Мартен Паж

Стрекоза ее детства

Посвящается Анне, подруге и писательнице

~~~

Впервые улыбка Фио явилась миру в одной из египетских гробниц времен правления 18-й династии. 8 июня 1912 года молодой лорд Далузи покидал долину Дейр-Эль-Бахри у подножия скал близ древних Фив, где велись археологические раскопки. Море белых полотняных палаток, казалось, поглотило землю, и все пространство бурлило из-за бесконечного передвижения самой разнородной публики: восторженных дилетантов и блестящих ученых вперемежку с контрабандистами. От денег, которые лорд Далузи получил у Британского Королевского музея благодаря поддержке своего научного руководителя, знаменитого профессора Ф. Л. Гриффита, почти ничего не осталось, и все, что он мог увезти с собой в Англию, это сокровища, приобретенные у осквернителей могил. Лорд Далузи отер лицо, словно стряхивая с него пыль долгих странствий, и обратил свой взор на север, мысленно уносясь к берегам далекой Англии, к туманному графству Кумбрия с его зелеными холмами и озерами. В тот момент, когда он принял решение тронуться в обратный путь, один из его носильщиков внезапно исчез, утянутый в пустоты пустыни; песок разверзся у него под ногами. Крик стих, когда голова несчастного разбилась о камни десятью метрами ниже. Глаза лорда Далузи загорелись, будто обретя способность отражать солнце — к нему вернулась надежда. С помощью веревки он спустился в образовавшийся провал и обнаружил древнее подземелье. В свете масляной лампы лорд Далузи увидел фреску, на которой были изображены греческий сановник Небамон со своей женой и послушно присевшая между ними дочь. На ее лице неровный свет огня явил улыбку еще не рожденной Фио.

Три года спустя лорд Далузи умер от какой-то загадочной болезни, так и не повидав более графство Кумбрия; умер, бесконечно гордый своим вкладом в египтологию и абсолютно счастливый, несмотря на то что слишком тесное общение с тайнами прошлого, которые он вырвал из забвения в дар потомкам, явно сократило его дни. Но он даже не подозревал, что сумел извлечь из небытия истинное чудо, золото, которое не блестит, бриллиант телесного цвета.

Возможно, улыбка Фио являлась и в более ранних изображениях, фресках других цивилизаций или даже в наскальных рисунках, но о них ничего не известно. Впрочем, если бы и существовал какой-нибудь тоненький каталог произведений искусства, в которых встречается улыбка Фио, то и с его помощью вряд ли удалось бы найти хоть какую-то закономерность в ее появлениях: она встречается в Китае в XIII веке в акварели на шелке Ма Юаня[1], у Уистлера[2] в его «Симфонии в белом № 3» и в его портрете Мэджа О’Донога, а потом вдруг у «Девочки в голубом» Модильяни[3]. Она может затаиться на века, а может родиться два раза за год. Фотография молодой польской партизанки, на голову которой нацистский офицер накидывает петлю, стала последним следом улыбки Фио, перед тем как она осветила лицо своей законной владелицы. И нет ничего странного в том, что ни один искусствовед не догадался проследить генеалогию этой улыбки: чтобы ее увидеть — необходимо ее знать; чтобы ее найти — надо ее любить.

* * *

9 мая 1980 года улыбка Фио преодолела шейку матки своей матери. Это была едва сформировавшаяся улыбка, как будто недоношенная, и, конечно же, только люди серьезные и искушенные смогли бы ее опознать. Она приковывала взгляд, но возникала лишь под определенным углом освещения, в дымке полутьмы, в те моменты, которые не длятся и доли секунды, в глазах тех, кто говорит свои последние слова. Ее тонкие, бледные губы, напоминавшие складку анемичного горизонта и резко контрастировавшие с рыжими волосами, оставались практически неподвижны, даже когда она говорила; но улыбка с них никогда не сходила. Если о ней догадывались, она становилась ослепительной и даже казалась божественной тем немногим, кому дано было разглядеть ее на этом, в общем-то, банальном лице. Неясно, улыбка ли эта рождала иронию, озарявшую лицо Фио, или же наоборот. То была ирония, мягкая, как нож с лезвием из лепестка розы. И если бы мертвые способны были улыбаться, то они улыбались бы именно так.

* * *

18 декабря в 17 часов 30 минут солнце еще не появлялось, но время не стояло на месте. Дождь зарядил с самого утра, вернее с предутренней зари; он хлестал по серым неприглядным улицам, по серым и зеленым скатам крыш, по серым — растрепанным, темным, длинным и коротким — волосам прохожих; он хлестал по зонтам, крышам машин и шлемам мотоциклистов; он хлестал по летящим голубям и спящим клошарам, по газетам, торчащим из киоска, по шеям спешащих трудящихся, по стеклам очков и портфелям школьников.

Он также хлестал по Фио, и так как она не верила в зонты, то промокла насквозь. Она открыла подъездную дверь, ливень продолжался. Скинув болотного цвета пальто на стул, а синий пуловер в кучу грязного белья в углу гостиной, она окончательно пришла в себя, уже сидя на диване в позе лотоса. Она поленилась высушить волосы, поскольку собиралась сегодня мыть голову, и лишь отметила про себя, что дождь любит идти, когда у нее грязные волосы; да и потом, ей просто нравилось чувствовать свою причастность к бушующей за окном стихии. Несколько капель впитал красный диван. Фио принялась было снимать махровым полотенцем с тела и одежды покровы влаги, но они были сотканы из столь тонких ниточек дождя, что в результате она лишь окончательно в них запуталась.

Она вытерла руки о белую майку, встала, пересекла гостиную, остановилась у холодильника и правой рукой взялась за его алюминиевую ручку, но, спохватившись в последний момент, не стала открывать и отдернула руку, словно боясь обжечься. Ее смутила слишком уж безупречная последовательность движений. Поймав себя на привычном жесте, отработанном до автоматизма, она обнаружила, что делает все настолько машинально, что уже не отдает себе отчета в собственных действиях. Холодильник предвидел ее поведение. Предметы быстро привыкают к своему хозяину и без труда узнают претендующих на обладание ими. Посуда вымыта, дымящийся чай поджидает на столике у дивана, но она не помнит, как у нее все это получилось. Повседневность опять набрала силу. Постоянно тренируясь, она, безусловно, облегчала мелкие испытания дня. Но Фио не хотелось, чтобы повседневность была настолько сильна, что часы пролетали бы как минуты; она боялась, чтобы жизнь ее текла как по маслу, лишая ее действия осознанности. Конечно, иногда она пользовалась этим оцепенением — например, когда на душе было тоскливо, — но при этом прекрасно осознавала опасность наркотика, которым является повторение. Фио решительно опустила правую руку, чтобы сбить привычку, и открыла холодильник левой рукой. Холодильник недовольно проворчал. Холод коснулся лица Фио тонкими ворсинками ледяной кисточки. Выбранный ею йогурт упал на пол. Собственная неловкость успокоила. Она подняла помятый йогурт и вернулась на диван.

Ее взгляд остановился на репродукции эстампа Хокусаи[4] «Большая волна», которая висела на противоположной стене. Она жила одна в квартире, которая была ей явно велика — ей так и не удалось привыкнуть к пространству, которым она владела. Правда, в этом были и свои преимущества: она могла подолгу не убираться, места все равно хватало. Вещи расползались по всей квартире по воле случая. Одежда рассредоточивалась по спальне, диски собирались возле музыкального центра в гостиной, видеокассеты у телевизора, а книжки, чашки и тарелки разбредались кто куда, размещаясь понемножку по всем комнатам. Однако квартира не производила неприятного впечатления запущенности; напротив, этот хаос обладал особым шармом, напоминая одичавший сад, густо заросший экзотическими растениями, которым позволили расти свободно, без подпорок и преград. Когда появлялась пыль, Фио бралась за уборку: мыла чашки, убирала книжки в шкаф, складывала вещи, ставила ровно диван, подметала и мыла пол, уничтожая хаос и каждый раз начиная с нуля геологию своего мира. Но хаос был настырен и неизбежно возвращался подобно приливу, выбрасывая на поверхность все новых рыб и ракушек, обломки кораблекрушений и медуз. Это не Фио выкрасила здешние стены краской цвета гусиного помета, не она приобрела эту ужасную синюю мебель для кухни со встроенной техникой. Она ничего здесь не выбирала, скорее ей казалось, что не она выбрала эту квартиру, а квартира выбрала ее где-то в магазине, в отделе «квартиросъемщиков». Конечно, она приучила пространство к своему присутствию. Понемногу ее дух заполнил комнаты, окутав даже синеву кухонной мебели, и отныне квартира стала цвета Фио.

Поменяв воду в миске Пелама, Фио уселась на диван пить чай, маленькими глоточками и громко прихлебывая. Это был ее любимый чай — смесь черного чая с цитрусами и какими-то синенькими цветочками, — рекомендованный ей когда-то двумя очаровательными продавщицами «Английской чайной компании». Она пила его без сахара, наслаждаясь чистым вкусом, столь богатым цветами и Китаем, и мысли ее прояснялись. Занятия начинались только 3 января, и, как обычно, она нашла себе нечто поинтереснее, чем повторение пройденного. Сегодня вечером этим «нечто» было ничто, но этого ей хватало с лихвой. Возможно, через пару минут она откроет книгу, скорее всего роман, из тех, что обычно густо населены героями, оживающими под целебным взглядом читательницы, где не существуют кондиционеры, а полумрак так чудесно пахнет печатным словом и где солнце помещается не на небе, а в шести буквах: С, О, Л, Н, Ц, Е. Солнце.

Внезапно ужасная мысль, как паук хищными лапами, сдавила ее душевный покой: воскресенье вылупится из своего кокона менее чем через двенадцать часов. По спине пробежала дрожь. Фио подумала, что однажды стоило бы признать этот день преступным, заключить его в тюрьму или что-нибудь в этом роде. Воскресный день никогда ее не любил. К счастью, в последнее время он стал появляться реже и отнимал у нее не более одного дня в неделю. Вся юность Фио была воскресеньем, одним долгим днем, когда закрыты все магазины, она торчит дома одна, ей нечего делать и, даже если стоит хорошая погода, синее небо все равно имеет какой-то привкус серости.

Взяв пульт, Фио включила музыку, и из старого музыкального центра, стоявшего поперек гостиной, донесся голос Нила Хэннона. Задним числом Фио отметила, что холодильник практически пуст — открывая его, она не обратила на это внимания. А теперь урчащий от голода желудок услужливо отсылал ей картинки голых полок. Нужно идти в магазин. Супермаркет находился в сотне метров от ее дома, на улице Белльвиль, и в принципе это было делом пяти минут, но Фио знала, что больше времени просидит на диване, размышляя о предстоящем мероприятии, чем потребуется на его осуществление.

С тихим упорством и некоторой тревогой, преодолевая себя, она готовилась к столкновению с реальностью, как к спортивному состязанию. И хотя ей явно не хватало «социальной мускулистости», в основном она успешно справлялась со всеми упражнениями, необходимыми для спокойного существования. Привычно раззадоривая себя, она занимала стартовую позицию, чтобы отправиться за хлебом, встретиться с однокурсниками… Револьверный выстрел в голову служил сигналом к старту, и соревнование начиналось. Возможно, по дороге она зайдет повидаться с соседкой Зорой. Они поболтают, постреляют по кухонной стене из маленькой «беретты», целясь без промаха в связи с отсутствием цели. От выстрелов на стене появятся дырки, и она будет все больше напоминать поверхность Луны, правда, прямоугольную и плоскую. Может быть, и так. Или же Фио останется сидеть на своем темно-красном диване, мечтая о некоем будущем, слишком туманном, чтобы стать реальностью, заставляя трудиться свои весьма скромные чаяния и продолжая тренировать их для финальной схватки с реальностью. Во всяком случае, сейчас у нее на сердце оставалось еще много такого, с чем стоило спокойно расстаться, и она далеко не была уверена, что уже разобралась сама с собой. Чай, как обычно, подоспел вовремя и с головой погрузил ее в наслаждение. Фио взяла пачку бумаги, лежавшую на белом потрескавшемся кафеле стола, и принялась записывать всякие важные мысли, приводившие ее в трепет.

В дверь торопливо постучали. Фио удивилась: чтобы попасть в дом, нужно было звонить в домофон или же знать код. А код знали только они с Зорой. Но тут же вспомнила, как на прошлой неделе Зора, забыв-таки этот проклятый код, со всей дури вышибла дверь. Фио даже не успела подняться с дивана, как незваный гость открыл дверь и вошел без приглашения, столь любезно избавив ее от излишнего беспокойства. В своей безграничной вежливости он не стал отвлекаться на извинения.

— Вы Фио Регаль? Ну конечно, вы Фио Регаль.

Когда незнакомец называет тебя по имени, то всегда возникает ощущение, что ты уже не принадлежишь сам себе. Фио сжала в руках чашку, все ее тело напряглось; мужчина приблизился. Она кинула взгляд в левый угол дивана, прикинув, что в случае необходимости успеет запустить руку под подушку и выхватить подаренный Зорой револьвер. Молодой человек выглядел спокойным и уверенным в своем праве беспокоить ее и входить в ее дом без всякого разрешения. Не то чтобы он был наглым или агрессивным, просто он вырос в таком мире, где все двери для него были открыты, и каждый раз они вели его в комнаты, где все любили его и встречали с искренним радушием. Друзья говорили, что он самый очаровательный мужчина в весовой категории до семидесяти пяти килограммов, и, к несчастью, это на самом деле было так.

— Вы из полиции?

— Из полиции? Нет…

— Вы вошли без спросу, — сказала Фио, нахмурив брови и откинув со лба рыжую прядь.

— Поверьте, эта деталь не войдет в историю.

И он добавил, как будто обращаясь к восхищенной толпе: «Для истории не важно, стучались ли вы в дверь и вытирали ли ноги о коврик, она запомнит лишь то, что вы вошли». Он был доволен своей тирадой, которую заучивал в машине всю дорогу, пока ехал сюда. Эта фраза уже была записана в его дневнике, который он хранил во внутреннем нагрудном кармане. Дневнику он уделял исключительное внимание, поскольку однажды его наверняка опубликуют: один издатель, убежденный в блестящем будущем молодого человека — или же, в крайнем случае, его потомков, или же потомков некоторых из его знакомых, — уже заплатил ему солидный аванс за эту книгу.

Фио была поражена изысканной и утонченной красотой его лица. Это качество служило ему визитной карточкой в глазах окружающих и позволяло везде чувствовать себя как дома. В IX веке Ли Йи-Чан учил, что юноши должны в совершенстве овладеть шестью искусствами: музыкой, ритуалом, стрельбой из лука, письмом, арифметикой и искусством управления колесницей. Шарль Фольке обладал внешностью и осанкой, прямо указывавшими на то, что все это он уже постиг. Ему едва исполнилось тридцать лет, но он вел себя так, будто имел позади целые века счастья и славы.

— Знакомство с вами, мадемуазель, это большая честь для меня. Безмерно тронут и польщен.

Он учтиво поклонился, но не телом, а голосом, Фио не смогла бы в этом поклясться, но в искренности его верноподданнических изъявлений ей почудился дурной запашок. Молодой человек попытался поцеловать ее руку. Фио превратила эту странную попытку в легкое рукопожатие.

— Следуйте за мной. (Он тут же спохватился.) Простите. Не угодно ли вам пойти со мной?

— У вас есть ордер?

— Я от Амброза Аберкомбри, — сказал молодой человек, оскорбленный тем, что его упорно принимают за представителя властей. Он не почувствовал иронии в голосе девушки и протянул ей запечатанное письмо.

Дорогая, толстая бумага. Сломав красную сургучную печать, Фио развернула листок. Он оказался девственно чист: на его кремовой поверхности не было ровным счетом ничего. Девушка улыбнулась молодому человеку и кивнула головой, словно все поняла. На самом деле она не поняла ровным счетом ничего, но незнакомец был так уверен в себе, точно он королевский посланник, и Фио не хотелось его разочаровывать. Она сложила листок и положила его на журнальный столик.

— А вас, простите, как зовут?

Невинный вопрос Фио задел Шарля Фольке за живое, вызвав бурю негодования в самом жизненно важном органе Шарля Фольке — в его гордости; однако предупредительная улыбка не покинула его губ. Он сжал зубы. Но так как это искажало правильные черты его лица и грозило появлением морщин, тут же принял волевое решение, что имеет дело с отшельницей. Это все объясняло. Да, она не знает, кто он, но она наверняка не знает никого вообще. Достаточно взглянуть на ее квартиру: какой беспорядок! Беглым взглядом он окинул книжный шкаф, констатировав в его содержимом практически одни романы; диски и видеокассеты занимали по отдельной полке. Чтобы скрыть неловкость, он подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Я Шарль Фольке, — бросил он небрежно.

Благодаря своей наигранной раскованности он оставался непринужденным и естественным в любых обстоятельствах — по крайней мере, так казалось окружающим. Поскольку ликование не озарило лицо Фио, он решил, что это чувство нашло свое выражение в другой части ее тела. Как само собой разумеющееся, он накинул ей на плечи еще влажное пальто и мягко, но настойчиво повлек за собой. Его уверенность в себе и галантные манеры позволяли ему вести себя бестактно, не вызывая при этом протеста у тех, кто становился жертвой подобного обращения. Он был настолько изящен, что если бы даже влепил пощечину, то получивший ее не заметил бы боли, упиваясь красотой его жеста.

Фио не смогла бы сказать, как это получилось, но с ужасом понимала, что попала под его чары. Молодой человек в ее присутствии повел себя так, словно столкнулся с чудесным и редчайшим цветком. Это удивляло Фио, потому что лепестков у нее было немного.

— Мы должны уехать сейчас же. Здесь есть запасной выход?

— Мы в опасности?

— Нет, нет… не беспокойтесь. Это всего лишь вопрос конфиденциальности.

Казалось, Шарль Фольке готов пуститься в объяснения, которые ничего не объяснят. Фио не волновалась, поскольку молодой человек являл собой образец любезности да и сама ситуация была настолько непонятна, что любопытство победило ее обычную недоверчивость. Шарль Фольке спустился по лестнице первым и поспешил распахнуть перед ней дверь, предварительно окинув взглядом улицу. Солнце ослепило Фио. Дождь кончился. Перед домом стоял черный «бентли»; его матовый кузов впитывал солнечный свет, а тонированные стекла искажали отражения. Водитель — короткая стрижка военного, темный костюм, черный кожаный плащ, — поприветствовав их, открыл заднюю дверцу. Шарль Фольке оглядывался, будто чего-то опасаясь. Галантно придержав дверцу, он пропустил Фио в машину и сел рядом. — Они тронулись в путь, проехали улицу Бакст и спустились по улице Белльвиль. Фио обернулась и увидела человека, бегущего за машиной с фотоаппаратом в руках. Если ее собирались похитить, то этого человека вполне можно было принять за сообщника. Ей не было страшно, напротив: воскресенье рассеивалось на глазах, уступая место чему-то загадочному. Лишь вспомнив, что забыла насыпать Пеламу сушеных муравьев, Фио принялась покусывать нижнюю губу.

~~~

Она сидела в классе одна. Другие дети играли во дворе. Фио попросила разрешения остаться внутри, потому что на улице не было дождя, а она забыла дома свой плащ. Учитель пропустил мимо ушей ее объяснения и разрешил, поскольку Фио была ребенком, которому не отказывают; она ничем не выделялась на фоне классных стульев, черной доски и прочих предметов интерьера. Она рано привыкла ничего не делать для подтверждения собственного существования, а потому лишь немногие о нем догадывались.

Бывает такой период в жизни, когда легче составить список того, что не любишь, чем наоборот. Фио рано определилась в своих пристрастиях: в шесть лет она точно знала номенклатуру своего сердца. Каждая буква этого перечня была запечатлена в ней навеки, будто силой землетрясения.

Она любила: родителей и снег.

Она не любила: все, что не являлось ее родителями или снегом. Она не понимала, почему все то, что можно любить, не превращается в ее родителей или в снег. А ведь между тем было из чего выбирать.

Она видела в одной книжке по естествознанию, а также в булочной, что человеческие существа очень долго стареют. Старичок с трясущимися круассанами в руках как-то раз сказал ей, что уже не помнит своей жизни, потому что у него слишком много воспоминаний. Испугавшись самой возможности забвения собственной жизни, в шесть лет она написала свою биографию: «Я гладила кошку, и шел снег». Маленькая Фио была убеждена, что столь богатая и красивая жизнь сможет многому научить мир. Но спустя некоторое время после событий, описанных в ее зеленой тетрадке в малиновую линеечку, небо над Фио изменилось в цвете.

Ее родители познакомились на пересечении револьверных стволов. Романтичное место, чтобы разбить друг другу сердце. Ее маму — которая тогда еще не была ее мамой, — звали Адель. Адель верила в Бога, но не смогла поверить в то, что ей уготована судьба конторской служащей. Школа рассталась с ней в шестнадцать; ее «профориентировали» — профессия встретила ее радушно и, как предполагалось, должна была страстно увлечь. Три года Адель честно отсидела на своем месте, а потом ей осточертели ночи любви в объятиях снотворного, дружеские встречи с бутылкой пива и одежда из разряда «чтоб выглядеть победнее». Ее патрон не был каким-то уж особенным злодеем, а именно таким, каким и должен был быть, то есть не слишком любезным; он обращался со своими подчиненными, как с подчиненными. Мать Фио объяснила ему, что он ошибается. Он усвоил урок, ибо умер с четырехцветной шариковой ручкой в голове. Адель, констатировав, что имеет явные способности к педагогической деятельности, продолжила обучать богатых тому, что бедные существуют, и в безмерной заботе о воспитании облегчила несколько банков, избавив их от золотоносного жира процедурами липосакции банкнот. Полиция выдвинула против нее обвинение в отсутствии диплома о педагогическом образовании, необходимом для работы по ее новой специальности; она выгнала полицию за невоспитанность. Тогда-то папа Фио, которого в ту пору звали Генри, и встретил Адель.

В понедельник утром Адель давала урок в банке. Служащие и клиенты, как прилежные ученики, с чрезвычайным усердием внимали ее словам. И если у них и были подняты руки, то лишь потому, что, по мнению Адель, это усиливало прилив крови к голове и позволяло лучше сосредоточиться. Это было занятие по распределению материальных ценностей, совмещенное с не слишком заумным курсом кейнсианства[5], доступным для всех. Адели удалось увлечь и покорить аудиторию, ее педагогический авторитет был бесспорен. Она не использовала в работе мел (он пачкается), предпочитая револьвер, который удобнее ложился в руку. Обычно урок не затягивался, раздавался звонок, тогда-то и начинался настоящий кавардак. В тот день молодой Генри дежурил в этом квартале. Он служил полицейским вот уже несколько недель, до этого работал плотником, а еще он обожал пить чай. Он выбрал профессию полицейского, поскольку верил, что она заключается в установлении справедливости. Правда, с удивлением обнаружил, что от него требуется лишь применять закон и директивы министерства. Но, несмотря на это, он старался выполнять свою работу как можно лучше и каждое утро, начищая ботинки, весело насвистывал модные мотивчики, настраиваясь на бодрый и радостный лад. Когда он увидел Адель с револьвером, направленным на невинных людей, он в ту же секунду знал, что должен делать: выхватив пистолет, он навел его на невинное лицо Адель. Адель повернулась к нему и ответила тем же.

Из этой ситуации существовало лишь два возможных выхода. Один состоял в том, чтобы спустить курок. Они предпочли опасность и любовь с первого взгляда.

Родители Фио были бесподобны. Ее мать носила короткую стрижку, у нее был маленький шрам под правым глазом, а руки пахли апельсинами. Отец обладал рыжей шевелюрой и удивительным голосом, которым рассказывал всякие истории.

Первую половину своего детства Фио провела с родителями, и это сказочное время сверкало волшебными звездочками, подобными тем, что украшают рождественскую елку, разве что тогда этими звездочками было усеяно все вокруг. Их дружное семейство так или иначе постоянно преследовала полиция, а они ходили в кино. Они меняли внешность, играли в прятки и устраивали пикники, поскольку малышка Фио все это обожала.

В ее детском восприятии такая жизнь представлялась приключением — как в книжках, где все страницы пронумерованы, прошиты и переплетены, все всегда кончается хорошо и все чудовища побеждены. Книга жизни Фио не пережила ареста родителей, и начиная с этого момента уже ничто и никогда больше не было похоже на сказку.

Директриса школы была недоброй женщиной, но полицию вызвала из гуманизма. С самого начала занятий эта маленькая девочка с огненными волосами казалась ей подозрительной, и она все время ждала, что ее опасения подтвердятся. Разглядывая рисунки, на которых Фио изобразила своих родителей, директриса сопоставила их с фотороботами, опубликованными в газетах. Она явилась в комиссариат полиции с рисунками, нарисованными фломастерами. Комиссар констатировал у Фио большой талант к рисованию и потому решил арестовать ее родителей. Когда, полицейские набросились на Генри и Адель, директриса сказала себе, что была права, заподозрив что-то порочное в этой девочке с рыжей головкой. Яблоко от яблони недалеко падает, твердила эта дама, а такие яблоки на рынке никому не нужны.

Тюрьмы напоминали те школы, где когда-то учились родители Фио: одни предназначались для девочек, а другие для мальчиков; тюрем для влюбленных не существовало. Ее папа сидел в Аннеси, а мама во Флери-Мерожи. Судья приговорил Адель и Генри к разлуке: оторванные друг от друга и к тому же лишенные обожаемой дочки, они были обречены. После того как родителей вывели из зала суда, судья велел Фио следовать за ним. Хотя глаза ее застили слезы, она встала, не пошатнувшись. Судейский стол был огромным, и Фио изо всех сил держалась за бретельки комбинезона, чтобы не дрожать. Судья склонил к девочке свое лицо, преисполненное ангельским терпением и сознанием собственного величия. И сказал самым что ни на есть ласковым и умильным голосом: «Ты больше никогда не увидишь своих родителей. Никогда», — и протянул ей конфетку. Фио молча отказалась, устремив на него взгляд, полный неистового желания обрушить на его голову самую сокрушительную часть Вселенной.

И начались для Фио и ее бабушки бесконечные путешествия между двумя тюрьмами в стремлении сохранить связность сторон новой геометрической конфигурации их семьи. После встречи с папой в комнате для свиданий Фио неслась к маме, преодолевая сотни километров, стараясь не дышать, не говорить, не открывать глаз, не мыться, чтобы мама смогла почувствовать присутствие своего мужчины в глазах дочери, а его дыхание на ее руках.

Двадцать третий день июня месяца одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года от Рождества Христова войдет в историю как день свадьбы ее родителей; более ничего существенного в этот день на Земле не произошло, что бы там ни писали газеты. Типиаманн был тюремным священником, он говорил со страждущими, рассказывая сказки о кудеснике, способном преумножить хлеб или излечить слепца. Он развлекал их, описывая загробный мир, где все так красиво и украшено разноцветными гирляндами. Да, заключенные охотно его слушали, и многие из них, чтобы не обижать священника, даже верили в его истории. В свою очередь Типи тоже верил в эти сказки, хотя бы из уважения к своим слушателям. Он знал, что не обладает особым красноречием да и с воображением у него плоховато, но чувствовал, что нужен этим несчастным; а главное, он любил их, поскольку, стоило ему только заговорить с человеком, как он без памяти в него влюблялся.

Типи рассказал историю родителей Фио своей жене, Маринетте, энергичной матушке, которая носила капор, чтобы походить на Фантометту, и отличалась непоколебимым здравомыслием, благоприобретенным в результате автомобильной аварии. Она сразу же приняла решение поженить влюбленных, так как администрация предусматривала свидания для заключенных, связанных священными узами брака. Любовь должна была вызвать тектонический сдвиг, который перенес бы Аннеси во Флери-Мерожи. Но у начальницы тюрьмы во Флери случилась несчастная любовь с шведским физиком, который разбил ей сердце, а потому она всем своим видом являла суровую печаль и в свадьбе отказала. Типи решил обойтись без формальностей, к тому же — сказал он малышке Фио — когда Бог был молод, никаких формальностей не существовало.

23 июня 1986 года, в 13 часов 32 минуты, в тюрьме города Аннеси отец Типи спросил отца Фио, желает ли он взять в жены мать Фио. Отец Фио ответил «да». Он стоял за решеткой, одетый в элегантный костюм, какие еще встречаются в фильмах про английские свадьбы. На нем была серая фетровая шляпа с довольно высокой тульей, обвязанной черной лентой, а в руках — роза, которую он собственноручно вот уже полгода выращивал в своей камере.

После этого Типи с малышкой Фио поспешили к машине, припаркованной на стоянке тюрьмы. Бабушка Фио и Маринетта остались с отцом Фио. За четыре с небольшим часа Типи и Фио добрались до дверей тюрьмы во Флери-Мерожи, прибыв за десять минут до ее закрытия для посещений.

23 июня 1986 года, в 17 часов 50 минут, в тюрьме города Флери-Мерожи отец Типи спросил мать Фио, желает ли она взять в мужья отца Фио. Мать Фио ответила «да». Она была одета в длинное белое платье, украшенное цветами и полосками теней от решетки.

Перед лицом Фио отец Типи объявил в телефонную трубку отца и мать Фио соединенными священными узами брака. Он просунул руку сквозь решетку и надел обручальное кольцо на безымянный палец матери Фио, в то время как в Аннеси Маринетта надевала обручальное кольцо на безымянный палец отца Фио. После этого отец Фио взял трубку и впервые услышал голос законной супруги. Молодые говорили друг другу слова любви до тех пор, пока у них не кончились монетки.

Мать Фио умерла несколько недель спустя от болезни Аддисона. На следующий день отец Фио получил три выстрела в спину от одного из своих бывших коллег за попытку отказаться от аренды камеры. В своем завещании родители Фио просили, чтобы их останки сожгли, а прах развеяли над любым океаном за исключением Индийского — где слишком много акул. Типи и Маринетта отвезли Фио и ее бабушку на скалистый берег и оттуда посыпали волны крошечными угольками, которые ранее лежали в основе архитектуры супружеских тел. Сцена была прекрасной и очень трогательной, пока из ближайшей рощицы не появились полицейские и не оштрафовали их, потому что в соответствии с законом, принятым парламентом пятьдесят лет назад, запрещалось выкидывать прах в океан. Это загрязняло «черные приливы».

Когда впоследствии Фио вспоминала все эти события, то ей казалось, что все произошло слишком быстро: арест, суд, тюрьма. А ей бы так хотелось, чтобы ее воспоминания длились столь же долго, как и породившие их события. Боль утраты родителей навсегда осталось с ней.

Ее взяла к себе бабушка. В те времена, когда мир еще не делился на страны, а языки едва различались по буквам, когда-то очень-очень давно, семья Фио была многочисленной и счастливой. Но в один печальный день на ее предков обрушилась какая-то историческая болезнь, от которой пострадали и все последующие поколения. По странной Генетической загадке ее семья состояла из одних покойников. Многие семьи передают отпрыскам свое дело, имя и дворянскую приставку к фамилии, замок и имение; Фио получила в наследство лишь агонию, ее замком и имением было убийство. Ее предки не были Герцогами, Министрами или Врачами, ее предки были Мертвыми и Убитыми. Только бабушка Мамэ выжила и дожила до возраста, когда Фио уже начала понимать, что означает выживать. Мамэ не умерла в лагере среди узников Самударипена, ее не убили солдаты айнзатсгруппен, ее тело выдержало удары камней, которыми забросали ее молодые солдаты, между прочим, имевшие винтовки, она не подохла с голода там, где еда предназначалась для сытых. Ей удалось не стать жертвой этой цивилизации, где даже варварство приняло цивилизованные формы.

Мамэ все еще оставалась живой, и в этом заключалась ее эксцентричность.

Фио была юной, Мамэ — старой, столь же старой, сколь Фио юной. Они жили на самом острие той звезды, которую город Нант, должно быть, образовывал с прилегающими территориями: они считали, что нет для жизни места лучше, чем на кончиках звезд. Домик Мамэ имел четыре колеса, чтобы путешествовать, но не имел ни мотора, ни руля, чтобы все-таки оставаться на месте. Алюминиевую дверь украшала ручка, которую Мамэ прозвала «наполеоновской», будучи уверена, что такая «красота», умещавшаяся на ладони, могла быть создана лишь в эпоху правления железного императора, окруженного золотым ореолом славы. Вагончик Мамэ находился на краю пустыря, брошенного на произвол судьбы и застройщиками, и муниципальными властями; земля под пустырем скрывала длинные и бесчисленные подземные ходы, а потому строительство зданий здесь не представлялось возможным. Время от времени в этой части нантского региона, обычно сейсмически устойчивого, подземные толчки сотрясали вагончик и землю, кролики выскакивали из норок, а трещины вскрывали поверхность, как огромные губы, с жадностью глотавшие воздух. Местами скапливалась грязь, смешанная с галькой и травой; земля была не более чем вздувшейся кожей, скрывавшей разрушительную работу катакомб, которые однажды поглотят мир, приютившийся у них на крыше.

Бабушка с внучкой мирились с превратностями, счастливые тем, что Всенижний неустанно подтверждает их существование на этой грешной Земле и что их присутствие на планете не проходит незамеченным. Вагончик казался им кораблем, затерянным в земных просторах. После каждой геологической бури, осознав, что они все еще живы, что изо рта у них выходит воздух, а капли крови питают сердце, они от всей души радовались передышке. Вагончик был огромным; однажды Фио посчитала, что он занимал аж двадцать квадратных метров: висевшие на стенах полки вмещали километры книжных страниц, а рамы — целые гектары пейзажей.

Фио и Мамэ во всем были заодно, их вкусы полностью совпадали. Они любили: прогулки в пейзажах, где представляли себя персонажами картин, снег, кошек, птиц, книги и чаепития целыми днями. В один прекрасный день, когда Фио было восемь лет, а ее бабушке чуть больше, у каждой из них выпало по зубу. Это их здорово рассмешило, теперь у них были одинаковые улыбки с дыркой посередине. Они увидели себя друг в друге. Фио знала, что маленькая мышка вернет ей зубик (таков закон), но она печалилась, что не получит подарка бабушка. Ночью, тайком, она встала и подложила бабушке под подушку маленький сюрприз.

До девяти лет Фио считала, что живет во дворце, но потом знакомство с миром и друзьями открыло ей, что замок ее называется Т, Р, У, Щ, О, Б, А, и, сама того не желая, она устыдилась своего королевства, весь свет которого был не в силах открыть глаза добрым людям. Она узнала, что все ее вещи — которые они с Мамэ так тщательно и так весело выбирали в сутолоке складов Красного Креста и гуманитарных организаций, — были отмечены печатью бесчестья, как вещи прокаженных. Однако она любила эти вещи, которые уже успели поносить незнакомые ей дети; ей казалась трогательной генеалогия брюк и пуловеров, уже повидавших мир на других телах. Она выучила обходные пути, чтобы возвращаться домой из школы: никто не должен был знать об убожестве ее хором; она научилась воровать в супермаркетах вещи, чтобы менять свою изношенную одежду. Она пережила то страшное унижение, которое заключается в том, чтобы быть не таким, как надо, носить не то, что надо, и жить не там, где надо. Ненормальным оказалось также читать, как сказки, рекламные проспекты супермаркетов, которые залетали порой в их почтовый ящик. Она долго и горько плакала, не потому, что узнала о своей бедности, а потому, что стыдилась своего стыда быть бедной.

Когда Фио исполнилось девять лет, небо над ней вновь изменилось в цвете. Вагончик сгорел, пока она была на уроке арифметики. Цифрам она этого никогда не простила. От плохо потушенной сигары загорелись старые номера журнала «Krlo е Rromenqo», которые вечно валялись в вагончике у Мамэ. Когда Фио вернулась из школы, пожарные разбирали оплавившиеся куски жести. Ее увели с места происшествия. Она проплакала целый час, сидя на старом диване английской машины, брошенной на пустыре, пока взрослые не вспомнили о ее существовании. Заплаканными словами она сказала им, что там, среди обломков пластмассы и кусков железа, уже погруженных в грузовик, была и ее бабушка. Пожарные не обнаружили следов Мамэ. Грузовик увез останки вагончика, перемешанные с неразличимым прахом Мамэ, на завод по переработке вторичного сырья, чтобы из них потом сделали другие вещи, какие угодно, но только не бабушку Мамэ. Не было никаких похорон, никакого отпевания, тридцать шесть раз не выстрелила пушка в синее небо, и ни один флаг не был приспущен в знак траура. На клочке бумаги красивыми, крупными буквами Фио написала «Мамэ», сожгла его и сложила пепел в маленькую венецианскую коробочку, принадлежавшую тому дедушке, которого она не знала. Она пропела вполголоса цыганский гимн «Gelem, gelem», который Мамэ напевала, когда хотела приободриться, и спрятала коробочку в карман на веки вечные.

Потом была приемная семья, не слишком радушная и мало походившая на семью; затем настало время приюта. Фио доверяла времени: рано или поздно его течение вынесет ее из детства, потому что годы подобны минутам, только проходят быстрее. К тому же она никогда не имела ничего против счастья и верила, что в конце концов оно даст себя приручить.

Школьные годы Фио провела в маленьком «пряничном» городке, только это были специальные пряники, от которых начинался кашель и слезились глаза. Ее отрочество прошло в маленьком городке асбестовых пряников. Это была пора, когда с кленов опадали листья, и продлилась она десять бесконечных лет. В школе она научилась читать без страха страшные слова; она научилась писать без слез слова, обитающие в пустых домах. Учителя заставляли ее доходить в счете до таких цифр, которые в жизни ей никогда не потребуются. На уроках рисования ей велели, раскрашивая, не вылезать за границы рисунка. Это было сложно, поскольку у фломастеров толстые кончики, и их красно-сине-зеленые следы пачкали цветы и кроликов, небо и дома. Позже она поняла, что многоцветье ее внутреннего мира тоже выплескивается через край.

