудериана, — невозмутимо ответил начальник ОКХ. — Он считает, что поляки не рискнут выбраться из своих укреплений. А даже если и выберутся, то в поле мы их легко разобьем. Генерал полагает, что каждый час промедления позволяет полякам оттянуть войска из Познаньского котла к Варшаве. И они это делают.

— Нет! Нет! И еще раз нет! — закричал Гитлер. — Возьмите уже эти чертовы города! Неужели горстка недочеловеков может остановить Вермахт? — Гитлер был в ярости. Он кричал еще минут двадцать, пока не выдохся и, улегшись на диван, не отправил Гальдера работать. Впрочем, ни он, ни начальник ОКХ, ни Канарис не были в курсе очень неприятной проказы, организованной в Москве, и направленной на то, чтобы поляки как можно лучше подготовились к войне с Рейхом. Ради чего ясновельможным были не только сделаны тонкие намеки окружными каналами о предстоящей операции немцев, но и предложены способы борьбы с доблестной германской армией в глухой обороне. Безусловно, это не позволяло спасти Варшаву от поражения, но помогало им дороже продать свою независимость.

ГЛАВА 6

12 октября 1939 года.

Польша. Штаб фронта.

Генерал-полковник Рокоссовский нервно вышагивал, поглядывая время от времени на совершенно спокойного Тухачевского, практически медитирующего на карту. Быть начальником штаба у него было не просто, особенно сейчас.

Поляки, несмотря на ожидания некоторых «горячих голов», оказались не такими уж и слабыми противниками. Даже напротив — сражались ожесточенно и яростно. Про маршала перед началом боевых действий ходили даже шуточки, что он, дескать, старается перестраховаться после Монголии. А злые языки так и вообще заявляли о том, будто Тухачевский боится повторения Варшавской трагедии двадцатилетней давности. Зато теперь все притихли. Двух недель не прошло. Впрочем, Рокоссовский был очень благодарен такой науке. Тем более что определенная перестраховка Михаила Николаевича позволила избежать глупостей в первые дни.

В помещение центрального поста[55] штаба фронта вошел дежурный шифровальщик с папкой. Поразительная вещь, надо вам сказать. Нововведения в штабной работе очень сильно повысили ее эффективность и скорость. В том числе и в таких простых вещах, как отслеживание положения дел и частей, а также их состояние. Не в реальном времени, конечно, но с минимальными задержками.

— Наконец-то! — выдохнул Рокоссовский. — Что там?

— Полк Петренко смогли деблокировать. Все обошлось, — лаконично ответил дежурный, протягивая папку с расшифровкой донесения.

— От группы Радича есть что-нибудь?

— Никак нет. Они пропустили уже три сеанса.

— Константин Константинович, — обратился к нему маршал. — У вас все готово?

— Так точно. Готово. Но Радич сильно бы помог.

— Значит, там была слишком сильная охрана. Или местные навели контрразведку. Могли ведь.

— Могли, — грустно произнес Рокоссовский.

— Сколько у нас осталось до следующего сеанса? — обратился Тухачевский к дежурному шифровальщику.

— Четыре часа.

— Константин Константинович, распорядитесь поднять по тревоге корпус Василевского. Начинаем через час.

— Есть, — кивнул Рокоссовский и, чуть помедлив, добавил: — Может быть, подождем?

— Группа либо уничтожена, либо заблокирована, либо захвачена, — жестко ответил маршал. — Что с ней случилось — мы не знаем. Если она захвачена, то это может поставить под удар всю операцию, потому как не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, для чего эта группа там резвилась. И отбросьте сантименты. Нерешительность и промедление могут привести к невыполнению боевой задачи, большим проблемам и лишним жертвам.

— Так точно, — кивнул Рокоссовский после нескольких секунд паузы.

Спустя трое суток. Москва.

Кабинет Сталина.

— Таким образом, к исходу четырнадцатого октября войска второго и седьмого пехотных корпусов смогли взломать польскую оборону Пинского направления и выйти передовыми частями к Белостоку. Севернее Пинска, в районе Барановичей оказались в окружении пять дивизий противника.

— Пинск взят? — спросил удивленный Ворошилов. — За пару дней? Оттуда что, поляки ушли без боя?

— Никак нет. Пинск не взят. Он блокирован и сейчас окружен войсками второго эшелона. Идут бои на окраинах. Сегодня утром к городу подошли штурмовые батальоны армейского осназа из резерва фронта и начали выбивать войска противника из его укрепленных позиций. В течение трех-четырех дней должны управиться.

— И много там заблокировано в городе?

— Остатки пехотной дивизии. По предварительным сведениям — около восьми тысяч человек. Но у них плохо с оружием и боеприпасами. Отступали. Снабжение было нарушено нашей авиацией.

— Как поляки отреагировали?

— Усилили Брестскую группировку и, по сведениям нашей разведки, планируют ударить вдоль железной дороги на Барановичи с целью деблокировать окруженные дивизии и отвести их к Варшаве. Из-за чего они сильно ослабили фронт, и маршал Тухачевский считает возможным ударить механизированной дивизией Черняховского от Белостока на юг, дабы отрезать Брестскую группировку от транспортного сообщения с центром. Войска генерал-майора Черняховского уже концентрируются южнее Белостока.

— Рискованно, — задумчиво произнес Сталин. — Не отрежут?

— Должны попытаться, но нечем. Под Брестом у них стоят всего две пехотные дивизии и одна бригада. Сегодня утром в наступление перешла вторая армия в направление Львов — Сандомир, сковав последние резервы Войска Польского. Предел их возможностей — отступить на юго-запад и соединиться в районе Люблина с Ковельской и Львовской группировкой.

— А что немцы?

— Завязли, товарищ Сталин, — ответил Шапошников. — Ведут тяжелые городские бои. Остановились на линии Торунь, Влоцлавек, Кутно, Лодзь, Перкув, Кельце, Краков. В этих городах были созданы мощные оборонительные сооружения. Никаких сведений по потерям у нас нет, но немцы вот уже неделю не могут продвинуться вперед, хотя предпринимают ожесточенные попытки штурмов. Особенно тяжело им приходится в Кракове и Лодзи. По агентурным сведениям, эти города подверглись сильнейшим бомбардировкам, но все равно — держатся.

— Долго простоят?

— Неизвестно. Все упирается в запасы боеприпасов и продовольствия, а там все пылает. Люфтваффе не жалеет бомб, и налеты идут круглосуточно. Несмотря на это, думаю, неделя у нас есть. Может быть две. Это на восточном фронте поляки особенно не старались в плане организации оборонительных рубежей. На западе же — жилы рвали. Многие крепкие дома превращены в огневые точки.

— И немцы эти города сотрут в порошок, — задумчиво произнес Сталин…

От Советского информбюро.

Сегодня, семнадцатого октября, в 4 часа утра войска второго пехотного корпуса генерал-лейтенанта Василевского вышли на окраины Варшавы!..

ГЛАВА 7

21 октября 1939 года. Лондон.

Штаб-квартира Foreign-office.

— Итак, джентльмены, что будем делать? — спросил лорд Иден всех присутствующих на совещании. — Советы в союзе с рейхом буквально стерли в порошок Польшу. Признаться, многие оказались удивлены тем, как СССР и Германия быстро и скоординированно разгромили поляков. Мы ожидали долгой окопной войны на истощение. Хотя бы продолжительностью в несколько месяцев. Причем уровень РККА неожиданно для нас оказался на весьма и весьма солидном уровне. Намного выше, чем мы думали. И теперь в кулуарах Букингемского дворца поговаривают о том, что Москве и Берлину может понравиться их союз. А вы все отлично понимаете, чем он обернется для нас.

— Он все равно будет носить тактический характер, — пожал плечами седовласый толстяк. — Слишком сильно различие идеологических платформ. Они не договорятся.

— Они уже договорились, — перебил его лорд Иден. — И стремительно разгромленная Польша самый яркий тому пример. Вы думаете, Гитлер уже не ощутил разницу?

— Что вы имеете в виду? — удивился старый, сухой мужчина с ледяным взглядом.

— В Москве играют с Берлином как кошка с мышкой. Вы ведь понимаете, что базовым социальным заказом для Гитлера является совсем не разгром коммунизма, а реванш за поражение в Большой войне. А это значит, что Германия и ее народ стремится, прежде всего, добиться победы над своими обидчиками. И Россия, при всем при этом, также может выступить обиженной стороной. Ведь ее — страну победительницу — фактически разделили на части и ввергли в пучину кровопролитной и разрушительной Гражданской войны, вместо наслаждения победой.

— Но коммунисты…

— Они распустили Коминтерн! Да и непрекращающийся дрейф ВКП(б) в сторону центризма в последнее время стал отчетливо виден всем. А после провозглашения в августе Советского Союза наследником Российской империи так и подавно. Мы это заявление проигнорировали. Но оно было. И кто хотел — его услышал. Например, Берлин, признавший законность территориальных претензий СССР на все земли, которые принадлежали Российской империи на 1913 год.

— Кроме Рейха никто не признал эти претензии.

— Конечно! — воскликнул лорд Иден. — Ведь в противном случае тому, кто признает этот акт, придется фактически подтвердить право Москвы на захват Прибалтики и Финляндии. Вы готовы на это пойти?

— А мы можем пойти на что-то иное? — спросил плотно сбитый мужчина с сигарой в толстых губах. — Ведь у нас нет никаких ресурсов для того, чтобы защитить этих лимитрофов. Или вы полагаете, что в Великобритании кто-то подпишется сейчас или в ближайшие два-три года на войну с Советским Союзом? Чем, простите, мы будем с ними воевать? Флотом? Так им от него ни горячо, ни холодно. А громкие слова про неприкосновенность суверенитета этих лимитрофов будут выставлять нас дураками, так как за ними ничего не сможет последовать. И это знают все серьезные игроки. Наша попытка защитить Прибалтику и Финляндию политически будет напоминать пословицу про собаку и караван. Погавкать — погавкаем, но караван-то все равно уйдет туда, куда хотел.

— Зачем вы сгущаете тучи?

— А что, вы видите иные варианты? — пыхнув сигарой, уточнил плотный мужчина. — Поведайте нам. Москва и Берлин перешли от дипломатии к пушкам. Пролилась кровь. Вы сможете их остановить? Погрозите им пальчиком? Пообещаете отшлепать по попке? Вас прельщают лавры клоуна?

— Сэр! — попытался одернуть его лорд Иден.

— Предложите выход из ситуации, — перебил министра иностранных дел Великобритании сухой старичок с холодными глазами.

— У меня нет решения по этому вопросу, — резко поскучневшим голосом произнес лорд Иден, — поэтому я и собрал вас всех. Особенно после того, как президент, весь кабинет министров и практически весь парламент Польши погиб.

— Вот-вот, — отметил плотный мужчина с сигарой. — Если мы сейчас не предпримем никаких шагов, то у Москвы с Берлином тактический союз вполне может продлиться. Грубо говоря, им нечего будет делить. Да, конечно, потом они передерутся за доминирование в альянсе, ведь устойчивых равноправных союзов не бывает. Но это будет потом. И еще не известно — доживем ли мы до этого времени.

— Вы так считаете?

— Да. Москва стремится вернуть свое. Польшу, Прибалтику, Финляндию, Бессарабию. На первом этапе. Сейчас. Берлин же имеет экономическую потребность побороть перепроизводство за счет войны и расширить рынки сбыта, а значит, кровно заинтересован в установлении контроля над Европой. Кроме того, для укрепления позиций блока Гитлера ему нужно «восстановить историческую справедливость». У них на этом этапе практически нечего делить. На втором этапе перед Германией будет стоять задача захвата британских островов и получения в свои руки серьезных сырьевых источников, то есть колоний. В этой роли могут выступить как земли Советов, так и Африка. Причем с Советами воевать придется не на жизнь, а на смерть, а в Африке можно обойтись малой кровью. В то время как Москва перейдет к решению своего традиционного вопроса — получение контроля над проливами Босфор и Дарданеллы. Как вы видите — на ближайшие три-пять, а то и все десять лет делить им особенно нечего. Поэтому если мы сейчас не предпримем каких-либо шагов по стравливанию Москвы с Берлином, то о Великобритании можно забыть. Союз-то тактический… в отличие от его последствий.

— И что вы предлагаете? — осторожно поинтересовался лорд Иден.

— Вклиниться в выстраиваемые отношения между СССР и Германией. Ведь Москва объявила себя наследником Российской империи. А это значит, что мы должны не только официально это признать, но и с радостной улыбкой на лице принять в объятия старого союзника. То есть не только не мешать Советской России восстанавливать свою территориальную целостность в рамках границ 1913 года, но и всемерно помогать ей, выступая международным посредником. Ведь они наши союзники. Коммунисты — не коммунисты. Это не имеет никакого значения. Вообще. Главное — как можно скорее вызвать потепление отношений между нашими странами и зародить в Берлине сомнение в том, что Москва окажется надежным союзником в войне с нами.

— А Польша?

— А что Польша? Пала жертвой своей собственной неадекватной политики. Кто ее просил дергать тигра за усы? Да не одного, а сразу двух. Именно об этом мы и должны писать во всех газетах. Кроме того, нам необходимо максимально сблизиться с Парижем, дабы в Берлине пришли к выводу, что мы в состоянии максимально быстро восстановить Антанту.

— Но тогда, выходит, что нам снова придется брать в союзники Россию?

— Зачем? — удивленно поинтересовался плотный мужчина с сигарой.

— Как зачем?

— Зачем нам ее на самом деле брать в союзники? Да, нужно произвести несколько тактических уступок и продемонстрировать стремительное сближение. Но не более того. Нам ведь нужно подразнить Берлин, навести его на правильные мысли, дабы вбить клин в перспективы развития их союза. Ну и наша агентурная работа, безусловно. В этом плане нам Москва очень сильно помогла тем, что сократила армию.

— Она ее разве сократила? — удивился лорд Иден. — Насколько я знаю, речь идет об изменении структуры и не более того. По некоторым сведениям, численность людей, привлеченным к вооруженным силам, у Москвы только возросла.

— Зачем это знать в Берлине? Официальные вооруженные силы РККА составляют на текущий момент пятьдесят дивизий и шестнадцать отдельных бригад. Все. Точка. А то, что там есть сверх того, то не важно, ибо официально числится не как РККА. Москва ведь сама использует этот тезис в международной политике, дабы продемонстрировать свое исключительное миролюбие.

— Думаете, Гитлер уже не в курсе этой схемы? — спросил худощавый старик с холодным взглядом.

— Официальная версия, которую скормил ему Канарис, звучит так, будто бы Москва оптимизирует расходы, сокращая армию и перевооружая ее. То есть у СССР есть эти самые пятьдесят дивизий и шестнадцать бригад, они действительно боеспособны, хорошо укомплектованы. И все. Вообще все. Про то, что к военной учебе в той или иной форме привлечено у Советов свыше семи миллионов остается за кадром. В одних только военно-спортивных секциях ДОСААФа числится порядка миллиона человек. А это будущие авиаторы, танкисты, водители, механики.

— Сколько, по вашим сведениям, Москва может выставить войск прямо сейчас?

— Сложно сказать, — пожал плечами министр иностранных дел Великобритании. — Сведений очень мало. Думаю, в распоряжении Советов может в кратчайшие сроки оказаться около двухсот пятидесяти — трехсот дивизий, укомплектованных более-менее или даже хорошо обученными бойцами. Много внимания уделяется пехоте. Ворошиловские секции созданы при каждом более-менее крупном селе, где крестьян учат обращаться со стрелковым оружием, гранатами, окапываться и правильно вести себя на поле боя.

— Не поздоровится немцам, — усмехнулся сухой старик.

— Именно поэтому нам нужно создать видимость союза. США не предпримут никаких шагов по изменению формата отношений, пока не разочаруются в своей ставке на Москву.

— А они разочаруются?

— Безусловно! Ведь их ключевая задача — разрушение экономики Европы, чтобы можно было ее подмять под себя. А Советы последнее время демонстрируют слишком вдумчивую политику. Вряд ли они пойдут на разрушение Старого мира. И Уолл-стрит в них разочаруется…

ГЛАВА 8

6 ноября 1939 года. Варшава.

Совместный парад победителей.

Тухачевский ехал на своем неизменном ГАЗ-61 по едва расчищенным улочкам некогда гордой столицы Польши. Шумной. Наглой. Неуемной. Вечно лезущей на рожон и стремящейся показать себя чем-то этаким… взамен дела. «Головная боль Европы», как ее назвал Гудериан на последней встрече.

Людей на улицах было немного. Лишь изредка то тут, то там мелькали небольшие группы в два-три человека, спешащих куда-то по делам. Да патрули, жестко контролирующие весь город, дабы пресечь мародерство, грабежи и бардак, а также серьезно затруднить устроение какой-либо провокации. Хотя из окон жители выглядывали на проезжающую машину. Маршалу было даже слегка неловко от этого. Ведь в любой момент из-за очередной занавески может высунуться ствол винтовки, а то и пулемета и все… конец. Глупо, конечно, но в Польше и не такие чудеса пока еще случались.

Но обошлось.

На площади у Старого Замка уже все собрались. И советская, и германская делегации. И журналисты приехали. Полюбопытствовать, да фоторепортажи сделать.

— Доброго дня, — приветливо поздоровался Гудериан, пребывающий в отличном настроении. — Я вижу с вами фрау Ольга. Вы позволите? — И после кивка Михаила Николаевича, он поцеловал ей руку. История о странном романе Тухачевского и Чеховой, начавшемся еще в августе, уже ходила по всей Европе. Из-за чего маршалу нередко приходилось слышать шуточки за спиной. Но он держался. В конце концов она ему действительно нравилась. Сказались воспоминания далекой молодости, когда он смотрел фильмы с ее участием и восторгался ее красотой. А тут вот она, рядом, живая. Не устоял он от такого соблазна, хотя, конечно, понимал, что лучше бы подальше от нее держаться. Но тут все к одному. Да и неприлично публичному лицу быть без дамы. Несолидно.

Парад начался с традиционных, ничего не значащих ритуалов и небольшого митинга. А потом пошли войска. Под музыку, разумеется.

Михаил Николаевич уступил первенство немцам, так что теперь по площади мимо трибуны катились вызывающие у маршала грусть танки PzKpfw V. Нет, не знаменитые «Пантеры». Их у немцев не было даже в проекте. Отнюдь. Под такой маркировкой в этом мире шли доведенные до серии опытные машинки VK3601(H) с их весьма солидной лобовой броней в сто миллиметров, да бортовыми плитами в шестьдесят миллиметров. Нет, конечно, иметь такие танки на своей стороне дело хорошее, но ведь они там будут недолго. И это удручало. Кроме того, это сейчас таких машинок у немцев был всего полк, да и тот потрепанный. А через полтора года, когда наступит время им сойтись в бою с автобронетанковыми войсками РККА, подобных «коробочек» окажется куда как больше. Да еще, и не дай бог, модернизированных. Ведь по итогам польской кампании они таки потеряли от огня противника какое-то количество машин. Пусть и не безвозвратно, но потеряли. Плюс накопили опыт эксплуатации. Так что было бы разумным предположить что машинки немного доработают. Вон ведь догадались унифицировать средние танки, сделав ставку на «четверки» с усиленной экранами лобовой броней и новой пушкой. Да и с самоходными артиллерийскими установками ситуация сильно продвинулась вперед. И это — только первые шаги.

Маршал улыбался и приветственно махал ручкой немецким танкистам, проезжающим мимо трибуны на своих весьма недурных машинках. А на душе у него скребли кошки, и было чрезвычайно тревожно. Его попытка унифицировать легкую противотанковую артиллерию со средствами ПВО провалилась с треском. Пушки-то оно конечно — производились и были на уровне. Только толку теперь от них из-за вот такого «росчерка пера» оказалось немного. Совсем. Ведь шестьдесят миллиметров гомогенной брони ими брались только на пятистах метрах, а тут — цементированные плиты…

Ситуация выходила весьма поганая. И если что-то не предпринять, то начало советско-германской войны окажется в ключе лета сорок первого года. Только вместо более примитивной пушки 53-К будет ее аналог со стволом длиной шестьдесят восемь калибров. Да и зенитки из-за этого стремления унифицировать все, что только можно, оказались перетяжеленными. Катастрофа! А до войны оставалось года полтора.

Кроме того, Михаила Николаевича сильно удивило обилие у немцев легких колесных бронетранспортеров. Нет, конечно, все войска на них никто сажать не собирался, но мотопехота, сопровождающая танковые части, была очень хорошо ими укомплектована. На роту по несколько штук шло.

— Хайнц, — не удержал своего любопытства Тухачевский, — а что у вас так много колесных бронетранспортеров? Я слышал вы раньше стремились обеспечить войска полугусеничными. Передумали? Или это новая мода?

— Дешевле просто, — без какой-либо задней мысли ответил Гудериан. — Да и проще. Когда-нибудь мы, вероятно, сможем укомплектовать войска полугусеничными машинами, но сейчас на дворе война с Францией и мы вынуждены обходиться тем, что можем быстро произвести. А почему они тебя заинтересовали?

