Мартин Сутер

Приключения очаровательного негодяя

Альмен и стрекозы

Посвящается Тони

Первая часть

1

Сумеречный свет уплощал все предметы и делал их безжизненными. Начинался тихий рассветный час.

В стеклянной библиотеке Альмена было холодно. Может, стоило бы развести огонь в печи? Но его предыдущая попытка прошлой зимой закончилась настолько плачевно, что он к этому больше не возвращался. Альмен, не читая, сидел в своем кресле для чтения и мерз. Ну и пусть.

Ножки рояля оставили в полу три глубоких отпечатка. Но даже этот вид ничего в нем не вызвал. Ничего, кроме парализующего безразличия.

Альмен не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он видел Карлоса, идущего к дому в пальто и шерстяной шапке. Потом он слышал, как тот торопливо поднимался по лестнице в свою мансарду и вскоре после этого снова спустился вниз. К нему Карлос не заглянул. Наверное, не увидев света, Карлос решил, что Альмен сейчас в Венском кафе. Как и каждое утро в это время.

Теперь Альмен видел, что Карлос работает в саду. На нем была его рабочая одежда и другая, более старая шерстяная шапочка и толстая утепленная рабочая куртка.

Альмен так и сидел бы здесь, не двигаясь, и ждал бы, пока Карлос не придет и не сварит обед. Он пошел бы к нему на кухню и сказал:

— Карлос?

И Карлос ответил бы:

— Qué manda? Что вам угодно?

И тогда бы он ему сказал:

— Настало время, мне нужны стрекозы.

И если бы Карлос их выдал, Альмен действовал бы точно по плану. А если нет? Тоже неважно.

Должно быть, он задремал, но потом услышал звуки из кухни. Стало еще темнее. В любую минуту мог пойти снег.

Альмен, опершись руками о подлокотники, поднялся из кресла. Когда он проходил мимо задней стеклянной стены оранжереи, обращенной к густым зарослям, ему почудилось там какое-то движение.

Парковые деревья стояли там густо, не пропуская свет. Стволы высоких елей и сосен возвышались над почти непроходимыми зарослями тиса и папоротника. Альмен иногда видел выбежавшую или уносящую ноги прочь городскую лису, искавшую что-нибудь съестное в садах и на площадках квартала вилл.

Он встал перед стеклянной стеной и пристально вгляделся в чащу.

Сильный удар в грудь сбил его с ног. В падении он услышал глухой стук и ощутил боль в затылке.

2

Утром в половине одиннадцатого в Венском кафе был приятный час, может быть, самый приятный за весь день. Все застоявшееся улетучилось за прошедшую ночь, а затхлость нового дня еще не накопилась. Пахло шипящим кофе «Лавацца», у кофейной машины Джанфранко как раз вспенивал молоко для капучино, на стойке и на столах благоухали круассаны, и в воздухе тянулись шлейфы духов и туалетной воды бездельников и фланеров, которым в это время Венское кафе принадлежало безраздельно.

Один из них читал книгу. Английскую, в мягкой обложке, которую он перегнул пополам, чтобы можно было держать ее одной рукой, а вторую оставить себе для позднего завтрака и холодного мундштука для сигарет, с которым он вот уже несколько лет отвыкал от курения.

Через спинку двухместного кресла с плюшевой обивкой был перекинут его плащ. На нем был костюм мышино-серого цвета, сидящий вполне приемлемо даже в такой глубоко погруженной позе, узкий галстук с мелким узором и рубашка цвета яичной скорлупы с мягким маленьким воротничком. Ему было чуть больше сорока. Его ладно слепленное лицо заслуживало себе менее приплюснутого носа.

На столике, накрытом белой скатертью, стояли тарелка из тяжелого фарфора с крошками от круассана и почти пустая чашка с прилипшей к внутренним стенкам молочной пеной. Мужчина был одним из последних посетителей Венского кафе, кто, заказывая, просил «чашку», как некогда называли кофе с молоком.

Джанфранко принес к его столику свежую чашку, а выпитую поставил на освободившееся место своего овального хромированного подноса.

— Синьор граф, — пробормотал он.

— Grazie, — ответил Альмен, не поднимая глаз.

Полностью его фамилия была фон Альмен и звучала с ударением на «фон» — как Фонеш, Фонлантен или фон Аркс. Это была очень распространенная фамилия с тысячью семьюстами тридцатью восемью упоминаниями в телефонном справочнике и изначально не имела никакого другого значения, кроме того, что ее носитель был родом из Альп. Но еще в молодые годы фон Альмен в республиканском жесте отказался от «фон» и тем самым придал своей фамилии значение, которым она никогда не обладала.

С двумя своими именами — Ханс и Фриц, — которые он по семейной традиции унаследовал от двух своих дедов, он обошелся противоположным образом. Он лишил их баварского привкуса, еще смолоду взяв на себя бюрократические хлопоты и официально облагородив их и возвысив до Йоханна и Фридриха. Друзьям он позволял называть себя Джоном, посторонним он представлялся коротко и скромно как Альмен. Но в официальных документах он назывался Йоханн Фридрих фон Альмен. А конверты с письмами, которые он, придя на поздний завтрак, забирал из своей почтовой ячейки в Венском и небрежно бросал рядом с кофейной чашкой, были адресованы господину Йоханну Фридриху ф. Альмен, так значилось на шапке его писем. Этот способ написания не только экономил место, но и автоматически смещал ударение с «о» в предлоге «фон» на «А» в фамилии «Альмен». Нравился ему и лишь наполовину шуточный почетный титул «граф», которым его снабдил Джанфранко.

Большинство последесятичасовых посетителей Венского знали друг друга. Несмотря на это, там строго придерживались неписаного порядка рассадки. Кто-то всегда сидел один за своим столиком, обложив его со всех сторон всевозможными пальто, сумками, папками и чтивом, чтобы никому не пришло в голову к нему подсесть. Кто-то вдвоем с одним и тем же партнером, а кто-то за общим столом завсегдатаев в неизменном составе с неизменным распределением стульев. Некоторые из последесятичасовых посетителей обстоятельно приветствовали друг друга, некоторые молча кивали, некоторые игнорировали ритуал уже годами.

Одна из завсегдатайских компаний располагалась через два стола от Альмена. Четверо владельцев магазинов, все в возрасте около шестидесяти, встречались там ежедневно, кроме воскресенья, на полчаса — с 10:15 до 10:45. Время их присутствия пересекалось с временем Альмена на четверть часа.

Одного из четверых Альмен знал несколько ближе. У того неподалеку был дорогой антикварный магазин. Звали его Джек Таннер. Элегантный мужчина под шестьдесят, который расхаживал среди своего антиквариата так, будто товар был предназначен не для продажи, а единственно для утоления его эстетических потребностей. Одним своим видом он оправдывал слишком высокие цены своего ассортимента. Он обладал непременным для своей профессии умением хранить тайну, это умение действовало как в отношении его покупателей, так и в отношении его поставщиков. Именно это и подвигло Альмена в свое время сделать выбор в его пользу, когда ему пришлось расставаться с некоторыми ценными предметами из своей коллекции. Никогда во время своих мимолетных встреч в Венском ни тот, ни другой ни малейшим намеком не давал заметить, что у них бывают и деловые соприкосновения.

За окном, у которого стоял столик Альмена, прохожие начали раскрывать свои зонты. Серый суп, повисший над крышами, теперь принялся опрыскивать город холодной мокрой пылью. Альмен передумал уходить и заказал себе еще одну чашку.

Было уже половина двенадцатого, когда он начал собираться, хотя погода не стала лучше. Он подал Джанфранко знак, чтоб тот принес счет, подписал его и сунул в ладонь кельнеру десятку. Альмен хорошо выучил, что те небольшие деньги, которыми он еще располагал, лучше инвестировать в свою кредитоспособность, чем в свое пропитание.

Джанфранко подал ему пальто и проводил к выходу. Задумчиво глядя вслед удаляющейся фигуре, которая с высоко поднятым воротником пальто исчезала среди зонтов, он уважительно пробормотал:

— Un cavaliere.

3

Поезд Интерсити с системой выравнивания центробежных сил ехал вдоль утопающих в тумане виноградников озера Нойенбургер, у которого не видно было даже берегов. Альмен взял отдельное купе. На синем сиденье рядом с ним стоял объемистый кейс из коричневой свиной кожи с инструментами. Он продолжал читать свой детектив.

Когда нежный микрофонный голос объявил Ивердон-ле-Бен, он прервал свое чтение. Это название пробудило в нем юношеские воспоминания. В начале восьмидесятых Альмен часто слышал его в разговорах за столом. Отец Альмена когда-то инвестировал в этой местности много денег в землю, которая, как он надеялся, в связи с открытием участка автобана А5 будет переведена из сельскохозяйственной категории в землю для строительства. Дело не выгорело, и отец приписывал это не своему недостаточному знанию французского языка, а «швейцарско-французскому волокитству» местных ивердонских политиков.

Это осталось одной из немногих коммерческих неудач отца. Тот оставил сыну состояние в несколько миллионов. Фундамент этого состояния он заложил одним-единственным переводом земли в другую категорию, к которому он, как это называлось тогда в деревне, не был непричастным. Шварцаккер, средоточие его сельскохозяйственного предприятия, был переведен в землю для застройки и вскоре — благодаря открытию участка автобана — внезапно оказался частью города. Что во много раз повысило стоимость земельного участка. Отец Альмена вошел во вкус и начал систематически инвестировать в сельскохозяйственную землю потенциальных экономических зон. Расчет довольно часто оправдывался, и после его ранней смерти — во что внесли свою долю регулярные щедрые «угощения» местных политиков, имеющих влияние на решения по переводу земель в другую категорию — его единственному сыну осталось столько денег, что тот мог бы больше никогда в жизни не думать о заработке — при некоторой осмотрительности и осторожности в обращении с деньгами.

Но осмотрительность и осторожность относились к тем немногим дарованиям, которыми Фриц — как отец продолжал называть его и после того, как сын официально сменил имя, — совершенно не обладал. Он не был расчетливым человеком, его сильной стороной были языки. Он овладевал ими легко и охотно и многие годы посвятил их изучению в столицах мира. Наряду со швейцарским немецким, своим родным языком, он бегло и без акцента говорил по-французски, по-итальянски, по-английски, по-португальски и по-испански. Он мог объясниться по-русски и по-шведски и мог бы угостить собеседников безукоризненным сценическим немецким, если бы уже не знал по опыту, что его швейцарский акцент ценился гораздо выше.

И так он вел жизнь международного вольного студента до тех пор, пока душеприказчик его отца не сообщил ему о скоропостижной смерти родителя.

Курту Фрицу фон Альмену было всего 62 года, и он верил, что ему остается еще много времени для того, чтобы уладить дела со своим наследством. Вдовец не оставил завещания, и его тогдашняя спутница жизни осталась с пустыми руками; и хотя он имел представление о том, что его единственный наследник живет на широкую ногу, он не дал никаких распоряжений по использованию своего состояния.

При жизни он держал Фрица на длинном поводке. Сам он был ученый-агроном и не знал, сколько стоит образование и жизненный стиль международного студента. Тем более что он гордился своим учащимся сыном, а также тем, что может дать ему больше возможностей, чем имел когда-то сам. Отец Альмена мало путешествовал. Раньше, когда он был крестьянином, его держали на месте коровы, а позднее — бизнес. Он понятия не имел, сколько стоят отели в Париже и Нью-Йорке, сколько денег нужно в Лондоне на одежду и обувь и как высока разница цен в билетах между эконом-классом и первым. Если отцу Альмена не хватало опыта в знании света, то у Альмена его оказалось в избытке.

Он снова обратился к книге. Тут как раз объявили остановку: станция Морж.

4

Альмен применил самый аффектированный из своих английских акцентов, когда объяснял хозяйке магазина, что хочет только посмотреть. Женщина — ей было лет около пятидесяти, и при его появлении она вышла из задней комнаты — тут же переключилась на английский. Она к его услугам, если у него будут вопросы.

Антикварный магазин был увешан полками и застекленными витринами. Магазин специализировался на фарфоре и располагал большим ассортиментом предметов, сгруппированных по ячейкам — начиная от доступных по ценам, через дорогой мейсенский фарфор и до ценных китайских ваз и фигурок.

Альмен не торопился. Ходил от объекта к объекту, задерживался у предметов, которые будили в нем особый интерес, наклонялся к ним и разглядывал со всем возможным вниманием, не притрагиваясь к ним руками.

Четырехугольную вазочку, подписанную «Период Канси, зеленая, 8300 франков», он умышленно обошел вниманием и сконцентрировался на четырех чайных чашках ярко-желтого цвета. Чашки и блюдца были окаймлены золотым кантом, и на каждой чашке красовалась эмблема пароходства Гамбург — Америка. Набор был оценен в сумму триста двадцать франков.

— Это я беру, — сказал он на высокомерном оксфордском английском хозяйке магазина, которая во все время его обхода не спускала с посетителя глаз, сопровождая его на некотором расстоянии. — Если можно, упакуйте мне его в подарочном варианте, пожалуйста. По одному предмету, если можно.

И тогда она сделала то, на что он и рассчитывал: унесла чашки — по две за один раз — к себе в заднюю комнату.

Пока она там орудовала с упаковочной бумагой и ножницами, он еще раз удостоверился, что камеры видеонаблюдения нигде нет, и, проходя мимо полки с вазочкой периода Канси, прихватил ее и на ходу погрузил в глубокий внутренний карман своего пальто.

Потом он встал в дверях задней комнаты и беседовал с хозяйкой магазина, пока она корпела над подарочной упаковкой.

— Это для жены, — пояснил он, — сегодня день нашей свадьбы. Надеюсь, мой самолет улетит в Лондон даже при таком тумане.

5

Когда на следующее утро Джек Таннер вошел в Венское, Альмен кивнул ему и потаенным жестом указал на свой кейс с интрументами, который стоял на соседнем стуле. Таннер в ответ так же сдержанно кивнул. Час спустя Альмен стоял перед его магазином.

Магазин находился посреди банковского квартала, в последнем еще не отреставрированном здании. Он был антикварным магазином задолго до того, как Таннер вступил во владение им, а это произошло без малого тридцать лет назад. Название Находка тоже сохранилось за ним от прежнего владельца. Не то чтобы оно так уж нравилось Таннеру, но старомодный шрифт из полированных латунных литер на темно-зеленом крашеном фоне его пленил.

В магазине было три окна-витрины из небьющегося стекла со старомодными датчиками, которые при попытке взлома должны были поднять тревогу. А может, и не подняли бы, систему еще ни разу не пришлось испытать в деле.

К мерам предосторожности Находки относилось также то, что дверь в магазин всегда была заперта, и покупатели должны были звонить. Так Альмен и сделал.

К двери подошел сам Джек Таннер. С тех пор, как его многолетняя сотрудница, госпожа Фрайтаг, вышла на пенсию, он вел магазин один. У него почти не было случайных покупателей, и большинство клиентов предпочитали говорить напрямую с хозяином. Когда он уходил завтракать в Венское в своей обычной компании, то вешал на дверь табличку «Скоро вернусь».

Выставочное, оно же торговое, помещение было обрамлено встроенными витринами, смонтированными здесь изначально. Объекты в них освещались подвижными источниками света, которые перемещались по токопроводящей шине, закрепленной на потолке. В середине зала стоял ряд настольных витрин для ювелирных изделий, серебра и мелких предметов. Элегантное помещение было слегка запыленным, и в нем пахло мастикой, которой натирали скрипучий паркет.

Через раздвижную дверь можно было попасть в соседнюю просторную комнату, служившую наполовину выставочным залом для мебели, наполовину складом. А уже оттуда путь вел в маленький кабинет Таннера — ризницу, как он его называл. Туда Альмен за ним и проследовал.

В кабинете доминировал письменный стол в стиле «бидермайер» с мягким вертящимся стулом той же эпохи. Оба предмета во время Второй мировой войны стояли в кабинете генерала Гизана в его резиденции и потому не подлежали продаже, как утверждал Таннер. В распоряжении посетителей в кабинете был лишь двухместный диван в стиле «Луи-Филипп».

Таннер не предложил гостю сесть. Он кивнул на письменный стол и сказал:

— Тогда давай глянем.

Деликатные деловые отношения между ними продолжались уже несколько лет. Вначале Альмен был хорошим покупателем — главным образом американского серебра и «ар-деко». Позднее, когда финансовые трудности вынудили Альмена продавать, он из покупателя превратился в поставщика. Время от времени он приносил Таннеру предметы из своей коллекции. Тот, правда, был скуп, но недостаток щедрости возмещал избытком секретности.

С течением времени запас предметов, с которыми Альмен готов был расстаться, сократился настолько, что он начал рыскать по блошиным рынкам и провинциальным лавкам, охотясь за подходящими для продажи предметами. Но ценовая политика Джека настолько сокращала маржу Альмена, что ему пришлось искать другое решение. По случайности он нашел его в одном антикварном магазине в Эльзасе. Он купил маленькую статуэтку Мадонны, и пока продавец был занят ее упаковкой, Альмен подумал: сейчас я мог бы незаметно украсть вот эту розенталевскую группу фигурок, если бы захотел. И он тут же захотел.

Со временем он усовершенствовал технику, умело отвлекая продавцов какой-нибудь покупкой, так что мог незаметно прихватить то, что ему понравилось. Его одежда, его поведение и тот факт, что он покупал какую-то вещь, вызывали доверие к нему, а в воспоминаниях не наводили на подозрение.

Насколько легко Альмен тратил свои деньги, настолько же строго он хранил свой маленький оборотный капитал, который служил для финансирования отвлекающих покупок и поездок по железной дороге. Поскольку эту деятельность он последовательно проводил только вдали от своего города.

Альмен развернул вазу и поставил ее на стол.

Джек Таннер взял ее в руки, оглядел и сказал:

— Две тысячи.

Цена, которую предлагал Таннер, всегда была окончательной. Редко когда Альмен набирался смелости возражать. Он знал, что не добьется этим ничего, кроме того, что Таннер пожмет плечами, и все.

Ему не оставалось ничего другого, как принимать цены Таннера, тот был его единственным приобретателем. Должно быть, Таннер понимал, что товары Альмена давно уже происходят не из его коллекции. Но он никогда не спрашивал об их происхождении. И еще ни разу Альмен не видел свои объекты в витринных выкладках магазина Находка.

Судя по всему, у Таннера имелись под рукой покупатели, которые были так же деликатны и не расспрашивали о происхождении предметов.

Альмен кивнул, взял деньги и распрощался до следующего раза.

6

Кованые железные ворота его дома были свежеокрашены. Блестящая чернота соседствовала с золотом, которым были покрыты пики штакетин. Ограда тянулась по обе стороны от воротных стояков вдоль живой изгороди из самшита. Альмен находил, что это выглядит несколько нуворишски, но все же смотрится лучше, чем ржавчина.

На правом стояке ворот были привинчены две латунные таблички — большая и маленькая. На большой значилось: «К, С, L & D — Доверительное управление», на меньшей — «Й.Ф.ф. А».

На левом стояке ворот был закреплен домофон — тоже из полированной латуни — с двумя кнопками. Верхняя была подписана «К, С, L & D», нижняя — «Й.Ф.ф. А».

Альмен нажал на нижнюю.

Через несколько секунд недоверчивый мужской голос спросил:

— Да?

— Это я, — ответил Альмен.

Запорное устройство зажужжало, открываясь, и Альмен ступил на выложенную плиткой дорожку, которая вела к резной дубовой двери виллы. Но на половине пути он свернул, скрывшись за тщательно отманикюренным кустом самшита.

Эта боковая дорожка огибала виллу и вела в глубину сада, обустроенного в виде парка. Ухоженный газон, тут и там пронизанный то морковными грядками, то темно-зелеными рододендронами и уже по-осеннему окрашенными азалиями. Все это торжественно охранялось старыми насаждениями — огромными елями, кедрами, платанами и магнолиями.

Там, в вечной тени парковых деревьев, стоял небольшой дом садовника, к западному фасаду которого примыкала оранжерея.

Дверь дома была открыта, в тесном вестибюле Альмена поджидал невысокий мужчина. У него были гладкие, тщательно разделенные пробором иссиня-черные волосы и черты лица индейца-майя. Одет он был в белую кельнерскую куртку с белой рубашкой и черным галстуком и в черные брюки. Альмен приветствовал его по-испански:

— Hola, Carlos.

— Muy buenas tardes, Don John, — ответил Карлос, принял у него плащ, повесил его на плечики и направился с ним к двери под крутой деревянной лестницей, ведущей в мансарду. Порог этой двери находился на две ступени ниже пола вестибюля.

За дверью располагалось помещение, которое служило некогда прачечной для виллы и было соответственно просторным. Там и теперь стояли стиральная машина и сушилка и были натянуты несколько веревок для белья. Но большую часть помещения занимали сундуки и предметы мебели, громоздившиеся до потолка. Здесь Альмен хранил те вещи из своей прежней жизни, которые были ему либо слишком дороги, либо неликвидны.

На одну из бельевых веревок Карлос повесил плащ и вернулся в тесный вестибюль. Альмен стоял там перед консолью, над которой висело позолоченное гардеробное зеркало. На консоли лежало письмо, что было необычно, поскольку вся почта для него адресовалась в его почтовую ячейку в Венском. Он предпочитал, чтобы его кредиторы не знали, где он живет.

Альмен сунул конверт в карман. Прочитать письмо он собирался позже.

Из открытой двери кухни пахло обедом, который Карлос подогревал на слабом огне. Альмен знал этот запах: ностальгическая еда Карлоса. Черные бобы, фасоль-frijoles. А к ним — guacamole — паста из авокадо, приправленная луком, чили, лимоном и свежим кореандром, жареные котлетки, tortitas de carne, и маисовые лепешки, tortillas.

Это не было любимой едой Альмена, но выражать недовольство он не мог. Слишком давно уже он не давал Карлосу денег на ведение хозяйства.

Они вошли в единственное помещение домика, хоть как-то отвечавшее запросам Альмена: в библиотеку. По площади она была вдвое просторнее дома садовника. Вдоль стен стояли массивные книжные полки, по которым — если присмотреться — было заметно, что когда-то они были встроенными. Помещение выглядело необычайно светлым как для этой погоды, так и для тенистого местоположения. Библиотека была из стекла и в прошлом представляла собой оранжерею имения.

Ее бетонный пол устилали ковры, тут имелась группа сидений «ар-деко», конторка, секретер со столешницей для письма, шведская печь с двумя удобными креслами из потертой кожи и передвижная библиотечная лесенка из красного дерева. Несколько торшеров обеспечивали хорошее освещение для чтения ночью, а немного неисправная люстра служила для создания праздничной атмосферы.

В задней части оранжереи стоял черный рояль «Бехштейн». Альмен был одаренным, но несколько небрежным пианистом и раньше иногда играл для своих гостей барную музыку. Он и теперь время от времени импровизировал сам для себя — ради того, чтобы снять напряжение дня.

Альмен сел в кресло для чтения и достал из кармана письмо. Карлос придвинул приставной столик в пределы досягаемости Альмена и поставил на него аперитив: шерри.

На конверте красовался герб Королевства Марокко и росчерк его генерального консульства. Адрес получателя был написан чернильной авторучкой. Альмен вскрыл конверт и извлек письмо.

Той же ручкой на листе было написано: «12 455 — включая проценты. Последний срок — среда!! Иначе…!!!»

Подписано: «Х. Дериг».

Альмен почувствовал стеснение в груди, какое у него возникало при внезапных неприятностях. Он поменял местами письмо и шерри на приставном столике и сделал глоток. Дериг все правильно просчитал. Альмен действительно из принципа никогда не открывал писем, в которых предполагал что-нибудь неприятное. Тем самым он берег свое спокойствие, которое считал необходимым в своей ситуации.

Он никак не мог ожидать от неотесанного Дерига этого трюка с генеральным консульством Марокко. Откуда у него вообще взялась эта почтовая бумага на фирменном бланке?

Альмен отпил еще один глоток шерри и попытался вытеснить мысли о Дериге. Этот человек был самым неприятным его кредитором. Агрессивный, возможно даже способный к насилию. Крупный торговец антиквариатом с Нагорья. У него были целые ангары, полные товара, который он продавал розничным торговцам, зачастую без всякого бухгалтерского учета. Альмен знал его с прежних времен. Не раз обнаруживал в хаотических складских завалах Дерига, среди грубо сколоченной деревенской мебели, запыленной конской упряжи и источенных червями самопрялок красивые коллекционные вещи. В те времена, когда Альмен еще собирал свою коллекцию, он был постоянным покупателем Дерига. Желанным клиентом, поскольку не раз случалось так, что он платил больше, чем Деринг запрашивал. Не из симпатии к тому, а для того, чтобы его нельзя было заподозрить в том, что он гоняется за дармовщинкой. Альмен презирал дармовщинку. Она была ниже его достоинства, и он полагал, что она ниже достоинства всякого человека. Вещи должны стоить столько, сколько заслуживают, все остальное просто подло.

Именно этой позиции он был обязан тем, что Дериг начал записывать ему в кредит. Долгое время держался Альмен на поверхности за счет того, что продавал отдельные предметы из своей коллекции. Когда же коллекция сократилась до самого незаменимого — того, с чем невозможно расстаться — из практических ли соображений или по сентиментальным причинам, — он начал покупать предметы подешевле и перепродавать их с выгодой для себя. Настало и такое время, когда он больше не мог позволить себе презирать «дармовщинку»: в его ситуации уже не приходилось быть разборчивым. К его поставщикам принадлежал и Дериг, и так накопился этот долг. Дважды он напоминал об этом Альмену лично, а когда Альмен перестал у него появляться, присылал пару раз письма, так и не распечатанные. И вот теперь это письмо с угрозой.