Некоторые из ее подружек по приюту бросили школу в связи с преждевременными беременностями, ставшими следствием эякуляций того же рода, вечеринок и рискованных приключений. Фио не была настолько красива, чтобы интересовать мальчиков, поэтому с пути в школу не сбивалась. К тому же она не настолько верила в окружающее ее горе, чтобы искать забвения в этих душных объятиях.

Уроки, учителя, одноклассники — все это составляло в голове Фио однородную, компактную массу, эдакий сухой пластилин. У доски она узнала, сколько будет семью шесть, что столица Исландии — Рейкьявик, а вода — это Н_20; на переменах — что один всегда против всех, что столица жизни — смерть, а пот является химической формулой страха.

Фио была достаточно умна, чтобы не быть слишком хорошей ученицей, и в конце концов ее среднее образование закончилось, как затянувшийся грипп. Из этого испытания она вышла живой: с ее точки зрения, это означало успешное окончание школы. Когда объявляли результаты выпускных экзаменов, она обернулась на зал и подсчитала потери: павших в сражении, переброшенных на другой фронт, дезертиров и казненных. В воздухе пахло полем битвы. Когда она получала свой сертификат о среднем образовании, ей казалось, будто ей вручали крест «За боевые заслуги». Она искала памятник жертвам Государственного образования, но не нашла.

На следующей неделе она пришла в бассейн, испытывая настоятельную потребность погрузиться в нечто нежное и синее. Вода была теплой, и в нее падали тела, но — и это ее испугало — эти тела были живыми, некоторые из них разговаривали, большинство размахивало конечностями, чтобы перемещаться. Фио наблюдала за ними некоторое время, а потом пошла ко дну. Какой-то бдительный инструктор спас ее. Он был столь высокомерен и горд собой, что Фио пожалела, что не умерла хоть чуть-чуть, чтобы пробудить в нем немного сострадания. Больше она никогда в жизни не ходила в бассейн: ей не нравились места, в которых надо постоянно барахтаться, чтобы не утонуть.

Фио казалось, что она не изменилась. Конечно, уменьшились окружающие предметы. Прилавок булочных по ходу лет опускался все ниже, пока не очутился ниже пояса, тогда как раньше приходился на уровне глаз. Многие вещи сжались в объеме: машины, собаки, скамейки в парках; а также взрослые. Они стали такими же маленькими, как дети.

Ее рыжие пряди все так же развевались на ветру и падали на лоб. А значит, мир оставался прежним. Чтобы продолжить учебу, она покинула пригород Нанта и отправилась в Париж. Она сказала себе, что подобное приближение к Северному полюсу быстрее избавит ее глаза от слез благодаря магнетической мощи земного притяжения.

Она обещала себе, что приложит все усилия, чтобы жить простой жизнью; она не хотела ничего сверхъестественного: работу, которая будет оставлять ей свободное время, красивый домик на холме, троих детей, одну кошку, один перелом ноги, один-два развода и немножко друзей, ни на кого не похожих. Лишь те, кто никогда ни в чем не нуждался, мечтают об исключительной жизни, полной приключений, в которой все будет написано с большой буквы.

Однажды весной, в среду, в парке Бют-Шомон к ней обратился Амброз Аберкомбри. В ту пору она его не знала, но несколько слов, которыми они обменялись, положили конец всякой надежде на спокойную жизнь.

~~~

Фио уже не раз накручивала на указательный палец свою рыжую прядь и уже не раз собиралась спросить, зачем ее куда-то увозят. И уже не раз… она промолчала. Шарль Фольке что-то лихорадочно писал в толстом блокноте, который достал из кармана пиджака, и время от времени нервно кивал Фио головой.

Они выехали из Парижа через Орлеанскую заставу. На указателях мелькали названия городов, но Фио они ничего не говорили: слова подобного рода забываешь раньше, чем прочтешь. Она находила это несправедливым и пыталась их запоминать, но безуспешно. Прижавшись лбом к стеклу, она думала о Пеламе, а когда эта мысль оказалась исчерпанной, она извлекла и опустошила следующую. Фио пользовалась мыслями, как бутылками алкоголя, добиваясь опьянения сознания. Но она слишком давно страдала этой зависимостью, а потому оставалась безнадежно трезва. В машине не было холодно, но Фио решила не поддаваться обману и зябко поежилась. Почти незаметным движением водитель увеличил обогрев салона. В зеркальце заднего вида Фио увидела его неподвижный взгляд, без тени эмоций, и заключила, что он должен принадлежать к числу людей, которые ненавидят демонстрировать свою заботу об окружающих. Она прониклась к нему симпатией и решила не верить в его холодность. Она принялась считать деревья, но их оказалось слишком много, и она стала считать леса. Фио представила себя принцессой, которую везут во дворец к прекрасному принцу. Эта мысль показалась ей забавной, но не понравилась: Фио не хотела прекрасного принца, потому что о нем мечтают все девчонки, которые в конечном счете выходят замуж за полных ничтожеств, от которых несет глупостью и другими женщинами. Она не доверяла ни обаянию, ни прочим уловкам рода человеческого, ни в их риторичном оперении, ни в юмористическом виде. Она решила отказаться от такого семейного счастья и отреклась от престола через тридцать секунд после коронации.

Лист вяза прилип к стеклу прямо перед глазами Фио. Она совершенно не представляла себе, как должен выглядеть лист вяза, но так как этот листок не был похож на дубовый или кленовый — единственные, которые она смогла бы опознать, — то решила, что он будет листочком вяза. Ему почему-то очень подходило быть именно вязовым листом, красно-желто-коричневым; одинокий осенний лист, упавший за девять месяцев до срока. Он, как бабочка, помахал крылом, а потом на одном из поворотов унесся прочь, точно исполняя чье-то желание. Фио закрыла глаза и прижалась виском к стеклу. Она не заснула, а лишь усыпила ту часть своего сознания, которая не давала ей покоя, и стремительно погрузилась в себя. Фио погладила кожу дивана. Ее пальцам кожа виделась красной. Но глаза поведали ей, что диван черный. Порой ее органы чувств не то чтобы противоречили друг другу, а просто по-разному воспринимали окружающий мир, представляя ей многообразие его граней. В этот момент зрение говорило ей, что солнце оранжевое, обоняние ощущало его кислотно-зеленым, а слух воспринимал небесное светило леопардовой расцветки. Фио достаточно было сосредоточиться, чтобы устроить себе увлекательную прогулку среди стольких интерпретаций внешнего мира. В лесу протрубил олень. Это ей сказали уши. Глаза обнаружили, что он поет. А пальцы, коснувшись стекла, подсказали, что он пьет свежий воздух этой слишком мягкой зимы.

Фио подумала, что они, должно быть, находятся уже где-то в долине Шеврез. Они в пути не менее часа, так что это вполне возможно. Мало домов, извилистые дороги, широко раскинувшиеся леса и общее впечатление буржуазной вялости у редко встречающихся прохожих.

Машина остановилась перед бронзовыми воротами, красиво позеленевшими от времени. Водитель нажал кнопку на приборной доске, и ворота открылись. Фио выпрямилась на сиденье. Она тяжело вздохнула, поскольку ей казалось должным выглядеть слегка раздраженной. Шарль Фольке взглянул на нее и покраснел от смущения. И хотя зардевшиеся щеки отлично смотрелись в сочетании с его черной рубашкой, Фио поспешила вернуть своему лицу его обычное, невозмутимое выражение: она не любила смущать людей и, даже если не понимала, почему этот молодой человек, которому явно несвойственно смущаться, чувствовал себя сейчас неловко, пообещала себе впредь внимательнее следить за своим поведением.

Машина миновала ворота и проследовала вглубь по узкой дорожке, которая заканчивалась огромным, мрачным строением, сплошь увитым диким виноградом. Человек в смокинге поджидал их на крыльце, скрестив руки на груди. С зоркостью летучей мыши он следил за приближением машины.

Замок де Линьдон был построен в начале XV века потомком Инес де Кастро и Дона Педро. Архитектура замка воспроизводила мотивы церкви Алькобаса, которая утратила свой первоначальный облик в XIX веке в результате реставрации, вырвавшей ее из лап ворон и диких кошек. Мало кто знал историю замка, но одной экстравагантной красоты его форм было достаточно, чтобы вызвать уверенность в сознании посетителей, что за всем этим кроется что-то огромное и ужасное.

Замок принадлежал знатным владельцам, чьи черепа сегодня уже поросли мхом. Они вели бесконечные войны, чтобы сохранить эти толстые стены. Мужчины и женщины, жившие здесь, никогда не говорили на языке жизни; позже, когда сквозь их позвоночники проросли корни, они в совершенстве овладели языком смерти, словно он и был их родным языком: бывают такие люди, которые не живут по-настоящему, но им нужно умереть, чтобы заметить, что они не жили. С четырех сторон замок окружали статуи рыцарей с мечами и щитами в руках. Различные архитектурные элементы напоминали о его военном прошлом; фронтон величественного фасада украшало скульптурное изображение герба.

Машина ехала по извилистой аллее, огибая расстилавшийся перед замком сад. Садовники в черном подстригали кусты, возвращая им формы, гибнущие под натиском колючек, косили газон, собирали листья, сгнившие еще осенью, как будто за территорией уже давно никто не следил. Небо цвета красного золота придавало обстановке бархатную мягкость драгоценной шкатулки.

Фио проследила за полетом жаворонка среди деревьев. Он сел на одно из них. Ветка склонилась под тяжестью птицы; словно в реверансе, листья коснулись лужицы, подняв настоящий микроцунами. Жаворонок склюнул красную забродившую ягоду с кончика ветки и, напившись пьяным, улетел зигзагами. Ветка вздрогнула и снова заняла свое место в архитектуре биосферы. Солнце сверкнуло в крылышках пчелы, которая, утоляя жажду, приникла к капельке росы. Она взлетела, еще несколько раз присела на цветы, как всегда манящие своей красотой, мчась по невидимым дорогам и коридорам, которые рисовал ей ветер, и наконец, стремительно спикировав, влетела в улей. Положив свою ношу в соты, перепончатокрылый гелиотроп снова отправился на охоту в сладком блаженстве угасающего вечера, не обращая никакого внимания на замок, расположенный в двадцати метрах отсюда, чьи каменные лепестки и пестики красной крыши поджидали прибытия другого рода «насекомых», которые, сами того не желая, займутся опылением окружающих сознаний.

Водитель остановил «бентли» у парадного подъезда и выскочил открыть дверцу. Шарль Фольке вылез из машины, и его прекрасные итальянские ботинки захрустели по гравию. С преувеличенной галантностью он придержал дверцу, выпуская Фио. Водитель сел в машину и отогнал ее на стоянку. За столиком в саду несколько его коллег играли в карты, их кепки валялись на траве.

Мужчина, ожидавший у подъезда, подошел к Шарлю Фольке, дружески поприветствовал его и протянул руку Фио, которая ее пожала. Он поежился, но вряд ли от холода. На нем был темно-серый смокинг с атласными отворотами, рубашка с крахмальным отложным воротничком, черная бабочка и черные ботинки. Под глазами у него были круги, как на портретах военных. Его правая рука, узкая и заостренная, обладала прирожденной гибкостью для того, чтобы рубить воздух и пожимать протянутые руки. Глубокие морщины залегли на его лице от постоянных улыбок, к которым обязывала его профессия, наложившая на него столь сильный отпечаток, что даже когда он не улыбался, экстатическая пластика его застывшего лица представляла собой оскал настораживающей любезности.

— Позвольте вам представить господина Робера Шамэ, — сказал Шарль Фольке.

— Очень приятно, — ответила Фио, шаловливо кивнув головой.

— Это такая честь для меня, мадемуазель, — сказал Шамэ потрясенным голосом, указывавшим на то, что он и вправду так думает.

Шамэ провел их во внутренние покои замка. Фио отметила для себя два момента. Во-первых, имя Шамэ казалось ей знакомым, хотя вспомнить, где она могла его слышать, не удавалось. А во-вторых, Шарль Фольке не потрудился ее представить, как будто ее имя и без того всем известно.

Бывают архитекторы, удовлетворяющие свою тайную страсть кондитеров, которым в конце концов — поскольку их ненасытное желание слишком велико — удаются лишь совершенно несъедобные здания и дворцы, вызывающие тяжесть в желудке. Внутреннее убранство замка со всей очевидностью было вылеплено лопаточкой для торта одним из переусердствовавших учеников Мари-Антуана Карема[6]. Пилястры казались шоколадными, витражи — леденцовыми, небольшой неф — марципановым, а колонны — высеченными из нуги. Конечно, архитектор, стыдясь своих кулинарных пристрастий, присыпал буйство взбитых сливок и засахаренных фруктов пудрой цвета средневековья. Он покрасил серым вафельные и миндальные стены. И все решили, что это серьезная работа, и многие приобретали этот огромный пирог — не для того, чтобы его съесть, а чтобы вести в его стенах сладкое и жирное существование.

Фио входила в зал, широко раскрыв глаза от удивления. Шарль Фольке, внимательно следивший за ее реакциями, решил, что роскошь произвела на нее впечатление. Он ошибался. Фио была заинтригована приторной сочностью архитектуры. Она бы никогда не смогла жить в таком месте: ей бы быстро стало тошно и она бы неизбежно ожирела.

Драпировка стен и картины заглушали звуки шагов по мраморному полу. Зал служил одновременно салоном и приемной; у дальней стены стоял массивный стол из косточек авокадо, на котором выстроилась целая вереница изящных канделябров. Библиотека, занимавшая левую часть зала, являлась точной копией библиотеки монастыря Виблингена. На ее полках редкие издания соседствовали с большими современными альбомами по искусству и множеством книг карманного формата, среди которых лишь редкие корешки позволяли предположить, что книжки когда-либо открывали. Ни Шамэ, ни Шарль Фольке не обратили никакого внимания на приторную пышность обстановки, и Фио сделала вывод, что они здесь уже бывали.

Шамэ открыл дверь в глубине зала, пригласил пройти Фио и Шарля Фольке и закрыл ее за ними. У окна, освещавшего кабинет, стояла пожилая женщина. Ее взгляд блуждал где-то в дальнем конце парка, который простирался вплоть до леса, встававшего за ним стеной. Внизу птицы расселись на фонтане. Еще мгновение взгляд женщины ностальгически следил за их возней, не обращая никакого внимания на людей в смокингах и вечерних платьях, приглашенных на банкет на открытом воздухе. Она никак не отреагировала на вошедших к ней трех посетителей. Положила свои длинные темные руки на сверкающий кафель подоконника. Шарль Фольке и Шамэ молчали, ожидая, что будет дальше, но сами инициативу проявлять не собирались.

— Я всегда думала, что вы мужчина.

Она заговорила почти веселым голосом, не поворачивая головы, поэтому Фио потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что женщина обращается к ней или, вернее, говорит о ней. Она поискала в глазах Шарля Фольке объяснение, тот ответил ей лишь беспомощным взглядом.

— Эмеральда, — сказал Шамэ, — нам придется пойти туда. Гости ждут, а Амброза все нет.

Женщина не ответила. Она пригладила свои длинные белые волосы маленьким ярко-красным гребнем. В саду гости вращались вокруг большого стола, накрытого белой скатертью, эдакого улья-кормушки, куда они подходили группками за шампанским и пирожками.

— Идите, Робер, — сказал Шарль Фольке. — Мы к вам присоединимся.

Шамэ не заставил повторять дважды, его ноздри и так уже трепетали при мысли о бокале шампанского, который он будет держать в левой руке, и о беседах, которые он поведет с себе равными.

Шарль Фольке предложил Фио стул. Она села точно в том месте, где солнечный луч разгонял мрак. Так как все молчали, Фио принялась рассматривать обстановку. Ее глаза пробежали по каждому элементу композиции. Дерево, агонизировавшее в виде платяных шкафов, стульев и столов, чахло под лаком и красками подобно мумии, используемой в утилитарных целях. У Фио возникло ощущение, что замок вместе со всем своим содержимым изнемогал. Его так построили, чтобы он наполнял запахом кораблекрушения каждую частицу воздуха. Пол в кабинете не был предназначен для того, чтобы по нему ходили, и стоило только заметить его великолепие, чтобы почувствовать себя осквернителем, топчущим музейные картины. Ковры из Баян-Ольги соседствовали с кашмирским, а каханский с ковром мануфактуры Табрица. Фио оторвала ноги от пола и спрятала их под стул. Земля клонила солнце к горизонту. Ночные птицы, досматривая последние сны перед пробуждением, раскачивали листья, их бдительность уже пробудилась в ожидании добычи. Шамэ присоединился к участникам приема, пожимал руки, улыбался и вступал в беседы, словно повинуясь инстинкту.

— Министр все время говорил о вас. Думаю, вы произвели на него впечатление.

Фио знала, что Шарль Фольке обращается к ней, но не могла отделаться от мысли, что он ошибается и разговаривает с призраком, стоящим между ними. Всего час назад она пила чай, сидя на своем диване, и у нее не было других забот кроме похода в магазин и воскресенья, которое надо было чем-то занять. И вдруг совершенно необъяснимым образом она оказывается среди богатых декораций замка, в окружении людей, о которых ничего не знает, но которые ведут себя так, будто знают ее.

— Какой министр?

Шарль Фольке и Фио преподносили друг другу сюрпризы один за другим, словно играли в игру, правил которой не знали. Молодой человек подумал было, что Фио и впрямь очень странная девушка — производит впечатление человека, живущего на другой планете, — но потом решил, что для нее, учитывая, кто она на самом деле, это вполне нормально. Он даже позавидовал ее полному незнанию этого мира.

— Робер Шамэ.

— Он — министр? Министр чего?

Она встала и прижалась к окну, чтобы посмотреть на этого человека теперь, когда личность его уже установлена. Министр широкими жестами что-то рисовал в воздухе, а его губы шевелились в одном ритме с листьями деревьев, которые колыхал ветер; вокруг него собралась небольшая кучка слушателей. Старая Эмеральда отошла в сторону, словно страшась близости Фио. Внезапно министр сдержанно рассмеялся; птички-синички, заинтригованные этим звуком, засеменили к нему. В этот момент Шамэ в своем черном панцире напоминал некое насекомое, которое, работая челюстью, разбрызгивало свою бактерицидную слюну на себе подобных, информируя их о последних сплетнях и решениях, которые он намерен принять в ближайшем будущем.

— Вы бесподобны, — восхищенно произнес Шарль Фольке. — Естественно, он министр культуры. Все знают Робера Шамэ.

Впрочем, никаких особо веских причин для того, чтобы этот человек был настолько известен, не существовало. Славу ему принесло скорее его умение влюблять в себя телевизионные камеры, нежели министерские полномочия, которыми он пользовался с бережливостью, достойной похвалы. Он также распределял кое-какие денежные средства, и этого нельзя было не принимать в расчет. Шарль Фольке подумал, что с годами у него выработалось безошибочное чутье энтомолога: ему можно было показать десятерых министров с мешками на головах, и он всегда бы узнал среди них министра культуры. Он встречался с двумя-тремя французскими, несколькими зарубежными и всегда замечал, как все они легонько пожимают плечами, когда берут в руки бокал шампанского, как все усвоили утонченную манеру не слушать ни то, что им говорят, ни то, что рассказывают они сами, и все буквально горят энтузиазмом. Он посмотрел на Фио с завистью: она не выглядела впечатленной. Заинтригованной, да, конечно, но она принадлежала к той породе просветленных людей, которым куда интереснее встретиться с простым пчеловодом, чем с какой-нибудь знаменитостью.

— Вы передали мне письмо, — произнесла Фио, двумя руками сжимая спинку стула, — я приехала сюда из-за имени, которое было написано сверху, из-за господина Аберкомбри, потому что это имя мне что-то напоминает. Мне кажется, вы с кем-то меня путаете, вы и этот министр. Мне очень жаль, но, по-моему, все это чистое недоразумение. Что ему от меня надо?

Эмеральда отошла в угол комнаты, словно хотела в него вжаться. Она прижала руки к груди. Дверь вздрогнула от трех нетерпеливых ударов. Неловкость Шарля Фольке как рукой сняло, и к нему вернулась его спокойная уверенность в собственных силах.

— Мы идем, — сказал он, открывая дверь.

На пороге стоял человек низкого роста, лысый, с широко расставленными глазами, в толстых роговых очках и с библией в руке — кардинал. Его одеяние было безупречно, все сиреневое, красное и черное. Он немного потел под этими толстыми тканями и, казалось, пребывал в дурном расположении духа. Три часа назад он попросил сигарету у Шарля Фольке, а тот по недосмотру дал ему косяк… Кардинал выкурил его, удивляясь аромату травяной настойки, и только потом сообразил, что речь шла о запрещенном продукте.

Он «включился» на том моменте, когда заметил свое лицо погруженным в декольте одной из кухарок. Проведя полчаса под холодным душем, он добился просветления в голове, но устойчивый запах марихуаны, пропитавший его костюм, приводил его в замешательство.

— Здравствуйте, отец мой, — сказал Шарль Фольке.

— Преосвященство, зовите меня ваше преосвященство! Я не какой-нибудь епископ, черт возьми! Сколько раз вам повторять, Шарль?

— Хочу представить вам Фио Регаль.

— А, прекрасно, мадемуазель уже здесь. Она так молода.

— Очень приятно, — ответила Фио, окончательно сбитая с толку появлением на этом карнавале кардинала.

— У нас нет времени на светские любезности, — сухо произнес кардинал. — И потом, я задаюсь вопросом, что я вообще здесь делаю, все это не слишком сочетается с моим саном. Я здесь только потому, что меня попросил Амброз. В память о старых добрых временах и о войне.

Шарль Фольке улыбнулся и подмигнул Фио, которая ничего не заметила, поскольку с нескрываемым удовольствием разглядывала этого человека, скрытого под церковным облачением. У нее сложилось впечатление, что она попала на бал-маскарад, но она пока не ведала, какой костюм предназначался ей.

Кардинал тем временем уже семенил по направлению к лестнице, ведущей в парк. Они последовали за ним. Эмеральда совершенно равнодушно закрыла за ними дверь, словно ее распахнуло сквозняком. Оставшись наконец в комнате одна, она налила себе бокал хереса, задернула шторы и села в полной темноте.

Фио еще ни разу в жизни не принимала участия в светском мероприятии, и, по правде говоря, ей никогда не доводилось быть приглашенной куда-либо вообще. Она знала, что вечеринки устраиваются для самых драгоценных представителей человеческого сообщества: ночные клубы фильтруют счастливчиков, допуская лишь самых богатых, самых красивых и дорого одетых, а исключительные торжества собирают людей, признанных исключительными, чтобы они обсуждали исключительные предметы, дегустируя не менее исключительные блюда и напитки. Всевозможные приемы устраивались ежедневно, и Фио знала, что ей туда путь заказан. Мысленно улыбаясь, она уточнила, что сама никогда не позволит светской круговерти поймать ее в сети своих соблазнов.

Парк начинался в тридцати метрах от замка. Прием проходил на открытой площадке, вымощенной белым мрамором, на края которой выплескивался коротко стриженый, волнистый газон. Три нагревателя создавали тепловую завесу, позволяющую гостям красоваться в летних нарядах. Расположенный посередине площадки внушительный стол, покрытый белой тканью, притягивал к себе жадные пальцы сотрапезников; лакеи в ливреях подносили все новые яства.

Кардинал томился у банкетного стола, с отвращением взирая на изобилие роскошных продуктов и хищные манеры гостей. Он перекрестился и бросил гневный взгляд на Шарля Фольке. Он никогда не чувствовал себя комфортно среди людей, посвятивших себя искусству. Он со своим устаревшим Богом ощущал себя жалким конкурентом, неспособным соперничать с религией, которая разрешала наркотики, декаданс и похоть. Это была нечестная конкуренция. То, что они не верят в Небеса, было не так уж страшно, но то, что они даже не смотрят на синеву неба, пронизанную золотыми лучами солнца, — это раздражало его бесконечно. Утки-казарки только что пролетели над их головами, но никто не заметил, как удивительно красиво они летели. Что же они могли тут увидеть такое, что затмило красоту природы? Самих себя. Они разглядывали свои отражения в глазах тех, на кого смотрели, как в небе расширенных зрачков, расцвеченных амбициями.

— Кто эти люди? — спросила Фио.

— Не беспокойтесь, здесь только очень важные персоны.

Артисты, журналисты, политики, меценаты и светские персонажи вперемежку. Шарль Фольке часто удивлялся тому, что столь разные люди кажутся столь похожими на невооруженный взгляд и к тому же посещают одни и те же места. Однако он знал их и потому прекрасно видел разнородность этого муравейника. Последний светский придурок рядом с истинным поклонником искусства, гонитель на одном банкете с гонимым. И все они держали в руках хрустальные бокалы, и все носили галстуки-бабочку. Шарлю Фольке казалось невозможным, что эти неодушевленные предметы отдают себя всем без различия, что шампанское смеет столь же стремительно течь в горло ничтожества, как и в горло хорошего человека. В свое время он был весьма сердит на шампанское и даже собирался никогда его не прощать, но, бог мой! оно так прекрасно. И они примирились.

Желая сохранить ясность сознания, он отверг предложенный бокал и погрузился в пьянящие ароматы тщеславия, разлагающегося мяса закусок и свежепостриженного газона. В системе отопления, должно быть, произошел сбой, потому что жара стояла удушающая. Он ослабил узел галстука и отметил про себя, что эта «частная гавань» в какой-то степени выглядела нереальной, подобно райскому острову, где зиму приговорили к изгнанию.

— Не могли бы вы взять цветок? — попросил он свою юную спутницу.

Фио вынула красную розу из одной из напольных ваз, стоящих по обе стороны широкого прохода, который они только что миновали. Она не решалась угощаться, ибо была не у себя дома. Все эти люди тоже находились не у себя дома, но их это нисколько не смущало. Фио была не такой. Было что-то отвратительное в том, как они хватают и прожорливо поглощают всевозможные канапе. Фио замутило от этого зрелища. На канапе красовались потроха и куски кровавого мяса. Дух стоял невыносимый, сочетающий запах бойни с изысканными ароматами. Гости благоухали дорогими парфюмами, словно прикрывая этим тошнотворную вонь плотоядных испарений. Фио оценила популяцию пожирателей-прихлебателей примерно в пятьдесят голов, обоих полов и всех возрастов. Некоторые лица выражали непринужденность того рода, которая исходит от людей известных и привыкших к тому, что их узнают. И даже те, кто их не знает, завидев их, начинают что-то припоминать. Несколько человек откровенно разглядывали Фио и Шарля Фольке со смешанным чувством наслаждения в предвкушении долгожданного события и облегчения от того, что легенда, которая всех взволновала, хотя никто в нее по-настоящему не верил, воплощалась-таки в жизнь. Другие слегка кивали головой или махали рукой Шарлю Фольке, демонстрируя тем самым свою осведомленность. И наконец, оставшиеся в меньшинстве гордецы сумели ничем не выдать того, что видели прибывшую пару, и продолжали беседовать с уже не слушающими их собеседниками. Два молодых человека, в заметном подпитии, устремились к Фио и Шарлю Фольке. Они покачивались с тремя бокалами шампанского в каждой руке, которое старались не пролить, однако тщетно: их одежда была уляпана пятнами жира, алкоголя и мяса.

— Аб скрыл от нас ваше существование. Он всегда ревниво относился к своим сокровищам, теперь я понимаю, как самое фантастическое среди них столь долго оставалось тайным.

— Мадемуазель Регаль, — произнес Шарль Фольке, удрученный и смущенный, — представляю вам Дорсо и Жана. Журнал «Le Spectateur» назвал их самой модной парой артистов-педерастов со времен Жильбера и Жоржа. Вы, должно быть, их не знаете, поскольку они знаменитости.

— Это супер круто — не знать известных людей, — сказал Дорсо или Жан.

Они говорили о Фио. Она и была «самым фантастическим сокровищем среди них». Земля качалась у нее под ногами. Это чересчур, вся эта роскошь, эти невероятные люди; она ощущала себя в каком-то старом фильме, который вдруг обернулся реальностью. Обезоруженная она зажмурила глаза и прикусила губу. Молодые люди улыбнулись в ответ. Фио была никем и прекрасно это знала, но при этом она также знала, что каждый из этих людей был кем-то, и причем весьма важным. Всю свою жизнь она знала — ее научили, — к какому миру она принадлежит, или, если термин выходил из моды, к какому классу. Несмотря на это, они принимали ее, их улыбки, глаза, лица — все говорило о том, что они принимают ее в свое общество, без снисходительности, без презрения или насмешки. Фио почувствовала, что некоторые даже побаиваются ее, но она внушает им не ужас, а уважение, словно они страшатся не понравиться ей или вызвать ее неудовольствие.

После бесцеремонного поступка Дорсо и Жана большинство присутствующих тоже подошли к ней поближе.

— Могу ли я спросить, сколько вам лет? — спросил некто, кто не знал, куда деть свой язык.

— Мне 22 года, — ответила Фио, взглянув на него в упор, озадаченная тем, что кто-то интересуется ее возрастом. Она показалась самой себе скаковой лошадью, которую рассматривают и оценивают наездники и заводчики.

Ее ответ не был совершенно честным, не будучи, однако, и ложью. Несмотря на свое искреннее желание соответствовать дате, пропечатанной в паспорте, она не чувствовала своего возраста, как, впрочем, и какого-либо другого. Шамэ подошел к Шарлю Фольке незаметно, как истинный министр, то есть привлекая к своему перемещению десятки взглядов.

— Шарль, я не понимаю: Амброза все еще нет. О, здравствуйте, отец мой… Здесь запланирована свадьба?

Кардинал яростно сжал в руках библию, сдержался и не поправил министра. Никто более не мог похвастаться религиозным воспитанием. То, что люди не верят больше в Бога, почему бы и нет, это не его дело, они просто не попадут в Рай, вот и все; но отсутствие культуры у тех, кто ее представляет и продвигает, выводило кардинала из себя. Орел парил над парком, и кардинал взмолился, чтобы тот перепутал гостей с лесными мышами.

Шамэ повернул голову, заинтригованный приближающимися звуками музыки. Играли на волынках. Толпа расступилась, пропуская вереницу музыкантов. Они расположились вокруг стола. Под натиском кельтской музыки затихли последние очаги разговоров.

Всеобщее внимание было приковано к Шарлю Фольке. Он поднял руку. Музыканты перестали играть. Кардинал приблизился к банкетному столу и открыл свою библию. Шарль Фольке взялся за белое шелковое полотно, покрывавшее стол, потянул его и сбросил все угощения на землю. Бокалы шампанского бились, как лампы, наполненные жидким, газированным светом, еда разлеталась в стороны, пачкая охровыми пятнами обувь, подолы платьев и края брюк тех, наиболее любопытных, кто оказался в непосредственной близости к месту событий. Он сорвал скатерть, как плащ тореадора; она отлетела и развернулась, падая перед онемевшими зрителями. Все обнаружили — а некоторым пришлось для этого вставать на цыпочки или же расталкивать соседей, — что стол был накрыт не на столе, а на надгробии из черного песчаника. Шарль Фольке положил на него розу. Тишина сковала рты присутствующих.

— Ты был прахом, во прах и вернешься… — начал кардинал.

Шамэ устремился к Шарлю Фольке, заинтригованный предполагаемым хеппенингом. Таинственное действо, происходившее на его глазах, было не его идеей, но еще можно было успеть продемонстрировать свою к нему причастность. Нет ничего хуже, чем тащиться в хвосте, он не был зрителем, черт возьми, он был министром!

— Шарль, что это значит? Шарль!

Молодой человек опустил глаза к центру могильной плиты. На камне было выгравировано имя, без дат и эпитафии. Министр поставил свой бокал на край плиты, надел очки, прочел имя и побледнел от испуга.

Шарль Фольке потянул Фио за рукав. Она положила свою розу рядом с розой молодого человека. Они выбрались из толпы. Кардинал повысил голос, пытаясь перекрыть гомон ошарашенных гостей, вцепившихся в свои хрустальные бокалы; некоторые продолжали жевать. Музыканты снова принялись играть.

~~~

Шарль Фольке повлек Фио прочь из толпы. За несколько секунд до того они были под прицелом множества глаз, и вдруг словно упал занавес — всеобщее внимание переключилось на немыслимое событие. Фио и Шарль Фольке прошли вдоль замка к дубовой рощице. Возгласы невольных участников похоронной церемонии раздавались все тише, а потом и вовсе смолкли; лишь смутное звучание волынок доносил ветер, спеша от него избавиться.

— Это была могила…

— Да, это могила Амброза.

Великий момент, не удержавшись, добавил он про себя, завтра эта новость займет первые полосы всех газет. Блестящая идея. Амброз рассказал ему о своей задумке полгода назад, как только узнал о том, что болен. Эмеральда позвонила ему накануне, чтобы сообщить о смерти мужа. Он тут же примчался, но тела не видел, поскольку оно уже покоилось в могиле. Подавленный этой страшной вестью, всю ночь он провел у могилы своего наставника, среди десятков горящих свечей, в слезах, опустошая одну за другой бутылки вина и укуриваясь марихуаной. Утром, проглотив несколько разноцветных таблеток, он оправился и взялся за дело. Прием был запланирован несколько недель назад, и мысль, что Амброз в точности угадал дату своих похорон, не давала ему покоя.

Деревья укрывали их от посторонних взглядов, однако не слишком густая листва беспрепятственно пропускала редкие лучи вечернего солнца. Фио со своим спутником остановились на маленькой полянке, которая образовалась на месте падения старого дуба, поваленного бурей в прошлом месяце. Дуб поломал десятки мелких деревьев; на освободившемся месте уже тянулись к свету молодые побеги и цветы. Фио и Шарль Фольке сели на склонившийся ствол гигантского дерева. Шарль Фольке колебался. Он искал вдохновения в нависшей над головой листве, чья зелень с тонкими прожилками сверкала, окутанная солнечным светом. Он ждал какого-нибудь сигнала, тех трех звонков, которые, как в театре, возвестили бы о начале представления. Капля воды стекала по изгибу широкого листка и за несколько секунд вытянулась на его кончике. Когда она упала, Шарль Фольке решил, что это и есть знак, которого он ждал.

— Вы читали «Одиссею»?

Он встал, снова сел и тут же поднялся, обеспокоенно потоптался на месте, приводя в порядок мысли и решая, какую позу стоит принять для этого исторического момента. Его тело не желало повиноваться и принимать какое-либо торжественное положение, соответствующее тому, что он собирался сказать. В конце концов он отказался от идеи сравниться в величии с Наполеоном, взобравшимся на вершину пирамиды. Молодой человек встал прямо и скрестил руки за спиной, как будто собираясь читать наизусть стихотворение.

В свое время Аберкомбри рассказал ему историю сада Алкиноса. Шарлю Фольке очень хотелось передать ее дословно, и он старательно пересказал содержание, слегка пострадавшее в процессе усвоения. Как он понял, после кораблекрушения Улисса выбросило на незнакомый остров, его подобрала молодая девушка по имени Навсикая, она отвела его к своему отцу, Алкиносу, сказочный сад которого «приносил молодую грушу вслед за грушей старой, яблоко на яблоке, гроздь на грозди, фигу на фиге». Улисс открыл для себя своеобразный Рай, противоположный родной Итаке — земле реальности, раздоров и беспорядков. Отгороженный от внешнего мира, сад представлял собой царство изобилия, в котором никогда не наступала зима и никто не ведал ни холода, ни голода. Алкинос восседал во главе стола на пирах своих военачальников; благодаря мудрости его правления в стране царил мир, несмотря на мелкие войны и пустяковые столкновения, каждый занимал соответствующее себе положение и не роптал на судьбу. Но в конце концов царь умер, закончил свой рассказ Шарль Фольке.

— Вы говорите об Аберкомбри.

— Да. Я говорю об Амброзе. А также о вас: вас выбросило на этот остров, волею Афины. В некотором роде.

А я, значит, Навсикая, подумал он и улыбнулся в глубине души. Амброз поведал ему эту историю несколько месяцев назад. Он постарался воспроизвести ее как можно точнее, хотя и не все в ней понимал. Он знал, что для Амброза Аберкомбри садами Алкиноса был мир искусства, ценил интеллектуальность метафоры, но вот зачем нужно было все это пересказывать Фио Регаль — оставалось для него загадкой. К тому же, по правде говоря, сам он скорее сравнил бы мир искусства с Итакой, со всеми ее бесконечными распрями. Он находил себя высокопарным, ударившись в античность, его щеки даже порозовели, когда он произносил «волею Афины». Позже, в своих мемуарах, он изложит все это более интеллектуально. Сдобрив греческими цитатами.

— Я должен дать вам некоторые пояснения.

— Не мне судить.

— Амброз хотел вас оградить.

— Очень мило, но оградить от чего?

— Помилуйте… от ваших картин, от их значимости. Он желал избавить вас от тяжкого бремени известности, с тем чтобы вы могли спокойно продолжать работать.