— Не поверишь — себе присмотрел. Наши-то механизированные части только грузовиками комплектуются. Кое-какие работы ведутся по этому направлению, но все пока безрезультатно. Не выходит у нас сделать простой, дешевый и технологичный полугусеничный бронетранспортер. А тут такое замечательное решение.

— Странно, — улыбнулся Гудериан, — обычно это я у тебя идеи заимствую.

— Так это твоя идея?

— Именно, — улыбнулся генерал. — С трудом продавил. Если бы не поддержка Гальдера — так и остались бы в проекте. Сам же знаешь, какое отношение к танкам в войсках, мало кто вообще понимает, для чего они нужны и как их использовать в бою.

— Да уж… — покачал головой Тухачевский, — у большинства офицеров в голове все еще образы старой войны. Сам бьюсь с ними насмерть…

Через четверть часа, когда перед трибуной прошли последние шеренги немецких войск, выступили доблестные бойцы РККА.

Впереди шли БТ-7М — новые версии, концептуально устаревших танков, которые спешно доделывали перед польской кампанией. Экранирование, легкое танковое короткоствольное трехдюймовое орудие с развитым дульным тормозом.[56] Ход оставлен только гусеничный, да и гусеницы более тяжелые. По-человечески отрегулированный двигатель М-17Т. Более мощная подвеска. Радиостанция в каждой машине. Пресловутая командирская башенка и более совершенная оптика. Конечно, танк вышел перегруженный, но вполне рабочий.

Однако краем глаза Тухачевский отмечал легкую, едва заметную ухмылку на лице Гудериана. Да и как ей не быть? Ведь внешний вид этих машинок говорил о том, что из них выжали все, что только можно было. Потенциала развития нет. А у германских «четверок» и «пятерок» все только начиналось.

Общее впечатление не смогли исправить и самоходные зенитные и артиллерийские установки на базе танка Т-26. Все это было хорошо, только создавало видимость редкого «колхоза» и кустарщины. Так что настроение советской делегации неуклонно падало, а германской — поднималось. Даже несмотря на то что РККА в этой войне показала себя намного лучше Вермахта. Германская пропаганда уже успела найти этому объяснение и «правильно» перераспределила польские войска так, чтобы выставить военные успехи Союза несущественными, ибо с основными ордами войска Польского в это время рубились истинные арийцы. Да не просто так, а героически, когда на каждого солдата Вермахта приходилось по два-три, а то и четыре поляка. Ну и так далее.

Да, Тухачевский знал, что это все — видимость и показуха. Умышленная. Специальная. Что в недрах Нижнетагильского вагоностроительного завода уже собирались первые танки нового поколения, созданные по образу и подобию Т-44, что Ярославский моторостроительный завод уже выпустил первую сотню тяжелых танковых двигателей… Но, все равно — смотреть на все это было грустно. Впрочем, тем лучше. Сможем удивить. Всех. А удивить — значит победить, как говаривал в свое время Суворов. Главное — теперь с противотанковой артиллерией и зенитками разобраться…

Впрочем, это все будет потом. А сейчас — СССР и Третий Рейх — союзники, празднующие свою общую победу. Да и Ольга рядом. Пригрелся он к ней. Притерся. Как в августе приехала в гости, так и осталась. Благо что ни в каких картинах она пока не снималась. Конечно, Нину было очень жаль, так как пострадала она ни за что. Но все одно — Ольга его просто завораживала, раскрываясь с совершенно незнакомой для него стороны. Влюбиться-то он, может и не влюбился, но терять ее Михаил Николаевич уже не хотел. Совсем. Видимо бес в ребро пробирался тихой поступью вместе с сединой, проступающей на висках.

ГЛАВА 9

12 ноября 1939 года. Москва.

Зал совещаний Наркомата обороны.

— Товарищи, друзья, — начал экстренное совещание Тухачевский. — Германия приняла на вооружение новый тяжелый танк — PzKpfw V и успешно применила его в польской кампании. А это сто миллиметров лобовой брони и шестьдесят — бортовой. Как вы понимаете, не гомогенной, а цементированной. Они смогли создать уже полк подобных «поделок». При этом важно отметить, что поляки ровным счетом ничего этим монстрам сделать не смогли. Да, избили ходовую часть, но немцы не потеряли ни одного тяжелого танка безвозвратно. Ремонтировали и снова в бой. Все стандартные средства ПТО войска Польского оказались несостоятельны. Вообще.

— То есть наши сорокапятимиллиметровые пушки уже не актуальны? — спросил с явно заинтересованным лицом Грабин.

— Да. Этот новый танк строился из расчета защиты в лобовой проекции от лучших противотанковых средств. Грубо говоря — на дистанции около километра мы можем его взять только легким полевым орудием калибром в три дюйма под зенитный выстрел.

— Так может заменим сорокапятки на трехдюймовки? А зенитки оставим как есть. В конце концов они уже в серии и вполне справляются со своими задачами.

— Позвольте! — вступил в разговор Логинов. — Зенитные автоматы калибра сорок пять миллиметров перетяжелены. И это, по большому счету, оказалось бесполезно, так как снимаемые с вооружения противотанковые пушки, я ведь верно понял ситуацию, — кивнул он Тухачевскому, — больше не станут выступать сдерживающим фактором отказа от них. Да, у нас произведено несколько тысяч таких орудий, но благодаря реконструкции заводских цехов и наличия современного оборудования мы в состоянии в кратчайшие сроки решить проблему освоения в серии новых орудий.

— И что вы предлагаете?

— Вариантов много, — развел руками Логинов, — тут важно понять, что нам нужно получить.

— Максимальную плотность огня на наклонной дистанции до четырех-пяти километров.

— Хм… тогда нам нужно пойти на кардинальное снижение калибра, скажем до тридцати миллиметров и задействовать боепитание из металлических лент. Правда, патрон надо переделать, да и стволы будут быстро выходить из строя, так как придется серьезную навеску пороха давать метательному заряду.

— Тридцать миллиметров? — переспросил Тухачевский, вспомнив, что после войны этот калибр прижился в корабельных ПВО, да и вообще был весьма популярен. — И какую скорострельность это даст?

— Если взять уже существующую автоматическую пушку калибра сорок пять миллиметров, допуская минимум переделок, то при использовании быстросъемных контейнеров с лентами на двадцать или тридцать выстрелов мы сможем выжать боевую скорострельность вдвое большую, чем у текущего образца.

— А если переделывать серьезно?

— Тогда получатся достаточно тяжелые установки, непригодные для использования в сухопутных войсках.

— Что-нибудь шестиствольное?

— Да.

— Хорошо. Давайте поступим так. Первоочередная задача — доработка текущей зенитки под новый ствол и ленточное питание. Само собой, с разработкой нового выстрела. Сразу как в сухопутной, так и тумбовой установке, чтобы можно было ставить эту зенитку на самоходные платформы и корабли. Второстепенная задача — создание указанной вами шестиствольной схемы. Там уже можете разгуляться от души. Решение перспективное и сразу в серию не пойдет.

— Товарищ маршал, — слегка погрустнев, произнес Логинов, — дело в том, что я могу не справиться с поставленной задачей. Туберкулез меня совершенно замучил.

— У вас есть толковый заместитель?

— Да. Локтев.

— Хорошо. Тогда вы, немедленно вылетаете в Крым на лечение, а товарищ Локтев приступает к работе над указанными задачами. Если у него будут возникать вопросы, то он сможет вас произвольно посещать. Мы выделим для этих целей самолет.

— Но…

— Что, но? Советский Союз стоит на пороге новой мировой войны и у нас каждый конструктор на счету. Не хватало еще их терять от таких болезней. Вы ясно поняли меня?

— Ясно…

— Так. Теперь по противотанковой пушке. — Грабин напрягся. — Как вы думаете, товарищ Грабин, нашу Л-38 потянет «газик»?[57] Ведь она сколько весит? Полторы тонны, если мне память не изменяет.

— Да, именно так. Полторы тонны. С передком, забитым снарядами свыше двух тонн.

— И наш новый, легкий тягач ее легко потянет?

— Вряд ли, — поджав губы, ответил Грабин.

— Л-38 — орудие превосходное, способное на дистанциях в несколько километров уверенно поражать все существующие танки противника. Но оно слишком тяжелое. И верхним порогом массы основного противотанкового орудия является ограничения «газика». А ведь он должен тащить не только саму пушку, но и запас боеприпасов к ней, расчет с водителем и их скарб.

— Почему мы так прицепились к этому пикапу? Может ограничиться лошадьми? Отработанное решение. И трехдюймовую ПТО потянут.

— Мобильность не та. А ведь противотанковые орудия должны быть одними из самых мобильных видов вооружений в сухопутной армии, будучи способными быстро и максимально скрытно занимать наиболее выгодные позиции. Ничего мощнее «газика» на роль легкого тягача Советский Союз выделить не может. Он ведь даже с ним жилы рвет.

— Тогда, — задумчиво произнес Грабин, — Л-38 действительно не подходит. Облегчить ее так, чтобы она осиливалась «газиком» еще теоретически можно. Но явно без экипажа и запаса боеприпасов.

— Как у вас обстоят дела с вашей пятидесятисемимиллиметровой пушкой?[58]

— Работа идет, но, без особого энтузиазма. Я внес дополнения и изменения, которые вы просили учесть.

— Боевую массу и общую длину уменьшили?

— Да. Смещение точки подвески качающейся части ствола назад позволило заметно уменьшить общую длину. А введение нового развитого дульного тормоза помогло серьезно облегчить все орудие. Сейчас его боевая масса укладывается в восемьсот килограмм.

— Что-нибудь путное вышло с нашей идеей?

— Да, — улыбнувшись произнес Грабин. — Кривошипная ось колес поворачивается на сто восемьдесят градусов и вкупе с парой опорных домкратов позволяют не только снизить силуэт орудия, но и серьезно побороться с раскачиванием орудия на подвеске.

— Значит, все-таки смогли решить проблему того, как укладывать орудие на грунт… Отлично! А что со временем развертывания?

— Из-за кривошипной оси колес все сильно упростилось, так что это время уменьшилось до секунд пяти-шести у обученного расчета.

— Хорошо, — кивнул заинтригованный Тухачевский. — Готовьте орудие к испытаниям. И унифицируйте колеса с «газиком». Я, так понимаю, это не должно вызвать затруднения?

— Не думаю…

Совещание длилось долго. Все-таки ход истории уже довольно сильно поменялся, как и мир, а потому приходилось действовать с оглядкой больше не на знание будущего, сколько на реальные события. В тот день Михаил Николаевич прошелся буквально по всем вопросам вооружения. От пистолета до тяжелых осадных орудий. Были установлены графики работ и испытаний, а также переработаны многие вопросы, в соответствии с изменившейся ситуацией. Впрочем, серьезных корректировок не вносилось.

Очень хотелось Михаилу Николаевичу залезть в дела флота, но Иосиф Виссарионович не давал, ссылаясь на то, что маршал и так загружен. Однако работе совместной комиссии наркомата обороны и наркомата военно-морского флота, где Тухачевский старался по полной программе, не мешал. Например, благодаря его усилиям все подводные лодки серии С,[59] на которых было сосредоточено основное внимание в строительстве подплава, ввели ряд усовершенствований, связанных с гидроакустическим обнаружением. Так, все механизмы, способные к вибрациям внутри, ставились на специально разработанные крепления, значительно уменьшающие уровень шума. Впрочем, и других нововведений, попавших на флот, хватало, связанных, однако, не напрямую с давлением. Волна научно-технического и промышленного совершенствования добралась и до флота, сметая со своего пути старые, отжившие решения.

Конечно, эти подводные лодки не предназначались для действий в закрытых акваториях Балтики и Черного моря, которые отдавали на откуп «Малюткам». Грубо говоря, только эти два типа подводных лодок и строились в СССР с конца 1938 года. Причем ударно. И, само собой, новые системы крепления активного оборудования и новую звукоизолирующую обшивку получили эти типы лодок тоже, что серьезно повысило их скрытность.

Хотя, конечно, проблем на флоте было много. Как в области промышленного производства, так и организационно-технического. Но Кузнецов упорно пытался разобраться с ними самостоятельно, не желая явного вмешательства одиозного маршала, которого хоть и уважал, но все одно держал за «сухопутную крысу».

ГЛАВА 10

10 декабря 1939 года. США.

Один из особняков Манхэттена.

— Как вы уже успели заметить, господа, — начал хозяин кабинета, — ситуация продолжает развиваться самым интересным образом.

— Вы имеете в виду новую конфигурацию европейской коалиции?

— В том числе, — улыбнулся хозяин кабинета. — Москва окрепла. Сильно. Ее военные успехи в Монголии и Польше только подтвердили нашу правоту. Возвращение под контроль старых имперских земель, отошедших по итогам Большой войны Польше, сильно их укрепило. Но и это еще не все. Произошло добровольное удовлетворение территориальных претензий Румынией. Началась официальная подготовка к референдуму в Прибалтике, который, я убежден, закончится ее аннексией. Красивой, изящной, но аннексией. Да и что им остается? Берлин, Париж и Лондон признали право Москвы на эти земли, и либо они входят мирно, либо их подчиняют силой оружия. На очереди Финляндия, куда бегут все недовольные с территории разгромленной Польши и из Прибалтики. Финны лихорадочно готовятся к войне, но, по мнению генерала Маннергейма, шансов у них нет. Вообще. Так что, если все идет так, как идет, то к лету следующего года, максимум к осени, Советский Союз восстановит контроль над бывшими землями Российской империи.

— Вы еще забыли о Монголии, — дополнил мужчина с военной выправкой и цепким взглядом.

— Да, вы правы. Еще у нас вот уже как месяц есть Монгольская ССР. Но после столь яркой демонстрации, что прошла на Халхин-Голе иного быть и не могло. Хотя, конечно, Монголия — это дикие земли в глубине Азии. Они вряд ли смогут помочь Москве в предстоящей войне.

— Не слишком ли Сталин окреп? Не станет ли он для нас непреодолимой угрозой после окончания европейской войны? — обеспокоенно произнес высокий, худой мужчина с чисто выбритым лицом и водянистыми глазами.

— По нашим сведениям, Великобритания, даже несмотря на факт объявленной войны, продолжает помогать укреплению Германии. Само собой, скрытно. У них налажен постоянный контакт и по факту установлено перемирие.

— Обсуждают судьбу Франции?

— Или Советов. Очевидно, что Лондон очень боится Москвы, с которой последнее время демонстративно стремится сблизиться.

— Пытаются вбить клин в отношения Москвы и Берлина?

— Иначе падет не только Франция, но и Великобритания. Думаю, что Советы попытаются втянуть в противостояние с Берлином любой ценой.

— И все равно. Мне кажется, что Москва слишком быстро укрепляет свои позиции.

— Что вас заставляет так думать? Армия у них хоть и неплохая, но все-таки маловата. Да, я в курсе, что они вывели кадрированные и учебные части за пределы основного состава и оформили в виде военизированных общественных организаций, но все равно.

— Да при чем здесь армия? — удивился голубоглазый. — Вы читаете сводки о том, как в этой дикой стране развивается промышленность? Это меня пугает намного больше, чем армия. В конце концов не армия выигрывает большие войны, а ее тылы. А что у нас в этом плане произошло? Очень многое. Даже не касаясь серьезных изменений в отношении к труду и его организации, Советы смогли серьезно подтянуть свои показатели по важнейшим стратегическим направлениям. Взять то же жидкое топливо. Последние два года идет модернизация Бакинских промыслов и ударное освоение месторождений в Башкирии. Если все так пойдет и дальше, то к концу следующего года всесоюзная добыча нефти достигнет двадцати семи миллионов тонн.[60]

— Это всего лишь десятая часть мировой добычи,[61] от которой они и раньше были недалеко.

— Рост добычи на тридцать процентов за пару лет — это, по-вашему, мало? И ведь это только начало их безудержного рывка.

— Вы сгущаете краски. Тридцать процентов это сколько в баррелях? Не так уж и много. А то, что они увеличивают добычу, так оно и понятно. При старых показателях у них даже для уже существующей техники будет сильный дефицит топлива. Так что ваши опасения напрасны и преждевременны. Просто кто-то в руководстве Советов взялся за ум и начал налегать на обеспечение топливом своей техники.

— Но они не просто наращивают добычу, а строят новые предприятия по переработке. Да какие! По одной технологии даже нас смогли обойти! Вы понимаете, что я говорю? Они смогли нас обойти и нам пришлось выкупать у них этот… как его…

— Каталитический риформинг?

— Да. Именно его. Ведь это просто замечательная вещь, очень серьезно повышающая качество бензина. Вы представляете — скрестив технологию бензина Гудри и этого риформинга, они стали получать натуральные бензины с октановым числом в сто. Без добавок! А с добавками могут и все сто двадцать — сто тридцать получить.

— Вы считаете, что они уже и изобрести ничего не могут? Так это глупость. Тот же термический крекинг — их изобретение. Да и вообще — у них не самые глупые ученые и изобретатели встречаются. Например, их Сикорский перебрался к нам и уже, по слухам, близок к вполне работоспособному образцу летательного аппарата с вертикальным взлетом — геликоптеру, который можно будет запускать в серию.

— Но ведь это еще не все! У них либо ощутимое улучшение, либо прорыв буквально по всем отраслям промышленности.

— Я видел все эти показатели, — усмехнулся хозяин кабинета. — Да, Москва резко стала наращивать свои промышленные показатели, причем с уклоном в перспективные направления. Много делает для создания промышленного потенциала в Сибири, то есть в стратегическом тылу, удаленном от возможного фронта на несколько тысяч километров. Но все его показатели в пределах нормы. Не забывайте — Советам один на один придется сражаться со всей Европой, у которой за спиной стоят не только колоссальная промышленность, но и гигантские сырьевые ресурсы колоний, от которых русские их отрезать не смогут. Или, по вашему мнению, они должны пальцем стрелять в немцев и французов? Лететь в бой на палках и тряпках, которые не позволят им на равных соперничать с лучшими воздушными флотами соединенной Европы?

— Но…

— Если Союз будет недостаточно сильный, то Европа сможет устоять. А нам это не нужно. Совсем. Без разгромленной и опустошенной Европы мы не сможем установить над ней контроль.

— Без которого нам не будет возможности двигаться дальше к мировой гегемонии…

— Да-да-да. Мы все это прекрасно понимаем. Но у всего есть здравый смысл. И мне кажется, что мы заигрались с огнем. Ситуация изменилась. У меня складывается впечатление, что руководство Советов стало совсем иным. Вроде те же люди, а все по-другому.

— А с чего вы взяли, что люди те же самые? За пару минувших лет в Союзе сменилась половина наркомов. Причем в подавляющем большинстве случаев на относительно молодых и деятельных людей. Чего стоит хотя бы новый тандем из Тухачевского с Кузнецовым. Да и Берия на посту наркома внутренних дел тоже хорошо раскрылся. У них вообще весь силовой и контрольно-ревизионный блок вышел на удивление хорош. Тот же Мехлис. Чудовище, а не человек. Фанатик в последней инстанции. Но на посту наркома государственного контроля проявил себя просто поразительно. Его именем пугают детей. Бледнеют от одного упоминания. Но этот ужас заставляет руководящие кадры выполнять свою работу честно и ревностно.

— Почему же его так боятся? Он что, настолько кровожаден?

— Да нет. Все намного проще. С ним просто нельзя договориться. Вообще. И взяток он не берет. А кровожадность его сильно преувеличена. Он практически никогда не стремится подвести человека под смертную казнь. Просто снимает или понижает в должности из-за некомпетентности или безответственности. Но это и пугает. Он ведь идеалист до мозга костей. С такими просто нереально полюбовно договориться. Он не войдет в положение и не примет «безвозмездный» дар. Просто маньяк.

— Чудно. Как же такой человек оказался на столь высоком посту?

— Поговаривают, что к этому приложил руку Тухачевский, ратовавший за наведение порядка на производстве. Если честно, то этот маршал слишком ко многим вещам эту самую руку прикладывает. Не офицер, а человек-оркестр. Он умудрился отличиться практически везде — от похода на японцев с лопаткой в руке до соблазнения известной киноактрисы. Это ведь было просто как гром среди ясного неба. Вы помните ту историю?

— Да как же ее забыть? — Все присутствующие заулыбались.

— Вместо небольшой интрижки, на которую уже настроился весь «свет» в Германии и Советах он делает ей предложение, и они сыграли свадьбу. После чего, что еще более удивительно, этой актрисе предлагают принять советское подданство и главную роль в новой киноленте. Что они там снимут — не важно. Но он все-таки смог утащить из-под носа у Гитлера его любимую актрису. Говорят, наш ефрейтор был в ярости. Но публично вида не подал. Ведь ему предстоит Французская кампания, в которой Москва должна быть его лучшим другом. Вот и держит в себе ярость и злость.

— Она весной начнется?

— Если ничего не изменится, то да. Впрочем, как и советско-финская война. Ведь Хельсинки отказались по-хорошему с Москвой договариваться.