Альмен допил шерри, откинулся головой на спинку кресла и уставился в потолок. Моросящий дождик усилился до упорного затяжного дождя, который струился по стеклянной крыше беспокойными разводами.

В уголке рамы соединение было неплотным, и образовалась протечка. Надо будет сказать об этом Карлосу. Он тогда отметит мокрое место на полу клейкой лентой, а позднее — посуху — залепит протечку замазкой. Одна из множества обязанностей Карлоса.

Вот он позвал Альмена обедать. Карлос настаивал на пунктуальности, поскольку, когда часы пробьют два, он обязан будет вернуться к оплачиваемой работе в качестве садовника и домоправителя при основной вилле.

В течение всего обеда он прислуживал Альмену, хотя Альмен уже не раз требовал, чтобы тот садился за стол и обедал вместе с ним. Карлос упорствовал и сам всегда обедал в кухне.

После того, как со стола было убрано, а посуда сгружена штабелем в раковину, Альмен услышал, как Карлос поднимается к себе в мансарду по лестнице. Вскоре тот снова вышел в своей одежде для работы в саду и в дождевой накидке и спросил:

— Что-нибудь еще, дон Джон?

— Нет, спасибо, Карлос, — ответил Альмен.

Карлос пожелал ему счастливого дня, еще раз зашел в библиотеку и пометил на полу мокрое место, про которое Альмен давно забыл.

7

После обеда Альмен имел обыкновение ложиться на полчаса. Эта маленькая сиеста не только освежала его, она каждый день позволяла ему осознать привилегию быть человеком без определенных занятий. Спать, когда вся страна предается полезной деятельности, — это давало ему долгие годы чувство счастья, знакомое остальным разве что по школьным прогулам. Он называл это теперь «прогуливать жизнь».

В этом было нечто деликатесное: отделиться занавесом от наружной суеты, заползти в нижнем белье под прохладное пуховое одеяло и с полузакрытыми глазами слушать далекие шорохи мира. Чтобы вскоре очнуться — удивленным и ожившим.

Его спальня была почти целиком заполнена огромной кроватью, книжной полкой для ночного чтения и двумя платяными шкафами для соответствующей сезону части его гардероба — остальное хранилось в помещении прачечной.

Он лежал в постели, рядом с ним покоилась книжка в мягкой обложке — на тот маловероятный случай, если он не мог задремать. Дождь тихо стучал в окно, во всем остальном наружный мир вел себя беззвучно.

Ему не вполне удалось вытеснить из своего сознания письмо Дерига. Не из-за 12 455 франков, которые он уж как-нибудь собрал бы. Его беспокоило другое: качество выставленного требования.

Насколько плохо Альмен умел обращаться с деньгами, настолько же хорошо он владел наукой обхождения с долгами. Этому он научился в свое время в школе Чартерхаус, эксклюзивном пансионе в графстве Суррей, куда отец отправил его в четырнадцать лет, следуя желанию сына. Альмену хотелось убежать от спертой крестьянско-нуворишской вони, как он это называл, своей семьи.

В Чартерхаусе обращение с долгами входило в состав неофициальной части образования. Сами по себе долги не являлись чем-то позорящим честь. Напротив, репутация даже требовала того, чтобы человек имел долги. Школьный порядок из педагогических соображений лимитировал карманные деньги учеников, что приводило к оживленному хождению денежных займов. Долгами хвастались, любовались теми, у кого их было больше всего, пролонгировали их, выплачивали в рассрочку, но выплачивали всегда с элегантностью и непринужденностью.

Этого же Альмен придерживался и в своей дальнейшей жизни. Доходов от наследства с самого начала их поступлений было недостаточно для его растущих потребностей, и доверенное лицо его умершего отца вскоре нервно капитулировало, отказавшись вести его дела. После него последовала целая череда самозваных консультантов, советы которых увеличивали не доходы Альмена, а лишь его потребность в деньгах. Вскоре он вынужден был финансировать свой жизненный стандарт и свои новоприобретенные вещи — наряду с виллой Шварцаккер сюда входили квартиры в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Риме и Барселоне — тем, что расставался с менее броским, но более солидным имуществом, оставшимся ему от отца. А когда и этот запас подошел к концу, он финансировал себя — в большинстве случаев опрометчиво — продажей тех самых новоприобретений. Вначале — недвижимости, затем мебели, затем объектов из коллекции, потом постепенно все больше сокращая насущные потребности своей прежней жизни. И, наконец, — продажей объектов того же происхождения, что и упомянутая ваза эпохи Канси.

Будучи еще богатым человеком, Альмен был чрезвычайно великодушным кредитором. И теперь, в роли должника, он ожидал того же терпения и великодушия от своих кредиторов. Поначалу его надежды на это оправдывались, его прежняя репутация и кредитоспособность обладали долгим последействием. Когда-то у него не было долгов. Он имел положение в обществе, ему многие были обязаны, у него было положительное сальдо, незавершенные сделки. Кредиторы и должники проявляли друг к другу уважение, какое оказывают тем, от кого находятся в зависимости.

Поэтому письмо Дерига представляло собой некое новое измерение. Это был грубый и вульгарный взрыв ярости человека, готового к насилию — представителя вида, с которым Альмену доселе не приходилось сталкиваться. Альмен презирал любую форму насилия. В том числе и вербальную.

Он был не на шутку встревожен. Но к тому моменту, когда полчаса спустя он проснулся после своей сиесты, как обычно удивленный и освеженный, эта тревога превратилась во что-то тихое и далекое.

8

Основатели виллы Шварцаккер, которая тогда еще называлась вилла Одеон, использовали оранжерею для разведения декоративных и полезных растений и для зимовки растений — пальм в кадках и других садовых украшений, не приспособленных к зимним холодам. Предыдущий владелец довел оранжерею до запустения и превратил в нечто вроде сарая и чулана. Но когда вилла перешла к Альмену, он распорядился восстановить ее, поскольку разводил орхидеи. Вернее сказать: велел их разводить.

Пристрастился он к этому, когда гостил в колониальной вилле своего друга в Гватемале. На всех столах, комодах, приспособлениях, во всех стенных нишах и на всех выступах стояли они, всегда свежие, часто оглушительно благоухающие — это неправда, что орхидеи не пахнут, — всех раскрасок и размеров.

Оказалось, что садовник Карлос был не просто садовником, а специалистом по орхидеям, он ухаживал за ними, размножал их и заботился о том, чтобы ко времени своего цветения они попадали в виллу, а после цветения — снова в оранжерею.

Когда Карлос впервые увидел оранжерею виллы Шварцаккер, он сказал в своей официальной манере:

— Дон Джон, это предложение, не более того.

Так вилла Шварцаккер стала во времена Альмена знаменита своими орхидеями.

Но затем ему пришлось прекратить свое коллекционирование, как и отказаться от виллы. Тем не менее Альмен получил выгоду от восстановления оранжереи. В первую очередь от установления современного газового отопления. Благодаря которому просторное, плохо изолированное помещение стало уютным и зимой. Шведская печь, перед которой сейчас сидел Альмен, была роскошью. А роскошь — одна из больших слабостей Альмена.

Сделкой по дому садовника он гордился. Когда ему пришлось продавать, в конце концов, и виллу Шварцаккер — так он ее назвал в честь того пахотного участка, что когда-то заложил фундамент его состояния, полученного в наследство, — в голову ему пришла мысль сделать заинтересованному покупателю скидку, чтобы тот согласился сохранить за ним пожизненное право проживания здесь. На это согласились несколько потенциальных покупателей, но скидку он сделал фирме по доверительному управлению, потому что ему нравилась мысль, что ночами и в выходные он будет здесь один. И еще потому, что глава фирмы был согласен передать ему большую часть книжных стеллажей из библиотеки. Тот был рад освобождению дополнительных стен для своих сменных выставок, которые его фирма устраивала для имеющихся и потенциальных клиентов в рамках событийного маркетинга.

Альмен почти дочитал книжку в мягкой обложке. То был новый детектив подобревшего с возрастом великого Элмора Леонарда. История, которая состояла почти из одних диалогов и не содержала сцен насилия, характерных для его ранних произведений.

Альмен был страстным читателем. Он стал им сразу, как только начал читать. Он быстро заметил, что чтение — это самый простой, действенный и самый красивый способ отвязаться от своего окружения. Его отец, которого он никогда не видел с книгой в руках, проявлял большое уважение к этой страсти своего сына. Он всегда принимал чтение в качестве извинения за многие неисполненные обязанности своего отпрыска. И мать Альмена, постоянно хворая и рано умершая кроткая женщина, о которой у сына сохранились лишь смутные воспоминания, принимала все извинения, какие принимал ее муж.

И поныне Альмен читал все, что подворачивалось ему под руку. Мировую классику, новинки, биографии, путеводители, рекламные проспекты, инструкции по применению. Он был постоянным клиентом многих букинистических магазинов, и уже не раз случалось, что он останавливал такси у помойки и забирал оттуда пару-тройку книг.

Альмен всегда дочитывал книгу, которую начал, до конца, даже если она была плохая. Он делал это не из уважения к автору, а из любопытства. Он верил, что в каждой книге есть тайна, даже если это ответ на вопрос, зачем она была написана. Он должен был разгадать эту тайну. Строго говоря, у Альмена было пристрастие не к чтению, у него было пристрастие к тайнам.

Это свойство сделало его не только постоянным читателем. Ему он был обязан также своей любовью к сплетням. Правда, это была пассивная любовь. Он охотно слушал сплетни, но ему бы никогда не пришло в голову распространять их самому. Альмен был парадоксальным вариантом тактичной тетки-сплетницы.

Из нескольких маленьких, закрепленных на книжном стеллаже динамиков звучала Богема Пуччини в записи с Марией Каллас и Ди Стефано. Хайтек-система Hi-Fi стояла у Альмена в списке предметов первой необходимости, который он в последнее время все чаще вынужден был сокращать. Он не думал, что судебные исполнители в случае описания имущества будут милостиво считаться с этим списком, но твердо положил себе не доводить дело до банкротства.

Стеллажи стояли вдоль стеклянных стен не сплошняком, в нескольких местах Альмен оставил между секциями интервалы шириной метра в два-три, чтобы и сбоку проникало немного света, а вид в красивый сад не был перекрыт полностью. Эти промежутки можно было задернуть шторами, что он сейчас и сделал. Вторая половина дня казалась еще более неприветливой, поднялся ветер, срывал с платанов листья и хлестал в стеклянный фасад потоками дождя. Если погода не улучшится, надо будет завтра попросить Карлоса растопить шведскую печь.

В редком порыве самостоятельности он пошел на кухню и собственноручно приготовил себе чашку чая.

9

Абонемент на оперные премьеры тоже входил в альменский список предметов жизненной необходимости. Только человека, который больше не может себе это позволить, действительно можно считать потерпевшим крушение.

Еще при жизни отца Альмен уже обладал двумя желанными местами в середине партера, в пятом ряду. Отец тогда безропотно инвестировал в это ежегодно свыше четырех тысяч франков, поскольку они проходили по статье расходов на образование сына. Однажды он даже сопровождал сына на премьеру «Волшебной флейты», но вскоре после увертюры ему пришлось покинуть свое место из-за жестокого приступа кашля.

С тех пор два эти места удвоили свою стоимость, но по-прежнему были записаны на имя Йоханна Фридриха ф. Альмена. Правда, с начала этого сезона он переуступил одно из двух мест. Человек из обширного круга его знакомых, Серж Лаубер, инвестиционный банкир, передал ему на руки шесть тысяч франков наличными. Это было предложение, от которого Альмену в его ситуации было трудно отказаться, ведь оно финансировало ему половину его собственного абонемента. Которую он, кстати, задолжал опере с начала сезона, хотя ему никто об этом не напоминал. С такими многолетними абонентами и щедрыми бывшими спонсорами полагалось проявлять терпение.

Вечером этого сырого осеннего дня должна была состояться премьера «Мадам Баттерфляй» Пуччини. Альмен уже предвкушал удовольствие оперного вечера, который он, как всегда, собирался начать аперитивом в «Гольден-баре» и завершить поздним ужином с небольшим меню на Променаде.

На нем был осенний темный костюм от его английского портного, давно оставленного в забвении, и темно-синий, почти без рисунка, галстук под кашемировое пальто дымчато-синего цвета — от его римского портного, также давно заброшенного.

Господин Арнольд в знак приветствия взял у него зонт и открыл дверцу своего «Кадиллака-флитвуд» 1978 года. Альмен был постоянным клиентом господина Арнольда. У того было два такси — «Мерседес-дизель» и этот поблескивающий хромом черный американский лимузин, который он выводил из гаража для таких любителей, как Альмен. А еще он работал для таких клиентов по счету, который выписывался раз в месяц. То, что Альмен в последнее время расплачивался очень уж неаккуратно, он приписывал административным причинам. Человек, ведущий такой образ жизни, не может иметь денежных проблем.

Альмен откинулся на кожаную спинку заднего сиденья цвета красного вина и наслаждался короткой поездкой от квартала вилл до центра города. Господин Арнольд, компактный, рассудительный человек лет шестидесяти, принадлежал к тем таксистам, которые говорят, только если их спросят. Он не обременял пассажиров своими политическими, мировоззренческими взглядами или автодорожными историями. Это Альмен ценил едва ли не выше, чем любовно ухоженный интерьер дорогого авто.

Они медленно скользили по мокро блестящему слою из красных тормозных огней, белых огней фар и уличных фонарей. Мимо освещенных витрин спешили тени прохожих и их зонтов. Самым громким звуком внутри машины были короткие перебои в работе одного из стеклоочистителей всякий раз, когда он возвращался назад.

— А что, такие «дворники» еще бывают в продаже? — спросил Альмен, чтобы поездка проходила не совсем уж в полном молчании.

— Нет. Приходится самому вырезать вручную. И если резина попадется слишком твердая или если полоска слишком узкая, происходит вот такое. Вас это раздражает?

— Совершенно не раздражает, — заверил Альмен.

— А меня таки да. Это почти сводит меня с ума. — Господин Арнольд испуганно замолчал после своего неожиданного откровения.

Альмен еще дважды подтвердил, что ему, пассажиру, это действительно не досаждает и его вопрос был чисто технической природы.

Вскоре после этого машина остановилась перед «Гольден-баром». Альмен поставил свою подпись на квитанции за поездку, дал Арнольду хорошие чаевые, и тот проводил его под своим зонтом через тротуар ко входу.

10

«Гольден-бар» возвели в шестидесятые годы в полном соответствии со своим названием — с обильным применением золота. Полки для бутылок покоились на золотых полосах, бар и высокие табуреты были окаймлены золотым, зеркала и картины висели в золоченых рамах, пепельницы и вазочки для снеков — позолоченные, потолок и стены оклеены золотой фольгой. Дым и время приглушили блеск этого золотого избытка и затемнили его, придав заведению теперешнюю солидность.

Альмен был завсегдатаем этого бара. Бармен, вошедший в года испанец с более чем сорокалетним опытом и целой галереей таких же потемневших латунных памятных медалей, выигранных в международных барменских состязаниях, тотчас при появлении Альмена начал отмерять в шейкер с помятыми боками и кусочками льда внутри текилу, ликер «куантро» и лимонный сок.

Перед началом оперного спектакля Альмен всегда выпивал два коктейля «Маргарита». Они приводили его в полное ожидания, счастливое и снисходительное настроение. Он сел на высокий табурет и кивнул бармену. Тот с улыбкой кивнул в ответ, обернул шейкер салфеткой, чтобы защитить руки от холода, и принялся встряхивать его. В том непостижимом ритме, который и составлял половину тайны его легендарного коктейля.

Бар был полон. Люди, зашедшие сюда после работы, в бизнес-костюмах, и первые посетители премьеры. Некоторых из них Альмен знал в лицо и кивал им. Его премьерного субарендатора, Сержа Лаубера, не было видно. Обычно они встречались здесь и потом вместе шли в оперу через дорогу. Но случалось, что тот опаздывал, и тогда они встречались уже на своих местах.

Состарившийся на службе барный пианист играл Where and When, как всегда, когда Альмен сидел в баре. И, как всегда, Альмен послал ему стакан домашнего вина, который старик, не прерывая игру, заговорщицки поднял за его здоровье.

Бармен принес свежий теплый миндаль и вторую «Маргариту». Альмен не упускал из вида входную дверь. Посетители, входившие сейчас, были несколько запыхавшимися, и с их зонтов капало. Альмен с досадой подумал, что надо было, как когда-то в прежние времена, попросить господина Арнольда подождать. Проклятая экономность.

Он уже подписал счет и положил чаевые для бармена на позолоченный поднос, когда в бар вошла женщина. На ней было зеленое норковое манто длиной до середины икр, платиновые волосы острижены под пажа, на губах — вишневая помада, а на глазах — черные очки от солнца, которые она теперь, в сумрачном баре, приподняла и осмотрелась, ища кого-то. Неожиданно она улыбнулась и шагнула к Альмену.

— Должно быть, вы Джон, — сказала она, протягивая ему руку. — А я Жоэль. Большинство говорит Жожо.

Альмен сполз с барного табурета и держал в своей ладони сильную руку в зеленой перчатке. Он был уверен, что никогда не видел эту женщину.

— Идемте, нам уже пора, — сказала Жоэль.

Должно быть, вид у Альмена был растерянный, потому что она рассмеялась.

— Ах, извините, у меня билет Сержа, он сегодня не может прийти.

Альмен взял свое пальто и последовал за женщиной. Перед баром ее поджидал молодой человек с зонтом. Он проводил сначала ее, а потом его сквозь теперь уже проливной дождь к лимузину «Мерседес», припаркованному наполовину на тротуаре — с включенной аварийной сигнализацией.

Во время короткой поездки до Оперы Жоэль пила виски со льдом из холодильного ящика, вделанного в спинку заднего сиденья, и курила сигарету. Альмен отказался и от того, и от другого. Ей хватило времени, чтобы рассказать, что она живет в Нью-Йорке, но сейчас приехала в гости к своему отцу. Он выхаживает ее после ее омерзительного развода.

11

Когда у гардероба Альмен помог своей спутнице снять манто, оказалось, что она в честь мадам Баттерфляй одета в кимоно.

— О, кимоно, — вырвалось у него, и он обыскал взглядом пол в поисках люка, куда бы ему можно было провалиться сквозь землю.

— Как раз в тему, — просияла Жоэль и сделала маленький пируэт.

Альмена спас гонг.

Ей было ближе к сорока, чем к тридцати, не особенно красивая женщина, но она наловчилась это скрывать. Челка, слегка начесанная у корней, падала до самой переносицы, прикрывая ее низкий лоб. Маленькие, близко посаженные, но чудесного изумрудно-зеленого цвета глаза были увеличены размашистой линией подводки для век. У нее была красивая мальчишеская фигура, и двигалась она — даже в давке устремившихся к своим местам зрителей — с грацией танцовщицы.

Уже во время увертюры ее ладонь легла на колено Альмена. В первом акте она добралась до его ширинки.

12

Жожо храпела. Она лежала на спине в своей гигантской кровати, и из ее полуоткрытых, уже не таких вишневых губ вырывались эти не очень дамские шумы.

Не то чтобы ей это совсем не подходило, думал Альмен. В ходе вечера она проявила себя не по-дамски во всех смыслах слова. Еще никогда в жизни — а его жизнь в этом отношении была бурной — женщина не набрасывалась на него с такой ненасытностью, как эта платиновая блондинка из Оперы. На заднем сиденье лимузина, под взглядом шофера в зеркале заднего вида, ему еще как-то удавалось отбиваться от атак Жожо. Но когда они вошли в холл большой виллы на берегу озера, он безропотно дал ей утащить себя вверх по широкой лестнице и затем в спальню, какие бывают у примадонн, как добычу львицы.

Там она раздела одновременно себя и его, бросилась с ним на кровать, заглотила его и отдавалась ему с доселе неведомой ему необузданностью.

Сразу после этого она впала в беспамятство сна и вскоре начала храпеть.

Альмен лежал, опершись на правый локоть, и разглядывал ее. И хотя свет был приглушен розовым абажуром, он отмечал теперь следы жизни с избытком солнца, с нехваткой сна, с избытком удовольствий и недостатком любви. Он чувствовал, что с ним происходит то же, что всегда происходило в таких ситуациях: симпатия, на которую он себя уговорил и без которой не мог очутиться с женщиной в одной постели, куда-то испарилась. Он разглядывал эту постороннюю женщину рядом с собой без малейшей нежности. И на сей раз вышло даже хуже, чем всегда: он чувствовал себя использованным и злился за это на нее.

Он встал и пустился на поиски туалета.

13

В спальне было две двери. Через одну они вошли, тогда вторая, должно быть, вела в ванную. Он открыл ее, нашел выключатель и включил свет.

Он стоял в большой ванной комнате из черного мрамора с умывальным столом на две раковины, стеклянной душевой кабинкой, старомодной джакузи в форме почки и еще двумя дверями. Умывальный стол был завален косметикой, зеркальные шкафчики стояли нараспашку, в них царил хаос из тюбиков, баночек, бутылочек, коробочек и упаковок с медикаментами.

На ванном табурете подле душа лежало мокрое черное махровое полотенце, в джакузи валялось еще одно, на краю ванны висели предметы нижнего белья и одежды. Туалета он здесь не обнаружил. Должно быть, тот скрывался за одной из следующих дверей.

Альмен открыл первую наугад. Она лишь наполовину приоткрылась, упершись в какую-то мебель, которая ей мешала. Он включил свет и протиснулся в комнату мимо запиравшего вход шкафа-витрины.

Туалета здесь не имелось, но по размеру комната оказалась не меньше спальни Жожо. Должно быть, когда-то здесь тоже была спальня, и ванная была у них общей. Теперь на месте бывшей спальни устроено выставочное помещение.

Свет исходил из скромных застекленных витрин — таких же, как та, что загораживала дверь. Витрины были сгруппированы как аквариумы вокруг одинокого кожаного кресла, перед которым стоял маленький стеклянный стол.

Их содержимое состояло из коллекции стекла в стиле модерн. Вазы, лампы, чаши. Без всякого сомнения — даже для Альмена, который не особенно разбирался в стекле стиля модерн — все они были творением легендарного Эмиля Галле.

Альмен не боялся оказаться застигнутым. Они в доме одни, об этом он осведомился у Жожо еще в холле. Поэтому он не спеша все осмотрел, немного дольше задержавшись перед группой особенно красивых предметов.

Пять вазочек в форме широко раскрытых чаш. Их стекло было либо совершенно непрозрачным, либо полупрозрачным — в кремовых тонах золота, ржавчины, льда, снега, корицы, серебра, лакрицы и какао. Каждую из них украшала большая стрекоза с золотыми глазами, одна не походила на другую, но все были таковы, будто бы их на лету поймали в такую вазочку, когда стекло еще было жидким — и они увязли в нем.

Все пять предметов обладали совершенной формой и красотой, внушающей благоговение.

Альмен оторвался от созерцания, выключил свет и вернулся в ванную. Он попытал счастья с другой дверью и нашел там туалет.

14

Он лежал на спине и вполглаза рассматривал слабо освещенный ночной лампой лепной потолок. Жожо, которую он про себя снова называл Жоэль, все еще храпела. Он уже дважды пытался повернуть ее на бок. В первый раз она застонала, ненадолго перестала храпеть и снова повернулась на спину.

Второй раз она его оттолкнула и при этом угодила локтем в правый глаз. Ему пришлось встать и промыть глаз холодной водой, чтобы не опух. Теперь он снова лежал, сделав из мокрой тряпочки компресс, и проклинал Жоэль, Лаубера и себя самого.

Он бы давно ушел, если бы дождь не продолжал лить как из ведра и если бы он знал, где находится и куда вызывать такси. Но во время поездки сюда он был так занят тем, что отбивался от Жоэли, что совсем не следил за дорогой.

Его мобильник показывал чуть больше трех часов ночи, когда он решил все-таки уйти. Где-то же должен в этом доме заваляться какой-нибудь конверт с адресом, журнал или что-то в этом роде.

Он собрал свою одежду и отправился в ванную. Глаз выглядел зловеще — покраснел и немного припух.

Когда он одевался, его злость на шлюху, как он теперь мысленно называл ее, нарастала. Он смотрел в зеркало, видел себя в своей помятой, перепачканной губной помадой рубашке, видел заплывший глаз и чувствовал себя этаким жиголо, которого послали к черту, не заплатив.

Вместо того чтобы вернуться в спальню и оттуда через коридор покинуть дом, он открыл дверь к выставке стекла и тщательно вытер сухой протирочной тряпкой обе дверные ручки. Он вытер и выключатель и снова включил свет. Без колебаний направился к витрине со стрекозами. Она была заперта, но в замочной скважине торчал ключ.

Он открыл витрину и взял одну из вазочек. Самую красивую, на его вкус. На молочном фоне выделялась карамельно-коричневая стрекоза, тело ее было черным, как ванильная палочка, а крылья носили цвет и рисунок черепахового панциря. Ножка вазочки в самом толстом месте имела сапфирово-синий наплав, который на равных расстояниях пресекался четырьмя крупными бусинами с белыми прожилками. Предмет лег на ладонь Альмена тяжело и прохладно. Он запер витрину и оттер отпечатки своих пальцев.

На обратном пути в ванной комнате он завернул свою добычу в одно из черных полотенец, выключил свет и пошел назад в спальню.

Теперь она лежала на боку и храпеть перестала. Альмен на цыпочках прокрался к выходу. Когда он поравнялся с кроватью, она села в ней, выпрямилась и заикаясь пролепетала:

— Что-что-что?

Альмен замер.

Тогда она сказала:

— Ах, так, — и снова упала на подушки. Она опять лежала на спине. Альмен подождал, пока не услышал ее храп. И тихонько вышел из комнаты.