Фио улыбнулась. Этот молодой человек очень забавен, а его наивная искренность весьма трогательна. Ей пришлось сосредоточиться и глубоко вдохнуть, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Он исполнял свою роль с усердием новичка, который играет в ответственном спектакле и изо всех сил стремится быть на высоте. Шарль Фольке был похож на молодого солдата, заброшенного в джунгли со спецзаданием, который решительно настроен следовать полученным предписаниям. Он увешан всевозможным оружием, которое за все цепляется, а его рюкзак переполнен бесполезными вещами, которые, как ему кажется, могут ему понадобиться. Он в полном обмундировании, все просчитано, единственное «но» — он не знает своего врага, поскольку его командование описало ему врага куда более ужасным и бесчеловечным, нежели он есть на самом деле. Фио предпочла бы, чтобы Шарль Фольке разговаривал с ней по-простому, без всех этих историй, в конце концов они почти ровесники. Он же говорил как старый мажордом, и это выглядело смешно.

— Амброз рассказал мне, как он с вами познакомился.

— Вот как? И что же он вам рассказал?

— Как он случайно встретил вас в парке. Это случилось два года назад. Амброз редко выходил из дома, он всегда был отшельником, но тогда выдался настолько чудесный, настолько необычный день, что он почувствовал себя просто обязанным выйти на свет. Он прогуливался под солнечным зонтиком по аллеям Люксембургского сада, как вдруг увидел юную девушку, которая рисовала, «исключительно ради собственного удовольствия», сказал он мне, и такого он еще никогда в своей жизни не видел. Он наблюдал, как она играючи смешивает краски и формы, попутно подкрепляясь пирожными с розовым повидлом. Она создавала шедевр, сама того не сознавая. Прикинувшись простым пенсионером, он спросил ее, нельзя ли ему купить картину. Она отказала. Он предложил ей совершенно смехотворную сумму из страха, что осознание собственного таланта может подрезать ей крылья. Девушка не захотела продавать свою картину, поскольку это казалось ей обманом по отношению к пожилому человеку. Амброз вежливо настоял на своем, заявив, что хочет не приобрести картину в собственность, а просто подержать ее у себя дома. В конечном счете девушка с улыбкой согласилась на этот странный договор аренды. Он мне много говорил о ее улыбке. Согласно их уговору каждый раз, когда она будет заканчивать новую картину, он сможет выставлять ее у себя. Он будет хранить их, как в частном музее, и если однажды она захочет их забрать, ей нужно будет только сказать ему об этом. Она соблюдала это соглашение на протяжении двух лет.

Шарль Фольке был так взволнован этой историей, что рассказывал ее как евангельский текст, с благоговением выученный наизусть. Смутившись, Фио накрутила рыжую прядь на палец и посмотрела на молодого человека. Сначала она думала, что этот странный сон вот-вот закончится и она проснется. Да вообще-то скорее спала не она, а этот болтливый денди. Она начинала понимать, в чем суть недоразумения. История была очень красивой, но все произошло иначе.

* * *

Фио исполнилось восемнадцать, ее родителей не было в живых вот уже двенадцать лет, а имя Мамэ слизали языки пламени девять лет назад. Скоро ей придется как-то выкручиваться самой, а значит, бросить занятия юриспруденцией, даже не успев их начать, и найти какую-нибудь работу. Ее преследовало семейное проклятие — нищета. Измученная призраком собственного будущего, она напряженно искала какой-нибудь выход, который даст ей средства не просто выжить, но жить так, как ей хочется.

Еще с незапамятных времен Фио знала, что людям всегда есть, в чем себя упрекнуть. Существует три варианта поведения при столкновении с человеческой аморальностью: стенания и отчаяние; цинизм и мизантропия; и наконец, вариант Фио — прагматизм. Поскольку крысы едят сыр и боятся кошек, она будет их заманивать.

Первое замечание: людям есть, что скрывать. Не всем, но очень многим, и этого вполне достаточно для рентабельности ее предприятия. Они имеют любовниц и любовников, растрачивают деньги, продают информацию… В общем, как в частной, так и в профессиональной жизни люди обманывают, мошенничают и воруют. Добавим тех, у кого имеются тайны, погребенные в прошлом, какое-нибудь убийство или преступление, участие в дебоше или в собрании акционеров.

Второе замечание: узнать об этом нет никакой возможности. Особенно девушке, не наделенной особым талантом, чтобы играть в частного детектива.

То, что последовало, было вполне логичным. Фио стала составлять анонимные письма, используя вырезанные из газет слова. Гениальность ее затеи состояла в том, что письма свои она отправляла наугад, людям, о которых ей совершенно ничего не было известно. Она целилась высоко, выбирая преимущественно адвокатов, бизнесменов, в общем, людей, причастных к власти и деньгам, у которых больше шансов стать подлецами или же, если быть более снисходительными, которые больше рискуют поддаться соблазну. Она подыскивала своих жертв, прогуливаясь по богатым кварталам, записывала адреса и имена на талончиках метро, которые затем уничтожала. Текст писем сводился к загадочной формуле типа «Нам все про вас известно. У вас неделя, чтобы собрать деньги». Запрашиваемая сумма была не слишком большой, однако достаточной для того, чтобы шантаж воспринимался всерьез. Это напоминало налог, который она взимала с негодяев. Налог на ложь.

Деньги в плотном бумажном пакете надлежало класть в укромную расщелину скалы парка Бют-Шомон, рядом с водопадом. Фио знала, что указывать всегда одно и то же место неосмотрительно, но была слишком ленива, чтобы менять свои охотничьи угодья.

Ей пришлось отправить восемь писем и прождать восемь недель, прежде чем первая рыбка попалась в ее сети. Несколько месяцев спустя Фио отметила, что это нормальный ритм: примерно одно письмо из десяти приносило плоды. Вероятность выигрыша выше, чем в лотерею, а ее заработков, пусть и нерегулярных, на жизнь хватало.

К тому моменту, как Шарль Фольке в ту декабрьскую субботу явился за ней в квартиру на улице Бакст, она трудилась на ниве шантажа уже четыре года, и ей отнюдь не наскучил вид людей, несущих свои бумажные пакеты, словно дары богу молчания. Она забавлялась, видя их встревоженными, но вместе с тем в них было что-то трогательное. Она ничего не ведала о преступлениях, которые приводили сюда этих людей, столь мало похожих на преступников: они были одеты в дорогие костюмы, поверх которых для маскировки набрасывали плащи от «Burberry’s». Практически все, оставляя пакет в указанном месте, прибегали к одной и той же уловке — делали вид, что завязывают шнурки на ботинках. На третий раз Фио констатировала, что ее жертвами всегда оказываются мужчины.

Чтобы не попасть в засаду, Фио приходила задолго до назначенного времени и терпеливо выжидала несколько часов, прежде чем забрать принесенные деньги. Она опасалась привлечь к себе внимание, если будет, как рыжая цапля, торчать на своем посту без дела, и потому располагалась с мольбертом на одной из маленьких террас, возвышающихся над парком, напротив скалы, в сотне метров от указанного места. И все то время, что ей приходилось ждать, она рисовала картину, где обязательно фигурировал тот самый человек, которому предстояло заплатить дань. Когда истекало время на воображаемых песочных часах, Фио собирала свои кисточки и шла их мыть к маленькому пруду под водопадом, а там «случайно» находила небольшой пакет из плотной бумаги. Она не пряталась, а наоборот, оглядывалась по сторонам, словно хотела найти владельца, и даже спрашивала одного-двух прохожих, не потеряли ли они чего. Потом преспокойно возвращалась домой со своей зарплатой.

Живопись служила ей подходящим предлогом для криминальной деятельности. Но то, что изначально было лишь прикрытием, в конце концов превратилось в увлечение, которому она предавалась со все большим удовольствием. В какой-то момент Фио даже задалась вопросом, не организовала ли она весь этот изощренный грабеж лишь для того, чтобы иметь уважительную причину для занятий живописью. В детстве Фио любила рисовать и, как ей помнилось, имела к этому некоторые способности. Она обожала музеи и множество воскресных дней убила, блуждая по их залам. В последнее время она рисовала не только для прикрытия, но и просто так, все увереннее с каждым разом. Она написала несколько портретов Пелама и надеялась даже как-нибудь уговорить Зору попозировать ей.

С Амброзом Аберкомбри Фио познакомилась в первый год своей преступной деятельности. Она уже не могла вспомнить, как наткнулась на его имя, возможно, приметила в каком-нибудь иллюстрированном журнале или же увидела табличку на дверях богатого дома; она запомнила его, потому что слышала где-то, что он знаменит, а большего узнать никогда и не пыталась. В то время Фио решила стать судьей по делам несовершеннолетних и все силы вкладывала в учебу.

В ее памяти от Амброза Аберкомбри остался лишь силуэт под солнечным зонтиком, образ, сильно потускневший за четыре истекших года. Она помнила этого человека, поскольку это был единственный раз, когда у нее вышла осечка. Хотя она все делала, как обычно.

Это было в начале весны, стояло солнечное утро, и парк Бют-Шомон постепенно заполнялся прогуливающимися парами, детьми и спортсменами. Еще и часа не прошло с того момента, как Фио начала рисовать, нетерпеливо поджидая, когда же ее пчелка принесет свой мед. Она уже набросала композицию своей картины, изобразив скалу и горизонт, как вдруг ее изумленному взору предстала пожилая женщина, опускающая небольшой пакет в расщелину скалы. Все это длилось лишь несколько секунд, в течение которых Фио пыталась уловить выражение ее лица, запомнить его расплывчатые контуры. Ее настолько удивило появление женщины, что она даже не успела набросать ее силуэт, как делала обычно. Она застыла на месте с кистью в руке. Женщина ушла.

Неожиданно Фио почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной и наблюдает за ней. И хотя она уверенно играла роль художника-любителя, но выведенная из равновесия внезапным чувством вины сначала подкрепилась печеньем, а уж только потом словно бы ненароком оглянулась. Это был всего лишь какой-то старик. Слегка сгорбленный, одетый в черные брюки, гавайскую рубашку и панаму, он прятался от солнца под белым японским зонтиком, украшенным цветами сакуры. Большие солнечные очки скрывали часть его морщинистого лица. Он улыбался. Ласковой заговорщицкой улыбкой. Фио сообразила, что он является одной из жертв ее шантажа, но потрясло ее другое: то, что он смотрел на нее глазами матери-львицы, взирающей, как львенок тащит свою первую добычу.

— Не слишком большие деньги за такой секрет, — сказал он.

У него был приятный голос. И казалось, он сожалеет, что она запросила так мало денег.

— Мне больше не надо, на жизнь хватает, — ответила Фио. У нее подкашивались ноги.

Некоторое время они молчали. Старик смотрел, как она рисует. Но Фио довольно быстро остановилась, не в силах работать под его взглядом. Он поставил складной разноцветный стульчик рядом с мольбертом и сел. Потом взял печенье из раскрытого пакета. Мимо них, пиная мяч, пронеслись дети.

— Вы знаете, кто я?

— Кто-то, кто не без греха и вполне может заплатить, — парировала Фио вызывающе, но не слишком убежденно. Кровь стучала у нее в висках, во рту пересохло.

— Я не столь уверен, что так уж виноват. Но предпочитаю заплатить, чтобы не сомневаться. И не думаю, что вы знаете больше, чем я.

— Зачем тогда платите?

— Послушайте, если моя единственная тайна это то, что мне нечего скрывать, я бы не хотел, чтобы вы ее раскрыли. Это было бы чудовищно. Признаться, что никакой тайны не существует, гораздо хуже, чем разгласить самые страшные секреты. И потом, красота вашей идеи заслуживает вознаграждения. Я ведь не первый, не так ли? Право, это великолепный трюк. Прямо-таки шедевр, в некотором роде. Ну а посему я плачу за представление, участником которого невольно стал. Я хочу искупить мой неизвестный грех. Бывает ведь, что совершаешь преступление, не ведая о том.

Он тихо закашлялся. Потом, все с той же улыбкой, признался ей, что болен и скоро умрет, но это никак не связано с кашлем, помилуйте, от болезней не умирают: смерть приходит, потому что все тайное всегда становится явным. Он добавил, что ему нравится картина, спросил о ее творческих амбициях и развеселился, обнаружив, что таковых она не имеет. Он не угрожал сдать ее полиции, однако, понимая, что такая возможность у него все-таки есть, она согласилась на его условие: отныне все картины, которые напишет, она будет отдавать ему. Он предложил символическую цену за каждую работу. Она согласилась, не обсуждая и не торгуясь; она также пообещала ему несколько уже написанных картин. На следующий день за ними приехал грузовик. С тех пор после каждой операции она оставляла картину на мольберте и представляла себе, как кто-то потом за ней приходит. Назавтра она получала по почте конверт с несколькими купюрами. Эти деньги она откладывала на сберегательный счет.

* * *

— Почему та пожилая дама сказала, что считала меня мужчиной?

Шарль Фольке долго ждал, когда же девушка наконец заговорит. Сам он уже, кажется, сказал все, что мог. Он все вспоминал тот день, когда Амброз впервые рассказал ему о Фио. Это произошло в Музее современного искусства, перед полотном Роя Лихтенштейна «Drawing girl»[7]. Он отчетливо помнил эту сцену. Покинув нью-йоркский музей, они вернулись во Францию. Тогда-то Амброз и показал ему удивительные работы Фио и дал все необходимые наставления, доверив ему роль ее ангела-хранителя. Но теперь он оказался лицом к лицу с автором этих шедевров, и это производило на него странное впечатление, как будто призрак обрел плоть. Она даже не представляет себе, что с ней происходит. Не понимает, как ей повезло: ей не придется обходить галереи, чтобы продавать свои работы. Она появилась из ниоткуда, но перед ней откроются все двери. Он завидовал ей беззлобно, с восхищением. Она ничего не хотела, а получит все. Ей не придется бороться и изворачиваться, чтобы завоевать себе место в мире искусства.

— Эмеральда… Она всегда опасалась, что у Амброза может быть связь с мужчиной. Она думала, что именно поэтому он вас и скрывает. Но дело было совсем в другом. О вашем существовании должно было стать известно после смерти Амброза: вы его завещание и его наследие.

— Я не понимаю. Вы хотите устроить выставку?

— Только не это: на ваши картины спрос будет такой, что выставлять их просто нельзя.

Вздрогнула листва, взлетела птица, они услышали, как кто-то выругался и сломал ветку. Наконец, какой-то человек выбрался на их скромную полянку. Он кинулся к Шарлю Фольке, безмерно вдохновленный всем произошедшим, а также явлением маленького рыжего чуда. Он схватил Фио за руки, она отвернулась — от него сильно пахло спиртным. Смущенная запахом и возбужденным состоянием мужчины, она не все поняла из того, что он говорил, только что он видел ее работы на выставке в Милане. Дальше он сказал, не вдаваясь в подробности, что они явились для него настоящим откровением. Уровень алкоголя у него в крови заметно падал, и он, откланявшись, покинул их и побежал обратно через лес, чтобы присоединиться к празднику, или поминкам — он уже точно не знал. Большинство гостей разошлись, многие — возмущенные, другие — опечаленные потерей друга, и наконец, все прочие — торопясь поскорее рассказать о случившемся.

— А что, в Милане была выставка? — спросила Фио, как только возбужденный мужчина скрылся из виду.

— Нет. Никакой выставки не было. Но важно то, что он уже якобы на ней побывал. И главное — всем об этом рассказывает.

Фио не знала, улыбаться ей или нет. Ситуация складывалась и впрямь весьма необычная, все было в новинку, и она понятия не имела, с какого конца ей взяться, чтобы понять, что же с ней происходит. Вот уже почти три часа она участвовала в чем-то абсурдном, комичном и смешном, но ей почему-то казалось, что она в опасности. Тем временем зашло солнце. Фио этого не заметила.

~~~

В полночь машина остановилась у дома на улице Бакст. С неизменной предупредительностью Шарль Фольке распахнул перед Фио дверцу машины. Холод разбудил ее. Молодой человек предложил свой кашемировый шарф, она отказалась. Он проводил ее до дверей и остановился, будто еще чего-то ждал, возможно, особого распоряжения, чтобы уйти.

— Спасибо, — сказала она.

Он пролепетал какие-то неловкие, искренние слова о том, какое удовольствие доставило ему знакомство с ней. Ее огорчало, что такой красивый молодой человек так перед ней заискивает. Ситуация не из привычных.

Фио мысленно вернулась к событиям вечера. Невольно улыбнулась. Все эти люди, такие важные. Эти напыщенные слова. Да еще и столь явно присутствовавший покойник.

Изложив публике чудесную историю знакомства Фио с Аберкомбри, Шарль Фольке похитил девушку у возбужденных гостей, похожих на разволновавшихся пингвинов; они поужинали вместе с прислугой на кухне. Во время этой живительной передышки они говорили о простых вещах, о цене на помидоры и последних фильмах.

Фио вошла в подъезд и поднялась на четвертый этаж к своей квартире. Перед дверью, в зеленом бархатном кресле, сидела высокая женщина лет тридцати, в черном, с сигаретой в руке. У ее ног, подобно раздавленным насекомым, валялись окурки. Частично скрытые под шляпой, ее длинные черные волосы поблескивали в полумраке.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? Забыла, что мы завтра идем на рождественскую ярмарку?

Фио улыбнулась, на душе у нее полегчало. По крайней мере одно оставалось в мире неизменным: Зора.

* * *

Квартал, в котором жила Фио, отличался от всех остальных лишь приютившимися здесь домами, которых в другом месте не сыщешь, хотя в принципе они прекрасно могли бы находиться где угодно. Ее дом вполне мог бы стать розовым и украсить себя всяческими завитками и грозными горгульями, но, несмотря на весь комический потенциал своей архитектуры, он удовольствовался бледным видом гладкой бежевой глыбы. Ему было далеко до величия строений легендарного Рена[8], поскольку спецификацией предполагался лишь заурядный дом. В качестве утешения раздосадованный архитектор — большой поклонник английского мэтра — поместил над входной дверью эпитафию с надгробия Рена, чей прах покоится в крипте собора Св. Павла: «…lector, si monumentum requiris, circum spice» («читающий, если ты желаешь памятник, посмотри вокруг себя»).

Среди тысяч городских квартир ключ Фио подходил лишь к одной-единственной двери, и по необъяснимо счастливой случайности это была дверь именно ее квартиры. Она жила на улице Бакст, между улицами Пиат и Жуй-Рув в последнем округе Парижа. Узкая улочка, заканчивающаяся тупиком, шла перпендикулярно улице Белльвиль. Ее дом стоял чуть в глубине, надежно спрятанный от посторонних глаз, поскольку в ближайших к нему фонарях давно перегорели лампочки.

Другие дома застыли у самой кромки тротуара, правда, выглядели в этой роли столь неубедительно, что с тем же успехом могли представляться чайниками. Район считался тихим; исходя из цен за квадратный метр власти решили, что здесь не должно происходить более сорока дорожных происшествий, семидесяти девяти нападений и сорока одного сердечного приступа в год. Местные жители, как добропорядочные граждане, послушно следовали статистическим расчетам. По осени клены любовались, как желтеет, краснеет и опадает их прекрасная листва. Листья были столь красивы, что клены хотелось прямо-таки расцеловать, но в конце концов именно за эту красоту природа их и кормит. Чуть позже их листья растопчут ботинки прохожих, дворники сметут их в сточные канавы, их смоет потоками воды, и так, понемногу, они совсем исчезнут.

Фио плохо знала жителей своего квартала. Она предполагала, что здесь должны проживать исправные католики и булочники, страдающие одышкой, адвокаты, распутывающие хитросплетенные дела, голубоглазые воры, гладко выбритые убийцы и бородатые почтальоны, светловолосые металлурги и темноволосые преподаватели с зелеными глазами, увлеченные футболом коммерсанты и страдающие бессонницей полицейские — любители биологического корнфлэкса с коринфским изюмом. У Фио не было никаких доказательств, да она и не собиралась их искать, но полагала, что ее квартал населяют именно такие, столь непохожие друг на друга люди и еще многие другие.

Когда Фио приехала в Париж учиться юриспруденции, она долгие месяцы тщетно искала квартиру. Без постоянной работы и родительской поддержки — ей нечем было прельщать домовладельцев и риэлтеров. Некоторые из них устраивали для кандидатов в квартиросъемщики «коллективные» просмотры жилья, выбирая из двадцати-тридцати явившихся претендентов обладателя наилучшего досье, то есть того, кто страдал бы хроническим процветанием, разделяя участь своих родителей. Не так уж и плохо устроено общество для тех, у кого уже и так все есть. Тогда Фио всем сердцем понадеялась на Бога, который должен существовать хотя бы для того, чтобы отправить агентов по работе с недвижимостью вечно гореть в аду или же чтобы наградить их по крайней мере «вросшим ногтем».

Фио нашла одно-единственное объявление, в котором не требовалось ни досье, ни поручительств. И приехала на улицу Бакст. У подъезда ее встретила Зора. Фио трудно было чем-либо поразить, на нее не действовали ни высокомерие окружающих, ни их льстивая угодливость, она была простой девушкой и очень просто относилась к жизни. Но впервые увидев Зору Марпрелат, она подумала, что эта женщина способна поразить кого угодно: высокая красавица, вся в черном, с неизменно негодующим выражением лица. При любых обстоятельствах на ней были черные перчатки из тончайшего бархата, поскольку, как она объяснила Фио, «где-то все время совершается какое-нибудь преступление» и она не желает нигде оставлять отпечатков своих пальцев, чтобы ее потом в чем-нибудь обвинили. Позабавившись, Фио улыбнулась и внимательно посмотрела на хозяйку своими грустными глазами. Зора открыла дверь и пригласила Фио войти в какой-то чулан, загроможденный упаковками моющих средств. Зора включила свет, затеплилась тусклая лампочка мощностью явно менее десяти ватт. Она закрыла дверь. Они очутились лицом к лицу, вплотную друг к другу, так близко, что Фио чувствовала жар сигареты, дымившейся в Зориной руке. Она ответила на все вопросы молодой домовладелицы.

— В общем, если я правильно тебя поняла, дорогая, у тебя нет ни справки о зарплате, ни какого-либо родительского поручительства?

— Да.

— Ну и прекрасно! Если б ты только знала, на какие унижения с легкостью готовы пуститься все эти люди, чтобы добиться своего… Мне кажется, ты не из этой породы. Это хорошо. Однако, надеюсь, ты не совсем на мели, поскольку никаких задержек в оплате я не потерплю. Расскажи мне о себе, поделись своими секретами… Я обожаю секреты.

— Секреты? Не знаю. Я люблю снег.

— Потрясающе! Вот уж что хрустит, так хрустит! А почему — снег? Ты любишь трахаться на снегу, как животное?

— Мне нравятся следы снежинок на снегу.

Зора поманила ее за собой. Они поднялись на крышу. Сверху ничего не было видно — разве что кончик Эйфелевой башни, так как дом в глубине тупика со всех сторон окружали более высокие здания. Посреди крыши возвышалось нечто замысловатой формы, накрытое тканью. Зора велела закрыть глаза. Фио услышала, как шуршит сдергиваемая ткань, а затем — повторяющиеся щелчки. Дело происходило в августе, жара и загазованность воздуха создавали непереносимую духоту. Фио ощутила, как по лицу и рукам побежали мурашки, а волосы стали покрываться чем-то невесомым. Она открыла глаза: перед ней восседала Зора, горделиво облокотясь на снежную пушку, извергающую целые охапки снежных хлопьев. Большинство снежинок сразу же таяли, но понемногу тонкий белый покров укутал крышу и девушек.

Фио в тот же день вселилась в свою новую квартиру. Квартир было по четыре на каждом из шести этажей. Первое, что бросалось в глаза при входе в подъезд — то, что имя Зоры Марпрелат значилось на двадцати трех из двадцати четырех почтовых ящиков. Зора никогда не ладила с соседями, и потому, по мере того как они уезжали из дома, скупила все квартиры. Только одну она оставила свободной для единственного соседа, которого сможет вынести. Жить в доме с детьми, которые носятся повсюду как угорелые, среди злобствований и разногласий соседей по лестничной клетке, рядом с полуночниками, которым не терпится смастерить что-нибудь в три часа утра, да еще на фоне криков и урчания сексуальной жизни, брани и выяснений отношений — нет уж, спасибо, увольте. Все ее квартиры были похожи как две капли воды: в каждой — одинаковые диван, холодильник, одинаковые постеры на стенах и одинаковые стенные шкафы, а в них — совершенно одинаковый набор вещей. Зора раз и навсегда решила не поддаваться на провокации быта и не оплачивала счета за электричество, отопление и телефон… Просто потому, что ей не хотелось, и в этом была вся Зора. Время от времени в одной из квартир отключали электричество. Тогда Зора переезжала в квартиру напротив или же на другой этаж. В конце концов она все же оплачивала счета, но — как объяснила она Фио — только в том случае, если была убеждена, что ее кредиторы действительно страстно жаждут своих денег. Это они должны были ей еще доказать — заказными письмами, бесконечными телефонными звонками и угрозами обращений к судебному приставу. Зора ненавидела формальности.

Девушки становились все ближе друг другу, сошлись характерами, и в один прекрасный день каждая из них осознала, какая честь, но и какая ответственность стать для кого-то лучшей подругой. До знакомства с Зорой у Фио были друзья, потому что они есть у всех. А еще у нее был тостер; тостер есть не у всех. С друзьями она ходила в кино, пила чай в пропахших корицей чайных и пиво в барах, благоухавших табаком. Фио не могла с уверенностью сказать, что те, кого она с поэтической вольностью называла друзьями, были всегда одни и те же. Она замечала, что порой какая-нибудь Мелани превращалась в Валери, а Сюзанна того и гляди норовила стать Аурелией. Но она не сердилась на них за то, что они меняли обличья. Ей нравилось ходить куда-нибудь вместе с друзьями — это был единственный момент, когда она чувствовала себя по-настоящему одинокой. Она позволяла своим словам и фразам бултыхаться в пене разговора. В компании друзей у каждого своя роль. Фио была остра на язык, и ее безобидные колкости придавали пикантность пресной атмосфере дружеских вечеринок. В конце концов она поняла, что друзья существуют главным образом для того, чтобы она не забывала, где находится. Услышав звонок телефона, она снимала трубку и говорила: «Да?» И кто-то кричал в ответ, как будто даже с облегчением: «А, Фио, ты тут!» И Фио вспоминала, что она тут. Но с Зорой все было по-другому.

С тех пор как они встретились с Зорой, ее друзья в сравнении с ней превратились просто в знакомых. Фио перестала общаться с ними с той же легкостью, с какой бросают курить сигареты без никотина.

Бывают люди, у которых большой размер ноги или же веснушки по всему лицу, а вот Зора отличалась совершенно немыслимой способностью ненавидеть. У Фио с легкостью могло бы выработаться презрительное отношение к миру, ибо мир этот обернулся к ней не самой красивой своей стороной да и люди оказались не слишком любезны, но ее улыбка не позволяла ей поддаваться подобным мыслям, особенно когда они были справедливы, и она относилась к ним с легкой иронией. Она решила не осуждать себя на осуждение других.

Надо сказать, что Зора была с ней полностью согласна.

«Видишь ли, дорогая… две тысячи лет назад, чтобы прослыть образцом терпимости, достаточно было выступить против систематического уничтожения воров и преступников. Большинство людей считало нормальным смертную казнь, униженное положение женщин, рабство, деспотизм священнослужителей или местечковых военачальников. И если кто-нибудь предлагал казнить воров без предварительных пыток, то уже слыл великодушным, а в глазах властей и вовсе становился безумным сочинителем утопий, ведущим общество к погибели своими прогрессивными идеями. Но сегодня, когда всякая задница воспевает терпимость как высшую добродетель, все труднее оказаться в авангарде и как-то выделиться из высокоморальной толпы. От теперешних борцов за терпимость больше не несет серой, их никто не критикует, но и не возносит до небес. Раньше терпимостью отличались лишь самые просвещенные умы, этакая аристократия духа. Но теперь, когда она стала столь популярна, эти аристократы, чтобы сохранить свое положение, доходят в своей терпимости до такого, чего и вообразить не могли век назад. Они ищут новые ограничения, в сексе, наркотиках, искусстве, они идут туда, где останутся в гордом одиночестве и где их не достанут никакие здравомыслящие, которые только и делают что ставят препоны, которые им должно преодолеть. Общепринятая мораль нужна им только для того, чтобы отвергнуть ее, закричать „долой цензуру!“ и сослаться на тех, кто в свое время рисковал жизнью в борьбе с ней. Только эти-то ничем не рискуют, разве что заработают побольше денег и славы».

Если, в глазах Зоры, и было что-то хуже ненавистной ей нетерпимости, так это была именно терпимость. Фио научилась не принимать всерьез все, что говорила ее подруга. Кроме Фио у Зоры не было друзей. По двум причинам: во-первых, потому что она всех ненавидела; а во-вторых, потому что слишком многие хотели бы ее любить. Она была богата, красива, как стивенсовская «мадемуазель из Роана», и благожелательна по натуре своей, что из скромности и стыдливости всячески прикрывала редкой зловредностью.

У Фио имелась своя теория относительно Зоры. Она пришла к выводу, что ее подруга несла в себе ненависть всех несчастных. Множество организаций и всяких там матерей терез выступают от имени несчастных и обездоленных, так нуждающихся в деньгах, любви, дружбе, образовании… Их страдания выглядят трогательно и жалостливо, но кто расскажет об их ненависти? Зора была единственной, кто осмеливался ненавидеть без всяких на то религиозных или политических предлогов. Она отстаивала право на ненависть всех тех, кто не имел возможности сам заявить о ней во всеуслышание. Она говорила от имени подавленной грусти, горечи и унижений. Она была рупором всех тех глупцов, которые ненавидят то, что хотели бы любить, ненавидят, потому что это им недоступно. Ненависть — это способ утешиться, примириться с тем, чего у тебя никогда не будет. Зора пылала ненавистью не за себя, а за других, то есть ненавидела она в некотором роде из альтруизма.

Девять лет она проработала моделью в знаменитом агентстве «Licetheli». Красуясь на подиумах и журнальных страницах, она получала деньги, которые ей платили за красоту. Это было не слишком утомительной профессией, она не была обязана быть красивой постоянно. Она знала, что под видом жажды товаров, которые она рекламирует, публика скрывала безумное желание обладать ею. Женщинам вовсе не хотелось носить устрашающие наряды от известных кутюрье, нет-нет, это слишком смешно. Им хотелось надеть на себя ее самою, вытряхнуть из нее все кишки и внутренности, выскрести начисто и влезть в ее кожу, как в комбинезон. И, конечно, они купят всю эту одежду — высохшую кожу, сброшенную змеей после линьки, но в их кошельках лежат наточенные ножи мясников. В один прекрасный день Зора решила, что более не желает походить на идеальную женщину, подретушированную компьютером, и питать фантазии мужчин и женщин. Она отказалась от должности красавицы. Бесцеремонно разорвав все контракты, Зора неожиданно обнаружила в себе особый талант: она оказалась прирожденной скандалисткой. Если кто-то упрекал ее, что она плюет в суп, которым кормится, — она отвечала, что эти плевки лишь прелюдия к потоку скопившейся в ней рвоты, которой, как она надеялась, должно было хватить на всю профессию.

С тех пор Зора стала образцовым воплощением духа противоречия. Она была сторонницей охоты, корриды, ядерных испытаний, телесных наказаний, курила все, что курится, — сигареты, сигары, траву, активно выступала против демократии, анархии, аристократии, монархии и диктатуры. Чтобы не терять времени, скажем просто, что она была против всего и вся. Она любила чай и поджаренные хлебцы с соленым маслом и апельсиновым повидлом — этого ей вполне хватало, чтобы считать себя исключительно благовоспитанным человеком.

Зора умела потрясающе ненавидеть, столь талантливо, элегантно и легко, словно божьей милостью была наделена этим даром. Способность из числа феноменальных, подобно ясновидению: даже если она не знала человека, еще до встречи, до разговора с ним, она уже его ненавидела, как бы заранее. Эта предусмотрительность являлась предметом ее особой гордости. Зора в каждом умела найти что-нибудь отвратительное, умела ловко распутать золотые нити, прикрывающие гнойные мешки, погребенные в сердцах большинства людей, полные лживости и лицемерия. Любое проявление ее ненависти, как дорогой бриллиант, получало достойную оправу, каждому новому своему «герою» она возводила целый пантеон из нечистот, все имели у нее право на памятник себе в виде статуи, достойной работ Донателло[9], отлитой из гнили и испражнений.

Зора оказалась вундеркиндом ненависти, гением презрения, Моцартом и Эйнштейном отвращения. С тех пор как Фио встретила Зору, она чувствовала себя практически нормальной. На фоне подруги Фио, считавшая себя циничной, необщительной и резкой, выглядела хрупким полевым цветком.

Вместе они обнаружили, что дружба способна придавать физическую реальность их словам, которые отпечатывались в окружавшем их воздухе, получая своеобразную магическую власть. Их отличало друг от друга лишь разное чувство юмора, предохранявшее их от связи, которая легко могла бы стать интимной.

Зора жила исключительно по ночам, будто являясь сном Фио. Бросив работу манекенщицы, все свое время и средства она посвящала крестовым походам против раздражавших ее вещей. То есть практически против всего. Так, например, Зора терпеть не могла автомобили, но и разных там «зеленых» жаловала не больше, а потому сконструировала загрязняющий атмосферу велосипед. К простому черному велосипеду голландского производства с высокой рамой она прикрепила дизельный моторчик, который не приводил в движение колеса, ибо единственным его предназначением была выработка густого тошнотворного дыма. В отдельной папке Зора хранила вырезки статей, в которых рассказывалось о ее подвигах, таких как массовая установка автоматов по продаже презервативов в домах и храмах Ватикана. Было бы ошибкой думать, что она принадлежит к какому-либо лагерю, например антиклерикалов (верующие и атеисты вызывали у нее равное отвращение): просто те, кто аплодировал ее акциям, раздражали ее больше всех, и обычно именно они становились ее следующими жертвами. С неизменным стремлением к беспристрастности Зора была не за кого, а против всех.

В начале осени, узнав из репортажа о хипповском папе ЛСД Тимоти Лири, что он просил заморозить его голову после смерти и разослал повсюду флакончики своей крови в надежде, что однажды воскреснет или же будет клонирован, Зора пришла в тихое бешенство, шокированная его глупостью и манией величия. Словно генерал, разрабатывающий широкомасштабную военную операцию, она вывесила карту, на которой флажками отметила места, где хранилась кровь Лири. И начала настоящую партизанскую войну. В октябре она вывела из строя систему охлаждения бостонского хранилища «Techgen»; в ноябре выкрала драгоценные капли крови из швейцарского центра «GenOlife». Она рассчитывала, что на операцию «Лири» ей потребуется еще около полугода. Финальным аккордом должно было стать похищение из криогенного хранилища лос-анджелесского института «Turtle» замороженной головы бывшего хиппи. Зора еще не решила, скормит ли она ее свиньям или закопает где-нибудь на свалке.

Все эти спецоперации занимали лишь часть ее времени. Она рассказывала о своих подвигах Фио, а та подавала ей новые идеи.

Ночью их дружба принимала более безмятежный вид. Они смотрели сериал «Супершар», главные герои которого — эксцентричные поборники справедливости, — используя ультрасовременный воздушный шар в качестве средства передвижения, по всему миру боролись с преступностью.

Время от времени Зора и Фио устраивали себе вечеринки, во время которых упивались алкоголем всех цветов радуги, укуривались самыми разнообразными сигарами, объедались фаст-фудовской пищей и сладостями от «McFlurry» до «M&M’s» и наслаждались фильмами Басби Беркли и База Лурмана. Эти празднества носили официально зарегистрированное название Токсичных Вечеринок.

В честь Шерлока Холмса они стреляли по стенам Зориных квартир. Вообще-то этот обычай зародился в тот день, когда Зора стукнулась головой о стену ванной комнаты в квартире № 18. Она обругала стену, надавала ей пинков и затрещин и напоследок всадила в нее пулю. После чего почувствовала себя значительно лучше. Из этого случая Зора вывела целую философскую теорию, полностью соответствующую ее темпераменту: каждый раз, когда какой-либо предмет ее обижал или просто не проявлял должного уважения, она прибегала к самообороне. Так она разбила бейсбольной битой тостер за то, что он обуглил ее хлебцы. В своих отношениях с неживыми предметами Зора была не более покладиста, чем с людьми: ей не раз случалось ссориться с дверью или кроватью. На прошлой неделе она расстреляла свой холодильник, выпустив в него пятнадцать зарядов из «магнума 357».

Подруги питали общую страсть к блинам с каштановым повидлом и взбитыми сливками, которые подавали в блинной Миши Шимы. Несмотря на преступно высокое содержание сахара и жира, обеды и полдники в блинной не считались Токсичными Вечеринками. Блинная находилась слева от их дома, неподалеку от перекрестка с улицей Белльвиль. Хотя Миша и была женщиной, причем самой очаровательной на свете, Зора относилась к ней с глубоким уважением. Фио никогда раньше не видела, чтобы кто-либо производил такое впечатление на Зору, но в присутствии Миши ее подруга явно терялась. Благодаря своей близости как по духу, так и по месту блинная стала их домашней столовой. По вечерам Мишин муж Жорж поднимался на маленькую эстраду и исполнял азиатские песни о любви с неподдельной страстностью и полным отсутствием таланта. Зрелище было столь жалким, что вызывало умиление. Естественно, это не привлекало публику, и как-то раз в сентябре Миша объявила любимым клиенткам, что они едят свои последние блины.

— Что ты такое городишь? Это шутка? — спросила Зора.

— На следующей неделе мы закрываемся. Слишком мало клиентов. Слишком мало людей хотят есть Мишины блины.

В довершение вокальных бесчинств мужа Миша, не обладая коммерческой хваткой, весьма своеобразно вела дела. Пухленькая женщина невысокого роста, ее отличали красивые, с поволокой глаза и совершенно фантастические губы, которые щедро потчевали всех сладкими улыбками. Она свято верила в судьбу и видела ее проявления в самых незначительных мелочах, поэтому, когда в блинную заходил клиент, она знала, какой именно блин предначертан ему в соответствии с космическим планом творца вселенной. Каждый клиент вдохновлял ее на приготовление своего, особого блина, не имея в этом вопросе права голоса — и речи быть не могло, чтобы указывать Мише, что ей готовить. В блинной она была у себя дома, и посетителям надлежит есть то, что она им приготовит, и точка. Она была абсолютно не агрессивна, напротив, человека с более мягким характером и не встретишь, просто так она воспринимала жизнь.

Зора отложила ложку и вышла. Пять минут спустя она вернулась и подняла руку, подзывая Мишу. Достав огромную пачку купюр, Зора заказала 12 000 блинов. Блинная была спасена.

* * *

В настоящий момент Зора сидела в зеленом бархатном кресле, и ее черные миндалевидные глаза были устремлены на Фио.

— Пелам приходил скрестись в мою дверь.

Пеламом звали хамелеона, которого Зора подарила Фио на новоселье. За четыре года Фио ни разу его не видела, но знала, что он обитает где-то в ее квартире, поскольку мисочка, в которую она насыпала ему корм из насекомых, ежедневно опустошалась. Время от времени, и особенно по ночам, Фио слышала странные шумы, шелест, шуршание украдкой перемещаемых предметов и практически не различимые звуки жевания. Ей казалось, что у нее живет какое-то фантастическое существо. В любом случае, Фио никогда не видела у себя дома ни одного насекомого, и летом ее не беспокоили комары.

— Я уезжала в спешке и забыла насыпать ему муравьев.

— Ну так рассказывай же скорее, — нетерпеливо потребовала жадная до сплетен Зора. — Уверена, у тебя есть, о чем поболтать. Ведь верно, дорогая? Итак, скажи мне: с кем, сколько раз и как это было?

— Помнишь портрет Пелама, который я тебе подарила?

— Хочешь сказать, портрет твоего дивана.

— Я немножко рисую.

— Знаю, дорогая, в рамках «Гениального надувательства в Бют-Шомон». Твои работы чудесны, с них можно сделать почтовые открытки, и тебе стоит над этим подумать.

— Кое-кто уверен, что у меня талант.

— Вот здорово! И кто же это?

— Некто по имени Амброз Аберкомбри. Он умер.

Зора выкинула бычок и прикурила новую сигарету. Постукивая каблуком об пол, она оглядела подругу со смешанным чувством удивления и восхищения. Фио прислонилась к стене и, откинув прядь со лба, засунула руки в широкие карманы своего старенького твидового пальто. Лампочка, тускло освещавшая лестничную клетку, автоматически погасла. В темноте сверкнул огонек Зориной сигареты. Фио протянула руку и снова зажгла свет.

— Я тебя обожаю, дорогая. Ты невероятна. Итак, Аберкомбри наконец-таки умер. Ему уж верно было больше ста. И, судя по твоей беспечности, ты не представляешь себе, кем был этот «некто по имени Амброз Аберкомбри»…

— Вовсе нет, я прекрасно знаю, кто он. Он занимался искусством.

— Красиво сказано. Но Аберкомбри искусством не занимался, он им был. Он автор сценария истории искусства последних восьмидесяти лет. Большинство знаменитых творцов нашего века всем обязаны Аберкомбри. Открой какую угодно книгу по современному искусству и на любой странице ты наткнешься на его имя. Если считать мир искусства Организацией Объединенных Наций, то его можно назвать Соединенными Штатами. Но, черт возьми, тебе стоит почитать газеты.

— При моих занятиях у меня не так уж много времени, чтобы изучать новости культуры.

— Конечно-конечно, но поверь мне, о своих занятиях ты можешь теперь забыть. Так или иначе, все это болтовня! А то, что Аберкомбри заинтересовался твоими работами, это очень хороший знак. Ты получишь кучу денег. Я всегда знала, что ты гениальна, дорогая. В общем, забирай деньги и сматывайся.

— Что ты о нем знаешь?

— То же, что и все, кому нет никакого дела до этого дрянного мира искусства, не более того. А именно, что Аберкомбри это Моисей. Кроме того, он славился своей скрытностью, и вот уже много лет его никто не видел. Но он по-прежнему все ниточки держал в своих руках.

Новость поначалу привела Зору в замешательство, но она быстро оправилась. Она была рада за Фио и преисполнена прямо-таки материнской гордостью. Она никогда не могла себе представить подругу в роли судьи или адвоката. В пьянящем возбуждении от собственных открытий и многообещающих перспектив подруги принялись строить планы на завтрашний день, который с самого утра намеревались посвятить предстоящему событию. Завтра, в воскресенье, по всему району открывались рождественские ярмарки. А это было поважнее всех Аберкомбри и Шарлей Фольке вместе взятых.