— Чтобы не допустить польской трагедии, предлагаю потихоньку начать подготовку эвакуационных каналов. Пусть лучше финское правительство у нас посидит, так сказать, «в изгнании», чем его посшибают советские истребители, как в Польше.

— Да, согласен. Хотя, конечно, и Великобритания не откажется к себе забрать этот больной зуб Союза. Думаю, тут придется побороться.

— Кстати, а не пора ли нам начинать готовить японский проект? — задал вопрос человек с водянистыми глазами. — Они все больше вгрызаются в Китай, теряя позиции в Европе. Еще год-два и можно будет начинать.

— А что докладывает наша агентура?

— «Охота на ведьм» привела к провалу львиной части наших агентов, однако Япония сейчас слаба. Против китайцев и прочих папуасов воевать может, но не более того. Прежде всего из-за промышленности, которая развивается хоть в целом довольно бурно, но все равно уровень пока достигнут слабый, да и скорость все одно — недостаточна. Они не готовы к боевым действиям высокой интенсивности. Плюс испытывают определенные сложности с жидкими видами топлива. Советы, конечно, поставляют им определенный тоннаж тяжелой сахалинской нефти, но это их не спасает — дефицит чрезвычайный. И дальше он будет только нарастать.

— Хм… тогда да, пора потихоньку начинать.

ЧАСТЬ 4

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ РЫБАЛКИ

— Кузьмич! Ну и что подумает интеллигентный человек, прочтя эту надпись?

— Интеллигентные люди, между прочим, в трансформаторную будку с цветами не ходят!

ГЛАВА 1

20 декабря 1939 года.

Хельсинки.

— Итак, господа, — начал Маннергейм, — вчера прошли референдумы в Прибалтике. Думаю, ни у кого нет сомнений в том, какой будет результат? — Он оглядел присутствующих. — Отлично. Германия, Франция и даже Великобритания признали права Советского Союза на земли в пределах старых границ Российской империи. Польшу они захватили. Румыния добровольно вернула часть Бессарабии. Прибалтика сама вернулась. Остались только мы.

— И мы будем воевать! — воскликнул президент Каллио Кюести.

— Конечно, — согласился с ним Маннергейм.

— Вы так говорите, словно вас это тяготит, — покривившись, произнес министр иностранных дел Йихан Нюкопп. — Вы солдат! Это ваш долг!

— Идти на войну, которая не может закончиться ничем, кроме поражения? — удивленно переспросил Маннергейм.

— Ну почему же сразу поражением?

— Потому что Польша разгромлена и весной Германия обратит свой взор на Францию. Что сильно свяжет по рукам и ногам всех наших возможных союзников. Ни политической, ни экономической помощи нам ждать неоткуда. Разве что США, но они далеко и вряд ли решатся на что-то серьезное. По данным нашей разведки, Советы уже вполне могли бы напасть, переведя под Ленинград войска прошедшие через Польскую кампанию. Но они этого не делают. Не знаете почему?

— И что вы предлагаете? — с недовольной миной произнес президент.

— Ничего, — пожал плечами Маннергейм. — Максимум, на что мы можем рассчитывать — это затянуть войну и попытаться выторговать пусть и ограниченную, но автономию. Но даже это станет выдающимся успехом. Именно поэтому я и говорю таким тоном. Мы обречены на поражение. В мире такой расклад, что ни один крупный игрок за нас не вступится, если Москва нападет после того, как немцы атакуют Францию и Париж с Лондоном погрязнут в войне. А это значит, что мы от них ничего не получим. Вообще. И разгром наш будет страшен и неотвратим, ибо силы несопоставимы.

— То есть нам лучше сдаться? — уточнил, с издевкой в голосе, министр иностранных дел.

— Да, — кивнул Маннергейм. — По крайней мере, сохраним жизни нашей молодежи.

— Нет! Этот вариант совершенно неприемлем, — произнес, чуть привстав с кресла, президент. — Вы сами-то понимаете, что предлагаете?

— Вполне. Правительство Финляндии может выторговать у СССР широкую автономию в обмен на мирное вхождение в состав Союза. Это самый лучший сценарий в нашем случае. Все остальные заставляют нас умыться кровью.

— Но и Советы тоже ей умоются.

— Нам от этого будет легче? — усмехнулся Маннергейм. — Вы правы. Да. Мы можем теоретически взыскать достойную плату за нашу независимость. Но мы обречены на поражение, и чем сильнее мы будем сопротивляться, тем суровее с нами будут обходиться оккупанты. Зачем дразнить тигра, дергая его за усы?

— Общественность будет против любых уступок! — снова воскликнул президент. — И будет права!

— Конечно, против. Ей, видимо, очень хочется отправиться копать какой-нибудь очередной канал в Среднюю Азию.

— Это мы еще посмотрим, — усмехнулся министр иностранных дел.

— Да смотрите сколько угодно, — усмехнулся Маннергейм. — Наша армия может продержаться против РККА две недели, после чего фронт рухнет и начнется стремительное отступление. Если случится какое-нибудь чудо или русские будут наступать вдумчиво, то месяца полтора-два. Но в любом случае СССР в состоянии оккупировать нашу страну быстрее, чем Гитлер разобьет французов.

— Ваша позиция не делает вам чести!

— Если вы так считаете, то я с радостью оставлю свой пост. Командовать глупой и бессмысленной бойней я не желаю.

— В таком случае я с радостью приму вашу отставку, — сквозь зубы произнес Каллио. — Потому что такой трус, как вы, не сможет достойно встретить врага нашего Отечества.

— Трус? — усмехнулся Маннергейм. — Пусть трус. Зато мои руки не будут по локоть в крови собственного народа. Вы разве не понимаете, что ваше безумие хуже топора палача? Нет? Это печально, — произнес презрительно Карл Густав, развернулся и вышел.

— А что вы от него хотели? — с презрением произнес министр иностранных дел, когда Маннергейм вышел. — У этого, — он скривился, — до сих пор на рабочем столе стоит портрет с фотографией и личной подписью императора Николая II. Москва провозгласила наследие. Ввела некоторые старые традиции вроде офицерского достоинства, погон и уважительного отношения к полководцам прошлого. Вот он и растаял.

— Согласен. Этот… никогда не был по-настоящему финном. Как был подданным Его Императорского Величества, так им и остался.

То же время в Нью-Йорке.

— Господа, вы слышали? После того как Советы захватили свои старые польские земли, они незамедлительно учредили совместную с бошами комиссию по расследованию зверств режима Пилсудского. Землю носом роют. Да еще и представители конфессий привлекли в качестве независимых представителей. РПЦ, католиков, различных протестантов.

— И как, есть успехи?

— И какие! Оказывается, поляки даже и не думали скрывать свои проказы тех лет. Фото, документы и прочее. А стремительное наступление советско-германских войск просто не дало им эти документы уничтожить. Грязи на свет вылезло — не пересказать. Ради этой задачи Москва и Берлин учредили международный трибунал, который не затягивая рассматривает выявленные преступления. Ведь бунт поляков в 1917 году теперь трактуется просто как восстание бандитов против законной власти, — усмехнулся холеный мужчина в тройке.

— Но ведь…

— Да, это очень неудобно. Однако в Москве поступили предельно просто — во всех внутренних газетах они публикуют материалы о зверствах поляков по отношению к красноармейцам и русским, не делая между ними различия. Волна ненависти по стране пошла очень серьезная. Причем каждый повешенный по решению этого трибунала принимается в Союзе в целом с удовлетворением. Да и в Рейхе тоже. Польша вся буквально стонет от быстрого, холодного и жесткого разбирательства тех преступлений. Уже несколько тысяч человек повешено.

— Так ведь это натуральный террор!

— Террор. Но проходит он под лозунгом «Никто не забыт, ничто не забыто!». Да и поляки, поняв куда ветер дует, начали активно сдавать старых активистов новым властям. Ведь честных тружеников ни Советы, ни рейх не трогают. Тем более что в газетах, ходящих на территории Польши, вся та грязь, что была найдена союзниками, выкладывается в полном объеме. Думаю, если так дело пойдет и дальше, то о польском сопротивлении нужно будет забыть. И обвинить в открытом терроре не получится, так как Москва с Берлином все официально и аккуратно оформляют по нормам уголовного права. Польша утопает в крови, и никто с этим не только ничего сделать не может, но и не хочет. Вся Европа кипит в возмущении от той грязи, что нашли советские и германские следователи. Видит бог — лучше бы они поступили как раньше — тихо перестреляли неугодных поляков, а не устраивали этот балаган.

— Нам лучше, — усмехнулся собеседник. — А не им. Хотел бы я взглянуть на того, кто их надоумил так поступить.

ГЛАВА 2

21 декабря 1939 года. Подмосковье.

Танковый полигон Кубинка.

Михаил Николаевич подошел к остановившемуся недалеко от наблюдательного пункта танку Т-39.[62] После двухсот часов пробега он выглядел так, что казалось, отмыть его совершенно невозможно. Однако машина продолжала упрямо идти вперед, что было совершенно непривычно для советских танков той эпохи.

Стоящий рядом начальник полигона махнул рукой высунувшемуся командиру танка, дескать, глуши мотор. Танкист все понял, кивнул, и все стихло, но ненадолго — спустя несколько секунд где-то в глубине заурчал легкий рокот вспомогательного двухцилиндрового генератора.

— Все-таки поставили?

— Да. Наши расчеты показали, что львиная доля моторесурса у танков уходит на простой в режиме боевой готовности. Вот мы и решились впихнуть в машинку небольшой двигатель, мощностью всего десять лошадей. Но его полностью хватает не только для обеспечения электроэнергией всех механизмов, но и для отопления и принудительной вентиляции обитаемого отсека. От него же можно заряжать аккумуляторы и запускать основной двигатель. Кроме того, он дает меньше помех при работе радиостанции. Конечно, мы все, что могли, экранировали, и даже в обычном режиме — прием и передача намного лучше, чем раньше, но при питании от вспомогательного генератора радиостанция выдает практически лабораторные показатели.

— Сильно экономим на оценочных циклах эксплуатации?

— Да, почитай, процентов сорок добавляет. Не меньше. В ненапряженных режимах так и вообще — в несколько раз увеличивает общий моторесурс, многократно повышая боевую готовность и эксплуатационные качества. Причем в сам танк мы поставили два механических датчика, которые фиксируют время работы главной силовой установки и пробег. Аналогичные решения мы собираемся применять вообще на всей новой технике. Оно, конечно, дороже, но того стоит. Прежде всего, для оперативной оценки мобильности подразделений, мы ведь после капремонта эти датчики будем сбрасывать.

— Замечательно, — задумчиво произнес Тухачевский, осматривая машину. — Гусеницы, я смотрю, вы тоже поменяли?

— Да. Увеличили массу, так как рвались при преодолении надолбов.

— И много таких улучшений?

— Двести семнадцать. И это только по первой партии. Сейчас обкатываем вторую. Очень серьезно доработана ходовая часть. По мелочи, но все-таки. Ход стал мягче, а переключение передач — легче. Работаем над улучшением удобства управления и обитания, эвакуации. На этой серии мы уже ставим автоматы пожаротушения, которые после возгорания заполняют двигательный отсек пеной. Отрабатываем механизм заполнения топливных баков выхлопными газами, он пока еще дает сбои время от времени, но по результатам стрельб шансы на взрыв баков резко уменьшились.

— А что с живучестью машины под обстрелом?

— Ожидаемо. По крайней мере, все основные противотанковые пушки калибром от тридцати семи до сорока семи миллиметров на дистанции свыше пятисот метров в целом не страшны. Могут, конечно, разбить ходовую, но это не критично. При удачном стечении обстоятельств могут пробить борт или корму, но заброневое действие снаряда получается очень слабое. Грубо говоря, нашим машинкам опасны только семидесятипятимиллиметровые или более тяжелые пушки. Отчасти немецкие пятисантиметровые противотанковые орудия, но только в борт и в корму. А на дистанциях от километра танк вполне уверенно себя чувствует в лобовой проекции даже под огнем немецких Pak 39 и наших легких полевых пушек. До неуязвимости, конечно, далеко, но вероятность поражения довольно скромна из-за хорошего шанса рикошета.

— Пробовали уже обстреливать спецсредства?

— Только активную защиту против кумулятивных снарядов начали отрабатывать. Коробочки с взрывчаткой. Работает она с переменным успехом, но работает. Думаю, если немцы начнут применять массово кумулятивные средства, то нам будет, чем им ответить.

— Ладно, пойдемте посмотрим, что у вас с другими машинами вышло. Вы ведь подготовили демонстрацию?

— Конечно, — устало улыбнулся мужчина в очках. — С чего начнем?

По большому счету, было не так уж и важно с чего начинать, потому что все, что в тот день увидел Тухачевский, было очень вкусным. А главное — полезным и интересным.[63]

ГЛАВА 3

2 февраля 1940 года. Москва. Кремль.

Кабинет Сталина.

— …я так понимаю, вы решили с эм…

— Берсеркером?

— Да, — слегка покачал головой Иосиф Виссарионович, никак еще не привыкший к новому рабочему псевдониму Тухачевского. — Вы решили вопрос доверия Берсеркеру?

— Отчасти. По крайней мере, в тех вопросах, которые у нас вызывают подозрения, мы долго и основательно беседуем, пытаясь понять, насколько разумным является то, что он предлагает, выискивая подвох.

— Хорошо. И… Вам не кажется, что в случае положительного исхода проверки этот псевдоним стоит сменить?

— Вы правы, товарищ Сталин, Берсеркер несет в себе много негативных смысловых оттенков. Но на какой? Вернуть прежний?

— Не стоит опять красть имя у товарища Кагановича, — едва заметно усмехнулся в усы вождь. — Тем более что он находится под особым вашим наблюдением. Есть и другие варианты, более подходящие к нынешней ситуации, например «Янус». Хотя… Это слишком явно. Пусть лучше товарищ Тухачевский станет «Архангелом», в знак того, что он не только чист перед партией аки «агнец божий», но и ведет ее воинство.

— Но не станет ли это подсказкой?

— Подсказкой в чем? В том, что его рабочий псевдоним совпадает с предводителем воинства Божьего? — снова улыбнулся в усы Сталин. — И, кстати, что там с Кагановичем?

— Пока ничего хорошего. Мы выяснили несколько очень неприятных фактов, которые позволяют нам считать его замешанным в ряде нехороших проделок. Грубо говоря, он помогал лоббировать интересы ряда партийных групп на самом высоком уровне. В этом, по большому счету, нет ничего плохого. Однако мы пришли к выводу, что в ходе продвижения их интересов товарищ Каганович навредил в целом спектре промышленных и научно-технических областей. Найдены косвенные контакты с иностранными разведками, которые пользовались услугами товарища Кагановича через тех, кого он поддерживал. В общем, ситуация вырисовывается довольно грустная. В ряде ситуаций только вмешательство Берсеркера позволяло избежать трагедии или принятия на вооружение далекого от оптимума образца. Собственно, даже покушение на Берсеркера, как нам удалось выяснить, произошло не только по причине того, что кавалерийское лобби захотело отомстить своему обидчику. Они почувствовали поддержку, поэтому и начали действовать более активно.

— Но прямых доказательств у тебя, как я понимаю, пока нет?

— Да. Только подозрения. Товарищ Каганович если во всем этом и замешан, то действует очень аккуратно, не подставляясь.

— Вы считаете? — хмыкнул Сталин. — Ладно. Работайте дальше по этому направлению. Кстати, а как там продвигается проект «Эдем»?

— Неплохо. По военно-патриотической линии кроме запланированного нами ранее фильма про фельдмаршала Суворова мы начали работу еще над тремя кинолентами. Первая — «Россия Молодая» про молодость Петра I. Вторая — «Адмирал Ушаков», дилогия о судьбе известного отечественного адмирала. Третья — «Крейсер Варяг» — о злоключениях знаменитого крейсера, погибшего в Чемульпо во время Русско-японской войны. Берсеркер довольно быстро надиктовал подробные описания сцен, их последовательность, реплики героев, и сейчас мы работаем над сценариями. Кроме того, ряд картин нам пришлось завернуть. Уже снятая кинолента «Степан Разин» восхваляла откровенного татя, который прославился на борьбе с Россией. Мы решили вообще такие материалы попридержать.

— Когда будут первые результаты?

— К началу сорок первого мы сможем передать в прокат кинотеатров фильмы о Суворове, крейсере «Варяг» и первую серию фильма про адмирала Ушакова. Ориентировочно февраль-март.

— Замечательно. А что по вопросу большого кино?

— Мы решили делать ставку не на повторение кинолент будущего, а на синтетические решения. В нашем случае основой послужил фильм одна тысяча девятьсот шестидесятого года «Спартак» по мотивам романа итальянского писателя Рафаэлло Джованьоли. В отличие от оригинального фильма, описанного Берсеркером очень подробно, мы решили привнести в киноленту несколько важных моментов. Во-первых, развить романтическую линию с возлюбленной Спартака под Ольгу Чехову. Теперь она стала наравне со Спартаком[64] главным героем повествования. Во-вторых, добавили вырезанный американцами важнейший фрагмент, объясняющий причину поражения восстания. Мы его доработали до осуждения национализма и любого стремления к национальному самоопределению в рамках большой семьи. В конце повествования даже будет небольшая сценка, где Спартак говорит, что его главной ошибкой было создание национальных легионов, а не смешанных. Кроме того, мы заложили несколько мин на будущее. Так, Спартак теперь славянин, а его друзья-соратники представят все ключевые европейские народы.

— Интересный поворот, — произнес, внимательно смотря в глаза Берии, Сталин. — А почему вы решили акцентировать внимание именно на этом моменте?

— Потому что со слов Берсеркера именно национальное самоопределение и прогрессирующая национальная рознь стали той трещиной, по которой раскололся Советский Союз. В это можно было бы и не верить, но уже сейчас видно, какую негативную роль у нас играют националисты разных мастей. На текущий момент они, наравне с религиозными фундаменталистами, являются основным источником нашей постоянной головной боли и базой для разведывательной агентуры иностранных держав. Особенно после того, как мы пошли на радикальные меры в отношении закоренелых рецидивистов, банд и блатных. На последнюю категорию так и вообще открыта охота из-за того, что, как выяснилось, они в основной своей массе давно и основательно сотрудничали с иностранными разведками.

— Значит, вы решили ему довериться? — тихо спросил Сталин.

— Да, — решительно ответил Лаврентий Павлович. — По крайней мере, в этом вопросе. И эта кинолента должна стать не только прекрасным образцом советского кино на международной арене, но и сыграть важную идеологическую роль, подготовив почву для модернизации СССР, которую мы с вами обсуждали.

— Как отреагировал Мехлис?

— Он вообще сказал, после прочтения предварительного сценария, что в СССР есть только одна национальность — советский человек, а все остальное — экстремизм.

— Что еще вы добавили в изначальный фильм? — спустя практически минуту молчания спросил хозяин.

— Много эпизодов из других фильмов. Была собрана рабочая группа, которая буквально выпытывала Берсеркера, стараясь набрать как можно больше различных эпизодов и художественных приемов. Мы ведь хотим произвести настоящий фурор в мире. Например, мы планируем показать масштабные панорамные виды сражений, для постановки которых будут привлекаться воинские части, переодетые в исторические костюмы.

— И сколько вы хотите задействовать солдат на съемке?

— От ста до двухсот тысяч, — блеснув пенсне, произнес Лаврентий Павлович. — К счастью, таких батальных сцен будет не очень много и их можно будет снять довольно быстро. Но большие подготовительные работы начались уже сейчас. Размещены заказы на реквизит, в том числе на доспехи. Ну и одну большую панорамную сцену на море, ради которой будут построены копии различных кораблей античности.

— Чувствую, фильм нам обойдется в копеечку, — со вздохом произнес Сталин. — Но то, что вы рассказали, выглядит очень интригующе. А как Ольга отреагировала?

— Она в полном восторге, — спокойно произнес Берия, — уже поглощена работой и активно принимает участие в доработке сценария, проработке костюмов и сцен. Кроме того, Берсеркер настаивает на том, чтобы кинолента была снята в цвете, что вызвало горячий отклик у Ольги.

— А как она вообще об этом узнала?

— После того как догадалась о том, что к сценарию нового фильма Берсеркер имеет самое что ни на есть прямое отношение. Это только добавило огня в ее страсть к нему. По сведениям, полученным через подружек, она считает, что Берсеркер сделал это для нее.

ГЛАВА 4

30 мая 1940 года. Германия.

Ставка фюрера.

Относительный успех войны в Польше позволил немцам начать наступление на Францию в те же сроки, что и в истории, которую здесь знал только маршал. Прежде всего, из-за наличия тяжелых танков, прекрасно себя зарекомендовавших во время боев с поляками. Грубо говоря — ни одного безвозвратно потерянного немецкого тяжелого танка в той кампании не было. Все отремонтировали и вернули в строй. Да еще и новые ввели в эксплуатацию, благо Шпеер набирал обороты, раскрываясь как прекрасный производственный администратор. Так что, десятого мая французскую границу пересекли уже три тяжелых танковых полка, противопоставить которым «лягушатникам» было нечего — их средства противотанковой обороны оказались недействительны против таких тяжелых игрушек. Впрочем, и против довольно уже многочисленных «четверок» французы мало что могли выкатить. А учитывая тот факт, что все эти силы были собраны в единый кулак — танковую армию, то эффект получился просто чудовищный. Пройдя через юг Бельгии, в обход основных оборонительных позиций, эта армия стала тем паровым катком, которая обрушила весь фронт и перевела боевые действия в маневренный характер, куда более предпочтительный для немцев, нежели затяжные позиционные бои.