15

Его гостеприимная хозяйка вчера в спешке оставила включенным весь свет; коридор и лестничная клетка были ярко освещены. На ступенях валялись ее туфли на каблуках костоломной высоты, в середине зала, словно пристреленный зеленый пушной зверь, ее норка, неподалеку — его кашемировое пальто, не так элегантно разлитое, как ее мех, а сложившееся кучей, как пустой мешок.

Альмен поискал у гардероба, там, где в таких домах обычно лежит почта, какой-нибудь конверт с адресом. Но ничего не было.

Двери, ведущие в другие помещения, все были закрыты. Он не осмелился их открывать и зажигать там свет — из страха, что его кто-нибудь увидит снаружи. Как знать, нет ли там за окнами отдельного дома для персонала, откуда просматривается вилла. А без света в чужом доме он ничего бы не нашел.

Вилла располагалась на улице, тянувшейся вдоль озера. Нетрудно было догадаться, что называлась она «Озерной». Таким образом, ему оставалось выяснить только номер дома. А номер крепится обычно на входе в дом или при въезде на участок.

Альмен открыл тяжелую дверь дома. Толстые плети дождя блестели в свете, вырвавшемся из холла. В укрытии под козырьком он тщетно оглядел дверные рамы в поисках номера дома. Он надел пальто и взял зонтик из стойки у гардероба. Осмотрелся, куда бы ненадолго припрятать черный махровый сверток с вазочкой, но потом на всякий случай прихватил его с собой.

Капли тяжело барабанили по зонту. Альмен пересек гравийную подъездную площадку и в слабом свете нашел дорогу, должно быть, ведшую к воротам. Они находились метрах в пятидесяти от дома и оказались незаперты. Там, на правом столбе, наполовину скрытый живой изгородью из туи, стоял номер, белый на синей эмали: 328б.

Улица, которая, скорее всего, называлась Озерной, по левую руку тянулась прямо, как стрела. А справа она вскоре терялась из вида за пологим поворотом. Там теперь показался свет фар, быстро приблизился и высветил занавес дождя своим галогеново-голубым потоком света.

Альмен притаился за живой изгородью и ждал, когда машина проедет мимо.

Это короткое интермеццо вернуло Альмена в реальность. Что он тут, собственно говоря, делает? В своем ли он уме? Неужели он хочет ускользнуть из дома с украденной вазой Галле и надеется остаться непойманным? Завтра же пропажа будет обнаружена, и на кого, кроме него, может пасть подозрение в краже? Ты что, потерял разум, Фриц?

В своих очень редких самообвинениях Альмен всегда называл себя «Фриц», как раньше называл его отец.

Альмен еще немного постоял, пригнувшись за живой изгородью под проливным дождем и размышляя. Потом он сунул черный сверток между плотными густыми ветвями туи и пошел назад в дом.

16

Альмен проснулся в чужой постели один. Постельное белье было атласное, дневной свет фильтровался плотными гардинами, место рядом с ним было еще теплым. Ему не понадобилось много времени, чтобы вызвать в памяти все события последних часов.

Дверь ванной раскрылась, и сквозь полуприкрытые веки Альмен увидел, как Жоэль — как он называл ее теперь из тактических соображений — выспавшаяся, свежая и приведенная в порядок — вошла в спальню. Он сомкнул глаза. Она энергично раздвинула шторы. Он слышал, как ее шаги приближаются. Ощутил ее тяжесть на матраце. Почувствовал аромат новых духов.

— Просыпаясь, я могла бы поклясться, что тебя здесь уже нет.

Губы у нее казались мягкими, а ее губная помада пахла, как дорогая пудра.

17

Час спустя они сидели рядом за столом, где было место еще для двадцати четырех гостей, и пили кофе. Перед ними стояли остатки обильного завтрака, к которому они едва прикоснулись: круассаны, сливочное масло, мед, конфитюры, апельсиновый сок, нарезка, яйца, мюсли, лосось, доска с набором сыров. Их обслуживала одна женщина — и сразу удалялась. Приходила она, только если Жоэль нажимала на маленький пульт, лежавший рядом с ее тарелкой.

Они находились в обеденном зале виллы, окна которого выходили на веранду, в сад и далее на озеро. Дождь уже кончился, но тучи висели все еще низко, отражаясь в черно-серой воде озера.

Помещение, как и весь дом — за исключением комнаты Жоэли, — было обставлено со вкусом. На всем здесь лежала печать слабости хозяина к стилю модерн, да и сама вилла происходила из того времени.

Отец Жоэли, Клаус Хирт, был финансист. Хирт контролировал через свои финансовые компании несколько предприятий страны. Сам он никогда не появлялся на публике; когда ему приходилось выступать в печати, публикацию всегда сопровождала одна и та же фотография, на которой он представлял собой мужчину средних лет. Возраст, давно уже оставленный позади.

Альмен еще ни разу не встречал его, но теперь знал, что они оба приблизительно одинаковой комплекции. Свежая рубашка подошла ему, только воротник был немного великоват. Жоэль дала ему эту рубашку со словами:

— Забери ее, у моего отца их сотни.

— Не могу же я носить рубашку с инициалами К.Х., — открестился Альмен. — У меня есть собственные.

— Тогда выбрось ее. Или используй для протирки обуви.

Освещение позднего утра было неблагоприятно для макияжа Жоэли. Теперь он не вязался с цветом ее лица, в отличие от вчерашнего вечера, когда Альмен видел ее в «Гольден-баре», в опере, в лимузине и в спальне. Макияж неприятно выделялся на этом фоне. Нанесение, структура, пигментирование и переходы были заметны — как на картине, которую рассматриваешь со слишком близкого расстояния. Несмотря на это, выглядела она хорошо. Дело было в ее излучении — излучении человека в хорошем настроении, а возможно, и счастливого. Альмен льстил себя подозрением, что причина в нем. Не обязательно в его личности, а скорее в том факте, что он не сбежал на следующее утро, а оказался еще тут. Может быть, это случалось с Жожо не так часто.

В ходе всего завтрака в их разговоре возникали все более продолжительные паузы. Это был род пауз, которые у пар предшествуют обычно признаниям, предложениям и объяснениям в любви. Но Альмен всякий раз лишал тишину ее значительной весомости, пуская в ход целенаправленную банальность. На сей раз он прибег к такой:

— Красивый дом, кстати.

Жожо реагировала на альменовские риторические акты саботажа все резче, как кошка, которой спугнули мышку.

— На мой вкус тут многовато стиля модерн. Я больше не могу это видеть. Но у моего отца к нему страсть. Он способен часами сидеть на одном месте и гипнотизировать вазу. Из-за этого его покинули две женщины. И я не могу ставить им это в вину.

— Созерцать красоту — в этом есть что-то медитативное, — задумчиво заметил Альмен. Его замечание вновь вызвало у Жоэли одну из многозначительных пауз.

Альмен посмотрел на часы:

— Я сейчас закажу такси, у меня договоренность о встрече. — Он достал мобильник из нагрудного кармана, но Жоэль прикрыла его ладонь своей.

— Я отвезу тебя.

— Очень мило, но не нужно.

Она так и забыла свою руку на его ладони и смотрела ему в глаза.

— Нет, нужно. Так я буду с тобой чуточку подольше.

Это вообще не входило в планы Альмена. Правда, таким образом он покидал дом с доказуемо пустыми руками, но они ему опять-таки требовались для того, чтобы во время всей поездки на заднем сиденье лимузина, под брошенными украдкой взглядами шофера в зеркало заднего вида, отбивать атаки Жожо.

18

Альмен не был автолюбителем. Когда-то он, правда, выучился водить машину и до сих пор обладал правами — многократно сложенной бумажкой, где на сгибах уже не читался текст, но водить машину самому он считал таким же недостойным делом, как исполнять всякую работу, которую кто-нибудь другой за плату сделает лучше.

По этой причине у него не имелось своей машины. Но для того, что ему предстояло нынешней ночью, он не мог делегировать вождение никому другому. Так он оказался в этом черном «Смарте», одолженном у одного знакомого.

Вести автомобиль собственными руками было уже достаточно смешно, а тут еще и сама машина анекдотична. И делать это так, как делал он — скрючившись, судорожно вцепившись в руль, — казалось сплошным позором. Но у него не было выбора, «Смарт» — единственное транспортное средство, которое его знакомый, товарищ по учебе, открывший собственное рекламное агентство, мог сегодня ему предоставить.

— Да ты не захочешь его возвращать, — заверил тот, вручая ему ключ и садясь в «Порше Кайен».

И вот он ехал — после унизительного перемещения через центр города — по бесконечной улице вдоль озера. Жоэль дала ему адрес виллы. Он попросил ее об этом, когда они остановились у ворот виллы Шварцаккер. Она заключила из этого, что он хотел бы снова ее посетить, отцепилась от него и даже не стала настаивать на том, чтобы ненадолго зайти в дом вместе с ним.

— Но свою виллу ты мне в следующий раз обязательно покажешь, — сказала она на прощанье.

Ночь была без дождя, но угольно-черная. Компактный, низкий покров туч все еще удерживал свою позицию над городом и окрестностями. Было два часа утра, движения почти никакого. Он давно миновал номер 200. Участки становились все больше, нумерация все причудливее. Последняя табличка, которую он смог различить, была 276. С тех пор он ехал мимо многих ворот без номеров, различая фронтоны и щипцы крыш за старыми деревьями, флаги, тополиные аллеи.

Из-за поворота навстречу ему на большой скорости вывернула машина со слепящим дальним светом фар. Альмен хотел прерывистым световым сигналом поставить встречного водителя на место, но по ошибке включил стеклоомыватель. Вода, моющее средство и встречный свет превратили лобовое стекло в сверкающую белую, непрозрачную поверхность и вынудили его нажать на тормоз. Потребовалось некоторое время, чтобы он снова мог нормально видеть и ехать. Только когда на краю улицы фары высветили номер 362, ему стало ясно, что он давно проехал свою цель.

При первой же возможности он развернулся. Почти в шаговом темпе ехал вдоль поместий, неотрывно считывая номера домов.

Наконец он увидел номер 330. Следующий дом должен быть тот самый.

Пара фар двигалась ему навстречу, свет был заэкранирован. Машина помигала поворотником и исчезла за живой изгородью. «Мерседес-лимузин» Жоэли. Когда Альмен поравнялся с воротами, они как раз плавно автоматически смыкались.

Он проехал немного дальше, свернул к въезду, выключил свет и подождал. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Потом он поехал назад и остановился перед номером 328б.

Теперь все шло быстро: выйти, шагнуть к живой изгороди, вытянуть из ветвей махровый сверток и вернуться назад в машину.

Вторая часть

1

Альмен еще спал, когда Карлос принес ему чай. Ничего необычного, поскольку уже без пяти семь, а в семь Карлос приступал к своей работе садовника.

Карлос был родом из Гватемалы. Альмен познакомился с ним вскоре после смерти своего отца, когда приезжал в гости к одному другу. Карлос жил у родителей этого друга на Антигуа, в колониальной вилле со множеством чудесно озелененных внутренних двориков. Однажды пришел безупречно аккуратный, вежливый садовник и очень туманно попросил Альмена, нельзя ли ему уехать вместе с ним. Как раз незадолго перед тем Альмен вступил во владение виллой Шварцаккер и то время, пока продолжался ее ремонт, проводил, путешествуя по Средней и Южной Америке, и как раз в последнем пункте этого путешествия он тогда и находился. На виллу ему требовался садовник, и он недолго думая согласился. Карлос оформил себе паспорт и сопровождал Альмена как турист. Они договорились так, что, если Карлос хорошо покажет себя в деле, Альмен урегулирует вопрос с видом на жительство.

Карлос показал себя в деле хорошо, но важность вопроса с видом на жительство Альмен недооценил. Через три месяца ему пришлось отвозить своего садовника в аэропорт и с тяжелым сердцем расставаться с ним. Через три месяца он собирался снова вызвать его на следующие три месяца.

Несколько часов спустя после прощания Карлос снова стоял перед воротами виллы. Он не улетел. И с этого момента оставался в стране нелегально. Он жил в доме садовника, имел кров и стол и получал за работу в месяц четыре тысячи франков — на половину из них его многочисленное семейство в Гватемале могло жить комфортабельно.

Со временем финансовое положение Альмена делалось все щекотливее, состав прислуги все больше сокращался и перечень обязанностей Карлоса удлинялся. Под конец он был уже не только садовник, он готовил еду, сервировал стол, гладил, чистил, ремонтировал, импровизировал, врал за Альмена и становился все более необходим ему.

В тот вечер, когда он признался Карлосу, что вынужден продать виллу, переехать в дом садовника и, разумеется, расстаться с ним, Карлос лишь кивнул и сказал:

— Muy bien, Don John, очень хорошо, — и удалился.

Но на следующее утро, когда Альмен сидел за завтраком, а Карлос подливал ему кофе, он объявил в своей официальной манере:

— Una sugerencia, nada más.

Это означало: «Только предложение, не более того» и имело противоположный смысл. Карлос представил Альмену продуманный план, от которого тот не смог бы отказаться. Альмен порекомендует Карлоса в качестве садовника и домоправителя покупателю виллы, а он, Карлос, переберется в мансарду дома садовника и будет продолжать работать на дона Джона.

Идея Альмену понравилась. Он мог сохранить за собой совершенно незаменимого Карлоса, не платя ему при этом четыре тысячи франков в месяц. Он включил эту сумму в переговоры по дому садовника как взнос за присмотр за садом и за домом. После короткого сопротивления компания по доверительному управлению «К, С, L & D» согласилась на все условия. Так сильно фирме нужна была эта представительная вилла Шварцаккер.

С тех пор Карлос работал на своего шефа за кров и стол. Под крышей дома садовника находились две мансарды для персонала и крошечная вторая ванная для жильцов. Кроме этого, Карлос иногда получал — в зависимости от финансового положения Альмена — доплату в форме больших или меньших чаевых.

Альмен выпил свой чай и отставил чашку на ночной столик. Обычно после этого он укладывался, чтобы подремать часок-другой. Поскольку в утренние часы сновидения самые интенсивные. А по утрам у него не бывало никаких встреч, кроме встречи в десять часов в Венском.

Но в это утро он встал сразу. Поспешил в ванную, оделся с привычной тщательностью и вскоре после восьми вошел в библиотеку. В просторное помещение падал матовый свет, от газонов поднимался туман и окутывал контуры парковых деревьев.

На ковре перед стеллажом лежали стопкой несколько книг. Альмен снял их с полки еще ночью, чтобы освободить место для стеклянной вазочки. Мокрое черное полотенце он собственноручно бросил в полупустое ведро для мусора, вынул мусорный мешок, завязал его и выставил у двери для Карлоса, который должен был потом выбросить мешок в контейнер.

И вот она стояла теперь, его вазочка со стрекозой, в утреннем свете, отфильтрованном туманом, еще более таинственная, чем в витрине своего законного хозяина.

Вполне соразмерная плата за любовь, полагал Альмен.

Он сел к роялю, сунул в рот пустой сигаретный мундштук и немного побренчал, сыграв кое-что из своего песенного репертуара. Солнечный луч прорвался сквозь покров тумана, нашел путь через кроны деревьев и на короткий момент заставил светиться в стеклянной библиотеке тонкий столбик пыли.

Альмен был доволен собой и миром.

2

На всех столах после десятичасовых посетителей стояли таблички «зарезервировано». Это делалось для того, чтобы приохотить к немногим предназначенным для них столикам немногочисленную местную клиентуру.

Альмен уютно сидел за своим вторым кофе и невнимательно читал развернутую в деревянном держателе газету. Обсуждение премьеры Мадам Баттерфляй вылилось в сплошной гимн. Только теперь до него дошло, как мало он вынес из этого спектакля.

Боковым зрением он заметил, что вошел новый посетитель и направился тремя столами дальше к пожилому господину, который там, как обычно, держал занятыми четыре стула для своей компании.

Альмен поднял взгляд от газеты, чтобы понаблюдать за этой сценой. Новый посетитель был повернут к нему массивной спиной и стоял как вкопанный перед старым постоянным клиентом. Тот начал с недовольной миной освобождать от своих вещей один стул. Джанфранко был занят у кофейной машины, иначе поспешил бы на помощь.

Теперь мужчина повернулся и сел, широко расставив ноги.

То был Дериг!

Альмен снова почувствовал стеснение в груди, связанное с внезапным воспоминанием о вытесненной неприятности. Он испуганно кивнул Деригу, но тот не среагировал. Просто сидел в своем слишком тесном застегнутом пальто и неотрывно смотрел на Альмена. Как живое платежное требование.

Альмен снова обратился к газете, но чувствовал неотвратимый взгляд своего кредитора. Он видел, как Джанфранко подошел к столу и после короткого — вполголоса — обмена словами снова удалился, принялся готовить кофе «лавацца» и вскоре вернулся с чашкой.

Дериг не реагировал, не притрагивался к чашке, просто смотрел.

Альмен слегка приподнял газету и подсматривал через ее край. Неприятность продолжала сидеть. А вместе с ней продолжалось и стеснение в груди.

Двенадцать тысяч четыреста пятьдесят пять франков. Столько он отдавал когда-то за одну ночь в сьюте отеля, за билет на самолет, за приглашение кого-либо в приличный ресторан. А теперь эта сумма вызывала у него стеснение в груди и сердцебиение; вспотели руки.

Крайний срок среда. Какой сегодня день? Понедельник?

Теперь за столом происходило движение. Там стоял Джанфранко, принимая деньги. Удалился. Презрительно.

Дериг встал и покинул кафе. Альмен смотрел ему вслед через окно.

Дериг как будто почувствовал его взгляд, резко остановился и повернул голову.

Альмен не успел отвести глаза, и их взгляды встретились.

3

Обеденный стол на шесть мест, стесненный черным лаковым буфетом в стиле ар-деко, занимал большую часть столовой-гостиной. Во второй половине располагалась группа сидений, состоящая из дивана и двух кресел (еще два кресла хранились в помещении прачечной), сосредоточенных вокруг клубного столика, все это тоже ар-деко, которое раньше было одним из коллекционных пристрастий Альмена.

Когда он вошел в комнату, в ней опять пахло любимой едой Карлоса. Это у Карлоса был такой способ показать, что ему нужны деньги на хозяйство.

Когда еда была поставлена на стол, Альмену стало ясно и то, как безотлагательно напоминание. На обед не было ни котлет из мясного фарша, ни салата из агуакате. Только бобы и омлет — меню бедноты в Гватемале.

Он съел это без комментариев. Карлос тоже не позволил себе ни одного замечания. Но то, как он сервировал обед — с лучшей посудой и приборами на крахмальной камчатной скатерти, — выглядело достаточно красноречиво.

Во время сиесты Альмен не находил сна. Он уставился в потолок и пытался отогнать образ Дерига, этот сжатый заряд агрессивности. Альмену было ясно, что кредитора ничем не успокоить. Кроме как деньгами. Но те немногие деньги, какими он еще располагал, были ему нужны для маскировки его безденежной ситуации — пускать пыль в глаза. Он никак не мог себе позволить расплачиваться ими по долгам.

За четверть часа до того, как он обычно просыпался в свою сиесту, Альмен встал, пошел в библиотеку и сел к роялю, который новым стоил восемьдесят тысяч франков.

Для начала он взял несколько своих неряшливых аккордов, потом достал со стеллажа ноты и сыграл, поначалу с запинками, потом все увереннее, ноктюрн Шопена. У него было чувство, что он еще никогда не играл так хорошо. Как будто он играл сейчас за свою жизнь. Или по меньшей мере за свой рояль.

Когда отзвучали последние такты, он некоторое время сидел, потерявшись в своих мыслях, потом аккуратно покрыл клавиши фетром, опустил крышку и направился к тому месту стеллажа, где стояла его стрекозиная вазочка. В золотом свете позднего осеннего дня она была неотразимо прекрасна.

Сколько она могла стоить? Наверняка больше, чем все, что он до сих пор относил Таннеру. Его чувство подсказывало ему, что с этой вещью он переходит в совсем другую лигу.

А вдруг отец Жоэли заметил пропажу и заявил о похищении? И если да, то разослала ли полиция торговцам антиквариатом фотографию с грифом «разыскивается»?

Он сделал то, чего не намеревался делать никогда: позвонил Жоэли.

— Ну что, по-прежнему одна в большом одиноком доме? — спросил он, когда она взяла трубку.

Она истолковала это по-своему и ответила:

— Даже если бы мой отец был здесь, это не помешало бы тебе зайти. Он не ханжа.

Поскольку он не сразу нашелся, что сказать на это, она быстро добавила:

— Но его нет.

Альмен узнал то, что хотел знать, и искал возможность закончить разговор, не взяв на себя никаких обязательств. Но так легко отделаться ему не удалось.

— Мужчины, — сказала она, — которые на следующий день все еще тут, а через день звонят, либо нацелились на мои деньги, либо влюбились в меня. То, как ты живешь, подсказывает мне, что это не деньги, нет.

Тактически было бы неправильно возражать ей. Он зашел так далеко, что пригласил ее на следующий вечер на Променад. Притом что там ситуация с его кредитом была в настоящий момент более чем напряженная.

4

— Думаю, у меня есть для тебя кое-что особенное, Джек.

Альмен раскрыл кейс и достал из него сверток, развернул вазочку со стрекозой и поставил ее на полированную столешницу.

Таннер посмотрел на вазочку, потом на Альмена, потом снова на вазочку и сказал:

— Садись.

Альмен опустился на диван и закинул ногу на ногу.

Таннер бережно взял вазочку со стола, оглядел ее со всех сторон, нежно погладил кончиками пальцев и посмотрел на Альмена.

— Галле, — сказал тот.

Таннер иронично поднял брови:

— Да что ты говоришь.

— Раньше я собирал немного и стекло, — объяснил Альмен.

Таннер посмотрел на Альмена, снова опустил взгляд на арт-объект и пробормотал:

— Раньше немного собирал стекло. Ну-ну.

В комнате снова установилась тишина. Альмен слышал медлительное тик-так, исходившее от маятниковых часов с богато инкрустированным циферблатом. Таннер закурил пошлую египетскую сигарету, чужеродный аромат которой Альмен ощутил сразу при входе в эту «ризницу».

— Сколько ты за нее хочешь? — осведомился Таннер.

— Ну… — ответил Альмен. — Я теперь уже не помню, сколько она тогда стоила…

— Двадцать тысяч. — Таннер не размышлял ни секунды.

Альмену же, напротив, требовалось время, чтобы подумать.

— Мне кажется, — сказал он наконец, — что эта сумма ниже той, которую я заплатил тогда.

— Вполне возможно. Но в этой категории коллекционных вещиц постоянно циркулируют предметы сомнительного происхождения. Есть лишь небольшая группа заядлых коллекционеров, которые покупают, не задавая вопросов.

— И кто эти коллекционеры, я предполагаю, профессиональная тайна?

— Ты предполагаешь правильно.

Если бы он помедлил, Таннер, пожалуй, немного повысил бы свое предложение. Но торговаться было настолько ниже достоинства Альмена, что он тотчас пошел на уступки.

— Я согласен, — сказал он, — это поможет мне перебраться через временное узкое место в моей платежеспособности, в противном случае ни о какой продаже не могло быть и речи.

Таннер вытянул ящик письменного стола, явно без задней стенки, и залез далеко вглубь. Его голова исчезла в ящике. Альмен услышал металлический щелчок и шлепки клавиш, и через некоторое время Таннер вынырнул, задвинул ящик и отсчитал двадцать тысячных купюр.

Альмен свернул их, как опытный карточный игрок, и небрежно сунул в нагрудный карман. Он убрал упаковку от вазочки в свой кейс, и Таннер проводил его до двери.

— Если в твоей маленькой коллекции есть еще такие стрекозы, я заинтересован, — сказал он на прощанье.

Альмен остановил первое же такси.

— Сдача с тысячи у вас будет? — спросил он, удобно устроившись на заднем сиденье.

5

Альмен совершил свой объезд — как всякий раз, когда снова дорывался до денег.

Он оплатил счет на Променаде, устранил долг бармену в «Гольден-баре», зашел на чашку кофе в Венское и оплатил там незакрытые позиции, к тому же дал Джанфранко чаевые, внушающие глубокое уважение. Он посетил цветочный магазин, своего парикмахера и книжную лавку. Все это в «кадиллаке» господина Арнольда, который в заключение отвез его домой. После того, как долги были выплачены и шоферу, его вера в кредитоспособность Альмена была подкреплена еще и более чем подобающей «добавкой».

Карлос аккуратно вел учет расходов по домашнему хозяйству и амбарную книгу хранил в выдвижном ящике на кухне. Альмен сверился с ней и увидел, что задолжал Карлосу больше четырех тысяч франков. Альмен вложил две тысячных купюры между страницами. Вся сумма могла бы сократить его сальдо до опасной близости к требованию Дерига.

Альмен не собирался контактировать с ним. Теперь, когда у него есть деньги, он мог совершенно расслабленно ждать, когда Дериг объявится сам. Он предвкушал радость небрежно запустить руку во внутренний карман и выдать ему всю сумму, не удостоив даже взгляда.

Остаток дня Альмен провел, читая в своей стеклянной библиотеке. Черные тучи заволокли небо и заставили его рано включить настольную лампу.

6

В «Гольден-баре» царило приглушенное оживление, как всегда в час коктейлей. Альмен сидел за своей второй «Маргаритой» и ждал появления «Ля Жоэли», как он называл ее про себя сегодня.

Он расположился, как обычно, в дальнем конце стойки бара — там, где трое пожилых одиноких завсегдатаев искали разговора с барменом, который держал в том конце красное вино урожая две тысячи второго года. Альмен знал их и при случае обменивался с ними парой незначительных фраз.