~~~

К полудню за Фио увился Шарль Фольке. Все утро вместе с Зорой она гуляла среди прилавков эльзасской рождественской ярмарки на пересечении улиц Пирене и Белльвиль. Натянутый поперек улицы плакат красным готическим шрифтом возвещал о «Восьмой рождественской ярмарке». Снега не было. Зора, возмущенная подобной безвкусицей, прокляла Гольфстрим до седьмого колена. Однако холод приятно пощипывал кожу. Конечно же, вечером, подсвеченная разноцветными гирляндами, ярмарка будет выглядеть куда заманчивее, но ждать до вечера им не хотелось. Вот уже целые сутки Фио жила как в дурмане; но в этой пестрой толпе, среди эльзасцев и приезжих со всего света она окончательно рассталась с надеждой прийти в себя. Ей так хотелось все купить, все попробовать, и в то же время она мечтала, чтобы вся эта еда, все это буйство красок и форм провалились бы в тартарары. Ароматы жареных каштанов, елки и сладостей, перезвон колокольчиков и бубенцов создавали атмосферу сказки. С нарядных тканей на них взирали гномы из Волчьего ущелья, клубничные феи и ведьмы из Костлаха; все герои Альткиршского леса встречали девушек в своем заколдованном мире.

Подруги накупили коржиков с анисом и корицей в виде звезд и сказочных персонажей. Они устроились на лавочке и, попивая глинтвейн, наблюдали за группой мужчин и женщин в национальных эльзасских костюмах, которые очень забавно спорили о чем-то на своем малопонятном наречии, наверное, в соответствии с какими-то древними обрядами, тонкости которых подругам уловить не удалось.

До Рождества оставалось еще три дня, а девушки уже придумывали меню для своего праздничного стола. Они пытались насквозь пропитаться тем радостным настроением, что царило вокруг, словно вкусными ароматами готовящейся еды. Они встретят вместе уже четвертое Рождество. Первые два года они сопротивлялись обязательности этого праздника и вместо положенного застолья устраивали настоящие снежные побоища на крыше. Но Рождество оказалось уж слишком волнующей традицией, и в конце концов подруги поддались детскому ликованию. Третье совместное Рождество прошло весьма оживленно. Фио пригласила молоденькую преподавательницу-перуанку, которая заканчивала в Париже аспирантуру юридического факультета и ей не с кем было отпраздновать Рождество. Зора в принципе никого не приглашала, но забыла одного из своих любовников в одной из квартир шестого этажа. И когда Фио поднималась на крышу, собираясь устроиться с книжкой в шезлонге под снегопадом, то услышала безнадежный стук в дверь и освободила несчастного из его двухдневного заточения. Зора хотела, чтобы он ушел, но он упал от истощения. При падении рассек себе надбровье, а головой отколол кусочек от лестницы. И, вероятно, поддавшись рождественским настроениям, Зора сжалилась над своим подпорченным любовником. Она пошла купить вина и вернулась с бутылкой кока-колы и каким-то клошаром. Этот праздник стал для них настоящим откровением: подруги обнаружили, что 1) любовник полный идиот, 2) от клошара дурно пахнет и он отказывается принимать душ, и наконец, 3) училка-перуанка оказалась существом депрессивным, после второго же бокала начала раздеваться и не слишком оценила поступок Зоры, которая разбила о ее голову рождественское «полено», утверждая, что существует такой парижский обычай.

На этот раз рождественскую ночь, напоенную благоуханием огромной елки, подруги решили провести вдвоем.

Обойдя несколько елочных базаров, они нашли-таки ель, с которой сыпались иголки. Такие елки встречаются все реже и реже, ибо приличные клиенты предпочитают разновидности елок с неопадающими иголками. Но Зора и Фио считали, что без иголок под елкой — которые можно пригоршнями бросать в камин — праздник утратит часть своего волшебства. Нет-нет, если маленькие зеленые иголочки не будут вонзаться тебе в ноги иглоукалыванием счастья, это уже будет не Рождество. А какое охватывает волнение, когда месяцы спустя под ковром или в книжке натыкаешься на иголки рождественской елки…

Проходя мимо газетного киоска у метро Пирене, Фио отметила про себя, что «похороны» Аберкомбри занимают первую полосу большинства газет. Фотографии старичка были столь же расплывчаты, как и ее воспоминания о нем.

— Куда мы едем?

— К Оттавиани, — горделиво улыбнувшись, ответил Шарль Фольке. Но тут же спохватился, сообразив, с кем говорит, и добавил: — Кутюрье Оттавиани. Знаменитый кутюрье. Пожалуй, даже чересчур знаменитый.

— А зачем?

— Амброз хотел для вас всего самого лучшего. Оттавиани лучший.

Фио кивнула головой. Она оглядела свою одежду и согласилась, что ее манера одеваться может сойти за небрежность. Со времен своего тяжелого детства Фио относилась к моде равнодушно и даже с пренебрежением. У нее никогда не было денег, чтобы покупать себе вещи в своем стиле, и постепенно она пришла к выводу, что ее стиль как раз и заключался в полном равнодушии к одежде. На ней были старые черные джинсы, грубая хлопчатобумажная рубашка и потертые кожаные ботинки. Единственная ценная вещь, которая у нее была — зеленый твидовый пиджак, — достался ей от деда, мужа Мамэ, погибшего в концентрационном лагере. Но слишком широкий и потрепанный пиджак если и отличался в свое время красотой и элегантностью, то теперь от них не осталось и следа.

Бутик Оттавиани соседствовал с другими роскошными бутиками. Черные бархатные портьеры закрывали витрину. Оттавиани, по всей видимости, был столь известен, что не нуждался в вывеске. Шарль Фольке постучал в дверь. Открывший им мажордом изучил визитную карточку молодого человека, как при входе в частный клуб. Он пригласил их войти и попросил подождать в салоне. Внутри заведение еще меньше напоминало магазин одежды: ни вещей, болтающихся на вешалках, ни манекенщиц, демонстрирующих модели, ни продавцов. Только кожаные кресла и низкий столик, заваленный свеженькими журналами. Не прошло и двух минут, как Оттавиани устремился к ним с распростертыми объятиями.

— О, Шарль! Шарль и загадочная принцесса!

Если однажды кому-то придет в голову создать парфюм «Радушие», ему будет достаточно собрать немножко пота с мсье Оттавиани. Очаровательный, жизнерадостный, тактичный мсье. Казалось, этот невысокий мужчина весь состоит из рук. Они грациозно летали из стороны в сторону, несколько раз пожимали руки Шарля Фольке и Фио, касались их плеч, будто оценивая телосложение. Когда Оттавиани говорил, его длинные пальцы словно бы подыгрывали словам; когда он слушал, он схватывал на лету и ощупывал слова руками, точно не веря собственным ушам. С сантиметровой лентой на шее и в костюме игрока в крикет. Он был в восторге видеть их: Шарля Фольке он просто обожал и в подтверждение своих чувств повторил ему это несколько раз. С Фио повел себя так, будто они старинные друзья. Оставив Шарля Фольке в салоне, он повел Фио вглубь бутика, в просторную комнату, в центре которой с потолка свисала огромная люстра с подвесками из разноцветного хрусталя.

И понеслось. Фио мало что запомнила, у нее кружилась голова, Оттавиани мелькал перед глазами. В какой-то момент она вздрогнула, когда кутюрье мастерским движением приставил к ее горлу нож, чтобы срезать нитку. Его энергичности позавидовал бы даже амфетаминовый смерч. Очнувшись, Фио с удивлением увидела свои новые наряды на рыжеволосой девушке в зеркале. Это была не она.

— Божественно! — воскликнул Оттавиани. — Теперь вы настоящая принцесса!

— Это наряд для торжественной церемонии? — робко спросила она.

— Если вам угодно, для торжественных церемоний каждого дня. Ибо каждый день это коронация, sweetie.

— Это великолепно, но… Я же не могу в таком виде пойти за хлебом…

— О нет, за хлебом ходить вообще не стоит, от него толстеют, моя принцесса.

Великий кутюрье привык к славе и восторгам, ему и в голову не приходило, что девушка может чувствовать какую-то неловкость. Это мир должен был приспосабливаться к его, Оттавиани, творениям, а не наоборот. Если его платья не годились для поездок на метро, то следовало создать более подходящее метро — единственно разумное решение в подобной ситуации. Ему бы и в голову не пришло спрашивать у Фио ее мнение: с той же очевидностью, с какой яблоко всегда падает вниз, по всем законам физики девушка могла лишь восхищаться его творениями.

— Это самая совершенная вещь в мире, — задумчиво добавил он. — Произведение искусства, украшающее художника. Чудесно, право, чудесно.

Никто не смог бы его опровергнуть: платье, конечно же, было великолепным, но именно поэтому Фио было не по себе. Себя она великолепной не считала. Ее тело привыкло к вещам массового производства, которые то малы, то велики, к извечному несоответствию стандартам, и потому специально для нее, по ее меркам сшитое платье никак не могло оказаться ей к лицу. Она не узнавала себя в этом наряде, чувствуя себя заложницей тканей, военнопленной, которую пытаются уничтожить как личность. Словно нежная и тонкая ткань платья скрывала в себе целый мир, солидный и могущественный мир, который ополчился на нее.

Но поскольку ей всегда было крайне неловко говорить что-то неприятное кому бы то ни было, то она попробовала улыбнуться.

— Это прекрасно, — проговорила она срывающимся и не слишком уверенным голосом. — Но… не найдется ли у вас что-нибудь более практичное и неброское?

У кутюрье заблестели глаза. Уж он-то привык иметь дело со знаменитостями, уж он-то понимал, да-да, конечно, предлагая такое платье, он подумал лишь о себе, он стремился, чтобы все увидели его шедевр, но юной леди также нужно еще что-нибудь незаметное, иначе каждое ее появление будет вызывать волнения, да и папарацци тут же ее обнаружат. Он прекрасно все это знал, ну конечно, он был готов к такому вопросу, в ответ он предложил скромный черный наряд из альпаки с кашемиром, великолепного кроя, однако столь утонченного, что лишь истинный ценитель мог узнать руку мэтра. Настоящий гений должен уметь порой уходить в тень. Он предложил ей простые и вместе с тем изысканные вещи, призванные самым приятным образом охранять ее инкогнито. Из вежливости Фио не стала отказываться, но ее упорно не покидало чувство, что эти нежные, драгоценные одежды тяжелее оков и цепей, и хотя она ничего не платила, они дорогого ей стоили, словно она оставила здесь частицу себя.

Примерки продолжались до вечера. Напоследок Оттавиани угостил их чаем и пирожными с вареньем из лепестков роз. Из бутика Фио и Шарль Фольке вышли с тремя белыми матерчатыми сумками, украшенными фирменной буквой «О». Какое-то время они шли по Сэвил Роу, в угасающем зимнем небе сверкало солнце; затем они вернулись в Париж. Еще днем Фио подпрыгнула от изумления, осознав, что они едут в Англию. Шарль Фольке не удосужился предупредить ее, что они отправляются в такую даль, поскольку сам не считал поездку в Лондон дальним вояжем. Фио до сегодняшнего дня ни разу не покидала пределов Франции. Для нее это было настоящим путешествием, для Шарля Фольке — обычной прогулкой: в его мире Central Park West в любом случае оказывался на тысячи километров ближе, чем какая-нибудь деревня типа Савиньи-сюр-Орж.

— Что ж, придется попотеть.

Антуан Божарски произнес эти слова, улыбаясь, в восторге от предстоящей борьбы. Именно способность осуществлять неосуществимое позволила ему стать хозяином кабинета на набережной Де Л'Opлож. Правда, в данном случае особых сложностей не предвиделось, несмотря на временное отсутствие самих картин и невозможность увидеть даже их фотографии. Одного имени Амброза Аберкомбри достаточно, чтобы привлечь интерес, а девчонка не просто пользовалась покровительством старика, она была его последним открытием. И уже поговаривали, что самым значительным.

Гениальный пресс-атташе и консультант по связям с общественностью, своими успехами Антуан Божарски был обязан своему чутью, точнее говоря, чуткому восприятию цинизма эпохи. Итак, он понимал, что смерть Аберкомбри — это великолепное событие. Хватило бы и просто его кончины для создания предельно благоприятной обстановки, но мизансцена его похорон была настоящим шедевром. Этим спектаклем старик добился того, что событие выплеснулось за пределы интеллектуально-богемных кругов. Его похороны тут же получили право на место в теленовостях. Они привлекут всеобщее внимание, они мобилизуют как серьезную, так и бульварную прессу. Погребение Аберкомбри станет культовым; уже ходят слухи, что Голливуд планирует снять фильм о его жизни.

Божарски посмотрел на пустую раму над своим столом. Он называл ее «обрамление моего девиза». Но поскольку обстоятельства бывают слишком разные, чтобы довольствоваться какой-либо одной заповедью, то с личным девизом определиться ему так и не удалось. Не сводя глаз с пустой рамы, Божарски мысленно сформулировал девиз нынешней ситуации как «Превратим помехи в преимущества». Всегда хочется того, чего нет. Тайна завораживает. А на этот раз тайна заворожила и его самого. Эта рыжая девчонка, совершенно заурядная, так мало отвечающая привычным представлениям о художниках, к тому же столь замкнутая… Так это она — открытие! Она только выиграет, если не будет слишком часто появляться на публике и общаться с журналистами, по крайней мере поначалу. Чем меньше ее будут видеть, тем большей тайной она будет окружена, тем больше достоинств ей могут приписать. Божарски попытался разузнать, что представляют собой ее картины. Девушка ответила ему уклончиво: портреты гуляющих в парке Бют-Шомон. Это реалистическая живопись или же абстрактная? И та, и другая, ответила она, в зависимости от неба. По правде говоря, она не сильно в этом разбиралась, и похоже, это вообще ее не волновало.

Антуану очень бы хотелось действовать напрямую, без лишних обиняков: «Есть ли на полотнах изображения цветов? Если да, то можно заполучить издания типа „Дома и сады“. Если есть эротические сцены, то все модные журналы у нас в кармане. А если хорошенько постараться, то можно привлечь вдобавок консервативную прессу, которая набросится на нас с „жесткой“ критикой. У вас случайно не было тяжелого детства? Было? Так это же прекрасно! И пресса, и публика это обожают».

Так бы все и происходило, но Божарски не мог изъясняться столь откровенно. В его профессии приходилось постоянно балансировать между лицемерием и цинизмом, а зачастую пользоваться одновременно и тем, и другим, но с клиентами он сохранял видимость приличий, в особенности с людьми искусства, которые к тому же всем своим видом демонстрировали полное презрение к его методам, хотя именно они, несмотря ни на что, обеспечат им славу.

Новости были хорошие, Шарль Фольке блестяще справился с пиар-задачей: в большинстве статей о кончине Аберкомбри журналисты взахлеб писали о Фио Регаль, тем более что не располагали ни малейшей информацией о ней. Разве что слухами о ее гениальности. Чтобы ажиотаж не спал, Божарски попросил Шарля Фольке как можно скорее объявить о персональной выставке и указать дату ее открытия — первый день весны[10]. На покорение общественного сознания у них в запасе оставалось почти три месяца. А потом уже будет совершенно не важно, оправдают ли работы Фио Регаль те надежды, которые на них возлагают; в любом случае о них заговорят все, и коллекционеры, как последние старьевщики, передерутся за обладание ими. У Аберкомбри много друзей в средствах массовой информации, они вознесут Фио до небес, а его противники и враги разнесут в пух и прах, вне зависимости от достоинств картин.

Благодаря известности Аберкомбри шумиха поднимется на весь мир. Божарски задрожал от удовольствия. Он приоткрыл ящик стола и взглянул на свою карточку члена гольф-клуба «Natav». После обеда он собирался сыграть партию в гольф, которую совершенно очевидно проиграет, учитывая его нынешнее состояние. Он окончательно перевозбудился. Взяв в руки мячик для гольфа из чистой гуттаперчи — настоящий антиквариат, служивший ему талисманом, — он задумчиво повертел его в руках. Что ж, сегодня он проиграет с удовольствием.

Вот уже полчаса, как Фио Регаль и Шарль Фольке находились здесь. Когда они пришли, Божарски усадил их в неудобные кресла напротив стола. В свое время он потратил немало сил, подбирая самые глубокие и антиэргономичные кресла. Известный трюк: его собеседники должны чувствовать себя немного не в своей тарелке, тогда он легко возьмет инициативу в свои руки и будет выглядеть куда более энергичным. К тому же он заметил, что когда клиенту хочется поскорее встать и уйти, то он гораздо легче раскрывает свои истинные намерения и маленькие секреты. Находясь в стесненном положении, клиент все время на взводе — он не сможет расслабиться, убаюканный мягкостью и податливостью кожи. Девушка не проронила ни слова. Впрочем, что она могла сказать? Он оценил ее осмотрительность и скромность. Молодая художница явно не принадлежала к разряду жадных до славы и внимания; она не понимала, почему и зачем здесь находится, более того, никак не могла разгадать, какое отношение к живописи имеет пиарщик. Она наблюдала. Разглядывала роскошную обстановку его кабинета, спросила, сколько он платит за эту квартиру, услышав ответ, улыбнулась от изумления. Ее взгляд подолгу застывал на охотничьих трофеях, украшающих стены. Она смотрела на них с грустью, а не с осуждением, как другие его посетители. Божарского особенно тронул расстроенный вид девушки, когда та увидела голову носорога, которого он прошлым летом завалил в Танзании.

Вероятно, она не имела ни малейшего представления о том, что здесь сейчас происходит. В предстоящей борьбе за славу и признание успех им обеспечен, Божарски это знал, но знал и то, что, как и на любой войне, дело не обойдется без жертв. Но не так уж это страшно. Даже если искусство стало религией для массы богатых безбожников из шикарных кварталов, то все же это мирная религия, которая если и устанавливает террор, то только на бумаге. За всю историю не было случая геноцида во имя этого бога, ни пыток, ни массовых убийств, подобных ночи святого Варфоломея, ни народов, порабощенных во имя его заповедей. Всего-то и ущерба: несколько циррозов и передозировок, без счету депрессий, жизни, сломанные горькой несправедливостью, пригоршня суицидов, но в целом ничего действительно страшного. «Все это и вправду не так уж важно, мадемуазель Регаль», — подумал он. Ему было известно, что в творческих кругах многие сожалели, выбрав такой путь, ведь они мечтали, что их великие слова поразят реальность, поднимут бури. На самом же деле они скорее напоминали пену волн и легкий бриз, попавшие в торнадо.

С Шарлем Фольке Божарски встречался впервые. Вот уже пять лет, как он с восхищенным интересом следил за стремительным взлетом молодого человека в мире искусства и средствах массовой информации. Еще совсем недавно никому не известный юноша сегодня был знаменитостью, и его слава вышла за пределы парижских салонов. Его знали даже те, кто понятия не имел о том, чем он занимается. А это первый признак настоящей славы. Вот и еще один девиз в его рамочку. Что же до Шарля Фольке, то сам он был молодым художником, едва окончившим Высшую школу изобразительных искусств, который начал с ночных тусовок в модных клубах, а потом в качестве развлечения и провокации создал около двадцати художественных течений одновременно. Прессу заинтересовал сумасшедший художник, и его фотография попала в газеты. Поскольку на снимках он обычно фигурировал в обнимку со звездами кино и другими знаменитостями, многие решили, что он и сам знаменитость. Тогда ему поручили вести рубрику в авторитетном художественном журнале. А четыре года назад Амброз Аберкомбри устроил Шарлю Фольке первую персональную выставку, сделав его таким образом одним из главных современных художников нового поколения. С тех пор Шарль Фольке поднялся еще выше: он вел еженедельную телепередачу, в рамках которой увлеченно и с подобающим чувством юмора рассуждал об искусстве. Хотя он и сделал блестящую карьеру и пользовался поддержкой могучих покровителей, он ничего не рассчитывал заранее, не добивался ничьей благосклонности. Со стороны и в глазах завистников Шарль Фольке выглядел типичным карьеристом. И глубоко от этого страдал. Он никогда не искал того привилегированного положения, в котором оказался: ему все удавалось только потому, что сама жизнь распоряжалась за него. В его исключительной честности не приходилось сомневаться, но он никогда ею не кичился и никого не обижал, выступая с обличениями под предлогом того, что не умеет, мол, кривить душой. Примечательно, однако, то, что он, не стесняясь, критиковал работы друзей и восхвалял творения презиравших его. А друзей у него было огромное количество, и всех их объединяла одна общая черта — большинство из них друг друга на дух не переносили.

— Вам стоит надеть темные очки, — сказал Божарски, открывая дверь и провожая Фио на улицу.

— Чтобы быть похожей на звезду? — с усталым ехидством спросила Фио.

— Вовсе нет, вам не нужно быть похожей на звезду, вы и так звезда. Просто скоро вы почувствуете, что отныне солнце светит для вас чуть ярче.

Он закрыл за ними дверь и подошел к окну кабинета, провожая взглядом своих посетителей. Да-да, и солнце будет светить ярче, и сама она засверкает, как звезда. Ей придется защищаться от своего собственного света, отраженного в жадных глазах обожающих ее поклонников. Этот огонь погубил многих. Звезда не горит, она сгорает. Это физическая реальность, о которой все забывают. Привлекательный блеск скрывает за собой процесс плавления. Человек — существо фототропное и должен остерегаться, а то на него, как на белую простыню, которую летней ночью в деревне ярко осветили фонарем, слетятся полчища изголодавшихся кровососов.

Вот уже неделя, как похоронили Амброза, а газеты по-прежнему не теряют к нему интереса. Еще не просочились в прессу, но уже ходили некоторые слухи о его таинственной находке. Предвидя визит Фио Регаль, Божарски распустил уши, внимательно прислушиваясь к молве; он был приятно удивлен — о девушке много говорили. И слагали целые легенды. Поговаривали, что за ее именем скрывается маститый художник, который таким образом решил начать все сначала, спрятавшись за псевдонимом. Еще одна сплетня, которая была очень им на руку, гласила, что Фио Регаль — внебрачная дочь бывшего президента республики. В другом варианте этой легенды она являлась уже дочерью самого Аберкомбри. Старый тусовщик Шарль Фольке, по всей видимости, был в курсе всех этих слухов, а возможно, и автором некоторых из них. Божарски не счел нужным сообщать о них Фио. Не хотел ее волновать. Да и потом, эта грязь — всего лишь оборотная сторона любой тайны. Да, конечно, всех волнует вопрос, почему Аберкомбри скрывал ее существование на протяжении стольких лет. И причина, безусловно, была, а поскольку сам Аберкомбри был очень важной персоной, то и причина должна была быть не менее важной.

Все слухи утихнут, когда люди обнаружат, что за ними скрывается совсем простая девочка, этакий сфинкс без загадки. Хотя, конечно, они не поверят и примутся искать в ее простоте скрытый смысл и приукрашивать девушку кокетливыми финтифлюшками. Он ничего не мог с этим поделать. Так устроен мир.