— Хайнц! — радостно воскликнул Гитлер, встречая своего генерала, который только что приехал с передовой. — Я рад тебя видеть! Как добрался?

— Пару раз на транспортный самолет нападали французские летчики, но все обошлось. Эскорт из «сто девятых» справился со своей задачей. Отделались десятком дырок в борту и испугом, — улыбнувшись, ответил Гудериан.

— Рассказывай, что там происходит. Как французы? Сражаются так же яростно, что в старую войну?

— Мой фюрер, ситуация очень необычна. Герои Вердена, которые еще двадцать лет назад мужественно сражались с нашими солдатами, остались в прошлом. Да, французы оказывают сопротивление, но в целом они уже не те. Много дезертиров, а главной проблемой, с которой мы столкнулись, стали пленные. Их так много, что они замедляют нас сильнее, чем честные солдаты, пытающиеся оказывать сопротивление.

— Странно, — удивленно произнес Гитлер.

— Очень странно. Иногда мне кажется, что французы просто сломались. Тогда. Под Верденом, на Сомме… В них пропал внутренний стержень. Более-менее сражаются англичане, но их командование осторожничает. У меня есть острые подозрения на то, что «лайми» хотят убежать на свой остров, оставив французов умирать в гордом одиночестве.

— Вы телеграфировали мне о том, что вашей армии нужно дать отдых. — Гудериан кивнул на это высказывание. — Сколько еще люди смогут выдержать?

— Столько, сколько потребуется Рейху, мой фюрер. Но проблема не столько в них, сколько в технике. В ходе боевых столкновений мы теряем танки, бронетранспортеры, грузовики, мотоциклы. Что-то безвозвратно, но большую часть техники все же можно восстановить. Наша ударная танковая армия стремительно теряет мобильность. С каждым днем наступления. А службы обеспечения утомлены до предела. Как вы понимаете, такое положение дел очень сильно сказывается на нашей боеспособности. Еще немного и попросту не сможем наступать. Я не стал это передавать телеграммой, дабы сведения не попали врагу в случае, если у нас есть кроты. Так вот — за двадцать дней боев мы потеряли девяносто процентов тяжелых танков.

— Что?!

— Да. Именно так. Но они, слава богу, не безвозвратные. Свыше восьмидесяти процентов потерь — это просто разбитые катки, и прочие повреждения ходовой части. Кое-где нужно заменить броневые плиты. Испорченные двигатели или еще что. Но в целом за месяц-другой, девяносто процентов этих машин получится вернуть в строй. По остальной технике ситуация лучше, но доля окончательно уничтоженных машин там выше.

— Сколько вам нужно времени?

— Неделя. Солдатам нужно отоспаться, а ремонтным подразделениям довести численность тяжелых танков хотя бы до ста единиц. Кроме того, ситуация складывается таким образом, что остатки французских войск отступают на юг, к Парижу, а над нашим флангом нависает Бельгийская группировка. Без ее разгрома проводить наступление дальше очень рискованно. Тем более что англичане, оказавшиеся отрезанными от Дюнкерка, сейчас сосредоточили в Бельгии львиную долю своих сил.

— Вы считаете, что они рискнут напасть?

— Они уже явно продемонстрировали свои намерения и ведут эвакуацию с материка. Однако если появится стратегически удобная ситуация, то они могут и атаковать. Это усугубляется еще тем, что наша авиация до сих пор не добилась господства в воздухе и несет серьезные потери. Нам нужно показать «лайми», что теперь их черед.

— Ускорить их эвакуацию?

— Да, — твердо ответил Гудериан. — Нам намного выгоднее их разгромить, но сил это потребует изрядно. Полагаю, что полноценный разгром англо-бельгийских войск по всем правилам военной науки обойдется нам дороже, чем все совокупные потери, которые мы уже понесли. Что, я полагаю, для Рейха слишком большая цена. Ведь это будет означать катастрофическое ослабление Вермахта. В ситуации с Люфтваффе, которое себя пока не показало достойно, это рисует безрадостную картину.

— Хорошо. Я вас понял, друг мой, — чуть подумав, ответил Гитлер. — Даю вам неделю. Надеюсь, вы справитесь. Кроме того, я поговорю с Альбертом, может быть он сможет помочь с поставками техники. Тяжелых танков сверх нормы не обещаю, но мы попробуем дать вам хотя бы десять четверок сверх ожидаемого.

— Панцерваффе вам будут очень признательны, мой фюрер, — Гудериан подчеркнуто почтительно склонил голову, одновременно щелкнув каблуками.

ГЛАВА 5

15 июня 1940 года. Лондон.

Кабинет министра иностранных дел.

— …у советской стороны все было готово к началу войны, поэтому, вручив ноту согласно нормам международного права, они уже через три часа перешли к активным действиям — обрушив на заранее разведанные позиции финской армии огонь тяжелых корпусных орудий. Впрочем, финны последние несколько дней буквально спали в траншеях и блиндажах, поэтому налет был не очень эффективным. По крайней мере, так заявляли финны.

— Время и подача ноты задокументированы?

— Да. Москва поступила хоть и на грани допустимого, но так и не вышла за рамки международного права. Так что спекулировать этим обстоятельством не получится. Разве что муссировать факт готовности к войне, но, учитывая тот спектакль, что устраивали в Хельсинки последние полгода, это все лишено смысла по большому счету.

— Хорошо. Черт с ними, с этими упрямыми баранами. Что там произошло? Сведения очень путаные.

— Ну, мне как представителю при штабе дружественной Советской Армии было мало что видно. Старались держать подальше от оперативных сведений. Не доверяли. Но в общих чертах ситуация выглядела следующим образом. Рано утром тринадцатого мая войска РККА начали серьезную артиллерийскую подготовку по заранее разведанным позициям финнов. А в четыре утра к ним присоединилась и авиация, быстро добившаяся господства в воздухе.

— Как так? — удивился лорд Иден. — По германским каналам нам известно, что они до сих пор используют модификации своего старого «рата».

— Именно так. Но наши эксперты говорят, что истребитель-то старый, только вот исполнение его новое. Полностью алюминиевый набор и несущая обшивка. Улучшенная аэродинамика. Большой каплеобразный фонарь. Новый двигатель под высокооктановый бензин. И весьма серьезное вооружение. По всей видимости, эта версия И-16 есть практически предел развития, но его хватило как в Польше, так и в Финляндии. Техническое превосходство истребителей и выучка личного состава стали тем фактором, которому финны ничего не смогли противопоставить. Вообще ничего. Ко всему прочему советская истребительная авиация была еще и более многочисленная. В общем, буквально за неделю финские ВВС практически прекратили свое существование. И ВВС Советского Союза стали работать буквально в полигонных условиях. Лишь зенитки время от времени шалили, но к исходу второй недели и их, почитай, не осталось. Все повыбили. Особенно в районе Хельсинки, над которым советская авиация к исходу мая летала как у себя дома.

— Грустно, — отметил лорд Иден. — А какова цена? Сколько Москва заплатила за господство в воздухе?

— Умеренная. Советы умудрились очень хорошо скоординировать деятельность всех видов авиации и поднять их интенсивность до невероятного уровня. Не знаю, как они это сделали, но количество вылетов их истребителей и штурмовиков было какое-то безумное. Мне казалось, что летный состав вообще не спит и не ест. Ведь их авиация контролировала юг Финляндии круглосуточно. Кроме того, через неделю после начала боев мне стало известно, что СССР успешно сбросили несколько воздушных десантов на севере и стремительно брали его под свой контроль.

— Воздушный десант?! — напряженно переспросил лорд Иден.

— Да. Причем массированный. За несколько дней на севере Финляндии было выброшено две воздушно-десантные бригады, которые смогли к первому июня взять под свой контроль все крупные населенные пункты, города, мосты, порты, аэродромы и прочее. Финская группа войск, которая прикрывала Мурманское направление, сдалась после того, как ей просто отрезали снабжение и начали методично бомбить и обстреливать.

— Это очень, очень плохо.

— Грубо говоря, это катастрофа, потому что если немцы проникнутся советским опытом, то нам несдобровать. Тем более что Москва может поделиться с ними конструкцией парашютов, позволяющих выбрасываться с нормальным комплектом снаряжения. Например, советские десантники, приземляясь, в отличие от своих германских коллег, имеют при себе не пистолеты, а пистолеты-пулеметы и карабины. Так что, это действительно очень плохой прецедент. Надеюсь, что Канарис не станет о нем вопить на каждом углу. Особенно в свете того, что там и других эпизодов, заслуживающих внимание, масса. Например, наглый захват аэродрома Малми в Хельсинки.

— Этот вопрос, наверное, самый интересный из всех.

— Глубокой ночью на тринадцатое июня десяток американских самолетов Douglas DC-3 с финскими опознавательными знаками подошел к аэропорту Малми со шведской стороны. К тому времени из средств ПВО во всей финской столице были только несколько пулеметов Максима на зенитных треногах и пара автоматов Лахти. Осветив прожекторами и увидев опознавательные знаки, финны самолеты не только не тронули, но и напротив — обрадовались. Связались с ними по радио, а после сами помогли сесть на аэродроме. Диспетчеры их вели как родных.

— Что?! Почему?!

— С самолетов им сообщили на чистом финском языке, что они есть патриоты Финляндии, которые везут в бедствующий город зенитные автоматы «Эрликон», добровольцев-инструкторов и прочие крайне полезные вещи. А потом, когда самолеты приземлились, выяснилось, что на их борту были русские войска специального назначения, которые в течение получаса взяли под контроль аэродром с прилегающей территорией и подготовили все необходимое для приема грузопассажирских самолетов АНТ-14. Эти машинки были уже в воздухе и стали заходить на посадку по кострам и корректировке из диспетчерской сразу, как появилась возможность. А когда рассвело, аэродром охраняло уже пять сотен советских бойцов, вооруженных не только легким оружием, но и минометами.

— Нагло. Дерзко.

— После того как оборонительная линия с Ленинградского направления затрещала по швам, правительство отправило туда все войска, которые только смогло наскрести. Даже части береговой обороны переправило. Поэтому особенных сил выбить с аэродрома русских уже не было. По крайней мере, быстро их найти не смогли. Кроме того, захват аэродрома оказался сопряжен с увеличением давления со стороны Ленинграда и начало морской операции.

— Все-таки это не сказки?

— В ту же ночью, когда наглые русские захватили аэродром, морская пехота на легких торпедных катерах начала аккуратно высаживаться на северный берег Финского залива в районе Хельсинки.

— Почему катера?

— Потому что Кузнецов опасался минных постановок, а у катеров очень низкая осадка. Есть шанс проскочить над якорными минами. Так вот. Высадка прошла относительно спокойно. Несколько коротких перестрелок, и все. А утром начался ад, потому что задача морской пехоты оказалась совершенно нестандартной — им требовалось ракетами наводить пикирующие бомбардировщики и штурмовики на замаскированные орудия береговой обороны.

— Успешно?

— Финны пытались их оттуда выбить, но за счет постоянно мотающихся торпедных катеров, обеспечивающих снабжение и подвозящих подкрепления, это ничем хорошим не закончилось. Ночью советские войска плацдарм расширили и стали брать береговые батареи штурмом.

— А противоштурмовые средства не помогли?

— Подробностей я не знаю. Но потери среди морской пехоты очень умеренные. Либо они обладали какой-то чудовищной выучкой, либо там была какая-то хитрость. Да и финнов очень много пленных на тех батареях взяли. Почитай свыше девяноста процентов личного состава.

— Бред какой-то.

— Я склоняюсь к хитрости. Возможно, они применяли какие-то газы. Но сведения об отравлениях мне не известны.

— Хм. А финские броненосцы что, никак не помогли воспрепятствовать?

— Они попытались, но полное господство в воздухе советской авиации загнало их обратно на север в шхеры. Причем не просто так, а с ощутимыми повреждениями. Они получили по несколько попаданий легкими бомбами. В общем — вывели из игры финские линкоры по ходу дела. Причем, что любопытно, Советы быстро их обнаружили и уже следующим утром выход из шхер, куда они забились, оказался плотно заминирован. А через пару часов через местного жителя на линкоры передали короткую записку: «Сидите тихо, и вас никто не тронет».

— И что, сидели? — с усмешкой спросил лорд Иден.

— А куда деваться? Над этой акваторией через пару часов был установлен постоянный надзор силами авиации. Личный состав попытался на лодках попробовать снять якорные мины, но буквально через полчаса после начала работ туда залетела пара истребителей, которые посекли из крупнокалиберных пулеметов все четыре лодки. А экипажам кораблей чуть позже на парашютах сбросили контейнеры с продовольствием и медикаментами. На ближайший берег.

— Грустно… — задумчиво произнес лорд Иден. — Мне казалось, что финны более серьезные моряки.

— Когда они подошли к столице тринадцатого числа, в воздухе буквально кишели советские самолеты, а на побережье шел бой. В общем — они поняли, что это конец. Ведь далеко не все финны хотели, как их президент, войны с Советами. А тут не только поражение, но и полностью безысходная ситуация. Максимум что они могут сделать — направить корабли на минную банку, либо открыть кингстоны. Но места там мелководные, и Советы корабли все равно поднимут и отремонтируют. Бессмысленно это получалось. Да и русские им альтернативу показали.

— А что Хельсинки? Держится?

— Когда я улетал в Лондон, русские контролировали порт, в котором уже были протралены проходы и разгружались транспорты с линейной пехотой. Вся береговая оборона порта и прилегающей акватории была либо захвачена, либо уничтожена. И, как я понимаю, готовился штурм. Сами посудите — в аэропорту Малми было сосредоточено уже свыше пяти тысяч солдат и офицеров. Даже несколько танков по воздуху доставили и артиллерию.

— Значит, все скоро закончится, — грустно произнес лорд Иден. — Есть шансы спасти финское правительство?

— Никаких. Вся акватория Ботнического и Финского заливов контролируется советскими кораблями, как и воздух. Максимум, что мы можем — помочь им также героически погибнуть, как полякам, рискнувшим-таки улететь…

Спустя четыре дня в газете «Таймс» вышла статья о том, что 18 июня 1940 года правительство Финляндии сдалось, объявив о перемирии и прекращении огня.

ГЛАВА 6

20 июня 1940 года. Московская область.

Ближняя дача Сталина.

— …и поэтому Франция остановила свое отступление, а Германия просто не желает продолжать войну?

— Да, — кивнул Слуцкий. — По нашим сведениям, правительство Франции сбежало в Великобританию, а с оставшимся во главе материковых сил генералом Петеном ведутся негласные переговоры о мире.

— А как к этому относятся англичане?

— Ругаются, называют французов предателями. Впрочем, взаимно. И даже более того. Петен открыто выступил с обвинениями как официальное лицо, в то время как в Великобритании ограничиваются газетной шумихой и не дают никаких комментариев в министерстве иностранных дел.

— И при этом сами немцы молчат, ожидая развития ситуации?

— Конечно. Хотя достоверно известно, что Петен ведет постоянные консультации с Рейхом, Италией и Испанией. Очень непросто клубок завязывается. Но больше всего меня смущает то, что посредниками в переговорах являются американцы. Тоже неявно. Однако их след отчетливо прослеживается. По предварительным сведениям, они это все и инициировали.

— Американцы?

— Именно. Это меня настораживает особенно в свете того, что наши разведгруппы в США стали замечать определенные странности в поведении Федерального бюро расследования и Управления стратегических служб.

— Что вы хотите этим сказать?

— У меня есть все основания считать, что руководство США ведет наших разведчиков и позволяет им брать те технологии, которые считают нужными. Однако, как только мы приближаемся к военно-морской отрасли, то сразу натыкаемся на очень аккуратное и грамотное противодействие. Фактически — на стену. Насколько всеобъемлющ провал, сказать сложно, но я не могу гарантировать ничего.

— Предательство? — встревоженно спросил Берия.

— Не думаю. Ведь люди не самые опытные. Боюсь, что некоторые агенты просто засыпались на мелочах или еще как выдали себя.

— И что вы хотите предпринять?

— У нас там есть несколько изолированных разведгрупп, которые вообще никак не участвовали в старых проектах. Связь с ними поддерживаем через частные объявления в газетах. Так что, я думаю, мы можем на них вполне положиться и задействовать в программе «Раскол».[65]

— И что дальше?

— Начнем потихоньку заменять агентуру. Опыт есть. Ну и, само собой, многократно снизить активность. Тем более что большинство интересующих нас программ мы уже смогли реализовать. И промышленный шпионаж не столь актуален.

— А что с Петеном? Какие ваши предположения?

— Гитлер не отдаст ему уже занятые территории, а без Парижа Франция просто невозможна. К огромному сожалению, мы не можем даже предположить то, о чем беседуют на этих консультациях. Но явно можно сказать только одно — активная фаза войны закончена и начались переговоры.

— Почему вы так считаете?

— Потери Вермахта довольно умеренные, я бы даже сказал, скромные. Французы ведь не поляки — каждый город в крепость не превращали. Да и немцы уже научились кое-чему и штурмовать каждую высотку не лезут. Но не все так безоблачно. Очень сильно пострадала авиация — Люфтваффе лишилось больше половины своих самолетов. Панцерваффе тоже серьезно прорежены, но почти все танки потеряны не безвозвратно и через квартал, максимум два, немцы вернут их в строй. А вот с самолетами проблема. Беда. По большому счету, это и является причиной остановки немецких войск — ремонт танков и восстановление численности авиационных частей. Ведь во Франции и Великобритании еще прилично пилотов. Так что…

— То есть вы хотите сказать, что немцы проиграли воздушную битву?

— Тактически — выиграли. Стратегически — проиграли. Перед ними очень большая проблема. Да, они вполне могут потянуть месяц-другой, после чего возобновить наступление и разбить французов полностью, завершив оккупацию. Однако в этом случае наступление будет происходить при отсутствии господства в воздухе Люфтваффе, что принесет серьезный рост потерь сухопутных войск. Да и маневренность их серьезно ограничит. Авиаудары по мостам и железнодорожным станциям станет критически важным стратегическим фактором. Как вы понимаете, немцы будут стараться всемерно этому противодействовать, не считаясь с потерями. Поэтому, когда оккупация будет завершена, от Люфтваффе вообще останется одно название, а Великобритания сможет добиться тотального превосходства в воздухе.

— Очень интересно, — задумчиво произнес Сталин. — Получается, что Вермахт снова сел в лужу.

— Люфтваффе, товарищ Сталин. Вермахт в целом выполнил свои задачи.

— В чем причина поражения германских ВВС?

— Причем несколько. Прежде всего, это превосходство британских истребителей, которых перевели на новый американский авиабензин и серьезно модернизировали. Немецкие летчики подготовлены примерно на уровне британских, но их самолеты ощутимо уступают английским и это оказалось решающим моментом. И быстро улучшить свое положение они не могут. На текущий момент они предпринимают попытки массированного использования зенитных орудий среднего и крупного калибров, но это не приносит успеха. По-прежнему главным средством ПВО остаются истребители.

— Если Франция выйдет из войны, у немцев появится шанс?

— Вполне, потому что в этом случае у них будет в союзниках практически вся Европа. Пусть и не явных союзников, конечно, но дружественный нейтралитет для них даже лучше. Хотя говорить о каких-то конкретных вещах еще сложно — нет сведений о том, как идут переговоры и что от них ждать. Одно можно сказать уже сейчас — Великобритания рассорилась с остатками французских войск.

Спустя три дня.

— Сэр, — начал мистер Герберт, — с прискорбием вынужден признать, что операция «Катапульта» полностью провалилась. Французов кто-то предупредил. Они спешно покинули под разными благовидными предлогами территориальные воды Великобритании.

— Что мы можем перехватить?

— Грубо говоря — ничего. Они даже торпедные катера забрали. Место сосредоточения — Марсель. Но это только наше предположение. Часть сил отправилась в качестве стационеров в порты Италии.

— Иными словами, французский флот ускользнул от нас, и мы ничего не можем сделать?

— Да. Особенно в свете того, что в Северном море повысилась активность немцев. А итальянцы стали активно стягивать свои военно-морские силы в Тирренское и Лигурийское моря. Соединенных франко-итальянских сил хватит, чтобы разбить либо очень сильно потрепать наши Средиземноморские силы, а переводить туда Гранд Флит мы не можем, потому что за этим сразу последует мощный удар немцев по нашему побережью. Конечно, у нас есть шанс захватить или потопить некоторые корабли французского флота при прохождении Гибралтара, но я не уверен, что это нам нужно.

— Вы считаете это случайностью?