Одного звали Келлерман, он был запущенным алкоголиком, не лишенным артистизма, врач-окулист на пенсии, вдовствующий уже больше двадцати лет.

Второго звали Кунц, он служил адвокатом в конторе, состоящей из одного человека, в ней на звонки отвечал шипящий автоответчик, а все подписи от имени нештатного консульства Республики Суринам.

Третьим был Бионди. Он владел магазином принадлежностей для игры в гольф и входил в круг Джека Таннера при ежедневных завтраках в Венском.

Альмен занял своим пальто второй барный табурет рядом с собой для Жоэли. Кунцу это, казалось, не нравилось, он то и дело переводил взгляд с пальто на Альмена, чтобы принудить его к объяснению. Но Альмен устоял перед искушением оправдаться и молчал.

Тем словоохотливее был Келлерман:

— Когда вы в последний раз мерили глазное давление?

— Глазное давление? — Альмен еще никогда не мерил глазное давление и даже не знал ни того, что глаза находятся под давлением, ни того, что его можно измерять — и уж тем более не знал, какие могут быть последствия того, что оно слишком высокое или слишком низкое.

— Но вам же как-никак за сорок, — заметил Келлерман.

Альмен кивнул.

— Тогда вы должны измерять глазное давление. Just to be on the safe side. — Давно умершая жена Келлермана была англичанкой. Словно бы в память о ней он часто сыпал английскими фразами в своих разговорах — и тем чаще, чем больше напивался. Бывали вечера, когда он говорил почти исключительно по-английски.

— От чего меня это спасет? — озабоченно осведомился Альмен. Он был склонен к некоторой ипохондрии и пугался всякого нового фронта, который открывался в борьбе за его здоровье.

— От глаукомы, — пробормотал старый глазной врач. — Но вы ведь в это не верите? — Дикция Келлермана к этому времени была уже немного размазанной. — Глаукома. Зеленая звезда. Потеря поля зрения.

Альмен инстинктивно коснулся правого века.

— Этого вы не почувствуете. Когда вы заметите, будет уже поздно. Единственное, что помогает: после сорока раз в год проверять глазное давление и зрительный нерв. — Келлерман допил свой Red Label, разбавленный водой комнатной температуры, и дал бармену знак своим пустым стаканом. — Поверьте старому человеку.

Альмен смотрел в покрасневшие, водянистые печальные глаза Келлермана.

— А это обследование болезненно, то есть, я хотел сказать: неприятно?

— Да уж приятнее, чем «туннельный взгляд». — Келлерман взял заказанный свежий виски и долил стакан до краев из кружки с водопроводной водой, которую бармен принес ему.

Бионди, сидящий рядом с Кунцем, нагнулся к стойке бара и обратился — через своего соседа, через табурет, занятый пальто Альмена, и через самого Альмена — к Келлерману:

— У одного моего покупателя туннельное зрение. Любитель гольфа. Тридцать девять лет. В отличной форме.

Келлерман для ответа хотел встретиться взглядом с Бионди через спины сидящих между ними и очень опасно отклонился назад:

— Совсем не обязательно, что это из-за глазного давления. Причиной может быть и нарушенное снабжение кислородом окончания зрительного нерва. Я говорю: может. Но не обязательно должно. — Келлерман подтянулся, держась за золотые поручни бара, чтобы вернуться в прежнее положение, отпил глоток и повторил: — Может. Но не обязательно должно.

Альмен и три господина из-за разговора пропустили появление Ля Жоэли. Теперь она внезапно возникла рядом с Альменом в облаке тяжелых духов и ждала, что он поможет ей выбраться из норкового манто — на сей раз графитового цвета.

— Сюрприз, — смеясь, сказала она.

— И какой приятный, — галантно ответил Альмен, убирая с барного табурета свое пальто и помогая ей сесть.

— Мы не пойдем на Променад.

— Ну вот, а я заказал столик. — Альмен растерянно стоял перед ней с двумя пальто в руках.

— А я аннулировала. А можно мне «Кровавую Мэри»? Или нет, лучше «Манхэттен», от «Кровавой Мэри» делаешься сытой. Это было бы жаль.

Кельнер бара избавил Альмена от его лакейской роли, забрав оба пальто. Альмен сел рядом с Жоэлью и помахал бармену.

— Ты уже бывал в «Шапароа»?

«Шапароа» был самым новым и самым рекламируемым рестораном в городе. И самым дорогим — с большим отрывом от остальных. Его открытие пришлось на времена, когда финансовый расцвет Альмена закончился. Он не был там ни разу.

— Это не мой стиль, — неопределенно ответил он.

— Ах, не будь таким обывателем. — Бармен принес «Манхэттен». Она выпила его залпом, выловила за стебелек вишенку и поболтала ею. — Я заказала для нас столик.

Альмен испугался.

— Я думал, «Шапароа» надо заказывать за месяц вперед.

Жоэль запрокинула голову, подняла вишенку вверх, раскрыла красные губы и медленно погрузила ягоду в рот. Еще не проглотив ее, она сказала:

— Не для всех.

После еще одного ее «Манхэттена» Альмен подписал счет и помог Жоэли надеть манто. Кунц, Келлерман и Бионди смотрели на него. Он не мог бы сказать, завистливо или злорадно.

7

Персонал «Шапароа» был одет, как экипаж космического корабля «Энтерпрайз». Комбинезоны из блестящего искусственного хайтек-волокна со стоячими воротниками и застежками «молния», для каждой ступени иерархии и для каждой функции — своего цвета, — и подходящая по цвету обувь. У каждого на голове имелось переговорное устройство для связи с кухней и с шефом сервиса.

Последний оказался рослым, бритым наголо мужчиной, под тесно прилегающим комбинезоном которого с большой долей эластана хорошо прорисовывалось его тело, и было видно, что он по многу часов терзает себя в тренажерном зале. Его брови были тщательно подщипаны и взлетали стрелками вверх, и Альмена не удивило бы, если бы даже его ушные раковины заострялись кверху.

Он встретил Жоэль как старую знакомую и называл ее Жожо. Она называла его Вито, а Альмена представила как Джона.

— Почти как я, только «Жо» всего один раз.

При этом она по-хозяйски обняла Альмена.

В «Шапароа» на каждую перемену блюд надо было переходить в другое помещение, что их реклама обозначала как «революционный гастрономический концепт». Вито проводил их в зал аперитива.

Помещение было декорировано игрушками, маленькими фигурками клоунов, музыкальными шкатулками, карикатурами. Воздушные шары парили под потолком, а подушки на стульях изображали лица с веселым выражением.

— Как всегда? — осведомился Вито.

Жоэль бросила взгляд на Альмена:

— А можно?

Тот кивнул, и вскоре сомелье откупорил бутылку розового шампанского «Тэтэнже» урожая две тысячи второго года — четыреста десять франков за бутылку.

Голова у Альмена болела не из-за еды — кулинарное странствие через девять тематически декорированных залов стоило ему ровно по триста пятьдесят франков на человека, — а из-за напитков. Она — как будто хотела испытать на платежеспособность приглашающую сторону — заказывала только самое лучшее, что было в винной карте. Еще до того, как они покинули комнату аперитива, она попросила принести вторую бутылку шампанского, которую они оставили едва початой.

В зале «Море» — помещении, с трех сторон окруженном аквариумами, полными декоративных рыбок, она велела принести уже вторую бутылку Chevalier-Montrachet, Grand Cru «Les Demoiselles», Louis Latour тысяча девятьсот девяносто седьмого года за шестьсот восемьдесят франков.

Через другие залы ее сопровождало бургундское, La Tâche, Domaine de la Romanée-Conti тысяча девятьсот девяносто пятого года за тысячу четыреста франков бутылка.

Когда они, насытившись, а что касалось Жоэли, то очень напившись, попросили счет в кондитерском зале — салоне, выдержанном в розовом, бирюзовом и серебряном цветах, — этот счет потянул на пять тысяч шестьсот семьдесят три франка.

— Упс! — сказала Жоэль и плутовски улыбнулась Альмену.

Его здесь не знали, поэтому на кредит он рассчитывать не мог. Ему не оставалось ничего другого, как небрежно залезть в карман и отсчитать на розовую скатерть всю сумму плюс пятьсот франков чаевых.

Жоэль провела по его волосам уже не очень уверенной рукой и промурлыкала:

— Мужчины, которые еще и платят настоящими деньгами, ну очень сексуальны.

8

У шофера теперь появилось имя: Борис. Он был хорошо натренирован на обращение со своей хозяйкой в такой стадии и мягко и заботливо погрузил ее на заднее сиденье. Затем открыл Альмену другую дверцу и кивком велел ему сесть в машину. Он сделал это укоризненно, как будто сопровождающий хозяйку был виноват в ее состоянии.

Результата дискуссии о том, куда ехать — Жоэль хотела «к тебе», а Альмен, естественно, не хотел, — Борис ждать не стал. Он без колебаний поехал в сторону виллы на берегу озера.

Жоэль на сей раз вела себя в поездке сдержанно. Может, причина крылась в уровне промилле, но, может быть, и в том, что теперь она рассматривала Альмена как нечто прочное, которым не обазательно лакомиться в одну ночь. Она прильнула к нему, но не заснула.

Дом был ярко освещен. Перед въездом припаркованы несколько машин класса люкс, все модного цвета этой осени: черного.

— Но ведь ты говорила, что одна в доме? — голос Альмена звучал встревоженно.

— Я только сказала, что отца нет.

— А кто все эти люди?

Жоэль пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Дом полон народу, а ты не знаешь, кто они?

— Друзья моего брата.

— Ах, вон что, твой брат тоже здесь живет?

Она отрицательно помотала головой:

— Он только устраивает здесь иногда вечеринки.

Борис проводил их в вестибюль. Весь гардероб был увешан пальто, а из широкого коридора, ведущего в большой салон, слышались шум разговоров и смех. Жоэль держалась на ногах очень неуверенно, и Альмен надеялся, что Борис ему поможет.

Тот повел их мимо лестницы к двери орехового дерева, за которой скрывался лифт.

— Второй этаж, — скучающе сказал он и закрыл дверь.

9

В спальне слабым светом горели две настольные лампы с тяжелыми шелковыми абажурами. Одеяло было откинуто с обеих сторон, на стороне Жоэли лежало что-то шелковое, кружевное. Комната выглядела как приготовленный к ночлегу номер пятизвездочного отеля.

Обычный любовный голод Жоэли до сих пор ни в чем не проявился. Она помахала Альмену, как малое дитя, и исчезла в ванной.

— Я сейчас, — сказала она, прежде чем закрыть за собой дверь. Он слышал, как она заперлась на ключ.

Альмен уселся в мягкое кресло, напомнившее ему мебель кондитерского зала в «Шапароа». Он устал и слишком много выпил. К тому же за последние несколько часов — эта мысль вспыхивала в его мозгу то и дело, как бы решительно он ее ни вытеснял — он промотал приблизительно половину тех денег, что должен был Деригу. Хуже того: дал промотать.

Эта мысль выныривала из потока самых разнообразных мыслей, которые должны были сделать его голову недоступной для Дерига. Неотесанный, короткошеий, краснорукий Дериг протискивался между ними, словно хам в битком набитый лифт.

Может, кредитор удовольствуется половиной суммы?

Если у Альмена еще осталась эта половина.

Пересчитывать он не хотел, ведь тем самым он прямо-таки пригласил бы это чудовище удобно расположиться в своем мозгу.

От таких примитивных существ, как Дериг, отделаться в принципе можно. И половиной, и третьей частью. Когда они видят деньги, у них не находится сил сказать нет. Лучше синица в руке. Такие это люди.

Одно плохо: придется с ним разговаривать. Более того: вести переговоры. Теперь не получалось просто сунуть ему в руки купюры и отмахнуться от него как от назойливой мухи.

Но до применения силы дело не дойдет. Такие типы не применяют силу против того, кто дал им деньги и должен дать еще. Даже если эти деньги — возвращение долга. Силу не применят.

Или все-таки применят?

Альмен должен был признаться себе, что с такого сорта людьми у него нет опыта.

За дверью ванной он слышал шумы. Звук льющейся воды, звон склянок, шаги, жужжание электрической зубной щетки. И время от времени через спальню прокатывались снизу далекие волны смеха.

Что она там делает так долго? Освежается? Прихорашивается? Наряжается во что-нибудь соблазнительное? Это было то, к чему Альмен не был вполне нечувствителен. Не возбуждающее белье, нет, это было бы для него слишком ординарно. Но вот тонкое дессу — другое дело. Тут уж он бы не отвернулся. Даже если бы его носила женщина, которая действует на нервы.

А разве она действует ему на нервы? Но ведь не только. Ведь есть что-то еще.

Он уже снова приступил к тому, чтобы вызвать в себе симпатию к ней. Или сделать ее хотя бы приемлемой для себя.

Дверь распахнулась, и Жоэль вышла. На ней была не по размеру большая мужская пижама, а вся косметика смыта с лица. Она вяло улыбнулась ему, легла в постель и похлопала по подушке рядом с собой:

— Приходи скорее.

И выключила свет на своей половине.

10

В черной ванной комнате царил тот же кавардак, что и в предыдущий раз. Одежда, раскидана по полу, на табуретах и в джакузи, в обнимку с мокрыми махровыми полотенцами и губками. Корзинка для мусора окружена использованными салфетками для снятия грима, не попавшими в цель. Электрическая зубная щетка лежала в раковине, открытый тюбик с зубной пастой валялся на стеклянной полочке, из него свисал длинный червячок пасты.

Альмен поискал другую насадку зубной щетки — все-таки ему не удалось сделать Жоэль в своем представлении настолько милой, чтобы воспользоваться ее зубной щеткой — и нашел-таки одну в зарядном устройстве.

Когда он стоял у раковины с вибрирующей зубной щеткой во рту, отвернувшись от зеркала, чтобы не видеть свое отражение, взгляд его упал на плоскую упаковку с пилюлями, в которой два углубления были пустыми. Альмен взял ее с края раковины и повертел в руках. «Рогипнол, 1 мг», значилось на упаковке.

Там, где лежало снотворное, стоял и стакан с остатками воды. На краю стакана остался след губной помады. Вишнево-красной, какая и была на ней сегодня вечером. Судя по всему, у Жожо больше не имелось планов на сегодняшнюю ночь.

11

И опять Альмен лежал в чужой кровати рядом с чужой женщиной. Поднялась осенняя буря и бушевала в тополях, окаймляющих берег озера. Ветер чисто размел небо, и почти полная луна проложила через щель между шторами бледную полосу на ковре.

Время от времени снизу по-прежнему доносился шум веселья.

Альмену снился отец. Он ехал, сигналя, в облаке пыли по проселочной дороге, ведущей к крестьянскому дому. Альмен знал эту машину: то был почти новый «Опель Капитан» кремового цвета, купленный отцом в тот день, когда он подписал договор на продажу Шварцаккера.

Отец рулил левой рукой, а правой сигналил или махал через открытое окно. Альмен — маленький мальчик — стоял перед дверью дома и смотрел, как машина подъезжает все ближе. Потом он вдруг оказывался на пассажирском сиденье рядом со своим смеющимся отцом. А потом сам за рулем и подъезжал к отцу, который, смеясь, стоял у ворот.

Альмен хотел затормозить, но тормозов не было. И он сигналил.

Он резко проснулся. Но гудки автомобиля не прекращались. Звуки исходили снизу, с земли.

От Жоэли до его слуха доносились ритмичные шумы хриплого дыхания. Он включил лампу на ночном столике. Жожо лежала в той же позе, в которой заснула: рот приоткрыт, веки тоже прикрыты неплотно. Автомобиль продолжал сигналить.

— Жоэль, — шепотом позвал он. Потом в полный голос: — Жоэль!

Она не реагировала.

Альмен потряс ее за правое плечо. Никакой реакции.

Гудки автомобиля продолжались. Теперь уже другой высоты звука. Альмен встал, пошел к двери, ведущей в коридор, и тихо открыл ее.

Закрыл за собой, осторожно подошел к лестнице и глянул вниз, в вестибюль. Мужчина лет сорока стоял в открытых дверях и махал кому-то. Ему отвечали гудки автомобиля. Потом другого, другой высоты.

Альмен слышал, как двигатели машин становились тише. Потом снова громче — как только оставляли позади ворота усадьбы и ускорялись на улице.

Наконец стало тихо. Мужчина — брат, как предположил Альмен — закрыл входную дверь и повернулся. На лице еще не погасла улыбка, которая теперь перешла прямиком в зевок.

Альмен отступил от лестницы назад, но в спальню не вернулся. Он слышал, как брат напевал себе под нос. Открылась дверь. Видимо, гостевого туалета, судя по звуку льющейся струи, который вскоре вырвался через открытую дверь. Заработал смыв унитаза, дверь закрылась, и потом он услышал стук плечиков для одежды у гардероба.

Альмен снова сделал два шага вперед и увидел, как брат выходит из дома в пальто, и потом стало темно.

Входная дверь захлопнулась. Глаза Альмена постепенно привыкали к внезапной темноте. Теперь он увидел, что в холле светилось несколько сигнальных лампочек, расположенных близко к полу, а также рядом с каждой второй ступенью лестницы.

Завелся мотор автомобиля, стал громче, потом тише, снова громче и удалился.

Альмен мерз в майке и трусах. Он вернулся в спальню и нырнул под одеяло к Жоэли.

Спасть совсем не хотелось.

12

Прошел час, а он все еще бодрствовал. Ветер снаружи утих так же внезапно, как и начался. Жоэль так и не пошевелилась ни разу. А у Альмена голова была полна стрекоз.

«Если у тебя, — сказал ему Джек Таннер, — в твоей маленькой коллекции найдется еще такая стрекоза, я заинтересован».

Там их стояло пять, одна лучше другой.

Они остались в доме одни. И Жоэль спала как убитая.

И дом был сегодня полон гостей. Каждый в случае чего попадал под подозрение.

Кроме него. Он-то покинет дом при свидетелях с пустыми руками. Как уже было.

И на следующий вечер вернется на место преступления. Как уже было.

Двадцать тысяч.

Это решило бы проблему Дерига. В которой, если быть точным, виновата была Жоэль.

Кто бы мог подумать, что двадцать тысяч однажды станут суммой для Йоханна Фридриха ф. Альмена.

Он тихо встал и оделся.

13

В выставочной комнате висел запах холодного сигарного дыма. Альмен протиснулся мимо мебели, перекрывающей дверь. В витринах зажегся свет. На стеклянном столике перед одиноким кожаным креслом стояла пепельница с окурком сигары и тремя уцелевшими столбиками пепла почти одинаковой длины, оставшимися от очень осторожного задумчивого курильщика.

Альмен шагнул к витрине со стрекозами. На том месте, откуда он забрал вазочку, опять стояла точно такая же.

Если бы он не знал этого лучше, он бы поклялся, что это та же самая.

Но поскольку он знал, то пришел к выводу, что вазочка, которую он унес, просто не была единственным экземпляром, поэтому Таннер и заплатил ему такую плохую цену.

Он открыл витрину, вынул вазочку и тщательно завернул ее в полотенце.

Так же он поступил и с остальными четырьмя. Вопреки своему первоначальному намерению. Но если одна не была уникальной, то и остальные тоже.

14

С бесформенным черным махровым комком под мышкой он тихо спустился по лестнице. В холле все еще пахло гостями, покинувшими дом добрый час назад. Духи, никотин и испарения долгого вечера.

Дверь можно было открыть только изнутри. Альмен застопорил ее плечиками для одежды, чтобы она не захлопнулась невзначай и не оставила его снаружи.

Перед ним лежала подъездная дорога, ярко освещенная луной. Он выбрал окольный путь и прошел вдоль фасада до угла дома, а оттуда под укрытием деревьев до живой изгороди, вдоль которой добрался до ворот. Там он погрузил свою добычу на то же самое место в ветках туи, где и в первый раз.

В дом он вернулся тем же путем. Когда дошел до коридора первого этажа, ему показалось, что он слышит шаги. Но, войдя в спальню, Альмен убедился, что Жоэль лежит так же, как он ее покинул.

Он тихо разделся и скользнул под одеяло. Только теперь он заметил, что дрожит. Он приписал эту дрожь холодной осенней ночи.

15

Альмена разбудило завывание пылесоса. На мгновение ему почудилось, что он в отеле.

Но потом он вспомнил прошедшую ночь. Пафосный ресторан, изысканные вина, запредельный счет. И глупость, бездонную глупость, которую он совершил.

Он зажал ладонями глаза, как будто мог тем самым обратить происшедшее вспять. Какой черт в него вселился украсть сразу все пять вазочек? Совершенно явно после его предыдущего посещения кто-то был в выставочной комнате и в полном покое выкурил сигару. Почему, ради всего святого, это осознание не удержало его от того, чтобы учинить такую глупость? Алкоголь. Причина, видимо, крылась в невероятно дорогом алкоголе. Он был в некоторой степени трезв разве что по сравнению с Жоэлью. А по сравнению с собственными обыкновениями питья вышел далеко за пределы лимита.

В большинстве случаев Альмену удавалось до тех пор закрывать глаза на неприятные факты, пока они не исчезнут из его сознания. Не навсегда, но достаточно надолго, чтобы дать ему время обставить их приятными фактами. Но на сей раз ему это не удалось. Ему пришлось применять второй по эффективности метод: открыть глаза и действовать. Не думать ни о чем другом, кроме как, например: вот я откидываю одеяло, вот поворачиваюсь на бок, вот ставлю левую ступню на пол, вот я выпрямляюсь, одновременно ставя на пол правую ступню, и вот я сижу на краю кровати.

Он открыл глаза. Полоса лунного света на ковре давно уступила место яркой полосе солнца. Перламутровый будуар ночи превратился в отрезвляюще безвкусно обставленную спальню.

Все еще спящая Жоэль претерпела такое же преображение. Лицо ее было слегка одутловатым, на нем тут и там поблескивали остатки слишком густо нанесенного ночного крема, а на нижней губе обозначилась тонкая корочка от красного вина, устоявшая против снятия косметики.

Альмен встал и пошел в ванную. В шкафчике он нашел полотенца и взял их больше, чем требовалось. Он принял душ и часть полотенец разбросал по ванной, чтобы не была заметной нехватка тех, которые сейчас покоились в ветвях туи.

Он побрился дамской бритвой, которую нашел в зеркальном шкафчике, и оделся.

Жоэль все еще спала, когда он вернулся в комнату. У него не было другого выхода, ему оставалось только ждать, когда она проснется. Она ему нужна как свидетельница, что он ушел из дома с пустыми руками.

Было чуть больше половины одиннадцатого. Ему необходимо было что-то предпринять, чтобы ускорить процесс ее пробуждения.

Альмен шагнул к окну и осторожно раздвинул шторы. Солнечный свет немилосердно залил комнату. Но Жоэль не сделала никакой попытки проснуться.

Может быть, принести ей завтрак? Это всегда приемлемый повод разбудить кого-то.

Он вышел в коридор. Пылесос умолк уже некоторое время назад, но с первого этажа доносились шумы. Он спустился по лестнице.

Холл был прибран и проветрен. В коридоре, который вел к комнатам для общества, стояла уборочная тележка и пылесос. Альмен направился к двери в конце коридора, где, по его представлениям, должна была находиться кухня.

То было служебное помещение. Отсюда подавали еду, поступившую на продуктовом лифте из кухни.

Комната была пуста. Но дверь в столовую открыта. Альмен вошел в нее.

Стол накрыт для завтрака на двоих. Третий прибор был уже использован. Та же прислуга, что и в прошлый раз, женщина средних лет в рабочем халате в серо-белую полоску, убирала тарелки, приборы и остатки еды их на поднос. Теперь она остановилась и посмотрела на него.

— Доброе утро, — сказал Альмен.

Женщина кивнула и слегка улыбнулась.

— Как вы думаете… Я бы отнес госпоже Хирт в комнату завтрак. Как вы думаете, могли бы мы собрать кое-что, что она ест с удовольствием?

Прислуга снова кивнула и продолжала убирать посуду. Она понесла поднос в подсобку. Альмен последовал за ней. Она взяла с подставки свежий, вернулась к столу и собрала столовым валиком крошки с поверхности. Альмен опять следовал за ней и теперь смотрел, как она ставит на поднос кое-что из того, что было накрыто для завтрака.

— Кофе? — спросила она. У нее был акцент, который Альмен по одному слову определить не мог. Он медлил с ответом. — Пока я приготовлю завтрак для госпожи Хирт?

Полька, чешка, из этих краев.

— А есть у вас эспрессо?

— Двойной?

— Двойной. — Что, неужели он выглядел таким измотанным?

Она указала ему на стул перед оставшимся прибором. Он сел и стал ждать. Вскоре она принесла эспрессо и ежедневную газету.

Только по запаху в столовой можно было определить, что несколько часов назад здесь собиралась большая компания. Слабый аромат сигары висел в воздухе. Смешанный с терпкой, дубленой туалетной водой.

Альмен пробежал глазами заголовки газеты и перелистнул на третью страницу, к статье, объявленной в заголовке.

Со своего места он мог видеть коридор сквозь открытую двустворчатую дверь. И теперь боковым зрением уловил, что там кто-то проходит мимо.

Когда он поднял взгляд, фигура уже скрылась, но еще до того, как он снова обратился к газете, она вернулась, попятившись назад. Как будто она тоже, проходя мимо столовой, заметила мужчину за столом и хотела удостовериться, что не ошиблась.

Этой фигурой был Клаус Хирт. Он стоял в профиль, наполовину скрытый косяком двери, повернул голову к Альмену и пробормотал что-то, звучавшее наподобие приветствия.

И исчез. Теперь аромат сигары ощущался сильнее.