Божарски взял клюшку для игры в гольф среди тех, что красовались за стеклянными дверцами в отдельном шкафу. Занял исходную позицию и ударил по воображаемому мячику. Идеальный удар. Да, мир искусства — это надежный фарватер. В зависимости от обстоятельств порой приходится менять клюшки, но как бы то ни было для крутых подъемов лучше всего подходит № 8. Он не сравнивал искусство с игрой в гольф, скорее наоборот. Дело в том, что представители артистической среды по манере поведения ничем не отличались от игроков в гольф. В свое время Божарски прочел опубликованные в «Saint Andrews Globe» результаты опроса, согласно которым восемьдесят процентов игроков признавались в том, что им случалось подталкивать мячик ногой или же «забывать» посчитать некоторые удары, в общем, мухлевать. Однако все до одного считали себя честными и с негодованием относились к жульничеству. То же самое и в мире искусства: все эти милые люди истово ненавидели кумовство, презирали подлость, отвергали всякую мысль о профессионально-кровосмесительных связях между художниками, арт-критиками и галерейщиками, а между тем преспокойно подталкивали ногой свой мячик к лунке, отпихивая мячик соперника в кусты. Да-да, бесспорно, для игры на артистическом поле наиболее подходящей являлась клюшка № 8 (с металлическим наконечником). Если не бейсбольная бита.

~~~

— Ты бесподобна, дорогая.

Зора со вкусом затянулась сигаретой, придирчиво оглядывая Фио в ее новом наряде.

— Но это платье тебе как корове седло, — холодно добавила она.

Они посмотрели друг на друга и прыснули со смеху. Фио попробовала было продефилировать, изображая из себя тощую манекенщицу под метр девяносто. И полностью провалилась в этой роли, несколько раз чудом удержавшись на ногах. Фио решила отнести платье в приемный пункт вещей в пользу бедных. Зато черный повседневный наряд Зоре понравился. Фио решила его оставить и надевать по торжественным случаям.

Рождественская елка слегка наклонилась, хотя подруги с четырех сторон обложили ее ствол кирпичами. У них разгорелся спор, украшать ли елку гирляндами и разноцветными шарами. В итоге внесенное Фио предложение победило единогласно: не наряжать. Весь пол уже был устлан иголками.

Для праздничного стола они выбрали «gänsläwer-terrine» — пирог с цыплятиной и гусиной печенью в трюфелях, и еще какой-то «ganzeltopf» неизвестно из чего (хозяин кулинарии говорил с сильным швейцарским акцентом). Первый десерт подкупил их своим названием: «Маржолен моего папы». Но поскольку одного десерта всегда оказывается мало, они дополнили его горячим куличом с вишней и мороженым с корицей и вишневой наливкой. Неторопливое застолье сопровождалось: бутылкой белого эльзасского вина «Tokay Pinot Gris» позднего урожая 1992 года, бутылкой «Riesling» 1993-го и двумя «Shorts de Partagas», — в общем, это не могло считаться даже Токсичной Вечеринкой. Праздник получился чудесный и тихий; в эту ночь Зора впервые заметила, что у сигареты, которую держишь в левой руке, вкус определенно хуже, чем у той, что в правой. Фио подарила подруге мундштук, а в подарок получила солнечные очки. А потом, любуясь рассветом на крыше дома под снежным фонтаном, бьющим из пушки, они преображали мир: придумали для него новый вид птиц с крыльями в шотландскую клетку, поскольку именно таких в природе не хватало, а на Землю нахлобучили шляпу, чтоб она лучше смотрелась.

Очевидно, где-то среди рождественских подарков Шарль Фольке все-таки отыскал свои хорошие манеры. Во всяком случае, на этот раз он тактично постучался в дверь квартиры, постаравшись даже придать приятный ритм своему постукиванию пальцем по металлу.

— Раздавленные окурки, разбросанные по ступеням, просто великолепны. Нет, правда, отлично.

Некоторое время Фио молча смотрела на манерного юношу, постепенно приходя в себя. Не то чтобы она много выпила, просто сочетание снега с изысканными деликатесами подействовало оглушительно. Здесь бы пригодился аспирин.

— Веселого Рождества, — сказала Фио.

— Веселого Рождества. То есть я… в общем, держите.

Он протянул Фио букет, который прятал за спиной; несколько лепестков упали на пол. Выбирая цветы, он сознательно отказался от красных, поскольку красный — это цвет страсти, а он никак не хотел, чтобы его заподозрили в чем-то подобном. Ведь он так обаятелен и знаменит, что устоять перед ним просто невозможно. Но хотя все считали его дон жуаном, на самом деле никаким дон жуаном он не был: у него был красивый роман с подругой детства, но он предпочел бы умереть, нежели в этом признаться. Он во всем стремился к элегантности, как в одежде, так и в своих суждениях, а потому заботился, чтобы его взгляды соответствовали его прическе и гармонировали с цветом рубашки. Моногамия могла сойти за дурной вкус. Он частенько рассуждал о сексе в своих обзорах, и многие считали его специалистом по этому вопросу. Он и рад был оказаться специалистом в какой-нибудь другой области, но секс теперь в моде, и это не его вина; о наркотиках — другой пикантной теме дня — он запретил себе говорить после смерти одного из своих друзей от передозировки. Его репутацию заметно укрепили проводимые им оргии милосердия, концепцию которых он придумал сам. Прибыль, получаемая от проведения вечеринок за счет реализации презервативов, алкоголя, фаллоимитаторов и прочей утвари, шла на благотворительные цели. Последняя оргия милосердия позволила собрать средства на строительство больницы в Афганистане и отправить туда многие тонны книг и продовольствия. Благодаря нескольким децилитрам спермы и морю оргазмов бедняги из далекой страны смогут наконец нормально питаться, получать медицинскую помощь и учиться читать.

В отношении Фио Регаль он должен был выполнить миссию, возложенную на него Амброзом Аберкомбри. И если девушка вдруг влюбится в него, это лишь все усложнит. Разговаривая с ней, он не раз упоминал о своей невесте, желая избежать всяческой двусмысленности.

— Спасибо. Сожалею, но у меня нет подарка…

— Знакомство с вами самый большой для меня подарок.

На самом деле так оно и было, но Шарль Фольке вдруг заметил, что, пожалуй, ляпнул лишнее. Ведь даже если она больше, чем кто-либо заслуживает комплиментов и лестных слов, он не должен утомлять ее своими восторгами. В первую очередь, он должен думать о возложенной на него миссии. Он станет для Фио человеком, на которого она сможет положиться, который всегда будет сохранять трезвость мысли и присутствие духа. Одним словом, настоящим профессионалом. Профессионалом, на дружескую поддержку которого она всегда сможет рассчитывать. Ведь на нее будут оказывать такое давление. Он должен заслонить ее, стать для нее опорой, не позволить обстоятельствам сломить ее. Бесстрастность сблизит его с юной художницей, сделает их вроде как на равных. К тому же как душеприказчик Амброза Аберкомбри он выполняет последнюю волю умершего. А значит, выступает не просто как Шарль Фольке.

— Можно отснять и сделать выставку, — Шарль Фольке кивнул на горы окурков, — или же видеоролик… В этом что-то есть.

— Это моя соседка. Она сама ненавидит убираться, но и мысль о том, чтобы кому-то платить, ей невыносима.

— Я мог бы с ней познакомиться?

— Если хотите, но, боюсь, вас она тоже возненавидит. Не принимайте близко к сердцу — Зора ненавидит всех подряд.

— Так это ее имя я видел внизу, у входа? Зора Марпрелат, манекенщица?

— Только не говорите ей о моде. Это может плохо кончиться.

— А на каком этаже она живет?

— На всех.

Фио пригласила молодого человека войти. Шарль Фольке хотя и не подавал виду, но был потрясен. Нет, не в дневнике он напишет про Фио Регаль, он посвятит ей отдельную книгу, которую озаглавит «Жизнь Фио Регаль, написанная другим» с намеком на автобиографию Челлини[11] — одну из его любимых книг. Он уже не сомневался, что впереди его ожидают самые неожиданные сюрпризы.

Порой в тяжелые минуты, после слишком обильных возлияний, когда он оказывался один, в клубном кресле, со следами блевотины в уголках рта, самые мрачные мысли лезли в его голову, обычно столь беззаботную. В такие моменты ему казалось, что он живет лишь для того, чтобы рассказывать историю, в которой сам не участвует. Его светские хроники прославили его куда больше, чем собственные работы, которые, правда, только выигрывали от того, что он постоянно мелькал в средствах массовой информации. Его картины пользовались успехом, потому что люди видели его по телевизору, потому что он такой славный и блестящий молодой человек. Но в действительности история искусства вершилась без него. У него были свои темы, свои герои, но никто и никогда не поставит его творения в один ряд с работами Фио Регаль. Те, кто считал, что он обладает большой властью и оказывает заметное влияние на современное искусство, даже не догадывались, сколь призрачна эта власть. Его узнают в лицо, его имя упоминается по сто раз на дню, и все это не имеет никакого значения, поскольку однажды он умрет и в гробу ничем не будет отличаться от простых смертных. Он мог сколько угодно бороться и убеждать в значимости своих творений, отовсюду слышать крики «браво», но при этом ничего особенного собой не представлять. А кто-то другой, кто ничего и не требует, будет просто делать свою работу, без всякой мечты о славе в веках, и вот он-то все и получит. Это слишком несправедливо.

Со времени его последнего визита в квартире Фио порядка не прибавилось. Повсюду валялись книги; на телевизоре и книжных полках, на столе и даже на полу стояли неубранные чашки. Шарль Фольке оглядел библиотеку; из книг по искусству он обнаружил лишь «Историю искусства» Эли Фора, «Воззрения эпохи Кватроченто» Майкла Баксандалла, альбом работ Уистлера издательства «Taschen» и сборник рисунков Семпе. Неплохая подборка, но весьма скудная. От свечи, горевшей на журнальном столике, пахло медом. Фио предложила Шарлю Фольке стул, сама же уселась на диван, по-турецки поджав ноги. Цветы она положила рядом с собой; на красный плюш стекали капли с их влажных листьев. В руках у Фио в стакане воды шипел аспирин.

— А вы, оказывается, знаменитость. Я навела справки.

На самом деле она просто ввела имя Шарля Фольке в поисковую систему Зориного компьютера и с удивлением обнаружила, что молодой человек, претендовавший на роль ее личного Вергилия, был очень известен. Не то чтобы ее сильно впечатлила подобная новость, просто немного смутило, что такой известный человек уделяет ей столько внимания. Ей казалось, что он будет разочарован.

— Мне очень жаль, но я не знала.

Фио накрутила на палец рыжую прядь. Последнюю фразу она произнесла с таким грустным видом, словно узнала, что он болен раком в последней стадии. Шарль Фольке почувствовал себя неуютно. Обычно те, кто его не знал, прослышав о его славе, вели себя совершенно по-другому. Их глаза светились восхищением, особенно — с горечью подумалось Шарлю Фольке — когда они не подозревали, благодаря чему он так прославился. Поначалу эта реакция его раздражала, но поскольку в его голове мрачные мысли долго не задерживались, он быстро приучился чувствовать себя польщенным. Решительно, эта девушка непостижима. И поразительно простодушна, ведь в ее словах, которые могли бы задеть его самолюбие, будь он более тщеславен, не было ни капли издевки, лишь легкое озорство.

— Это не страшно, — скромно ответил Шарль Фольке. — Сама по себе известность ничего не значит. На свете столько известных людей…

— Вы художник. Причем авторитетный. Я могла бы как-нибудь увидеть ваши работы?

— Конечно-конечно, вы окажете мне честь.

— Не стоит преувеличивать. Вы опытнее меня.

— Но не так талантлив.

— Этого я не знаю. Думаю, вы заблуждаетесь на мой счет: я не сильно разбираюсь в живописи. Рисую для собственного удовольствия, и только. Если какие-то мои картины получились красивыми или хорошими — не знаю, как сказать, — то это совершенно случайно.

Ее слова могли бы послужить прелестным определением гениальности, подумал Шарль Фольке. Он с удовольствием обнаружил, что она скептически относится к художественной ценности своих работ. Она была скромна, но не из кокетства, не той расчетливой скромностью, которая так и напрашивается на похвалы; она выглядела растерянной. За внешней хрупкостью скрывался сильный характер, которому нелегко будет смириться с происходящим. Фио Регаль принадлежала к редкой породе странных людей, равнодушных к комплиментам.

Фио встала и предложила Шарлю Фольке чая. Он с радостью согласился — не то чтобы ему действительно хотелось чая, просто он не знал, что сказать. В ее присутствии он тщательно следил за своим поведением, хотя обычно везде и всегда чувствовал себя как рыба в воде. Он и сам не понимал, что с ним творится: он был знаменит да и старше ее, но осознавал, что она куда талантливее, и это главное, а все остальное отступает перед этой беспощадной и горькой истиной. И потому его отношение к девушке было преисполнено глубокой почтительности, которую он старался не демонстрировать, но именно ею определялись и манера его поведения, и та бережная забота, которой он пытался ее окружить. Он был ее верным рыцарем и отдал бы свою жизнь, чтобы спасти ее.

— С вами хочет встретиться один человек, его зовут Герине Эскрибан, он…

— Художник, — закончила начатую им фразу Фио, возвращаясь с двумя чашками в руках. — Это художник, менее известный, чем вы, но я читала о нем статьи, интервью. Надеюсь, вы не из тех дикарей, кто пьет чай с сахаром.

Герине Эскрибан не верил в Бога, зато всегда верил в свою судьбу выдающегося художника.

Он воплощал собой в точности все то, что было доступно любому восприятию, даже лишенному всякой наблюдательности. Он представлял собой простую картинку, примитивную как дважды два: этакий высокий, красивый пятиэтажный дом с двумя окошками под самой крышей; створки ставен хлопают на ветру. Ухоженная цинковая крыша, опрятный цоколь, красная ковровая дорожка тянется по лестницам от самого входа, фасад, когда-то выкрашенный в черный цвет, напоминает теперь об очаровании старых, выцветших вещей.

Он всегда чувствовал себя обделенным и несчастным, поскольку все имел от рождения. Своим родителям — обеспеченным служащим — он так и не смог простить своего счастливого и беззаботного детства. Несмотря на яростные усилия, ему не удалось превратиться в лодыря; перспектива блестяще закончить какую-нибудь высшую школу и занять тепленькое местечко в обществе, вызывавшем у него отвращение, ужаснула его.

Искусство оказалось единственным способом обмануть проклятие. Долгие годы ему удавалось быть известным только в самых узких кругах авангардистского искусства, но теперь столь драгоценное положение отверженного начало приносить дивиденды — нечестивая эпоха обеспечила ему процветание.

Он создал иллюзию, в первую очередь для самого себя, будто он представляет саму современность, самый продвинутый авангард; он не придумывал ничего нового, просто говорил новые слова, порождаемые его бурной мозговой деятельностью. Чаще всего его никто не понимал, но столько непризнанных художников оказались гениями после смерти, что в его случае с оценками остерегались. В общем, очень уж он походил на непонятого гения, ибо понять его было совершенно невозможно. Он не носил фирменных вещей в знак протеста против поклонения крупным компаниям, зато все его мысли и чувства носили на себе отпечаток известных брэндов: своей любимой духовной маркой он выбрал Ницше, цитируя его при каждом удобном случае.

Эта относительно новая мода стала характерной чертой эпохи: художник, переживая свое сиротство, самочинно подбирал себе в отцы какого-нибудь гения. И в этом смысле Герине Эскрибан мог считаться ловким осквернителем могил: так, он присовокупил к своему генеалогическому древу Де Кунинга, Рембо и Баскиата, без всякого согласия с их стороны.

При виде его подписи заливались румянцем щеки редакторов самых престижных журналов, таких как «Estomac» и «Absolu». Следуя их строгой логике, читатели приобщались к непознанному и неизъяснимому благодаря совершенно непонятным статьям Эскрибана.

Героический Герине Эскрибан вызывал на свою голову проклятия со стороны консервативных изданий; героический Герине Эскрибан всячески оскорблял различные ассоциации престарелых католичек. Но, к его великому сожалению, ему не было даровано судьбой ни судебных процессов, ни запретов цензуры, что, конечно же, порочило его репутацию бунтаря. Он презирал средства массовой информации, отказывался появляться на телеэкране. Хотя на самом деле в этом просто не нуждался: его влиятельные друзья, не разделявшие, разумеется, его взглядов, повсюду воспевали и защищали его гений. Несмотря на широко заявленный атеизм и резкую критику сексуального ригоризма, он придерживался чопорных, почти религиозных принципов, согласно которым созерцание произведения искусства не должно доставлять зрителю удовольствие — слишком легкое и доступное чувство, — а должно учить его высшей сложности художественной транссубстанциализации.

Когда Фио увидела Эскрибана в его маленькой квартирке, в доме 66 по улице Орто, она сразу отметила, что он относится к тому типу людей, о которых с первого взгляда понятно, что они художники. Он выглядел усталым, как человек, измученный творчеством; все его думы о мире, о людях, о мужчинах и женщинах, все вокруг преисполняло его вселенской скорбью. Нет, он не жаловался: это состояние идеально подходило его бледному виду и немало способствовало продажам его работ.

У полицейских — синяя униформа, у военных — зеленая и цвета хаки; Герине Эскрибан, как всякий уважающий себя художник, в одежде предпочитал полное отрицание цвета, одеваясь в черное. Он был не из тех, кто не понимает, почему все происходит так, а не иначе. Известный своими аналитическими способностями, он не позволял себе ни на минуту прекращать жесткий самоанализ, пытаясь понять причины каждого своего поступка, в особенности тех, что казались самыми простыми и естественными. Поначалу, не особенно вдаваясь в суть дела, он было решил, что предпочитает черные вещи прежде всего из практических соображений: таким образом он мог не мучиться более по утрам над вопросом, что надеть. Но это объяснение удовлетворило его ненадолго, поскольку каждое утро он проводил добрых полчаса перед зеркалом, продумывая свой облик и примеряя одежду разных оттенков черного. К тому же выбор черного цвета из соображений удобства — это слишком очевидный предлог, который лишь скрывает истинные причины. А для Герине Эскрибана не было такой мысли или жеста, которые не заслуживали бы глубинного анализа. Нет, решительно, функциональность выглядела жалким мотивом, лишая всякой оригинальности такой важный и глубоко личный выбор. Он легко принимал любую критику, любую правду, высказанную в глаза, даже если она принижала достоинства его работ и задевала его самолюбие, при одном условии: в ней должно было ощущаться величие. Правда не могла быть приземленной, сводя его личность к примитивности обычного индивидуума. И он нашел достойный ответ, не вызывающий сомнений: черный цвет свидетельствовал о его утратах. Художник всегда пребывает в трауре. Оплакивая тысячи людей, которых ежедневно убивают болезни, войны и нищета? О нет, художник не гуманист. На что ему сдались благородные стенания; ведь чувства добрые столь же легко губят искусство, как голодный тигр парализованного поросенка. Оплакивает ли он самого себя, ибо каждый день несет в себе частицу смерти? Какая пошлая мысль! Ну нет, причина его траура, рожденная в высших сферах его сознания, отличалась неповторимой оригинальностью. Если Герине Эскрибан одевался в черное, то он имел на это самые веские основания — художник скорбел о своем наивном отношении к миру и людям. Черный цвет символизировал вечную тьму хаоса, скрывавшую ненавистную повседневность. К тому же он считал, что это добавляет ему сексуальности: его прекрасный романтический облик дополняла особая прическа, при которой волосы выглядели растрепанными эстетствующим, шаловливым ветерком.

Информация пока держалась втайне (в курсе дела были только друзья, булочник и почти вся пресса за исключением тибетского корреспондента «Медицинского ежедневника»), но этим летом Герине Эскрибан намеревался сыграть главную роль в новом фильме одного режиссера, которому удалось добиться славы, сохранив свое инкогнито. Его сложные и жестокие фильмы несли на себе отпечаток глубоких истин и пользовались уважением среди критиков, а сам он на протяжении многих лет успешно противостоял соблазну массового кинематографа. И продолжал выдавать на-гора километры отснятой пленки, неустанно пополняя свою фильмографию коммерческими фильмами для интеллектуалов. Роль, предназначавшаяся Герине Эскрибану, являлась плодом чистого искусства: ему предстояло сыграть молодого человека в черном, с растрепанной прической, которому невыносимы ни люди, ни окружающий мир.

Бросив загадочный взгляд через плечо Фио, словно желая убедиться, что за ней нет слежки, он впустил ее в квартиру.

Обстановка напоминала, что бедность является необходимым условием творчества. Герине Эскрибан ни за что бы не потерпел в своем доме какого-нибудь телевизора, радиоприемника или тостера. Он безжалостно фильтровал цивилизацию, опираясь на жесткие нравственные принципы. У стен стояли десятки картин, некоторые выглядели незаконченными, другие имели вполне завершенный вид, однако для Герине Эскрибана ни о какой завершенности в искусстве не могло быть и речи: великое произведение всегда является неоконченным воплощением недостижимого — так называлась одна из его статей. В газетных вырезках, приклеенных прямо к стене, некоторые фразы были отчеркнуты губной помадой. Тесная, почти убогая квартирка абсолютно не отражала реальный уровень его доходов: Герине Эскрибан имел достаточно средств, чтобы быть бедным, и ни за что на свете он не согласился бы пожертвовать этой привилегией. Стараясь убедить всех в своей обездоленности, он плохо отзывался о разных там буржуа.

Пока натуралисты не признали наличия сознания у птиц, можно считать, что птицы не знают о том, что они летают. Следуя той же логике, Герине Эскрибан не ведал о своих недостатках. С похвальным усердием он старался не видеть в себе изъянов, отважно игнорируя собственные пороки, а также все наименее благородные и наиболее удручающие черты своего характера. В этом был здравый смысл, ведь птица, осознав, что летит, рискует перестать махать крыльями. Недостатки лишь подчеркивали целостность его натуры, словно окрыляя его характер; они помогали мириться со слишком многочисленными его достоинствами. Главным образом он славился страстью к вину и сигаретам без фильтра. А еще, получив по воле родителей классическое образование, Герине Эскрибан отличался предельной снисходительностью, прощая тем, кто его любил, абсолютно все. И прежде всего он прощал им их любовь.

— Мы контрабандисты смысла.

Это был его излюбленный прием, чтобы прощупать собеседника: бросить загадочную фразу и понаблюдать за реакцией. Фио посмотрела на него с удивлением, наклонив голову вправо; казалось, она его не расслышала. Он не знал, какой из этого сделать вывод, впрочем, обычно так и бывало. Жаль! Он мог бы многое сказать на эту тему, а вернее пересказать: «Мы контрабандисты смысла» — так называлась одна из его статей.

— Хочешь кофе? — спросил он более простодушно.

— Нет, спасибо, я не пью кофе. А чая у вас не найдется?

— Нет, чай любила моя мать, — ответил он, как будто это что-то объясняло.

— Я очень сожалею, но я не расслышала, что вы сказали мне в самом начале. Я смотрела на ваши картины.

— Ерунда. И что же ты думаешь о моих работах?

Фио не спеша прошлась по квартире, задержалась около некоторых полотен, но лицо ее оставалось непроницаемым. Герине тем временем принес две чашки кофе и поставил их прямо на пол, на подвернувшуюся под руку газету. На стенах привлекали внимание странные предметы — за многие из них Герине получил премии; что-то вроде инсталляции поскрипывало, свешиваясь с потолка.

— Не знаю.

— Слушай, ты можешь быть со мной откровенна.

— Хорошо, но я действительно не знаю. Они странные.

— Ты права: они нелепы.

— Я этого не говорила…

— Нет-нет, уверяю тебя, я полностью с тобой согласен. И вообще, мы сейчас похожи на мясников, обсуждающих антрекоты. Ненавижу все эти обсуждения. Иногда мне кажется, что художники только и делают, что разглядывают собственный пупок. Твой кофе остынет.

Чтобы не смущать его, Фио не стала напоминать, что не просила кофе, а, скрывая отвращение, отпила маленький глоточек. Должно быть, молодой человек употреблял наркотики, других оправданий она не видела. Эскрибан никогда не давал своим собеседникам закончить фразу, уверяя, что схватывает мысль на лету. Его приятели давно смирились с тем, что Эскрибан все равно не даст им высказаться до конца и что их мысли суждено погибнуть, чтобы стать лишь вступлением к монологу самого Эскрибана. А так как он слыл большим интеллектуалом да к тому же столь очаровательно улыбался, то собеседники обычно с удивлением обнаруживали, что полностью с ним согласны и что он, пожалуй, намного лучше их самих сформулировал то, что они имели в виду. Был ли у него этот особый талант или же это была иллюзия, уже не имело особого значения, поскольку эта иллюзия всех устраивала.

— Что для тебя значит искусство?

— Не знаю.

— Вот именно! Мы не знаем. Тогда о чем мы без умолку болтаем? Однажды, когда я принимал душ, мне открылось, что такое искусство. Но подобные озарения, раскрывающие природу вещей, не случаются где-нибудь на фуршете или во время интервью с журналистом. С тех пор я постоянно ищу то, что мне открылось тогда.

— Вам стоит еще раз попробовать.

— Да-да, конечно. Но попробовать что?

— Принять душ.

Герине раздавил в пепельнице недокуренную сигарету и тут же прикурил следующую. Забавная девушка эта Фио Регаль. И очень ловко она выкручивается: переворачивает с ног на голову любую серьезную мысль и избегает таким образом давать свою точку зрения и занимать какую-либо позицию. Наверняка читала Грасиана[12]. Но уж он-то не даст себя провести подобной стратегией отсутствия суждения. Наивность — это орудие самых ловких, а значит — самых опасных. Он решил перейти на более прозаические темы.

— А до этого ты где-то училась?

— Я учусь на юридическом факультете.

— Ты знаешь, чем бы хотела заниматься?

— Мне бы хотелось найти какую-нибудь подходящую работу.

— Подходящую для тебя?

— Нет, скорее для жизни.

— Для какой жизни?

— Не знаю.

— Ты могла бы стать или судьей, или адвокатом. Защищать или судить. Это и есть главный вопрос искусства, — сказал он и тут же добавил: — Но скоро ты бросишь свою учебу.

— Вы думаете?

В этом он был абсолютно уверен. Общество с завистью относится к искусству, считая его своим личным врагом, заявил Эскрибан, и никогда не простит ему того, что оно крадет у общества и присваивает себе лучших его представителей. Он заявил ей, что водоворот, в который она попала, заставит ее забыть о какой-либо нормальной социальной жизни. То, что с ней происходит, слишком грандиозно. Ее замучит пресса, она будет нарасхват, выставки, салоны, галереи, государственные заказы. Он не видел ее картин, но один из его итальянских друзей участвовал в организации ее миланской выставки и признался, что работы этой неизвестной художницы произвели на него сильное впечатление. О да, безусловно, весь этот шум во многом поднялся благодаря фигуре Амброза Аберкомбри, чей авторитет в мире искусства трудно переоценить, хотя и он порой ошибался.

За окном пламенело солнце, словно бы невзначай подглядывая за встречей. Герине предпочел надеть солнечные очки, нежели опустить жалюзи. Фио заметила решетки на окнах. Герине вернулся к пустым разглагольствованиям, которые порицал минут пять тому назад; упиваясь риторикой и купаясь в собственном красноречии, точно в клубах сигаретного дыма, он объяснил свое неверие в общество, а также роль искусства, которому суждено его подменить. О да, конечно, добавил он с пошлой напыщенностью, художники обладают загадочной особенностью. Он не знал, дано ли им природой нечто большее, чем простым смертным, или, напротив, им чего-то не хватает, но в любом случае они отличаются от простых смертных.

Фио чувствовала себя ребенком, которого какой-то надоедливый дед нудно учит жизни, рассказывая очень скучную историю. Ее стало поташнивать, когда молодой человек с виду столь широких взглядов заговорил о художниках как о высших существах. К ней все это не имело ни малейшего отношения, но не зная, что возразить, а также из вежливости она беспрепятственно пропускала слова Эскрибана мимо ушей.

— Я убежден, что великой миссией искусства является дальнейшая эволюция человека путем сотворения для него все новых и новых органов, ведь каждое произведение искусства — это новый орган, будь то цветок или пейзаж; это кость или плоть, которую зритель должен присовокупить себе. Своеобразная хирургия. Которая, конечно же, не обходится без боли.

Фио спросила его, что он думает о Шарле Фольке. Герине прервал свой монолог и вспомнил, что у него гостья. Шарль входил в число его друзей. Само собой разумеется, их взгляды на искусство, жизнь и лучшие парижские after-hours не совпадали, но сам Шарль был удивительным человеком. И Герине никогда не скажет о нем дурного слова, даже если его работы все же коммерческое искусство, массового спроса, а его представления о жизни просто смехотворны.

— Шарля я обожаю, — заявил он. — Однажды он украл у меня метафору.

— Он украл у вас метафору?

— На одной вечеринке я сказал, что искусство напоминает упаковку презервативов, найденную среди обломков разбившегося самолета. Но я на него не сержусь. Напротив, для меня большая честь, что мои слова понемногу входят в разговорную речь.

Фио всерьез заскучала. Ее уже перестал забавлять выпендреж этого самоуверенного молодого человека. Пелам не кормлен с самого утра, а еще немного, и она пропустит следующую серию «Супершара». К тому же она проголодалась; последний раз она ела в полдень, когда Шарль Фольке пригласил ее пообедать в «The Portait Restorant», чтобы заодно обсудить «ретроспективу» ее работ, запланированную на март. Вспомнив об этом, Фио не смогла удержаться от улыбки. Впрочем, она уже привыкла к потокам громких слов и к своеобразной дислексии, свойственной этим людям искусства, которые склонны писать с большой буквы каждое второе слово. У нее выработалась невосприимчивость к комизму всех этих претензий. Ее не прельщали внешний блеск и пышность; просто, оказавшись среди людей, которые так серьезно к себе относятся и для которых искусство — жизненно важный вопрос, она из вежливости не позволяла себе опровергать то, во что они верили. В конце концов они ведь не опасны, не подкладывают бомбы, а сколько есть всяких других сумасшедших, которые верят в инопланетян, и вообще…

Шарль Фольке, все так же избегая чересчур прямых выражений, поведал ей, что весьма важные, влиятельные и образованные люди восхваляли ее творения, эти скромные работы, которые она написала без всякой задней мысли, просто чтобы заработать на хлеб и свои нечастые вылазки в кино. Но она не могла запретить им оценивать свои работы, тем более что оценивали они их крайне высоко. Врожденная учтивость не позволяла ей развеивать надежды, которые на нее возлагали.

— Хочешь канапе с фуа-гра? Я их приволок с одного фуршета. Ненавижу фуршеты.

— Нет, спасибо.

— Знаешь, — признался Эскрибан, заглатывая разом пару канапе, — меня мучает чувство вины, когда я ем мясо.

— Но вы все равно его едите. Это не очень логично.

— Ты не понимаешь: я чувствую свою вину. Это гениально! Обожаю! В наше время, когда уже дозволено все, у нас так мало возможностей ощутить себя аморальными. Знаешь… У меня есть один потрясающий проект. Мы все должны объединиться, но не в партию, а скорее в сообщество индивидуальностей. В этакую связную и бессвязную сеть, альтернативную и бесконечную. Существование в обществе — это ловушка. Я бы сказал так: жить, а не существовать. Понимаешь, что я имею в виду? Нужно жить, а не существовать. Знаешь, я с самого начала был уверен, что мы с тобой поймем друг друга.

Фио сочла его пессимизм явно преувеличенным. Попрощалась с ним и вернулась домой. Час спустя Герине продолжил дискуссию, позабыв на какой-то миг, что коллега-собеседница ушла. Он раздавил недокуренную сигарету об одно из своих полотен и пришел к выводу, что ему нечего бояться загадочной девочки: она явно не отнимет у него статус эксперта маргинальности, он останется единственным управляющим своего маленького бизнеса по торговле радикальностью взглядов. А значит, трахать ее нет никакой необходимости. Секс и любовь являлись самыми эффективными средствами борьбы с соперницами по ремеслу, позволяя их нейтрализовать. Он даже подозревал, что влюбился в свою бывшую невесту потому, что она была художницей, способной его превзойти; а с помощью любви можно восторжествовать и над любимой, и над ее искусством. Кстати, тогда это хорошо сработало: за все время их связи она не создала ничего стоящего.

Бог знает куда запропастилась Зора, и черт ее знает за чем. Фио купила у Миши блин с начинкой и, устроившись дома на диване, принялась разгадывать его содержимое — пока она точно определила лишь грибы. В этот момент она подумала о Герине Эскрибане. Он напомнил ей человека, рожденного быть воспоминанием.

* * *

Ей было тринадцать. Этот юноша явился к ней неведомо откуда, из каких-то далеких времен. В муниципальной библиотеке Нанта она рассматривала обложки книг в надежде, что одна из них подаст ей знак. Юноша был одет так, словно сделал это случайно: из-под старого свитера торчала рубашка, ботинки он не перешнуровывал, наверное, с прошлого лета, а коричневые вельветовые брюки были ему явно велики и все в пятнах. Это случилось в субботу утром — по субботам Фио забывала дорогу в колледж, добросовестно пропуская уроки музыки одного профессора, который считал, что занимаемая должность дает ему право унижать учеников, наименее убежденных в необходимости играть на флейте Джо Дассена. Юноша извинился и мягким, нерешительным голосом спросил ее, не знает ли она какого-нибудь укромного уголка в этой библиотеке, где могли бы спрятаться поэтические сборники С. К тому моменту Фио уже знала, спинным мозгом чувствовала, что С. будет ее любимым поэтом. Встреча с ровесником, который к тому же разделял эту ее страсть, выглядела столь невероятной, что ничем не удивила Фио. Ее всегда больше изумляли совершенно банальные вещи, не вызывавшие вопросов у окружающих; ее поражали запланированные встречи, заранее известные судьбы, готовые фразы, слетавшие с красивых пухлых губ. Фио повела юношу к картотеке, где в алфавитном порядке были расставлены множество писателей, чьи достоинства зачастую ограничивались лишь этим почетным местом. Их предположения подтвердились: в огромной муниципальной библиотеке имелись книги о духовых инструментах и космических кораблях, всеми позабытые романы, очерки абсолютно обо всем… этих книг было хоть пруд пруди. Но ни одной книги С. обнаружить не удалось. Фио со своим новым другом даже не расстроились, заранее предвидя всю бесплодность своих поисков. Но ведь они познакомились благодаря С., познакомились, и Фио больше не волновало, существуют ли на самом деле его поэмы и бродил ли он когда-нибудь по берегам Женевского озера. Они поговорили несколько минут — за это время Земля несколько раз успела обернуться вокруг Солнца. Юноша записался в библиотеку, Фио услышала его имя и как бумажный цветок вплела в свою память. Он спросил, часто ли она здесь бывает, она ответила «да», он спросил, придет ли она в следующую субботу, в это же время, она ответила «да».

В следующую субботу ненавистный профессор задержал ее настолько, что успел сломать ее судьбу. Долгие часы она ждала потом своего юношу, не подавая виду да и сама того не замечая. Лишь годы спустя она поняла, что торчала там вовсе не затем, чтобы прочесть толстенную книгу про морских черепах. Может, она была слишком гордой, чтобы кого-либо ждать, а может, слишком большой индивидуалисткой, чтобы ждать хоть что-то от кого бы то ни было, или же слишком прозорливой и знала, что так вообще не бывает: не бывает счастливых свиданий у тех, кто уже не дети, но еще не взрослые. Она часто убеждалась, что жизнь всегда умеет проявить себя на высоте несбывшейся мечты. Такие моменты созданы для того, чтобы быть растоптанными реальностью, а сами действующие лица впоследствии найдут в них оправдание своей низости.

Прошли годы, и в конце концов она решила что юноша ей пригрезился и, в общем-то, все это прекрасно подходило к ее бледному лицу. В день своего восемнадцатилетия она небрежно порылась в телефонном справочнике и нашла координаты пригрезившегося ей юноши. Она отправила ему письмо, в котором описала день их знакомства. Он ответил, что отлично все помнит и был бы рад вновь ее увидеть. Они встретились в парке. Совсем незнакомые, они сразу друг друга узнали и стали общаться так, словно только вчера расстались, а все эти годы их дружба просто провела в спячке. Неряшливо одетый юноша превратился в высокого и элегантного молодого человека; его застенчивость перемололи жернова человеческих отношений, годы причесали его волосы и пригладили одежду, успех перекроил неловкость его жестов, обратив ее в грациозность манер. Он стал чем-то вроде соседа напротив, бой-френдом девочки с третьей парты, пареньком в красных шортах, забрасывающим решающий мяч на университетском баскетбольном турнире… В общем, практически кем попало.

Некоторые образы гибнут, если принуждать их к существованию в реальном мире. Порой не стоит позволять им материализоваться, даже если это и означает жить лишь ласками обжигающего воздуха. Не то чтобы Фио предпочитала грезы реальности, просто у ее грез руки были теплее и разговор интереснее. Она знала, что путать их с реальностью — большая ошибка, многие ее подружки уже горько оплакали этот мираж. А ей всегда не хватало реальности в живых людях. Обычно они казались неудачно придуманными, похожими на бледные копии вымысла. Мальчик утратил черты воспоминания. Однажды ночью после ноября настал декабрь; прозвенел будильник на полу ее комнаты и пришла зима.

~~~

Если солнце и дальше будет так себя вести, скоро у него не останется лучей на лето, подумала Фио. Зато наконец-то погода давала ей возможность надеть солнечные очки, подаренные Зорой. Отличная погода для пикника. Отличная погода для чего угодно. Солнце сверкало так ослепительно, что все вокруг тонуло в свете. Послезавтра она должна была приступить к занятиям, но Шарль Фольке устраивал в этот день пресс-конференцию в ее честь. Она попробовала воспротивиться, в конце концов ей и сказать-то нечего — что казалось ей достаточно веской причиной для молчания, — к тому же журналисты даже не видели еще ее работ, так зачем все это? Шарль Фольке счел, что убедил ее, сообщив, что многие из журналистов — друзья, которые очень расстроятся, если не познакомятся с ней. Ей надо только немного рассказать о себе и ответить на вопросы. Фио сдалась, просто устав спорить, и потом ее смущало то, что эту встречу считали очень важной: она не хотела нести ответственность за ее отмену. Из-за нее еще никогда ничего не отменяли. Она получила власть, которой не желала, но раз уж от нее не удалось отвертеться, она просто не станет ею пользоваться.

Шарль Фольке начал привыкать к чаю без сахара, который пил всякий раз, как заходил к Фио. Когда восхищаешься человеком, стараешься любить то же, что и он, чтобы еще больше с ним сблизиться. А посему Шарль Фольке не видел ничего неприличного в том, чтобы прикасаться к миру Фио губами и языком. Распланировав встречу с прессой, он достал свежий номер «Temps», перевязанный красной ленточкой, и презентовал его Фио. Шарль Фольке прошелся по комнате с чашкой чая в руке. Он ликовал. В квартире по-прежнему царил беспорядок. Он предложил Фио оплатить домработницу. Вместо ответа она лишь недоверчиво улыбнулась. Смутившись, он не осмелился признаться, что сам пользуется услугами домработницы, а всю одежду сдает в химчистку, поскольку не умеет обращаться ни со стиральной машиной, ни, того меньше, с утюгом.

— Что это?

— Можете загадать желание: это первая статья о вас.

Фио развязала ленточку и развернула газету. Начало статьи — под заголовком «Преступление против искусства» — было вынесено на первую полосу. Автор, Серве де Каза, преподавал философию в одной из высших школ и частенько выступал по телевизору. Начиналась статья так: «Когда же наконец Гаагский трибунал возьмется за красных кхмеров современного искусства? Даже мертвый Аберкомбри продолжает уничтожать искусство, представляя публике свою новую находку — молодую безвестную художницу по имени Фио Регаль. Ее картины служат ярким примером отрицания всего художественного наследия, начиная с…»

— Вы что, правда, считаете это хорошей новостью?

Фио отложила газету, не дочитав оскорбительную и пристрастную статью. Усевшись по-турецки, она принялась накручивать на палец прядь волос. Шарля Фольке распирало от восторга, он буквально не мог устоять на месте.

— Ну конечно же! Ведь вокруг нас поднимется полемика! О вас узнают все, даже те, кто еще и слыхом о вас не слыхивал. Де Каза — реакционер, против него выступят все его обычные враги. Против него, а значит, за нас. Ну а его метафора, в которой он сравнивает приверженцев современного искусства с красными кхмерами, поднимет настоящую бурю в средствах массовой информации. Разные ассоциации и гуманисты всех мастей забросают газету письмами протеста. Поверьте, он скоро окажется в жалком одиночестве, поскольку даже те, кто не любил Амброза, не смогут его поддержать. Его лучший враг, Грегуар Карденаль, ответит разгромной статьей в вашу защиту. Он обещал мне целую полосу.

Фио с опаской взглянула на статью. К такому развитию событий она была не готова. Какой-то незнакомец, и знать-то ее не знавший, осыпал ее оскорблениями, да так, словно бы она совершила нечто ужасное. Ему, конечно, могли не нравиться ее работы, но откуда такая злоба? В принципе она умела за себя постоять, но тут интуиция ей подсказывала, что ненависть к Серве де Казе, уже закравшаяся было в ее душу, это плохое, отравленное чувство. Этот человек настраивал ее против себя, толкая к тем, кто ее защищал, как, например, этот Грегуар Карденаль. Но оба лагеря были ей в равной степени неизвестны. Она чувствовала себя ставкой в войне, которая ее не касалась. Заветным трофеем. Она сложила газету и сунула ее под какую-то книжку на журнальном столике; несколько раз отхлебнула из чашки. Солнце выглядело мрачным. Хорошее настроение казалось подорванным.

— А знаете, что самое лучшее в этой статье? Серве пишет, что видел ваши картины на выставке в Милане.

— Но никакой выставки в Милане не было.

— Естественно. Пока что не было. Но в любом случае де Каза ненавидел Аберкомбри уже бог знает сколько лет и всегда разносил в пух и прах все, что нравилось Амброзу; с чего бы он вдруг стал менять свою позицию? Так что видел он ваши работы или нет, на его оценке это все равно никак не скажется. В некотором роде де Каза выступает как авангард противников.

Картина внутренних войн мира искусства, которую Шарль Фольке только что обрисовал Фио, ему и самому казалась довольно гнусной, как бы он ни старался представить эту статью комической нелепицей, которая к тому же будет играть им на руку. Он допил свой чай и сообщил, что прощается до послезавтра.

Как только он ушел, Фио позвонила подруге. Та расстреливала свою кофеварку — и от ее пальбы содрогался весь дом. Как-то раз, на одной из Токсичных Вечеринок, Фио спросила Зору, почему она стреляет по своей бытовой технике, на что та ответила с безупречной логикой: потому что если стрелять по людям (одному богу известно, появлялось ли у нее такое желание), то посадят. Всего несколько минут общения с любимой подругой, и неприятная история с Серве де Каза была забыта. Зора с наслаждением осыпала проклятиями всех этих персонажей, которые ругались из-за нее. Слышать голос Зоры, неизменно уверенной в себе, сильной, решительной и непоколебимой — было в этом что-то утешающее и ободряющее.

Ближайший к их дому парк Белльвиль отличался весьма скромными размерами, и к тому же на его территории располагался музей авиации, что сильно раздражало Зору. А посему со своей корзинкой подруги отправились на пикник в парк Бют-Шомон.

С конца декабря солнце окончательно настроилось на зиму, хотя холоднее от этого не стало. Кроме обычной когорты наивных бегунов, уверенных в том, что запах пота отталкивает смерть, в парке никого не было. Догорел закат, и огни фонарей казались созвездием галактики Бют-Шомон.

Девушки расположились в излюбленном месте Фио — на маленьком уступе над водопадом. Зима — это райское время для тех, кто ненавидит вляпываться ногой, рукой или же собственной задницей в собачье дерьмо: мерзлявые парижские собаководы не решаются в такое время на долгую прогулку, необходимую любимому животному, чтобы освободиться от экскрементов. Но газон, каким бы он ухоженным ни был и сколько бы его ни поливали пестицидами, даже насквозь промерзший все равно представлял угрозу, будучи частью живой природы. А природа у Зоры вызывала ужас и отвращение. Непредумышленность ее существования служила слабым оправданием и не спасала от гнева молодой женщины. Если бы природа удовольствовалась оставаться пейзажем, чем-то, на что приятно посмотреть, на чем удобно и мягко сидеть или же чем легко дышать… Но за своими обманчивыми красотами она скрывала тех, кого Зора называла «жуткими тварями». Жуткие твари в принципе означали любых живых существ, но на практике относились лишь к насекомым и им подобным всяким там паукам, слизнякам и пуделям. Существование жутких тварей лишало природу права на какие-либо смягчающие обстоятельства. Такого Зора простить не могла. Фио это забавляло, потому что она знала, что если ее подруга и вскакивает среди ночи, чтобы убить крохотного ночного мотылька, застывшего на потолке ее спальни, то за этой непримиримостью скрывается трогательный детский страх.

Без особой надежды на успех Фио как-то раз предложила Зоре отправиться на лесную прогулку, стремясь приобщить ее к магии ароматов благоухающего после грозы леса. Зора экипировалась так, словно готовилась к экспедиции в опасные тропические джунгли, хлопчатобумажная маска с угольным фильтром для обеззараживания свежего воздуха закрывала ей половину лица. Ларкский лес не стоил таких предосторожностей. Оленям, слава богу, хватило ума не показываться на глаза; в отличие от крота, пойманного за обнюхиванием дула Зориного револьвера. Фио удалось убедить подругу в том, что близорукое насекомоядное существо не представляет опасности, и отобрать у нее оружие, пообещав вернуть его в случае появления свирепого зверя или какого-либо спортсмена. Они пошли дальше, и Фио даже показалось, что Зоре пришлась по вкусу эта смена обстановки. Они были похожи на парочку девочек из «Ловли бабочек» Томаса Гейнсборо[13]. Зора запаслась аэрозолем, нещадно уничтожая на своем пути любую козявку, которая осмеливалась вторгаться в ее личное пространство. Аэрозоль к тому же разрушал озоновый слой — пустячок, а приятно. Бесчисленная мошкара, один слепень и одна бабочка-голубянка с золотыми атласными крылышками погибли в тот день под струями инсектицида. Но когда Зора нацелилась на стрекозу, lestes sponsa (лютка обыкновенная), которая кружилась вокруг них, Фио накрыла рукой головку аэрозоля.

— Это же стрекоза, — сказала она восхищенно.

— Ты что, с ума сошла? Если ты думаешь, что я буду сидеть и ждать, когда этот монстр на меня набросится…

— Пожалуйста, не убивай ее.

Несмотря на свой воинственный вид, Зора никогда не противоречила подруге; она отмахнулась от стрекозы, та взмыла вверх, к верхушкам деревьев, и пропала среди листвы. Разразившись пламенной речью, обличающей привилегированное положение стрекоз, Зора выговорила свое негодование, вызванное поступком Фио, после чего спросила со всей деликатностью, на которую только была способна — то есть прямо в лоб, чем же Фио может объяснить столь нежные чувства «к этому чешуекрылому».