— Скорее утечкой информации. Мы уже работаем над этим. С французами же нам придется подождать новой благоприятной ситуации. Да и вообще — начать с ними сотрудничать. С материковыми французами, а не с теми беглецами, что сейчас у нас сидят. Потому что ситуация контролируется только ими. Я допускаю, что эта концентрация сил вполне может быть случайностью, но даже если нет, то ситуация складывается таким образом, что максимум наших возможностей упирается в сохранение нейтралитета Петена. А ведь он вполне может присоединиться к Гитлеру, имея на нас зуб, и тогда французский флот будет объединен с Кригсмарине. Ничем хорошим это не закончится.

— Но тогда нам придется признать правительство Петена, — недовольно скривился лорд Иден.

— Значит, признаем. В конце концов, лучше независимый Петен, который преследует свои цели, чем фактически новая провинция Германии, рвущаяся отомстить нам за вековые обиды. А ведь накопают. Уже сейчас из Виши доносится риторика, восходящая к временам Столетней войны…

ГЛАВА 7

24 июня 1940 года.

Букингемский дворец.

— Сэр. — Георг VI смотрел на Невилла Чемберлена холодным, жестким взглядом. — Великобритания благодаря вашим усилиям, находится в очень тяжелом положении. Вы довольны?

— Ваше величество. — Чемберлен был подавлен. — Я сделал что мог для сохранения могущества нашего общего дома. Но врагов у туманного Альбиона последние годы стало очень много.

— Вот как? — с едва скрываемой усмешкой спросил король. — И вы добились успехов в борьбе с ними?

— Да. Я смог выстроить дружественный нейтралитет с Москвой. Укрепил наши позиции в Германии. — Георг удивленно поднял брови. — Да, ваше величество, начальник германской разведки наш агент.

— Если это так, то почему вы не смогли ничего сделать, имея в руках такой козырь? Разгром англо-французских войск чудовищен!

— Это игра в поддавки, ваше величество. Мы хотим, чтобы Гитлер уверовал в свое могущество и атаковал Советский Союз. Ведь мы, извечный враг Германии, вне его досягаемости. Ему нужно построить мощный флот — а на это потребуются годы, если не десятилетия.

— Но Москва показала всему миру, что ее армия не пустой звук.

— Именно для этого мы и помогали всемерно Канарису, стараясь укрепить его влияние и уступая фигуру за фигурой. Гитлер должен быть уверен в его верности и лояльности. Ведь то, что армия Советов могущественна, совсем не говорит о том, что она многочисленна. И Берлин вполне может прийти к мысли о том, что, действуя быстро и с напором, сможет победить. Конечно, это не так. В Советском Союзе он завязнет надолго, и эти два наших врага не успокоятся, пока не загрызут друг друга. За это время и мы сможем подготовиться к войне.

— Авантюра. Все это одна сплошная авантюра, — усмехнулся король. — Пожалуй, я соглашусь с представителями Парламента, которые требовали вашей отставки.

— Но она может завершиться нашим успехом!

— Она уже завершилась провалом. Вы заигрались, сэр, ввергнув Европу в новую мировую войну в невыгодной для Великобритании конфигурации. Не знаю, работаете ли вы на кого, либо просто любите совершать глупости, но видеть на посту премьер-министра я вас больше не хочу. Да и вообще — в правительстве.

— Что?!

— До свиданья, сэр, — произнес со звенящим металлом в голосе король Великобритании, давая понять, что аудиенция окончена.

Спустя четыре часа.

— Вот и все, джентльмены, — произнес упитанный мужчина с сигарой в зубах, — Чемберлен ушел в отставку, и началась драка за пост премьера.

— Вы добились того, что хотели.

— Нет. Еще нет, — усмехнулся Черчилль.

— Кто еще кроме вас сможет занять пост премьер-министра в столь сложной ситуации? — Удивился один из собеседников.

— Мне мало занять пост…

— Вы хотите славы?

— Власти, джентльмены. Власти. А без успехов во внешней политике это невозможно. В Великобритании потихоньку нарастает паника. Ее международная изоляция увеличивается. И сейчас как никогда людям нужен спаситель. Человек, который взвалит на свои плечи тяжесть войны и вынесет ее достойно. А это и есть власть — вне выборов и постов, — усмехнулся Черчилль и пыхнул сигарой.

ГЛАВА 8

26 июня 1940 года. Германия.

Ставка Гитлера.

Гитлер сидел на диване и наблюдал за горным пейзажем, простирающимся за окном. Красивый ландшафт Альп ему особенно импонировал как художнику, ценящему изящные образы.

В дверь постучали, но он не обернулся. И вскоре откуда-то сбоку послышался голос:

— Мой фюрер, к вам генерал Гальдер.

— Уже прибыл? Хорошо. Зовите.

Спустя полчаса.

— И что вас не устраивает в том, что Петен провозгласил создание новой республики, независимой от Франции?

— Американцы, — сказал Гальдер и взял небольшую паузу. — Вы знаете, Вермахт, Кригсмарине и Люфтваффе не доверяют Абверу. Мы считаем, что Канарис ведет какую-то свою игру.

— Ведет. Я тоже об этом давно догадываюсь. Но и что с того? Это ведь идет на пользу Рейху.

— Меня смущает то, как он подал участие американцев в провозглашении этой Республики Бургундии и Окситании.

— И как вы на него хотите повлиять? Рейху разве не выгодно установить добрососедские отношения с этой новой республикой, которая не претендует на владение северными землями Франции?

— Выгодно, но я подозреваю двойное дно у этой игры.

— Почему?

— Потому что не ясно, что от всего этого получит Вашингтон. А ведь он приложил немало усилий по организации диалога между Петеном, Франко и Муссолини. Без американского участия все бы пошло совсем иначе.

— Да, мы бы отдохнули, подремонтировали танки и нанесли окончательное, сокрушительное поражение французам.

— И потеряли бы лишних солдат, технику и топливо. Особенно технику. Да, наша оборонная промышленность начинает набирать обороты, но мы все еще балансируем на грани. Ведь даже сейчас мы довольно уязвимы.

— Год-два и наши вооруженные силы станут куда сильнее.

— А будут у нас эти год-два?

— Единственное государство, которое сейчас реально нам может угрожать, это Советский Союз, но у него маленькая армия, хоть и весьма мощная, и он не стремится ее увеличить, ограничиваясь военно-спортивным движением. В случае угрозы уже сейчас Вермахт сможет смять РККА и дойти до Москвы. Вы ведь должны понимать, что численное превосходство — важный фактор в победе. И пока русские раскачаются, проводя мобилизацию, мы уже продвинемся так далеко, что у них просто не будет сил нам противостоять.

— Они уже который год строят заводы за Уралом.

— Да, строят, но там сущие мелочи. Как показала польская и французская кампании — наши тяжелые танки прекрасно себя зарекомендовали. Так что, я считаю, что русская оборона лопнет так же, как до того развалилась оборона у поляков и французов.

— А если нет?

— А вот чтобы этого не случилось, вы и нужны.

— Мой фюрер, Рейх собирается воевать с СССР? — настороженно спросил Гальдер.

— Для того я вас и вызвал. — Он выразительно взглянул в лицо начальнику ОКХ. — Вам надлежит в кратчайшие сроки подготовить проект плана войны с Советами. Абвер еще только уточняет сведения, но скоро он вас ими снабдит.

— Мой фюрер, а вас не смущает, что в ходе французской и польской кампаний Абвер не раз ошибался, и нередко довольно крупно. Из-за чего мы понесли серьезные потери, несколько раз попадая в очень неудобную ситуацию. В ситуации с Советами ошибки обойдутся нам намного дороже.

— Людям свойственно ошибаться, — улыбнулся Гитлер, — главное в том, что он в целом держал ситуацию под контролем. Кроме того, ему противодействовали британская и французская разведки. Как вы понимаете, это очень серьезные игроки. Так что, — фюрер сделал паузу, внимательно смотря на Гальдера, — я понимаю, что между вами пробежала черная кошка, но давайте работать вместе. Тем более что вы, что адмирал сделали много полезного для Рейха и нужны ему. — Гальдер с серьезным видом кивнул, давая понять, что принял слова Гитлера, но внутри у него все кипело…

ГЛАВА 9

1 июля 1940 года. Москва. Кремль.

Кабинет Сталина.

— …так что получается, товарищ Сталин, что эта новая республика продукт искусственный. Он вообще никак не мог бы получиться в естественных условиях. Ведь Германии нужен мир с Францией, а ее правительство сидит в Лондоне и ни при каких обстоятельствах на него не пойдет. Рейху было бы проще и разумнее представить всему миру Петена как нового главу Французской республики, выставив всех остальных повстанцами и бандитами. В идеале — провести «свободные» выборы на оккупированных территориях.

— Но Германия ведь пошла на это. Почему?

— Потому что они боятся нас и, я полагаю, уже начали подготовку войны на Восточном фронте. Та конфигурация, что сложилась в центре и на западе Европы, Гитлера не очень устраивает, но она обеспечивает уже вполне надежный тыл и активную торговлю между Германией и кем угодно. Даже с прямыми врагами.

— Выходит, что история повторяется?

— Отчасти. Я полагаю, что Канарис будет настаивать на скорейшем проведении военной операции. Каждый день просрочки будет повышать шанс его провала, ведь если Гитлер узнает реальное положение дел в Советском Союзе, то может решить, что с нами выгоднее сотрудничать, а не воевать. Тут все просто одно на другое наслаивается. Германия одерживает победу над Польшей и Францией. Пусть тяжело, но одерживает. Армия СССР формально малочисленна, ведь мы к РККА отнесли только части первого эшелона. О том, что у нас есть что-то еще в Абвере, безусловно, знают, но подадут это Гитлеру как мобилизационные силы, которые мы не сможем быстро развернуть. А значит, у них есть форма по времени, после того как они сомнут наши войска первого эшелона в боях у границы.

— Вы считаете, что нам обязательно следовать именно по этому сценарию? — неожиданно задал провокационный вопрос Сталин. — Может быть, действительно этого предателя стоит сдать Гитлеру, чтобы открыть тому глаза на истинное положение дел? Худой мир лучше доброй драки, не так ли?

— Товарищ Сталин. Я много размышлял об этой возможности. И в той жизни, и уже здесь. Увы, так не получится, война неизбежна. Вы и сами это хорошо понимаете. Гитлер находится в такой ситуации, что не напасть на нас он не может. Максимум — отложить нападение, но не откажется от него совсем. Но, как говаривал Макиавелли, войну можно отложить только к выгоде твоего противника. Ведь если Гитлеру открыть глаза на реальное положение дел, то он подойдет к нападению со всей серьезностью. Сначала обезопасит свои тылы: окончательно утихомирит Европу, приберет к рукам Ближний Восток, решит британский вопрос. И нападет. Но тогда война будет носить гораздо более разрушительный характер — мы успеем подготовиться, но и противник станет гораздо сильнее. А главное, помните, я рассказывал о ядерном проекте Рейха? Сейчас, когда счет идет на месяцы, туда не выделяют много ресурсов, понимая, что все равно не успеют, да и на обычные силы надеются. Но при отсрочке он, скорее всего, получит все потребное финансирование. И повлиять на это мы не в состоянии. В отличие от американцев немцы уже перешли от говорильни к практической работе.

— Значит, вы предлагаете пока не ломать игру англичанам. Допустим… Канариса расстреляют или повесят? — после небольшой паузы спросил Сталин. — Ведь буквально через полгода после начала войны станет ясно, что он вводил в заблуждение руководство Рейха. Неужели он этого не понимает? Зачем лезет в петлю?

— Думаю, что понимает. А значит — решит сбежать. Вряд ли он направится на туманный Альбион — туда стремились лишь русские вольнодумцы в надежде удрать от злого царя. А потом удирали советские диссиденты и прочие обиженные на власть. Скорее всего, адмирал уже смог накопить на некоем номерном счету где-нибудь в Бразилии или Парагвае довольно крупные средства для своих нужд и обустроил себе норку. И, по идее, мы можем попытаться там все это поискать. Я убежден, что следов немало. Все-таки глухомань. Там любые серьезные люди, хочешь не хочешь, оставят массу улик.

— Предлагаете его захватить?

— Да, — кивнул Тухачевский. — По возможности, конечно, не создавая культа из попытки пленения адмирала. А сам факт захвата не афишировать. Эта война будет идти долго, поэтому человек, работавший на столь высоком уровне, должен знать много интересной информации.

— Хм. Но для того, чтобы он сбежал, РККА должна сломать планы немцев, — тихо произнес Сталин.

— Совершенно верно.

— И она готова?

— Вы же понимаете, что к такому никто и никогда не был готов? — Улыбка у Тухачевского получилась грустной. — Но в целом — да, можно сказать, что армия готова. Части первого эшелона укомплектованы на сто процентов личным составом и всей необходимой техникой. Войска продолжают проходить интенсивную подготовку. Сверх того, мы смогли в каждую пехотную роту добавить взвод тяжелого оружия с шестидесятимиллиметровыми минометами и тяжелыми тактическими винтовками, а в каждый взвод по расчету гранатометчиков.[66] Для частей второго и третьего эшелонов созданы необходимые стратегические запасы и обучен резерв. Конечно, не очень хорошо, но для мобилизованных — не дурно. Всех демобилизованных специалистов мы призываем каждые вторые выходные месяца на учебно-тренировочные сборы по месту жительства. Кроме того, военно-спортивные организации продолжают в напряженном режиме работать над обучением наших граждан тому, что понадобится на войне. Все, конечно, не радужно, но неплохо. Если сравнивать с тем, что было два года назад, ситуация просто замечательная. Хотя обольщаться, конечно, не стоит. За исключением войск первого эшелона, все остальные боеспособны ограниченно.

— А новая техника?

— К февралю произведем замену в частях первого эшелона. Производство наращиваем. Если все так пойдет и дальше, то к июню-июлю следующего года укомплектуем полностью и второй эшелон. А к началу следующего года и третий. Ситуация тяжелая, но далеко не трагичная. В прошлом варианте событий было намного хуже. Я бы сказал — на порядки.

ГЛАВА 10

10 января 1941 года. Нью-Йорк.

Один из шикарных особняков Манхэттена.

— Господа, наступил решающий год, — улыбнулся хозяин кабинета. — Советский Союз и Рейх смогли накопить достаточно ресурсов, чтобы уверовать в собственные силы. По крайней мере, Берлин, точно. Если верить нашей разведке, то он планирует напасть на Советы.

— А ведь еще месяц назад мы переживали из-за того, что Москва совместно с Берлином разделала под орех Норвегию и отобрала у нее две фюльке.[67]

— Но это было их лебединой песней. Два волкодава уже рычат друг на друга, — усмехнулся мужчина в пенсне и тройке. — Возможно, и из-за этих двух кусков земли. Хотя кому они нужны?

— Шутки шутками, а война будет серьезной. Новый премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль начал брать ситуацию в свои руки и налаживать с нами рабочее взаимодействие. На меня вышли его люди и предложили обсудить все вопросы, вызывающие разногласия.

— То есть Лондон уже испугался?

— Да. Поговаривают, что инициатива исходит от короля, но я не уверен. Вполне возможно, что король — пешка в чьей-то игре. Однако всю тщательно выстроенную схему Чемберлена он смог порушить, и теперь у Лондона очень тяжелая ситуация.

— Сам себе вырыл яму?

— Да, вроде того. Но умирать в этой яме он не хочет. Поэтому активно ищет союзников.

— Не рано ли нам с ним начинать сотрудничать?

— Рано. По крайней мере, у нас впереди японская кампания, да и Великобританию немцы еще не пощипали. Они ведь далеко не сразу должны сдружиться под ударами Советов.

— А вы думаете, Советы смогут разбить Вермахт?

— По нашим сведениям, у них есть масса очень интересных тузов в рукаве. Этот Тухачевский проявился себя незаурядным администратором. Помните отчет с Варшавского парада? А финскую кампанию? Так вот — он, несмотря на готовность отдельных образцов новой техники, не разрешил их использование в этих кампаниях, дабы не допустить утечки. Новейшие танки, самоходки, артиллерийские системы, самолеты. Грубо говоря — он подготовил тотальное перевооружение РККА. Но не просто добился разработки, а пробил под них производственные мощности и смог завершить модернизацию и реорганизацию производства.

— Какой-то демиург просто…

— Чем дальше, тем больше подобные мысли приходят в голову, — кивнул хозяин кабинета. — Чем больше мы работаем с ним, тем больше я убеждаюсь в том, что он единственный в СССР, кто по-настоящему понимает происходящее и знает что делать. Маршал очень серьезный игрок.

— Может быть, он за всеми событиями в Испании, Чехословакии и Монголии и стоит?

— Вполне вероятно. Если допустить, что это так, то получается, что Тухачевский был в курсе наших планов еще в тридцать пятом. Вы понимаете?

— И то изменение как-то связано с этим?

— Да. Очень похоже на то.

— Тогда давайте не будем рисковать? — с холодом в голосе произнес мужчина в пенсне и тройке. — Устраним его, и проблема исчезнет сама собой.

— Это было бы слишком просто, — усмехнулся хозяин кабинета. — Нам нужно узнать, откуда произошла утечка и кто за всем этим стоит. Ведь вы понимаете, что он все-таки исполнитель. Талантливый, умный, энергичный, но исполнитель, которого используют для решения своих проблем. И что-то мне подсказывает, что он либо среди нас, либо посвящен в наши дела.

— Что?! — начали возмущаться все присутствующие.

— Тихо! — рявкнул хозяин кабинета. — Или вы думаете, что он телепат, способный читать наши мысли? Кто-то решил сыграть свою игру. И поэтому я прошу вас — приглядывайте друг за другом. Уж больно хитро разыграны партии что Испании, что Чехословакии, что Монголии. Не исключаю, что режиссер преследует свои цели, поставив на кон наши общие интересы. А Тухачевского трогать нельзя. Нет… он ведь единственный ключ к этой загадке. И если кто-то попытается его устранить — лично придушу. Меня все поняли? — Хозяин кабинета обвел всех присутствующих холодным взглядом. — Или вы хотите оказаться в ситуации англичан? В этой войне должен быть только один победитель — мы, и если кто-то не согласен, может застрелиться, не дожидаясь того момента, как мы узнаем о его проказах…

ЭПИЛОГ

16 мая 1941 года. Москва.

Ставка Комитета обороны.

За размышлениями маршал не заметил, как его автомобиль свернул в сторону какой-то промзоны. Еще пара минут и их остановил первый пост. Невзрачный на вид шлагбаум и неброско одетый сторож-увалень, в котором как диссонанс с реальностью сразу отмечался внимательный и цепкий взгляд. А в нескольких окнах в полутьме, приглядевшись, можно было рассмотреть бойницы. Да и сама территория перед постом и за ним при всей кажущейся неряшливости из-за завалов различного имущества не позволяла ни укрыться от этих бойниц, ни разогнаться и проскочить пост «с ветерком».

Следующие десять минут автомобиль еще трижды останавливался у шлагбаумов с подобными ряжеными, после чего, проезжая под навесом, свернул куда-то в здание и оказался в крытом гараже.

Еще четыре поста охраны, только уже в нормальной форме сотрудников НКВД, находились на длинной лестнице, идущей куда-то под землю. И вот, наконец, бронированная дверь главного шлюза…

Весьма внушительного вида бункер центрального поста Ставки производил впечатление. Отделкой, видом… да даже самим фактом своего существования. Главный зал с огромной топографической картой с высокой детализацией и массой обозначений, сделанных как цветом, так и флажками, чтобы было можно удобно устанавливать, на пробковой основе. Светились новейшие разработки — кинескопы, на которых отображались разнообразные оперативные сведения, поступающие из соответствующих отделов. Благодаря ей это помещение очень сильно напоминало центр управления полетами из той, прошлой жизни. Только карта была бумажной. Кроме того, центральный пост имел закрытые оперативные отделы, обширные помещения для связистов и шифровальщиков, целые дивизионы вычислительной техники, позволяющей лучше планировать и учитывать вопросы логистики. И многое другое.

Михаил Николаевич не спеша проследовал через наклонную плоскость главного зала к «местам для поцелуев», где было оборудовано помещение для высшего руководства.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался со всеми присутствующими Тухачевский. — Я не опоздал?

Судя по прозвучавшим ответам настроение у всех было приподнятое, даже несмотря на начало войны. Ведь ее ждали, к ней готовились. В таких ситуациях начало всегда снимает определенное напряжение.

— Николай Кузьмич, — обратился Тухачевский к начальнику пограничных войск НКВД Кручинкину.[68] — Как дела с погранзаставами?

— По предварительным сведениям, все по плану. Высланные заранее конверты с инструкциями выручили, так что, когда по казармам застав и отрядов были нанесены артиллерийский и авиаудары, то личный состав находился в укрытиях. Кое-где даже смогли сделать несколько ловушек, используя замаскированные зенитные автоматы. А дальше мы перешли к отработанной в Монголии тактике малых групп, так что прямо сейчас наши пограничники беспокоят наступающие германские войска комариными укусами.

— Если вспомнить Монголию, то укусы не такие уж и комариные, — усмехнулся Тухачевский.

— Да что уж тут гордиться. Десяток мин из ротного миномета вряд ли можно назвать чем-то серьезным. Наскочили. Постреляли маленько и сразу отошли, не дожидаясь, пока нам сдача прилетит.

— Резервные каналы связи задействовали уже?

— Еще до начала наступления. Как мы и ожидали — основные линии перестали работать с вечера. Хотя в некоторых местах нам пришлось переходить на радиоканалы. Разведка противника выявила и резервные линии.

— Признаться, я ожидал худшего, — улыбнулся Тухачевский. — Новые земли, не самое лояльное население. Мне казалось, что оно будет очень тесно сотрудничать с немцами, дабы нам насолить. Но обошлось. А что с авиацией? — спросил маршал у Рычагова.

— Тоже все по плану. За сутки мы запустили реализацию плана «Хозяйство Семибаба» и аккуратно перевели все самолеты с основных аэродромов на запасные, оставив лишь довольно многочисленные и неплохие имитации. Кроме того, развернутые от самой границы мобильные посты раннего обнаружения и сопровождения со звукометрическими станциями позволили нам очень эффективно массировать истребители, создавая двух-, трех-, а иногда и четырехкратное локальное превосходство в воздухе. Очень помогли передвижные станции радиолокации, хотя их, конечно, крайне мало. Ну и конечно ЗСУ. Мы смогли скрытно подвести к аэродромам счетверенные двадцатитрех- и тридцатимиллиметровые установки в засадах, которые очень сильно помогли.

— Уже есть сведения о потерях?

— Только по авиации. Подбито тридцать пять самолетов, преимущественно бомбардировщики и штурмовики. При этом погибло девять пилотов. Около двух десятков предположительно в плену. Подтвержденные потери противника двести семнадцать самолетов. Преимущественно бомбардировщики. Засады уж больно эффективными оказались. Вторая волна, вероятно, будет уже осторожнее. Но пока немцы, видимо, не понимают, что происходит.

Разговор был еще долгий. Воодушевление удачным началом войны не оставляло ни Рычагова, ни Кручинкина, ни других представителей высшего командного состава. Все было по-другому. Совсем. Радикально. Сводки шли сплошным потоком. Да, кое-где имели место локальные неудачи. Но в целом все шло по плану — пограничники плавно откатывались, беспокоя и всемерно замедляя наступление, ВВС громила хваленые Люфтваффе их же картой, первый эшелон войск выдвигался на заранее подготовленные позиции, а вся остальная страна спешно сосредотачивалась. Война для немцев явно началась не так, как они хотели, а восточные варвары оказались не так просты…

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДОЛГОВЫЕ ДЕНЬГИ

Деньги бывают следующих основных видов:

1. Натуральные — самая традиционная их форма, материальная ценность которых самостоятельна и самодостаточна. Например, шкурка соболя, слиток золота, ведро картошки или алмаз.

2. Обеспеченные — самый распространенный вид денег. Представлен некими денежными знаками, покупательная способность которых обеспечивается некими материальными или иными ценностями, размещенными в хранилищах, в то время как бумажные или иные денежные знаки, олицетворяющие эту ценность, находятся в обращении.

2.1. Полностью обеспеченные деньги — частный случай обеспеченных денег, при котором эмитент денежных знаков выпускает их в строгом соответствии с наличными материальными ценностями. То есть на один золотой дукат выпускает денежных знаков совокупной покупательной стоимостью не больше, чем на этот один золотой дукат. Это называется полным резервированием.

2.2. Частично обеспеченные деньги — частный случай обеспеченных денег, при котором эмитент денежных знаков выпускает их в пропорциональном соответствии с наличными материальными ценностями. То есть, имея один золотой дукат, эмитент может выпустить денежных знаков и на пять, и на десять дукатов. Это называется частичным резервированием.

2.2.1. Долговые деньги — это частный случай частично обеспеченных денег, в которых вместо непосредственной материальной ценности используется долговое обязательство.

3. Символьные — форма денег, не обеспеченных ничем материальным. Их покупательная способность гарантируется государством, которое обязывает их использовать для товарно-денежных операций.

На долговых деньгах стоит остановиться чуть более подробно.

Основной их особенностью является то, что формально обеспеченные деньги при использовании долгового обязательства можно создавать буквально из воздуха. Для этого достаточно одному человеку попросить долг в некую сумму с обещанием вернуть ее как с процентами, так и без них. Общая стоимость подобного кредита (то есть сумма долга плюс общая совокупность процентов) выступает в качестве основания для эмиссии денежных знаков. А так как долговые деньги являются деньгами с частичным обеспечением, то эмиссия может производиться с пропорцией, значительно превышающей общую сумму предполагаемого долга.

Так, например, имея сумму долга в 7 млрд франков при общей стоимости долга в 9 млрд франков эмитент вполне может напечатать денежных знаков на сумму и в 45, и в 90 млрд франков, покупательную стоимость которых будет обеспечивать обещание должника вернуть долг. Таким образом государство-кредитор, использующий подобную схему инвестирования, позволяет не только обеспечить необходимую сумму кредита в той или иной форме, но и получает свободные средства для серьезного развития собственной экономики и не абы какие, а в несколько раз большие, нежели ссуженные. Что позволяет не только полноценно нагружать собственные промышленные мощности, но и отпускать в несколько раз большие средства на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР), а также самым решительным образом модернизировать производство и обеспечивать значительно больший уровень жизни своего населения посредством мощного развития социальных программ.

Именно на этой схеме построена современная денежная система США, созданная после Великой депрессии. Именно подобной схемой и воспользовались в Париже на советско-французских переговорах в мае-июне 1938 года, пусть и в частичной форме. По крайней мере, на рабочем совещании у Сталина Тухачевский развернуто эту схему озвучивать не стал, пользуясь лишь теми материалами, которые можно было почерпнуть из открытых на тот момент источников. Но навести на правильные мысли своими наблюдениями Молотова и Сталина маршал смог.

ВООРУЖЕНИЕ РККА

Стрелковые боеприпасы

7,62-мм пистолетный патрон ПП-78 образца 1938 года.

Усовершенствованный патрон для использования в пистолетах-пулеметах. До введения единого стандарта номенклатурных наименований назывался ТТМ образца 1938 года. Отличается от прототипа удлиненной пулей с легким сердечником из конструкционной стали по типу китайского патрона «тип 62–64» и несколько большей навески пороха из-за чего не может использоваться в старых версиях пистолета Токарева. Гильза стальная, лакированная. Пуля оболочечная со стальным сердечником.

Настоящий калибр пули — 7,82 мм. Масса пули 5,4 грамма. Масса патрона — 11,7 грамма. Длина патрона — 38 мм. Длина гильзы — 25 мм. Начальная скорость со стандартной пулей — 480 м/с. Энергия стандартной пули — 622 Дж.

Выпускается в вариантах:

ПП-76 — стандартный патрон с оболочечной пулей со стальным сердечником;

ПП-763 — с бронебойно-зажигательной пулей.

9-мм пистолетный патрон ПП-9 образца 1938 года.

Собственно старый пистолетный патрон 9x19 Parabellum образца 1902 года, известный также под названием 9x19 Люгер, поставленный на вооружение РККА в 1938 году в качестве основного боеприпаса для модернизированного пистолета Токарева. Гильза стальная, лакированная. Пуля оболочечная со свинцовым сердечником.

Настоящий калибр пули — 9,0 мм. Масса пули — 10,2 грамма. Масса патрона — 14,5 грамма. Длина патрона — 30 мм. Длина гильзы — 19 мм. Начальная скорость стандартной пули — 320 м/с. Энергия стандартной пули — 522 Дж.

Выпускается в вариантах:

ПП-9 — стандартный патрон с оболочечной пулей со свинцовым сердечником.

6,5-мм легкий винтовочный патрон ЛВП-67 образца 1938 года.

Представлял собой фактически копию хорошо известного патрона 6,5x55 Swedish в стальной лакированной гильзе и с легкой пулей со стальным сердечником и увеличенной вдвое шириной проточки. Пуля удлиненной формы для высокоточной стрельбы.

Настоящий калибр пули — 6,71 мм. Масса стандартной пули — 9,2 грамма. Масса патрона со стандартной пулей — 20,2 грамма. Длина патрона — 80 мм. Длина гильзы — 55 мм. Начальная скорость стандартной пули — 910 м/с. Энергия стандартной пули — 3395 Дж.

Выпускается в следующих вариантах:

ЛВП-65 — стандартный патрон с оболочечной пулей.

Выпуск был налажен на новом Челябинском оружейном комбинате на роторно-конвейерной линии. Челябинский оружейный комбинат — специальное военное производство, специализирующееся на производстве высокоточного стрелкового оружия.

7,62-мм карабинный патрон КП-78 образца 1939 года.

Первый серийный промежуточный патрон, принятый на вооружение в РККА и в мире. Фактически представляет собой поделку — брата-близнеца чешского патрона 7,62x45 образца 1952 года. Гильза стальная, лакированная. Стандартная пуля оболочечная с сердечником из конструкционной стали.

Настоящий калибр пули — 7,82 мм. Масса стандартной пули 8,5 грамма. Масса патрона со стандартной пулей — 18,9 грамма. Длина патрона — 60 мм. Длина гильзы — 45 мм. Начальная скорость стандартной пули — 760 м/с. Энергия стандартной пули — 2455 Дж.

Выпускается в следующих вариантах:

КП-76 — стандартный патрон с оболочечной пулей со стальным сердечником.

7,62-мм винтовочный патрон ВП-76 образца 1938 года.

Старый патрон «трехлинейки» во всей своей красе. В 1938 году принята новая оболочечная пуля со стальным сердечником, которая стала основной. Также была введена стальная лакированная гильза.

Настоящий калибр пули — 7,92 мм. Масса стандартной пули — 9,7 грамма. Масса патрона со стандартной пулей — 24,5 грамма. Длина патрона — 77,16 мм. Длина гильзы — 53,72 мм. Масса порохового заряда 2,8 грамма. Начальная скорость стандартной пули — 850 м/с. Энергия стандартной пули — 3504 Дж.

Выпускается в следующих вариантах:

ВП-76 — стандартный патрон с оболочечной пулей со стальным сердечником;

ВП-76Ш — для пулемета ШКАС с укрепленной гильзой и бронебойно-трассирующей пулей;

ВП-76З — с бронебойно-зажигательной пулей;

ВП-76Т — с бронебойно-трассирующей пулей.

7,62-мм винтовочный патрон ВП-76М образца 1939 года.

Патрон очень сильно напоминал хорошо известный маршалу 7,62x51, только с более выраженным конусом стальной лакированной гильзы и оболочечной гильзой со стальным сердечником. По своим энергетическим и баллистическим характеристикам патрон оказался очень близок к старому 7,62x54R, однако удобство его использования в самозарядном и автоматическом оружии было несравненно выше.

Настоящий калибр пули — 7,82 мм. Масса стандартной пули — 9,5 грамма. Масса патрона со стандартной пулей — 22,1 грамма. Длина патрона — 70 мм. Длина гильзы — 51 мм. Начальная скорость стандартной пули — 840 м/с. Энергия стандартной пули — 3352 Дж.

Выпускается в следующих вариантах:

ВП-76М — стандартный патрон с оболочечной пулей со стальным сердечником;

ВП-76МЗ — с бронебойно-зажигательной пулей;

ВП-76МТ — с бронебойно-трассирующей пулей.

13-мм тяжелый винтовочный патрон ТВП-13 образца 1938 года.

Переименованный под новый номенклатурный стандарт 12,7x108 патрон образца 1930 года. Гильза стальная, лакированная. Пуля оболочечная со стальным сердечником.

Настоящий калибр пули — 13,0 мм. Масса стандартной пули — 45,5 грамма. Масса патрона со стандартной пулей — 126 граммов. Длина патрона 147,5 мм. Длина гильзы — 108 мм. Начальная скорость стандартной пули — 817 м/с. Энергия стандартной пули — 15 185 Дж.

Выпускается в следующих вариантах:

ТВП-13 — стандартный патрон с оболочечной пулей со стальным сердечником;

ТВП-13З — с бронебойно-зажигательной пулей;

ТВП-13Т — с бронебойно-трассирующей пулей;

ТВП-13Б — с бронебойной пулей с вольфрамовым сердечником.

Винтовки и карабины

7,62-мм карабин КМ-37 образца 1937 года.

Карабин создан на базе советской винтовки образца 1937 года под патрон ВП-79. Производился с августа 1937 года по апрель 1938 года. Суммарно за 8 месяцев было выпущено 470 тысяч экземпляров прогрессирующего качества. С 12 апреля 1938 года был полностью заменен на производстве карабином КМ-37М. А уже выпущенные образцы КМ-37 направлялись в полковые мастерские для доработки до уровня КМ-37М.

Масса без патронов — 3,8 кг. Длина общая — 1115 мм. Длина ствола — 600 мм. Калибр — 7,92 мм под патрон ВП-79. Емкость магазина 4+1. Начальная скорость пули — 35 м/с. Штык складной, игольчатый, длиной клинка 210 мм.

Выпускается в двух вариантах:

КМ-37 — стандартный вариант;

КМ-37Е — егерский вариант, оснащенный апертурным прицелом.

7,62-мм карабин КМ-37М образца 1938 года.

5 февраля 1938 года Токарев предлагает внести в карабин КМ-37 ряд улучшений. Оказавшись активно поддержанными Тухачевским и впоследствии Сталиным, эти доработки очень быстро были приняты и уже 12 апреля 1938 года на Тульском оружейном заводе начали выпускать новый карабин с предложенными доработками под маркой КМ-37М, который с тех времен превратился в основной общевойсковой вид стрелкового оружия РККА.

Масса без патронов — 3,8 кг. Длина общая — 1115 мм. Длина ствола — 600 мм. Калибр 7,92 мм под патрон ВП-79. Емкость магазина 4+1. Начальная скорость пули — 835 м/с. Штык складной, игольчатый, длиной клинка 210 мм.

Доработки:

Вместо прямого английского приклада был введен более удобный с пистолетной рукояткой, как у винтовки АВС-36;

Вместо неудобной поперечной шайбы предохранителя, которая в условиях мороза и грязи просто не позволяла пользоваться предохранителем, введено продольно установленное кольцо (по типу рым-гайки), которое теперь позволяло пользоваться предохранителем даже зимой в толстых перчатках;

Вместо прямой короткой рукоятки затвора вводилась удлиненная и изогнутая. Когда начали обсуждать этот вопрос, «старики» встали насмерть. Для них эта деталь имела фундаментальное идеологическое значение. Пришлось дойти до самого верха и вмешаться лично товарищу Сталину, опробовавшего в стрельбе оба варианта, чтобы в серию пошла версия с удлиненной и изогнутой рукояткой.

Выпускается в двух вариантах:

КМ-37М — стандартный вариант;

КМ-37ME — егерский вариант, оснащенный апертурным прицелом и универсальной планкой для крепления оптического прицела.

Основные пехотные пулеметы

7,62-мм ручной пулемет РП-38 образца 1938 года.

Пулемет создан на базе ручного пулемета Дегтярева образца 1927 года.

Доработки:

Возвратно-боевая пружина перенесена в трубу над прикладом;

Введен удобный приклад немецкого типа с пистолетной рукояткой;

Установлены неотъемные сошки с фиксатором, позволяющим их надежно удерживать в сложенном состоянии;

Установлен тяжелый сменный ствол со специальной ручкой, позволяющей менять ствол голыми руками. В комплект входят три ствола, включая установленный, что позволяет поддерживать высокую практическую скорострельность;

Установлен приемник для ленточного питания по типу РП-46, только не съемный, а стандартный. Лента штампованная, металлическая с незамкнутыми звеньями, производится фрагментами по 25 звеньев. Это позволяет собирать ленту практически неограниченной длины при условии, что эта длина будет кратна 25;

Предусмотрено крепление легкого короба на 50 патронов для использования пулемета в легком, ручном варианте;

Над точкой крепления короба с патронами предусмотрена ручка для переноса пулемета;

Предусмотрено универсальное крепление для треножного станка и тумбовой установки.

Масса без патронов — 12,5 кг. Коробка со снаряженной лентой на 250 патронов — 9,63 кг. Легкая подвесная коробка со снаряженной лентой на 50 патронов — 1,52 кг. Длина — 1270 мм. Длина ствола — 605 мм. Патрон 7,62 мм ВП-76 образца 1938 года или его ранние аналоги. Скорострельность — 600 выстрелов в минуту. Вид боепитания — металлическая пулеметная лента.

Выпускается в двух вариантах:

РП-38 — стандартный полевой пулемет;

РП-38Б — версия для установки на бронетехнику.

7,62-мм станковый пулемет СП-37 образца 1937 года.

Модификация пулемета Максим об. 1930 года, которая отличается большей технологичностью и наличием широкой горловины заливного отверстия охладительного бачка. Над технологичностью достаточно серьезно поработали (так как Тухачевский был в курсе основных недостатков и способов их решения), благодаря чему получилось вдвое уменьшить время изготовления пулемета и на треть его стоимость при сохранении надежности и функционала. Кроме того, пулемет был переведен на компактную треногу, аналогичную той, что имела финская версия «максима», а также появилась легкая боевая тележка на полуметровых колесиках, для быстрой транспортировки пулемета на марше, при этом на ней были места для размещения четырех стандартных коробок с патронами.

Масса тела пулемета без патронов и станка — 24 кг. Масса станка-треноги — 30 кг. Масса ЛБТ — 4,5 кг. Длина 1180 мм. Длина ствола — 721 мм. Патрон 7,62 мм ВП-76 образца 1938 года или его ранние аналоги. Скорострельность — 600 выстрелов в минуту. Вид боепитания — металлическая пулеметная лента (унифицированная с РП-38) на 250 патронов при сохранении возможности использования старой матерчатой ленты (в исключительных случаях). Предусмотрена планка для установки зенитного прицела.

Выпускается в вариантах:

СП-37 — стандартный полевой станковый пулемет;

СП-37Д — версия для установки в долговременные укрепления;

СП-37Б — версия для установки на бронетехнику.

Пистолеты-пулеметы

7,62-мм пистолет-пулемет ПП-38 образца 1938 года.

В феврале 1937 года было сформулировано техническое задание на доработку ППД-34, но так, что там от ППД-34 осталось фактически одно воспоминание.

В ноябре 1938 года на вооружение был принят пистолет-пулемет ПП-38 совершенно уникальной конструкции, так как он практически полностью состоял из штампованных деталей, соединяемых на сварке и заклепках. Что, впрочем, не повлияло на его надежность, а стоимость производства уже в декабре 1938 года составила 460 рублей, в то время как ППД-34 стоил в то время свыше тысячи, а автоматическая винтовка ABC-36 — под полторы. И это — на начальном варианте освоения.

Масса без патронов — 3,65 кг. Длина со сложенным прикладом — 620 мм. Полная длина — 845 мм. Длина ствола — 270 мм. Калибр 7,62 мм под патрон ПП-76. Емкость двухрядного рожкового магазина — 35 патронов. Дисковые магазины не предусмотрены. Скорострельность — 500 выстрелов в минуту. Переводчика огня нет для упрощения конструкции, а одиночный выстрел осуществляется кратковременным нажатием на спусковой крючок. Прицел с поворотным целиком с двумя отметками — на 100 и 200 метров. Приклад сварной, треугольной формы из штампованных профилей. Откидывается влево.

После начала освоения в марте 1939 года было принято решение об оставлении первоначального варианта пистолета-пулемета со складным прикладом в качестве десантного для вооружения войск ВДВ, особого назначения, экипажей боевой техники и прочих, кому полагается компактное оружие. Для всех остальных был введен вариант с полноценным деревянным прикладом и ложей. Причем приклад с пистолетной рукояткой.

Выпускается в двух вариантах:

ПП-38 — с деревянным прикладом и деревянной ложей;

ПП-38С — полностью металлическая десантная версия со складным прикладом.

Пистолеты и револьверы

9-мм самозарядный пистолет ТТ-38 образца 1938 года.

Модернизация ТТ-33 под патрон 9 мм ПП-9.

Кроме нового калибра в конструкцию пистолета был введен нормальный неавтоматический предохранитель и серьезно изменена рукоятка по аналогии с воспоминаниями Тухачевского о венгерском ТТ-58. Ну и сама конструкция, безусловно, была серьезно «причесана».

Калибр — 9 мм. Патрон — ПП-9. Масса — 910 граммов (без патронов). Длина — 194 мм. Длина ствола — 117 мм. Высота — 134 мм. Комплектуется магазинами по 8 патронов.

Самозарядные винтовки

Все работы по самозарядным винтовкам под патрон 7,62x54R были свернуты как неперспективные. А само направление переведено в нишу создания нового стрелкового комплекса под промежуточный патрон с целью — СКС-45 под патрон 7,62 мм КП-76.

Снайперские винтовки

7,62-мм снайперская винтовка СВ-38 образца 1938 года.

Винтовка создана на базе винтовки об. 1891–1930 годов. Изготавливается на специально построенном небольшом заводе в Тарусе сверхмалыми партиями с высочайшим контролем качества. Обширная доработка механизма винтовки в пользу повышения точности. Серьезно увеличены требования к допускам.

6,5-мм снайперская винтовка СВМ-39 образца 1939 года.

Есть развитие снайперской винтовки СВ-38 образца 1938 года под патрон ЛВП-65. Кроме того, на СВМ-39 очень сильно повлияли изменения, сделанные в КМ-37М. Так что СВ-38 была не только переделана под новый патрон, но и получила кучу других доработок: новый удобный предохранитель, удлиненную и изогнутую рукоятку затвора, универсальную планку для крепления оптического прицела.

Кроме того, у этой модели «трехлинейки» были введены следующие весьма необычные новшества:

Скелетный приклад, как у знаменитой винтовки СВД;

Отъемный двухрядный магазин на 10 патронов;

Складные неотъемные сошки.

Масса без патронов — 4,2 кг. Длина общая — 1227 мм. Длина ствола — 730 мм. Калибр 6,5 мм под патрон 6,5x55 мм ЛВП-65. Емкость магазина 10. Начальная скорость пули — 910 м/с. Штыка нет. Апертурный прицел. Универсальная планка для крепления оптического прицела.

Тяжелое стрелковое вооружение.

По новому классификатору в эту категорию сводились все крупнокалиберные стрелковые и малокалиберные артиллерийские системы, включая специальное вооружение, такое как авиационное.

7,62-мм авиационный пулемет АП-7,62–32 образца 1932 года.

7,62-мм авиационный пулемет ШКАС под патрон ВП-79Ш. Никаких изменений он не претерпел.

13-мм крупнокалиберный пулемет КП-38 образца 1938 года.

Фактически является пулеметом ДШК под патрон ТВП-13.

13-мм крупнокалиберная винтовка КВ-38 образца 1938 года.

Представляет собой магазинную винтовку под патрон ТВП-13. Разработана Владимировым. Масса (без прицела и патронов) — 13,5 кг. Полная длина — 1960 мм. Начальная скорость пули — 1014 м/с. В магазине 4 патрона. Над ствольной коробкой имеется ручка для переноски. Стандартно комплектуется оптическим прицелом ПУ. Для удобства эксплуатации имеются сошки, пистолетная рукоять и приклад с компенсатором отдачи. Винтовка оборудована дульным тормозом.

Эта крупнокалиберная винтовка позиционировалась как универсальное средство усиления, а не как линейная ПТР винтовка, поэтому в ней не был применен принятый в 1938 году на вооружение 15 мм патрон ТПВ-15, который бы чрезмерно снизил мобильность оружия и затруднил ее использование. Для сравнения однозарядная противотанковая винтовка Дегтярева под такой патрон весила 17 кг.

13-мм авиационный пулемет АП-13-39 образца 1939 года.

Фактически является чем-то вроде пулемета УБ под патрон ТВП-13, как и в реальности, созданный под руководством М. Е. Березина.

23-мм авиационная пушка АУ-23-39 образца 1939 года.

Фактически является чем-то вроде пулемета НС-23 под патрон 23x114, как и в реальности, созданный под руководством А. Э. Нудельмана.

23-мм легкая автоматическая пушка АУП-23-38 образца 1938 года.

Легкая автоматическая пушка с ленточным питанием. По своей конструкции аналогична автомату из ЗУ-23. Калибр — 23 мм (выстрел 23X152). Принцип действия — газоотвод. Длина ствола с пламегасителем — 2010 мм. Длина ствола — 1880 мм. Число нарезов — 10. Шаг нарезом — переменный. Масса ствола (с пламегасителем) — 27,2 кг. Темп стрельбы — 800–1000 выстрелов в минуту. Начальная скорость снаряда — 980 м/с.

30-мм тяжелая авиационная пушка ТАУ-30-40 образца 1940 года.

Попытка создать аналог германской авиационной пушки МК 103. При технологическом подражании МК-108, поэтому около 80 % деталей изготавливаются штамповкой, а количество подвижных частей сведено к минимуму за счет схемы с открытым затвором. Изначально позиционировалась как специальное вооружение истребителей-перехватчиков для борьбы с бомбардировщиками противника, но рассматривались и другие варианты применения, особенно в силу того, что приличной начальной скорости снаряда и его хорошей аэродинамики получалось довольно приличной настильности и хорошей кучности на дистанциях обстрела в 2–3 км.

Калибр — 30 мм. Выстрел — 30x100. Масса (без патронов) — 125 кг. Длина — 2350 мм. Длина ствола — 1340 мм (L45). Скорострельность 380 выстрелов в минуту. Начальная скорость снаряда — 600 м/с. Масса снаряда 330 граммов (при 100 грамм ВВ).

50-мм легкая автоматическая пушка АУП-30-40 образца 1940 года.

Легкая автоматическая пушка с ленточным питанием под выстрел 30x210. Создана Локтевым под научным руководством Логинова в кратчайшие сроки для замены 45-мм зенитного автомата на его платформе.

Калибр — 30 мм. Выстрел — 30x210. Длина ствола — 1800 мм (L60). Скорострельность 380 в/м. Начальная скорость снаряда — 950 м/с.

40-мм ручной гранатомет РГ-40 образца 1959 года.

Представляет собой однозарядный переломный нарезной гранатомет под выстрел 40x46, только простой, обычной гильзы, а не двухкамерной.

Калибр — 40 мм. Выстрел 40x46 (осколочно-фугасный, дымовой). Длина ствола 380 мм. Начальная скорость снаряда — 75 м/с. Дальность прицельного выстрела 350 м. Масса пустого — 3 кг.

40-мм ручной противотанковый гранатомет РПГ-40 образца 1940 года.

Представляет собой аналог РПГ-2. В связи с серьезными затруднениями в выпуске кумулятивной гранаты, комплектуется только фугасной и дымовой.

Калибр — 40 мм. Выстрел — 40-мм граната с надкалиберной боевой частью диаметром 80 мм (фугасная, дымовая). Масса пустого — 3 кг. Начальная скорость гранаты — 84 м/с. Масса фугасной гранаты — 2 кг. Дальность прицельного выстрела — 70 м.

Полевая артиллерия

45-мм противотанковая пушка 53-К бис L68 образца 1937 года.

Формально орудие являлось модернизацией 45-мм пушки 19-К образца 1932 года, но на практике изменений оказалось так много, что фактически получилось совершенно новое орудие. Гвоздем программы стал новый ствол длиной 68 калибров. Начальная скорость снаряда бронебойного снаряда массой 1,43 кг достигла 870 м/с, что позволяло пробивать на дистанции до 1000 м до 51-мм брони. С подкалиберным снарядом до 81-мм. В качестве лафета использовалась доработанная версия от 37-мм пушки образца 1931 года с увеличенной с 701 до 920-мм линией огня при сохранении общей высоты пушки. Масса в боевом положении составила 625 кг. Дальность выстрела до 4,5 км. Масса снаряда от 0,85 до 2,14 кг.

Ствол и выстрел унифицирован с зенитной пушкой. Лафет унифицирован с 76-мм полковой пушкой ПО-76.

57-мм противотанковая пушка ПТО-57 образца 1939 года.

Является близким родственником знаменитой ЗиС-2, после серьезной доработки в области компоновки и технологичности. Например, установка мощного трехкамерного активно-реактивного дульного тормоза позволила очень серьезно облегчить орудие и поднять его маневренность на поле боя.

57-мм сверхлегкая танковая пушка ПТОП-57 образца 1940 года.

Вариант ПТО-57 для установки в танки и САУ.

60-мм миномет РМ-39 образца 1939 года.

Представляет собой версию знаменитого американского миномета М-2. Просто брат-близнец.

76-мм полковое орудие ПО-76 образца 1937 года.

Новое орудие, сделанное на базе лафета 45-мм противотанковой пушки 53-К бис 45-мм L68 путем наложения 76-мм ствола длиной 26 калибров. Установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз, позволивший решить проблему отдачи орудия на легком лафете. Дальность выстрела 7,2 км. Масса в боевом положении 680 кг. Бронепробиваемость стандартным бронебойным снарядом при полном выстреле составило 50-мм гомогенной брони на дистанции в 1000 метров при 60 градусах.

76-мм горная пушка ГП-76 образца 1939 года.

Является вариантом полкового орудия ПО-76, отличающегося только возможностью относительно быстро разобрать на части, пригодные для перевозки вьюками. По стволу, выстрелам и многим запчастям полностью унифицирована с ПО-76.

76-мм легкая танковая пушка ПТО-76 образца 1938 года.

Вариант полкового орудия ПО-76 для установки в танки и САУ. Благодаря развитому трехкамерному активно-реактивному дульному тормозу отдача и откат орудия позволяет устанавливать его вместо короткоствольной (16,5 калибров) пушки КТ образца 1928–1932 годов.

Все 76-мм дивизионные пушки изживались как класс. Их либо продавали за границу всем желающим, либо переделывали в полковые, горные или легкие полевые.

76-мм легкая полевая пушка Л-38 образца 1938 года.

Орудие построено на базе ствола от 76-мм зенитной пушки 3-К образца 1931 года, благодаря чему при массе в боевом положении в 1,5 тонны орудие позволяло разгонять снаряд массой 6,61 кг до 850 метров в секунду. Установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз. Аналог германской противотанковой пушки РаК-40.

У новой пушки получилась полная унификация по стволу и выстрелам с 76-мм зенитным орудием.

76-мм основная танковая пушка ЛТ-38 образца 1938 года.

Является вариантом легкой полевой пушки Л-38 для установки в танки и САУ.

82-мм миномет БМ-37 образца 1937 года.

Полный аналог 82-мм миномета БМ-37 образца 1937 года. В процесс разработки этого миномета Тухачевский практически не вмешивался, лишь немного упростив жизнь его создателям и помогая им его продвигать.

107-мм полевая пушка БП-31 образца 1938 года.

Орудие выполнено наложением ствола от 107-мм корпусной пушки образца 1910–1930 годов на лафет облегченной конструкции (облегченный аналог лафета от несозданной гаубицы М-30). На ствол установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз. Дальность 16,1 км. Масса в боевом положении 1950 кг. Масса снаряда 16 кг. Лафет унифицирован с МГ-32. Боеприпасы имеют обратную совместимость с выстрелами от старого корпусного орудия.

Входит в дуплекс стандартной дивизионной артиллерии.

107-мм тяжелая танковая пушка МПТ-31 образца 1939 года.

МПТ является вариантом полевой пушки МП-31 для установки в танки и САУ.

120-мм миномет МП-38 образца 1938 года.

Полный аналог 120-мм миномета образца 1938 года. В процесс разработки этого миномета Тухачевский практически не вмешивался, лишь немного упростив жизнь его создателям и помогая им его продвигать.

122-мм полевая гаубица МГ-32 образца 1938 года.

Орудие выполнено наложением 122-мм гаубичного ствола (аналогичного тому, что стоял на М-30) на лафет облегченной конструкции (облегченный аналог лафета от несозданной гаубицы М-30). На ствол установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз. Дальность выстрела до 12 км. Масса в боевом положении 1810 кг. Масса снаряда 21–22 кг. Лафет унифицирован с МП-31.

Входит в дуплекс стандартной дивизионной артиллерии.

122-мм легкая танковая гаубица МГТ-32 образца 1939 года.

Является вариантом полевой гаубицы МГ-32 для установки в танки и САУ.

122-мм тяжелая полевая пушка А-19 бис образца 1937 года.

Орудие выполнено наложением ствола от 122-мм пушки образца 1931 года (46,3 калибра) на лафет облегченной конструкции. На ствол установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз. Дальность до 19,8 км. Масса в боевом положении 5650 кг. Масса снаряда 25 кг. Унифицировано по лафету с 152-мм пушкой МЛ-20.

122-мм сверхтяжелая танковая пушка АТ-19 бис образца 1940 года.

Является вариантом тяжелой полевой пушки А-19 бис для установки в танки и САУ.

152-мм тяжелая полевая пушка-гаубица МЛ-20 образца 1937 года.

Орудие выполнено наложением ствола от 152-мм пушки образца 1910–1934 годов (29 калибров) на лафет облегченной конструкции. На ствол установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз. Дальность до 17,2 км. Масса в боевом положении 5810 кг. Масса снаряда 40 кг. Унифицировано по лафету с А-19.

152-мм тяжелая танковая пушка-гаубица МЛТ-20 образца 1940 года.

Является полноценным вариантом тяжелой полевой пушки-гаубицы МЛ-20 для установки в танки и САУ.

160-мм миномет МД-40 образца 1940 года.

Очень близкий аналог 160-мм миномета образца 1943 года. Разработка этого миномета была всемерно ускорена благодаря вмешательству Тухачевского. Дальность выстрела до 5100 метров. Масса в боевом положении 1170 кг. Масса снаряда 40,865 кг с 7,78 кг взрывчатого вещества.

Осадная артиллерия

152-мм осадная пушка Бр-2 бис образца 1938 года.

Орудие является серьезной модернизацией 152-мм пушки образца 1935 года Бр-2, направленное на повышение надежности, живучести и облегчение орудия. Улучшена конструкция ствола (значительно повысившее живучесть орудия), затворной группы и прочее. На ствол пушки установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз, позволивший серьезно снизить отдачу и облегчить лафет. Дальность до 27 км. Масса в боевом положении 14 150 кг. Масса снаряда 40 кг. Унифицировано по лафету с орудием Б-4 бис.

203-мм осадная гаубица Б-4 бис образца 1938 года.

Орудие является серьезной модернизацией 203-мм гаубицы образца 1931 года Б-4, направленное на повышение надежности, живучести и облегчение орудия. Улучшена конструкция ствола (значительно повысившее живучесть орудия), затворной группы и прочее. На ствол гаубицы установлен развитый трехкамерный активно-реактивный дульный тормоз, позволивший серьезно снизить отдачу и облегчить лафет. Дальность до 17,7 км. Масса в боевом положении 13 850 кг. Масса снаряда 100 кг. Унифицировано по лафету с орудием Бр-2 бис.

Реактивная артиллерия

Концепция вращающихся реактивных снарядов образца 1937 года.

Представляет собой идею, заложенную в немецкий реактивный миномет Nebelwerfer 41. Смысл идеи сводится к тому, чтобы стабилизировать реактивный снаряд в полете вращением реактивной струей, а не простыми стабилизаторами. Такой подход позволял значительно повысить точность (снизить рассеивание). В СССР перед войной эксперименты подобного рода проводились, но без особенных успехов и энтузиазма, поэтому первенство серийного производства подобных реактивных снарядов принадлежало немцам.

В 1943 году в СССР было налажено производство собственного реактивного снаряда с такой системой стабилизации — 300-мм М-31, которые били на 4000 метров против 4300 метров у стандартного, оперенного 300-мм М-30, однако давали кучность в 2–3 раза выше. А в ноябре 1952 года на вооружение СССР была принята новейшая 140-мм система РСЗО с вращающимся Г-образным шнеком БМ-14, которая до сих пор стоит на вооружении многих стран. Эти снаряды, стабилизированные реактивной струей, били на 9800 метров, давая при этом рассеивание 1/200 по дальности и 1/90 боковое. То есть при максимальной дальности выстрела боковое рассеивание составляло 108 метров, а по дальности — 49 метров. Что было весьма неплохо. Для сравнения 132-мм реактивный снаряд М-13 с обычным оперением при дальности 8470 метров давал боковое рассеивание в 200 метров и 105 метров по дальности. То есть рост кучности в 2 раза.

Однако технология БМ-14 была сложнее, чем технология германских реактивных минометов, с неподвижными наклонными соплами. По большому счету, немецкие реактивные снаряды оказались даже проще в изготовлении, чем ранние советские стабилизируемые прямым оперением. Настолько, что в осажденном Ленинграде наладили выпуск именно германских реактивных снарядов, даже несмотря на то, что для этого нужно было наладить производство специального пороха и топливных шашек из него.

В номенклатуру наименований СССР в 1937 году такие реактивные снаряды вошли под названием «активные».

82-мм вращающийся реактивный снаряд PC-82В образца 1937 года.

Калибр — 82 мм. Длина снаряда без взрывателя — 879 мм. Масса снаряда — 26,4 кг. Масса взрывчатого вещества — 2,6 кг. Дальность стрельбы до 7,5 км. Рассеивание боковое 1/85, по дальности — 1/190 от дальности выстрела.

82-мм легкий вращающийся реактивный снаряд PC-82ВЛ образца 1937 года.

Облегченный вариант РС-82В, предназначенный, прежде всего, для использования в самолетах и сверхлегких пусковых установках.

Калибр — 82 мм. Длина снаряда без взрывателя — 619 мм. Масса снаряда — 12,4 кг. Масса взрывчатого вещества — 1,2 кг. Дальность стрельбы до 4 км. Рассеивание боковое 1/80, по дальности — 1/185 от дальности выстрела.

132-мм вращающийся реактивный снаряд РС-13В образца 1938 года.

Калибр — 132 мм. Длина снаряда без взрывателя — 1415 мм. Масса снаряда — 42,5 кг. Масса взрывчатого вещества — 4,2 кг. Дальность стрельбы до 7,5 км. Рассеивание боковое 1/85, по дальности — 1/190 от дальности выстрела.

300-мм вращающийся реактивный снаряд РС-30В образца 1938 года.

Калибр — 300 мм. Длина снаряда без взрывателя — 3215 мм. Масса снаряда — 96,56 кг. Масса взрывчатого вещества 9,6 кг. Максимальная дальность 6,5 км. Рассеивание боковое 1/85, по дальности — 1/190 от дальности выстрела.

82-мм буксируемая пусковая установка РБУ-8 «Жук» образца 1938 года.

Легкая, буксируемая пусковая установка для снарядов 82-мм РС-82В и РС-82ВЛ. Шестнадцать пусковых труб, установленных в 4 яруса. Масса пусковой установки без снарядов 540 кг. Легкие подрессоренные колеса от автомобиля ГАЗ-АА, позволяют возить эту пусковую установку со скоростями до 50 км/ч.

82-мм легкая буксируемая пусковая установка РБУ-8Л «Жук-Л» образца 1938 года.

Облегченный вариант РБУ-8 «Жук». Четыре пусковые трубы установлены в один ряд. Масса пусковой установки без снарядов 215 кг. Легкие подрессоренные колеса от автомобиля ГАЗ-АА, позволяют возить эту пусковую установку со скоростями до 50 км/ч.

82-мм переносная пусковая установка РБУ-8П «Жук-П» образца 1938 года.

Одиночная пусковая труба для 82-мм снарядов РС-82ВЛ. Пусковая установка оборудована легкими отъемными сошками (6 кг) с регулируемой высотой подъема (по минометному принципу). Масса пусковой установки без снарядов 12 кг (без сошек). Стрельба с рук не предусмотрена из-за массы системы и опасности поражения стрелка реактивной струей.

132-мм самоходная пусковая установка РСУ-13 «Катюша» образца 1939 года.

Двенадцать пусковых труб для 132-мм снарядов PC-132В, установленных в 4 яруса на самоходную платформу, созданную на базе грузового автомобиля ЗИС-5.

132-мм буксируемая пусковая установка РБУ-13Л «Катюша-Л» образца 1938 года.

Легкая, буксируемая пусковая установка для 132-мм снарядов PC-132В. Шесть пусковых труб, установленных в два яруса. Масса пусковой установки без снарядов 225 кг. Легкие подрессоренные колеса от автомобиля ГАЗ-АА, позволяют возить эту пусковую установку со скоростями до 50 км/ч.

300-мм самоходная пусковая установка РСУ-30 «Ванюша» образца 1939 года.

Шесть пусковых труб для 300-мм снарядов PC-300В, установленных в два яруса на самоходную платформу, созданную на базе грузового автомобиля ЗИС-5.

Зенитная артиллерия

13-мм зенитная установка ЗУ-13-38 образца 1938 года.

Является спаренной установкой двух пулеметов ДШК. Выполняется в двух вариантах: буксируемом (ЗУБ-13-38) и для установки на самоходную платформу (ЗУТ-13-38).

23-мм зенитная установка ЗУ-23-38 образца 1938 года.

Является спаренной установкой двух 23-мм автоматических пушек АУП-23-38 образца 1938 года под выстрел 23x152-мм. Выполняется в двух вариантах:

ЗУБ-23-38 — буксируемый;

ЗУТ-23-38 — для установки на самоходную платформу.

30-мм зенитная установка ЗУ-30-40 образца 1940 года.

Пушка создана на базе АУП-30-40. Выполняется в двух вариантах:

ЗУБ-30-40 — буксируемый вариант на лафете от ЗУБ-45-38;

ЗУТ-30-40 — для установки на самоходную платформу.

45-мм зенитная установка ЗУ-45-38 образца 1938 года.

Фактически является аналогом пушки образца 1940 года 49-К. Унифицирована по стволу и выстрелам с 45-мм противотанковой пушкой 53-К бис. Выполняется в двух вариантах;

ЗУБ-45-38 — буксируемый;

ЗУТ-45-38 — для установки на самоходную платформу.

76-мм зенитная установка ЗУ-76-37 образца 1937 года.

Фактически является аналогом 76-мм зенитной пушки образца 1938 года З-К, созданной на базе 76-мм зенитной пушки образца 1931 года. Унифицирована по стволу и выстрелам с 76-мм легким полевым орудием Л-38. Выполняется только в буксируемом варианте.

100-мм зенитная установка ЗУ-100-40 образца 1940 года.

Калибр 100-мм. Длина ствола 56 калибров. Максимальная начальная скорость 15,5 кг снаряда — 910 м/с. Дальность выстрела — до 22 км. Досягаемость по высоте — до 15 км. Выполнена в виде полустационарной установки, массой 11 тонн, перевозимой по частям, благодаря чему обеспечивается не только круговой обстрел в горизонтальной плоскости и очень серьезный угол возвышения, но и шустрый электропривод установки, дающий скорость горизонтального наведения в 20 градусов в секунду, а вертикального — 25.

Параллельно с разработкой этой зенитной системы были начаты серьезные работы по дистанционным радиовзрывателям для зенитных снарядов. Кроме того, серьезно занялись системами точного наведения зенитных орудий посредством РЛС.

Гранаты

Оборонительная граната РГО-1 образца 1938 года.

Доработка уже стоящей на вооружении гранаты Ф-1. Основная доработка заключалась в введении нового запала УЗРГ и принятого на вооружение фактически на несколько лет раньше. Кроме того, слегка доработан рифленый корпус из сталистого чугуна (получается литьем).

Масса снаряженной гранаты — 600 граммов. Масса взрывного заряда — 60 граммов (тротил). Средняя дальность метания — 35–45 метров. Время горения запала — 3,2–4,2 секунды. Радиус сплошного поражения живой силы осколками — 7 метров. Дальность разлета убойных осколков до 200 м.

Наступательная граната РГН-1 образца 1938 года.

Легкая, массовая граната. Корпус представляет собой две стальные полусферы, как в РГД-5. Запал УЗРГ. Масса снаряженной гранаты — 310 граммов. Масса взрывчатого вещества — 110 граммов (тротил). Средняя дальность броска — 40–50 метров. Время горения запала 3,2–4,2 секунды. Дальность разлета убойных осколков — 25 метров.

Противотанковая граната РГП-1 образца 1939 года.

Представляет собой фактически повторение гранаты РПГ-43, сделанной на несколько лет раньше в связи с особым интересом к кумулятивным эффектам и противотанковым гранатам. Да и Тухачевский, как и в случае с РГН-1, приложил максимум усилий для реализации данного проекта.

Масса снаряженной гранаты — 1200 граммов. Масса взрывчатого вещества — 610 граммов. Бронепробиваемость — 75 мм. Дальность броска — 15–20 метров.

Противотанковая граната РГП-2 образца 1940 года.

В связи со сложностями производства РГП-1 было решено массово поставлять в войска гранаты фугасного действия. Аналог РПГ-41.

Вес взрывчатого вещества — 1,4 кг. Средняя дальность броска — 15 м. Время горения запала — мгновенное воспламенение.

Танки

Танки Панцерваффе 1939–1940 годов.[69]

Танки СССР.

В конце 1939 года была принята на вооружение концепция платформ и комплекса разработанной на их базе техники.

Сверхлегкая платформа.

Легкая плавающая платформа. Двигатель — ЯМЗ-200 мощностью 75 л. с., потом ЯМЗ-201 мощностью 100 л. с. Масса платформы 4–6 тонн.

Легкая платформа.

Платформа скомпонована по схеме более позднего танка ПТ-76, но не является плавающей. Двигатель — ЯМЗ-300 мощностью 256 л. с. Масса платформы 10–16 тон.

Средняя платформа.

Ядром компоновки является более поздний танк Т-44, который представлен как Т-39. Со всеми вытекающими. Конструкция гусениц взята от БМП-1 (высокий ресурс). Двигатель — ЯМЗ-400 мощностью 550 л. с. Масса платформы 30–35 тонн.

Тяжелая платформа.

Конструкция гусениц взята от БМП-1 (высокий ресурс). Двигатель — ЯМЗ-400 мощностью 550 л. с. Масса платформы 40–50 тонн.

Кроме того, в строю оставались старые танки и вспомогательная техника, переделанная из Т-26 в ходе глубокой модернизации. Остальные танки иных моделей были направлены в учебные части, где их до потери вида эксплуатировали для обучения личного состава.

Платформа Т-26.

ДВИГАТЕЛИ СТРАНЫ СОВЕТОВ

ЯМЗ — Ярославский моторостроительный завод

В 1938 году, после получения французского кредита, начинается серьезная реконструкция Ярославского автомобильного завода (ЯАЗ) с целью превращения его в Ярославский моторостроительный завод (ЯМЗ) — специальное предприятие по выпуску бензиновых «сухопутных» двигателей. При этом немногочисленное производство тяжелых грузовиков с ЯАЗа передается на московский Завод имени Сталина (ЗИС), который также ударно реконструируется и расширяется.

7 августа 1939 года происходит запуск основной линии ЯМЗ. В июле-сентябре на ЯМЗ переводят рабочих с моторостроительных цехов ГАЗа и ЗИСа. 12 декабря 1939 года ЯМЗ завершает полностью свою реконструкцию. 5 марта 1940 года — выходит на проектную мощность. В конце 1939 года началось строительство Новосибирского и Заволжского филиалов, выступающих в роли дублеров, со сроком ввода в эксплуатацию летом 1942 года.

Что на головном предприятии, что в филиалах выпускаются двигатели марки ЯМЗ, то есть к 1942 году двигатели марки ЯМЗ будут выпускаться на трех моторостроительных заводах с полностью унифицированным технологическими циклами производства:

— ЯМЗ-100 «в девичестве» — двигатель от ГАЗ-АА;

— ЯМЗ-200 «в девичестве» — двигатель от ЗиС-5;

— ЯМЗ-300 самостоятельный проект;

— ЯМЗ-400 самостоятельный проект.

Двигатели — «сотой» серии, созданы на базе двигателя от грузовика ГАЗ-АА.

Двигатели — «двухсотой» серии, созданы на базе двигателя от грузовика ЗИС-5.

Двигатели — «трехсотой» и «четырехсотой» серии для тяжелой техники.

ММЗ — Московский моторостроительный завод

После утверждения весной 1938 года решения разворачивать производство основного авиационного двигателя произошла реорганизация производств: Московский моторостроительный завод № 24 стал головным предприятием, а Рыбинский моторостроительный завод № 26 и Запорожский моторостроительный завод № 29 соответственно Рыбинским и Запорожским филиалом. Параллельно началась глобальная реконструкция этих заводов на ресурсы, выделяемые по программе французского промышленного кредита. Кроме того, в 1938 году началось создание Уфимского филиала Московского моторостроительного завода.

Основой двигателя стал отработанный V-образный 12-цилиндровый двигатель АМ-35 жидкостного охлаждения. Его было решено модернизировать. Но не просто переделать под бензин с октановым числом 100, но и довести до современного технологического уровня — всего, что было доступно Советскому Союзу на 1938–1939 годы. Включая плоды промышленного шпионажа и легально приобретенные технические решения. В частности, на новый двигатель ставился двухскоростной турбонаддув с интеркулером, прямой впрыск топлива (пресловутый инжектор), 4 клапана на цилиндр и многое другое. Из новинок, пришедших из будущего, стала система кратковременного форсированного режима на основе закиси азота.

Конечно, до лучших показателей Германской школы двигателестроения добраться не удалось из-за очень низкого начального уровня. Однако «лед тронулся» в нужном направлении. И к концу 1942 года ожидалось достижение литровой мощности до 55–60 л. с. на литр. То есть на указанном образце V12 46,6-литрового двигателя можно будет достигать 2563–2796 л. с. мощности при массе около тонны.

Важным моментом стало то, что кроме непосредственно авиационных двигателей ММС-400 на Московском моторостроительном заводе была сделана корабельная опытная секция, которую стали оборудовать самым современным оборудованием для нужд высокоскоростного двигателя для торпедных катеров. Само собой, большую часть авиационного оборудования на него не ставят, хотя впрыск топлива оставили. Кроме того, в НИИ двигателестроения начались работы по созданию 24-цилиндрового V-образного бензинового двигателя для малых скоростных кораблей.

Рядные авиационные двигатели.

ПМЗ — Пермский моторостроительный завод

На Пермском моторостроительном заводе, также подвергнутого в 1938 году глубокой модернизации и расширению мощностей, шло производство авиационных двигателей воздушного охлаждения. Основным назначением завода стало обеспечение двигателями гражданской авиации и специальной техники. С 1939 года началось строительство дублера в Новосибирске с датой ввода в эксплуатацию в районе конца 1941 — начале 1942 года:

— ПМЗ-100 «в девичестве» — МГ-31Ф;

— ПМЗ-200 «в девичестве» — М-62Э;

— ПМЗ-300 «в девичестве» — М-82.

Соответственно, их эволюции послужили основой для трех серий.

Двигатели Пермского моторостроительного завода.

КМЗ — Казанский моторостроительный завод

В 1938 году началось строительство Казанского моторостроительного завода, предназначенного для производства легких авиационных двигателей:

— КМЗ-100 «в девичестве» — американский двигатель Continental O-170;

— КМЗ-200 «в девичестве» — французский двигатель Renault 453-05;

— KM3-300 «в девичестве» — М-105П.

(В таблице сноска: 1 — Оппозитный, горизонтальный (примеч. оцифровщика))

ПРОМЫШЛЕННАЯ СТАТИСТИКА

Производство алюминия

Примечания

1

Йожин — это чешский вариант имени Иосиф. «Бажина» — это болото. А Москва, что в 30-е годы XX века, что в начале XXI века, как стояла, так и продолжает стоять в окружении болот и торфяных полей.

2

«Лазарь» — новый оперативный псевдоним Тухачевского, сменивший «Бонапарта», после успеха Михаила Николаевича в Испании.

3

С США Италией, Германией и Чехословакией военно-техническое сотрудничество шло по схеме закупки промышленного оборудования в обмен на поставки сырья из СССР. С Китаем же взаимодействие выстраивалось иначе — СССР поставлял ему устаревшее и неформатное вооружение с мобилизационных складов в обмен на сырье, которое в основной массе уходило в качестве оплаты услуг США, Германии, Италии и Чехословакии, благо что те можно было оплачивать в рассрочку, покрывая частично поставками из Китая. Для этих целей даже железнодорожную ветку через Монголию в Китай стали строить в обход контролируемой Японией Маньчжурии.

4

Тухачевский до революции служил в лейб-гвардии Семеновском полку.

5

Комчванство — в данном контексте «коммунистическое чванство», то есть восприятие всего, не относящегося к коммунизму и являющейся не плодом труда коммунистов как что-то плохое и неполноценное вне зависимости от реального положения вещей.

6

Эрик Фиппс (родился в 1875 году) — дипломат Великобритании. В 1928–1933 годах посланник в Австрии, в 1933–1937 — в Германии, в 1937–1938 — в Германии. С 1933 года входил в Тайный совет Великобритании.

7

По курсу от 5 мая 1938 года 1 рубль СССР стоил 6,8 французских франков. 7 млрд франков это примерно 1,029 млрд рублей.

8

Речь идет об особой форме частично обеспеченных денег. Подробнее смотрите в приложении — Долговые деньги.

9

Немецкое название военно-морского флота во времена Третьего Рейха.

10

За ориентир взят 1940 год: 0,889 млн тонн крекинг-бензина (4,05 %), 3,546 млн тонн бензина прямой перегонки (16,17 %), 5,553 млн тонн керосина (25,32 %), 2,2088 млн тонн моторного топлива и моторного масла (9,52 %) и 9,858 млн тонн мазута и остатка (44,94 %).

11

У бензина прямой перегонки октановое число — 41–56. В 20–30 годы в СССР такой бензин называли автомобильным. У бензина термического крекинга октановое число 65–70. «Бензин Гудри» имеет октановое число 82.

12

Бензин «сотка» — это топливная смесь на основе бензина, имеющая октановое число 100.

13

32 % от 21,934 тонн это 7 млн тонн. Вместо 5,324 млн тонн всех бензинов в 1940 году.

14

В 1944 году РККА «сожгло» 3,846 млн тонн всех видов топлива, это был самый «прожорливый» год по жидким видам топлива для РККА.

15

«Феродо» — название фрикционного термостойкого материала на основе бакелитовой смолы и асбеста, производства итальянской фирмы Ferodo Int. В 20–40-е годы являлась важным импортом, позволяющим изготавливать хорошие тормозные колодки, сцепления и фрикционы. Без «феродо» нормальной коробки передач для танка не сделать.

16

Томми-ган — имеется в виду пистолет-пулемет Томпсона образца 1928 года.

17

БАР — имеется в виду автоматическая винтовка Браунинга BAR М1918 в ее разных вариантах.

18

Солотурн — имеется в виду 20-мм противотанковая самозарядная винтовка Solothurn S18-100, которая легко и просто вскрывала даже бронированные инкассаторские машины.

19

Пехотный корпус РККА имеет две пехотные дивизии, тяжелую артиллерийскую бригаду плюс иные средства усиления.

20

ОКХ — Oberkommando des Heeres — главнокомандование сухопутных сил Вермахта с 1936 по 1945 год.

21

Бек Людвиг (1880 г. рождения) — в реальной истории летом 1938 года покинул пост начальника Генштаба ОКХ из-за своей оппозиционности Гитлеру. В этой истории сохранил свой пост, так как осудил провоцирование гражданской войны.

22

Битва при Вердене — одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне, вошедшая в историю как «Верденская мясорубка».

23

Имеется в виду танк модели LT vz. 35, который в Чехословакии производили с 1936 года. Этот танк был вооружен 37-мм пушкой и имел 25-мм лобовое бронирование.

24

В 3 отдельных дивизионах это 36 37-мм ПТО Skoda vz.34 об. 1934 года со скорострельность 12 в/м.

25

Бригада легких гаубиц включала в себя два полка по два асимметричных дивизиона (по 2 и 3 батарее соответственно). Итого 10 батарей по 4 гаубицы 100-мм Skoda vz.30 L25 об. 1930 года.

26

Имеется в виду 20-мм автоматическая зенитная пушка.

27

Имеются в виду колесные бронетранспортеры Sk.Kfz 247 Ausf. A. и легкие бронеавтомобили Sd.Kfz.221.

28

40 легких гаубиц, 4 выстрела в минуту. 160 выстрелов в минуту или по 2,6 выстрела каждую секунду.

29

Курс доллара США на тот момент составлял 5,29 рубля за доллар. 300 млн долларов США соответственно составляли что-то около 1,6 млрд рублей. В 1937 году на ВМФ выделили около 861 млн рублей. В 1938 году эту сумму удвоили, но в 1939 году в отличие от реальной истории, вновь сократили вдвое — до 900 млн рублей.

30

Оценка ВВП шла фактически по производственному методу.

31

3 апреля 1938 года вместе с погонами и личными воинскими званиями были изменены и прочие наименования. В частности, введено наименование «офицеры», вместо «командиры», хотя определенная инерция осталась.

32

Под биометрическими данными подразумевается устное описание внешности с указанием таких особенностей, как цвет волос и глаз, а также особые приметы (шрамы, родинки и прочее).

33

460 и 800 рублей СССР на 1939 год составляли 18,52 и 32,3 фунта стерлингов, или 86,79 и 150,94 доллара США, или 364,53 и 633,97 рейхсмарок. Для сравнения пулемет MG-34 в то же время стоил 327 рейхсмарок.

34

Каталитический риформинг был открыт в 1936 году в СССР. Используется, например, для повышения октанового числа бензинов с целью получения неэтилированного высокооктанового бензина.

35

США предложили технологию с первичными катализатором — оксидом хрома. В СССР же начали внедрять более совершенную технологию с биметаллическим платиново-алюминиевыми катализаторами (фактически платформинг).

36

Тухачевский инициировал проект «чистых комнат» для высокоточной механики, к этой идее в реальности пришли только в годы ВМВ, но поняли, как их организовать только в 1955 году. На указанный момент этот проект находился в стадии создания и никакой продукции не производилось, шла отработка системы качественной фильтрации воздуха и прочие технологии.

37

Гайдзин — наименование японцами европейцев.

38

107-мм полевая пушка и 122-мм тяжелая полевая пушка.

39

122-мм полевая гаубица и 152-мм тяжелая полевая гаубица.

40

120-мм и 160-мм минометы.

41

ОСНАЗ — части особого назначения. Устаревшее наименование спецназа.

42

Ольга Чехова — (1897 г. р.) одна из самых эффектных актрис 30–40-х годов. В 1939 году ей было 42 года. Тухачевскому 46.

43

Шпеер Альбер — (1905 г. р.) личный архитектор Гитлера, в нашей истории отличился как выдающийся организатор военно-промышленного производства. Один из самых талантливых руководителей середины 20 века.

44

Пластиковая взрывчатка в реальной истории была изобретена только через год — в 1940 году.

45

Точечный транзистор впервые получен в 1947 году.

46

Смотри приложение. Характеристики немецких танков 1939–1940 годов.

47

Два танковых корпуса должны иметь 610 танков, тяжелый танковый полк — 140.

48

«Панцергренадир» — наименование мотопехоты в Вермахте.

49

См. приложение — Двигатели страны Советов.

50

См. приложение — Промышленная статистика.

51

ГАЗ-61-73 в реальной истории был разработан в 1938 году, но производство его было налажено только в 1941 году. В реалиях книги с февраля 1939 года ГАЗ-61 в нарастающем серийном производстве как седан (61–73), так и легкий артиллерийский тягач (417). К 1 января 1940 было построено уже 1021 единица обоих вариантов.

52

С 01.01.1939 года Осоавиахим был преобразовано в ДОСААФ.

53

В 1938 году в СССР было произведено 43,8 тыс. тонн алюминиевых сплавов. В альтернативной истории книги в 1940 году вышли на более чем 200 тыс. тонн, а с 1941 года, с пуском КАЗ — перешли на показатели свыше 450 тыс. тонн.

54

ИАП — истребительный авиационный полк

55

Тухачевский ввел это понятие, позаимствовав из морской традиции, подразумевая специально оснащенное помещение для работы штаба фронта.

56

76,2-мм ПОТ-76 с длиной ствола 26 калибров и развитым динамореактивным трехкамерным дульным тормозом.

57

ГАЗ-61-417 начал выпускаться на два года раньше и с начала 1939 года серийно поставляется в войска, прежде всего в части ПТО. К концу 1940 года планируется их полностью оснастить легкими тягачами.

58

Автору известно о том, что 57-мм пушка была разработана только в 1940 году. Но в этой истории все немного по-другому.

59

Подводные лодки серии «С» были сконструированы немцами по заказу советской стороны. Они являлись близкими родственниками VII германской серии — самой массовой и удачной модели подводных лодок 30–40-х годов.

60

В реальной истории СССР по итогам 1940 года добыл 21,9 млн тонн нефти.

61

Мировая добыча нефти в 1939 году составила 285 млн тонн, в 1940-м — 292 млн тонн в реальной истории.

62

Т-39 — это итоговая маркировка основного танка РККА, принятого в 1939 году на вооружение и представляющего собой вариацию на тему Т-44, от которого отличался, прежде всего, новым бензиновым двигателем и новой 76-мм длинноствольной пушкой.

63

См. приложение — Танки СССР.

64

В роли Спартака Сергей Дмитриевич Столяров, который к тому моменту уже начал плотно заниматься атлетикой по лучшим методикам того времени, дабы подкачать руки и торс для пущего внешнего эффекта.

65

Программа «Раскол» направлена на всемерное противодействие ядерной программе за пределами СССР.

66

Имеется в виду 40-мм ручной ствольный гранатомет, выполненный по компоновке переломного охотничьего ружья.

67

Имеется в виду аннексия Финмарка и Тромса.

68

Кручинкин Николай Кузьмич — (1897 г. р.) в реальной истории расстрелян в 1938 году в ходе репрессий. На деле был одним из наиболее подготовленных и образованных военных руководителей тех лет. Имел высшее техническое и военное образование.

69

* PzKpfw V Ausf. A — в этой реальности сталь VK3601(H) фирмы Хеншель, а не знаменитая «Пантера».

** 75-мм KwK40 L43 — пушка сделана на базе противотанковой пушки Pak40. Является полным аналогом реальной KwK40, созданной на пару лет раньше.

Content

Михаил Ланцов
МАРШАЛ СТАЛИНА
КРАСНЫЙ БЛИЦКРИГ «ПОПАДАНЦА»

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1 «ЙОЖИН С БАЖИН»

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ 2 ДЕЛА ВОСТОЧНЫЕ…

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ 3 ПЯТЫЙ РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ 4 ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ РЫБАЛКИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЭПИЛОГ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДОЛГОВЫЕ ДЕНЬГИ

ВООРУЖЕНИЕ РККА

ДВИГАТЕЛИ СТРАНЫ СОВЕТОВ

ПРОМЫШЛЕННАЯ СТАТИСТИКА

Примечания