С опозданием Альмен ответил. Если то испуганное откашливание, которое он послал в сторону открытой двери, можно было обозначить как приветствие.

Так, значит, Хирт здесь! То был Хирт, он и выкурил в комнате с коллекцией стекла ту сигару. Это его шаги Альмен слышал ночью в якобы пустом доме. Как легко он мог столкнуться с Хиртом еще раньше. Как легко мог попасться ему в руки в комнате с коллекцией. Как легко мог застукать его на месте преступления.

По крайней мере, от свертка из полотенец Альмену теперь следует держаться подальше.

Прислуга вернулась с подносом. На нем стояли: два кофе эспрессо, стакан с зеленой жидкостью, стакан воды на подставке с двумя таблетками алькозельцера и маленькая бутылка шампанского.

— Завтрак для госпожи Хирт, — непроницаемо сказала женщина так, что в ее словах нельзя было уловить какой-то дополнительный смысл.

Альмен постарался взять поднос с точно такой же естественностью.

16

Когда он вошел в комнату, постель была пуста. Из-за приотворенной двери ванной слышались шумы, неприятные шумы: кашель, отфыркивание, отхаркивание, стоны, ругательства.

Альмен поставил поднос на ночной столик и размышлял, как бы дать ей знать о своем присутствии.

В этот момент дверь ванной распахнулась, и оттуда вышла Жоэль. Она была голая, что ей — пронеслось у него в голове — в приглушенном шелковом свете той ночи шло больше, чем в ярком освещении этого сухого ветреного утра.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы заметить его.

— Shit! Я думала, ты ушел.

Она глянула на себя сверху, метнула в его сторону полный ненависти взгляд и поспешила назад, в ванную.

Когда она вернулась минут через десять, на ней уже была губная помада, подводка для век, немного косметики, одно черное полотенце в качестве тюрбана и второе в качестве саронга.

Только теперь она заметила поднос. Направилась прямиком к нему и вылущила таблетки в стакан с водой. Оба зачарованно наблюдали, как таблетки прыгали в волнении углекислоты.

— Ты спас мне жизнь, — пробормотала она и похлопала его по щеке.

Средство растворилось вплоть до маленького осадка из белых крошек на дне. Она поднесла стакан ко рту и привычно осушила его залпом. Потом взяла стакан с травянисто-зеленой жидкостью, выпила половину и сказала:

— Сок дикого ячменя. Очищает организм от ядов и укрепляет иммунную систему.

Жоэль села на край кровати и приступила к первому эспрессо.

— Я видел твоего отца.

— Ах, он здесь? — В ее словах звучало равнодушное удивление.

— А ты не знала?

— Про моего отца никогда не знаешь, где он сейчас находится. Иди сюда, сядь. Жертвую тебе мой второй эспрессо.

— Спасибо, я свой уже выпил. — Альмен сел рядом с ней. — Мне уже скоро надо идти.

— Откроешь мне перед уходом эту чекушку? — Это было все, что она хотела сказать на его сообщение.

Альмен открыл маленькую бутылку шампанского и наполнил бокал.

— Сначала второй эспрессо. — Она подала ему свою пустую чашку, будто кельнеру.

Он заменил ее на полную, коричневая пена которой уже полопалась и освободила кружок черной жидкости.

Она осушила чашку, скривилась и снова протянула пустую чашку ему. Он взял у нее грязную посуду, а ей сунул во все еще протянутую руку бокал шампанского.

Жоэль выпила половину и поставила бокал на ночной столик. Потом вытянула руки и, зевая, потянулась.

— Борис тебя отвезет. Когда захочешь.

— Тогда прямо сейчас, — коротко ответил Альмен.

Она пошла к телефону, набрала короткий номер и сказала:

— Да, Борис, господин фон Альмен вроде как готов. Спасибо. — Она положила трубку и улыбнулась ему: — Он ждет тебя у подъезда.

Жоэль подставила левую щеку и положила ладонь ему на затылок. Второй ладонью снова потрепала его по щеке так же покровительственно.

— Спасибо, — шепнула она, — было хорошо.

Альмен спустился по лестнице и спросил себя, почему она без звука дала ему отставку. Он удовлетворился тем объяснением, что увидел много лишнего. Слишком много правды в слишком ярком свете.

Борис ждал его с плохо скрываемой насмешкой. Когда они выехали за ворота, Альмен беззвучно шепнул:

— Прощай, Жожо.

17

Когда Альмен нажал кнопку звонка на входной двери своего дома, было уже полуденное время.

— Да? — ответил недоверчивый голос Карлоса.

— Это я, — сказал Альмен.

— Дон Джон… — начал было Карлос, но связь оборвалась, и зажужжал зуммер запорного устройства.

Альмен прошел часть дороги, ведущей к вилле, и свернул на дорожку к дому садовника.

Дверь, как обычно, была открыта, и Карлос ждал его в прихожей. Альмен сразу увидел по нему, что не все в порядке. Не дожидаясь приветствия, Карлос сказал:

— Дон Джон, le esperan, вас ожидают.

— Кто?

— Un seňor. — Он указал подбородком в сторону гостиной.

Еще до того, как Альмен увидел, он уже знал, кто его дожидается. Гость стоял в полуоткрытых дверях и теперь распахнул их полностью. Не говоря ни слова, он протянул Альмену раскрытую ладонь. Поскольку Альмен не среагировал, гость требовательно покачал ею.

Альмен освободился с помощью Карлоса от пальто, прежде чем полезть в карман, чтобы выудить оттуда оставшиеся купюры. Он отсчитал на лапу Деригу пять тысячных.

Дериг стоял не шевелясь, как соляной столб, и ждал остальное.

Альмен обыскал свои карманы, нашел еще две сотенные и одну пятидесятку и положил все это поверх крупных купюр.

Дериг сказал:

— Двенадцать тысяч четыреста пятьдесят пять.

— У нас еще есть что-нибудь в доме, Карлос? — небрежно осведомился Альмен.

Карлос удалился в кухню и вернулся с двумя тысячными, которые Альмен оставлял ему в амбарной книге по домашнему хозяйству. Альмен положил и их на неподвижно вытянутую руку.

Дериг ждал.

— Остальное на днях, — твердым тоном сказал Альмен.

Дериг повернул ладонь на девяносто градусов. Купюры упали на пол.

— Дерига этим не купишь, — спокойно и угрожающе сказал он. Потом поставил свой правый каблук на стопу Альмена и перенес на него весь свой вес.

Альмен вскрикнул.

— В четверг. В это же время. На этом же месте. Иначе…

Дериг пошел к двери и остановился перед ней. Карлос понял и открыл дверь. Дериг сунул ему чаевые в десять сантимов.

Карлос закрыл за ним дверь, бросил монету в мусорную корзину рядом с вешалкой и нагнулся, чтобы собрать купюры с пола. Альмен скакал на одной ноге, потирая вторую.

— «Дерига этим не купишь! — презрительно повторял он. — Дерига этим не купишь!»

18

Нечасто так бывало, чтоб Альмен не мог оторваться от книги. Его страсть к чтению — и он не притворялся в этом — всегда была его способом отгородиться от действительности, окопавшись в другой реальности.

Но на сей раз окоп не срабатывал. Он читал Бальзака, Тридцатилетнюю женщину. Раньше этот автор гарантированно уводил его в другой мир. Но сегодня и Бальзаку не удавалось указать картинам сегодняшнего дня их место.

Между строчками то и дело выныривала Жоэль. Экзальтированная и декадентская в «Шапароа»; усталая и испытывающая потребность к кому-то прислониться, словно девочка, в пижаме не по росту; разбитая с похмелья; голая и изношенная в ярком свете позднего утра; отстраняющая и самодовольная при прощании с ним. Стрекозы тоже возникали снова и снова. В освещении витрины и в бесформенном черном комке из полотенца в живой изгороди из туи.

То и дело становился у него на пути и образ Клауса Хирта. Как он смотрел из-за дверного косяка. Что это был за взгляд? Испытующий? Презрительный? Недоверчивый? Знающий?

А если ему и удавалось наконец прогнать эти картины, то между элегантных и изысканных маркизов и графов Бальзака грубо и ординарно протискивался Дериг. Которого не купишь.

Вытеснить этого было труднее всего. Он был вездесущ — из-за тупой боли кровоподтека на ступне Альмена, которая давала о себе знать при малейшем движении. Альмен снял башмак, разместил ступню повыше и надеялся на действие мази, которую ему прописал Карлос. Ее нужно было выдавливать из хрупкого тюбика с надписью «Милагро», чудо.

Альмен сдался. Он отложил книгу и похромал к стеклянной стене, ведущей к задней части сада, отсюда была видна мрачная чаща за теплицей, где иногда показывалась городская лиса.

Если быть честным с самим собой — а это случалось в жизни Альмена очень редко, — то он должен был признаться, что он почти банкрот. Нет, не почти. Просто банкрот, и точка.

Он едва сводил концы с концами. Поверхностное улаживание его самых неотложных финансовых проблем больше не могло скрыть тот факт, что за этим нарастает нечто такое, что рано или поздно обрушится на него. Goodwill, репутация, которую он завоевывал все эти годы расточительства, вот-вот будет израсходована. Все благодушные кредиторы, один за другим, целая толпа Деригов, будут занимать поначалу его мысли и сны, а потом его действительность. Ничто его не спасет.

Кроме удара, который разрядил бы опасную обстановку у ворот.

19

Родители Карлоса отправили его в возрасте четырех лет на улицу чистильщиком обуви. Они купили ему грубо сколоченный, выкрашенный черной краской специальный ящик. Поначалу все шло очень хорошо. Он был хоть и не очень ловкий чистильщик, но такой маленький и хорошенький, что в борьбе за немногих туристов, носивших не кроссовки, а кожаную обувь, часто выходил победителем. Некоторые давали ему десять кетцалей вместо одного, обычного за эту услугу. Случалось также, что они покупали ему в харчевне на обочине дороги что-нибудь поесть.

Но когда он подрос, ему пришлось совершенствоваться в ремесле. Он работал над тем, чтобы стать лучшим чистильщиком в деревне, и концентрировался на местной постоянной клиентуре: служащих, полицейских, владельцах магазинов. Карлос лучше всех наводил на обувь блеск и умел виртуозно и элегантно обращаться с щеткой и полировальной бархоткой. Клиенты иногда поднимали взгляд от газеты или приостанавливали разговор, чтобы посмотреть на спектакль маленького стилиста.

Эту сноровку Карлос сохранил и применял по сей день. Когда он чистил обширную коллекцию обуви Альмена, то со свойственной ему вежливой дерзостью настаивал на том, чтобы делать это на ноге. Поначалу отказавшись, Альмен затем смирился с тем, что процедура чистки проходила в стеклянной библиотеке — при задернутых шторах, разумеется, — при его непосредственном участии: поставив ногу на черный чистильный ящик Карлоса и сидя на высоко поднятом вертящемся фортепьянном табурете, Альмен подвергался процедуре.

Он привычно менял ногу по знаку Карлоса — быстрому постукиванию по острию подметки — и недовольно надевал следующую пару, пока Карлос вставлял распорки в свежепочищенную предыдущую.

Этот ритуал был почти единственной возможностью поговорить о вещах, которые выходили за пределы обычных вопросов по домашнему хозяйству.

— Карлос, можно ли делать что-то нечестное, если окажешься в нужде?

— Сómo no, Don John[1].

«Сómo no» было способом Карлоса говорить «да». Оно означало больше, чем «да». Оно означало: наверняка, само собой разумеется, непременно. Ответ приходил быстро, как и большинство ответов Карлоса. Как будто у него имелся большой запас готовых, моментально извлекаемых ответов на все случаи жизни.

— Если не получается выбраться из нужды при помощи чего-нибудь честного.

Это ограничение не нравилось Альмену. А следующее тем более:

— Но только что-нибудь нечестное. Ничего криминального.

Альмен некоторое время смотрел, как туго натянутая полировочная бархотка порхает над носками его черных английских ботинок, сшитых по мерке, и на каждом третьем обороте издает щелчок. Как этот звук возникает, Альмен за все годы так и не выяснил.

— А что вы будете делать, если я попаду в тюрьму?

Карлос не поднял глаза от своей работы.

— Это было бы плохо, Дон Джон. — Но после паузы добавил: — Однако у меня бы тогда было меньше работы.

Альмен снова обратился к своему Бальзаку.

20

Товарищ по учебе, который в последний раз давал ему «Смарт», на сей раз выделил ему «BMW». Автомобиль благоухал новой кожей и был набит электроникой, в которой Альмен ничего не понимал. На приборной доске светилась карта, на ходу показывающая дорогу и его местонахождение на этой дороге. Неприятно сознавать, что находишься под постоянным спутниковым наблюдением. При необходимости всегда можно будет впоследствии точно выяснить, куда Альмен ездил в ту ночь.

Было чуть больше трех часов. Альмен выбрал это время, потому что, по его мнению, полуночники уже улеглись спать, а ранние птахи еще не встали. И действительно: на дороге почти не встречалось машин. Тем более на загородной улице, тянувшейся вдоль озера.

Он сосредоточился на управлении. Уже дважды он ловил себя на том, что превышал скорость. Машина оказалась настолько бесшумной и совершенной, что Альмен не ощущал темпа.

Концентрация на вождении имела то преимущество, что он не мог поставить под сомнение свое решение. Как будто в него вселился кто-то другой и он, Альмен, стал его исполнительным органом.

По-прежнему дул сухой теплый ветер. Наступило полнолуние, и ночь была светла и прозрачна. Альмен предпочел бы плотные облака.

Очень редко навстречу ему попадались автомобили, и лишь два-три раза его кто-нибудь обгонял. Лишь однажды ему пришлось тормозить из-за кошки, и еще он миновал пешехода, у которого на куртке были пришиты полоски безопасности, издали отражавшие свет фар. Виллы стояли на берегу озера тихие и темные.

Когда номер 328б был уже близок, Альмен совсем сбавил скорость. Свет над парадным входом не горел, но окна слабо светились. По-видимому, то было ночное освещение холла и лестницы, хорошо знакомых Альмену.

Он проехал на несколько домов дальше и свернул в чей-то въезд. Там развернулся, поехал назад и остановил машину напротив соседского участка. Выждал несколько минут, вышел и направился вдоль живой изгороди к воротам.

Еще издали он заприметил то место, где лежал сверток в махровом полотенце. Он немного высовывался из ветвей, настолько неаккуратно Альмен спрятал его вчера. Чудо, что его никто не обнаружил.

Как раз в тот момент, когда Альмен вынимал сверток, над входной дверью виллы зажегся свет. Альмен побежал, насколько позволяла травмированная ступня, назад к машине, положил сверток на заднее сиденье и включил двигатель.

Не проехал он и пяти минут, как его на высокой скорости обогнал лимузин Хирта с Борисом за рулем.

21

На краю города, на въездной дороге он еще издали увидел полицейское заграждение. Полицейский махнул ему красным светящимся жезлом, указывая на обочину, подошел к машине и ждал перед водительской дверцей, когда Альмен опустит стекло.

Но Альмен не знал, как это делается. Он давил на все кнопки, вмонтированные в дверь, но стекло не опускалось.

Полицейский подозвал своего коллегу. Альмен попытался жестами объяснить, что не разбирается в этой машине.

Тут один из полицейских схватился за кобуру. Второй хотел открыть дверцу. Но сработала автоматическая блокировка, и машину нельзя уже было открыть снаружи. Альмен поднял руки вверх.

Он видел, что один полицейский, смеясь, что-то сказал другому. Потом взял свой блокнот и что-то написал на нем. «Заглушите двигатель!» — прочитал Альмен, когда полицейский прижал блокнот к стеклу. Он послушался, и полицейский открыл дверцу.

— Машина не моя, — первым делом признался Альмен.

Ему велели выйти. Полицейские посветили внутрь карманными фонариками. Оба луча скрестились на махровом свертке на заднем сиденье и замерли.

Сердце Альмена заколотилось. Полицейские переглянулись. Потом выключили фонарики и занялись Альменом.

Проверили техпаспорт. Велели поменять его потрепанные водительские права в течение следующих двух недель. Потом ему пришлось дуть в трубочку. Прибор показал 0,4. Вино с ужина оставило свои следы.

В конце концов они его отпустили.

— Нуль промилле все-таки был бы лучше, — пожурил его один из полицейских, — тем более на чужой машине, которую не знаешь.

Альмен пообещал впредь не пить и поехал домой медленно и сверхосторожно.

22

Раньше Альмен не пользовался компьютером — из соображений элегантности. Если ему требовалось что-то связанное с компьютером, на то у него имелся секретариат. Да, в его хорошие времена он располагал секретариатом. Если набирали его номер, женский голос отвечал: «Офис Йоханна Фридриха фон Альмена». С ударением на «А». Одна ассистентка вела его переписку, бронировала его поездки и вела финансовый учет. После падения его империи, как он называл это иногда в приступе самоиронии, все эти обязанности он, насколько возможно, делегировал Карлосу.

У Карлоса был компьютер, использовавшийся главным образом для того, чтобы оставаться в контакте с семьей в Гватемале. Был у него и струйный принтер, сам же он и оплачивал доступ в Интернет.

Карлос на следующий день сфотографировал пять вазочек со стрекозами своей цифровой камерой. Он стал вполне сносным фотографом, поскольку в те времена, когда он ухаживал за орхидеями Альмена, у него было хобби — фотографировать их.

Он выстроил на рояле при помощи куска светло-серого полотна небольшое углубление и снял одну за другой все пять вазочек. Шеф неумело ассистировал ему.

Карлос отправился наверх в мансарду, к своему компьютеру — и вернулся через десять минут, гордый результатом. Молочный свет облачного дня, проникавший в стеклянный дом, и маленькая лампа, которой Альмен по указанию Карлоса подсвечивал объекты, позволили получить почти профессиональные снимки. Вот только качество струйного принтера оставляло желать лучшего.

Альмен положил снимки в папочку, а папочку — в тонкую черную кожаную папку. Карлос убрал с рояля фотоинсталляцию.

Теперь пять вазочек Галле стояли в ряд на кабинетном рояле и отражались в его черной лаковой поверхности. Альмен и Карлос задумчиво смотрели на них.

— Дон Джон, una sugerencia, nada más, всего лишь предложение, не более того.

— Да, Карлос?

— Лучше бы не оставлять эти предметы здесь.

Альмен покосился на него:

— Вы боитесь, что их могут украсть?

— Они выглядят очень ценными.

— Они и есть ценные.

— А весь дом — стеклянный.

— Что вы предлагаете, Карлос?

— Я унесу их в надежное место.

— В какое?

— Как только они вам понадобятся, Дон Джон, я их принесу.

Альмен подумал.

— Хорошо, Карлос. Я дам знать, когда они мне понадобятся.

23

В этот вечер стемнело рано. Прозрачный туман за день превратился в плотный облачный покров. И вдруг похолодало. Альмен покинул дом в плаще, но вернулся. Переоделся в шерстяное пальто, повязал шарф и натянул перчатки.

В витринах магазинов уже горел свет, и датчики уличного освещения тоже переключились на ночной режим.

Только магазин Находка стоял темный. Автоматика, включающая освещение, была, судя по всему, установлена на более поздний час. Но почему же сам Джек Таннер не включил свет? Ведь он должен был находиться на месте, Альмен предварительно звонил ему.

Он нажал на кнопку звонка и услышал, как верещит колокольчик внутри магазина. Но шаги, которые обычно незамедлительно заставляли паркет скрипеть, не последовали.

Альмен выждал некоторое время, чтобы не казаться нетерпеливым. Затем позвонил еще раз.

И снова в Находке не произошло никакого движения.

Только теперь он заметил, что дверь не заперта, как обычно, а лишь притворена. Он мог толкнуть ее, даже не нажимая на ручку.

Так он и сделал и громко позвал:

— Хэлло? Джек? Ты здесь?

Тишина.

Альмен хотел захлопнуть дверь, но замок не защелкивался. Тут он вспомнил, что Таннер всегда ее немного приподнимал, чтобы она заперлась. Так он и поступил. Удачно.

Пахло как-то иначе. Запах старой мебели и мастики для натирания паркета хотя и присутствовал, но к нему примешивалась какая-то другая нотка. Что-то знакомое Альмену, но он не смог бы определить с ходу.

— Джек? Ты здесь?

Все оставалось тихо. Слышался лишь скрип паркета, когда Альмен вошел в заднее помещение.

Там неопознаваемый запах стал интенсивнее. Он исходил из маленького кабинета Таннера, дверь которого была полуоткрыта. Альмен вежливо постучался в дверной косяк.

— Джек?

Он вошел внутрь.

Джек сидел спиной к двери на вертящемся стуле генерала Гизана. Голова запрокинута назад, как у спящего в поезде.

— Джек?

Внезапно Альмен понял, о чем напоминает ему этот запах: о выездах на охоту, куда его брал с собой отец, когда он был еще маленький. Так пахло, когда отец стрелял из ружья, а маленькому Фрицу приходилось оплакивать еще одного зайчика, косулю или рябчика.

Он сделал несколько шагов вокруг стола. И зашел достаточно далеко, чтобы увидеть, что у Джека Таннера отсутствует часть лба, а лицо превратилось в маску из запекшейся крови, рот был широко раскрыт.

Альмен побежал. Из кабинета, через склад, через торговый зал на улицу. Только там ему стало ясно, что он сделал глупость. Разумеется, ему следовало остаться и позвонить в полицию.

Он хотел вернуться в магазин. Но ведь он инстинктивно захлопнул дверь по тому же образцу, как это делал Таннер. Замок защелкнулся, и теперь дверь нельзя было открыть снаружи. Он пару раз нажал на ручку. Безнадежно, дверь не двигалась.

Он хотел достать свой мобильник, чтобы позвонить в полицию, но тут ему под руку подвернулась папка.

Его папка! С фотографиями пяти похищенных вазочек Галле! И с ними он хотел встретить полицию?

— Вы уже звонили в дверь? — спросил его женский голос из-за спины.

Альмен вздрогнул. Пожилая женщина с продуктовой сумкой дружелюбно смотрела на него.

Альмен кивнул:

— Уже не раз.

— Тогда, значит, господина Таннера нет. Это бывает. А вы с ним договаривались?

— Ах, надо заранее договариваться?

— Большинство так и делает. Иначе… Вы же видите.

— Спасибо за совет. — Альмен повернулся, чтобы уйти.

— Его номер у вас есть?

— Э-э-э.

— Лучше запишите. — Женщина указала на застекленную дверь. Там была прикреплена визитная карточка.

Альмен снял перчатки. Только теперь ему стало ясно, что все это время перчатки были на нем. Он достал шариковую ручку и блокнот и записал номер.

Женщина удовлетворенно кивнула, дошла до подъезда соседнего дома и извлекла из сумки связку ключей.

Альмен сунул блокнот в карман и прошел мимо нее.

— Спасибо и до свидания.

24

Карлос развел огонь в шведской печи и придвинул к ней кожаное кресло. Альмен сидел, завернувшись в одеяло, и дрожал. Карлос присел рядом с ним на корточки и дал ему в руки чашку с дымящейся жидкостью.

— Выпейте, пока горячо, Дон Джон, — сказал он.

Альмен протянул руку, но она дрожала слишком сильно. Карлос поднес чашку ему ко рту. Теперь Альмен пил маленькими, осторожными глотками.

Карлос пожертвовал для этого грога часть своего двадцатилетнего гватемальского рома, который ему подарили на день рождения много лет назад и который так до сих пор и не был открыт. Вот как его тревожило состояние Альмена.

Тот вернулся домой несколько раньше, чем обычно, бледный и неразговорчивый.

— Todo bien, Дон Джон, все ли в порядке? — спросил Карлос.

Альмен кивнул. И этот кивок перешел в неконтролируемую дрожь. Он так и сидел, трясясь, и у него невозможно было выманить ни слова о причинах его состояния.

Но грог, и огонь, и, возможно, утешение начали оказывать свое целительное действие. Альмен расслабился. Дрожь проявлялась теперь лишь в коротких приступах со все большими промежутками.

Когда она наконец совсем улеглась и Альмен выпил грог, он предложил Карлосу второе кресло.

— Я лучше постою, Дон Джон.

Альмен давно уже прекратил сопротивление подчиненной позиции Карлоса. Он со временем понял, что Карлос хорошо себя чувствовал в этой роли. Он был даже почти уверен, что это дает ему какое-то преимущество, чуть ли не превосходство. Но для того, что он на сей раз задумал, было недопустимо, чтобы Карлос стоял рядом с ним как лакей.

— Сядьте! — приказал он.

Карлос сделал это с послушным «muchas gracias».

— Карлос, — начал Альмен.

— Qué manda? Что прикажете? — сказал Карлос. Еще и эти гватемальские выражения, которые поначалу сбивали Альмена с толку, но к которым он потом привык как к пустым оборотам речи и принял их.

— Карлос… — Альмен искал подходящие слова для начала объяснения. Их отношения всегда были уважительно дистанцированными. Хотя они уже несколько лет жили под одной крышей, дружбы между ними так и не возникло. Сообщничество — да. Но не дружба. Карлос обладал ярко выраженным чутьем к дистанции, как психологической, так и эмоциональной, которая, по его мнению, полагалась в отношениях между ними. Если Альмен ее нарушал, Карлос находил способ немедленно восстановить ее. На сей раз — впервые — он оставил в силе требование Альмена.

— Карлос, я должен вам кое-что рассказать.

Карлос кивнул и ждал.

И Альмен поведал ему о своем визите к Джеку Таннеру и о том состоянии, в каком нашел Таннера, и о своем опрометчивом бегстве. Он не упустил ни одной детали.

Карлос внимательно слушал. Когда Альмен закончил, он встал.

— Ahorita regreso, я сейчас вернусь.

Альмен слышал, как он поднимался по лестнице и вскоре снова спустился вниз. В руке он держал прозрачный файлик с парой бумажек, сел и протянул Альмену один листок.

То был официальный бланк Санкт-Галленской кантонской полиции, и на нем изображены пять вазочек со стрекозами, все снимки — из профессональной студии. Ниже располагался текст, из которого следовало, что речь идет о самых знаменитых предметах, вот уже почти десять лет назад похищенных с выставки стекла работы Галле. Выставке они были переданы во временное пользование из одной частной коллекции.

Их стоимость оценивалась в несколько миллионов франков.

За информацию, которая помогла бы их найти, страховая компания объявила вознаграждение в размере четырехсот тысяч франков.

Альмен поднял глаза от листка и наткнулся на испытующий взгляд Карлоса.

— Этого я не знал, — пробормотал он.

Карлос ничего не ответил.

— Куда вы их спрятали?

— Когда они вам понадобятся, Дон Джон, я их принесу.

25

Альмен проснулся вскоре после четырех часов. Тщетно он пытался задремать снова, из темноты то и дело возникал образ Джека Таннера.

Нашел ли его уже кто-нибудь? Или он так и сидит перед своим письменным столом подобно увеличенной фигуре аттракциона «Дорога ужасов»?

Если ему и удавалось прогнать из своих мыслей Таннера, там немедленно возникали стрекозы. Настоящие ли они или это уже подделка? Если настоящие, то как так получилось, что первых оказалось две?

Едва пробило пять, как он услышал наверху, в мансарде, шаги Карлоса. Было слышно, как тот вошел в ванную, было слышно, как спускался по лестнице, было слышно, как орудовал в кухне.

Правильно ли так ему довериться? Действительно ли можно на него так безоглядно положиться?

Внезапно его обдало словно кипятком: четыреста тысяч франков вознаграждения! На эти деньги Карлос и его семейство в Гватемале могли бы обеспечить себя до конца жизни! Достаточно одного звонка в полицию. Правда, Карлос нарвался бы на некоторые трудности с миграционной службой, но самым худшим, что ему в этом случае грозило, была бы высылка из страны. С четырьмястами тысячами в кармане он бы перенес такую участь. В первую очередь, ввиду альтернативы: исполнять две работы, из которых оплачивалась только одна. И работодатель, которого он то и дело вынужден кормить за свой счет.

Альмен вскочил с постели. Надо унести стрекоз из дома, чем раньше, тем лучше.

Под душем он подготовил план: он упакует вазочки вместе с одеждой и бельем в чемодан и уедет на поезде куда-нибудь в другой город. И там сдаст чемодан в камеру хранения. Или запрет в автоматической кабинке. Или еще куда-нибудь денет. На месте будет видно. У этого плана имелось дополнительное преимущество: Альмена не окажется дома, когда явится Дериг.

Но план не осуществился. Когда Альмен, словно ирландский поместный дворянин — в твидовом костюме с подтяжками и жилеткой, — готовый к отъезду вышел из комнаты и хотел просить Карлоса принести ему стеклянные вазочки, того уже и след простыл. Было всего половина седьмого, на полчаса раньше начала обычного рабочего дня Карлоса, но он уже ушел. Стол был накрыт для завтрака, рядом с тарелкой лежала записка, на которой рукой Карлоса было написано: «Muy buenos dias, Дон Джон, я должен кое-что сделать. Чай в термосе, и кофейная машина подготовлена, Вам осталось только включить ее, и она сделает кофе. Disculpe, извините меня. — Карлос».

Альмен налил себе чаю. Что за дела выгнали Карлоса из дома в такую рань? Что может быть настолько важным, что он даже не подал утренний чай?

Придется теперь ждать возвращения Карлоса. Альмен понятия не имел, где тот спрятал стрекоз. Без его помощи их не найти.

Если они вообще находятся в доме.

Альмена охватило чувство бессилия. Он отодвинул в сторону чайную чашку, пошел в кухню к кофейной машине и нажал на «включить».

Очень скоро возникло жужжание, оно нарастало. Но ему показалось, что прошла вечность, пока закипела вода, кухня наполнилась ароматом кофе и из фильтра сначала закапала, а потом полилась черная жижа.

Он взял из машины полный кувшинчик и вернулся к столу. Когда он пересекал маленькую прихожую, то увидел через окно массивную фигуру, идущую к входной двери. Дериг.

Дверь распахнулась, как будто в дом явился хозяин.

— Так, уже на ногах, — констатировал тот при виде полностью одетого Альмена. Его взгляд упал на чемодан, стоящий у вешалки. — Ага, запланирован отъезд.

Альмен овладел собой настолько, что смог произнести:

— Я ждал вас позже.

— «Ждал» — это, конечно, слегка преувеличено, — осклабился Дериг, указывая на чемодан.

Затем он требовательно протянул руку, как в свой предыдущий приход, и, набычившись, смотрел на своего должника.

Первая реакция Альмена — бессильно пожать плечами.

— Нет? — насмешливо спросил Дериг.

Альмен отрицательно покачал головой.

Дериг открыл входную дверь и крикнул наружу:

— О’кей, мужики, приступайте!

В дом вошли трое коренастых мужчин в комбинезонах. В руках у них были веревки и ремни.

Альмен стоял как парализованный. Он видел, как мужчины приближаются к нему, и закрыл глаза.

Но не последовало ни удара, ни пинка, ни укола. Шаги прогромыхали мимо него по дощатому полу и стихли на ковре в библиотеке.

Альмен с сомнением открыл глаза. Он в прихожей один. Осторожно пройдя в гостиную, выглянул оттуда в библиотеку.

Трое под присмотром Дерига взялись за рояль.

С покорностью судьбе Альмен взирал, как они уносили его кабинетный «Бехштейн».

Когда Дериг, покидая дом, буркнул:

— На этом считаю дело исчерпанным.

Альмен пролепетал:

— Но он стоит намного больше.

Это было все, в чем выразилось его сопротивление.

Альмен прошел в библиотеку и провел там пару тяжелых часов, неподвижно сидя в кожаном кресле. Он видел, как Карлос вернулся, а потом снова удалился, не заметив Альмена. Альмен предавался своим мыслям и ждал обеда. Должно быть, он задремал, но потом услышал шумы из кухни. Стало еще темнее. В любую минуту мог начаться снегопад.

Альмен поднялся из кресла, опершись о подлокотники. Когда он проходил мимо того места, где задняя стена оранжереи была обращена к высоким зарослям, ему показалось, что он заметил там какое-то движение.

Парковые деревья стояли густо и усиливали темноту. Стволы высоких елей и сосен возвышались над почти непроходимой чащей из тиса и папоротника. Иногда бывало, Альмен видел, как из этой чащи выбегала или, наоборот, скрывалась в ней городская лиса, искавшая, чем бы съедобным поживиться в садах и на площадках квартала вилл.

Он встал перед стеклянной стеной и пристально вгляделся в чащу.

Сильный удар в грудь сбил его с ног. В падении он услышал глухой стук и ощутил боль в затылке.

Третья часть

1

«Дон Джон. Дон Джон. Дон Джон», — распевал кто-то. Альмен открыл глаза.

— Дон Джон. Дон Джон. Дон Джон, — Карлос склонился над ним и в такт зову похлопывал его по щекам.

Альмен огляделся. Он лежал на полу своей библиотеки, под голову подсунута подушка. Карлос стоял перед ним на коленях.

Он немного приподнял голову и почувствовал колющую боль в левой половине своей грудной клетки. Глянул на себя вниз и заметил, что торс у него голый. Слева от него валялись окровавленные бумажные салфетки. Одна из них лежала на ране. Справа были разбросаны пиджак, жилетка, галстук, рубашка и майка. Две последние немного перепачканы кровью.

Он сел.

— Cuidado, — предостерег его Карлос. — Осторожно.

Альмен снял салфетку с груди. Кровь немного сочилась из раны, с виду казавшейся резаной.

Затылок тоже болел. Альмен ощупал его и наткнулся на большую влажную шишку. Когда он посмотрел на кончики своих пальцев, они были немного окрашены кровью.

— Что произошло? — Но прежде чем Карлос смог ответить, он вспомнил сам: — В меня стреляли!

Карлос кивнул:

— Именно так.

— Тогда почему я жив?

Карлос поднял что-то с пола и показал ему:

— Un milagro, Дон Джон, чудо.

То была левая подтяжка Альмена. Ее широкая тканевая лямка подобрана в тон костюма и пристегивалась к брюкам на пуговицы. Подтяжки от того же портного, что и костюм, и входили в комплект. На широких латунных пряжках, при помощи которых регулировалась длина лямок, были выдавлены — маленькая импровизация портного — инициалы Альмена.

Теперь один из инициалов покорежило до неузнаваемости. Пряжка вогнулась внутрь. Стопорная часть фиксатора на обратной стороне лямки была вырвана из одного шарнира и стояла торчком, острая и опасная.

Альмен понял. Пряжка отразила пулю. А фиксатором его поранило. Чудо, видит бог.

Альмен при поддержке Карлоса поднялся на ноги. Боль в затылке стала резкой, и Альмен опять потрогал шишку.

Карлос указал на приставной столик. Как видно, Альмен от удара пули потерял равновесие и, падая навзничь, ударился головой о столик. Видимо, от этого и потерял сознание.

В стеклянной стене образовалось маленькое аккуратное пулевое отверстие. Черно-зеленая чаща за окном выглядела угрожающе.

Альмен задернул шторы. Это движение вызвало острую боль в груди. Болело ребро, ушибленное ударом пули.

— Un milagro, — повторил Карлос и перекрестился.

У Альмена подкосились ноги. Карлос подхватил его, подвел к креслу, усадил и укрыл пледом.

У Альмена потемнело в глазах.

Когда он снова очнулся, в шведской печи горел огонь. Все шторы были задернуты, торшер освещал их уютным светом. Альмен увидел, что одет в майку и домашнюю куртку. Удивительно, когда и как Карлос сумел его одеть.

— Который час?

— Скоро пять.

— Разве вам не надо работать, Карлос?

— Я отпросился после обеда.

У Альмена навернулись слезы на глаза.

— Нервы, — всхлипнул он. — Нервы.

Карлос неловко похлопал его по руке.

Альмен постепенно взял себя в руки. Мысль, что он был на волосок от смерти, отодвинулась на задний план, и перед ним встала во весь рост другая.

— А где стрекозы, Карлос?

— В надежном месте, Дон Джон. Если вам нужно, я их принесу.

— Может быть, они мне скоро понадобятся.

— Тогда я их скоро и принесу.

— Скажи мне, где ты их спрятал.

— В пианино, Дон Джон.

2

Карлос никогда не шутил. Поэтому Альмен испуганно воззрился на то место, где еще несколько часов назад стоял «Бехштейн».

Он перевел взгляд на Карлоса, который одеревенело, с неподвижной миной сидел на краешке кожаного кресла, и снова посмотрел на осиротевшее место.

— В рояль? — уточнил он недоверчиво.

Лицо Карлоса мгновенно расплылось в широкой ухмылке. Он обнажил две свои золотые коронки на передних зубах и громко засмеялся.

Альмен начал осторожно посмеиваться вместе с ним. Но потом его смех перешел в истерический приступ. Он прижимал ладонью больное место и содрогался в смехе, захлебываясь, кашляя, снова смеясь, и время от времени хлопал Карлоса по колену.

Когда он наконец успокоился и, тяжело дыша, как бегун на длинные дистанции, добежавший до финиша, пришел в себя, Карлос сказал:

— Don John, una sugerencia, nada más.

— Sí, Carlos?

— A veces hay que luchar. Иногда приходится бороться.

3

В тот же вечер Альмен перебрался в отель. В доме садовника его жизнь была в опасности.

Он выбрал Гранд-отель «Конфедерация», элегантный, хотя и несколько запыленный пятизвездочный отель в центре города. Он знал тамошнего директора, который раньше управлял отелем «Республика» в Биаритце, где Альмен в лучшие свои времена был желанным и частым постояльцем.

Поначалу Альмен намеревался заказать обыкновенную комнату, но отказался от этой мысли, опасаясь, что эта непривычная скромность могла быть истолкована неверно и понизила бы его рейтинг кредитоспособности. И заказал номер повышенной комфортности.

Карлос помог ему упаковаться и перенести два чемодана в «Кадиллак» господина Арнольда.

Альмен видел, как он стоял перед коваными воротами и задумчивым взглядом провожал машину.

Поездка заняла не больше десяти минут. У рецепции было указание оповестить директора, как только приедет господин фон Альмен. Он немного поболтал с директором и наплел ему что-то о ремонтных работах у себя на вилле, которые вынудили его на несколько дней переселиться в отель.

После этого директор лично проводил его в номер. Он позволил себе сделать небольшой апгрейд и поместить в розовый номер-студию, какие тот заказывал когда-то для своих гостей.

Альмен никогда не заходил в розовые номера и не знал, как щедро он, оказывается, размещал своих гостей. При том, что он поступал так лишь с теми, кто был ему не настолько близок, чтобы приглашать его к себе на виллу.

В номере был очень просторный вестибюль с гостевым туалетом, гардероб и три двери. Они вели в две спальни с собственными туалетами и в большой салон с зимним садом и видом на Старый город.

Альмен сразу почувствовал себя как дома. Он распаковал чемоданы, заказал себе клубный сэндвич и полбутылки бордо и начал звонить, возвещая о первом раунде битвы.

4

— Yes? — Голос звучал по-американски и был сонным.

— Это ты, Жожо?

— Who is it?

— Джон. Джон Альмен.

— Который час?

— Половина восьмого.

— Ты с ума сошел? Кто же поднимает меня из постели в половине восьмого!

— Вечера. Сейчас девятнадцать тридцать.

— Shit. — Мобильник был отложен в сторону, слышались вздохи, кашель, потом наступила тишина.

— Половина второго. Тринадцать тридцать. Я в Нью-Йорке. Чего тебе надо?

— Мне нужен твой отец. Мне надо с ним поговорить.

— Я не вожу за собой отца.

— Я не знал, что ты в Нью-Йорке.

— Извини, что уехала, не спросив у тебя разрешения.

— Как мне связаться с твоим отцом?

— Позвони ему.

— У меня нет его номера.

Она вздохнула:

— Момент.

Он ждал. Наконец она снова объявилась и продиктовала ему два номера. Городской и мобильный.

— Что-нибудь еще? — Ему показалось или голос действительно звучал на сей раз дружелюбнее? В нем слышалась надежда?

— Нет. Больше ничего. Спасибо.

Она повесила трубку.

5

В то время как громкий звонок телефона разносился по вилле на озере, в дверь розового номера постучал кельнер. Альмен прикрыл ладонью трубку устаревшего отельного аппарата и крикнул, чтоб входили.

Он зажал телефонную трубку между ухом и плечом, завизировал счет и сунул кельнеру купюру. В озерной вилле по-прежнему никто не отвечал, и звонки вызова сменились сигналом «занято». Альмен разъединился. Только теперь до него дошло, что с его стороны было слишком беспечно впускать кельнера не глядя. Откуда ему было знать, что там действительно кельнер? А не человек, который промахнулся в него сегодня?

Он запер на задвижку входную дверь и набрал мобильный номер Клауса Хирта.

Тотчас отозвался хриплый, надсаженный мужской голос:

— Да?

— Это Альмен. Я говорю с господином Хиртом?

— Кто хочет это знать?

— Альмен. Йоханн Фридрих фон Альмен. Друг вашей дочери Жоэли.

— Она уехала.

— Я знаю. В Нью-Йорк. Я только что говорил с ней. Она и дала мне ваш номер.

— Этого ей не следовало делать.

— Мне необходимо с вами поговорить.

— Так-так, вам необходимо. А у меня такой необходимости нет. В моем возрасте человек уже никому ничего не должен.

— Но это может быть вам интересно.

— Осталось совсем немного вещей, которые меня интересуют.

— А вазочки Галле со стрекозами входят в их число?

На другом конце связи на какое-то время возникла тишина. Затем Альмен услышал откашливание, после которого — несколько более звонкий голос:

— Тоже не так уж сильно, как вы, наверное, предполагали.

— Но достаточно для того, чтобы принять меня?

— Завтра во второй половине дня. Скажем, часа в три? У меня дома. Дорогу ведь вы знаете.

Альмен сел к столу, на котором кельнер накрыл еду, сделал глоток вина и начал уписывать клубный сэндвич. Он не особенно любил клубные сэндвичи. А заказал его только потому, что этот классический вариант гостиничного сервиса напоминал ему о прежней жизни. Когда у него не было забот, в первую очередь финансовых. Когда он жил в отелях так, будто они принадлежали ему самому. Когда он всюду чувствовал себя уверенно и на своем месте.

6

Он сел с книгой и остатками бордо в зимнем саду. Внизу мимо отеля скользил трамвай, и закутанные прохожие на тротуаре спешили добраться до тепла. В освещенных рядах окон на офисных фасадах уже появились первые темные пятна, и низко повисшая мгла окутала неоновые надписи, венчающие банки цветной аурой.

Альмен устроился уютно, снял галстук, пиджак сменил на кашемировый пуловер, а ботинки — на кожаные домашние туфли для путешествий, которые он всегда брал с собой в отели. Те махровые шлепанцы, которые выдают в отелях, казались ему смешными.

Когда он перелистывал страницу, его рука была спокойна. Но дрожь всего лишь отступила внутрь него. И там продолжалась как землетрясение, эпицентр которого лежит глубоко под землей. Покой, овладевший им с тех пор, как он принял решение бороться, был лишь поверхностным. Как и многое в его жизни.

Он резко встал, погасил свет в зимнем саду и с колотящимся сердцем удалился в салон и пересел на мягкую мебель. До него вдруг дошло, какую легкую цель он представляет собой для снайпера на каком-нибудь чердаке дома напротив.

Он подавил в себе позыв погасить внутреннюю тревогу, выпив бокал-другой пива из мини-бара. Брать себе напиток из мини-бара — в этом было что-то подпольное. Как горькую тайком подливать себе из сумки.

В пятнадцать лет, приехав в гости к родителям, он впервые захмелел. У его отца всегда был запас домашнего шнапса, который он скупал у крестьян и раздаривал в качестве собственного самогона другим крестьянам и местному начальству, с которыми хотел уладить какое-нибудь дело. Из этого запаса Фриц взял бутылку, унес к себе в комнату и выпил почти четверть. Прямо из горла. От несчастной любви.

После того, как прошел хмель и ужасное похмелье, отец сказал ему:

— Напиваться тебе можно. Но никогда не пей один.

С тех пор распитие алкоголя было для Альмена публичным актом. И оно совершалось только тогда, когда в деле участвовал еще хотя бы один человек. Даже если он всего лишь подливал в бокал.

Альмен еще раз переоделся.

Бар «Конфедерации» после окончания рабочего дня был местом встречи банкиров. Там они обменивались своими послерабочими сплетнями, ругали свое начальство и рассказывали о своих детишках, предоставленных в это время на попечение матерей.

В семь часов банкиров сменял персонал близлежащих магазинов, за ними следовали постояльцы отеля, которые встречались здесь за аперитивом с теми, с кем условились потом вместе поужинать.

После этого в «Конфи», как его называли постоянные посетители, воцарялась тишина.

Альмен сидел у стойки и пил уже второй бокал пива. Обслуживал уже только один бармен. Он убивал время, полируя стаканы, вытирая приборы и начищая прилавок. После кино и по окончании театральных спектаклей сюда заглянут еще несколько посетителей — немного: бар располагался не по пути для кино— и театральных зрителей. Но еще одна волна оживления жизни в старом «Конфи» ожидалась.

Альмен заказал еще одно пиво. Он наслаждался тем, что он постоялец отеля. И хотя этот отель располагался слишком близко к его дому, он был такой интернациональный, что его можно было вообразить где угодно в мире.

Завтра он покинет эту тихую гавань. Первым делом он покажется в Венском и послушает, что говорят о Джеке Таннере. В газетах сегодня еще ничего об этом не писали.

Потом он отправится в логово льва. При мысли об этом его сердце всякий раз замирало. Но с Альменом ничего не могло случиться. Об этом они с Карлосом позаботились.

Еще до того, как в бар пришли первые кинозрители, Альмен уже подписал свой счет. Он не хотел в этот вечер встречать никого из знакомых. А в это время суток в городе их было немало.

7

И вот он снова наступил, этот момент, который он так любил в отельной жизни: проснуться в полутьме чужой комнаты и не сразу вспомнить, где ты. В каком городе, в какой стране, на каком континенте.

Когда открываешь глаза, картины пространства еще напоминает фрагменты калейдоскопа перед тем, как сложиться в картинку и разрешить загадку.

На сей раз отгадка была разочарованием: Альмен был в том же городе, где пребывал в последнее время постоянно. И новое, неизвестное, что его ожидало, готовило ему больше страха, чем радости.

Чтобы еще ненадолго удержать иллюзию отдаления, он заказал утренний чай в номер, как если бы он был в Англии, Новой Зеландии или Индии.

Но когда в дверь постучали, он тут же вернулся в грубую реальность. Вместо того, чтобы ждать дымящуюся чашку, лежа в постели, ему пришлось встать и через запертую дверь осторожно спросить:

— Who is it?

— Your tea, — ответил голос с акцентом, который лишил его последних сомнений относительно географического положения отеля.

На подносе, который Альмен велел поставить на стол и потом, когда кельнер удалился, сам перенес в постель, лежала ежедневная газета. Там, в разделе местных новостей, он нашел сообщение о Таннере.

Известный Дж. Таннер был вчера найден застреленным в его собственном магазине, славившемся традициями продажи предметов искусства и антиквариата. Полиция сделала заключение о самоубийстве.

Следовала еще пара деталей. Соседка известила полицию после того, как в разное время дня видела нескольких покупателей, тщетно звонивших в дверь магазина, — видимо, у них была договоренность с Таннером. Такого, по ее словам, никогда не случалось. Если господин Т. отсутствовал, он всегда вешал на дверь табличку.

Об обстоятельствах преступления пока ничего не было известно. Ни разбойное нападение, ни преступление, основанное на личных мотивах, исключаться из рассмотрения не могли.

8

— Buongiorno, синьор граф, — сказал Джанфранко и поставил перед Альменом на стол кофе с молоком и тарелку с двумя круассанами. — Вы уже слышали об этом несчастье с povero синьором Таннером?

— К сожалению, да, Джанфранко.

— Bestiale! Tremendo! Где в этом мире еще можно чувствовать себя в безопасности? Straziante!

После такого словесного извержения — нетипичного для молчаливого Джанфранко — он удалился от стола.

Вскоре после этого в кафе появились завсегдатаи, обычно садившиеся за стол к Таннеру. Трое мужчин беседовали с трагизмом близких родственников умершего и в то же время — с эйфорией людей, оставшихся в живых.

Альмен поднялся, подошел к их столу и выразил свою скорбь.

Застрелен, узнал он. Сзади. В голову. Казнен. Глушитель. Иначе кто-нибудь услышал бы выстрел. Не прошло и суток. Сидел на этом вот стуле. Как мы. Не было и шестидесяти.

Альмен выслушал все это стоя. Единственный свободный стул был стулом Таннера. И ему не хотели его предложить.

Он вернулся к своему столу, выпил вторую чашку кофе, съел второй круассан, подписал счет, сунул Джанфранко чаевые, тот помог ему надеть пальто и проводил до дверей. Все так, словно совершенно исключалось, что это могло быть последний раз в его жизни.

9

Отопительная система «Флитвуда» гнала в салон теплый воздух, немного пахнущий мотором. Но было тепло и уютно на кожаном сиденье цвета красного вина. Черные тучи волокли свои хвосты низко над озером.

— Будет снег, — предсказал скупой на слова господин Арнольд.

Они заранее договорились, что он останется ждать у виллы, пока Альмен не выйдет. И табличку «такси» он снял — как всегда делал это для Альмена.

Из стереосистемы звучал Гленн Миллер, любимая музыка господина Арнольда. Всякий раз перед тем, как вставить кассету, — во «Флитвуде» еще не было CD-плеера, — он спрашивал Альмена, не мешает ли ему эта музыка? И всякий раз тот уверял, что Гленн Миллер и для него тоже один из великих музыкантов.

— Того, которого застрелили в его магазине, я знал, — заметил Альмен.

— С ума сойти, — ответил господин Арнольд. — А считается, что водить такси очень опасно. Но безопасно не бывает уже нигде.

— Нигде, — подтвердил Альмен.

Погодный прогноз господина Арнольда сбылся. Перед ветровым стеклом закружились тонкие снежинки и заставили его включить «дворники», один из которых по-прежнему спотыкался. Когда они подъехали к воротам озерной виллы, снежинки стали тяжелыми и крупными.

Господин Арнольд вышел из машины и позвонил у ворот. Ему пришлось долго ждать, когда ворота наконец дернутся и придут в движение. Когда он снова садился за руль, снег уже покрыл его редкие волосы и округлые плечи.

Он неторопливо въехал на «Кадиллаке» на территорию виллы и не отказал себе в удовольствии открыть перед Альменом дверцу и под своим зонтом проводить его до входной двери.

Они молча ждали, когда внутри произошло движение и кто-то открыл дверь тамбура. То был Борис, шофер.

Перед тем как войти в дом, Альмен бросил в сторону господина Арнольда умоляющий взгляд.

— Я жду, — сказал тот.

10

Борис холодно приветствовал Альмена и повел через холл к лифту. Он был почти на голову выше Альмена и во время короткой поездки в лифте молча смотрел на него сверху вниз.

Альмен проследовал за ним по коридору, мимо спальни Жожо к двери, которая была оборудована считывающим устройством для чипов. Борис достал из кармана беджик и просканировал его.

Дверь не открылась. Но голос, исходивший из скрытого в потолке звукового устройства, спросил:

— Борис?

— Господин фон Альмен прибыл.

Теперь дверь с тихим жужжанием открылась. Они вошли и очутились в комнате с витринами.

— Спасибо, Борис, — сказал Клаус Хирт сиплым голосом.

Борис бросил на Альмена последний взгляд сверху вниз и покинул помещение.

— Подойдите ближе, вы ведь здесь ориентируетесь.

Альмен прошел мимо витрин, которые загораживали ему центр помещения.

Жалюзи были закрыты. Хирт в скупом освещении витрин сидел в кожаном кресле за стеклянным столиком. Тонкий столбик дыма поднимался от его сигары в пепельнице и смешивался с туманом, который высвечивался в комнате тут и там.

Старый человек был одет в растянутую, разношенную шерстяную куртку и домашние туфли. На груди у него висели очки на ленточке. Вторые очки были задвинуты на волосы надо лбом.

Он указал на стул напротив, поставленный здесь, вероятно, в ожидании его прихода. Альмен сел.

На столе стояла маленькая коробка для сигар, бутылка арманьяка, две коньячные рюмки — одна почти пустая и одна чистая. Хирт с кряхтением выпрямился в кресле и налил обоим. Неиспользованную рюмку он подвинул Альмену.

После этого поднял крышку сигарной коробки и придвинул к гостю. Альмен отказался.

Клаус Хирт снова откинулся на спинку кресла.

— Ну?

— Во-первых, я хочу кое-что предпослать.

— Предпосылайте.

— Мой личный ассистент… — Насмешливая улыбка, возникшая на лице Хирта при этом титуловании Карлоса, ненадолго сбила Альмена с мысли. Но он твердым голосом повторил: — Мой личный ассистент знает, где я сейчас нахожусь, и знает цель моего визита. У него есть указание информировать полицию в случае, если он не услышит обо мне в шестнадцать часов тридцать минут.

Старик кивнул с насмешливым одобрением:

— Правильно. Осторожность никогда не бывает лишней.

Альмен не дал запутать себя:

— Я здесь для того, чтобы сделать вам предложение.

— Валяйте.

Альмен выдержал некоторую паузу, чтобы усилить действие слов.

— Я отдам вам ваших стрекоз, а вы отзовете вашего киллера.

Хирт поднес ко рту свою рюмку и сделал глоток.

— Какого киллера?

— Того, который вчера стрелял в меня.

— И почему вы еще живы?

— Меня спасла пряжка от подтяжки.

Эта фраза вызвала такой неконтролируемый взрыв смеха, а тот в свою очередь повлек за собой такой угрожающий приступ кашля, что Альмен боялся, как бы Хирт не захлебнулся.

Потребовалось время, чтобы он снова смог говорить.

— Следовательно, вы обязаны своей жизнью вашим подтяжкам. Как себя при этом чувствуешь, если мне позволено будет спросить? Вы вставили их в рамочку? — И он снова затрясся от смеха и зашелся в кашле.

Но когда успокоился, то стал серьезным.

— Извините. В конце жизни человеку иногда трудно сохранять серьезность. Итак, в вас стреляли. У вас есть какие-то предположения или догадки почему?

— Потому что я выкрал ваши вазочки работы Галле.

— А откуда мне было знать, что это были вы?

— Вы наблюдали за мной. И от вашей дочери узнали, кто я такой. Или от Бориса.

Старик затянулся сигарой и смотрел на дым, который выпускал в потолок.

— Заказать убийство из-за пяти вазочек Галле, — задумчиво произнес он, взвешивая вероятность.

Только теперь он заметил, что коньячная рюмка Альмена все еще стоит нетронутой.

— Да вы не пьете. Выпейте. Виноград хорошего года. Тысяча девятьсот тридцать первого. Я тоже родился в том году.

— Спасибо. Мне лучше оставаться трезвым.

— Это не самый простой способ перенести жизнь. — Хирт понюхал арманьяк, отпил маленький глоток и осторожно отставил рюмку на стеклянную столешницу. — Я хочу вам кое-что рассказать.

— Если это не займет много времени. Как я уже сказал: срок — шестнадцать тридцать.

Хирт отмахнулся усталым движением руки. Не сводя глаз со своего визави, он начал:

— Вы правы. Было время, когда я, может, и велел бы кого-нибудь убить за эти вазочки. Если бы я нашел человека, который попадает не только в пряжки подтяжек. — Мысль об этом на сей раз вызвала у него лишь легкий смешок.

— Было время — и было оно не так давно, — когда я прямо-таки подсел на эти пять вазочек. Они для меня — самое совершенное, что когда-либо создали руки человека. Поверьте мне, иногда я запирался в этой комнате на четыре, пять часов и предавался не чему иному, как обожанию моих стрекоз. Я ставил их на этот столик — то одну за другой, то все вместе, то попарно, меняя пары. Часами.

Он сунул руку в угол кресла около своего бедра, достал пульт, похожий на телевизионный, и нажал кнопку.

Стеклянный столик ярко осветился. Свет исходил из маленьких светильников, закрепленных в комнате повсюду. Каждым из них Хирт мог управлять по отдельности при помощи своего пульта, мог прибавлять и убавлять яркость и манипулировать отсвещением витрин.

Он немного поиграл этим, высвечивая предметы на столе и снова пригашая их, меняя тени и подчеркивая их форму.

— Вот так я пробуждал их к жизни, заставлял светиться, лучиться и танцевать. Я был влюблен. Да, влюблен в пять вазочек.

Он снова сделал затяжку и глоток.

— И знаете что? Я не мог делить это удовольствие ни с кем. То была одинокая страсть. Но это не имело никакого значения. Даже напротив: в этом-то и состояло очарование. Было нечто, принадлежащее мне, только мне одному. Господин фон Альмен, перед вами один из тех людей, кто сберегал у себя дома предметы искусства, не подлежащие продаже, поскольку они — краденые. Исключительно для их приватного, личного и безраздельного удовольствия. Вот как выглядит такой человек, если вы когда-нибудь спрашивали себя об этом.

Во время всего этого монолога Альмен почти не видел старого коллекционера. Весь свет помещения был направлен на стеклянный стол между ними. Лишь тени некоторых предметов ложились на лицо Хирта.

— Любовь, — заметил Альмен, — любовь — это классический мотив для убийства.

— Тут вы, пожалуй, правы. Но лишь до тех пор, пока любовь горит. Моя погасла.

— Почему?

Хирт пожал плечами:

— Уж такова любовь. Она как приходит, так и уходит. Вам ли этого не знать. Как одному из ежедневно растущего множества «бывших» моей дочери.

Он потянулся было за сигарой, но передумал и отдернул руку:

— Так что вам со мной не повезло: я больше не интересуюсь вашими заложниками. Можете оставить их себе. И еще раз не повезло: я не могу отозвать киллера. Поскольку я его не посылал.

Теперь Альмен все-таки сделал глоток арманьяка. Он благоухал всеми восемьюдесятью долгими, созерцательными годами и на вкус был мягкий и полный.

— Тогда кто же?

Старик посмотрел на свои наручные часы:

— Время у нас еще есть, прежде чем ваш личный ассистент начнет действовать.

Он наполнил коньячные рюмки и откинулся на спинку кресла.

— Нынешним летом исполнилось десять лет, как вазочки со стрекозами исчезли. Они были выставлены в музее «Лангтурм» на Боденском озере на выставке работ Галле и арендованы для этой выставки из частной коллекции семьи Веренбуш.

— Та самая семья Веренбуш?

— Она самая. То было варварское злодеяние. Вы знаете тот музей?

Альмен не знал.

— Он расположен немного на отшибе, в старой мельнице за городом. Воры протаранили дверь на джипе, как показали следы, и попутно разрушили восемь уникальных объектов. И только стеклянные кубы над пятью украшениями выставки были тщательно разобраны. Все дело сделано меньше чем за одиннадцать минут. Столько времени нужно службе безопасности, чтобы прибыть по сигналу тревоги. Воры до сих пор не найдены. Вазочки для выставки были, разумеется, застрахованы. Страховая премия составила почти четыре миллиона франков.

У Клауса Хирта оказалось хорошо развито чувство времени. Он пригубил свой стаканчик и стряхнул с сигары пепел. И только после этого сказал:

— Почти вдвое больше того, что заплатил я.

Он выждал, пока сказанное подействует на Альмена.

— Не вы были заказчиком похищения?

— Я бы никогда не потерпел, чтобы уничтожались произведения Галле ради того, чтобы создать впечатление, будто в деле новичок.

— Но купили добычу все же вы.

— То была ситуация win-win, как говорят сегодня; ситуация, при которой все выигрывают. Для меня это — исполнение мечты. А для продавца — превосходный гешефт.

— Два миллиона менее чем за одиннадцать минут работы. Неплохо.

— Шесть, — поправил Клаус Хирт.

— Шесть минут? Еще лучше.

— Шесть миллионов. — Хирт многозначительно посмотрел на Альмена.

— Шесть миллионов? С чего бы вдруг?

— Два от меня и четыре от страховой компании.

Альмен и в слабом свете различил, что рассказчик улыбается. Тут до него дошло.

— Вы хотите сказать, что имелись владельцы?..

Хирт кивнул.

— Но вы же говорили, что Веренбуши…

— Семья тогда находилась в крайне затруднительном положении, и если бы дело раскрылось, их положение стало бы еще хуже. Один из сыновей, очень практичный и бессовестный, придумал, как им выбраться, и взял на себя проведение операции. Он и вышел со мной на контакт после этого. Мы были знакомы. Коллекционеры Галле знают друг друга.

— Как его имя? Я учился с одним Веренбушем в Чартерхаусе.

— Терри.

— Терри Веренбуш! — Альмен сразу увидел перед собой образ властного, тонкогубого мальчика со скошенным подбородком, который учился на три класса младше. На втором году обучения его выгнали из школы. Из-за какой-то истории, о которой сейчас он не мог вспомнить.

— Вы его знаете?

— Знаю — это было бы преувеличением. Вы считаете, он сам провел ограбление музея?

— Меня это не удивило бы. Он головорез. Армейский офицер, игрок в «Base Jumper», любитель скоростного спуска на санях, охотник.

Альмен сделал большой глоток арманьяка. Хирт наблюдал за ним и хотел ему подлить. Но его гость прикрыл стаканчик ладонью.

— Позвольте, я налью. Вдруг вам еще понадобится.

Альмен убрал ладонь.

Хирт подлил ему и продолжил:

— Вы как-нибудь объяснили себе тот факт, что вазочка, которую вы украли в первый раз, ко второму разу снова оказалась здесь?

— У Галле было несколько таких. Или это была копия.

Хирт с улыбкой покачал головой:

— Нет. Через два дня после того, как вы прихватили вазочку, мне позвонил Джек Таннер, которого вы также знаете. Знали, должен я сказать с сожалением. Он рассказал, что у него есть для меня нечто сенсационное, и я попросил его зайти. Речь шла о моей вазочке. Таннер знал, что она из похищенного в музее «Лангтурм» и ее не так-то просто продать. Разве только — в кругу фанатичных коллекционеров вроде меня.

Ага, значит, Джек Таннер. Как же он раньше об этом не подумал?

— Но почему вы выкупили эту вещь? Ведь любовь уже остыла?

— Если я этого не сделал бы, Таннер продолжал бы предлагать ее дальше и разбудил бы спящую собаку. Это стоило мне девяносто тысяч.

Что-то в лице Альмена заставило Хирта добавить:

— А сколько он вам заплатил? Сорок?

— Пятьдесят.

— Ну, это даже честно. Итак, я выкупил у него эту вещь. Но с условием. Он должен был мне сказать, откуда она у него. И тут всплыло ваше имя.

Альмен почувствовал, как кровь прихлынула к его щекам. Он попытался скрыть это глотком из коньячной рюмки.

— Это значит, во время моего второго посещения вы знали…

— Конечно. Я был здесь ночью и обнаружил исчезновение всех пяти.

— И, несмотря на это, вы дали мне беспрепятственно уйти?

— Я рад, что избавился от них. Ваше здоровье! — Он поднял свою рюмку в сторону Альмена, но тот ограничился кивком и спросил:

— И кто же хочет меня убить?

— Теперь начинается неприятная часть истории. — Он взял сигару с пепельницы, обнаружил, что она уже погасла, выбрал себе новую из коробки и привычно раскурил ее.

— После того, как Таннер продал мне вашу добычу, я позвонил Веренбушу и рассказал ему обо всем. Я хотел, чтобы он знал, что теперь есть двое посвященных. Два человека, которым известно, что по крайней мере одна из вещиц находится у меня. Я полагал необходимым и честным это сделать. Теперь я понимаю, что это была моя ошибка.

У Альмена холодок пробежал по спине.

— Вы думаете, это Терри?..

— А кто еще? Терри любой ценой должен был воспрепятствовать тому, чтобы обнаружилось, что сами же Веренбуши стоят за похищением их же заемных экспонатов. Это погубило бы их. Без сомнений: Терри стоит за убийством бедного Таннера и покушением на ваше убийство.

Альмен потянулся к коньячной рюмке, заметил, что рука у него дрожит, и отдернул ее.

— И для чего вы мне все это рассказываете?

— Я фанатичный коллекционер предметов искусства. — Хирт поправил себя: — Был им. Готовым ради своей страсти пойти дальше, чем разрешает закон. Но с убийством я не хочу иметь ничего общего.

Источники света, озарявшие стол между ними, погасли, и зажглось освещение витрин. Теперь собеседники могли лучше видеть друг друга.

— Делайте с этой информацией что хотите. На меня внимания не обращайте, я мертвый человек.

— Как это понимать?

— Я хотел бы избавить вас от расшифровки латыни моего диагноза. Но одно могу вам сказать: если все пойдет по-моему, следующую неделю мне не пережить. А пойдет все по-моему, об этом я позаботился. Никакая пряжка от подтяжек меня уже не спасет.

Старик засмеялся, и его смех опять перешел в приступ кашля. Альмен подождал, когда приступ пройдет.

— Я знаю, вы предпочитаете выход через ванную, но я распорядился завинтить его наглухо. Моя дочь в этом отношении слишком халатна.

Хирт нажал на кнопку пульта, и дверь, через которую Альмен вошел сюда, открылась с легким жужжанием.

Альмен направился к выходу, но остановился и обернулся к старому человеку:

— Где живет Терри?

— По-прежнему в фамильном гнезде на Боденском озере. В маленьком охотничьем замке, который отец купил во время войны. Он, старый Варенбуш, впрочем, тоже там живет, ослепший, оглохший и злой.

Альмен пожал больному человеку худую ладонь:

— Спасибо.

По коридору навстречу ему шел Борис. Должно быть, Клаус Хирт подал ему электронный сигнал, что его гость хочет распрощаться.

Снаружи лежал снег. Черный «Флитвуд» стал белым. Теперь «дворники» размели свои полукружия на лобовом стекле, и машина тронулась.

Сидя на заднем сиденье, Альмен поймал в зеркале заднего вида озабоченный взгляд господина Арнольда.

— Все в порядке?

— Все.

11

На обратном пути они попали в пробку (рабочий день подходил к концу), которая из-за раннего снегопада в некоторых местах превращалась в настоящую катастрофу: проехать было нельзя. Многие автомобилисты еще ездили на летних шинах, и движение останавливалось то из-за перевернутых машин, то из-за мелких аварий.

Любимая музыка господина Арнольда постепенно начала действовать Альмену на нервы. Но между ними существовала старая договоренность, что им обоим нравится Гленн Миллер. Альмен не хотел ее нарушать. Поэтому он сидел на заднем сиденье молча, рассматривал серо-белый хаос на дороге и предавался своим мыслям.

Терри Веренбуш! Неужто и в самом деле смерть Джека Таннера на его совести? И его собственная жизнь — на волоске от смерти? На совести? Если все верно, то никакой совести у Терри Веренбуша не было.

Альмен не встречал его со времен Чартерхауса. Однажды он видел его на фото журнала People. Но узнал его лишь благодаря подписи под картинкой, поскольку выросший Терри отпустил усы и бороду, чтобы скрыть тонкие губы и скошенный подбородок. Однажды он видел его играющим на турнире в Medium-Goal-Polo, играл он напористо, но без элегантности.

Сейчас ему также вспомнилось, из-за чего Терри выгнали из школы. Однажды тот в холодный зимний вечер запер одноклассника в чулане на площадке для регби. Вся школа, полиция и половина соседней деревни искали его, и Терри активно участвовал в поиске. Только в ранние утренние часы полузамерзшего мальчика наконец обнаружили. Терри, который в тот день был материально ответственным, упорно отрицал, что сделал это намеренно. Но его жертва смогла убедить школьное руководство в обратном. Терри по глупости за пару дней до этого написал ему записку, в которой грозил: «Я тебя прикончу, поганая свинья!»

Было почти семь часов, когда господин Арнольд проводил своего пассажира под зонтом сквозь снежную пургу ко входу в отель и на полдороге передал его швейцару, который вышел им навстречу со своим зонтиком.

12

Карлос был одет в этот вечер в один из почти не ношенных костюмов, от которых Дон Джон отказался. Альмен от случая к случаю передавал ему такой костюм, хотя Карлос был на целую голову ниже. Но он знал одного колумбийца в статусе просителя политического убежища, профессионального портного, работавшего уборщиком в офисе и занимавшегося к тому же ремонтом и подгонкой одежды. Он распарывал костюмы Альмена и заново сшивал их так, как будто они были скроены по меркам Карлоса.

Альмен позвонил ему и пригласил на ужин в «Конфедерацию». Такого не случалось еще никогда, и Карлос тоже среагировал соответственно удивленно и искал всяческие отговорки для отказа. Но Альмен настоял на своем. Он объяснил Карлосу, что это важно и что речь пойдет о борьбе.

Когда шеф сервиса препровождал Карлоса к столу Альмена, было заметно, что Карлос чувствует себя не в своей тарелке.

Ресторан «Конфедерации» назывался «Гельветик», специализировался на швейцарской кухне из всех частей страны — и представлял собой элегантный, обшитый панелями зал с нишами и разделительными перегородками, декорированный с национальным швейцарским колоритом. Скатерти — крахмалены, а все столы расточительно накрывались с фарфором, серебром и хрусталем. Такая обстановка могла вогнать в робость и людей с куда большим ресторанным опытом, чем у Карлоса.

Он сел напротив Альмена и принялся изучать меню. Но очень скоро отложил его в сторону.

— Уже выбрали? — спросил Альмен.

— Я возьму то же, что и вы, Дон Джон.

Когда кельнер хотел налить и ему из бутылки «Dézaley», которая стояла в ведерке со льдом на приставном столике, он отказался. Карлос никогда не употреблял алкоголя. Его отец умер от этого, когда Карлосу было пять, а самому младшему из шестерых детей — два года. Захлебнулся в уличной канаве — уснул там и ничего не знал про сильный ливень. Одна из немногих личных историей, которую он однажды доверил Альмену.

Ввиду столь рано разразившейся зимы Альмен заказал для обоих эмментальский картофельный суп и бернское мясное ассорти, а на десерт — крем с виноградным вареньем из кантона Во.

Альмен выложил Карлосу без утайки всю историю вазочек со стрекозами. После этого они обсуждали план действий.

Они давно уже остались последними посетителями, и было совсем поздно, когда Альмен провожал своего нового союзника к выходу.

Стало еще холоднее, и снег продолжал падать. Мимо них прогудел снегоуборочный трактор, мигая проблесковым маячком.

На прощанье Альмен сказал:

— Вот и наступил момент, когда мне нужны вазочки со стрекозами, Карлос.

— Cómo no, Дон Джон. Тогда я их достану.

13

Альмен, как всегда, один расположился на заднем сиденье из бордовой кожи. Карлос настоял на том, чтобы сидеть впереди рядом с господином Арнольдом. На сей раз шофер отказался от Гленна Миллера. Работала радиостанция, репертуар который был смесью из шлягеров, попсы, фолка и классической музыки из концертов по заявкам. Господин Арнольд извинился за это. Дескать, радио необходимо ему из-за сообщений о дорожной ситуации.

Дорожное движение и впрямь было очень затрудненным. Снегопад так и не прекращался, и чем дальше они удалялись от города, тем больше снега лежало на трассе.

В настоящий момент они свернули, чтобы объехать затор на автобане, о котором господин Арнольд был своевременно оповещен благодаря фолк-музыке и сообщениям о дорожной ситуации. Они медленно ехали по узкой местной дороге сквозь белый ландшафт. Фруктовые деревья, листья которых к этому времени еще не облетели, тяжело несли свой снежный груз. Видимость была плохая. Фары встречных автомобилей высвечивали в воздухе смесь из снега и тумана. Трое мужчин почти не разговаривали и напряженно вглядывались в зимний пейзаж, как будто каждый из них был за рулем.

Карлос еще ночью выяснил через Интернет адрес и местоположение фамильного гнезда Веренбушей и распечатал его. Он также ввел в свой поисковик запрос на имя Терри Веренбуша и узнал, что тот — бизнес-управляющий акционер фирмы «Wereninvest».

Вскоре после начала рабочего дня Альмен позвонил и попросил к телефону господина Веренбуша.

Его нет дома, ответили ему и поинтересовались, по какому вопросу ему нужен господин Веренбуш.

По личному, ответил Альмен. Они вместе учились в Чартерхаусе, и он сегодня случайно оказался в этих краях и имеет при себе нечто, что могло бы заинтересовать господина Веренбуша.

Он оставил свое имя и номер своего мобильника. Не прошло и десяти минут, как Веренбуш перезвонил.

— Фон Альмен? — Он ставил ударение на «фон», как будто оно было не более чем первым слогом фамилии. — Фон Альмен? Чему я обязан этим удовольствием? После стольких лет. — Радость звучала наигранно, за нею чувствовалось большое недоверие.

— Не знаю, удовольствие ли это. Но интересно будет обязательно.

Они условились встретиться в начале второй половины дня в офисе.

14

Дорога к охотничьему замку не была расчищена. Машина шла юзом, и господин Арнольд с трудом держал виляющий из стороны в сторону «Флитвуд» в колее, оставленной другими машинами и уже заново заметаемой снегом. Они проехали мимо нескольких дворов, в остальном местность казалась вымершей.

Узкая дорога сворачивала в лес. Редкие люди, работавшие там, оставляли свои дела и смотрели вслед внушительному транспортному средству.

На опушке леса дорога раздваивалась. Все следы шин вели влево, а прямая дорога терялась впереди в неопределенной белизне. Где-то там должен быть берег озера.

Господин Арнольд тоже свернул налево, и скоро показался замок, большое фахверковое строение с несколькими башенками. Они подъехали.

Пришлось долго ждать, пока кто-нибудь среагирует на звонок Альмена у ворот. Вышла молодая женщина в белых брюках и блузоне, какие обычно носит персонал по уходу в больницах. Она открыла дверь со словами:

— Дома никого нет.

— Добрый день, моя фамилия Альмен, у меня назначена встреча с господином Веренбушем.

— Господин Веренбуш-младший на работе. А экономка уехала за покупками.

— Тогда он наверняка скоро вернется. Можно, мы его пока подождем?

Сиделка колебалась.

— Я школьный товарищ Терри Веренбуша, — ободряюще сказал Альмен.

Весь облик Альмена и «Кадиллак» с водителем, ожидающий за воротами, казались внушающими доверие. Она открыла дверь пошире и впустила их.

Они вошли в холл, полный охотничьих трофеев. Две лестницы по обе стороны холла вели на верхние этажи.

Сиделка взяла у них пальто, Альмен представил Карлоса:

— Господин де Леон, мой ассистент.

Карлос поставил свой кейс с инструментами и подал ей руку.

— Эрика Хадорн, я присматриваю за господином Веренбушем-старшим.

Она провела их в маленький салон, посреди которого стоял большой стол с аспидной доской. На нем лежало несколько журналов. Комната явно была предназначена для ожидания приема.

— Что, он уже так слаб? — озабоченно осведомился Альмен.

— Ну, он уже несколько лет как ослеп, а это всегда требует большего ухода, чем когда еще видишь.

— Как вы думаете, он обрадуется, если я пожелаю ему доброго дня?

Она колебалась. Он добавил:

— Совсем недолго. Может быть, это напомнит ему о былом.

— Честно говоря: я здесь совсем недавно. В это время его никогда не посещали. Я не знаю, обрадуется ли он.

— Может быть, стоит попытаться?

Она немного подумала:

— О’кей, идемте.

Они последовали за ней по лестнице наверх и по коридору к его двери. За дверью располагалась уютная гостиная с видом на озеро, все еще занавешенное снегопадом. В комнате стояли две витрины, полные предметов из стекла. Вазы, чаши, скульптуры — все в стиле модерн. Большинство — работы Галле.

— Пожалуйста, присядьте на минутку, — попросила сиделка и удалилась в смежную комнату.

Через закрытые двери был хорошо слышен ее голос.

— К вам посетители, — громко говорила она глуховатому старику. — Школьный товарищ. — И еще: — Ненадолго!

Она выглянула из-за двери:

— Господин Веренбуш примет вас ненадолго. Но нужно немного подождать.

Альмен и Карлос огляделись в комнате. Взгляды обоих остановились на витринах, и они кивнули друг другу.

Звонок мобильника Альмена заставил их вздрогнуть. То был Терри Веренбуш.

— Ну ты где?

— Я хотел тебя об этом спросить. Я-то здесь, у тебя.

— Дома?

— Естественно.

— А я тебя жду здесь. В моем офисе. — Это звучало раздраженно.

— Разве мы договорились не дома?

— Совершенно точно нет.

— Извини, значит, я перепутал. Сейчас я к тебе еду. Можешь объяснить мне дорогу?

— Ты едешь… ах, ладно. Я буду через двадцать минут.

Почти десять из них им пришлось ждать, пока Веренбуш-старший подготовится к приему. Сиделка открыла дверь и пригласила их войти.

Альмен встал:

— Только я. Господин де Леон останется ждать здесь.

Веренбуш сидел в кресле с высокой спинкой и подголовником. На нем был костюм с платком в карманчике, светло-голубая рубашка с галстуком, и в воздухе стоял свежий запах туалетной воды. Его седые волосы были густыми и свежепричесанными на пробор. Глаза смотрели прямо, но ни на чем не фокусировались.

— Вы кто? — спросил он неумеренно громко, как бывает с тугоухими.

— Альмен, — крикнул он в ответ. — Йоханн Фридрих фон. Я учился с Терри в Чартерхаусе. Джонни, так меня тогда звали.

— У меня однажды был уборщик, его звали фон Альмен. Раньше нам, офицерам, полагался и уборщик.

— Но то был точно не я, это было задолго до моего времени. — Он сказал это в шутливом тоне, но это рассердило старика.

— Может, то был ваш отец?

Отец Альмена действительно во время войны был офицерским уборщиком, пока не стал ефрейтором.

— Это вряд ли. Мой отец был полковником. Служил в кавалерии.

— Так-так, — пробормотал Веренбуш, — полковник кавалерии. Фон Альмен…

В комнате стояли больничная кровать, шкаф, стол с начатым пасьянсом. На стенах висели пейзажи, написанные маслом, и натюрморты. А в простенке между двумя окнами, через которые в хорошую погоду было видно озеро, — хроника знаменательных событий из армейских времен Веренбуша. Фотоснимки от рекрута до полковника. Групповые фото из его первого похода и далее вплоть до его последнего батальона. И беспомощные самодельные прощальные подарки его подчиненных.

— Итак? Что вы хотите?

Сиделка бросила на Альмена извиняющийся взгляд.

— Навестить вас. Я случайно оказался неподалеку и договорился о встрече с Терри. Вот я и подумал, что загляну ненадолго и к вам.

Веренбуш молчал.

— Так много снега, и это в конце октября.

— Я не вижу, сколько там снега. Я слепой.

— Я думаю, выпало сантиметров двадцать. И снег все еще продолжает идти.

— Мне все равно, сколько там снега. Я больше не выхожу из дома.

— Это очень благоразумно, — сказал Альмен дружелюбным тоном.

— Никакого благоразумия в этом нет. У меня нет выбора. Я бы предпочел выходить, можете мне поверить. Поскольку предпочел бы зрение, если вы способны это понять.

— Естественно. — Альмен, пожав плечами, взглянул на сиделку. Та кивнула.

— Это не было моим решением — стать слепым. И тем более в этом не было никакого благоразумия!

— Так, господину фон Альмену уже пора уходить, ведь у него встреча с вашим сыном. — Сиделка встала.

Альмен тоже.

— Я действительно хотел лишь заглянуть…

Он протянул слепому руку, сиделка взяла пациента за локоть и помогла ему найти ладонь Альмена.

Он удивил Альмена своим крепким пожатием.

— До свидания и всего хорошего, — пожелал ему Альмен.

— Да, да, — ответил Веренбуш.

Выходя, Альмен слышал, как тот пробормотал:

— Жаль.

15

Карлос по-прежнему сидел на своем стуле, держа на коленях с инструментами кейс. Теперь он встал, и, когда сиделка прошла вперед, он наделил Альмена легким кивком.

Их снова вывели в зал ожидания.

— Терри мне звонил. Произошло недоразумение. Он ждал нас в офисе. Но он скоро появится здесь, госпожа Хадорн.

И верно: в этот момент послышались шаги по паркету. Вскоре после этого в комнату вошел Терри.

Этот человек не был бы симпатичен Альмену и в том случае, если бы он не знал, что два дня назад тот пытался его убить. Он почувствовал, как волосы у него на затылке вздыбились, как у собаки перед битвой за территорию.

Терри по-прежнему носил свою гесслерскую бородку, но теперь она была пронизана седыми нитями. Его худое лицо стало морщинистым, глаза глубоко запали.

Он шагнул к Альмену с протянутой рукой, немного запнулся, заметив Карлоса, но двинулся дальше и пожал Альмену руку.

Ладонь Веренбуша была потной.

— Long time no see, — вырвалось у него. Потом, глянув на стол, он добавил: — Да тебе — вам, — как я вижу, даже ничего не предложили?

— Госпожа Гербер уехала за покупками, — оправдалась сиделка.

— Естественно, — начал объяснять Терри, — госпожа, э-эм-м…

— Хадорн, — подсказала сиделка.

— Госпожа Хадорн — сиделка моего отца. Это не ее работа что-то предлагать гостям.

Только после того, как она оставила их троих, Терри бегло подал руку и Карлосу.

— Карлос де Леон, мой ассистент.

Терри запер дверь и сел к столу с аспидной доской.

— Прошу вас, — он указал на два стула напротив.

Они сели, и на какое-то время воцарилось неловкое молчание.

Если частота мигания может быть мерилом нервозности человека, то Терри Веренбуш очень нервничал. На его переносице выступили мелкие капельки пота. И то и другое придало Альмену еще больше решимости, чем у него было и до того.

Он подал Карлосу знак. Тот открыл свой кейс, вынул из него красноватую архивную папку из тонкого картона и подвинул ее по столу к Веренбушу.

Альмен положил на нее ладонь:

— Но я должен предпослать этому следующее: эти снимки оставлены также у моего адвоката вместе с подробным протоколом о твоей роли в этом ограблении и о том, что ты предпринял, чтобы заставить замолчать новых посвященных в дело. Плюс мои показания, данные под присягой, о моей роли в этом деле. Он знает, где мы сейчас находимся, и ему дано распоряжение передать все эти документы в полицию и прессе в том случае, если завтра я не объявлюсь у него лично живым и здоровым.

После этого он выпустил папку из рук.

— Он обязательно должен при этом присутствовать? — спросил Терри.

— Карлос мой личный ассистент, — только и счел нужным ответить Альмен.

Веренбуш открыл папку. В ней были фотографии вазочек со стрекозами, сделанные Карлосом. Он медленно просмотрел их, то и дело переводя взгляд на Альмена и снова на снимки. Листки слегка дрожали у него в руке.

— Тут не хватает одной, — сказал он наконец.

— Ее выкупил Клаус Хирт.

Терри кивнул и поднял глаза на Альмена. Он ничего не говорил. Ждал.

— Я мог бы пойти с этим в полицию и получить обещанное ими вознаграждение.

Веренбуш поднял брови.

— В полицию? С тем, что ты украл?

— Я не украл это. Я случайно обнаружил эти предметы у Хирта, опознал их и спрятал в надежном месте.

— Почему ты этого не делаешь?

— Может быть, я это и сделаю. То есть в том случае, если мы не придем к соглашению.

— Давай, выкладывай. — Терри откинулся на спинку стула. Он хотел казаться раскованным, но у него не получалось.

— Очень просто: я возвращаю тебе вазочки, а ты выплачиваешь мне вознаграждение, которого я при этом лишаюсь, из твоего кармана.

Альмен видел по Веренбушу, с каким напряжением тот обдумывает предложение.

— И что я буду с этого иметь?

— Ты можешь устранить или уничтожить вещественные доказательства. — Альмен сделал выразительную паузу. — И тем самым обрубишь ниточку, ведущую к нам. — Пауза. — Ко мне и к Таннеру.

— С Таннером я не имею ничего общего, — быстро выдохнул Терри. Альмен не возражал. Он дал время своему предложению подействовать.

Веренбуш размышлял.

— А Хирт?

— Он сидит тихо. Он тоже замешан в деле. Неважно, с одной стрекозой или с пятью.

Терри достал из кармана платок и вытер лицо.

— А ты что будешь с этого иметь?

— Без вещественных доказательств я перестаю быть опасным свидетелем. Это колоссально снимает напряжение, когда живешь в стеклянном доме.

Аргумент не убедил Веренбуша.

— То же самое было бы и в том случае, если бы ты пошел в полицию. В чем твоя выгода?

Тут Альмен даже улыбнулся, настолько он чувствовал себя уверенным в победе:

— От страховки я получил бы четыреста тысяч. А от тебя получу пятьсот.

Йоханн Фридрих фон Альмен торговался впервые в жизни. Он чувствовал себя — в данном случае и при данных обстоятельствах — вовсе не так плохо. Несмотря на это, он надеялся, что его визави не выдвинет ему в ответ менее крупное предложение.

Но визави и не сделал ничего подобного. Он поджал тонкие губы, покачал головой и наконец спросил:

— Можно мне подумать над этим?

Альмен взглянул на Карлоса, который все это время сидел не двигаясь. Он понял намек легкого отрицательного движения головой и снова повернулся к Терри:

— Нет.

Веренбуш кивнул.

— Как? Где? Когда?

— Как: мы передаем вазочки, ты — наличные деньги. Где: в отеле «Зеешлосс». Когда: двух часов тебе хватит?

— Полмиллиона наличными за два часа? Банк закрывается через полтора!

— Что ты предлагаешь?

— Завтра. В половине одиннадцатого. Это самое раннее. Раньше никак!

— Скажем так, в одиннадцать.

16

Отель «Зеешлосс» располагался в унылом здании семидесятых годов, но в сногсшибательном месте, если верить почтовым открыткам, выложенным на рецепции. Он стоял на самом мысу поросшей камышом косы, с трех сторон окруженный водой, с видом на дальний берег соседней страны и на увешанные веселыми флагами суда Боденского озера.

Господин Арнольд предупредил свою жену — а она ко многому привыкла, — что не будет сегодня ночевать дома, и присоединился к Альмену и Карлосу, чтобы поужинать в почти пустом ресторане отеля.

Ужин — жирная ряпушка из Боденского озера в слишком густом тесте — протекал малословно. Альмен и Карлос не могли в присутствии господина Арнольда говорить на животрепещущую тему этого вечера, поэтому им ничего не оставалось, как беседовать о пустяках и высказывать предположения о завтрашней погоде.

Они собирались рано лечь спать и договорились встретиться за завтраком в десять часов. Но после обсуждения с кельнершей перенесли эту встречу на четверть десятого, потому что завтрак в отеле «Зеешлосс» подавали только до половины десятого.

Альмен, оставшись один в своем номере — несколько более просторной комнате с мягкой мебелью и запачканным ковролином, — вдруг почувствовал себя таким изможденным и разбитым, каким бывал после игры в регби тридцать лет назад в Чартерхаусе в графстве Сиррей.

Он спал крепко, без тревог и сновидений, пока не зазвенел его дорожный будильник. Было восемь часов. Снегопад прекратился, и облачный покров стал прозрачным и готовым вот-вот рассеяться.

17

Пахло сбежавшим кофе, который дымился на плите. В помещении для завтрака за тремя разными столами сидели трое одиноких командировочных. Нарезка на блюдах буфета выглядела так, будто пролежала там всю ночь.

Альмен, Карлос и господин Арнольд сидели за одним столом у окна, пили кофе, ели черствые булочки с порционным сливочным маслом и порционным конфитюром и смотрели на воду за окном и на небо, которое становилось все более голубым. Говорить было особенно не о чем.

Чуть позже десяти господин Арнольд распрощался со всеми. С ним договорились, что он немного поездит по округе, пока Альмен не позвонит ему и не попросит вернуться к «Зеешлоссу». Он не должен был отъезжать слишком далеко.

Альмен и Карлос закончили свой завтрак и условились встретиться внизу в лобби без десяти одиннадцать. Там, где стояли диваны и кресла, Альмен намеревался дожидаться Терри. Карлос должен был держаться на отдалении, но в пределах видимости. Наушник его мобильника — в ухе, как полагается телохранителю.

Без четверти одиннадцать Альмен расплатился за три их номера, но получил разрешение еще раз воспользоваться своим номером для короткого разговора. Этой просьбе он придал убедительности хорошими чаевыми.

Затем он сел в кресло и стал ждать. Карлос остановился в нескольких шагах поодаль и был начеку. Один из командировочных освободил номер, но оставил на рецепции свой багаж. Второй расплатился и съехал. Третий сдал ключ и сказал: «До свидания».

Терри Веренбуш опаздывал.

Мужчина, выглядевший так, будто проделал долгую дорогу за рулем автомобиля, прибыл в отель и собирался поселиться, но сперва хотел удостовериться, что его комната — для некурящих.

Пара с большой разницей в возрасте поселилась без багажа.

Участники какого-то мероприятия понемногу стягивались в один из семинарских залов.

Наконец прибыл Терри Веренбуш. Он тащил за собой внушительный чемодан на колесиках и сразу увидел Альмена.

Тот встал, поздоровался издали и указал ему на лифт. Карлос последовал за ними.

18

Терри Веренбуш являл собой редкое зрелище, когда вынимал вазочки из пупырчатой пленки. Робко, почти благоговейно, со слегка отвисшей челюстью он брал в руки эти шедевры. С каждым подходил к окну, проверял его при ярком свете дня, углубленно, самозабвенно, не обращая внимания на Альмена и Карлоса.

Только когда он собрался заворачивать вазочки в шелковую бумагу и пупырчатую пленку, которую достал из своего чемодана на колесиках, Альмен напомнил ему о своем присутствии.

Терри поднял удивленный взгляд, опомнился и бросил на кровать толстый желтый конверт. Там было — пересчитывал Карлос, Альмен не снизошел до этого — ровно пятьсот тысячных купюр.

Они спустились вниз как постояльцы, которые встретились в лифте в первый и в последний раз и расстались, не прощаясь и не обернувшись друг к другу.

19

Обратная поездка протекала без происшествий. Небо было безоблачным, температура поднялась намного выше нуля, дороги были чистые, и господин Арнольд больше не интересовался сообщениями о дорожной ситуации. Он снова запустил Гленна Миллера.

Альмен велел ему остановиться у отеля «Конфедерация» и ждать, когда он выселится.

Пока Карлос укладывал вещи, Альмен по телефону дал чрезвычайно полезную наводку кантонской полиции Санкт-Галлена.

20

Резкое потепление растопило в парке виллы Шварцаккер весь снег, оставив лишь пару сероватых пятен. После нескольких морозных дней листья начали облетать. Теплый сухой ветер срывал их с деревьев и делал с ними что хотел. Карлос весь день занимался тем, что разметал дорожки. Управляющий фирмы и так уже сделал ему замечание, что тот отпросился с работы как нарочно именно в день снегопада.

Альмен был неспокоен. Но он не мог просто позвонить в полицию и спросить, как там идут дела. Ему приходилось ждать, что они сами свяжутся с ним, как ему обещал дежурный на телефоне. «Если понадобится задать дополнительные вопросы», — как он выразился.

Он сейчас с удовольствием отвлекся бы, играя на фортепиано, и ему очень не хватало его «Бехштейна». «Бехштейн» станет первым приобретением, которое он собирался себе позволить.

Он попытался переключиться на другие мысли при помощи комиссара Мегрэ, обычно это был безотказно надежный рецепт. Но криминалистическое в этой истории слишком напоминало ему о собственном случае.

Он отложил книгу в сторону, подошел к книжному стеллажу и взял другое свое вспомогательное средство для бегства от действительности: Уильяма Сомерсета Моэма. Томик рассказов был английский, и он читал The Back of Beyond. Но и Джордж Мун, уходящий резидент в Тимбанг-Белуде, не в силах был увлечь его как прежде. Он остановился у задней стеклянной стены и уставился в черно-зеленые заросли, из которых Терри Веренбуш недавно стрелял в него.

Карлос залепил отверстие от пули клейкой лентой. Когда Альмен стоял так, это отверстие приходилось точно на уровень его сердца, которое теперь бешено колотилось при мысли о том, на каком тонком волоске он был от смерти и как бесстрашно он встретился с тем, кто чуть не убил его.

Он поставил диск Нила Янга — Harvest. Но этот альбом напомнил ему о временах в Чартерхаусе и тем самым о Терри. Он нажал на кнопку off.

Когда время приблизилось к пяти, он уже не мог выдержать дома. Он оделся, вызвал господина Арнольда и велел ехать в Гольден-бар. Там он выпил «Маргариту», стараясь не слушать то, что говорили Келлерман, Кунц и Бионди об убийстве Таннера. Но понял, что до сих пор не известно ничего нового. Дескать, полиция еще не вышла на след. Но они, дескать, всегда так говорят.

Он отказался от второй «Маргариты», привычно подписал счет, хотя у него были полные карманы денег, и отправился на Променад для раннего ужина.

Меню блюд из дичи он лишь пробежал глазами и отложил в сторону. В настоящий момент он был по горло сыт охотой и охотниками. И выбрал рыбу. Что-нибудь легкое, от чего он не ворочался бы с боку на бок, а спокойно заснул бы этой ночью.

Незадолго до десяти он еще раз заглянул в «Гольден-бар», где к этому времени было приятно спокойно, чтобы выпить перед сном пива. Не пробило и одиннадцати, когда он уже лег в постель. Прочитал несколько страниц, погасил свет и стал слушать ветер, который пел ему колыбельную.

21

Бледная полоска света на потолке над карнизами штор еще не показалась, когда Альмен проснулся. Его будильник показывал половину шестого, слишком рано для утреннего чая. Несмотря на это, он встал. Он должен был узнать, не сообщат ли средства массовой информации что-нибудь новое о случае со стрекозьими вазочками.

Он накинул халат и вышел из спальни. Пахло кофе и тостами, непривычно для этого часа. Карлос пожелал ему «muy buenos dias, Don John» и попросил его присесть в «салоне», как он это называл.

Там уже был накрыт завтрак. Рядом с тарелкой лежали компьютерные распечатки. Карлос просматривал онлайн-прессу и распечатывал то, что представляло интерес. И вот наконец-то она — информация, которую Альмен ждал с таким нетерпением!

В случае с кражей произведений искусства, которая десять лет назад привлекла к себе большое внимание — на выставке произведений Эмиля Галле были похищены экспонаты стоимостью в несколько миллионов франков, и еще несколько экспонатов оказались уничтожены или повреждены, — дело неожиданно сдвинулось с места. Арестовали главного подозреваемого, а пять похищенных произведений — знаменитых вазочек со стрекозами — конфисковали.

Пять! Терри даже не потрудился надежно спрятать остальные четыре!

Альмен вскочил, налетел на растерянного Карлоса, наблюдавшего за реакцией Альмена, стоя в дверях, обнял его и расцеловал в обе щеки.

Карлос смущенно утерся.

— Hay más, там есть еще, — он указал на распечатки на столе.

Другое сообщение возвещало о смерти — оно публиковалось в разделе экономических новостей. Как вчера дал знать пресс-секретарь холдинга Хирта, его управляющий и единственный акционер Клаус Хирт умер от остановки сердца. Некролог последует.

22

Наступила весна. Те старые деревья виллы Шварцаккер, что носили листву, нежно зазеленели. Форсайтии устремили свою желтизну в бледно-голубое небо, сирень тихо прятала свою лиловость в листве.

Было воскресенье, ритуал чистки обуви. Альмен сидел на высоком фортепьянном табурете от своего нового «Бехштейна», поставив одну ногу на черный ящик чистильщика, и смотрел на работу Карлоса, после стольких лет все еще зачарованный элегантностью и ловкостью его пальцев.

Случай вазочек со стрекозами вызвал большое волнение в прессе. Вновь и вновь в печати появлялись очередные подробности:

Семья Веренбуш, состоявшая из представителей высшего света нации, попала в финансовые трудности, которые были устранены за счет мошенничества со страховкой. Семья располагала коллекцией произведений Галле национального значения, в том числе знаменитыми вазочками со стрекозами стоимостью в несколько миллионов франков. Терри Веренбуш, сын главы семейства, похитил их в тот момент, когда они были арендованы для выставки в музее «Лангтурм». Сумма страхового возмещения помогла семье преодолеть финансовую пропасть и снова встать на ноги.

Дело раскрылось спустя десять лет, когда один посетитель случайно опознал одну из вазочек в витрине в комнате старого главы семейства и информировал об этом полицию.

Обыск родового гнезда позволил обнаружить и остальные четыре стрекозы. Следы ДНК, зафиксированные тогда на месте преступления, настолько изобличили Терри Веренбуша, что он с тех пор находится в предварительном заключении. Оно продлено до судебного разбирательства после того, как его пистолет, найденный при обыске, без сомнения показал, что выстрел, которым недавно был убит торговец антиквариатом и предметами искусства Джек Таннер, произведен именно из него. Полиция исходит из того, что погибший стал жертвой устранения посвященного в дело.

Альмен получил от полиции вознаграждение. Заслуженное, как он считал, поскольку благодаря его скромной подсказке следствие вышло на убийцу Таннера.

Суммарные девятьсот тысяч франков на первый взгляд могли бы показаться большим состоянием. Но после выплаты ста тысяч Карлосу — обговоренный гонорар за его помощь и за идею повысить сумму выкупа Терри с четырехсот до пятисот тысяч — и приобретения нового рояля осталось всего-то шестьсот шестьдесят тысяч.

Альмен не заметил постукивания Карлоса по подметке, которым тот просил сменить ногу. Пожалуй, единственный еще действующий гватемальский чистильщик обуви со ста тысячами франков на счете повторил свой сигнал с плохо скрываемым раздражением. Такая невнимательность клиента сбивала его с ритма и стоила ему драгоценных секунд.

Некоторые неотложные ремонтные работы и благоустройство в доме садовника и в библиотеке тоже истощили капитал. Опять же выкуп кое-каких опрометчиво проданных предметов, украшающих его коллекцию мебели в стиле модерн, тоже был недешев.

Прибавить сюда то, что Альмен обнулил все свои долговые записи. А также расплатился с кредиторами, давно уже переставшими рассчитывать на это. Последнее дало ему не только хорошее внутреннее чувство, но оказалось еще и сильной мерой для поправки имиджа. Альмен не сомневался, что продержится эта мера долго, также и во времена — которые, как он надеялся, никогда не повторятся, — когда это может ему пригодиться.

Затем он, так долго страдавший от своей привязанности к одному месту, предпринял одну-другую поездку, освежил отношения с итальянским и английским портными и по такому случаю подправил правую колодку ботинка у своего обувного мастера, эта починка понадобилась ему после брутальной выходки чудовища Дерига.

Все это привело к тому, что сальдо Альмена еле-еле превышало сто тысяч франков, и он мог бы обходиться ими довольно долго, если бы его не охватил внезапный приступ ностальгии по Аспену, штат Колорадо. Чем ближе надвигались праздничные дни, тем сильнее становилась эта ностальгия. И однажды вечером — Альмен после «Гольден-бара» заглянул еще на последний глоток в «Голубого Генриха», а в Колорадо в это время было всего восемнадцать часов — он не выдержал: позвонил наутро в два часа в отель «Little Nell», где провел не один рождественский праздник, и попросил к телефону директора. Тот еще хорошо его помнил, и — так было угодно случаю — из-за недавнего отказа одного из завсегдатаев оказался свободным номер. Не очень большой, нормальный «executive», аккурат для Альмена и Оливии Гудмен, с которой он познакомился на второй день, «and who absolutely adored European aristocrats»[2].

Эта поездка в Аспен была единственной, отнесенной им со времен дела со стрекозами к разряду легкомысленных выходок. И хотя Альмен получил удовольствие и никогда не раскаивался в этом, но в финансовом отношении она, к сожалению, привела его к ситуации, близкой к той, из которой он перед тем еле-еле выбрался. С той лишь разницей, что он пока нигде не был записан на долговую доску и его кредитоспособность оставалась безупречной. Несмотря на это, в последнее время он то и дело ловил себя на мыслях о возможном источнике доходов. Желательно даже регулярном.

Карлос как раз попросил его поменять очередную отполированную до блеска пару обуви на нечищеную, как вдруг ему в голову пришла идея:

— Карлос?

Тот не поднял головы.

— Qué manda, Don John?

— Я как раз подумал, ведь наверняка есть много вещей, за новообретение которых полагается вознаграждение.

— Cómo no, Don John.

— Как вы думаете, есть люди, сделавшие это своей профессией?

— Cómo no. Есть также охотники получать награду за голову, Дон Джон.

— Верно. Как они называются? Охотники за вознаграждением? Полезные наводчики? Зановодобытчики?

— No tengo idea, Дон Джон, понятия не имею.

— Reward. По-английски это называется Reward-награда. Rewardeer? Rewarder? Rewardeur? Наградоискатель? Наградильщик? На французский манер, быть может?

Альмен представил себе, как выглядела бы его визитная карточка. Йоханн Фридрих фон Альмен. Двенадцатым кеглем шрифта Times с капителью. А ниже, на два кегля мельче: International Inquiries (международные расследования). Выглядело хорошо.

Карлос постучал пальцем по подметке. Альмен сменил ногу. Хорошо слаженная команда.

— Карлос?

— Qué manda, Don John?

— Как вы думаете, эта профессия подошла бы нам?

Тут Карлос впервые оторвал взгляд от своей работы. Он немножко подумал и пожал плечами.

— Cómo no, Don John.

Примечание

Пять вазочек Галле со стрекозами действительно были похищены с выставки 27 октября 2004 года в Château Gingins. Розыски все еще продолжаются, но об их состоянии полиция кантона Во справок не дает.

Все прочие детали истории выдуманы, все совпадения с действительностью чисто случайны. В той же мере это касается всех упомянутых в романе имен и названий.

Мартин Сутер

Примечания

1

А как же, Дон Джон (исп.).

2

«И которая совершенно очаровала европейских аристократов» (англ.).

Content

Мартин Сутер
Приключения очаровательного негодяя
Альмен и стрекозы

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

13

14

15

16

17

18

Вторая часть

1

2

3

4

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Третья часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечание

Примечания