* * *

Это случилось за несколько недель до ареста ее родителей. Все вместе они поехали тогда навестить бабушку Мамэ, которая в ту пору жила в старой лачуге на опушке леса, в самом центре Бретани. День выдался изумительный: они ходили купаться на речку, жарили шашлык, — а самое главное, они просто были вместе. Казалось, что каникулы — это такая страна, где полиция никогда не сможет схватить ее папу и маму. Между Францией и Королевством каникул не существовало соглашения о выдаче преступников. Родители пошли в лес за хворостом для утоления ненасытных аппетитов огня, а Мамэ усадила внучку подле себя. Она попыхивала сигаркой, дым от которой заволакивал все вокруг, и казалось, пройдут годы, прежде чем он рассеется.

«Я хочу рассказать тебе одну историю. Историю из моего детства. Ты уже большая девочка и сможешь понять. Тебе не холодно? Ну хорошо, тогда слушай. Мне было тогда столько же лет, сколько сейчас тебе. Жили мы за городом, в райском местечке, утопающем в зелени лугов и лесов, среди редко встречающихся ферм, на берегу тихой речки и в окружении бесчисленных ручейков, являвшихся излюбленным местом наших игр. Однажды, ближе к вечеру, я неслась на велосипеде домой, рассекая высокую траву. Рядом бежала моя собака — маленькая, белая, очень игривая и резвая. Мы с ней устроили настоящую гонку, в которой главным было держаться друг друга. Смысл заключался не в том, чтобы выиграть и первым оказаться дома, а в том, чтобы мчаться вместе, бок о бок. И на самом деле сложно было сказать, кто кого догонял. Я изо всех сил крутила педали, прокладывая себе дорогу в густой траве, летящей под колеса велосипеда. Мой пес лаял, время от времени пропадая в высоком разнотравье, и снова выныривал из зеленого моря. Позади нас примятая трава образовывала две дорожки, которые петляли и пересекались, но нигде не расходились. Эта картинка, Фиона, и есть мой секрет: я на велосипеде и мой верный белый пес прочерчиваем в высокой траве две параллельные дорожки. Эта мимолетная картинка, нарисованная в поле колесами моего ржавого красного велосипеда и прыжками моего маленького друга, оказалась для меня самым важным моментом моей жизни, ее главной ценностью. И с тех пор в своих поступках я всегда руководствовалась этим воспоминанием, и более того — я уподобляла ему все, что бы я ни делала. Я подстраивала под него все свои мысли и чувства. Эту мою единственную тайну я бы хотела оставить тебе в наследство: надо найти свой образ, некую форму, в соответствии с которой строить свою жизнь. Это может быть какая-нибудь песенка или расплывчатый рисунок, да что угодно, мелодия детской карусели, воспоминание или аромат, главное — найти свой ориентир».

Закончив свой рассказ, бабушка Мамэ оставила Фио и присоединилась к ее родителям, которые курили во дворе, разжигая костер. Чудесный день прошел, свернувшись в воспоминание, старательно занесенное в память. Сидя в траве, Фио представила свою бабушку маленькой девочкой на велосипеде с бегущей рядом белой собачкой. Ее сердце преисполнилось восхищением.

Как-то раз, два года спустя — Фио было в ту пору восемь лет — лес гудел от надвигавшейся грозы. Птицы старались расчистить себе крыльями кусочек неба, где бы им ничто не угрожало. А вторая половина дня и вовсе сулила нечто доселе невиданное, погрузив окружающий мир в душное, багряно-медное марево. Алое небо затянули янтарные тучи, жаркий воздух сверкал, будто путаясь в волосах Фио. Она сидела на пустыре в так называемом садике, напротив фургончика Мамэ, на диване, которым ей служило заднее сиденье от какого-то «Jaguar Sovereign», принесенное неизвестно кем и неизвестно когда. От красной кожи, изъеденной ветром и дождями, исходил уверенный запах тления.

Снова прогремел гром. Фио внезапно ощутила, что принадлежит к той же стихии, что небо и деревья: в глубине души она точно знала, что гроза могла разразиться в ней самой. Она была наэлектризована до предела, управляя энергией молний, и, конечно же, абсолютно уверена в своем участии в буре, на равных с почерневшими тучами. Она прольет на мир сильный теплый дождь. Вне себя от веселого исступления она вскочила, раскинув руки в стороны, готовая дать волю своим детским страстям.

И тут появилась стрекоза. Она не мчалась прочь подобно всем остальным, в панике разбегающимся тварям. Она уселась на руку Фио. (Позже Фио вычитала в одном справочнике по насекомым, что встреченная ею в тот день стрекоза была libellula depressa[14] и принадлежала к отряду крылатых насекомых odonata[15], самому древнему и самому примитивному: он существовал еще во времена динозавров.) Первая капля упала на дрожащую от холода руку девочки. Стрекоза не шелохнулась. Следующая капля, покрупнее, обрушилась на голову стрекозы, чьи тонкие лапки подогнулись. Ее крылья изгибались под падающими каплями. В этот момент из фургончика выглянула бабушка Мамэ и позвала Фио домой. Воздух еще больше помрачнел и сгустился, сверкнули молнии и через несколько мгновений раздались раскаты грома. Только тогда девочка заметила, что ее зеленый свитер и рыжие волосы уже блестят от воды. Несмотря на ливень, стрекоза не двигалась с места, тело ее переливалось сквозь караты дождя всеми оттенками сине-зеленого цвета. И Фио кинулась к фургончику, чтобы спасти насекомое. Сердце ее сжималось при мысли, что стрекоза может погибнуть. Но когда она наконец добежала до двери, ее рука ощутила легкий нажим: стрекоза, оттолкнувшись всеми лапками, взмыла в небо. Застыв в грязи, с прилипшими к лицу волосами, Фио следила за ее полетом сквозь стену дождя. Стрекоза поднималась все выше и выше, и вдруг полыхнула молния, исходившая не от девочки, а ниспосланная небом. Когда Фио открыла глаза, стрекозы уже не было.

Потом, дома, грея спину у газовой горелки, обхватив руками чашку горячего шоколада, приготовленного бабушкой, она решила, что это и есть тот образ, в соответствии с которым она будет строить свою жизнь. Никогда еще Фио не видела ничего прекраснее. Эта стрекоза увенчала ее маленькую жизнь, словно ожившее сокровище, ставшее залогом непререкаемой власти ее чувств.

* * *

На улице прохладно, скоро время ужинать, а потому в Бют-Шомон почти безлюдно. Зора достала аэрозоль и опустошила его, обработав те несколько квадратных метров, где намеревалась расположиться. Пусть насекомые и пребывали в зимней спячке, но она не желала рисковать, опасаясь, что запах пищи их разбудит. Подруги подождали, пока вонь рассеется, и уселись ужинать. Они разобрали корзину, наполненную разными гамбургерами, картошкой-фри и газировкой, купленными в шотландском фаст-фуде на улице Пирене.

— Я должна дать пресс-конференцию. Ну, в общем, это не совсем пресс-конференция. Шарль Фольке говорит, что речь идет скорее о встрече с журналистами, в неформальной обстановке. Меня все это напрягает. Зора, черт возьми, мне абсолютно нечего сказать…

— И прекрасно, дорогая. — Зора попеременно откусывала сэндвич и затягивалась сигаретой. — Правило номер один: не позволяй журналистам задавать тебе вопросы.

— Это будет нелегко: они ведь туда затем и придут.

— Нет. Они придут, чтобы записать твои ответы. Журналист не задает вопросов, он стимулирует свою жертву, вызывая у нее определенный рефлекс. Он-то и называется «ответ». Любой вопрос журналиста это — в зависимости от формата его газеты, его собственного имиджа и степени твоей известности — или сладкая конфетка, или же электрический разряд. Он жаждет, чтобы ты продемонстрировала ему себя, как какой-нибудь чертов ученый свою лабораторию. А главное, чтобы ты отметила дельность и уместность его вопросов и то, как он прекрасно разобрался в твоем искусстве.

— И что же мне делать? Вообще ничего не говорить?

— Нет, ничего не говорить заключается как раз в том, чтобы отвечать на их вопросы. Переворачивай все с ног на голову. Никто ведь не заставляет тебя говорить правду, просто давай правдоподобные ответы.

— Эдакие словесные штампы, да?

— Да они даже не заметят, учитывая их состояние. В конце концов, черт побери, ты им ничего не должна. Если уж они так тобой восхищаются, то поймут, что порой тебе нечего сказать, и за это станут тебя еще больше почитать, эти идиоты. Но не мечтай, что от тебя отстанут — они вцепятся в тебя мертвой хваткой и постараются вытащить всю подноготную. У них мозги устроены, как у легавых или учителей. Признайся во всем. Раскрой тему. Говори правду или лги, дорогая, это совершенно не важно. На вопрос, сложно ли рисовать, отвечай «да»; употребляешь ли ты наркотики, говори «да». Отвечать журналисту — это упражнение по мимике со словами. Ты можешь молчать, невнятно мычать или же оскорблять их — тебе все сойдет с рук, потому что ты художница, и к тому же знаменитая. Вернее, почти знаменитая. Все это послужит созданию твоей легенды. Главное, чтобы им было что муссировать в своих газетках, чтобы они смогли исписать целые полосы, демонстрируя свои интеллектуальные способности.

Как всегда, Зорины советы отличались противоречивостью, а их философский смысл сводился к призыву: «Бросай гранату и беги, моя дорогая». Как бы ни была соблазнительна подобная философия, она годилась лишь для тех, кто уже окончательно порвал всякие отношения с обществом, Фио поняла, что ее подруга в свое время натерпелась от журналистов и они были ей явно не по душе. Правда, Зора сталкивалась исключительно с теми из них, кто специализировался на моде и досуге, то есть отнюдь не с лучшими представителями профессии. Критики-искусствоведы это, должно быть, совсем другой уровень.

Чем сильнее сгущалась ночь, тем ярче горели ореолы фонарей. Фио призналась, что ей страшно. В конечном счете все эти люди желали с ней пообщаться, думая, что она поведает им нечто особенное об искусстве, о живописи, об Аберкомбри. Но ведь это не так. Так же, как она всегда стремилась делать хотя бы несколько вдохов в минуту, она остерегалась непреложных истин. Представь, что это просто игра, убеждала ее Зора, игра, и ничего более. Зора даже предложила потренироваться: она будет изображать Фио, а та — журналистку. Зора накинула на плечи скатерть, закутавшись в нее как в плащ, нацепила Фионины солнечные очки и всунула ей в руки бутылку кетчупа, которой надлежало играть роль микрофона. Фио слегка прокашлялась и приступила к интервью.

— Здравствуйте, мадемуазель Регаль. Должна вам сказать, вы бесподобны.

— Знаю, знаю, — перебила Зора презрительно. — Неужели вы пришли только затем, чтобы рассказывать мне то, что я и без вас давно знаю?

— О, извините. Посмотрим, посмотрим… Вы как женщина и как художник, что вы можете сказать о смерти?

— Не слишком много, — бесцеремонно ответила Зора.

— Чем для вас является искусство?

— Мои представления об искусстве не имеют значения и наверняка ложны. Единственный важный вопрос заключается в том, что сам художник представляет собой с точки зрения искусства.

— Что вы думаете о других современных художниках?

— Ничего. Мне интересны только те художники, которых уже нет в живых. Смерть — выпускной экзамен для художника, защита диплома. Она одна позволяет опознать гения. Хороший художник — это мертвый художник. Лишь великие творцы по-настоящему уходят на тот свет, тогда как для всех остальных, претендентов на бессмертие, смерть просто остановка дыхания и сердца.

— Верите ли вы в Бога?

— Да, но не верю в Небеса.

— У меня никогда так не получится, — сказала Фио.

Всякий бывает мастак в деле, которое его не касается: Зора давала блистательные и парадоксальные ответы, но ведь картины-то были не ее.

На следующий день Фио в сопровождении Шарля Фольке отправилась в банкетный зал знаменитого ресторана на бульваре Монпарнас, куда захаживали Пикассо и некоторые другие важные особы. Заведение являлось местом паломничества обеспеченной богемы. Усаживаясь в старые кресла, они воображали себя преемниками своих прославленных предшественников, но ореол окружал только их задницы. По дороге Фио поделилась своими тревогами с Шарлем Фольке. Он успокоил ее, посоветовав не волноваться и просто оставаться самой собой. Но именно это ей никак не удавалось.

Журналисты встретили ее восторгами, почтением и сиянием таких доброжелательных улыбок и горящих глаз, каких она явно не заслуживала. Шарль Фольке представил ей по очереди всех журналистов. Их имена, летевшие к ее ногам, как букеты цветов, совершенно не задерживались в ее голове. В искренней внимательности и заинтересованности окружавших людей ей слышались отголоски кровожадной войны.

Официанты разносили гостям прохладительные алкогольные напитки, но Фио помнила наставления подруги, предостерегавшей ее от употребления любых веществ, изменяющих состояние сознания, особенно если она и без того не слишком уверена в себе. И уж тем более она не отважилась притронуться к роскошным и изысканным блюдам, на которых красовалась плоть мертвых животных.

Шарль Фольке выступал в роли распорядителя. Он следил за ходом беседы, за вопросами и ответами, помогал девушке, когда она не знала, что сказать. А по большому счету ей вообще нечего было им сказать, но, не желая никого обидеть, она отвечала, изо всех сил стараясь употребить хотя бы одно подлежащее, сказуемое и дополнение.

Вопреки ожиданиям, журналисты пришли от нее в восторг. Они в один голос заявили, что ее неуклюжие выражения и полная неспособность к высокоинтеллектуальным рассуждениям являются чудесным свидетельством ее скромности — качества, столь редкого в творческой среде. Даже самые надменные критики вели себя крайне любезно; почитая себя носителями высшей истины искусства, они были с ней крайне предупредительны. Сопротивляться этим ласковым врагам оказалось совершенно невозможно.

На вопросы личного характера Фио отвечать не пожелала. Но отказавшись говорить о себе, она так разочаровала гостей, будто их лишили чего-то законно им причитающегося. А ей вовсе не хотелось обманывать надежды столь милых и влиятельных людей. И эта физическая неспособность сказать «нет» улыбающимся ей лицам заставила Фио пожертвовать кусочками своей личной жизни. Она вкратце рассказала им свою жизнь, максимально ее упростив и не вдаваясь в патетические детали, и с ужасом обнаружила, что ее невеселая история привела журналистов в необычайное возбуждение. Напрямую ей этого не сказали, но дали понять, что она должна гордиться своим жутким детством и что печальная участь ее родителей, равно как приютское воспитание, добавляли блеска ее славе и легенде. Она не просто оказалась автором оригинальных работ, но еще и автором с оригинальной судьбой. Это всегда хорошо сочеталось, вне зависимости от моды. Сочувствие журналистов выглядело искренним, но Фио никак не могла отделаться от мысли, что в своих статьях они сделают из него «клубничку».

Несмотря на шутки и болтовню словоохотливого Шарля Фольке, в беседе все чаще возникали паузы. Фио понимала, что такая тишина говорит не в ее пользу: под прицелом стольких внимательных глаз она чувствовала себя виноватой в том, что разговор не клеится. Она прятала неловкость за маской наигранной скромности и блуждающим взглядом. Нервно теребя прядь волос, Фио не поднимала лица от стакана перье.

Чтобы как-то насытить журналистское любопытство, она вспомнила одну игру, в которую играла в детстве, и преподнесла ее в качестве наброска собственной эстетической теории: в ее восприятии все цвета соотносились с элементами природы. Так, например, красный цвет — это тюльпан, а серый — носорог… И это сразу придавало серым предметам этакий прелестный и экзотический оттенок носорожистости. Все присутствующие признали ее извращенную детскую фантазию поразительно увлекательной.

Не имея больше сил сопротивляться, под давлением настойчивого внимания зрителей Фио произносила какие-то слова, никак не связанные с ее мыслями. Вот Зора бы виртуозно сыграла эту роль, а у нее ничего не получалось, ну не могла она цинично насмехаться над этими людьми, столь серьезными, искренними и внимательными. В сказочной атмосфере этого пышного ресторанного зала она начинала осознавать, что попала в золотую клетку. В эту историю втянуто слишком много людей — она уже не сможет выйти из игры.

Шарль Фольке, увлекшись беседой, коснулся темы миланской выставки. Редкие журналисты слышали о ней, один-единственный ее посетил, но, страдая в тот день животом, не смог в полной мере насладиться.

Шарль Фольке, как всегда, проводил ее домой. На город опустилась темно-синяя ночь. Фио сидела в его спортивной машине — последняя модель «Lagonda», по ее лицу струились неоновые отблески ночной жизни Парижа, а она мечтала о том, как через несколько минут будет дома, наполнит ванну и вот тогда-то, нежась в горячей воде, обо всем и подумает. Она станет гадать, когда же наконец обнаружится подлог. Хотя, если подумать, все не так уж и плохо. Роскошные рестораны, деньги, подарки. А всего через пару месяцев, прекрасным весенним днем, откроется ее выставка и люди увидят, что ее картины — это всего лишь ее картины: работы рыженькой, плохо одетой девушки, которая стала рисовать из криминальных соображений, чтобы заработать себе на пропитание.

Попрощавшись со своим ангелом-хранителем, Фио поднялась к себе и увидела Зорину записку, кинжалом прикрепленную к двери. Подруга писала, что уехала на несколько дней в Японию, разобраться с теми каплями крови Тимоти Лири, которые хранились в каком-то институте генетики в Осаке.

Ну вот, значит сегодня никакой Токсичной Вечеринки не будет, с сожалением подумалось ей. Она насыпала Пеламу корма, поменяла воду в его поилке и приготовила себе что-то вроде ужина из тех редких продуктов, что еще не протухли в холодильнике.

Едва заметно качнулась штора. Фио почувствовала присутствие Пелама, но, как обычно, не смогла его разглядеть — он полностью сливался с обстановкой. Она поставила свою дымящуюся тарелку условно аппетитного вида на журнальный столик у дивана и принялась разбирать кассеты с пропущенными ею сериями «Супершара», любезно записанные для нее Зорой. В последней серии бесстрашные борцы за справедливость пытались схватить сумасшедшего преступника-миллиардера, укрывшегося на последнем этаже «Casa Battlo» в Барселоне. Он готовил вторжение в Исландию наемников, переодетых в пингвинов, — в общем, интрига захватывающая.

Фио уменьшила яркость галогеновой лампы и прошла в спальню. Из стенного шкафа слева от кровати она вытащила громоздкий предмет на колесиках, накрытый пледом. Она выкатила его в гостиную — колесики поскрипывали мышиным писком. Она сдернула плед, и сразу запахло нафталином. Под ним на колесиках красовался аппарат искусственного дыхания. Старая модель марки «Dräger», которую она подобрала на помойке одной больницы, где проработала целое лето. Она не доставала его уже больше месяца. А теперь включила, и после некоторой паузы, вдохнув-выдохнув и адаптировавшись к атмосферному давлению, аппарат ожил; серый экран матово заблестел, прямая зеленая линия осциллографа слегка дрожала. Метровой длины трубка соединяла аппарат со стеклянной сферой, в которой имелось отверстие, заткнутое пробкой. Из ящичка, спрятанного под аппаратом, Фио достала пачку «Popular lights», которая лежала там уже давно, а потому сигареты пересохли и крошки табака просыпались на пол. Она прикурила сигарету, откинула волосы назад, со вкусом затянулась, вытащила пробку и вставила сигарету в сферу. После чего уселась на диван. Она облизнула губы, ощутив на них легкий привкус сахарного тростника, оставшийся от кубинской сигареты. Дыхательный аппарат посвистывал, кислород подавался по трубочке, заполняя стеклянный шар. При каждом вдохе кончик сигареты разгорался; на выдохе из маленького отверстия позади аппарата выходил дым. Вскоре гостиная наполнилась тем особым ароматом сигареты, раскуренной правильно, не спеша, в аппарате искусственного дыхания.

Сигареты этой марки курили ее родители, а ведь кроме этого она о них мало что помнила. Все воспоминания и фотографии сгорели вместе с фургончиком Мамэ. Ее память сохранила лишь смутные очертания родительских лиц; но как только она включала свой аппарат и сигарета начинала дымить, перед ней оживали обрывочные воспоминания прошлого. Аромат этих сигарет погружал ее снова в мир детства. Она затыкала в комнате все щели, чтобы избежать малейших сквозняков, и дым тяжелой тучей зависал под потолком темной комнаты, заполняя ее смутными тенями. Ее родители снова были с ней рядом в виде призраков, возникших из сигаретного дыма; они постепенно покоряли пространство и серыми кольцами вплетались в рыжие кудри дочери. В эти минуты под никотиновым облаком отступал даже страх остаться один на один с этим миром.

Посмотрев несколько серий «Супершара», Фио заснула на исходе ночи точно посередине дивана.

~~~

Статья Серве де Каза, как и ожидалось, спровоцировала скандал. Так сказал Шарль Фольке, и Фио, хочешь не хочешь, пришлось ему поверить. Фио, без всяких сомнений, уже превратилась в настоящую звезду. Знаменитая певица и актриса М. приобрела одну из ее работ. Видела ли она эту работу? Конечно, нет. Тут Шарль Фольке назвал сумму, которую М. за нее заплатила, но она не произвела на Фио никакого впечатления, показавшись ей абсолютно заоблачной. Она растерянно улыбнулась. «Это и есть признак истинной славы, — сказал ей Божарски, — ибо настоящая звезда не тот, на кого все кому не лень пялятся на улице, а тот, кого признают другие звезды».

Фио решила приостановить свои занятия в этом году. Поскольку сочетание унылой и серьезной университетской жизни с бурной избыточностью мира искусства вызывало все больше сложностей. Она подозревала, что потом ей будет нелегко вернуться к рутине повседневности. Но обещала себе, что с сентября возобновит учебу, собрав достаточно денег, чтобы не нуждаться еще долгое время. И судя по всему, сделать это будет несложно, учитывая, сколько заплатила М.

Алумбрадос Гранвель взял в руки кисть в самом раннем возрасте; еще не умея читать и писать, он уже рисовал слова и целые фразы. Юному дарованию не исполнилось и шести лет, когда состоялась его первая выставка; в десять он уже стал знаменитостью; в тринадцать попробовал героин, одновременно заработав свой первый миллион; в пятнадцать оказался самым молодым членом Общества анонимных алкоголиков. До двадцати пяти лет он был в зените славы и занимал высшие позиции в мире искусства; его полотна, скульптуры, инсталляции стоили баснословных денег. Ему посвящались целые главы в книгах по истории современного искусства, его блестящая теоретическая болтовня стала новым евангелием искусства. Лет пятнадцать он пробыл признанным гением и всеобщим любимцем.

А потом, в один прекрасный день, когда ничто не предвещало беды, вдруг, разом, все критики, коллекционеры и музейщики сочли его до того отсталым, что и все прошлые его шедевры оказались записаны в разряд пережитков прошлого. Когда ему стукнуло тридцать, о нем уже больше никто не вспоминал и он пропал из виду лет на десять. Никто не знал, чем он занимался все это время. В день своего сорокалетнего юбилея он объявился как ни в чем не бывало, и прежние знакомые с трудом его узнали: облик некогда молодого человека поблек, вытесненный новым Гранвелем, загорелым и располневшим. Несостоятельность его работ по-прежнему ни у кого не вызывала сомнений, но в его судьбе — ребенка столь стремительно вознесенного к вершинам славы, — чуялись некая роковая тайна и соблазнительный привкус трагедии. Гранвель благоразумно оставил собственное творчество и вложил свое состояние в первоклассную коллекцию искусства. С упорством, достойным восхищения, он вернул себе место под солнцем в мире, отвергнувшем его, но уж теперь это место надежно защищало его от всех невзгод идущей здесь войны — он стал авторитетным критиком, которого опасались, и одновременно известнейшим галерейщиком. На игровом поле он занимал позицию, противоположную авангардизму Грегуара Карденаля и его приспешников, наподобие Герине Эскрибана.

Он унаследовал частный дом на улице Пернеги — последнее, что осталось от былого богатства его знатного рода, который на протяжении многих веков яростно прокладывал себе путь к нищете. Алумбрадосу Гранвелю выпала доля стать завершающим этапом в осуществлении этого прорыва. В доставшемся ему доме его ждали постоянные проблемы с отоплением, откормленные тараканы и заплесневелые стены; лишь сквозняки решительно привносили в эту дыру вечно свежую новизну.

Такси доставило Фио с улицы Бакст на улицу Пернети. Она нажала на звонок около единственной двери указанного ей дома. Ни одного имени рядом с клавишами домофона она не обнаружила. Ей открыла дверь служанка в черном платье и кружевном передничке. Белые стены едва проглядывали среди картин и скульптур из разряда тех, что любимыми вроде не назовешь, а вот примечательными — безусловно. К тому же они были развешаны и подсвечены, как произведения искусства, и гостю казалось логичным рассматривать их таковыми, пусть даже он и не находил никаких других подтверждений ценности этих шедевров. Внутренний двор представлял собой атриум, крытый стеклянным мозаичным сводом и украшенный первыми весенними цветами. Щедро расставленные по комнатам стулья и кресла помогали наслаждаться искусством — на некоторых даже можно было сидеть, остальные служили «образцами стиля» знаменитых дизайнеров: глазу приятные, а вот спина болит, мешая прочувствовать всю гениальность творения.

Словно скользя по невидимым рельсам с заранее заданным маршрутом, служанка провела Фио по комнатам неопределенного предназначения. По ним сразу видать дом богатого человека: помимо кухни, столовой, гостиной, ванной, спальни и прочих полезных комнат в нем всегда полно помещений, нужных лишь для доказательства того, что каменные стены прекрасно переносят излишества. Отворив высокую дверь, служанка вошла в большую освещенную залу, которую Фио мысленно окрестила «третьей столовой», хотя с тем же успехом это мог быть и курительный кабинет, и чайная комната, или же, наконец, просто место для печальных раздумий. Такое изобилие свободных помещений заставляет сознательного домовладельца, страдающего комплексом вины, находить предназначение — вернее, оправдание — каждому из них; порой хозяин вынужден открывать в себе ранее неведомые таланты и увлечения, которые оправдали бы имеющиеся в его распоряжении площади. Так, Алумбрадосу Гранвелю пришлось приобщиться к бильярду, чтобы чем-то занять большой зал под крышей, закурить сигары и увлечься выращиванием редких орхидей.

Вместе со служанкой Фио проследовала в следующую комнату, столь же просторную, но полностью загроможденную какими-то предметами искусства и целыми пирамидами коробок; свет падал с веранды — красное солнце оттеняло низкие столики, поставленные друг на друга стулья и растения, верхушки которых упирались в потолок. На окружающих предметах солнечные лучи выхватывали бриллиантовые лагуны пыли. Служанка направилась к новой высокой двери в глубине комнаты. Если считать произведением искусства предмет, оригинально изготовленный и потребовавший массы усердия, то эта дверь, безусловно, была работой настоящего мастера. Массивное дверное полотно темно-красного дерева являло собой трагическую картину: волны поглощают обломки галеона с сокровищами и обезумевшими пассажирами на борту. Служанка вынула из кармашка белую хлопчатобумажную перчатку, надела ее на руку и тихонько постучала.

— Мсье, мадемуазель пришла.

Дверь вздрогнула, словно с той стороны кто-то навалился на нее всем телом. Из замочной скважины донеслось напряженное сопение.

— Вы свободны, Жанетт. Мадемуазель Регаль… Не скажу, чтобы я был рад с вами познакомиться. Скорее заинтересован. Вы уже видели статью этого выскочки де Каза? Какой кретин!.. Самое ужасное, что он друг. Печально, но скоро вы узнаете, что люди становятся друзьями, потому что у них общие враги.

Гранвель скомкал газету и порвал ее на куски. Потом трижды кряду чихнул и высморкался. В замочной скважине появился его глаз — огромный, расширившийся зрачок, казалось, стремился просветить Фио насквозь, вращаясь, он раздел ее взглядом и тщательно изучил.

— Весьма сожалею, что не могу пожать вам руку. Вот уже два дня, как я торчу в этом пыльном чулане. Все из-за этого проклятого ржавого замка. Жанетт вызывала слесарей, которые, явившись, не придумали ничего лучше, как предложить мне взломать дверь, распилить ее, уничтожить… Я никогда им этого не позволю. Лучше уж я сдохну здесь, в заточении, но я ни за что не допущу, чтобы моей драгоценной двери Рименшнейдера[16] причинили какой-либо вред. Вы можете себе представить ее возраст? Пять веков! Как я могу сравнивать себя с таким шедевром, имея на своем счету какие-то жалкие полвека? В общем, поскольку слесари с поставленной задачей не справились, Жанетт предложила обратиться за помощью к ее брату — он у нее по профессии взломщик. Все-таки забавно, что только человек искусства способен вытащить меня из этой дурацкой ситуации. Взломщики ведь по сути настоящие артисты! Возможно, последние в своем роде.

Жанетт вернулась с подносом в руках, принеся обед своему господину. Вся пища имела более или менее жидкую консистенцию, чтобы узник мог заглатывать ее, втягивая через соломинку, просунутую в замочную скважину. Что он тут же и проделал до неприличия звучно и вместе с тем с педантичной аккуратностью, так что ни одна капля томатного супа и пюре из ягнятины не осквернила драгоценную дверь. Как только хозяин закончил свой обед, Жанетт с подносом удалилась.

— Я думаю, вы не виноваты в том, что с вами произошло, поэтому было бы несправедливо относиться к вам с неприязнью. Вы все еще здесь?

Фио отвернулась от замочной скважины, в которой снова появился огромный красный глаз Гранвеля. Она принялась разглядывать красивые безделушки, расставленные по столам. Она уже начала привыкать к тому, что с ней разговаривают, не заботясь о том, слушает она или нет.

— Да, я здесь. Любуюсь обстановкой.

— Обстановкой? Обстановка! То, что вы видите, мадемуазель, это произведения искусства, а не обстановка. Конечно, я сознаю, это выглядит нелепо — все эти бесценные шедевры, разбросанные по всему дому. Но мне так хочется заразиться их гениальностью, заболеть тем безумием, что их породило. Их несметное количество свидетельствует лишь о том, что сам я опустошен и мертв, тогда как они преисполнены жизни. Не я обитаю в этом доме, а они — картины и скульптуры; здесь их царство. Рядом с ними я лишь безделушка, банальное и никчемное барахло. Я могу пораниться, заболеть, умереть — все это не страшно, ведь я продукт серийного производства, жалкий человечишка без всяких достоинств, который силился убедить мир в своей исключительности. Но не я, а они — эти творения — уникальны и обладают индивидуальностью; в них больше жизни, чем дано мне, и поэтому им ничто не должно угрожать.

— Нет ли у вас чего-нибудь попить? — как можно более деликатно поинтересовалась Фио, испытывая неловкость от того, что ей приходится перебивать человека, разглагольствующего за дверью.

В ответ Гранвель что-то проворчал и потряс колокольчиком — Жанетт не заставила себя ждать. Не оставляя Фио выбора, он потребовал принести стакан воды. Гранвель придерживался воззрений, близких учению свидетелей Иеговы, с той лишь разницей, что его философия не имела ничего против переливания крови, зато не позволяла ему отдавать деньги. По своей натуре он был редкостным скупердяем, и баснословное состояние позволяло ему с размахом проявлять собственное жмотство. Если посетители, безразличные к его влиятельности, начинали высмеивать его жадность, то он выставлял себя жертвой финансового расизма. Он страшно кичился тем, что вел образ жизни, никак не соответствовавший его банковскому счету, — он не сорил деньгами направо и налево, а потому не покупал минеральную воду, дорогой алкоголь или фруктовые йогурты. Эта скаредность, по его мнению, объяснялась не чем иным, как здравой скромностью кошелька. Фио отпила глоток воды и решила больше не рисковать — мутная жижа отдавала хлоркой. За дверью вновь раздались звучные раскаты голоса. От децибелов дверь содрогалась.

— Мы не являемся частью этого мира. Мы рождаемся, с грехом пополам живем, а потом умираем. Мы лишь недолговечные зрители, чьи глаза отражают картины Гойи; нам предначертано играть роль ушей, в которых звучат кантаты Баха. А истинным творениям остается только присутствовать на этом спектакле в их честь.

Фио слушала Гранвеля, стоя со стаканом воды в руке перед резной дверью. На нее произвело впечатление не то, что он говорил, а сама мизансцена, спровоцированная заевшим замком. Голос гремел где-то далеко-далеко, пробиваясь сквозь неприступные стены, словно доносился из средневековой темницы. Перекошенные от ужаса лица терпящих кораблекрушение, рты, разверстые воплями предсмертного отчаяния, — вся эта жуткая деревянная пластика придавала происходящему оттенок некоего проклятия. В свете этих адских мучений слова Гранвеля обретали фантастическую и тревожную рельефность. Но поскольку о Фио он уже явно и думать забыл, то девушка отправилась на веранду прогуляться среди орхидей. Она и там прекрасно его слышала, но на расстоянии его грубый голос терял свою оглушительную мощь. Многозначительные бурчания Гранвеля растворялись в комнате подобно чересчур концентрированному аромату освежителя воздуха.

— Конечно, этот старый разбойник Амброз воспользовался случаем, чтобы его имя подольше витало в будущем. Потому-то вы и здесь. Я не видел ваших работ. И кстати говоря, не уверен, что хотел бы их увидеть. Ведь все наперебой только и кричат, что о вашей выставке в Милане, газеты соревнуются в славословии на ваш счет, восторженно расписывая вашу жизнь золушки, и вас саму, и ваше творчество. Вы уже коронованы. И если бы мне теперь попались на глаза ваши картины, я не смог бы их оценить — мое сознание замутнено всей этой хвалебной болтовней людей, которых я или уважаю, или презираю. Так что мое мнение не будет играть роли. Время сделает свой выбор. А критик, он всегда критикует, потому что он воспитан художниками. Мы живем в эпоху, когда художник творит, имея в виду критика, который будет оценивать его творчество. Все это вздор. И Амброз это знал. А Серве, как всегда, попался в его ловушку. Но не я! Я не стану вас ненавидеть, хотя Аберкомбри был моим врагом. Нет, это было бы слишком просто.

Гранвель замолчал. Фио услышала, как он натужно переводит дух и из его надорванного усилием горла вырываются сиплые и тягостные звуки. Она представила его — потным, привалившимся спиной к двери, в рубашке, заляпанной пищей и слюной. Он громко прокашлялся и сплюнул мокроту в бумажный носовой платок.

— Знаете, я видела Амброза Аберкомбри всего один раз в жизни… — рассеянно проговорила Фио.

— Мерзавец. Он держал вас наготове. Знаете, кто вы? Он вас припас на случай своей смерти. Теперь благодаря вам он живет. Художником по собственной воле не становятся, так же как, например, убийцей. Но приготовьтесь, вас еще заставят за это заплатить. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Однажды я заметил, что никакого таланта у меня нет, но было слишком поздно — к тому времени я уже был знаменит. Они думают, что отреклись от меня. А я не знаю, как мне их благодарить за то, что они дали мне повод исчезнуть. Если вы действительно такая, какой вас представляют, то они еще отомстят вам, причем самым гнусным образом, поскольку отомстят за гениальность, продолжая вас любить. Они отомстят вам за то, что вы лучше их. Опасайтесь их любви — она лишь марионетка ненависти.

— Мне кажется, вы все видите в слишком мрачном свете… Вам не стоит беспокоиться.

— А я и не беспокоюсь, просто я отлично знаю, что будет дальше. Мне жаль вас. Мне жаль вас, поскольку вас ждет успех и совершенно незнакомые люди станут вас обожать и носить на руках. Перед вами распахнуться все двери. И именно тогда, когда весь мир падет к вашим ногам, вы познаете свое одиночество. Вас начнут добиваться мужчины, но не ради вас самой, а ради того божества, которое они себе вообразили; и ради любования самими собой в зеркале глаз этого божества. Они полюбят вас за ваше творчество, а вернее, за те его элементы, которые окажутся им наиболее близки и понятны, которые подтвердят верность и оригинальность их собственных взглядов и лишний раз позволят полюбоваться самими собой. А самое страшное, что постепенно вы попадете в зависимость от этих ничтожных знаков внимания. Но осознаете это только тогда, когда вас станут все реже и реже приглашать на телевидение и презентации. Тогда-то сказка и кончится — и вы вдруг почувствуете острую нехватку этого всеобщего внимания, которому не придавали никакого значения, но будет поздно. Возвращаясь домой, вы будете молить о том, чтобы мигал красный огонек автоответчика, вы будете по сто раз на дню проверять почтовый ящик в ожидании приглашений на такие вечеринки, на которые вы раньше ни за что бы не пошли. В один прекрасный день вас заменят на что-нибудь посвежее, новый молодой талант займет ваше место, и тогда вы почувствуете, как в вас зреет зависть и другие гнусные чувства, каких вы и заподозрить в себе не могли. Вы на себе ощутите, что такое конкуренция в этом мире. Все вокруг — сплошной соблазн и конкуренция.

Лаская лепестки орхидеи, Фио вздрогнула. Она вспомнила, что рассказывал ей о Гранвеле Шарль Фольке вскоре после того, как сообщил, что тот желает ее видеть. Шарль Фольке тогда представил его художником, некогда даже знаменитым, который ныне превратился в почитаемого и опасного критика. Он поддерживает молодые таланты, но является заклятым врагом Грегуара Карденаля, который выступил в ее защиту, ответив на статью Серве де Каза. Фио прекрасно понимала, что Гранвель обращается не к ней: он разглагольствует для собственного удовольствия. Она лишь удобный предлог: молодое дарование, которое он — избалованный лестью и вконец разочаровавшийся — мог предостеречь. За дверью вновь загудел его голос.

— Аберкомбри был просто светским человеком. Не верьте, если вам станут доказывать обратное, это ложь.

— Я не очень вас понимаю. Шарль Фольке рассказывал о вас, как о большом любителе искусства…

— Именно поэтому я так строг. И так лжив. Я хочу выжить. А единственный для меня способ сохранить свое положение — заниматься «новенькими». И хотя я так бьюсь за работы всех этих «гениев», я считаю их полными бездарностями. Мне бы очень хотелось говорить о ком-то значительном, но таковых нет. Кому вы силитесь доказать, что этот мир породил что-либо новое?

Однако каждую неделю Гранвель исправно приносил обзор последних новинок главному редактору журнала «Absolu». Просветления, подобные нынешнему, случались с ним нередко, но он остерегался кому-либо о них говорить; к тому же они быстро забывались в повседневной рутине бесконечных посвящений в рыцари, а потом и в сан, молодых дарований. И пусть он ни во что не ставил большинство из продвигаемых им художников, от этого он не менее страстно их защищал и восхвалял, виртуозно отыскивая в их творчестве нужные зацепки, убедительно подтверждающие его значимость. Он был бесконечно предан искусству и проникался немедленной симпатией ко всем, кто заявлял о своей к нему причастности и разделял его прозелитизм. У них была одна религия. И хотя их кардиналы воевали между собой, а некоторые верующие использовали эту религию как способ влияния в целях личного роста, но, несмотря ни на что, даже самые ничтожные из них верили в своего бога. В глубине души Гранвель надеялся, что всеми этими бездарностями, своим успехом обязанными только ему, он поддерживает миф искусства, готовя благодатную почву для появления однажды, в будущем, настоящего гения.

Благодаря своей известности в молодые годы у него было столько любовных приключений, что он потерял им счет. Он и сейчас не упускал случая, если таковой ему представлялся, но пыл и задор искателя оргазмов порастерял. Раньше он легко возбуждался, находя в упругости сильного, молодого тела ту искру, что воспламеняла его желание. А теперь эти ощущения — восхитительной поверхностности и видов прекрасных и глубоких — возбуждали лишь его мозг, приводя к «интеллектуальным эрекциям». К примеру, Герине Эскрибан, как художник, возбуждал его не меньше, чем какая-нибудь юная шведка-нимфоманка. Своими витиеватыми комментариями, подкрепленными цитатами из признанных мэтров, а главное, серьезным тоном и голубыми глазами, Эскрибан соблазнял и раззадоривал критиков и коллекционеров. Чтобы очаровывать публику, ему не приходилось рассчитывать на достоинства своих работ, и он целиком полагался на собственное обаяние, убеждая всех в ценности своего искусства. Но Эскрибан пользовался покровительством Карденаля, слишком заметной фигуры художественного авангарда. Гранвель регулярно смешивал его с грязью. На самом деле Карденаль и Гранвель представляли собой разные стороны одной и той же медали — мира современного искусства. Один представлял официальный авангард, тогда как другой — официальную борьбу с этим самым авангардом и даже защиту некоего классицизма. Их постоянная вражда усугублялась общей страстью к Рафаэлю Йоахиму Боронали[17], чьи работы и интеллектуальное наследие они ожесточенно оспаривали друг у друга.

Презрение, которое Гранвель питал к современному искусству, наиболее ярко проявлялось во всесторонней поддержке, которую он этому искусству оказывал. Он не желал тратить жизнь на противление эпохе, вдосталь насмотревшись на критиков, записанных в нацисты и фашисты лишь за то, что им не понравилась та или иная модная новинка. По правде говоря, живопись в его вкусе заканчивалась на Пикассо, но он ни за что бы в этом не признался. Он был по натуре реакционером — такое определение его не смущало. И то, что мазню безумных отпрысков буржуазных семейств сравнивают с работами великого Тинторетто, просто убивало его. Но он помалкивал, поскольку честность — это достоинство, которое весьма опасно демонстрировать при жизни: надо сначала умереть, а уж потом можно, не сильно беспокоясь, высказать свои истинные мысли.

Хоть он и молчал, но втайне частенько разделял возмущение Серве де Каза в отношении авангарда, «этого фарса, канон которого построен из ересей», как он любил повторять. Серве был человеком экстремального склада, который говорил, что думает, даже если его слова восстанавливали против него весь свет. Он провозглашал себя другом всех несчастных и обездоленных, которые вели бесконечную войну как с теми, кого он называл филистерами, так и с теми, кто в искусстве «создал себе репутацию в фарисейском регионе[18]». Проблема заключалась в том, что его эстетические вкусы были слишком тесно связаны с его политическими взглядами: он без устали участвовал в кампаниях, разоблачающих упадок общественной морали, упорно выступал противником любых новшеств от Интернета до PACS[19], реформы французского языка, педагогики и социологических объяснений феномена преступности. Таким образом, во всеуслышание поддерживать эстетические воззрения Серве де Каза для прессы и общественного мнения означало встать на сторону его непримиримого консерватизма. Гранвель же политикой не занимался, но — добавлял он, чтобы окончательно рассеять сомнения, — «и левых тоже не поддерживал». И уж конечно, он ненавидел рок и все эти современные дебильные ритмы, но в конце концов он же имел право и на какие-то личные пристрастия?

Он написал статью, в которой безжалостно высмеял жалкие претензии современной эпохи на гениальность. Он просто напомнил, что первые наскальные рисунки, изображавшие зубров, медведей и отпечатки рук, появились за тридцать пять тысяч лет до Рождества Христова. Прошло каких-то восемь тысяч лет, и homo sapiens научился рисовать на стенах пещер силуэты себе подобных. Еще двадцать три тысячи лет спустя, к четвертому тысячелетию до Р.Х., развитие искусства дошло до первых нестилизованных лиц. Зато в XX веке революции провозглашаются на каждом шагу, в каждом новом сезоне обязательно происходят решающие концептуальные прорывы — все это вызывало его негодование. Любая эпоха, как истинная мать, гордится своими детьми, считая их безусловно лучшими. Но для Гранвеля не существовало ничего новее шедевров прошлых лет.

И хотя сейчас, перед Фио, он упивался самобичеванием и заявлял о своем неверии в это фальшивое общество притворщиков, в котором играл одну из ключевых ролей, оправдывая собственное лицемерие лживостью окружающих, однако в принципе в разгаре полемик и на презентациях выставок он с превеликим удовольствием красовался в своих дорогих и важных костюмах.

— Видите ли, я все равно что повар, который не верит в кулинарное искусство. Мне не нравится, как еду готовят, подают и обсуждают. Но это единственное, что я умею делать, и причем виртуозно. И когда я оказываюсь на кухне своего знаменитого ресторана, меня охватывает пыл страсти и нужные ингредиенты сами оказывается в руках. И я готовлю разные блюда, потому что в зале сидят клиенты и хотят есть. Это голод, он-то все и меняет.

Тут наконец явился братец Жанетты с полным комплектом инструментов взломщика. Он вошел совершенно бесшумно, весь в черном, его лицо было скрыто под маской. Фио понравилась его стройная фигура, которую еще больше подчеркивала облегающая одежда. На прощание она пожелала удачи человеку за дверью и потихоньку смылась. На улице Пернети моросил дождик, она присела на какой-то подоконник. Она чувствовала себя грязной и подумала было, что это из-за дождя, но ощущение шло изнутри. Особняк Гранвеля со всеми его коллекциями лишь дополнял картину изобилия и роскоши, знакомство с которой она начала два месяца назад, и хотя умозрительно ее забавляли эти демонстрации величия, физически, не умея отделять себя от мира, она была подавлена. Она не давала этим людям никаких моральных оценок, разве что ее собственный организм оказался на такое способен. Она чувствовала, что, меняя окружение, меняется сама.

Каждый раз, идя на встречу с очередным авторитетом мира искусств, Фио надеялась найти объяснение своему новому положению. Пусть ей наконец скажут, что же с ней происходит! Но ее появление ни у кого не вызывало вопросов, как будто это место всегда предназначалось ей и теперь она просто заняла его по праву. Их нисколько не удивляло то, что ей самой казалось совершенно невероятным, и это лишь усиливало ощущение того, что они говорят на разных языках. Почему все эти важные люди жаждут ее видеть?

Они все про нее знали и были настолько уверены в своих мнениях, что ей казалось, будто она потеряла светлую незамутненность собственной личности. Она с удивлением узнавала из статей журналистов, причем встречавшихся с ней, о своих зеленых глазах и потертых вельветовых штанах. Ни слова правды. Засомневавшись было, она несколько минут таращила глаза, изучая в зеркале их радужную оболочку в тщетном поиске зеленых оттенков. Но нет, глаза выглядели отчетливо карими, темно-карий цвет невозможно перепутать с зеленым. Просто у нее были рыжие волосы, а из этого само собою следовало, что и глаза у нее зеленые. Ведь это так хорошо сочетается. Возможно даже, что журналисты и вправду видели ее зеленые глаза, находясь под впечатлением собственных предубеждений. И тогда она поняла: что бы она ни делала, что бы ни говорила, все это будет относиться уже не к ней, а к уже сложившемуся представлению о ней, к некоему образу, придуманному ими. Прилизанная их взглядами, она отступала под натиском их воображения, пропадала в красках и очертаниях, приписываемых ей людьми, которых она не знала. Она перестала читать статьи о себе и просила Божарского ей их больше не присылать. Во всех этих статьях, якобы посвященных ей, она гораздо больше узнала о критиках, нежели о самой себе.

Вернувшись домой на улицу Бакст, она насыпала Пеламу корма, вставила сигарету в аппарат искусственного дыхания и заснула на диване, погрузившись в музыкальные узоры «Inevitabilmente».

~~~

Вернувшись домой, Фио обнаружила на автоответчике около пятидесяти сообщений от Зоры. Половину из них составляли обычные язвительные комментарии, на этот раз доставшиеся сначала пилотам самолета, затем Японии, японцам и их гнусной кухне; другая половина сообщений содержала новости общего порядка о продвижении ее проекта, а также несколько нежных слов, адресованных Фио, — с расстояния в десять тысяч километров они произносились без особого труда.

Фио с нетерпением ожидала возвращения подруги, которая была ее последней зацепкой в этой реальности, а вернее, в той, в прошлой, чей аромат прельщал ее куда больше, чем нынешний, навязанный ей запах успеха. Она решила сходить к Мише Шима и полакомиться блинами, но ее желудок будто странным образом подменили — он отказывался принимать еду, которую так любил раньше.

Наряды от Оттавиани не выдержали стирки в машине-автомате прачечной самообслуживания на улице Пиат. Пушистые ткани съежились. Фио выбросила вещи без всякого сожаления и с удовольствием вернулась к своим старым джинсам.

Ее встреча с Гранвелем уже канула в прошлое — как давно это было, она не смогла бы сказать. Раньше каждый день отличался от другого бесчисленным количеством того, что не случалось, и этим ее жизнь напоминала ее пустой дом. Но в последнее время разные события, никак не считаясь с ее волей и вкусами, врывались в ее дни, словно грабители, которые ничего не крали, а, наоборот, насыщали ее мир. С той же скоростью заполнялась ее квартира: подарки, цветы, книги ей доставляли с нарочными, корреспонденция не вмещалась в почтовый ящик. Какой-то галерист прислал ей странную штуку под названием «пашмина». Не найдя пашмине применения, Фио отдала ее Мише Шиме, которая приспособила ее под скатерть. За эти два месяца в ее записной книжке появилось больше имен, нежели за предыдущие двадцать лет жизни; нередко она натыкалась на собственной рукой записанную встречу, не имея ни малейшего понятия о том, что это за человек и почему она должна с ним встретиться. Вот и сегодня вечером ее ждали в «В&М». Она позвонила Шарлю Фольке, чтобы получить разъяснения.

Известный в узких кругах как «В&М», клуб «Boire & Manger»[20] принадлежал к числу ночных заведений, расположенных на сверкающих огнями улицах роскошных кварталов. Он весьма гармонично смотрелся на фоне ярких неоновых вывесок и богатых, претенциозных домов; царство костюмированных обезьян, подражающих породившим их теням, окруженное дорогими ресторанами, где официанты носят белые перчатки и плюют в тарелки. Этот клуб значился одним из первых в самых известных международных путеводителях, привлекая богатеньких клиентов, которые за недостатком собственных грез видели в нем сертифицированное место своей мечты.

Со всеми друживший и во всем разбиравшийся Шарль Фольке взял на себя организацию вечеринки. По его указанию были отпечатаны приглашения трех типов: позолоченные — для важных персон, посеребренные — для светских персонажей, представляющих собой благопристойную толпу гостей любого коктейля; и наконец, в красном обрамлении — для тех, кому вход закрыт. Эти последние создадут роскошную толпу вопящих от недовольства людей, сдерживаемых у входа охраной, которая станет громко возмущаться, слегка оживляя обстановку, а главное, позволяя обладателям золотых и серебряных пригласительных почувствовать свое превосходство. Самым шиком было разослать часть пригласительных, не дающих права на вход, некоторым уже вышедшим из моды знаменитостям из мира искусства и политики.

Шарль Фольке сознательно назначил коктейль в «В&М» на тот же вечер, что и вручение одной литературной премии. Он давно знал, что само по себе искусство никого особо не возбуждает, за исключением разве что горстки эрудитов, — а потому необходимо торговать имиджем. Все средства были хороши для того, чтобы о Фио и ее работах заговорили. Важен лишь результат. И если ее признание требовало праздников в роскошных заведениях, с полуголыми манекенщицами, звездами футбола, музыки и кино, и если ради этого предстояло позировать для обложек журналов и выступать по телевидению, то Шарль Фольке был готов пожертвовать собой. За несколько месяцев до смерти Амброз, рассказывая историю Алкиноса, поведал ему о том, что жертвоприношение является важнейшим деянием для человека, отличая его, с одной стороны, от богов, которым предназначены дым и ароматы жертвенного мяса, а с другой — от животных. Что ж, именно так: он принесет себя в жертву ради такого дела! Когда с ним связались представители двух известных марок шампанского с предложениями о спонсорстве мероприятия, он выбрал ту, которая предлагала больше пузырьков.

Несмотря на все уговоры и нижайшие просьбы Шарля Фольке, Фио наотрез отказалась участвовать в этом светском мероприятии, прикрывшись для приличия какой-то болезнью, которая якобы приковала ее к постели. Микробы спасают от многих социальных обязательств. Она прекрасно понимала, что на вечеринке очутилась бы в толпе занятных штучек, строящих из себя богему.

В этом обществе знакомым считался любой, с кем ты пару-тройку раз находился вместе в одном помещении, приятелем — тот, кому ты пожимал руку, а другом — человек, с которым тебе хоть однажды доводилось разговаривать. Фио прекрасно осознавала, что впервые в жизни видит этих людей, представляющихся ее знакомыми. Порой, глядя на этот спектакль, ей неудержимо хотелось расхохотаться — манеры погрязшей в самодовольстве публики напоминали фарс. Она еще в детстве поняла, что люди — это ходячие анекдоты, некоторые из них — каламбуры, другие — просто шутки или игры слов, а случаются и настоящие гэги в виде этаких кремовых тортов, залепляющих лица. Попадая в общество двуногих и двуруких фарсов, она не могла скрыть иронической улыбки. Но получалось, что только ей бросается в глаза это несоответствие между их внешней серьезностью и внутренним содержанием. Ее ужасала мысль, что однажды она может почувствовать себя комфортно среди подобной публики, привыкнуть к этой атмосфере, столь отличающейся от климата ее родных мест, и потому ни при каких обстоятельствах не расставалась со своей донегалевой курткой, которую таскала с собой как фетиш, для защиты от золотой радиоактивности общества. Она как можно чаще старалась остаться дома, выбиралась в кино, перечитывала конспекты. Свои занятия рисованием она не возобновила; когда уляжется вся эта шумиха, она вернется к своему тихому увлечению, которое уже не придется оправдывать преступной деятельностью.

Ее отсутствие на вечеринке прошло незамеченным. Некоторые из приглашенных уверяли потом, что лично говорили с ней или же по крайней мере видели ее. Со слов Шарля Фольке она узнала о том, что якобы рассказывала там, где ее и вовсе не было, и это удивило ее больше всего: она и не подозревала, что столь хорошо разбирается в предметах, совершенно ей незнакомых.

Поскольку у приглашенных на празднество организмы отличались от простых смертных да и время у них отсчитывалось на свой лад, то их вечер начался в полночь.

Непрекращающийся поток восклицаний и смеха составлял основу ночного клуба, во всяком случае, вся его архитектура, казалось, только и держалась на звуках. Пирожки прибывали маленькими группками, объединяясь по принципу родства, и покоряли представителей рода человеческого своими ароматами, вкусом и формами. Под конец вечеринки алкогольные напитки и закуски поглотили всех гостей: подавляющее большинство мужчин и женщин выглядели очень аппетитно, их откормленные тела, пышущие здоровьем, были украшены дорогими одеждами, а разговоры насыщены витаминами публикаций.

По такому случаю гостям предлагались коктейли «кандинский», восхитительные салаты «ван гог» и пирожные «роден». Это был настоящий рай для интеллектуалов, высказывавшихся обо всем и с особой напыщенностью — о чем ни попадя. Вкушая цветистые яства, они произносили не менее цветистые фразы. Атмосфера, царившая в зале среди перламутровых стульев и шелковых покрывал, напоминала псовую охоту воскресным утром где-нибудь в Вандейском лесу. Стоило кому-нибудь из лакеев-риториков бросить в толпу свеженькое словцо, и тут же на него, как на непуганую дичь, набрасывались лучшие умы. Такие понятия, как «искусство», «война», «секс», предлагались в качестве доморощенной дичи знатным охотникам, изрядно поднабравшимся алкоголя. Послушное, почти прирученное зверье не создавало проблем и было легкой добычей. Охотники оспаривали друг у друга жалкие куски поверженных истин. Не важно, о чем шла речь, — у них на все имелось личное мнение; и казалось, дай им волю, они прекрасно обойдутся без всякой реальности, довольствуясь собственными взглядами и ощущая себя при этом самыми счастливыми людьми на свете.

Война, как нельзя кстати начавшаяся где-то в Латинской Америке, дала им тему для разговоров и повод для жаркой полемики. Любые события происходили лишь для того, чтобы эти семидесятикилограммовые кучи молекул могли их прокомментировать, занять определенную позицию и во всеуслышание о ней заявить.

Все знаменитости в конце концов становятся похожими на собственные фотографии в модных журналах. Приглашенные на вечеринку не были исключением из правил: их кожа выглядела, как глянцевая бумага, а лица при ближайшем рассмотрении расплывались, будто составленные из спрессованной массы пикселей. На некоторых гостях, часто мелькавших на разворотах еженедельных изданий — из серии тех, что листают в парикмахерских салонах, — виднелись привычные металлические скобки, скрытые под слоем макияжа и модными шмотками. В этих избранных кругах нечасто встречались с mishapes, misfits и mistakes[21], немногие здесь выросли на хлебе и воде. Однако бедные люди здесь все-таки присутствовали, занимая свое место в сердцах главных гуманистов из всех кокаинистов и почитателей шампанского.

Гости придирчиво оглядывали друг друга, подсматривая секреты раззолоченной пошлости. Они со вкусом принаряжали каждое свое высказывание языком, ладно скроенным из атласной кожи с пропиткой, предохраняющей от скромности. Их силиконовые мысли были надежно укрыты в чугунных «котелках» с безукоризненно уложенными волосами, а у самых красивых — со стразами и кудряшками. Дамы прихорашивали личики своих фразочек крем-пудрой, затем подкрашивали губки своих самых грустных мыслей, пара спрыскиваний деодорантом окончательно убивала микробов слишком грязной реальности. Их беседы благоухали каким-то удивительным парфюмом: с нотками бергамота, кориандра и пьяной вишни в сочетании с цветочным трио жасмина, ириса и болгарской розы, которое никого не оставляло равнодушным. Разговоры заметно потеплели с появлением аромата амбры и мирры в каждом глаголе, который они употребляли.

Среди тех, кого Фио не повидала той ночью, пожалуй, наиболее сильное впечатление она произвела на Конрада Бегара. Постоянный гость оргий милосердия Шарля Фольке, он принадлежал к «конюшне» художников, выкормленных Гранвелем. Одно из порождений плагиата, копия копий свободных и оригинальных личностей, которые вели себя так, словно их ваял Микеланджело. Конрад Бегар относился к числу людей, в которых пустота так и бьет через край, пустота, раздутая идеями и вещами. У него было очень подвижное лицо, и при каждом слове он брызгал слюной. Болтая с юной девицей, которую он принял за Фио, он вертел в руках бокал шампанского, откуда вырывались игривые пузырьки. Только наутро Конрад Бегар заметил свой промах: использовал презерватив впустую. Девица тоже была не сильно рада, проснувшись, обнаружить его в своей постели. Ночью она перепутала его с Герине Эскрибаном.

Были и такие, как, например, Шарль Фольке, кому хватало здравомыслия понимать, что весь этот спектакль всего лишь иллюзия. Они охотно распространялись о своем участии в чем-то мимолетном и пустяшном, раззолоченном претензиями и дурным вкусом, обязательном для представителей как реакционной, так и революционной элиты. Они осознавали нелепость происходящего и, держась на некотором расстоянии, считали себя в безопасности. А что они могли поделать? Этот мир, столь невыносимо лживый, может, и напоминал болото, но это было их болото.

Внешний вид порой обманчив, но его легко обмануть. Осуждать этих мужчин и женщин под предлогом того, что они в той или иной степени принадлежат к артистическим кругам, было бы ошибкой и большой несправедливостью — то же стадное чувство можно наблюдать, например, на конгрессе стоматологов. Конечно, зубные врачи не обсуждают трансцендентность кариеса или онтологические особенности гингивита, но вечеринка в «В&М» была от этого не менее интересной и оживленной, чем та, которую в тот же вечер проводила в «Хилтоне» в Сен-Жермен-ан-Лэ Международная федерация зубных врачей.

Относиться к ним плохо было бы неверно, поскольку они были всеми любимы — самые простодушные могут вообразить, будто на эту любовь они отвечали взаимностью. Они пользовались любовью близких, друзей и уж во всяком случае своих собак или кошек — если не забывали их кормить. Но главное — собственным самолюбием.

В конце концов на рассвете вечеринка кончилась. А война в Латинской Америке все продолжалась, несмотря на то что более никому до нее не было дела.

На следующий день Шарль Фольке показал Фио статью, посвященную вечеринке, в одной из газет, которые платили ему за его юмор и нескромность. Фио угостила его чаем с хрустящим печеньем. Молодой человек снова принес ей в подарок отвратительные пирожные с кремом, убежденный, бог знает почему, что Фио их обожает. Ничего, она скормит их Пеламу. Устроившись на любимом диване, с чашкой чая в руке, она слушала Шарля Фольке, зачитывающего свою статью.

«Пошел я тут как-то на один коктейль. Из любопытства, а главное потому, что мой кот сожрал мою кредитку. На Сен-Жермене в знаменитом ночном клубе „В&М“ проходило вручение какой-то литературной премии. Скоро литературных премий разведется больше, чем писателей, и не иметь ни одной станет просто невозможным. Хоть я и был членом жюри, но понятия не имею, кому эта премия в конечном счете досталась, хотя, пожалуй, вряд ли ошибусь, сказав, что ее получил наш большой друг и что его книга на самом деле куда лучше, чем о ней говорят критики. Настоящим же событием вечеринки стали слухи о присутствии неуловимой Фио Регаль, последней находке Амброза Аберкомбри. Немногим счастливчикам повезло видеть ее работы, и все они единодушны в том, что речь идет об открытии исторического масштаба.

У меня при виде роскоши всегда срабатывает условный рефлекс плебейского восхищения: двери клуба такого размера, что туда может спокойно войти слон, страдающий ожирением. Все в золоте — стены, ручки дверей и соски официанток — и в мраморе, толстый ковролин приглушает звуки стукающихся об него голов.

Право, на это стоит посмотреть — как все эти люди в баснословно дорогих нарядах, с швейцарскими часами и рубиновыми перстнями на руках набрасываются на угощение. Как будто боятся, что остатки достанутся бедным.

Кто сказал, что люди творческие отличаются крайней необщительностью? Глядя, как активно они трещат языками в „В&М“, я начинаю сомневаться в этом утверждении. По крайней мере, оно нуждается в уточнении: творцы необщительны разве что с официантами и портье. Тех, кто за вечер сказал хоть раз „спасибо“ персоналу, можно пересчитать по пальцам одноногого пингвина.

Зал был полон, в море гостей образовались маленькие островки беседующих. Мне не удалось причалить ни к одному из этих прекрасных пляжей, и я прибился к буфету, где и увидел Фио Регаль. Мы познакомились с ней на похоронах Амброза. Об этом не принято говорить, но похороны настолько часто становятся местом встреч и знакомств. Свою первую женщину я встретил на похоронах. Кстати, на ее собственных.

Во исполнение воли моего дорогого учителя я стал для мадемуазель Регаль проводником в этом новом для нее мире, я показал ей ее владения, поскольку совершенно очевидно, что она всех нас затмит. Эскрибан был бледен, как никогда, а это верный знак, к тому же он не стал исполнять свой обычный коронный номер, воздержавшись от выяснений отношений с Конрадом Бегаром. Всем, кому довелось пообщаться с этой таинственной незнакомкой, несмотря на шум, темноту, давку и дым, бросилась в глаза ее скромность, отличающая истинных гениев. Многие скажут вам, что она невысокого роста, другие подметят ее маленькие груди, но все это вранье: на самом деле у нее ярко-рыжие кудри, тревожного оттенка. Нет, глаза у нее не зеленые, но они у нее есть. Она не курит, не пьет, и у нее чудесный характер. Впрочем, простите ей эти изъяны, учитывая ее трудное детство. И не пытайтесь ее обмануть, она видит людей насквозь.

Нам, журналистам, приходится строго соблюдать профессиональную этику, и никто из нас и помыслить не смеет о том, чтобы ее нарушить. Так, мы связаны профессиональной тайной и должны хранить молчание по поводу всего, что слышим и видим в этих закрытых для простого смертного местах. Но высший долг обязывает нас раскрывать эти секреты, особенно если они пикантны. Друзья мои, у меня есть то, что вам надо: занятная история о новой любимице мира искусства.

Итак, представьте сцену: мадемуазель Регаль — в самом прохладном уголке „В&М“ — стоит, прислонившись к стене и совершенно не понимая, что она здесь делает, среди всех этих наркоманов, алкоголиков и тупиц. Ваш покорный слуга не покидает ее, отгоняя обычных паразитов при помощи мухобойки „Gucci“ и липких бумажек „Chanel“, но одному высокому молодому человеку все-таки удается обмануть мою бдительность таблеткой „экстази“ и завязать разговор с тихой Фио.

— Мне кажется, я вас знаю, — обратился он к ней.

— Должно быть, вы меня с кем-то путаете.

— Не страшно: достаточно притвориться, что мы давно знакомы. Здесь скучно. Ненавижу коктейли. Может, пойдем ко мне, посидим, выпьем?

— Ты сказал: достаточно представить, что мы давно знакомы? Ну тогда, я думаю, мы с тобой уже встречались и уже занимались любовью. Кстати, секс с тобой меня весьма разочаровал. Мы даже поженились.

— Мы женаты? Ах…

— Детей у нас не было, поскольку ты оказался бесплодным. И мы развелись.

— Никогда в жизни бы не развелся с такой, как ты, — проворковал он.

— Это я подала на развод.

— Вот как? И почему?

— Потому что ты изменил мне, мерзавец.

И тут тихая Фио залепляет ему такую оплеуху, которая достойна войти в историю. Конец болтовне и приставаниям, весь красный от стыда молодой человек поспешно ретировался в сторону туалетных комнат, чтобы повесить себе на шею камень и утопиться в писсуаре. Вот вам и Фио — в тихом омуте черти водятся».

Дочитав до конца, Шарль Фольке посмотрел на Фио, следя за ее реакцией. Он пояснил, что, на его взгляд, репутация человека, умеющего за себя постоять, хоть немного да защитит ее от всяких наглецов, которые неизбежно устремятся к ней, как бабочки на свет. Она неуверенно улыбнулась. Ее забавляла и вместе с тем пугала эта магия, благодаря которой она жила и разговаривала, не принимая в этом никакого участия. С одной стороны, Фио видела несомненное преимущество: она могла больше не принуждать себя к утомительному участию в социальных маскарадах; но, с другой стороны, ее сильно беспокоило создание клона, живущего своей собственной жизнью.

С благословения Божарски Фио неизменно отвергала настойчивые просьбы различных фото-агентств, добивавшихся права на съемку. Ее советник по связям с общественностью считал такое поведение прекрасным способом сгущения тайны. А Фио хотела покоя. К тому же ей запомнился репортаж о папуасах, уверенных в том, что их душа оказывается в плену у их фотографий. Ей подумалось тогда, что они, возможно, правы. Шарль Фольке протянул ей журнал. На фотографии, прилагавшейся в качестве иллюстрации к статье, она с изумлением обнаружила себя. Это был какой-то случайный кадр, сделанный где-то в городе, ничего особо примечательного: на расплывчатом, крупнозернистом снимке она просто шла по улице. Когда ей представлялись тысячи глаз, видевших ее благодаря этой фотографии, и некий папарацци, следующий за ней по пятам, то казалось, что речь идет не о ней, а о ком-то другом. Она не принадлежала к тем, кого могут увидеть миллионы. Она тут же вспомнила фотографии родителей, опубликованные в газетах, и у нее возникло ощущение, что ее объявили в розыск.

Фио ничего не делала для того, чтобы быть популярной, обольстительной, общительной. А поскольку люди воспринимают только тех, кто старается завоевать их расположение и потакает их предрассудкам, выставляя себя в лучшем свете, то Фио, которую мало кто видел и мало кто успел оценить — хотя причин для такого неуважения к обществу не наблюдалось, — вполне логично сочли неприветливой, а она по-прежнему ничего не предпринимала, чтобы опровергнуть это мнение. Долгие годы жизнь ее текла незримо для мира. Она не проявляла интереса к играм социальной жизни — ко всем этим одежно-риторическим уловкам, которые позволяют доказывать окружающим свое существование. Она жила призрачной жизнью, и тому была масса подтверждений: ее насмешливая недоверчивость к силовым отношениям — которые обычно осуждаются, если речь идет о танках в Чечне, и о которых умалчивается в призывах к разоружению; ее равнодушие в отношении соперничества, которое движет всеми — в борьбе за место под солнцем, за мужчину своей мечты, за горячие круассаны на прилавке булочной, за право называться лучшей подругой, за уважение коллег. Требовалось столько усилий, чтобы существовать в глазах окружающих, столько энергии нужно было потратить, чтобы взобраться на трон своей многоуважаемой посредственности, столько сил впустую. Отказавшиеся от участия становятся призраками. Однако вот уже два месяца она жила в обществе, словно кем-то оплодотворенная реальность разродилась ею на глазах у всех после непродолжительной беременности. Она чувствовала себя хрупкой и ранимой, как недоношенный ребенок, и хотя Шарль Фольке проявлял к ней столько внимания, его заботы не могли заменить собой инкубатор, в котором она нуждалась.

Прежде все, что говорила Фио, напоминало шелест листопада. Ее слова, рождаясь зелеными листочками с тонкими прожилками, как-то разом вдруг желтели, краснели и вяли. Теперь все изменилось: ее слова стали разрастаться, подпитываемые вниманием окружающих. Она удивленно обнаружила, что собеседники ловят каждое ее слово и стремятся утолить свой духовный голод якобы скрытыми в них зернами высшей истины.

Но больше всего ее поразило то, что последствия перемен, происшедших в ее судьбе, оказались скорее физического, нежели психологического характера. Она не стала ни счастливее, ни несчастнее; зато у нее возникло четкое ощущение того, что отныне силы земного притяжения ослабли. И сама Земля как-то съежилась. В последнее время Фио оказывалась в Лондоне или Мадриде чаще, чем прежде добиралась до конечной станции своей ветки метро. Впрочем, теперь она редко пользовалась общественным транспортом, по малейшему поводу Шарль Фольке присылал за ней такси.

Раньше география ее дней была незамысловатой: она открывала дверь своей квартиры на улице Бакст, спускалась по лестнице, выходила на улицу и шла, куда глаза глядят, с видом человека, у которого есть какое-то важное дело, хотя никаких дел у нее не было. Решительным шагом она двигалась вперед, пока какая-нибудь цель случайно не встречалась на ее пути. Иногда она открывала дверь своей квартиры лишь для того, чтобы оказаться где-нибудь в парке, на скамеечке, с мягкой сдобной булкой в руках. А иногда — просто чтобы вынести мусор. В другой раз она открывала эту дверь, чтобы пойти в кино.

Отныне же у нее появилось множество целей: за ней приезжали, ей присылали приглашения, ей придумывали занятия и маршруты. Стрелка компаса ее славы всегда указывала на теплые, гостеприимные места, изобиловавшие едой и людьми безупречного вкуса, где правили бал улыбки и хорошее настроение. Лишь в исключительных случаях она появлялась на этих праздниках и культурных мероприятиях, и каждый раз, когда возвращалась домой, в свою пустую и холодную квартирку, ее поражал контраст между внешней стороной жизни, полной улыбок и знаков внимания, и внутренней реальностью, столь безжалостно холодной.

Одиночество поджидало ее, сидя на диване и играя в бильбоке. Фио дорожила им и относилась к нему трепетно, как к сокровищу из своего прошлого. Одиночество было одним из тех редких состояний, которые не изменили ей. Фио размышляла об абсурдности этого чувства, зная, что где-то существуют люди, испытывающие те же проблемы и даже похожие на нее. Возможно, они никогда не встретятся при жизни и сблизятся лишь в смерти, когда их могилы окажутся на одном кладбище. Прикасаясь к земле, Фио всегда была убеждена, что именно там ждут ее любовь и дружба.

Благодаря связям Шарля Фольке в мэрии Парижа на улице Бакст починили все фонари. Яркий, как от прожекторов, свет обнажил дома и тротуары. Тени откланялись и эмигрировали в места, более благоприятные для их процветания. Фио чудилось, что этот новый свет менял саму сущность окружающего мира. Еще одним новшеством стало регулярное появление под ее окнами полицейских машин. Она не знала, курсируют ли они для ее охраны или же для наблюдения за ней.

~~~

О Зориной смерти объявили по телевизору. Фио никогда не предполагала, что ее подруга столь знаменита. Сообщение о ее гибели Фио услышала в ночных новостях после очередной серии «Супершара». По словам репортера, бывшая топ-модель была застрелена японской полицией при попытке проникновения в лабораторию генетических исследований. Камера обшаривала какое-то серенькое местечко; солдаты сдерживали толпу зевак. Солнце наполняло Осаку мутно-зеленой моросью, напоминавшей свечение болот. Зора защищалась — двое полицейских погибли. На фотографиях, использованных в репортаже, Фио увидела подругу такой, какой никогда ее не знала: это были снимки с показов времен ее модельной славы. На них она выглядела красавицей, настоящей красоткой, отметила Фио, но ее красота ничем не отличалась от красоты окружавших ее девушек, будучи столь незаурядной и вместе с тем столь банальной. Зоре бы явно не понравилось, что все эти старые картинки из глубокого забытья извлекли на свет божий. В каком-то смысле она умерла уже давно, средства массовой информации просто констатировали ее исчезновение. Но никто и никогда не узнает о существовании другой Зоры, которая ускользнула от них, о том, что она вообще жила и что именно она погибла в Японии. Они не узнают о ее смерти.

Фио не плакала. В столь юном возрасте потеряв самых близких людей, она всегда была заранее готова к исчезновению тех, кого любила. Поэтому, однажды осознав, что Зора стала ее близкой подругой, Фио сразу принялась оплакивать тот день, когда ее потеряет, и уже приготовила ей скромную могилу на кладбище своего сердца. Фио не верила в Бога, но вместе с тем считала атеизм химерой, а посему придумала себе свои собственные верования. В парке Бют-Шомон она сорвала фиалку — по ее личной мифологии, если срываешь цветок, думая о любимом исчезнувшем человеке, то его аромат и красота смогут достичь потустороннего мира.

Зорино тело должны были репатриировать во Францию. Фио поручила адвокату-международнику заняться всеми административно-дипломатическими формальностями, необходимыми для возвращения останков Зоры на родину и ее захоронения. Фио вспомнилось, как однажды, на одной Токсичной Вечеринке, они с Зорой рассуждали о смерти. Обычно Зора предпочитала говорить о смерти других, но в тот раз течение беседы привело их к вопросу о том, что станет с их телами, когда в них умолкнут биологические часы. Они тогда единодушно отвергли все французские кладбища, мрачный вид которых мог вообще отбить всякое желание умирать. Даже славное кладбище Пер-Лашез не снискало их благосклонности — слишком уж оно большое, слишком известное и к тому же переполненное всякими дураками. Зора подписалась на международный журнал «Cemeteries» («Кладбища») и на разные газеты погребальных услуг, чтобы выбирать со знанием дела, как хорошо осведомленный потребитель. Чарующим шармом обладали некоторые старые английские кладбища, они-то и покорили сердца подруг. Но Зора так сильно ненавидела англичан со всей их Англией, что лежать с ними рядом даже на кладбище было для нее немыслимо, тем более что мертвая она будет беззащитна. В специальном летнем номере «Cemeteries» за прошлый год, посвященном самым живописным кладбищам, подруги отыскали очаровательное английское кладбище на юге Бретани в районе Геранда. Оно располагалось на высоком берегу океана, в живописном местечке с чудесным видом, особенно ночью, когда звезды отражались в бескрайней глади неподвижных вод. Местный кладбищенский садовник отличался то ли ленью, то ли исключительно утонченным вкусом, так или иначе, он устроил на кладбище восхитительный беспорядок. Газон не стригли уже давно, кусты не подрезали, равно как и деревья, ветви которых, усыпанные розово-красными цветами, свисали до земли. Во власти дивной и буйной растительной анархии могильные плиты и надгробия не портили пейзаж: они были разбросаны как попало по аллеям кладбища и покрыты мхом и лишайником, словно макияжем. Редкие величественные надгробия не имели ничего общего с пошлым уродством французских могил: они были высечены из камня, потемневшего и источенного непогодой и йодистым воздухом; над самыми красивыми возвышались древние статуи — на них нередко нежились белки и птицы, прятавшие здесь еду и потомство. Зора решила, что если однажды ей придется умереть, она согласится лишь при условии, что ее похоронят в этом раю.

Но десять дней спустя после Зориной смерти адвокат сообщил Фио, что самолет, перевозивший останки ее подруги, бесследно пропал где-то в районе Китайского моря.

Фио стала вспоминать часы, проведенные вместе, чуткую ненависть подруги и ее знаки внимания, ее экстравагантные шляпы и их домашние стрельбища. Все эти образы не вызывали в ней грусти, поскольку совершенно не казались ушедшими и затерянными в далеком прошлом: все, что касалось Зоры, продолжало существовать. Ее циничная улыбка, манера выдыхать дым сигареты, ее категоричные убеждения и черный юмор, ее спецоперации, совместные прогулки, беседы под хлопьями падающего снега, то, как она встряхивала своими черными волосами, их Токсичные Вечеринки и ночные просмотры любимого сериала, четыре Рождества… Все это оставалось для Фио вполне досягаемым, словно небо ее мира, и каждая деталь, касающаяся Зоры, обрела там свое место, как новая звезда, планета, облако или птица. Зора попала не на небеса из катехизиса, а на собственное небо Фио, где уже жила память о родителях и бабушке и где постепенно становилось все многолюднее.

Ее печалила не смерть подруги, а собственная участь, поскольку она потеряла единственного человека, на которого могла положиться. Цинизм и мизантропия Зоры предохраняли ее саму от этих разрушительных чувств. Она страшилась без всякой поддержки противостоять ударам социальных отношений, тем более что приходилось играть по новым правилам.

Теперь она осталась одна в доме на улице Бакст. На ступеньках лестницы по-прежнему валялись окурки, как свидетельства Зориного присутствия. По вечерам Фио заходила в одну из квартир подруги, садилась на пороге или устраивалась на диване, без всякой грусти, лишь с желанием насладиться еще раз обществом Зоры. Эти места, где в ее воспоминаниях жила Зора, были ей приятны. Она не стала ничего трогать в холодильниках, оставив продукты гнить, а плесень расползаться. Все, принадлежавшее Зоре, продолжало жить. От этого Фио еще сильнее ощущала ее присутствие. Она наполняла срезанными розами вазы без воды, счастливая тем, что может одарить подругу их ароматами — сама вдыхая запах этих роз, она словно общалась с Зорой. Это не имело ничего общего с наивным спиритизмом или болезненным восприятием, просто она с детства привыкла к покойникам, и для нее было совершенно естественным ощущать их присутствие и оказывать им должное уважение.

Нет, Фио не впала в депрессию, она даже радовалась прогулкам по Зориным владениям, словно уверенность в том, что они знали друг друга и были подругами, давала ей новые силы. Реальность их дружбы освещала настоящее без тени трагедии от потери друга. Зора всего лишь где-то спряталась, как маленькая девочка, которая играет в прятки и просит посчитать до десяти. Смерть — это всего лишь укромный уголок. Самый надежный, лучше не придумаешь.

На следующий день после объявления о Зориной гибели жизнь Фио снова вошла в свою колею, теперь уже привычно необычную. Шарль Фольке выдал ей крупную сумму денег в качестве аванса за продажу ее работ. Впервые в жизни она что-то покупала, не глядя на цены, вернее она обращала внимание на цену понравившейся вещи, но всякий раз решала, что это не имеет значения. Но все равно ее сердце предательски колотилось, когда она выкладывала суммы, которые казались ей целыми состояниями, за клубничный торт в кондитерской, за красивую книгу, за фильмы, за полную сумку романов и полную коллекцию дисков «Beatles». Разрываясь между желанием обладания предметами, о которых всегда мечтала, и смутным ощущением вины, она все же искренне радовалась подаркам, которые делала сама себе. Этих подарков было не так уж много, поскольку ей нравилось немногое, желания ее были скромны, а пристрастием к одежде и безделушкам она никогда не отличалась, и это мешало ей сорить деньгами направо и налево. Она чувствовала, как на привлекательность роскоши одобрительно отзывается ее кошелек. Деньги добавляли ей уверенности, но она знала, что это средство, дающее свободу, может незаметно сделать ее заложницей вкусов, соответствующих ее состоянию. Фио не хотела превратиться в кого-то, кого не сможет узнать та восьмилетняя девочка, которой она когда-то была. В ее жизни явно улучшилось лишь питание: отныне она позволяла себе итальянские сыры, испанские колбасы и время от времени, как самый лакомый деликатес, какое-нибудь экзотическое блюдо от «Picard»[22].

Она не ездила на званые ужины, не посещала модных выставок, но время от времени заставляла себя принимать некоторые приглашения Шарля Фольке, просто потому что он был славным юношей. И когда он смущенно настаивал, у нее не хватало духу его разочаровывать, и она иронично дозволяла ему быть своей дуэньей. На этих приемах она отвечала как автомат, слова застревали у нее в горле, и голова отказывалась соображать, как будто в ней что-то заело от пыли. Но это никого не смущало: одного ее присутствия было достаточно. А она от души наслаждалась угощеньями, с детским восторженным гурманством выбирала самые дорогие блюда, зная, что ей не придется платить, и не колеблясь заказывала по два десерта.

Она узнала, что ее считают надменной, потому что она уклоняется от светской жизни и отказывает во встречах тем, кто желает ее видеть. Она скорее развеселилась, чем опечалилась, заранее готовая к тому, что любые ее предпочтения осудят и истолкуют не в ее пользу. Какой-то журналист, написавший о ней статью, обвинял ее в том, что она ему якобы была чем-то обязана; разные художники обращались к ней за поддержкой своих работ как к признанному авторитету. Шарль Фольке успокаивал ее как мог, убеждая не придавать значения всему этому цирку. Она и не придавала, хоть ей было обидно осознавать, что теперь она может обижать людей, вовсе того не желая.

На три недели Гран Пале был предоставлен в их распоряжение. Конечно, для этого потребовалось отменить выставку Пиранези, но открытие художника такой величины, как Фио Регаль, было поважнее. К тому же Пиранези соблаговолил почить более двух веков назад, так что с ним ничего не случится — подождет. Перед входом в зал Фио почувствовала, что внутри у нее все сжалось. Чтобы успокоиться, она накрутила на указательный палец прядь волос, а затем собрала их в хвост на затылке. Ее пугала перспектива увидеть собственные работы, о которых у нее сохранились весьма смутные воспоминания. Она никогда не придавала им особого значения, и тот интерес, который они теперь вызывали, приводил ее в ужас. Ее мучил вопрос, сможет ли она, увидев их, поверить в то, что у нее действительно есть талант. Она надеялась, что это не так, и еще сильнее молила об обратном — пусть ее картины понравятся, — волнуясь не за себя, а за тех, кто так старался ради нее, не желая ставить их в неловкое положение.

Час назад за ней приехали Шарль Фольке и Божарски. Втроем они прошли в Гран Пале через служебный вход, тогда как перед главным в ожидании их появления собралась небольшая толпа. Едва войдя внутрь, мужчины тут же занялись делами, общаясь с персоналом в промежутках между телефонными разговорами. Правда, Фио представили хранителю музея, но вскоре она все равно оказалась всеми брошенной. Это ее вполне устраивало; состояние было привычным, и только так она чувствовала себя свободной.

Она прогулялась по музею, поблуждала по коридорам и залам, полным колонн, скульптур и картин. Ей казалось, что за ней наблюдают, оценивают ее и обмеряют взглядами толпы изображенных персонажей, словно видят в ней опасную соперницу, которая может их потеснить и отправить в хранилище. В глазах рыцарей читалось недоверие, в глазах напудренных герцогинь — презрение, и Фио понимала их чувства. Наконец она переступила порог зала, где были выставлены ее картины.

В тишине отчетливо ощущалось присутствие призраков; только оно могло объяснить ту жутковатую торжественность, которая постепенно, словно дыханием веков, обволокла пространство. В этих залах побывало столько шедевров, что все вокруг было буквально пропитано их духом, а значит, подумала Фио, даже от заурядных работ в такой обстановке может веять гениальностью, которой они не обладают. Так поступают с трюфелями, вдруг вспомнилось ей: достаточно положить один драгоценный гриб в коробку с самой банальной картошкой, и, впитав его аромат, та станет благоухать. Такой же химической реакции могут подвергнуться и ее картины, а уже воскуренный им фимиам выступит в роли катализатора.

Светлая и просторная круглая зала с конусообразным сводом, расписанным в пастельных тонах, сияние паркета, на белых стенах выстроились в ряд картины. Фио застыла как вкопанная в золотом обрамлении дверей. Несколько секунд она остолбенело разглядывала свои работы одну за другой, слева направо и справа налево, перед глазами у нее все поплыло, но через несколько секунд она наконец поняла, что они завешены тканью. На какой-то миг ей показалось, будто на ее картинах полностью стерлись краски, и всю ее объял ужас, разраставшийся со скоростью цунами; но тут она с облегчением опознала складки ткани. Ткань защищала картины от пыли и любопытных. И если исчезновение работ поначалу повергло ее в шок, то теперь ее вновь ужасала все еще предстоявшая встреча с ними.

Она вернулась к входу, откуда по-прежнему доносились разглагольствования Шарля Фольке и его команды. По обеим сторонам холла на специальных стендах были представлены статьи из газет и журналов. Подойдя ближе, Фио убедилась, что в каждой из них отдавалась дань уважения Аберкомбри и описывалась его карьера. Именитые особы славили гения, отдавшего жизнь служению гениальности: Энди Уорхол, Мальро, несколько президентов нескольких республик, весь цвет знаменитых художников современности, а также Герине Эскрибан, Алумбрадос Гранвель, Оттавиани, Шаме и, конечно же, Шарль Фольке. В бутике Гран Пале предлагались к продаже книги и альбомы, посвященные великому человеку.

«Открытие через несколько минут!» — воскликнул Шарль Фольке с горящим от возбуждения взором. А в глазах Фио, гигантская дверь словно содрогалась под натиском дракона, стремившегося вырваться из своего логова. Ее охватила паника, тихий ужас, который она умело подавляла на протяжении стольких лет и который именно сейчас грозился выплеснуться наружу. Она мечтала лишь об одном — сбежать. Она думала об этом потихоньку, чтобы никто не догадался. Двери уже вот-вот распахнутся перед толпой ее поклонников, а она вдруг с отчаянием поняла, что оказалась в ловушке. Уж лучше бы ее хотели убить. Это было бы честнее. Невозможно сопротивляться восхищению, невозможно остерегаться любящих тебя, такая война всегда заранее проиграна.

Дверь скрипела от взмахов драконьев крыльев. Фио не могла сбежать. От этого ее удерживали люди по ту сторону двери, ее удерживал Шарль Фольке, она не была столь эгоистична и не могла допустить, чтобы все их усилия пропали даром. Она чувствовала себя лишь винтиком в огромном неведомом устройстве. Секундная стрелка стенных часов над дверью приближалась к роковому моменту. И он настал. И двери распахнулись.

Фио осталась стоять у входа, решительно отказываясь комментировать свои работы и даже пойти на них взглянуть, ссылаясь на то, что она должна встречать гостей. В квадратном холле все было как по шаблону: шаблонные люди, а пускали только таких, обменивались шаблонными словечками на шаблонные темы. Фио подумала, что эта очаровательная колония цивилизованных пингвинов с квадратными глазами все равно не увидит ничего дальше собственного носа. Она всматривалась в их лица, пытаясь отыскать притаившиеся в темных уголках следы былых невзгод. Многие из тех, на ком останавливался ее потерянный взгляд, думали, что она подает им знак.

Фио ощущала себя изысканным угощением. Всем хотелось отведать ее присутствия, словно она была съедобна. В обожании есть что-то от утонченного каннибализма. Эти мужчины и женщины пожирали ее взглядами и хищно улыбались, их острые зубки поблескивали на фоне красных десен, а языки трепетали от возбуждения. Фио ни с кем не говорила, только вежливо отвечала на приветствия.

Имея особый дар полного незнания того, как следует себя вести в тех или иных обстоятельствах, Фио привычно доверилась окружающим. Ей представили кучу народа; в ее памяти оставалась разве что первая буква имени, кусочек лица, ухо, пиджак, ботинки. В конечном счете толпа слилась в одно чудовищное и разнородное существо.

Главный редактор какой-то газеты, чрезвычайно влиятельное лицо среди тех, кто поддается влиянию, поцеловал ей руку; у него самого было две руки, две ноги, один нос, в общем, все необходимое, и не было вроде причин сомневаться в его принадлежности к роду человеческому, хоть он и стрекотал, как сорока. Он что-то говорил, но слова его слишком быстро таяли в воздухе, и Фио не успевала улавливать их смысл. Его жена блистала нарядом от известного кутюрье — чистить строго в химчистке — и своими эстетическими взглядами, которым любое кипячение нипочем. Какая-то девушка предстала перед Фио с серьгой в ухе, с бежевой сумочкой и теплыми — из чистого кашемира — чувствами к художникам. Ее руку пожали несколько мэтров авангарда, а серые кардиналы арьергарда, чтобы не оставаться в долгу и переплюнуть соперников, пожали ей обе руки. Она также удостоилась нескольких поцелуев. Фио с большим трудом отличала представителей арьер- от авангарда: и те, и другие были абсолютно убеждены в своей правоте, на основании того, что их собратья-противники заблуждались. Одни обвиняли других в фашизме, а те отвечали им обвинениями в сталинизме. Все это забавляло Фио, однако от жестокости этих схваток ей было как-то не по себе. Она уже не раз убеждалась в том, что ни одно женевское соглашение здесь не властно.

В безликой толпе попадались и некоторые волки в овечьих шкурах, которых Фио уже встречала в последнее время.

Появился пожилой господин величавого вида, с тростью в руке и надменной маской на лице, вылепленном множеством пластических операций. Взгляды присутствующих устремились ему вслед. Гранвель нахмурился, раздраженный тем, что кто-то крадет причитающееся ему внимание. Он тут же покинул холл и прошел в выставочный зал. А Фио хотелось лишь одного — съесть блин у Миши Шимы. Хотя ее и тошнило от одной мысли о еде, несмотря на это, она изо всех сил старалась сосредоточиться, чтобы как-нибудь материализоваться прямо там. Неизвестной болезни всегда предпочтешь известную; несварение желудка виделось ей сейчас благословенным убежищем, ибо его неприятные проявления могли бы отвлечь ее от настоящего, которое полностью вышло из-под ее контроля. Шарль Фольке уже был тут как тут и представил ей господина с тростью как основоположника какого-то направления с названием из нескольких слов, из которых Фио запомнила «модернизм».

Значит, это тот самый человек, который написал статью в ее защиту, опровергнув обвинения Серве де Каза.

В отличие от Алумбрадоса Гранвеля, который был прежде всего художником, а уж потом критиком и галерейщиком, Грегуар Карденаль был в первую очередь критиком и только потом галерейщиком и художником. Эти отличия лишь усиливали их взаимную ненависть. Когда Алумбрадосу Гранвелю исполнилось восемнадцать, он пообещал себе, что станет Пикассо или никем, и полностью себя реализовал, став-таки никем. У этого пустого места имелись свои поклонники, он часто мелькал в прессе и по телевизору, и, надо сказать, пользовался влиянием все же более устойчивым и заметным, нежели симптомы метеоризма. Желая прослыть интеллектуалом, он нападал на человеческую глупость.

Грегуар Карденаль относился к числу проворных хищников — этакое некрупное звероподобное пресмыкающееся, довольно хрупкого телосложения. На руках у него не хватало одного пальца — он потерял его на баррикадах во времена своей бунтарской молодости. У него были широкие загнутые когти, а гипертрофированный ноготь второго пальца левой ноги вообще имел вид устрашающего оружия. Его жесткий хвост торчал горизонтально, являя собой пример на редкость длинного позвоночного отростка, это позволяло ему перемещаться с удивительной быстротой и проворностью: именно так он набрасывался на свои жертвы, разрывая их в клочья. Его огромная голова, однако, весила немного из-за огромных полостей, в которых его слабые мысли получали громкий резонанс, благодаря чему казались гораздо значительнее, чем были на самом деле. На каждой челюсти у него было по два ряда зубов, острых и длинных, как кинжалы, а посему малейшей его ухмылки хватало, чтобы отогнать прочих самцов. Он не обзавелся семьей: слишком уж рискованно делать ставку на детей, желая остаться в памяти потомков. Ребенок мог заболеть, умереть, убежать, жениться на дочке почтальона. Произведения искусства вели себя более дисциплинированно. К тому же они были прочнее и долговечнее, а главное — им не приходилось менять подгузники. Он провозгласил, что каждый художник создает свою собственную матрицу вместо существующей в природе, с удовольствием лишив женщин монополии в вопросах деторождения. Однако он вовсе не был женоненавистником, скорее наоборот, в подтверждение чего написал картину под названием «Любовь женщины».

Он принадлежал к разряду просвещенных психопатов. Ему не грозило закончить свой путь в тюрьме или в сумасшедшем доме, скорее во главе какого-нибудь учреждения культуры или академии. Благодаря воспитанию и влиянию среды он научился сдерживать свои садистские наклонности. Он не был убийцей с оружием в руках не потому, что это плохо, а потому, что — и это гораздо хуже — такое убийство выглядит неподобающе. Он убивал словами, совершал свои гнусности на первых полосах газет, истреблял публично то самое искусство, верным рыцарем которого себя мнил. Он был готов многое принести в жертву искусству, не обращая внимания на то, что этим многим являлось само искусство. На торжественных церемониях, таких как коктейли и презентации выставок, он разил врагов своей улыбкой, в упор не узнавая знакомых, обдавал презрением и всячески использовал свое положение в отношении более молодых или менее именитых. Он заклинал смерть незримыми человеческими жертвоприношениями, жертвуя не во имя истины, а как раз ею самой, без колебаний меняя ее обличье как одежку, в зависимости от погоды. Его деятельность омрачалась лишь болезнью, которая постепенно умерщвляла его плоть. В его теле обосновался рак печени. Но это не сильно его пугало, поскольку всю жизнь он верил только в то, что отражается в зеркале. Причем он предусмотрительно избрал для себя особые зеркала — не те, для массового потребителя, что можно купить в магазине, а те, в которых он находил наилучшее, а значит, наивернейшее свое отражение: такими зеркалами ему служили газеты, телевизионные камеры и восхищенные глаза узкого круга его страстных поклонников. В них благодаря макияжу, свету софитов и мириад обожающих глаз на его теле не было видно никаких следов болезни.

И в прессе, и в обществе он считался страстным защитником искусства, потому что написал целую книгу под названием «Защита искусства»; он также слыл борцом за свободу, поскольку написал пламенное воззвание «Во имя свободы». Помимо безупречного вкуса он отличался мужеством, которое заставляло его сражаться с господством англосаксонской культуры, укрепляя тем самым господство своих друзей. Он не терпел, когда к произведениям искусства относились как к товару, но не настолько, чтобы ими не торговать, сколотив таким образом приличное состояние на торговле предметами искусства и собственными работами. Он воплощал собой тип свободного оригинала, эдакой ошибки природы весом в восемьдесят кило, включая трость.

В своем журнале «Estomac» он напечатал хвалебную статью о Герине Эскрибане главным образом потому, что риторическое искусство позволяло обнаружить некоторые озарения в его работах. К тому же он панически боялся вовремя не распознать великого художника, а потому не скупился на признания значимости и гениальности, чтобы уж точно не промахнуться. Ведь столько гонимых при жизни художников, которых забыли защитить, узнать и понять, вошли в историю, тогда как массу самых авторитетных лиц, восхвалявших претенциозные и модные бездарности, память потомков не сохранила.

Карденаль обратился к Фио с бесконечно долгой речью. Он говорил скромно и с любовью, в основном о себе, не переставая удивляться широте этой темы. Он рассказал ей несколько историй про Амброза Аберкомбри, которые якобы происходили на его глазах; увлекся и, разоткровенничавшись, признался в близкой дружбе с великими художниками прошлых десятилетий. Фио чувствовала себя неловко рядом с этим пожилым ироничным господином, у которого так хорошо подвешен язык. Она не знала, что ему сказать, и это было как нельзя кстати, поскольку Карденаль редко задавал вопросы, а когда с ним такое все же случалось, спешил на них ответить сам. В конце концов он бросил ее, как дикий зверь растерзанную и обглоданную добычу, насытившись и удовлетворившись демонстрацией собственного величия. Его образ задел сетчатку Фиониных глаз. Она моргнула, и он исчез, словно попавшая в глаз соринка. Во время этой односторонней встречи Фио хранила молчание, но иногда безмолвие таит в себе такие громы и молнии, что может легко испепелить сухие слова самых красноречивых ораторов.

Глядя, как он удаляется, элегантно и величаво опираясь на трость, она вдруг поймала себя на любопытном ощущении своей полной отстраненности от всего происходящего с ней и окружающего ее — оно унесло ее очень далеко от трескотни бесед подвижных и говорящих цветовых пятен. Ей чудилось, что она попала в какую-то картину: но не в цветное кино, и даже не в черно-белое, и не в ускоренно-немую съемку, а в картину наскальной живописи, наподобие тех, что встречаются на стенах пещер в Ласко, где ее окружали дикие звери, пышнотелые доисторические женщины и слышались обращения к духам. В этот момент ей казалось совершенно очевидным, что она находится в какой-то пещере доисторических времен без всякого налета цивилизации, вдали от всяких представлений о какой-либо современности.

Ее ужаснула толпа и все эти отдельные личности с их потенциальной способностью превращаться в толпу. В холле скопище гостей болтало десятками языков и размахивало сотнями рук. Это было уже чересчур. Перед глазами, уставшими созерцать бесконечную череду этих беспокойных людей, все поплыло. Она кинулась в туалет, подбежала к раковине и открыла кран, чтобы увидеть и прикоснуться хоть к чему-то истинному, что течет испокон веков. Погрузив руки в ледяную воду, она успокоилась, вернувшись к привычным ощущениям, и постаралась целиком сосредоточиться на обжигающем холоде, который пощипывал ее белые пальцы.

Ей бы хотелось убежать и где-нибудь спрятаться. Требовалось найти выход — какое-нибудь место, откуда можно сбежать. Ноги сами привели ее туда, где к ней мог вернуться разум. Она очутилась на улице, ночная морось там и сям прорывалась ливнем. Волосы хлестали по лицу. Она укрылась под козырьком ворот. Ночь проглядывала сквозь ее рыжие пряди. Ее сердце бешено колотилось, а уши заложило, словно после взрыва.

Теперь они узнают, они наконец узнают правду. Она распустила волосы, и они полностью скрыли ее лицо. Стиснув кулачки, она прижала их к глазам.

~~~

Эмеральда отвела от лица Фио мокрые, окоченевшие ладони. Она заметила ее, когда уходила с выставки. Крошка, укутанная в зеленое пальто, забилась в темный уголок ночи. Эмеральда что-то шепнула своему шоферу и подошла. Чуть поодаль остановился ее «бентли», похожий на черную пантеру. Свет фар приглушал моросящий дождь. Эмеральда коснулась рукой ее лба. Фио улыбнулась и перевела взгляд к освещенному главному входу в Пале. Там виднелась целая армия гостей, которые курили и беседовали, а их глаза поблескивали в темноте.

— Не волнуйтесь. Ваши работы очень понравились. Причем всем. Даже Карденаль и Гранвель впервые в унисон запели дифирамбы. Шарль Фольке вас повсюду разыскивает. И мне думается, он счастлив, как никогда. Теперь у вас начнется новая жизнь.

Внезапный ливень пролил свои крупные капли в ночь. Носовым платком Эмеральда вытерла лицо Фио. Как-то раз, лет пятнадцать назад, Амброз сказал ей весьма любопытные слова. В тот момент она не придала им особого значения, но теперь, глядя на девушку, понимала, что сказал он их не случайно. Своим тихим голосом, который до сих пор звучит у нее в ушах, Амброз тогда не то чтобы сделал признание — он вообще никогда и ни в чем не признавался, ни в своей любви, ни в своей ненависти, потому что, как он любил повторять, он не верил в то, что можно передать словами. Но в тот раз слова беспрепятственно слетали с его языка, словно он рассказывал сказку. Он вытянулся в шезлонге, в солнечных очках его глаза казались черными; кот вспрыгнул к нему на колени, и, лаская кота, он сообщил ей о смерти одного из своих протеже. Юный художник в расцвете славы умер от передозировки. На этой фразе Аберкомбри повернулся к ней, плача и смеясь одновременно — его губы улыбались, а по щекам из-под черных очков катились слезы, — и сказал: «Мы живем в забавную эпоху, тебе не кажется? На протяжении веков проклятием для искусства были гонения и цензура. А сегодня похоже, что таким проклятием стало признание. Дорогая, я уже не подхожу этому миру, нынче не мои времена. Думаю, я скоро отправлюсь на покой. Или же умру».

Эмеральда проводила Фио почти до самого дома. Гран Пале постепенно таял во мраке, напоминая остров огней, пронзающих ночь. Лицо почтенной дамы светилось умиротворением, привлекая тени ночи своими морщинками. Ее длинные седые волосы были распущены, они плавно покачивались по ходу движения машины и касались плеча сидевшей рядом Фио. У малышки подавленный вид, подумала Эмеральда.

Они нежно распрощались. Провожая взглядом отъезжающий «бентли», Фио была абсолютно уверена в том, что сейчас машина на полном ходу врежется в стену и взорвется. Но автомобиль проскользнул во мрак и скрылся за поворотом улицы. Она подняла голову и посмотрела на окна домов по улице Бакст — во многих еще горел свет; она постояла некоторое время под фонарем, наслаждаясь запахами пряной пищи, гулом разговоров и работающих телевизоров. Ей бы очень хотелось погасить ослепительный свет фонарей, чтобы, погрузившись в дружественную тьму, любоваться огнями города. Освещенные окна напоминали ей огромные глаза. Она перевела взгляд на свой словно слепой дом, черневший в конце улицы. Набрав код, Фио открыла дверь, вошла, не включая свет, взглянула на почтовые ящики, где двадцать три раза повторялось имя Зоры. Она стерла с лица капли воды, пощипывающие кожу, словно дождь оказался соленым. В своем почтовом ящике она обнаружила пакет из плотной бумаги. На пакете было написано ее имя, она перевернула его и прочитала с другой стороны, что отправителем был Шарль Фольке.

Поднимаясь к себе на четвертый этаж, Фио думала о том, что должна была бы чувствовать себя счастливой. Она понимала это. Ее обожали, ею восхищались, ее почитали. Она должка была чувствовать себя счастливой. Она крепко сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Она должна быть счастлива. У нее не было выбора. Это же логично, и по-другому быть не может.

Почему она решила последовать за Шарлем Фольке и сыграть роль человека, за которого ее принимали? Потому что ее соблазнила возможность побыть кем-то другим, тем другим, кого знают совершенно незнакомые ей люди. Последовав за Шарлем Фольке, она отправилась в своеобразное путешествие. Весь этот мир фальшивых событий и ритуалов был для нее некоей экзотической страной. Все думали, что Фио владеет языком этого мира, но это было не так: на самом деле это мир владел ею, используя ее как простое слово, проговаривая и склоняя его на все лады. Раньше она верила, что является хозяйкой собственной судьбы. Она ошиблась. И теперь уже не важно, действительно ли она обладает талантами, которые ей приписывают. Так или иначе, она попала в этот искусственный рай, в который не верила, под власть бога — заложника мнений его почитателей, да еще и в обличье того, кем она не являлась.

Пол у дверей ее квартиры был устлан цветами. Роскошными букетами и венками. Она закрыла глаза и улыбнулась. Потом, отодвинув цветы, вошла к себе.

Если бы у нее хватило духу отказаться от собственной воли, от себя самой, она смогла бы стать счастливой. Но она не желала продаваться за восхитительное и доступное счастье, которое ей преподносилось на блюдечке с голубой каемочкой. Достаточно было в него поверить и присягнуть на верность судьбе. Однако Фио знала, что покупаться на ничем не оправданное счастье весьма опасно.

Она не верила в утраченные иллюзии. Нет, дело не в этом, она ничего не утратила. К тому же, будучи идеалисткой, она не верила ни во что, за исключением разве что смерти, с того самого дня, когда на ее глазах машина раздавила котенка. Когда ей исполнялось девять лет, бабушка подарила ей на день рождения дневник для личных записей. Но Фио ничего в него не записывала, чтобы не нарушать гармонии чудесных страничек в клеточку, украшенных цветочками, и не перечитывать потом, как трудна была ее жизнь. В своем новоявленном будущем, благоухавшем как новенький автомобиль, ей предстояло узнавать из газет причины своего счастья. И это пугало ее все больше. Она страшилась навалившейся на нее незнакомой славы, которая угрожала ее одиночеству, приукрашивая его и превращая в нелепость.

С горестями Фио была хорошо знакома, она давно их приручила. До того как к ней впервые пришел Шарль Фольке, они играли в ее жизни роль домашней живности, уход за которой — кормление и смена подстилки — отнимал у нее лишь несколько минут в день. Она тосковала по своим маленьким горестям, столь обычным, столь переменчивым, с радостями и смехом пополам. Конечно же, ей привалила большая удача, но она не могла заменить собой ее печалей.

Все эти люди, так усердно содействовавшие ее славе, отличались исключительной обходительностью, услужливостью, вниманием. Ей не в чем было кого-либо упрекнуть: еще никто и никогда столь любезно к ней не относился, ее всячески поддержали и всем помогли. Понятно, что ее удивляли и даже порой шокировали манеры многих представителей этого мира. Она от души потешалась, наблюдая за нравами тех, кому причастность к искусству позволила создавать себе по дешевке особый мирок, который придавал блеск их сереньким жизням, а их обыденности — фальшивую исключительность. В конце концов они просто нашли способ — ничем не хуже и не лучше других — как-то жить и отгонять от себя страх смерти. Но хотя никто и не пытался ее обидеть, она чувствовала себя обиженной. Да, тут было от чего потерять голову. Обвинять и ненавидеть некого, а значит, ничто не позволяет излить душеспасительный гнев. Обезоруженная армией улыбок, она ощущала себя словно связанной перед взводом, назначенным для расстрела, брошенной на растерзание тянущихся к ней рук и влюбленных губ. От всех этих людей у нее голова шла кругом, они казались ей слишком большими, а их умственные построения — огромными железобетонными зданиями.

Столько лет ей удавалось выживать благодаря тому, что она раз и навсегда решила сама выбирать свою правду. Так, однажды она приняла бесцеремонное и окончательное решение отказаться от дней недели, которые связывали ее жизнь. И с тех пор время текло по воле ее чувств и зависело лишь от того, что она видела или ела. Ее календарь состоял из незначительных событий, из мгновений мимолетных, как взмахи крыльев горлицы или киносеанс; эрами служили ей книги, которые она читала, а каждая выкуренная сигарета, выпитая чашка чая, съеденная ягода — становились эпохой. За то время, пока таял вкус вишни во рту, в ее вселенной рождались и умирали целые цивилизации. Она построила себе свой маленький мир и каждую секунду наслаждалась его зимой.

Она тосковала по своим дням одной песни, одной книги или одного фильма, по всем этим восхитительным государственным переворотам ее настроения.

Раньше, когда она была просто самой собой, а вовсе не тем, кем ее считали теперь, дни и ночи проходили без нее, оставляя ее за бортом. Она давно к этому привыкла. Ныне же ее ощущения кардинально изменились — ей казалось, что ночи проходят по ней, подминая ее целиком, оставляя свой след на каждом сантиметре ее кожи; ядовитые ночи, медленно ронявшие крупные капли дождя, от которых оставались шрамы.

Она прекрасно представляла себе момент, когда вдруг увидит, что живет отныне в газетах и в непроницаемых глазах своих поклонников и хулителей. Мысль о том, что она станет похожа на ту, какой ее хотели видеть, приводила ее в ужас.

Судьи вынесли свой приговор: она им понравилась. И, оказавшись одна на скамье обвиняемых, она была приговорена к их восхищению. Она знала, что однажды кто-то обжалует это решение и, возможно, ее дело пересмотрят. И судьи, и присяжные ведь стареют, времена изменятся, истина перейдет в другие руки.

Она не стала включать лампу в гостиной — сквозь неплотные занавески прорывался свет уличных фонарей. Некоторое время она вслушивалась в мерное дыхание Пелама, пытаясь в потемках отыскать своего хамелеона. Но он по-прежнему оставался невидим. Присев на диван, она взяла в руки сверток, обернутый в простую коричневую бумагу, мысленно прикинув его вес. Однако тяжелый. Она развязала веревочку и развернула бумагу. Под ней оказалась некая вещь, завернутая в красный шелк. Ткань соскользнула на пол, и она обнаружила роскошный каталог художественной выставки. Нежная на ощупь обложка, на которой красивыми зелеными буквами было написано имя Фио Регаль, а над ним — имя и герб Милана. Она положила книгу на низенький столик у дивана.

Вся комната будто вибрировала. Ей так не хватало Зоры, чтоб усмирить землетрясение своего мира.

Она взяла сигарету и закрыла ставни. Выкурила ее, любуясь пируэтами дыма во тьме. Насыпала Пеламу корма — шариков из сушеной моли.

Оставив дверь нараспашку, Фио стремглав сбежала вниз по лестнице. Улица вся сверкала, окутанная нежной поволокой измороси. Она подсунула письмо под дверь блинной Миши Шимы. И будто опаздывая на свидание, ринулась бежать. По улице Белльвиль она выскочила на площадь Республики, пересекла ее, попала на Фобур-дю-Тампль, перебежала на другую сторону улицы Риволи и дальше — мимо ратуши, пока наконец не остановилась, с трудом переводя дух, на набережной Турнель, напротив острова Сен-Луи; ее сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди. Нотр-Дам напоминал корабль, наскочивший на мель.

Остров Сен-Луи этой ночью, полной свежести ранней весны, был самым красивым местом на Земле. Огни фонарей сливались в ослепительную корону, которая венчала берега реки. В такой красоте не могло произойти ничего страшного, любая боль отступит перед таким великолепием. Фио широко раскинула руки и полной грудью вдохнула ночную прохладу и золотистый свет.

Сена сверкала мириадами глаз больных рыб и отблесками мусора, как будто на воде затухали последние язычки пламени от напалмового огня.

Стоя у самого края, ощущая пустоту под ногами, Фио запахнула свое старенькое зеленое твидовое пальто с мохнатыми рукавами. Застегнулась на все пуговицы и замотала шею шарфом. Рукой откинула волосы со лба и скользнула в Сену.

По мере того как она погружалась в ледяную воду, разрушалась грунтовка ее кожи, многоцветные пигменты отрывались от ее рук и тела и понемногу размывались водой, словно пыльца. Когда же ее тело окончательно растворилось, она, очутившись в луже красок, составлявших ее ранее, опустила в воду голову и из ее волос в черном небе воды образовалось рыжее облачко. Улыбка Фио еще мгновение скользила по волнам, потом пропала в чернильной бездне реки.

Примечания

1

Ма Юань (1170–1260) — китайский живописец. — Здесь и далее прим. пер.

2

Джеймс Уистлер (1834–1903) — американский художник.

3

Амедео Модильяни (1884–1920) — итальянский живописец, скульптор, график.

4

Кацусика Хокусаи (1760–1849) — японский живописец и график.

5

Кейнсианство — теория государственного регулирования экономики, основоположник Дж. М. Кейнс (1883–1946).

6

Мари-Антуан Карем (1784–1833) — знаменитый французский повар.

7

Рой Лихтенштейн (1923–1997) — американский художник, один из крупнейших мастеров поп-арта. «Drawing girl» («Рисующая девушка») — переиначенное название известной картины «Drowning girl» («Тонущая девушка»).

8

Кристофер Рен (1632–1723) — английский архитектор.

9

Донателло (ок. 1386–1466) — флорентийский скульптор.

10

Во Франции, как и во многих странах Северного полушария, первым днем весны считается 21 марта, день весеннего равноденствия.

11

Бенвенуто Челлини (1500–1571) — итальянский ювелир и скульптор. Имеется в виду автобиография «Жизнь Бенвенуто Челлини, написанная им самим».

12

Бальтасар Грасиан (1601–1658) — испанский писатель, священник-иезуит.

13

Томас Гейнсборо (1727–1788) — английский художник.

14

Libellula depressa — плоскобрюхая стрекоза.

15

Odonata — стрекозы.

16

Тильман Рименшнейдер (ок. 1460–1531) — немецкий скульптор.

17

Вымышленный автор скандально известной картины «Закат над Адриатикой» (1910). Полотно было написано ослом, к хвосту которого привязали кисть. Имя Boronali образовано путем перестановки слогов от Aliboron (осел).

18

Намек на парижский регион.

19

PACS (Pacte civil de solidarité) — договор гражданского брака.

20

Пить и есть.

21

Здесь: неудачи, недоразумения, фиаско (англ.).

22

Сеть магазинов свежезамороженных продуктов.

Content

Мартен Паж
Стрекоза ее детства

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания