Мария Амор

Пальмы в долине Иордана

— Приглашаются одиночки и пары, готовые принять участие в основании нового кибуца… — прочитал Рони вслух объявление в пятничной газете.

Сначала я даже не оторвалась от любовного романа, который читала на своей стороне кровати. Затем заинтересовалась, но только одним — считает ли Рони себя половиной пары или одиночкой? Когда он аккуратно вырезал объявление, мне это не понравилось, но и не встревожило. Рони обожал вспоминать годы, проведенные в кибуцной школе, которая принимала то ли на воспитание, то ли на перевоспитание городских сефардских подростков. Но с тех пор прошло почти десять лет, он отслужил в армии, вернулся в родной Иерусалим и уже несколько лет работал в Министерстве просвещения. Люди не переворачивают жизнь из-за объявления в газете.

И все же через несколько дней Рони напомнил:

— Встреча 17 февраля в штабе Объединенного кибуцного движения в Тель-Авиве… Поедем?

Я поехала — с твердым намереньем сделать все, чтобы странная идея засохла на корню. У меня были самые туманные представления о кибуце, но ни образ деревни, ни идеалы коммуны не вызывали желания доить коров и сеять озимые. Я приехала в Израиль в сентябре 1975-го, почти два года назад, с мамой, одинокой женщиной нелегкой судьбы — из Москвы в Иерусалим. Мама утверждает, что переехать ее заставила забота о моем будущем. Но я подозреваю, что она прибыла в страну непьющих еврейских мужчин, стремящихся к созданию семейного очага, еще немножко и ради себя самой. Да и на работе ей что-то не нравилось. По окончании ульпана меня определили в одиннадцатый класс в “Альянс Франсез” — школу с преподаванием французского. Все, что говорилось и происходило в классе, было непонятно и неинтересно — и на иврите, и по-французски. Год прошел в глубокой тоске по безвозвратной Москве, по лучшей подруге Вике, которую я больше никогда не увижу, по бывшему дому и всей навеки, тотально и бесповоротно утерянной прежней жизни. К весне сквозь пелену ностальгии до меня дошло, что перевод в двенадцатый класс мне не грозит. Я мужественно отряхнулась от сплина и совершила два напряженных интеллектуальных усилия: красочно описала устройство лимфатической системы, почерпнув суть из Медицинской энциклопедии, и состряпала сжатую, но вдумчивую диссертацию о мудрых женщинах в жизни царя Давида. Увы, плоды моего отчаяния не произвели должного впечатления ни на биологичку, ни на преподавателя Танаха, и несостоявшегося анатома и теолога вышибли из “Альянс Франсез” за неуспеваемость. Больше всего опечалилась мама, к этому времени устроившаяся в муниципалитет дорожным инженером. Тем не менее, хорошая девочка Саша не скатилась под откос, как предсказывала в минуты отчаяния родительница, а нашла работу — расставлять папки в архиве Министерства просвещения и даже записалась в вечернюю школу — готовиться к экзаменам на аттестат зрелости. Там-то, в архиве, я и познакомилась с высоким, худым, похожим на цыгана марокканским юношей. Меня очаровала его сверкающая улыбка и покорили кольца длинных черных волос и грация движений. Рони вызвался помогать расставлять папки, при этом сначала смешил меня до слез, а потом целовал в темноватых узких проходах между высоченными полками. Он был веселым, остроумным, танцевал с негритянской пластикой и легко завоевал невинное девичье сердце. Наверное, это была любовь. К моменту, когда в моем друге вспыхнул интерес к поднятию израильской целины, мы, несмотря на осуждение мамы и ее отказ в финансовой поддержке, уже полгода снимали комнату в квартирке неподалеку от Центральной автобусной станции. Вторую комнату занимали друзья Рони — красивая, но суровая секретарша Галит, курившая без передышки, и тихий славный Дани, работавший в иерусалимском зоопарке. Иногда Дани восполнял ничтожность своих заработков мясом, которое притаскивал из зоопарка — не то филе сдохших оленей, не то утаенный львиный обед. Галит бдительно следила, чтобы я не пропускала свою очередь мыть кухню и туалет, и придирчиво проверяла качество уборки. Но каждую ночь я спала в объятиях любимого, а за это можно стерпеть вещи и похуже.

Когда работа в архиве закончилась, я устроилась машинисткой в переводческую фирму, научившись печатать по-русски на композере — усовершенствованной печатной машинке.

Армия подтвердила мою никчемность, освободив от службы, — так неожиданно пригодились незнание языка и безотцовщина.

Но время работает на тебя, когда тебе восемнадцать, и в сдаче экзаменов мною были одержаны победы: формулы, застрявшие в мозгах за девять классов московской школы, обеспечили требуемый минимум математики, и истинным чудом удалось сдать Танах. Бородатый старик-учитель велел читать Великую Книгу вслух. Я начала выговаривать по слогам указанный им абзац высоким от напряжения голосом, невольно ведя пальцем по строчкам, безбожно перевирая слова и потея от стыда. Прослушав в моем исполнении пару поэтичных строф, добрый пастырь вспомнил об ужасах советской ассимиляции, печально покачал мудрой головой, и, вздыхая, выставил тройку. За первый иностранный язык был выдан родной русский, знания которого почему-то хватило лишь на четверку, зато беспомощного барахтания в passe compose достало на сдачу французского в качестве второго иностранного. На пути к законченному среднему образованию встал бастион иврита. Нахватанный в общении с Рони сленг, когда самое главное выражалось отнюдь не словами, явно не спасал. В обыденной речи иврит — такой простой язык: три времени, два рода, ноль падежей! Но как обманчиво это эсперанто: самое начальное ознакомление с грамматическими особенностями древнееврейского — семью биньянами, в каждом из которых особым образом спрягаются глаголы, привело начинающую лингвистку в отчаяние. Нет, никогда мне не совладать со всем этим… Конечно, я готова приветствовать любые жизненные изменения, обещающие избавить от необходимости зубрежки бесконечных грамматических образований… Но уйти в кибуц? В колхоз? Рони шутит, конечно.

Но Рони не шутил.

В зале, отведенном для встречи молодых людей, взвешивающих кибуцный вариант судьбы, собралось два десятка юношей и девушек. Мне понравился руководитель проекта Ицик, у него были умные глаза и значительное, вдохновенное лицо, он походил больше на профессора, чем на крестьянина. Ицик рассказал о поселении в Бике (где это, я не знала, а спросить постеснялась), которое пока что обживают армейские подразделения. Место называлось Итав, что, оказывается, является аббревиатурой слов “Яд Ицхак Табенкин” (Памяти Ицхака Табенкина). Итав на иврите означает еще и “будет улучшаться”. Это звучит оптимистично и подходит новому поселению.

Один из молодых людей встал и громко спросил:

— Почему кибуцное движение поддерживает поселение на территориях?

Все стали возмущенно кричать “План Алона! План Алона!” и “Если тебе не нравится, то зачем ты здесь?”. Ицик начал отвечать, из его слов я уловила, что Иорданская долина останется у Израиля даже в случае заключения мира с Иорданией. Молодой человек продолжал возражать, упоминая права палестинцев, это опять вызвало кучу возмущенных выкриков, и опять Ицик терпеливо объяснил, что Иорданская долина является практически незаселенной пустыней, за исключением оазиса Иерихона. Меня не надо было убеждать, после романов “Эксодус” и “О, Иерусалим!” мне было совершенно ясно, что все, что делает родной любимый Израиль, совершенно правильно, и любое сомнение в нашей правоте мною ощущалось как неблагодарность, как измена новоприобретенной Родине. Юноша явно оказался меньшим сионистом, чем я, и, поспорив некоторое время, подхватил свой рюкзак и вышел из зала, демонстративно хлопнув дверью. Изгнав из своей среды диссидента, мы почувствовали себя уже слегка сплоченными.

Несмотря на безоглядное восхищение исторической отчизной, я не только не являлась экспертом в израильской политике, но, более того, умудрилась оставаться от нее абсолютно в стороне, не ведая ни названий партий, ни их программ. Мне в голову не пришло участвовать в прошедших выборах, но зато посчастливилось в буквальном смысле соприкоснуться с их результатами. Теплым майским вечером бывшая одноклассница Анат притащила меня на телевидение, где работал ее новый ухажер Дуду, иерусалимский прожигатель жизни, получивший за вездесущность и неутомимость в развлечениях прозвище Рош а-ир (Глава города). Ожидая плейбоя, занятого в вечернем выпуске новостей, мы бродили по большому пустому холлу второго этажа. В углу звякнул лифт и отъехала дверь. Из лифта вышел низенький старичок. Я бы не обратила на него ни малейшего внимания, если бы Анат не вскрикнула:

— Господин Бегин! Я ваша сторонница!

Старичок заулыбался, я сообразила, что этот мухомор и есть выигравший выборы знаменитый Менахем Бегин. Анат схватила меня за руку, и мы подбежали к премьеру. Бегин тоже заспешил навстречу, радостно улыбаясь. Он обнял и с видимым удовольствием расцеловал нас в щёки, растроганно бормоча при этом:

— Мейдале, красавицы! Спасибо, спасибо!

А потом ушел, довольный, по коридору, один, без охраны и без сопровождающих.

— Наверное, выступает в новостях, — счастливо вздохнула Анат.

Знаменитый Дуду оказался немолодым лысым толстяком; невольно сравнив его с Рони, я еще больше порадовалась своему счастью. Когда мы вышли из здания, у подъезда еще стояла темная машина премьера. Шофер курил, вывесив руку из раскрытого окна.

Но даже трогательная встреча с Бегином не превратила меня в эксперта по израильской политике. Впервые я обратила внимание на изменения в арабо-израильских отношениях, только когда в Иерусалим прибыл Анвар Садат. Радио в автобусе постоянно толковало об историческом визите, полиция перекрывала улицы, а когда египтянин начал свое выступление в Кнессете, работа в конторе остановилась, тетки перестали стучать на композерах и включили телевизор. Я стояла и смотрела на вечернее звездное небо в окне, на панораму Иерусалима, и хотя совсем не интересовалась речью Садата, меня все же охватило ощущение исторической важности момента, заразили общий энтузиазм и вера в непременные замечательные изменения. Радовало, что теперь, когда я живу в Израиле, здесь, наконец, наступил мир, и больше никогда не будет войн. Прошлые войны сионистского государства воспринимались приблизительно как Великая Отечественная — нечто ужасное, но случившееся давным-давно, и не могущее повториться. Где жить — на “территориях” ли, или внутри “зеленой черты”, мне было совершенно все равно. Арабы были везде, и в моем Неве-Яакове во время Рамадана призывы муэдзина из соседней деревни не давали спать всю ночь.

Но разницу между городом и деревней я себе представляла, и не в пользу последней.

Знакомясь, Ицик посмотрел на меня с сомнением и спросил:

— А ты тоже собираешься в кибуц?

Я испуганно замотала головой, но Рони засмеялся, обнял меня и сказал:

— А что? Мы ее перекуем!

Остальные, я чувствовала, не разделяли его оптимизма. Стало даже слегка обидно — почему они все думают и даже вслух откровенно говорят: “Кибуц — это не для тебя, ты слишком нежная”… Но среди них тоже есть тоненькие девушки моего возраста. Нет, я подозреваю, дело в другом — я не служила в армии и не хожу, как остальные, в джинсах и в кедах, а ношу юбки и сапожки на высоком каблуке, крашусь и завиваю локоны в стиле Фарры Фоссет. Иногда кажется, что даже Рони стесняется моего неподходящего вида. На первой экскурсии в этот Итав — после того, как все вдоволь налюбовались прямоугольниками блочных домиков и бетонным кубиком столовой и пошли гулять по течению ручья Уджа, полного воды после недавних дождей, — он сказал:

— Ты, Саш, может, подождешь нас где-нибудь? Ну, куда ты в таком виде?

Но я не осталась. Перескакивала с камешка на камешек на шпильках и в развевающейся юбке, не подавая вида, что переживаю и из-за своего дурацкого вида, и из-за того, что Рони это заметил. Одно то, что в кибуце надо всю жизнь проходить в шортах и ботинках, исключало для меня этот жизненный вариант. Теперь, когда я начала работать, у меня впервые в жизни появилась возможность наряжаться и украшать себя. Не для того я барабаню по клавишам с утра до ночи, чтобы носить, как израильтянки, армейскую куртку защитного цвета и клетчатые байковые тапки. Было бы желание, элегантность — не помеха в копании картошки, или, скажем, в сборе фиников… Но желания у меня совершенно другие.

И все же я продолжала ездить с Рони на встречи, на которых формировалось “ядро”, то есть первичная группа, предназначенная “подняться на землю” — так называется переселение в новый кибуц. Хотя я никуда не собиралась, мне нравилась молодежная израильская компания, веселье, царящее на этих встречах. Рони очень быстро стал душой компании, и я, с одной стороны, горжусь им, а с другой — видя внимание остальных девушек, понимаю, что не следует отпускать любимого на эти встречи одного, тем более что там часто устраиваются танцы. На одной из встреч ко мне подошел наш ментор Ицик и снова спросил:

— Так что, Саша, каковы твои планы?

Я неопределенно пожала плечами.

— Давай, приходи к нам, тебе понравится в кибуце! У нас интересная жизнь!

— Мне нравится жить в Иерусалиме.

— А что именно тебе нравится?

Нравится зарабатывать деньги и тратить их на всякие замечательные вещи, о которых я и мечтать не могла в Советском Союзе. Увидев красивый свитер в универмаге или платье в бутике на Кинг Джордж, я высчитываю количество часов, которые придется отработать сверхурочно, и в течение следующих вечеров, отбивая текст на композере, мечтаю, как замечательно буду выглядеть в обновке. Работать ради желанных вещей не только не трудно, но даже приятно. Половину последней зимы я провела, зарабатывая на серую дубленку, опушенную лисицей по капюшону и подолу. В подобных по Москве щеголяли богатые модницы, да и здесь, в Иерусалиме, такую можно купить лишь в бутике в “Шератоне”! Шубу носить и носить, а Бика находится на полпути между Мертвым морем и Кинеретом, в одном из самых жарких мест в Израиле. В дубленке там не пощеголяешь… Но не объяснять же это высокоидейному Ицику…

— Нравится работать, быть самостоятельной, ни от кого не зависеть…

— А делать что-нибудь по-настоящему важное в жизни, как насчет этого? Подумай, пока перед тобой открыты все дороги… Даже в городе человек не свободен. Молодость пройдет, жизнь захомутает, а ты так и не успела сделать ничего действительно важного, — Ицик как будто догадался о дубленке и прочем шмотье.

Еще мне нравится ходить вечерами с Рони в кино, или в кафе “Ротонда”, нравится танцевать, да и вообще быть вместе с ним, даже читать рядом книгу, пока он шуршит газетой. Мысль о расставании с красивым, мужественным, сильным, веселым возлюбленным пугает, а его успех у собравшихся на целину девушек нервирует. Сам Рони в ответ на все мои контрдоводы повторяет слова Ицика о необычайно высоком качестве жизни кибуцников, о том, как там замечательно растить детей, и прочую чепуху.

— Что мне делать? — спрашиваю я маму, навещая ее в выходной.

— Меня не спрашивай! — заявляет мама. — Меня надо было спра-шивать, когда ты в школе дурака валяла, когда аттестат не получила, когда на университет рукой махнула! А теперь чего меня спрашивать? Теперь тебе одна дорога — в колхозе картошку копать! И это после того, как я ради тебя перевернула всю свою жизнь!

С тех пор, как вопреки ее запретам я поселилась вместе с Рони, мама отстранилась от активного руководства моей жизнью. “Ее жизнь, не моя, все равно меня не слушает, пусть живет, как хочет”, — объясняет она всем знакомым, потрясенным тем, что единственная дочь, московский ребенок, вместо того, чтобы учиться на врача, бросила школу и живет с “марокканцем”.

Я бы колебалась до бесконечности, но вдруг, совершенно неожиданно, Рони заявил, что больше не в состоянии ждать моего решения. Он без сожалений уволился из министерского архива, продал старенький “Триумф”, собрал в чемодан пожитки и укатил в кибуц Гиват-Хаим меухад, где в течение ближайшего года ядро будущих поселенцев будет проходить подготовку к непростому делу создания нового сельскохозяйственного поселения.

До последнего момента я не верила, что это случится, что он уедет без меня. Может, если бы он пал к моим ногам и умолял присоединиться, я бы и уступила, но умолять он не стал, и я гордо вернулась в Неве-Яаков к маме, еще не зная, как тяжко окажется привыкнуть жить без него.

Существование стало серым и скучным: работа — дом, дом — работа. Почти все знакомые были его друзьями, теперь некому было даже показать новые лаковые босоножки. Разумеется, исчезли из жизни и встречи с будущими кибуцниками.

Он звонит по вечерам из телефона-автомата, установленного перед входом в столовую.

— Саш, отзвони, у меня жетоны кончаются!

Я отзваниваю.

— Как ты там? — хочется услышать, что страдает, что жить без меня не может.

— Отлично! Гиват-Хаим — большой кибуц, несколько сот человек, у меня появилась куча новых знакомых. В нашем ядре уже человек двадцать, и все отличные ребята! (“И девчонки!” — ужасаюсь я).

Конечно, он спрашивает, когда же я, наконец, соберусь и перееду к нему. Я вздыхаю, мямлю и отодвигаю момент решения. Разговор часто заканчивается ссорой, я переживаю, если он долго потом не звонит. Самой до него дозвониться не просто — надо подгадать ко времени ужина, и просить того, кто поднимет трубку, войти в столовую, разыскать Рони и вызвать его к телефону. Поскольку Рони — новичок в кибуце, его почти никто не знает, и хотя всегда соглашаются идти искать, но то не могут найти, то его нет в столовой.

Мама выкладывает на стол счет за телефон, я понимаю намек и счет оплачиваю.

Через пару недель, стосковавшись до невозможности, я поехала навестить новоиспеченного хлебопашца. Где-то была надежда, что увидев меня, он перестанет упорствовать и вернется в Иерусалим.

Рони мне обрадовался. Гордо показывал хозяйство, водил в общую столовую, где вкусно кормили супом, курицей с рисом, салатами и десертом. Мы загорали на траве у бассейна, вечером танцевали и пили пиво в дискотеке, которую кибуц устраивал для волонтеров из Европы, и провели ночь на узкой койке в маленьком домике на зеленой лужайке. Сосед по комнате, Ури, деликатно нашел себе другое пристанище. Все знакомые меня радостно приветствовали, но ощущалось, что я уже не одна из группы, что у них образовались общие дела и жизнь, в которых я не участвую. Было грустно ощущать себя оставшейся в стороне. Возвращаясь в Иерусалим, я смотрела на капли дождя, стекавшие по окну автобуса, и невольно прислушивалась к радиотрансляции из Кемп-Дэвида о ходе израильско-египетских переговоров. Корреспондент предсказывал грядущие исторические перемены. Было приятно, что их принесет расцелованный знакомый старичок, но грусть не проходила. После краткого пребывания в кибуце особенно тяготило одиночество большого города и казалось, что лично мне, в отличие всей страны, будущее не обещает ничего хорошего. Стало ясно, что Рони в Иерусалим не вернется.

Раньше работы в переводческой конторе было очень много, а теперь, как назло, энциклопедия, над печатанием которой это заведение трудилось несколько лет подряд, завершена, не без моей помощи. Меня вызвала начальница, Маргалит, важная и строгая тетка.

— Саша, что вы собираетесь делать в будущем?

— Надеюсь работать здесь и дальше, мне очень нравится моя работа. — Я твердо решила не способствовать собственному увольнению.

— Мне кажется, что девушка ваших интеллектуальных способностей просто обязана пойти учиться! — Подозревать ее в заговоре с мамой, конечно, паранойя.

Маргалит — вдова, ее муж погиб в Шестидневной войне. Она осознает собственное значение и не скрывает превосходства над таким жалким существом, как я.

— Разумеется, я собираюсь поступать в университет, — нагло лгу я прямо в глаза душевной тетке. — Но сначала мне надо сдать пару недостающих экзаменов.

Маргалит барабанит пальцами по столу. Она старая, некрасивая и одинокая. Мне ее жалко, я надеюсь, что никогда не буду такой.

— Хорошо, мы вот что сделаем: мы вас переведем работать по часам! Это освободит вам время для учебы… Хотя, — спохватывается она, — очень часто получается, что работы становится не меньше, а даже больше!

Я пожимаю плечами, больше работы — больше денег и меньше времени для тоски.

— Ну и замечательно. Вам будут звонить, когда вы понадобитесь.

Вопреки радужным надеждам начальницы, по завершении энциклопедии работы для русскоязычной машинистки в конторе не прибавилось. Иногда, просидев два-три дня дома, я звоню сама. Вначале мне еще предлагают прийти на несколько часов, а потом все чаще говорят:

— Нет, Саш, сегодня ничего нет. На следующей неделе, может быть, будет. Вас тогда вызовут…

Я честно собиралась свободные дни использовать для изучения ивритской грамматики. Но с утра всегда казалось, что времени еще полным-полно, можно самую чуточку почитать Фейхтвангера, а там уж точно приняться за проклятые биньяны… Ближе к вечеру становилось ясно, что ломоносовские подвиги придется отложить до следующего утра. А ведь помимо грамматики требуется сдать и литературу. Собравшись с духом, решительно раскрываю томик стихов замечательного национального поэта Бялика. Ну, насколько трудным он может быть? Х-м-м… Нет, пожалуй, стоит начать с Ури-Цви Гринберга, тоже очень хороший поэт… Та-а-к… Может, вернуться к Бялику?… Но как-то сама собой в руках оказывается “Анжелика — маркиза ангелов”, а постылые Бялики и Гринберги отправляются пылиться под кровать… Все чаще приходит в голову, что так дальше жить нельзя, все непереносимее представить, что так вот, без любви, без работы, без денег, зато с сердитой мамой, скучно и бесцельно будет тянуться вся моя дальнейшая жизнь в этом Неве-Яакове.

Иногда к маме в гости заходит ее подруга Аня.

Мама заводит любимый разговор:

— Извини, Анечка, за беспорядок: я-то целый день на работе, а моя бездельница за весь день не в состоянии даже задницу от кровати оторвать, прибрать в доме!

— Да что же это такое, — поддакивает та, хотя это вообще совершенно не ее дело, — ты ей скажи — либо учиться, либо работать! Ты на мать свою посмотри: в сорок лет выучила новый язык, преодолела все препятствия!..

— Она не в состоянии школу закончить! — перебивает мама, заводя привычную песню. — Я почему-то могла вызубрить всю профессиональную терминологию, я могла проходить мучительные интервью, выслушивать отказы, сносить все унижения!

Я бы уточнила, что никто ее из Москвы уезжать не заставлял, но молчу, потому что если открою рот, будет только хуже, посыпятся бесконечные напоминания о том, как ради меня она терпела нужду и билась головой о стену…

— И за все это одна благодарность — слушать фырканье избалованной доченьки! — опять вклинилась верная подруга.

— Нет, она уверена, что жизнь можно без труда прожить, что как-то можно так исхитриться, чтобы все само собой сделалось!

— Ведь лучшие годы идут, Сашенька, — фальшиво взывает тетя Аня. — Ведь если сейчас за ум не возьмешься, потом-то уже ничего не изменишь!

Их педагогический энтузиазм в конце концов, слава Богу, истощается, тетя Аня закуривает, и они переходят к обсуждению несравненно более важных вещей.

— Просто не знаю, что делать! Ничего не ем, абсолютно ничего, — уверяет моя, разливая чай и накладывая каждой по толстому куску пирога, — а сбросить эти пять кило не могу, хоть тресни!

— Я вот начинаю думать, не пора ли мне что-нибудь с собой поделать? — тетя Аня оттягивает вниз нижнюю челюсть, должно быть, изображая, как бы она выглядела в результате успешного хирургического вмешательства. Зрелище не для слабонервных, а главное — совершенно непонятно, зачем и для кого. Моей уже за сорок, и в последние годы я что-то не замечала, чтобы ее вес волновал хоть кого-нибудь, кроме нее самой и лучшей подруги. Мне ее жалко, но раздражение сильнее. Папа ушел от нас, когда мне было пять лет, а тетя Аня сама, с большого ума, не взяла с собой мужа в Израиль. “Зачем ему сюда, он русский…” Если она воображала, что здесь евреи выстроятся к ней в очередь, ее ждало большое разочарование. Зато она не сделала другой колоссальной ошибки моей мамы — не обзавелась собственным никчемным и неблагодарным паразитом, чем и объясняется ее постоянная готовность одарять меня бесценными жизненными советами.

— Смотри, какую я кофточку на Яффо купила, — тетя Аня выпячивает грудь в ярко-малиновой полиэстровой распашонке.

— Ой, я тебе сейчас покажу, что я на рынке нашла! — мама бросается в спальню за собственной обновкой.

Я ухожу в свою комнату. Примеры достойно реализованной жизни довели бы до депрессии, если бы в глубине не крепла пораженческая, но спасительная мысль: “В конце концов, если уж очень надоест, всегда можно купить автобусный билет в Гиват-Хаим…”

Вначале Рони звонил часто, а потом все реже и реже. Может, в конце концов, трусость и инерция превозмогли бы мою первую любовь, если бы в очередном телефонном разговоре он не заявил:

— Знаешь, Саш, наверное, нет смысла мне тебя ждать… Ты хорошая девушка, и я желаю тебе всего самого лучшего…

— Разве ты меня больше не любишь?

— Да нет… — замялся Рони. — Просто… Все равно ты ведь не пойдешь в кибуц, а я в город не вернусь. Я… тут… с Шоши… Так что, прощай. Всего тебе хорошего…

Всю ночь после этого разговора я не могла уснуть. Это моя вина: если бы я не осталась в городе, все было бы хорошо, и мы были бы вместе. К утру я подумала, что не в характере восточного человека Рони спешить сообщать неприятные известия, наверное, он все же на что-то надеется. Эту Шоши я помнила — марокканская красотка, все время вертелась вокруг моего парня. Навалилась страшная тоска. И работа, и мама, и Неве-Яаков и вообще вся жизнь смертельно опостылели, и ужасно захотелось к Рони, в кибуц, к ребятам. Вспоминался бассейн, дискотека, танцы под песни Би-Джиз и Бони Эм… К утру приснился страшный сон, что Рони, мой Рони, теплый, милый, мягкий, добрый, уютный, родной, стоит под свадебным балдахином с противной, торжествующей Шоши!

Проснувшись, я решительно собрала сумку, оставила записку маме и поехала на Центральную автобусную станцию, села в автобус до Хадеры, а потом взяла еще один, местный, до ближайшего к кибуцу перекрестка, откуда быстро дошагала до кибуцных эвкалиптов. Всю дорогу терзало мучительное нетерпение увидеть Рони, и крепла решимость вернуть его себе любой ценой.

По дороге меня догнал трактор, которым гордо правил долговязый Ури, сосед Рони. Я взобралась к нему в кабину, и он подвез меня почти к самой комнате Рони. Ури явно распирало от чего-то, чего я, по его мнению, не знала, и наконец, не выдержав, он многозначительно посоветовал:

— Саша, если хочешь остаться вместе с Рони, то не тяни, переезжай прямо сейчас!

Я поняла, что дело с Шоши и впрямь зашло далеко.

Пока Рони окучивал хлопок, я сидела на траве у его комнаты и ждала изменщика. Время от времени мимо гордо проходила разлучница Шоши, выпятив грудь и делая вид, что не замечает брошенной городской неженки.

Знатный хлопкороб появился только после обеда. Выглядел он классно: синяя рабочая униформа распахнута на волосатой груди, загорелые ноги решительно шагают в незашнурованных ботинках, черные глаза сверкают, длинные волосы развеваются. Архивный юноша явно перековался во второе воплощение Аарона Гордона. Если он мне и обрадовался, то виду не подал. Вместо того, чтобы умолять о прощении, он, не смущаясь, начал подчеркивать сложности выбранной им судьбы и сомневаться в разумности моей теперешней готовности идти за ним хоть на край света:

— Саш, ты же только ради меня хочешь в кибуц…

Почему ему не хватает того, что я люблю его, почему еще надо, чтобы я любила в придачу и весь кибуц?…

Но я все равно страстно уверяю:

— Нет, нет, не только ради тебя, и ради меня тоже…

Врала, врала! Если честно, совсем не ради него, а только ради себя! Если бы так не болело сердце, если бы так мучительно не хотелось быть с ним, разве пошла бы, даже если бы умолял!

Капитулировала по всей линии: полностью простила эпизод Шоши, обещала в течение двух недель переехать в Гиват-Хаим и приложить все силы к тому, чтобы стать достойной пионеркой поселенческого движения. В конце концов Рони, без видимой охоты, пошел объясняться с Шоши, а я мучительно ждала его возвращения. К полуночи все в нашей жизни было решено: Рони бросал Шоши, я бросала работу и переезжала к нему в Гиват-Хаим. Мы будем жить счастливо и любить друг друга вечно.

В новую жизнь мама напутствовала горькими пророчествами:

— Тебе, Александра, все кажется, что где-то жизнь легче! Идешь по линии наименьшего сопротивления! Давай-давай: пополи картошку, подои коров, и трех месяцев не пройдет, как стоскуешься по учебникам!

Но моя судьба решена — буду озеленять пустыню и обживать пустошь.

* * *

В Гиват-Хаиме меня ждала новая жизнь, новая работа и постоянное тесное общение с остальными ребятами из нашей группы. Наши отношения с Рони изменились. Раньше были только я и он. Меня не волновало мнение маминых Неве-Яаковских соседок, но все же я не могла отделаться от ощущения, что полюбив Рони, я бросила гордый вызов общественным предрассудкам. Теперь же мы оба постоянно оценивались окружающими, и коллектив, которому было наплевать на то, что Рони не читал “Войну и мир”, судил нас по своим критериям. Недоумение вызывал теперь не он, а я. Общественное мнение заставило даже нас взглянуть на себя новыми глазами. Здесь Рони больше не был в первую очередь — марокканцем, он оказался душой общества, заводилой, без которого любое сборище показалось бы пресным. Я молча присутствовала в его тени и иногда мучительно ощущала себя чем-то вроде “нагрузки”, гнилыми яблоками, проданными вместе с французскими духами.

Ребята ничего не говорят, но подозреваю, что никто, может, даже мой любимый, не верит, что я тут надолго.

Сначала меня определили помощницей воспитательницы в детский сад, но дети смеялись над моим акцентом и не слушались. Затем меня перевели в швейную мастерскую. В кибуцной иерархии этот отстойник занимал одно из последних мест — кроили и тачали там либо старушки, имевшие право на легкий четырехчасовой рабочий день, либо женщины с большими странностями, которых до детей и до еды допустить не решались.

Это первое поражение казалось еще обиднее на фоне метеорного взлета пусть брошенной, но не унывающей Шоши. Соперница, выросшая в многодетной семье, получила в свое ведение ясельки и совершенно самостоятельно заправляла этой завидной вотчиной. Она победоносно толкает по кибуцным дорожкам коляску-клетку с запертыми в ней четырьмя малышами, гордо таскает им обеды из общей столовой и широко пользуется правом покупать на складе за счет ясельного бюджета туалетную бумагу, мыло и прочие завидные товары. У нее быстро завелись приятельницы в кибуце, и она постоянно печет для них пироги и печенья. На лужайке перед своим домиком, прямо напротив нашего окна, она растянула веревку и развешивает на ней кружевные лифчики с глубокими чашечками, напоминающими о прелестях хозяйки и о том, что тощенькая “русия” ничем подобным похвастаться не может.

По кибуцным понятиям мой рабочий день начинается поздно, в семь утра. Руководит швейной артелью Далия — боевая женщина в коротком ситцевом сарафане с большими карманами и в высоких шнурованных ботинках.

— Ты когда-нибудь шила?

— Шила, конечно. В России все женщины шьют.

— На электрической машинке?

— На “Веритас”, восточногерманской, с ножным приводом.

— Эта — электрическая, промышленная, — с гордостью говорит Далия. — Давай я тебе покажу, как нитку вдевать… — она привязывает новую нитку к старой, потом тянет за старую, и новая послушно проскальзывает сквозь все тоннели до самого игольного ушка. — А вот эта машина называется оверлок, она одновременно обрезает, шьет и обметывает, у нее четыре иглы.

Подобное чудо техники я вижу впервые в жизни. Далия подкладывает под иглы край материала, и строчка идет не простыми зигзагами, а аккуратным, красивым, фабричным швом, как на вещи, купленной в магазине, и со скоростью Формулы-1.

Раньше мне нравилось печатать на композере, а теперь нравится шить на этих дивных швейных машинках. Я уже научилась подрубать простыни и шить пододеяльники, а теперь начальница допустила меня и до детской одежды, которой мастерская обеспечивает всех ребятишек в хозяйстве. За соседней машинкой сидит одна из основательниц кибуца, старая, но по-прежнему боевая бабка Эстер. Задача Эстер — передать уникальный опыт становления кибуцного движения новому поколению покорителей пустынь и болот, то есть мне. Поэтому старуха пошьет минут пятнадцать, потом отрывается от машинки, пихает меня в плечо, отчего моя строчка летит в кювет, и тыкает рукой в окно, указывая на толстого старика, подстригающего кусты:

— Мы с Ициком спрятали маапилим, — и увидев мой непонимающий вид, поясняет: репатриантов!

— От кого? — спрашиваю я испуганно, не поняв — то ли мне, как репатриантке, что-то угрожает, то ли Эстер умом двинулась.

— Как от кого? От англичан, разумеется!

— Когда? — я начинаю подозревать, что не “спрятали”, а “прятали”, и что речь идет о делах давно минувших дней.

— Да в конце тридцатых, когда в Европе им деваться стало некуда. Тогда англичане принялись особенно свирепствовать и всех беженцев сажали в лагерь в Атлите… Мы встречали лодки на берегу моря, подзывали фонарями, и приводили беженцев в кибуц.

Государству Израиль уже целых тридцать лет, и мне странно осознавать, что со мной беседует живой свидетель столь давних исторических событий.

— А на следующий день являлись англичане и начинали искать! Помню, один плюгавенький солдатик особо усердствовал! Я ему говорю: ты еще у меня под юбкой посмотри! Под юбкой, под юбкой посмотри! — Эстер встряхивает подолом над тощими ногами, и становится ясно, что несчастный британец не избежал необходимости заглянуть туда.

— И что? — с замиранием сердца спрашиваю я у отважной спасительницы.

— Как что?! Уж беженцев он там не нашел! Все беженцы уже давно были переправлены вглубь страны!

— А что стало с теми, кого посадили в Атлит?

— Об Атлите в сорок пятом позаботился наш Нахум из Бейт а-Шита! Они с Ицхаком Рабиным и другими ребятами силой освободили заключенных. Правда, после этого англичане снова принялись за свое. — Эстер задумалась, погрустнела. — Много времени прошло с тех пор… Все потом большими людьми стали… Особенно преуспел наш Нахумчик, — в ее голосе звучит уважение и гордость, — он, мало того, что в Войну за независимость и Беэр-Шеву, и Эйлат у египтян отбил, но впоследствии стал аж секретарем Кибуцного движения! И все это в то время, как некоторые в Тель-Авиве в кафе посиживали! — это она бросает в огород своей соседки — Пнины.

Пнина тоже старушка, но городская, без геройского прошлого. Она мать Дрора, члена кибуца, который привез её доживать век рядом с ним. В кибуце все, кто могут, должны работать, пенсионеры тоже. Им дают посильную работу, и всего на четыре часа в день. Эстер почти ничего не видит, руки у нее трясутся, и шитье ее соответствующее. К моей продукции Далия предъявляет очень высокие требования, заставляя вновь и вновь распарывать швы младенческих комбинезончиков. Но когда она принимает гору сикось-накось состроченных простынь от Эстер, она молчит, хотя после обеда ей приходится большую часть этого безобразия перешивать. Но если Эстер не сможет работать даже здесь, ее приговорят к одинокому безделью в ее комнатушке, и Далия не может допустить столь бесславного конца этой героической жизни. Старушки обычно начинают шить и воевать с утра, так что к полудню, когда и солнце, и пререкания достигают максимального накала, их рабочий день заканчивается, и противницы разбредаются по своим комнатам обдумывать завтрашнюю кампанию.

— Не знаю, кто в кафе сидел, а я была педагогом! — важно заявляет Пнина. — Я закончила семинар Гринберга и всю жизнь несла в народ просвещение!

— А чего же на старости лет-то к нам явилась? — ехидно спрашивает Эстер.

— Не к “вам”, а к родному сыну! И пенсию свою принесла, — парирует Пнина.

— Что ж твоему сыну в Тель-Авиве-то не понравилось?

— Дети, Эстер, нас не спрашивают, где им жить. Уж тебе-то это известно, — парирует городская прихлебательница.

Ахиллесова пята заслуженной ветеранки — Ронен, младший из двух ее сыновей, бросивший родной Гиват-Хаим ради Хайфы. Мы все знаем, что Эстер страшно переживает свой позор. Она тоскует по внукам и страдает, что ничем не может помочь сыну, но больше всего оттого, что Ронен отказался следовать материнской, единственно верной стезей. Но Пнине она в этом ни за что не признается.

Зато, заметив, что я впитываю в себя ее слова, как песок воду, Эстер скромно замечает:

— Собственно говоря, если бы не я, так еще не известно, удалось ли бы изгнать англичан из Палестины!

Судя по звуку, Пнина поперхнулась, да мне не до нее.

— Эстер, расскажите!

Нет, сегодня нам явно ничего не сшить, даже строгая Далия понимает, что есть вещи важнее пододеяльников.

— Ну, что тут рассказывать — история известная: наши ребята из Хаганы взорвали береговые радары, чтобы англичане не могли обнаруживать корабли беженцев. Тогда англичане решили явиться в Гиват-Хаим, чтобы провести здесь опознание участников операции!

— И что?

— Как что? Мы, естественно, заперли ворота. Они взяли кибуц в осаду. Хагана собрала в округе тысячи добровольцев — идти мирным маршем нам на помощь…

— Многие из них, между прочим, были городские жители, — съехидничала Пнина.

— Много было бы толку с их мирного марша, кабы не я! Как увидела их офицерика, сволочь английскую, не выдержала! Нет, думаю, хватит у меня под юбками шуровать! И кинула в него вот таким булыжником! — она разводит тощие, но, судя по рассказу, слабые лишь на вид руки на ширину плеч. — И попала! Что тут началось! Стрельба, рукопашная!..

— Да простят тебя погибшие… — скорбно поджала губы пацифистка Пнина.

— Пусть они не меня, пусть они простят этих британских парашютистов, только что из военной Европы сюда прибывших и открывших огонь по нам, мирным жителям!

Мирная камнеметательница замолкла на секунду, чтя память павших в боях.

— И что же дальше?

— Ну, известно что — семеро убитых, гигантский мировой скандал, возмущенная американская общественность… После этого британцам уже ничего не оставалось, как отказаться от своего мандата!

— Спустя три года! — уточнила Пнина.

— Какая разница! Главное — почин был положен. Остальное было вопросом времени. Вот какими кибуцниками мы были! А сегодня что? Конечно, на готовое, — кивок в сторону Пнины, — любой готов прийти… Вот Саша — молодец, — новый кибуц будет основывать! Хотя, теперь-то, при помощи Движения, даже в новом кибуце жизнь совсем не та, что была в наше-то время!

— А что было в ваше время?

— В наше время, — старуха выдерживает театральную паузу, пытаясь, видимо, припомнить самое весомое из своей бурной юности, — в наше время кибуц решал, кому рожать, а кому — на аборт!

— Как?! — ахаю я. — А если у кого медицинские противопоказания?

— В наше время женщины здоровее были! Противопоказания еще никто не выдумал! Ни роды, ни аборты никому не вредили! К тому же медкомиссия была! Общее собрание учитывало ее рекомендации.

— Нашла чем гордиться! — шипит за ее спиной Пнина, беря новую выкройку.

— Эстер, а как же вы родили двух сыновей? — спрашиваю, и сразу соображаю сама, даже без подсказки Пнины: кто, пребывая в своем уме, стал бы связываться с нашей Эстер?

— С голосованием, разумеется! Не то, что теперь, когда каждый только о себе думает!

Да, не удержался кибуц на должной идеологической высоте.

— Куда уж дальше — превратили детей в частную собственность!

Иллюстрируя результаты родительского эгоизма, под окном проходит большой отряд школьников, направляющийся в бассейн на урок плавания.

— То ли дело в мое время… — сокрушается пионерка сионистского движения и, расстроено махнув рукой, вновь сгибается над швейной машинкой.

У Пнины тоже имеются врезавшиеся в сердце воспоминания о первых днях Тель-Авива:

— Перекресток Ибн-Гвироль и Арлозоров знаешь? Так вот, в седьмом году моему отцу предлагали всю эту землю скупить за бесценок!

— И что же? — подыгрываю ей я, хотя догадываюсь, что сделка века так и не состоялась.

Пнина пригорюнивается, ее до сих пор расстраивает трагическая ошибка давно покойного родителя:

— Да нет. Где там! Кто же мог знать?! Он только посмеялся, сказал, вы что, думаете, дурака нашли? Что я, с ума сошел, что ли, покупать эту песчаную кочку? Что я с ней, по-вашему, буду делать!?

Нашу начальницу Далию недавно бросил мерзавец-муж. Набравшись смелости, отселился в другой домик, и туда же привел любовницу извне. Но не на ту напал!

— Я на собрании потребовала, чтобы она не имела права появляться ни в одном общественном месте! Кибуц — это мой дом, и я в нем ее видеть не желаю! — Далия родилась в Гиват-Хаиме. Невзирая на идеалы кибуцного равенства, к потомкам основателей, к “детям кибуца” отношение особое. Она последний раз поправляет фланель, которую сложила на столе многими слоями, потом решительно берется за электрическую пилу, свисающую с потолка, и уверенным движением опускает ее, как гильотину на шею соперницы, на линию выкройки на материале. Закончив, освобождает пилу, и та вновь подтягивается к потолку. Далия удовлетворенно замечает: — Теперь эта стерва не может ни в столовую сунуться, ни в бассейн, ни в библиотеку! Он ей еду в комнату таскает!

Далия разделяет выкройки между своей командой, одновременно зорким взглядом окидывая открывающийся за окном ландшафт, чтобы убедиться, что разлучница не топчет родные газоны.

Увы, я не обладаю подобным влиянием и не могу запретить противнице маячить перед глазами, поэтому болезненное присутствие Шоши ощущается мною почти постоянно. Сопровождающие её вечный беспричинный хохот и приторное облако духов “Жанту” вездесущи — в столовой, вечером на показе фильма, в комнате отдыха… В бассейне, пока я валяюсь на полотенце, погруженная в очередной роман, она с громким визгом и эффектными прыжками играет в волейбол, спихивает кого-то в воду, брызгается… Что бы Шоши ни делала, ее издалека слышно и постоянно видно. На общих собраниях “ядра”, регулярно проводимых Ициком, упорно лепящим из нас истинных пионеров, неугомонная Шоши, которой успех на воспитательной ниве младенцев вскружил слабую голову, громким голосом вносит всякие предложения, одно смелее другого:

— Предлагаю не принимать в Итав арабов!

— Кибуцное движение никогда не принимало арабов, — успокаивает ее Ицик.

— Предлагаю в наш кибуц принимать только евреев! — Шоши бросает быстрый взгляд на мои пероксидовые локоны. Может, не так-то уж глупа Шоши, как хочется верить.

— Саша — еврейка, — быстро уточняет Рони. Несмотря на то, что Шоши его гордо игнорирует, он упорно делает вид, что ничто не мешает им оставаться товарищами. Может, ему действительно ничто и не мешает. Почему-то у женщин память длиннее.

Ури, который такой же кефирно-белый, как я, только еще и веснушчатый, замечает:

— Как же ты, Шош, без датчан-то проживешь? Ты же с ними каждую пятницу пиво хлещешь и танцуешь до полуночи!

В кибуц, действительно, прибыла большая группа волонтеров из Северной Европы, и чернявая Шоши пользуется у них бешеным успехом.

Ицик вмешивается:

— Кибуцное движение не принимает арабов, даже граждан Израиля, не из-за беспокойства о расовой чистоте, а потому что мы не просто сельскохозяйственные работники, мы перво-наперво — идеологическое движение, сионистское, и не можем ожидать от арабов поддержки наших национальных устремлений. Но в течение всей истории кибуцного движения к нам приходило множество иностранцев. Многие из этих волонтеров связали с нами свою судьбу!

Об этом свидетельствуют светлые кудри и голубые глаза многих кибуцных малышей.

— Да, Шош, — радостно гогочет Ури, — может, и тебе повезет, и кто-нибудь из Йенсенов свяжет свою судьбу с тобой, а в твоем лице и со всем еврейским народом!..

Шоши, польщенная хотя бы и таким вниманием, с напускной досадой пытается ударить его; он смеется, прикрываясь длинными тощими руками.

Один из самых трудных моментов новой жизни — одинокие походы на обед. С ужином проблем нет — мы с Рони приходим вместе, и наш стол моментально заполняется друзьями. В стальных лоханях каждый вечер одно и то же: зеленые оливки, помидоры, огурцы, красные перцы, лук, творог, вареные яйца, в сезон — авокадо с собственных плантаций, иногда столовая балует ломтиками “желтого сыра” — неубедительным подобием швейцарского. За ужином вся компания сосредоточенно измельчает овощи, сотворяя общий на весь стол знаменитый израильский салат. Ребята шутят, смеются, и я сижу на почетном месте — рядом с Рони.

Но без него в столовой плохо. По утрам я маскирую свой страх перед столкновением с коллективным питанием под рабочее рвение — забегаю в здание столовой лишь на минуту, торопливо мажу квадратный кусок белого хлеба плавленым сыром и несусь в мастерскую, чтобы выпить стакан кофе под рассказы моей наставницы.

Сегодня старушка в ударе:

— Идея кибуцов принадлежит мне!

Пнина, спрятавшись за швейной машинкой, заводит глаза к небу и выразительно вертит пальцем у виска. Я делаю вид, что не замечаю этой бестактности.

— Мой отец был с Украины…

— Эстер, так вы, наверное, говорите по-русски! — восклицаю я. Я так давно не слышала русского! Как приятно было бы найти кого-нибудь, с кем я могла бы беседовать на родном языке.

Эстер возмущена моим великодержавным предположением:

— Ехуди, дабер иврит! (Еврей, говори на иврите!) В нашем доме не было ни идиша, ни украинского, ни русского! Мы изживали рассеяние! В Хадере, где мы жили, отец дружил с Йоске Барацом. И как-то Йоске меня спросил: “А кем ты, девочка, хочешь быть, когда вырастешь?”

— Скандалисткой, — прошипела Пнина мне на ухо.

— И я сказала, — Эстер выдерживает торжественную паузу: — “Не важно, кем, важно, чтобы я не была ни угнетателем, ни угнетенным!” — Она взирает на меня, любуясь эффектом. — Мне было всего семь лет, но в нашем доме я получила правильное социалистическое воспитание! С этих моих слов все и началось! Йоске, когда услышал меня, крепко задумался. А потом сказал моему отцу: “Хаим, ребенок прав! Мы прибыли сюда не для того, чтобы на наших полях работали арабы! Мы должны создать собственные поселения, и самостоятельно обрабатывать свою землю!”

— Ну, отсюда до основания Дгании уже один шаг! — признала историческую роль оппонентки язвительная Пнина.

— Один не один, но уже через год Йоске с ребятами поднялся на землю! А наша семья присоединилась к группе в четырнадцатом году, когда мы, дети, подросли. Но и на нашу долю трудностей хватило! Вам, неженкам, такое и не снилось — жара, комары, болезни! Тиф, малярия, холера!

— И все в одном лице! — кивает Пнина на неприятельницу.

— Мы осушали болота, строили дома, пахали, сеяли… Мошика Барского в поле арабы подстерегли и застрелили…

— А кто жив-здоров остался, большинство в города вернулись!

— Не все, Пнина, вернулись! Кибуцы — вот они! По всей стране рассыпаны! Некоторые ушли из Дгании основывать другие поселения. Мы с моим Аврумом в тридцать втором основали Гиват-Хаим, — небрежно замечает Эстер. — Кто-то, конечно, сломался, вернулся в город, но и эти успели внести свою лепту, а на смену сдавшимся прибывали новенькие, которым уже было немножко легче. А без кибуцев нам бы ни еврейского сельского хозяйства не создать, ни страны не отстоять! Если бы не Дгания, сирийцы в сорок восьмом захватили бы весь Кинерет!

— А Рахель вы видели? — я вспоминаю нежную песню, пробравшую меня на концерте для репатриантов на перевалочном пункте в Вене.

Эстер поджимает губы.

— А что Рахель, Рахель! Конечно, про Кинерет она красивые стихи писала, но работница из нее была никудышная — вечно больная, туберкулезница. Только детей заражать!

— На всякий случай ее наши гуманные социалисты из своей Дгании взашей выгнали, — уточнила бывшая учительница.

— А Моше Даяна помните?

— Как же не помнить, его ведь и назвали-то в честь убитого Моше Барского, но никаким Моше Даяном он тогда не был! Две руки, две ноги, два глаза — ребенок как ребенок, самый заурядный…

— Не то что наша Эстер! — эхом вторит Пнина.

— Нет, вам, нынешним, такое и не снилось, — со вздохом заключает основательница Земли Израильской и глядит на меня с жалостью.

За историческим экскурсом наступает время обеда. Рони, как и большинство мужчин, работающих в поле, обедает там же, в тени ангара, и мне приходится топать в столовую одной. О том, чтобы сесть, как, возможно, хотелось бы, одиноко и независимо у окна, опереть на соусники раскрытую книжку и спокойно наслаждаться своим свободным временем, и речи нет. С таким же успехом можно нацепить себе на лоб гордое сообщение: “Со мной никто не хочет говорить!”. Самый худший вариант — появиться в столовой чересчур рано, до того, как образовались столы со своими ребятами, к которым можно подсесть. Собственного магнетизма на то, чтобы привлечь компанию, мне не хватает. Я пытаюсь оттянуть время, задумчиво бродя между лоханками с рисом и курицей. Но сколько времени можно нагружать поднос? В конце концов, приходится где-то сесть первой. И потом с затаенным страхом наблюдать, как появляются ребята, и как некоторые, старательно уперев глаза вдаль, проходят мимо моего столика, образуя позади веселые группы. Иногда рядом рассаживается чужая компания, и приходится деловито завершать свой обед, делая вид, что не слышишь и не слушаешь не обращенных к тебе разговоров. Порой так до конца быстро поглощаемого гуляша и проторчишь одиноким кукишем средь шумного бала, про себя размышляя о том, почему все едят одно и то же, а выглядят абсолютно по-разному… Зато какое облегчение, когда подсаживается кто-то из своих! Тогда можно и посидеть подольше, и сходить за добавкой.

Вчера я пришла слишком поздно, за “нашим” столом ни единого свободного места, и от безвыходности подсаживаюсь к двум дяденькам в грязных спецовках. Один, с прокуренными усами на толстом лице, потрясая вилкой, убеждает своего собеседника:

— Значение Пунических войн несравнимо с Пелопонесскими!

Второй, худой, морщинистый, взволнованно возражает:

— В результате войны Спарты с Афинами вся Греция пришла в упадок! Если бы не эти тридцать лет войны, никогда бы Филиппу Македонскому не завоевать ее!

— Да если бы не Фукидид, кто бы вообще об этих местных стычках помнил! А в результате Пунических — Рим стал супердержавой! — убежденно машет сигаретой усатый оппонент. А потом, из вежливости, или в поисках поддержки, обратился ко мне: — А что думает прекрасное юное создание на сей счет?

Прекрасное юное создание до сих пор об этом не только не задумывалось, но даже не ведало. Но раз спросили, бодро ответствовало:

— Согласна! Пуническая важнее! Рим победил, и кто сегодня помнит этих пунов? — и небрежным жестом стряхнула побежденных, горе им, со стола истории.

Оба посмотрели на меня внимательно, как мне показалось, с уважением. Потом худой собрался с мыслями и заметил:

— Н-да! И все же именно Афины оставили человечеству бесценное культурное наследие!

— Конечно! От них остался Акрополь, и эта… без рук… с крыльями, — я взмахиваю руками, изображая дерзновенный размах крыльев… — Ника… — как сказать на иврите “Самофракийская”? — из Самофракии, — решаюсь я опустошить мешок своей эрудиции, надеясь, что эта “Самофракия” расположена не слишком далеко от культурной орбиты Афин. — А что, афиняне проиграли?

Пусть наши видят, как активно я общаюсь с аборигенами.

Обрадовавшись моему вежливому интересу, худой стал подробно пересказывать мне все перипетии внутригреческого противостояния. Тут мне стало понятнее, почему их стол пустовал. Оказалось, пелопонесская война длилась эдак лет тридцать, так что нам с лихвой хватило на всю трапезу. После неудачной осады Сиракуз мне было решительно пора возвращаться на работу. Использовав траурную паузу по поводу гибели полководца Нисиуса, я встала с подносом в руках, напоследок утешив эллинофила:

— Ничего, на каждые триста спартанцев найдутся свои Фермопилы…

Тут к нему подошел какой-то парень и спросил:

— Моше, когда, наконец, наш трактор почините?

До меня еще успело донестись:

— Если бы не измена Алкивиада… — но я ретировалась, так и не дослушав, как этот коварный Алкивиад — который, как я теперь знаю, сначала погубил Афины, а затем предал и Спарту, — умудрился к тому же воспрепятствовать починке трактора.

Очень приятный был обед, но это — исключение.

Следующим утром Эстер вновь не дает покоя нынешнее падение нравов:

— Теперь все вокруг семьи крутится! В наше время такой моды не было! Какая семья — на каждую девку у нас было по два парня!

— Что же, настоящая коммуна была?

— По-разному, — непривычно уклончиво отвечает мой первоисточник. — Но к каждой паре в наше время подселяли одиночку, — карие глаза старушки устремлены вдаль. Наверное, она видит перед собой тех юношей и девушек, построивших Страну, из которых многих уже нет, а те, кто еще живы — неузнаваемы…

— Я что-то такое где-то читала, может, у Чернышевского… Это ранний социализм боролся с пережитками буржуазной семьи, — понимающе, без мещанского осуждения, киваю я.

— И комнат не хватало, и одиночек не хотели одних бросать. Подселенных называли “примусами”!

Давно вдовеющая Эстер мечтательно вздыхает, нежно разглаживает недошитую распашонку, и ясно, что воспоминания о примусе не являются чрезмерно тяжкими.

На очередной обед я прихожу слишком рано, но за столом первого ряда сидит Рути, воспитательница, с которой я успела недолго поработать в детском саду. Я спрашиваю, можно ли с ней сесть, и та согласно кивает. Вскоре к нам подсаживается её муж, Аарон, типичный кибуцник — высокий, мускулистый, загорелый. Он начинает расспрашивать меня, где я жила, да с кем приехала, да что делает моя мама… Узнав, что она работает инженером в Иерусалимском муниципалитете, он преисполняется огромного уважения.

— Подумать только! Какая она молодец! И язык сумела выучить, и найти работу по такой сложной специальности! Вы в Израиль, конечно, по сионистским мотивам приехали?

Насчет последнего я не уверена. Я пытаюсь объяснить:

— Причин много. У меня мама — очень упорная, гордая и упрямая. У нее было много хороших проектов, но начальство ходу им не давало. Ей один раз начальник даже сказал: “Это вы у себя, в своем Израиле, строить будете!” Ей стало обидно, и она поняла, что он не даст ей возможности работать. Мама говорит, ей захотелось все начать сначала, пока не поздно. Зато теперь в Иерусалиме по ее проекту уже половину перекрестков в центре города перестроили!

— Ну, раз приехала свою страну строить, значит, по сионистским! — заключает мой собеседник удовлетворенно.

Уважение его к моей маме вырастает чрезвычайно, а одновременно вырастает впервые и мое.

— А в Израиле тебе нравится?

Это спрашивают абсолютно все израильтяне, с таким любопытством, как будто мое мнение решающее. Но я уже знаю, что им просто очень хочется услышать хорошее о своей стране от тех, кто жил еще где-нибудь, даже если это “где-нибудь” — Советский Союз. Мне и в самом деле нравится, с того сентябрьского дня, когда меня впервые ослепило яркое израильское солнце на иерусалимских камнях, я попробовала вкусный ананасовый йогурт и углядела в витрине на Яффо кружевное белье. В наш самый первый день в Иерусалиме мы с мамой пошли гулять в Старый Город, и с тех пор никто и никогда не убедит меня, что есть что-то более исконно израильское, нежели арабский рынок…

— А в кибуце?

Тоже нравится. После белокаменной Москвы и желтокаменного Неве-Яакова нравится зелень газонов, жизнь на природе, бассейн, нравится ездить повсюду на велосипеде, нравится быть вместе с Рони, нравится напряженность существования в гуще людей, в постоянном общении, нравится даже борьба за место в компании во время обеда… Нравится уверенность в будущем: отработала свои восемь часов в мастерской, и ты — свободный человек, никаких забот: не надо беспокоиться, хватит ли денег, не надо сдавать никакие экзамены, не надо волноваться — удастся ли жизнь…

— Конечно, — довольно кивает головой Аарон, — у нас очень высокое качество жизни!..

О качестве жизни все толкуют постоянно. Создается впечатление, что кибуцники несколько приуныли оттого, что в городах у людей теперь и квартиры больше, и образование выше, и все доступнее машины… Даже моя мама приобрела “Форд эскорт” на свои репатриантские льготы. Городские все чаще ходят в рестораны и за границу ездят не в порядке общей очереди, устанавливаемой общим собранием. Наш главный и почти единственный козырь — бассейн — не в силах перевесить все эти блага. Но несколько положений остаются по-прежнему незыблемыми — в кибуце очень хорошо растить детей, кибуцная молодежь — костяк армии, сами кибуцники — соль земли, и здесь царят всеобщее равенство и порука. Поэтому гиват-хаимники упорно противопоставляют жестокой прозе цифр дохода на душу населения облагораживающую поэзию кибуцного качества жизни.

Весь обед я проболтала с Аароном, счастливая тем, как стремительно расширяется круг моих знакомых среди местных жителей.

На следующий день, узрев дружественную воспитательницу, я бодро шагаю к ее столу, но Рути почему-то кисло смотрит в сторону и говорит:

— Извини, Саш, у нас занято, я обещала занять место для Анат и ее мужа, и Гая… и всей нашей компании…

Я сажусь за другой стол, но есть не могу — невольно начинают течь слезы. Удержать их нет никакой возможности, приходится оставить поднос и быстро выйти из столовой.

Я надеюсь, что никто не заметил этой унизительной сцены, но ничто не тайно в жизни товарищей, и как только Далия возвращается с обеда, она немедленно бросается утешать меня:

— Да ты не обращай внимания! У этой Рути в прошлом году роман был с Менахемом, они с Аароном едва не разошлись, так теперь она боится, что он с ней так же поступит, вот и бросается на каждую, с кем он заговорит!

Я пытаюсь уверить утешительницу, что мне, собственно, совершенно все равно, но на самом деле меня поражает это открытие. Кто бы мог подумать, что жизнь этой совсем не молодой и не шибко красивой тетки, матери троих детей, с венозными ногами и натруженными руками, полна, оказывается, такого коловорота страстей!

В конце дня в мастерскую заявляется сама бедовая Рути и долго неловко извиняется передо мной, невольно еще больше подчеркивая всю меру нанесенной обиды. После ее ухода Далия недоброжелательно замечает:

— Небось, Аарон ее послал!

А Эстер тут же ударилась в милые ее сердцу воспоминания:

— У нас Сара изменила Гершону, так он застрелил и себя, и Довика, и ее!

— А что, — рассказы о примусах сбивают меня с толку, — измена была такой редкостью?

Но Эстер не раскалывается:

— Он вообще странный был, этот Гершон! Я, как только услышала, как он поет, сразу поняла: от такого можно чего хочешь ждать! Что “Интернационал”, что “Марсельеза” — все у него на один мотив! А кто в главном фальшивит, от такого чего же в остальном-то ждать! — Она вздыхает и возвращается к пошиву. — Другие времена были!

И в голосе ее можно уловить гордость за свое поколение и укор нынешним бесхребетным супругам.

— Ничего, — как-то туманно комментирует Далия, — в наши времена тоже любого певуна можно застрелить. Только себя вот жалко…

— Вот-вот! — назидательно отмечает Эстер, — в этом-то вся и разница! Все оттого, что все только о себе и думают! От этого и жен с детьми бросают, и страна вся неведомо куда идет…

— И супругов все реже стреляют… — с сожалением добавляет Далия, но Эстер не замечает сарказма:

— Только норовят в кафе на Ибн-Гвироль посиживать! — эта, по-видимому, когда-то увиденная и неприятно поразившая Эстер картина разложения нынешнего поколения, понапрасну растрачивающего жизнь по кафе, особенно раздражает старушку. Она горько машет рукой: — То ли дело в наше-то время! Когда Гиват-Хаим делился на “Йехуд” и “Меухад”, так с теми, кто ушел в “Йехуд”, мы на веки вечные все отношения порвали!

Я слышала о размежевании, и по сей день кибуц Гиват-Хаим “Йехуд” стоит по другую сторону дороги от нашего “Меухада”.

— Эстер, а из-за чего произошел раздел-то?

— Как из-за чего? — Старушка всплескивает руками. — Они поддерживали партию Мапай, а мы — Мапам!

— И что, с этой одной буквой разницы уже вместе было не ужиться? Обе рабочие партии…

Эстер хватается за плоскую грудь, где все еще горят идеологические страсти:

— Мапайники изменили социалистическому лагерю! Они стали поддерживать западный блок! Что же, мы должны были молча смотреть, как они послали лекарства в Южную Корею?

Далия не удерживается и замечает:

— Ну конечно! В таком случае не перестрелять друг друга было просто малодушием!

Но мне, что делать мне?! Оказывается, я попала в неправильный Гиват-Хаим!

— Почему же мне никто ничего не сказал… — потеряно лепечу, уже сама готовая на отмежевание от оголтелых сталинских сторонников.

— Саша, не обращай внимания, — приходит мне на помощь наша начальница. — Это в пятидесятые годы было актуально, а сегодня вся разница — те читают газету “Давар”, а мы — “Аль а-Мишмар”!

– “Давар” — дрянь газета! — непримиримо заявляет Эстер. — Далия, я себе взяла полметра от этой фланели, и семьдесят пять сантиметров вот этого ситца. Вычти с меня!

Она собирается после обеда шить городским внукам. Далия небрежно машет рукой:

— Неважно, Эстер, это остатки, никому это не нужно!

Но от Эстер не отмахнешься.

— Вычти! Не твое добро, чтобы им разбрасываться! Я ради всего этого всю жизнь проработала, и теперь имею полное право, чтобы ты его берегла и с меня вычитала! — она любовно разглаживает куски материи, наверное, представляя в них своих внучат.

Далия садится рядом со мной и показывает, как обметывать петли. Я спрашиваю:

— А сегодня — мы к какой партии принадлежим?

— Движение, конечно, поддерживает Рабочую партию, но члены кибуца имеют право и думать, и голосовать как хотят. Особенно теперь, когда Ликуд у власти… Вон, Шмулик за них голосовал! Отнекивается, но шила-то в мешке не утаишь!

Учитывая, что голосование тайное, я поражена прозорливостью товарищей.

— Как это здесь все всё про всех знают?

— Ну, разумеется! Здесь же все друг друга постоянно под рентгеном рассматривают! — пожимает она плечами.

Вечером, когда я рассказываю Рони о происшествии с Рути, он удивляется:

— С чего бы это Рути ревновать? Ведь не он ей изменял, а наоборот, она ему?

— А тот, кто изменил, после этого сам не может поверить в верность другого, вот и ревнует, — я невольно пускаюсь в дебри психоанализа, внимательно наблюдая за сердечным другом.

Рони смеется, притягивает меня к себе и небрежно замечает:

— Не волнуйся, я тебя ни к кому не ревную, — и мне почему-то становится больно.

Несмотря на неприятный случай с Рути, я понимаю, что никто не хочет намеренно меня обидеть, я не отверженная. Просто каждый садится с теми, с кем работает, или с кем дружит, а у меня все еще нет ни единой подруги.

Но это понимание не облегчает те пятницы, когда Рони занят на дежурстве, и мне приходится самостоятельно отправляться на праздничный ужин — встречу субботы. Дежурств здесь много — каждый третий или четвертый выходной. Девушки работают в детских домах и в столовой, чтобы люди всегда были сыты и дети присмотрены, а мужчины — в коровнике, в индюшатнике и на любых других горячих участках хозяйства.

Праздники и даже еженедельный приход царицы-субботы справляются в кибуце с большой помпой: пусть не читаются молитвы и нет даже кошерной пищи, но зато имеет место “замена религиозного смысла праздника национальным наполнением”. Рош а-шана превращается в простой еврейский Новый год, Шавуот — в праздник урожая, Песах — в исход евреев из диаспоры… Легче всего с Ханукой, которая символизирует победу над греками, а остальные, менее податливые даты, включая Судный день, все же обеспечивают вескую причину поесть, повеселиться и отдохнуть.

Только Эстер принципиально выходит на работу в Йом-Кипур:

— Бога нет! — убежденно заявляет она. — А значит, и никакого страшного суда тоже не существует! Так что радоваться нечего!

Довольная неопровержимой логикой своего довода, воинствующая атеистка бесстрашно прихлебывает йогурт и осторожно жует вставными челюстями предварительно растертый вилкой банан, демонстративно оскверняя пост назло раввинам, религиозным предрассудкам и прочим средневековым мракобесиям, несовместимым с прогрессивным обликом социалиста-кибуцника.

Нынешние поколения не сплошь убежденные богоборцы, в праздничные вечера все наряжаются и семьями и группами сходятся в торжественно освещенную и украшенную столовую. Оказаться в такой день неприкаянной немыслимо. Я прилагаю унизительные усилия, чтобы заранее договориться прийти с кем-нибудь вместе, но если не удается — предпочитаю остаться в своей комнате голодной.

С одной стороны, в кибуце бурлящая динамика общественной жизни обязывает постоянно быть среди людей, а с другой стороны — обрекает на тяжкие муки одиночества в толпе…

Об этих сложностях я предпочитаю не рассказывать Рони. Он, всеобщий любимчик, с подобными проблемами не сталкивается, и мне не хочется, чтобы он знал, насколько я одинока и зависима от него. Меньше всего я рвусь выглядеть жалкой именно в его глазах. Пока я сама потихоньку справляюсь с трудностями, мне кажется, другие их не замечают, и удается сохранить чувство собственного достоинства. И все же, возможно, со стороны я не представляю достаточно героическую фигуру — вскоре после случая с Рути ко мне подсаживается опекун группы Ицик, и разговор каким-то образом перекидывается на взаимоотношения кибуца и личности.

— Трудно людям с теми, кто не похож на них! Кибуц — это настоящее прокрустово ложе, и беда тому, кто не может в него уложиться… — рассуждает мудрый руководитель. — Как организация мы, разумеется, отдаем себе отчет в том, что нельзя всех причесать под одну гребенку, Нам понятно, что любому обществу нужны нетривиальные люди, что они, как мутации, добавляют в него необходимые изменения и новшества.

Несмотря на то, что я точно знаю, что помимо русского акцента, никаких других ярко выраженных талантов у меня не имеется, почему-то я все же отношу слова Ицика к себе, и мне лестно и утешительно быть причисленной к натурам выдающимся, в общий ряд посредственностей не укладывающихся.

— Мы стараемся создать для таких людей необходимые условия, пойти им навстречу. Скажем, художникам строят студии, их освобождают на несколько дней в неделю для творческой работы…

Хм, пожалуй, если мне дадут студию и время на творческую работу, взамен они получат только еще более высокую гору прочитанных лентяйкой романов… Если честно, коллектив затрудняется переварить меня не столько из-за моих исключительных достоинств, сколько из-за моей погруженности в себя да общего убеждения, что я приволоклась сюда лишь вслед за Рони. От нормальных израильтянок меня отличает еще неутолимая страсть к нарядам. Приобретенные навыки кройки и шитья вкупе с доступом к швейной машинке усугубили до безумия эту любовь к платьям и юбкам, и по вечерам я торчу посреди кибуцных рябушек залетной райской павой.

— Движение-то старается, но отдельные товарищи с трудом переносят, когда ближнему перепадают какие-нибудь особые привилегии, — внезапно вступает в разговор подсевший к нам высокий величавый старик. На него мне указывали уже несколько раз, шепча: “Это сам Ицхак Бен-Аарон!”.

— Вот, Саша, это товарищ Ицхак Бен-Аарон, истинный пример кибуцного равенства! Наш Ицхак был одним из основателей рабочей партии Авода, в течение многих лет беззаветно служил отечеству и в качестве депутата Кнессета, и министра, даже возглавлял Всеобщие профсоюзы! А теперь, оставив все высокие должности, вернулся в Гиват-Хаим и ухаживает за кибуцными клумбами!

Симпатичный старикан смущен похвалами:

— Да что ты, Ицик, где Родине нужен был, там и трудился, — скромно отмахивается он. — Кому и знать, как не мне, как тяжко приходится товарищам, которым приходится брать на себя руководящие должности…

Остается только порадоваться, что женщины в кибуцах великодушно избавлены от бремени любых значительных постов. Зато почти у каждой по трое-четверо детей. Но это, конечно, не личная вина Бен-Аарона. На старости лет, подобно древнеримским мужам, государственный деятель, едва его партия потеряла власть в результате проигранных выборов, вернулся в родные пенаты скромно возделывать отечественные нивы. Теперь этот живой символ социалистических идеалов, одетый в синюю рабочую униформу, с садовыми ножницами в руках, руководит системой поливки газонов.

— Аарон, а это — мейделе Саша, собирается подняться на землю, в Итав!

— Хорошее дело, — одобрил человек-легенда. — С Табенкиным я еще в Кнессете первого созыва дружил, я рад, что образуется кибуц его имени… Из Советского Союза? — определил он мой акцент.

— Три года как из Москвы…

— Я всегда говорил, что молодежь из СССР, как только приедет, устремится к нам! Там, между прочим, — обратился он к Ицику назидательно, — воспитали замечательное поколение! Они умеют и готовы разрешать общенациональные задачи! — не может нарадоваться ветеран рабочего движения. — Несмотря на все ошибки и перегибы советского руководства, героический советский народ выиграл Вторую мировую войну! Они первыми запустили в космос человека! — поведал он мне. — Нам такие, как ты, ох как нужны!

Чувствуя себя недостойной репутации Гагарина и ветерана Второй мировой, я собираюсь открыть глаза старому идеалисту на тот прискорбный факт, что, помимо меня, из всех новоприбывших в кибуц не подалась ни единая душа, но Ицик поспешно перебивает:

— Я как раз рассказываю Саше, что как движение ни старается, а исключительные личности затрудняются найти у нас свое место.

— Все потому, что сегодня люди ставят себя выше общества! Товарищи думают только о себе! Это поколение потеряло идеалы, потеряло цель и смысл жизни. Живут в кибуце только потому, что родились в нем, по инерции. То ли дело вот такие замечательные девушки и юноши из Советского Союза! — и бывший глава Гистадрута ласково хлопает меня по спине.

Настало время разбить иллюзии старикана:

— Все совсем не так, — лепечу я. — Я за другом сюда пришла…

Ицхак Бен-Аарон отмахивается куриной ножкой от моих оправданий:

— Это только так кажется! Это и есть диалектика исторических событий: людям кажется, что они действуют так или иначе, руководствуясь личными мелкими мотивами, а на самом деле ими движет неизбежный поступательный ход исторического процесса!

Жизнь с Рони — это, конечно, личный, но вовсе не мелкий мотив. Но любовь была только первопричиной моего прихода в кибуц, теперь я здесь по собственному желанию. Жизнь в коллективе стала моей жизнью, и хочется, чтобы она была успешной, хочется, чтобы меня уважали и приняли, как равную, как свою. Уложиться в прокрустово ложе хочется гораздо сильней, чем быть нетривиальной…

Теперь при виде меня Ицхак Бен-Аарон каждый раз радостно машет рукой и кричит:

— Как жизнь, товареш Тэрэшкова?!

Мне нравится это идиотское приветствие и приятно, что у меня с легендарным товарищем Бен-Аароном есть что-то общее — кроме нас в кибуце вряд ли кто-нибудь еще слыхал о Терешковой.

Между тем, мои русские книги прочитаны и перечитаны, а несмотря на то, что говорить на иврите мне стало едва ли не легче, чем по-русски, прочесть на нем что-нибудь, кроме газетных заголовков, все еще является тяжким трудом. Но поскольку жизнь без чтения невыносима, бреду в кибуцную библиотеку со списком рекомендованных Ициком книг. Выбираю роман “Мой Михаэль” Амоса Оза. Это будет первая книга на древнееврейском, которую я прочитаю по доброй воле, не понуждаемая ни школой, ни экзаменами.

Раз в месяц мы с Рони ездим навещать родителей в Иерусалим. Как правило, мы останавливаемся у мамы, смирившейся с нашим сожительством и, как и все остальные, давно поддавшейся шарму моего друга. Я дорожу этими поездками, они дарят редкую возможность побыть с любимым без постоянной компании. В кибуце Рони почти все время в гуще других ребят. Спать он приходит намного позже меня, а встает, наоборот, раньше. Зато в автобусе мы, наконец-то, только вдвоем, и у нас сколько угодно времени. Его остроумие и обаяние ненадолго принадлежат мне одной, и я смеюсь его шуткам, расспрашиваю о последних сплетнях… В Иерусалиме Рони тут же мчится встретиться с Дани и Галит и рьяно агитирует друзей пойти по его стопам.

— Вот даже Саше нравится, — приводит он убедительный довод, — скажи, Саш?

— А что тебе там нравится? — спрашивает Галит недоверчиво, выпуская на меня облако дыма.

— Там никогда не скучно, хоть и не просто. Отношения с людьми интересные, я себя узнаю с другой стороны, наверное, меняюсь… — Я задумываюсь — не хочется просто звучать агитбригадой. Не стоит также упоминать такой плюс, что там никому нет дела до того, что мной так и не преодолены экзамены на аттестат зрелости. Гораздо подозрительней тот факт, что я не служила в армии. Чтобы люди не думали, что имеют дело с душевнобольной или пропащей, приходится терпеливо объяснять, что меня не мобилизовали, поскольку я прибыла в страну почти в семнадцать лет, с матерью-одиночкой на шее. А высшего образования в кибуце у многих нет, ну и что? У Галит и Дани его тоже нет. Только мама и ее подружки считают, что без него нельзя жизнь прожить. — Ни стирать, ни гладить, ни готовить, ни в магазин ходить, ни посуду мыть, ни в автобусах трястись, — безудержно хвастаюсь я.

Галит затягивается поглубже, и ехидно спрашивает:

— Что же ты вместо всего этого делаешь?

Врать, что на досуге де открываю новые законы астрофизики, не стану, но и в том, что большую часть времени запойно режусь в карточную игру “тач”, тоже признаваться не спешу:

— Мы много времени проводим в общении, в бассейн ходим, — и чтобы окончательно рассчитаться за дрессировку при чистке туалета, небрежно добавляю: — Думаю записаться в кружок парашютистов-любителей…

Осенью приехала в гости мама. Я заказала на конец недели комнату для гостей, поставила на стол цветы, испекла пирог, взяв на кухне муку, яйца, молоко, масло и яблоки. Рони одолжил машину из кибуцного гаража, и мы встретили маму на остановке автобуса на перекрестке. Она гуляла по кибуцу, и ей все нравилось: цветущие розы, газоны, орошаемые поливалками, вкусная еда в столовой, улыбчивые люди, ездящие по дорожкам на велосипедах, шумная молодежь, играющая в мяч у бассейна… Мама сказала:

— Н-да, настоящий рай! Только не все способны в раю жить…

Но я пытаюсь завоевать себе в нем место. Я все чаще хожу на обеды вместе с Далией. С тех пор, как брошенная мужем Далия развернула кампанию по борьбе с его новой подругой, у нее испортились отношения почти со всеми остальными членами кибуца. У Далии три сына, четырнадцати, десяти и восьми лет, каждый из них живет и растет в своей группе, но после четырех часов они приходят к ней в комнату, навестить. Младшие все еще ходят с ней вместе на ужин.

— Если бы не дети, — ворчит Далия, — давно бы в какой-нибудь другой кибуц ушла! Здесь даже мужиков подходящих нет!

— А мне как раз кажется, что в Гиват-Хаиме много красивых мужчин, — замечаю я, — все такие мускулистые, загорелые…

— Все женатые, с половиной из них я в детском саду на одном горшке сидела, — пожимает плечом Далия, — а вторая половина — дружки-приятели Яира. Вот и найди себе здесь кого-нибудь! Зато хорошенькие девушки редко в наших деревнях засиживаются! У красоток сегодня есть более интересные варианты судьбы, чем всю жизнь детские задницы подтирать. Но вот эта классно выглядит, — указывает Далия на девушку, выходящую из столовой. — Чего-то я ее сзади не узнаю, кто такая?

— Шоши, — отвечаю я тоскливо, — просто она постриглась…

Далия сразу поправляется:

— Сзади-то она лучше, чем спереди.

Я пытаюсь сохранить объективность:

— Она и спереди ничего. Ее проблема — не внешность.

Каждого очередного кавалера Шоши окружает неослабевающим вниманием, заваливает выпечками, каждому счастливчику норовит что-нибудь связать. До сих пор долго выдержать ее заботы не смог ни один. По-видимому, Йенсены не так податливы, как Рони.

— Сегодня женщины хотят в костюмчиках в офисах сидеть, маникюр делать, а не проводить целый день в рабочих ботах между детским домом и кухней.

— Ну, не все же обязаны работать на кухне…

— Не обязаны, а так получается. Мало женщин выдерживают работу в поле или в коровнике, особенно когда есть дети. А чтобы чистую работу получить — образование надо иметь. А мы его как правило под занавес заслуживаем… Так что красивые девушки еще в армии с кем-нибудь из городских знакомятся и в хозяйство больше не возвращаются. Только я была такая дура, что вернулась, да еще Яира притащила…

— Знаешь, — я пытаюсь ее утешить, — в городе одной с тремя детьми остаться тоже не подарок.

— Черта с два бы он меня в городе оставил! Я бы его алиментами задушила! А тут просто — безрасчетный развод!

Надо отвлечь ее от навязчивой болезненной мысли:

— Почему в кибуце девушки наряжаться не любят?

— Как не любят? Знаешь, сколько у каждой джинсов?

— Да чего ж всё джинсы да джинсы? Почему не носят юбки, платья?

— Ну, Саш, не все готовы одеваться так… особо, как ты…

Я размышляю над словом “особо”, и решаю, что хорошее слово, необидное, можно даже принять за комплимент.

— А выделяться мы, правда, не любим, — заключает Далия, оглаживая на коленях вытертый ситчик. — Или боимся. Среди людей живем…

Но я, поскольку у меня есть Рони, могу позволить себе выпендриваться. В течение месяцев подготовки группы мой друг раскрылся не только как заводной и компанейский парень, оказалось, что он обладает многими качествами лидера, остальные ребята охотно прислушиваются к его мнению и стремятся держаться поближе.

В сентябре заканчивается, наконец, девятимесячный срок подготовки “ядра” в Гиват-Хаиме. За это время несколько юношей и девушек вернулись в город, то ли не ужившись, то ли разочаровавшись в кибуцном идеале, один парень, увлекшись местной девушкой, остался в Гиват-Хаиме, а одна из девчонок — Лилах, успела влюбиться в голландца-волонтера и отбыть с ним в Амстердам. Остальные переезжают в Итав.

Эстер в последний раз проверяет мою подготовку:

— Что такое настоящий сионист-пионер, знаешь? Помнишь, как сказал наш Йоси?

Еще бы! После девяти месяцев бок о бок с Эстер? Даже во сне:

– “Тов ламут беад арцейну!” (“Хорошо умереть за Родину!”)

— Да нет, не то! — она досадливо отмахивается от старательной, но несообразительной ученицы. — Он сказал, что истинный основатель страны, это не рабочий, и не врач, и не инженер, это тот, кто нужен Родине. Нужен врач — он врач, нужен солдат — он солдат, нужен пахарь — он пахарь…

Ага, не будучи ни врачом, ни инженером, ни солдатом, ни пахарем, я, конечно, легко сгожусь в прекрасные пионеры!

— Кто был ничем, — успокаиваю я бабку, доказывая, что усвоила, — тот станет всем!

— А еще Йоси говорил, что самое главное — это строить! “Ливнот, ливнот ве-ливнот!” Строить, строить и строить! Помни это! И от себя скажу — будьте, как мы: один за всех, а все — за одного!

Я не успеваю подумать, что неплохо было бы ей применять сии возвышенные мушкетерские идеалы к своей товарке Пнине. Не успеваю, потому что замечаю, что Пнина дошивает детские штанишки из эстеровой фланельки.

— Старуха уже совсем ничего не видит! — извиняющимся тоном шепчет Пнина. — А внуки — это святое! Они ж не виноваты в том, что у них такая бабка!

Я целую обеих и жалею, что у меня нет бабушки, хоть какой.

В последний вечер прощаюсь с Далией. Я дарю приятельнице модные духи “Бэйб”, а она отдаривает меня потрясающим ситцевым халатом по колено, с большими карманами, сшитым по всем кибуцным канонам. Мы обнимаемся, целуемся, и я многократно обещаю не забывать и приезжать навещать.

Утром складываем в грузовик пожитки, состоящие из вороха моей одежды, а также телевизора и ковра, купленных когда-то на мамины льготы, и — прощай бассейн, прощай, столовая, прощай, швейная мастерская! Прощай, Далия — единственная подружка-сабра, прощай, бабка Эстер, прятавшая под своими юбками всю нелегальную иммиграцию в подмандатной Палестине! Мне будет не хватать твоих потрясающих рассказов! Я еду через полстраны в новый кибуц Итав: за Шхемом машина спускается в Иорданскую долину, минует кибуцы Гильгаль и Нааран, а затем, не доезжая пятнадцати кэмэ до Иерихона, там, где ютятся в песчаной пыли глиняные мазанки Уджа, сворачивает направо. Еще четыре километра по свежезаасфальтированному узкому шоссе, и, наконец, первые постоянные жители въезжают в гостеприимно распахнувшиеся ворота. Внутри ограды из колючей проволоки — зеленые лужайки, временные жители Итава — солдаты-поселенцы, мой новый дом и вся наша будущая жизнь.

* * *

Одиночек селят в цементных домиках по двое в комнату, а пары — в недавно завезенные домики-прицепы, которые называют караванами. В нашем караванчике — спаленка, кухонька, туалет-ванная и гостиная. Все крошечное, игрушечное. В стене трясется и дребезжит кондиционер. Он включен с момента нашего вселения, и до декабря мы не выключали его ни разу. Если по какой-либо причине перестает работать генератор, на всей территории наступает непривычная тишина, кондиционер глохнет, жалобно звякнув, и из жестяного вагончика надо вытряхиваться немедля — на сорокапятиградусной жаре он превращается в раскаленную печь. Зной определяет здесь всю жизнь. Каждый выход из кондиционированного помещения — как вылазка на чужую враждебную планету — стараешься скорее добраться до следующего охлажденного пункта. Без особой надобности никто снаружи среди дня не ошивается.

Все население Итава — молодые ребята. Среди новых поселенцев лишь одна семейная пара — Тали и Амос Кушнир, и только один ребенок — их дочка, пятилетняя Эсти. Её возят каждый день в детский сад в соседний кибуц Нааран, так что воспитательные таланты Шоши остаются без применения. Подготовка закончена — игра начинается всерьез.

Что мы не брошены на произвол судьбы, доказывает и то, что кибуц охраняют солдаты, да и большинство жителей Итава по-прежнему составляют солдаты-поселенцы. Как правило, все они тоже уроженцы кибуцев, вызвавшиеся служить более длинный срок — первую его половину, скажем, парашютистами, а вторую — поселенцами в таких местах, как Итав, где еще нет постоянных жителей, но кто-то должен положить почин будущей жизни. Землю кибуц получил от государства, и Кибуцное движение на первых порах полностью финансирует славное начинание. Самоотверженные Ицик и его жена Хана тоже проживут ближайшие полгода в Итаве, постоянно навещают нас и агрономы из центра.

Рони выбрали секретарем кибуца, и он с энтузиазмом приступает к исполнению своих руководящих обязанностей — в основном, улаживать то и дело возникающие конфликты и ставить на голосование важные вопросы: кто где будет работать, чьи обстоятельства требуют особого внимания и нестандартного решения. В Гиват-Хаиме секретарь — это важная и престижная должность, обеспечивающая прикрепленную машину и множество обязанностей в центре Движения в Тель-Авиве, но в Итаве все назначения — дополнительные нагрузки, а днем Рони работает столяром в небольшой мастерской. Деловитый толстяк Эльдад избран экономом и ходит важный, как Синьор Помидор. Работники кухни вершат судьбы товарищей, определяя меню, а от простых смертных не зависит ничего, кроме, пожалуй, самого для них важного — кому с кем жить и кому с кем дружить. Все, включая меня, полны решимости доказать себя и преуспеть.

Мама ворчит:

— Уж если в армию не взяли, можно было бы эти годы использовать с толком! Так нет — вместо учебы умудрилась пойти в аракчеевскую деревню!

Но я здесь добровольно, если определить добрую волю в качестве осознанной необходимости, и в этом вся разница.

Еще до рассвета, в четыре утра, ночной дежурный, охранявший всю ночь территорию вместе с солдатами, начинает побудку. Сначала издалека в ночной тишине слышен стук в соседние двери, и еще можно зарыться поглубже под бок Рони. Но вот уже беспощадный гром трясет наш жестяной караван, и надо вставать, спросонья влезать в шорты и майку, и еще в потемках брести вместе с остальными сонными тенями в столовую, где ждет нагретый дежурными огромный электрический самовар с кофе. Последние блаженные минуты безделья, потом все залезают в грузовик. В отличие от Гиват-Хаима, где поля расстилались непосредственно вокруг жилой территории, угодья Итава разбросаны по всей округе — там, где получилось выкроить делянку среди арабских земель. Некоторые плантации находятся прямо напротив соседнего кибуца Нааран, некоторые — просто посреди пустыни, и добраться до них можно лишь на тракторе. По дороге лицо обвевает еще свежий ветерок, но не пройдет и часа, как безжалостное солнце прогонит последнюю прохладу, а к половине седьмого мир зальет испепеляющий зной.

Мне кажется, что нет ничего на свете изнурительнее работы в поле на сорокаградусной жаре. Так же ли трудно остальным, как и мне? Но почему тогда многие из них перебрасываются шутками, бросаются друг в друга сорняками, а смех Шоши не утихает ни на минуту?

Ури, взявший на себя неблагодарную роль горохового шута, замечает мои муки:

— Что, притомилась левацеа завит?

Левацеа завит, буквально — “исполнять угол”, то есть час за часом, не разгибаясь, тащиться над вонючими и колючими кустиками дынь или прячущимися под листьями баклажанами, когда ноги — одна сторона острого угла, тело с руками — другая, а задница — в его вершине. В общем-то, он безвредный шутник, этот Ури, только очень много вокруг меня крутится. Но сейчас я даже не вижу дурачка — глаза заливает пот, слепит солнце, и отвечать нет сил. Раз так много паясничает, значит, приберег силы, урвав их от производительного труда. Я лишь сдвигаю назад наезжающую на лицо косынку и продолжаю брести, наклонившись к земле, стараясь не поднимать взора на раскаленную нескончаемую плоскость поля. Как только разгибаюсь, поясницу схватывает резкая боль. Мускулистый качок Коби ходит между грядками с пенопластовой канистрой воды и предлагает желающим напиться. Хоть бы поскорее подошел ко мне, а он как назло все время ошивается возле Шоши с Дафной. Наконец мне удается привлечь его внимание. Прохладная вода стекает по лицу и шее, но через секунду становится неотличимой от пота.

— Будет тебе! — нервничает на соседней грядке Ури. — Люди еще не пили, а ты себе все на голову выливаешь!

Остальные опережают меня, надо убыстрить темп, но руки стали вялыми от усталости, ободранные ноги сводит судорога, и, к несчастью, именно мои делянки всегда по колено заросли сорнячищами. В конце ряда дошедшие первыми отдыхают, но пока я, наконец, добираюсь до них, все уже встают и начинают двигаться в обратном направлении. С первой минуты рабочего дня поддерживает только одна мысль: “Это обязательно кончится! Неизбежно придет спасительный момент, когда с конца поля начнут махать, и кричать “Йалла! Халас! Все, хватит!” По времени уже пора — девять утра. Наконец наступает блаженный долгожданный миг, когда четыре часа каторжного труда в нечеловеческих условиях истекли и ребята валятся, обессиленные, на грязную грядку…

— Здорово было, правда? — радостно спрашивает Дафна. — И есть же люди, которые способны целый день просидеть в конторе!

Я-то как раз сумела бы, но решаю этим не хвастаться.

Грузовик везет обратно в хозяйство, на завтрак, и я горжусь, что смогла, что выстояла этот день. Точнее, полдня, потому что после обеда будет еще второй заход.

В прохладной столовой нас ждет мелко накрошенный салатик — кухня, верный тыл, сознающий свое счастье, балует полевых фронтовиков: зернистый творог “Коттедж”, брынза, мягкий хлеб.

За завтраком я, как всегда, сижу с Рони, и когда мы остаемся вдвоем, спрашиваю:

— Что ты думаешь о Коби?

Рони пожимает плечами.

— В городе на темной улице я бы с ним встретиться не хотел. Я думаю, кибуц — его последний шанс.

Коби — кучерявый, накачанный восточный парень из городка Сдерот. Приемная комиссия, в которую входят Ицик, Рони, Дафна и еще несколько людей из Движения, долго колебалась, принимать ли его. В конце концов, взяли на испытательный период. Все это должно было остаться тайной, но Рони не удерживается, и добавляет:

— У него в армии много проблем было…

Ай-яй-яй! Чтобы быть кибуцником, гарвардов заканчивать не обязательно, но вот военную службу парень точно должен пройти с честью! Но Рони обуздывает порыв посплетничать и важно добавляет:

— Мы должны взять на себя какую-то воспитательную роль тоже. Может, пропадет без нас человек!

— Он из кожи вон лезет, старается быть “своим” — первым смеется твоим шуткам, всегда готов принять участие в любой затее… — замечаю я.

— Это все не криминал, — пожимает плечами Рони.

Он в упоении от своей педагогической роли, и нет смысла напоминать, что когда речь идет о тяжелой и нудной работе, Коби обязательно найдет себе дело полегче, например — разносить воду. Задумчиво подцепив на вилку листик салата, подытоживаю:

— Но на амбразуру этот Коби даже ради тебя не ляжет, — и, сжевав лопух, убедительно трясу вилкой перед Рони, который всегда хочет видеть во всех только хорошее. — И не рассчитывай…

— На амбразуру, Сашка, никто ни ради кого не ляжет, — отмахивается Рони.

Подмывает поточнее выяснить, так ли уж “никто ни ради кого”? Но, подумав, решаю не вдаваться. Не тот человек Рони, чтобы успокоить мои сомнения парой ласковых слов. Наоборот, чем больше допытываешься, тем почему-то становится обиднее. Иногда даже кажется, что, может, он не любит меня так, как я его, но когда начинаются такие разговоры, Рони всегда раздраженно говорит: “Я же живу с тобой, чего же тебе еще?”, и на душе не легчает.

После завтрака желающие могут поехать на грузовике в Нааран — там есть бассейн, но таких неуемных мало, все слишком устали, да и чересчур жарко. Народ разбредается по прохладным комнатам, и весь кибуц погружается в сон. Рони после душа валится в кровать и мгновенно засыпает. Два раза в неделю я выдаю желающим библиотечные книги, а освободившись, залезаю в кровать рядом со спящим Рони и до обеда читаю взахлеб очередной роман Дана Бен-Амоца.

В два часа обед, а к четырем все снова лезут в грузовик — обратно в поле. Осталось еще четыре часа работы. Теперь все идет, как в обратной съемке — сначала ослепительное солнце и обжигающий жар, но с каждым часом солнце немного опускается, и в восемь вечера можно было бы дышать, если бы не смертельная усталость…

Рони отоспался днем, и вечером, выкупавшись и поев, идет в клуб — “моадон”, где собирается постоянная компания таких же неугомонных, как он. Но я, к несчастью, не умею спать днем, и поскольку завтра в четыре утра опять раздастся немилосердный стук в дверь, вскоре после ужина заваливаюсь спать.

Что заставляет меня так мучиться? В конце концов, это ведь не тюрьма. В Иерусалим ходит автобус. Можно в него сесть, забыть навеки первую любовь, сдать, наконец, оставшиеся злополучные экзамены и поступить на радость матери в университет… Нет, невозможно. Невозможно. Этого не может быть, чтобы я оказалась самой слабой, чтобы все могли, и только я сдалась! Каким-то образом это все разрешится, потому что представить себе, что таким будет каждый день моей жизни — так же нестерпимо, как и признаться, что я больше не в силах так жить. Каждый раз надо продержаться всего один конкретный выход на поле — лишь четыре часа, а там конец дня, конец недели, а потом что-нибудь обязательно случится и жизнь станет легче… Это все — только временно, потому что если знать, что это — навсегда, то этого не преодолеть. К тому же, я скоро окрепну, перестанет ломить спину, перестанут ныть руки. Наверное.

Неужели человечество, слетавшее на Луну, не могло придумать какую-нибудь механизацию беспощадного земледельческого труда? Разумеется, придумало — школьники!

В самое тяжкое время сбора урожая в Итав начинают прибывать автобусы с городскими школьниками. Конечно, они больше играют и изо всех сил пытаются отлынивать от непривычной повинности, но кибуцники, и я в их числе, стараются выжать из каждой порции детей все возможное.

Сегодня собирают баклажаны. Я стою у грузовика, проверяю, чтобы ящики были полными, и помогаю опорожнять их в кузов. Да здравствует детский труд, он спасает старших! Красивая девочка, ее зовут Шира, Поэзия, тащит ящик. Шира не только красивая, но и старательная, если у меня когда-нибудь будет дочка, я назову ее таким чудным именем. Остальные, поганцы, кидаются друг в друга плодами урожая!

— Немедленно прекратить! — кричу я, но они только смеются.

— Да брось ты, Сашка, — возникает как всегда ошивающийся поблизости Ури.

— Как брось! Это же наш труд, они портят наши овощи, это же денег стоит!

— Это на рынке стоит, — покусывает травинку Ури. — А здесь за весь грузовик, знаешь, сколько платят? — И он называет обидную сумму, в которую не хочется верить.

Не может быть, чтобы за муки всего сезона, за бессонные утра, за надорванную спину и угробленную на бицуа завит юность платили такие гроши!

— Разве с этого можно жить?

— А разве ты с этого живешь? — резонно спрашивает Ури.

Нет, конечно, Итав не живет на выручку со своего скудного урожая. Вот недавно начали разравнивать землю за столовой, там собираются построить для нас новые дома. Разве мы уже заслужили такое роскошное жилье? Все едят и пьют от пуза, получают наличные деньги, пусть немного, в городе я за пару дней зарабатывала бюджет целого месяца в Итаве, но там за все приходилось платить, а здесь это — на глупости, вроде жетонов для телефона-автомата, сигарет да жвачки. Девчонки еще покупают шампуни, кремы, тампоны, ребята иногда — пиво. Итавников приходится не только кормить, но и охранять, доставлять нам воду, ради нас генератор тарахтит днем и ночью… Все это, разумеется, не напрасно, мы, со своей стороны, “помогаем ЦАХАЛу охранять границу и не позволяем иорданской армии пересечь Иордан и сгруппировать свои войска на нашем берегу для массированной атаки на Израиль”. Каким точно образом, я из объяснений Ицика и прочих наших моше даянов так и не уяснила, но я не великий стратег, мне достаточно уразуметь, что моё пребывание в этой точке долины есть дело чрезвычайной национальной важности. Хотя я здесь не ради Родины, я здесь ради самой себя, ради Рони, ради всех остальных ребят. И назло маме.

— Сколько на нас тут тратят, нам за всю жизнь не заработать, — резюмирует Ури мою мысль.

— Рони, если плоды наших трудов так ничтожны, то зачем эта пытка ковыряния на полях? — вытряхиваю я свои сомнения в генеральной линии.

— Потому что кибуцники должны быть сельскохозяйственными рабочими и самостоятельно обрабатывать свои земли. А ты что хочешь, чтобы тебя здесь посадили и сказали: “Спасибо, дорогая Саша, что ты сюда пришла, пожалуйста, не тревожься, мы сами тебе все принесем”?

— А что, есть какая-то ценность в бессмысленных движениях? Арбайт махт фрай?

— Если бы все так рассуждали, то не было бы в Израиле вообще никакого сельского хозяйства!

— Ну на фиг оно тут нужно! Тут одна вода стоит дороже, чем все, что мы растим!

— Значит, надо придумать, что растить, что будет дороже! А пока будем учиться, привыкать, а главное — не быть паразитами!

И агрономы, и сами итавцы одержимы идеей обнаружить какую-нибудь доходную культуру, которую можно было бы выращивать в здешних условиях. Этим дивом должно быть что-то, до сих пор никому не ведомое, и поэтому, очевидно, совершенно не нужное. Но именно на новизну и делается ставка. Все, что людям нужно, уже кто-то производит, на этом не разбогатеешь. Необходимо убедить потребителей, что им не хватает именно того, что производишь только ты. Один из кандидатов на разведение — хохоба. Вроде всем этот куст хорош — растет на скудной, засоленной почве, как раз такой, из которой состоят все угодья Итава, и масло его плодов, как уверяют, вершит чудеса омоложения… Но то ли уже кто-то более проворный напал на этот продукт, то ли еще какие-то препоны помешали, но мечта о чудодейственной хохобе в Итаве так и не воплотилась. Тем не менее, времена, когда кибуцы могли по старинке обрабатывать землю и жить с этого скромно, но достойно, безвозвратно прошли. Да и людей, готовых так жить, не осталось. К сожалению, все это произошло как раз в тот момент, когда “своих” людей, способных вникнуть в нужды кибуцников, попросили отпустить государственный руль. В воздухе повеяло идеями дерзкого предпринимательства и различные варианты коллективного обогащения терзают умы кибуцников. Соседство с городами развития открывает неограниченные возможности использования дешевой рабочей силы. В Гиват-Хаиме, например, был большой консервный завод. Но Итаву, созданному в этой якобы необжитой пустыне, как нарочно (а может и нарочно?) бок о бок с враждебной арабской деревней Уджа, этот путь к благоденствию заказан. Многие оригинальные идеи, доходно воплощенные в некоторых кибуцах, нам не подходят. Так, например, мы не можем выращивать свиней, во-первых, потому что кишка тонка у городских ребят, не получивших эстеровской атеистической закалки, разбогатеть на поставке свинины евреям, а во-вторых, потому что свиньи не в состоянии переносить здешний климат. Но пока мы не придумаем что-нибудь путное, нам придется ковыряться в поле, ибо безделье не соответствует моральному облику кибуцника.

Последняя мантра: ключ к успеху Итава в выращивании экзотических фруктов в зимний сезон. “Местный климат позволит нам производить то, что в Европе оторвут зимой с руками!” — с жаром уверяют друг друга итавцы. Мне в голову пока ничего конкретного не приходит. Остается надеяться, что над этим задумываются и более плодотворные умы.

Сегодня сажаем финиковые пальмы. Это мне нравится. Парни копают ямы на заранее размеченных местах, девчонки подтаскивают саженцы к ямам и закапывают их, утрамбовывая землю вокруг. К полудню все пальмы посажены, ребята наперегонки распределяют последние деревца вдоль шоссе Иерихон — Бейт-Шеан. В отличие от бесконечного коловращения полевой работы, в посадке пальм есть ощущение завершенности, чего-то, сделанного раз и навсегда. Пока эти пальмы еще совсем крохотные, но год за годом они будут расти, приносить плоды, их вершины будут возноситься все выше и выше… Это вам не баклажаны, угробленные на перестрелку школьников… Шоши завладевает шлангом и в то время, как я пляшу вокруг последней пальмы, подбегает и начинает поливать свежеутрамбованную землю. Я снимаю платок, вытираю вспотевшее лицо, а Шоши поднимает шланг и окатывает меня водой. Я прыгаю в струе, бросаюсь отнимать у нее шланг, мы обе хохочем, мокрые с ног до головы, в прилипших к телам майках. Вода. Драгоценная вода. Из-за пересохшего ручья Уджа возненавидела Итав. Мало того, что кибуцники для них — враги-сионисты, мало того, что дорога в кибуц заасфальтирована поверх их кладбища, так еще и воду выпили. Еще весной мы ездили к верховьям ручья, откуда стремительный поток несся вниз по крутому бетонному желобу. Подхваченная струей воды, обдирая о бетонные стенки плечи и колени, я вместе с другими девчонками с воплями и счастливым смехом скатывалась в маленький бассейн внизу. А теперь и в желобе, и в русле сухо. Агрономы категорически отрицают причастность Итава к исчезновению воды, утверждая, что кибуц качает воду из подземных резервуаров, а флюктуация воды в Удже — явление сезонное. Палестинская деревня не верит объяснениям израильских ученых. Когда кому-то из нас случается ждать автобуса на остановке в Удже, вокруг мгновенно собираются, скачут и дразнятся противные сопливые мальчишки. Они спускают штаны и шокируют сионисток своими пиписьками. Мы их игнорируем, но на самом деле они мне отвратительны. В Иерусалим я иногда езжу к зубному врачу, заодно встречаюсь с мамой. И уж конечно захожу в универмаг, порой даже что-нибудь покупаю. В идеале кибуцники, конечно, должны жить исключительно с полагающегося им бюджета, но пока почти ни у кого не получается. Как только выходишь за ворота родного селения, набрасываются неодолимые соблазны. Хорошо, что с прежних времен в банке осталась кое-какая спасительная заначка. У многих есть гораздо больше — например, у хромой Леи, переболевшей в детстве полиомиелитом, имеется собственная машина “Вольво”, купленная с помощью родителей и инвалидной скидки. Разумеется, личную машину в кибуце держать нельзя, и “Вольво” осталась припаркованной в родительском гараже. У остальных тоже что-то припрятано, по меньшей мере “демобилизационные”. Некоторые из нас, например, марокканка Шоши, из бедных семей, а у родителей Анат, наоборот, вилла в Кфар-Сабе. Но здесь это не важно. Во-первых, любое богатство остается за воротами, в Итаве все живут одинаково, а во-вторых, тут совсем другие критерии, и нет ничего важнее, чем оценка окружающих. Из девчонок самая популярная и самая веселая — Дафна. Маленькая, смуглая, как все йеменки, темная грива вьющихся волос, ямочки на щеках, черные смеющиеся глаза и уйма шарма. Ее обожают и парни, и девушки.

Сегодня после завтрака девчонки собрались у нее в комнате, и она всем по очереди сводит усы ниткой. В последнее время Дафна часто зовет меня в свою компанию. Борьба с волосяным покровом — основная забота израильтянок, и можно только удивляться различным способам, изобретенным женщинами Востока для этой цели. Дафна пальцами обеих рук быстро закручивает две нитки, скользящие по коже, волосики попадаются внутрь и вырываются.

— Везет тебе, Саша, что у тебя нет этих забот!

— Зато смотри — какие у тебя густые волосы на голове!

— Да, я их даже расчесать могу только под душем, намылив…

— Зато я на солнце сгораю… Веснушками вся покрылась… — Я ищу в себе еще какие-нибудь утешительные для подруг недостатки.

— А на руках я сниму над конфоркой, — решает Орит.

— Это как? — мое развитие застряло на постыдно элементарном бритье голеней.

— Очень просто. Идешь на кухню, когда там не свирепствует Рина, включаешь газ, и быстро так проводишь рукой над огнем, волосики спаливаются, а кожа остается цела!

Играет пластинка, Билли Джойль поет “Honesty is such a lonely word”, все молча, целеустремленно ощипывают кожу. Дафна поднимает голову и задумчиво говорит:

— Эта песня, Саш, про тебя!

— Почему про меня?

— Ты знаешь, что такое — “анести”?

Я отрицательно машу головой, единственное, что осталось в наследство от французской спецшколы — абсолютное неведение английского.

— Это значит “искренность”, — Дафна закуривает. — Твое основное качество, Саша. Это мало про кого можно сказать…

Все девушки с какой-то новой симпатией смотрят на меня.

— Ну вот, а мама всегда думала, что это бестактность!

Мы вместе смеемся. Неловко, но приятно: оказывается, Дафна обращала на меня внимание и составила обо мне мнение, да еще откопала нечто такое, о чем я сама даже не подозревала. Совсем маленькое и не шибко завидное качество, не ум, не красота, не талант, не популярность, не остроумие, даже не сила, а всего-навсего такая крохотная чепуха, даже не понятно, на что пригодная, как искренность, но все же Дафна углядела! С помощью Билли Джойля, спасибо ему.

Орит говорит:

— Ты вообще совсем не такая, какой мне сначала показалась.

— А какой я казалась?

— Такой… — Она ищет подходящее слово: — Холодной, что ли… Недоступной, надменной…

— Да, — подхватывает Анат, — идешь себе, никого не замечаешь, глаза устремлены вдаль, юбки развеваются!

Это я-то, я, которая на каждый лучик человеческого тепла, как мотылек на огонь!

— Да нет, девчонки, вы что? Просто я стеснительная. Да и вижу плохо, и о своем чем-нибудь думаю…

— Поедем с нами в бассейн! — предлагает Орит.

— С удовольствием, только я плавать не умею.

— Хочешь, я тебя научу? — говорит Дафна.

Замечательно — пионерский отряд взял шефство над гадким утенком! Но по-настоящему с Дафной подружиться невозможно — вокруг нее постоянно люди, и она дружит со всеми. Одного такого мне в жизни хватает. У подруги должно быть время только для меня. Это Тали. Она намного старше, ей двадцать восемь, у нее уже пятилетняя дочка Эсти, единственный ребенок у нас. Эсти растет в Итаве, как Маленький принц, — всеми любимая и очень одинокая. Днем ее возят в детсад в Нааран, а ночью она, в соответствии с кибуцными идеалами, спит в своем собственном “Доме детей”, и каждую ночь кто-то из девчонок дежурит там, охраняя ее сон. Тем самым теряются трудодни, но зато Кушниры могут участвовать наравне со всеми в вечерней жизни кибуца. Когда-то Тали с Алоном танцевали в ансамбле израильской песни и пляски и гастролировали по всей Европе, интересовавшейся после Шестидневной войны всем, что касается героических израильтян. К счастью, покончив с подскоками и притопами, Тали окончила курсы бухгалтеров, так что теперь в Итаве у нее, одной из немногих, ценная гражданская профессия. Ее в поле не гоняют. Сидя за счетной машинкой, бывшая танцорка сильно располнела, и трудно поверить в ее блестящее сценическое прошлое. Она рассказывает мне о поездках, о выступлениях, но чаще мы вместе смотрим фильмы. Израильские трансляции здесь никакая антенна не ловит, зато сквозь электронную пургу можно посмотреть иорданское телевидение. Новости единолично поставляет король Хусейн, который неутомимо разрезает какие-то ленточки, принимает, целуясь не хуже Брежнева, неких высокопоставленных гостей, залезает и вылезает из вертолета, в общем, дает понять, что монаршая жизнь — не сахар. Есть и новости на иврите, которые, по-видимому, задумывались в виде сокрушительной подрывной пропаганды, но важный толстый усатый ведущий невольно умудряется превращать это в истинную комедию. На Ближнем Востоке живет множество палестинцев, прекрасно говорящих на иврите, но с экрана новости почему-то читает человек с какими-то совершенно иными заслугами. С ивритом он знаком приблизительно так же, как деревенский фельдшер с латынью. Но главная приманка иорданского вещания — это американские недублированные фильмы. Тали умудряется синхронно переводить “Старского и Хатча”, “Человека, который стоит шесть миллионов долларов” или “Ангелов Чарли” и еще высказывать кучу ценных соображений по ходу сюжета. Если я пропускаю какой-нибудь боевик, то за обедом подружка способна пересказать в мельчайших подробностях “Анни Хилл” или “Охотников за оленями”. Нас волнует не только искусство, но и настоящая жизнь в большом мире: мы радуемся победе песни Гали Атари “Аллилуйя” на Евровидении и всесторонне, вдумчиво сравниваем ее с прошлогодним победителем “Аба-ни-би”, недоумеваем, как это красавица Офира Навон могла выйти замуж за старого и толстого президента, переживаем, что роддом перепутал младенцев, ужасаемся смерти двух девочек, задохнувшихся в старом холодильнике, радуемся спасению детей, унесенных ветром на середину Кинерета. Как вся страна, мы травмированы нападением террористов на ясли кибуца Мисгав Ам и тревожимся за нашу маленькую Эсти, хотя вероятность нападения террористов на Итав ничтожна: Иордания, если не считать иврита на ее экране, с 67-го сравнительно мирный сосед, и хотя нарушения границы случаются, их сразу обнаруживают наши пограничники. Так что террористам на Западном побережье Иордана взяться неоткуда. К тому же поселение охраняется солдатами. Бухгалтера Тали волнует смена лиры на шекель, тяжкое экономическое положение в стране, замораживание ставок и зарплат, повышение налогов, урезание бюджетов. Мы радуемся, что кибуц защищает нас от всех этих напастей. Обсуждаем и новости медицины — дети из пробирок, успехи борьбы с раком. Я не сомневаюсь, что до тех пор, пока я состарюсь, рак научатся лечить. В чем я сомневаюсь, так это в том, что когда-нибудь состарюсь. Конечно происходят на планете события и поважней — скажем, подписание мира с Египтом, революция в Иране, свержение Иди Амина, избрание Маргарет Тэтчер, провал американской операции спасения заложников, ввод советских войск в Афганистан… Но мы не пускаемся в открытое море этих событий, предпочитая держаться пусть мелких, но зато знакомых прибрежных заводей, из которых складывается жизнь: кто как выглядит и с кем живет, кто кому что сказал и как себя ведет… Рони напускает на себя важность и делает вид, что не любит таких разговоров, но жить среди людей и не наблюдать за ними, не обсуждать их поведение с лучшей подружкой невозможно.

У овчарки Ласси появились прелестные щенки. Я хожу любоваться ими, и в конце концов не выдерживаю, беру себе одного — самого славненького. Щенок такой беспомощный, крохотный. Я сажаю его в коробку из-под ботинок, он жалобно пищит, и замолкает только у меня на руках. Рони качает головой:

— Сашка, это же помесь овчарки с доберманом, а не болонка! Ты его портишь!

Но удержаться от того, чтобы целовать и тискать пушистый комочек, совершенно немыслимо. Его будут звать Шери, “мой дорогой”. Паршивец изжевал пластинку и нарядные туфли, а сердиться на него не хватает суровости. Теперь я всюду хожу в постоянном сопровождении тявкающего клубка.

Сегодня вечером все собираются на барбекю из пойманного ребятами дикобраза. Я тоже иду вслед за Рони. Дрор и Эльдад развели огромный костер, немного поодаль, в темноте, стоит большая клетка, в которой кто-то возится. Огромный дикобраз словно знает, что ожидает его, и упорно тычется носом в прутья, несмотря на то, что весь нос уже окровавлен. Меня берет ужас, мне жалко его и противно представить, что скоро этого зверя убьют и будут есть. Клетку уносят, все продолжают сидеть у костра, болтать, смеяться. Ури играет на гитаре, Ицик — на аккордеоне, все поют старые израильские песни, большинство из них на мотивы советских, которые в России давно плесневеют в репертуаре Зыкиной, а тут исполняются ребятами на полном серьезе. Ну, может, не все на полном серьезе. Когда Дафна задорно заводит “Ану бану арца ливнот у-леибанот ба…” (“Мы прибыли в Страну, строить себя и ее…”), Ури сразу подхватывает дурным частушечным голосом: “Мы прибыли в Страну, поймать в ней девчат…”) Я полулежу в объятиях Рони и ненадолго засыпаю. Просыпаюсь оттого, что он подает мне шампур с нанизанными маленькими кусочками мяса. Жалко дикобраза, но с другой стороны, я проголодалась, и запах жареного мяса соблазняет.

Пробую — кусок жилистый, но есть можно.

В ближайшие выходные решено устроить показ мод.

Дафна говорит:

— Ну, Саша, ты у нас самая большая модница! Не ударь в грязь лицом!

Быть самой большой модницей здесь совсем не трудно — надо только являться на субботний ужин в юбке вместо шорт. Но показ мод — это моя стихия. Натянув недавно купленный на улице Яффо овероль с уймой карманов, туго перетянутая широким поясом и с молнией, распахнутой на груди почти до пупа, я, балансируя на высоченных каблуках, прохожу по столам, сдвинутым в линию вместо подиума, старательно вертя бедрами и взмахивая накрученными локонами. Мое выступление вызывает бурю криков, свиста и аплодисментов. За мной, осмелев, выходят и остальные девчонки, вырядившиеся кто во что горазд. Всеобщее восхищение на глазах у Рони очень приятно, но еще приятнее сознание, что я не просто участница, а лидер и наставник остальных девчонок. Даже Шоши, и та выходит в придуманном мною наряде: в косыночке, шортах и ковбойских сапогах: ни дать, ни взять пионерка поселенческой эпохи.

— Как ты не падаешь в этих туфлях? — с уважением спрашивает меня Дафна.

— Подумаешь! Я в таких раньше на работу каждый день ходила. Утром надевала и вечером снимала, — небрежно бросаю я. — Это тебе не винтовку чистить…

Проклятые автоматы раздали немедленно по прибытии в Итав. Был инструктаж по применению, хранению и чистке личного оружия, но я пропустила его мимо ушей, как нечто, что “господам, а не нам”. Я тут единственная, не служившая в армии, и понятия не имеющая, что делать с этой железякой. Не могу представить, чтобы мне когда-нибудь понадобилось отстреливаться. “Узи” мирно покоится под кроватью. Я иногда натыкаюсь на него, когда ищу Шери, и запихиваю поглубже.

После демонстрации мод ко мне подходит Рони и протягивает какой-то твердый желто-зеленый фрукт. Фрукт странно пахнет.

— Что это?

— Манго, — говорит Рони. — Индийский фрукт, очень полезный.

— А как его едят?

Перочинным ножичком Рони отрезает золотистый кусочек.

— На, попробуй, только шкурку не ешь.

— Вроде вкусный, только запах непривычный…

— Решено разбить в Итаве опытную плантацию — деревьев пятьсот — семьсот пятьдесят. — Я рекомендовал поставить тебя ответственной за этот проект. Хочешь?

Я беру из его рук драгоценный плод и подношу к лицу. О, как дивно пахнет это золотистое чудо!

— Вот оно! То, что будет только у нас! — счастливо выдыхаю я.

— Да, пока их почти никто не выращивает. Это тебе не баклажан, килограмм за лиру в базарный день.

Какой великий взлет для рядовой труженицы полей! Что там какие-то Шошины ясли: теперь у меня своя плантация экзотического сокровища!

Сажали, как всегда, все вместе, но я чувствовала себя хозяйкой, потом уже самостоятельно высаживала новые деревца взамен не привившихся. По утрам я больше не лезу в общий грузовик, до плантации меня подвозит на тракторе Ури.

— Видал, через несколько лет мы завалим всю страну нашими манго! У нас будут разные сорта! — хвалюсь я. Ури недостаточно впечатлен. — Мои манго — одни из первых во всем Израиле! В Европу экспортировать будем и продавать там на вес золота!

— Ладно тебе, Сашка, — смеется Ури. — Подумаешь — фрукт выращиваешь! Тебя послушаешь, можно подумать, ты пенициллин изобрела!

Он довозит меня до плантации и оставляет там одну до обеда. Быть самой по себе приятно. Я брожу, мажу стволы известью, проверяю систему полива. Часов у меня нет, но когда солнце поднимается достаточно высоко и живот начинает бурчать от голода, с нетерпением принимаюсь высматривать свой транспорт. Трактора все не слышно и не видно, зато на соседний холм прибредает с своими козами арабский пастушонок. Делать ему нечего, и он следит за моими действиями, время от времени истошно покрикивая на своих подопечных. Это меня смущает. Во-первых, вокруг ни души, мало ли что ему в голову придет, во-вторых — даже пописать невозможно.

Наконец является Ури.

— Сашка, а давай я буду тебя охранять! — с восторгом придумывает себе важное дело этот болтун. — Ты так не смотри, — добавляет он. — Я — десантник, в ударных частях служил!

— Ну да, я окучивать, поливать буду, а десантник — на холмике посиживать и любоваться, как на меня глазеет еще один бездельник!

В последующие дни пастух продолжает выгонять своих коз на соседние совершенно лысые барханы. Видимо, ему интересно следить за моими опытными земледельческими приемами. Или за моими голыми ляжками. Может, выудить из-под кровати и приволочь сюда на всякий пожарный покрывшийся ржавчиной узи? Я представляю себе, как весь день огромная тяжелая махина будет хлопать меня по попе, — не бросишь же автомат за кустом! — и отказываюсь от этой мысли. К тому же, я не умею стрелять. Скажи я только слово, и, конечно, меня, неженку и слабачку, без малейшего военного опыта, охотно заменят на какую-нибудь более геройскую личность — скажем, Дафну, а то и Шоши… А может, установить добрососедские отношения — помахать пастуху рукой, или прокричать что-то идущее от сердца, вроде “Аллан у саллан”? Увидит, какая я милая, и сразу отбросит возможные дурные намерения, типа изнасиловать и убить сионистку в этом пустынном месте… А вдруг, наоборот, припрется развивать и углублять международную дружбу?…

На следующее утро я сменяю белые шортики, оставляющие половину задницы снаружи, на длинные холщовые штаны с множеством карманов. Один из них оттягивает перочинный ножик. В последующие дни каждый из нас торчит на своем участке, полностью игнорируя присутствие другого: мы напоминаем две половинки экрана, одновременно показывающие две не связанные между собой реальности.

Площадка перед столовой вроде форума. Вот и сейчас там жарко спорят Рони и Дафна.

— Все, — заключает Рони, — я звонил врачу, и вас необходимо проверить!

— Что за глупости, — машет рукой Дафна, нервно почесываясь, — я себя прекрасно чувствую!

Несмотря на возражения, Рони везет девушку и еще троих ребят в Нааран, в ближайший медпункт. Оказывается, они опрыскивали поле от какой-то напасти, и то ли ветер не в ту сторону подул, то ли сами из шалости или по ошибке окатили друг друга ядовитой жидкостью. Теперь у них берут кровь на анализ.

Небрежных работников отчитывают, раздают им маски, рукавицы, и на следующий день они опять выходят травиться в поле. Маски и рукавицы валяются на дне грузовика.

Больше всего пугают рассказы про иерихонскую розу. Несмотря на романтическое название, это вовсе не цветок, а след от укуса какой-то страшной здешней мухи. Говорят, что рана не заживает месяцами и навсегда оставляет тяжелый уродливый шрам.

— Рони, а если меня эта иерихонская муха в лицо укусит, ты меня все равно будешь любить?

— Особенно, если в нос, — уверяет Рони, — просто жалость, что она пока еще тебя не укусила.

Пока иерихонская муха вообще никого не укусила. Может, это просто часть фольклора — жуткие россказни отважных британских первопроходцев, посещавших в прошлом веке долину Иордана в сопровождении местных проводников и старательно отмечавших в дневниках, что белый человек в здешних местах выжить не в состоянии. Зато скорпионы действительно кусаются постоянно.

— Это не опасно, — утешает Ицик толстого Эльдада. Все стоят вокруг и сочувственно ужасаются кошмарному виду его ноги. Никому, кроме самого Эльдада, не хочется легкого исхода.

— Наверное, все-таки не выживет, — тихо, но слышно предполагает Ури.

— Почему не выживет? — не соглашается Дафна. — Если вовремя ампутируют, еще есть шанс…

Эльдад держится за ногу и всхлипывает. Нога страшно распухшая, хотя она и до укуса большим изяществом не отличалась.

— Болит ужасно, — подвывает эконом.

— Яд скорпиона убивает только детей и беременных, — пренебрежительно машет рукой Орит, закаленная зверскими методами сведения волос.

— Я еще совсем дитя, — всхлипывает неженка.

Рина, тронутая его муками, берет страдальца за руку. Кончается дело поездкой в Иерусалим, в больницу “Адасса”, в сопровождении доброй Рины. Я ужасно боюсь скорпионов, поэтому, когда хожу по газонам, стараюсь внимательно смотреть под ноги, не шевелится ли что-нибудь в траве. Как-то вечером я вошла в прачечную забрать белье, и когда включила свет, успела заметить отвратительное гигантское насекомое, мчавшееся прямо к моим ногам с поднятым, как парус, хвостом. Я отпрыгнула, схватила метлу и после нескольких промахов сумела пришибить гадину. С этих пор, входя в темное помещение, я всегда первым делом включаю свет и осматриваю пол.

Зато миновать нашествия саранчи не удалось никому. Постепенно все смирились с новым ударом судьбы, перестали обращать внимание на эту египетскую кару, только старались отряхиваться, поднимаясь с травы. Труднее было притерпеться к тому, что эта нечисть залетала в кастрюли. Как ни старались повара уберечь от нее супы, стоило только приподнять крышку, — посолить или добавить овощи, — и саранча тут же устремлялась внутрь, чтобы кануть в кипящем вареве. Научились есть внимательно. Проклятые насекомые исчезли так же внезапно, как и появились.

К зиме работы на манговой плантации временно приостановились, и меня, знаменитую своими швейными талантами, перевели на совсем блатную работу — в прачечную. Мне было дано спецзадание: к въезду в новые дома сшить всем желающим занавески.

Из чувства солидарности с рабочим классом и чтобы как можно больше времени проводить с Рони, продолжаю вставать в четыре утра. Попив кипятку с плавающим в нем крошевом кофейных зерен и помахав вслед грузовику, мы расходимся до завтрака: Рони идет в столярню, а я — в прачечную и начинаю сортировать белье. Простыни отдельно, наволочки отдельно, они грязнее, их надо стирать с особенным порошком. Всю эту премудрость мне преподала тетечка, специально с этой целью прибывшая из Гиват-Хаима. Она там жизнь стирке посвятила, она знает. Трусы и лифчики предписывается завязывать в авоську, но все бросают как придется, хорошо, что к каждой вещи намертво приклеена личная метка владельца. Шери пытается помогать развешивать чистое белье или хотя бы стаскивать с веревки. Он уже подрос, не такой маленький комочек, но для мамы Саши — по-прежнему малыш. До завтрака я успеваю вшить новую молнию в джинсы Дрора и с чувством исполненного долга иду в столовую. Рядом с Рони стоят Галит и Дани. Рони обращает ко мне сияющее лицо:

— Саша, смотри, кто к нам приехал!

Дани сгребает меня в медвежьи объятия.

— Ну, ребята, поживите у нас выходные, осмотритесь и решайтесь! — говорит Рони.

Он давно уговаривает друзей бросить бесперспективное переливание из пустого в порожнее в городе и начать содержательную и исполненную смысла жизнь в Итаве. Что касается Дани, тому уже давно приелся опыт жизни городского пролетария, и он готов найти себе лучшее применение, но бедняга не смеет даже на минуту отлучиться от Галит, не только что самовольно в кибуц податься.

Идет сбор дынь, это работа авральная, на нее, несмотря на субботу, выходят почти все. Кроме Галит. Она, как ни в чем не бывало, подбредает к столовой только когда видит, что народ вернулся с поля. Небрежно покуривая, накладывает себе полную тарелку салата, выбирает самый большой кусок пирога, милостиво улыбаясь, подсаживается к нашему столу.

— Галит, это было отлично! — выдыхает счастливую усталость Дани. — Я так здорово давно не работал! А Сашка-то какая молодец! Вот не мог себе представить ее на сборе дынь!

Даже мне легче пережить утро на поле, когда это не на всю жизнь, а просто тяжкое и почетное спортивное состязание. И восхищение Дани, и то, что Рони слышит его слова, приятно ужасно, но задевает, что Галит нарушила обычай, по которому те, кто взвешивают возможность переселения в кибуц, присоединяются к таким субботникам. Мне кажется, что лежебока не заработала морального права так уверенно наваливать себе в тарелку провизию в нашей столовой. Но есть люди, которым можно то, чего нельзя простым смертным. Никому и в голову не приходит укорить Галит. Как будто достаточно того, что она готова разрешить Дани пахать наравне со всеми. Галит знает, что она не такая, как все. Позже, в бассейне, она полулежит в кресле, подставляя солнцу и взглядам кибуцников свою чудесную фигуру, курит, и вокруг нее очень быстро образуется группа желающих познакомиться поближе. Рядом с этой Венерой Боттичелли я ощущаю себя тощей Олив, подружкой матросика Попая. Я к ней особой симпатией не пылаю, но почему-то меня все равно задевает, что она не обращает на меня внимания, хотя мы жили в одной квартире и зазвали ее сюда именно мы с Рони. Может, если бы Галит как-то выделила меня, то и неприязнь сошла бы на нет.

— Есть равные, и есть более равные, — негромко замечает Рина. — Всегда будут такие, которые хотят помогать и убирать, и такие, которые придут только покушать.

— Во всем в кибуце провели уравниловку, а в самом важном — в отношении друг к другу — не смогли даже здесь, — вздыхаю я. Обидно: мне ради того, чтобы быть в компании, приходится все время доказывать себя, а Галит это дается легко и совершенно незаслуженно.

— Потому что нет в мире справедливости, даже в кибуце, — недовольно бурчит Рина, переводя взгляд с моего шоколадного мороженого на свой выпирающий животик. Я всегда ощущаю себя неловко рядом с толстушками из-за смеси чувства вины и невольного превосходства.

— И все-таки странно, что люди тянутся к высокомерным типам.

— Потому что им кажется, что эта высокомерность оправданна. Галит умеет многозначительно курить вместо того чтобы говорить, а молчание — золото, — вздыхает рассудительная подруга, — люди всегда воображают, что за молчанием скрывается что-то значительное.

Мое уважение к Рине возрастает, превосходство испаряется, и возникает приятное ощущение сообщества и взаимопонимания. Ну и что, будто говорят, что Рина пришла в кибуц, отчаявшись найти себе жениха в городе! Какая разница, почему и из-за чего пришли сюда люди? Я здесь тоже не потому, что начиталась Теодора Герцля. Важно, как они себя ведут. Возможно, оправдается расчет Рины на то, что тут, в постоянном интенсивном общении, люди могут оценить друг друга не только по внешнему виду. Пусть будет так — и для Рины, и для Галит.

Поздней осенью на территорию Итава въехали громадные семитрейлеры и привезли бетонные панели новых домов. Через несколько месяцев вырастает целый ряд серых двухэтажных комплексов. Жилье распределяют парам по жребию, нам выпадает второй этаж, зато с большим балконом. Напротив поселились вместе Рина и Эльдад.

Одновременно проходит торжественная церемония посвящения друг друга в полноправные члены кибуцного товарищества. Все собираются в столовой, у каждого список тех, кто желает принять статус товарища. Это не просто почетно: член кибуца одновременно становится и членом движения “Объединенный кибуц”, которое гарантирует социальные и финансовые права всех своих товарищей. Хозяйство Итава еще совершенно не рентабельно, но все же быть в нем пайщиком приятно.

Все сосредоточено склонились над списками — ставят галочки, кого-то вычеркивают. Я уверена, что моя кандидатура пройдет, за время совместной жизни я стала если не популярной, то, по крайней мере, совершенно своей. Интересно, как проголосует Шоши? Я ставлю против ее имени галочку. Простушка продолжает гоготать и всюду быть первой затычкой, но с каждым ее неудавшимся романом (а таких все больше и больше) я становлюсь гораздо терпимее. Может, этот процесс не обязательно говорит о доброте моего сердца, но не моя вина, что у Шоши такой непреодолимый разрыв между внешней красотой и внутренней простотой. Тем не менее, мы живем бок о бок больше двух лет, и её общество больше не мучительно для меня, тем более, что Рони наверняка уже понял, что это была не великая потеря. Если бы Шоши сама ушла из Итава, я бы, естественно, не печалилась, но она, как и остальные, отдала нашему кибуцу пару лет, и наверняка тоже пережила несколько не слишком приятных минут, наблюдая за мной и Рони. Этим упорством товарищ Шоши заслужила полное право на пребывание здесь.

Впервые в жизни я должна влиять на судьбы других людей! Я, которая до сих пор не способна толком управлять даже собственной судьбой!

— Учти, кибуц — это место, где каждый ничего не решает для самого себя, но зато решает все за всех остальных, — как-то раз пошутила Тали.

Теперь я чувствую мощь этой групповой поруки. Я поднимаю голову, и мой взгляд встречается со взглядом Коби. Тот непривычно серьезен. Я улыбаюсь ему. Пусть догадается, что я за него. В моих глазах бывшего уличного хулигана спас его роман с Авиталь, славной полненькой коротышкой. Как-то после ночного дежурства, когда была моя очередь будить всех в четыре утра, дверь комнаты Авиталь распахнулась под моим стуком, и я на секунду увидела их обоих, совершенно обнаженных, еще крепко спящих. Я сразу прикрыла дверь, надеясь, что меня даже не заметили, но впечатление не стиралось. Двое обычных ребят, с которыми можно было днем спорить или смеяться, водиться или наоборот, избегать их, вдруг предстали какими-то греческими богами. Белое, с большой грудью, тонкой талией и крутыми бедрами тело Авиталь покоилось в объятиях темных мускулистых бугров Коби, и в их позе было столько удовлетворенной страсти и непреходящей нежности, что мне вспомнились Паоло и Франческа на гравюре из “Божественной комедии”. Тали сомневается в искренности чувств Коби и предсказывает недолгий век этим отношениям: что общего у вставшего на путь исправления хулигана и благовоспитанной хорошистки из Кфар-Сабы? Но я вспоминаю их сплетенные тела и думаю, что даже если это не навеки, то все равно никто не обнимает женщину ради того, чтобы его приняли в члены Итава. Мы с Рони тоже разные. И все же трудно поверить, что Коби задержится в таком месте, где нет ни наркотиков, ни пьянок-гулянок — только зной да работа, а развлечения заключаются в песнях у костра, просмотре фильмов в столовой или игре в бридж в комнате отдыха.

Прямо скажем — желающих жить в Итаве меньше, чем хотелось бы, и планка для принятия — невысока. Разумеется, и Рони, и я, и Шоши, и даже Коби, все оказываются принятыми. Из сорока кандидатов, начавших этот путь, мы — одни из самых первых, у нас уже почти незыблемые права первородства. Выбывает только один — Шломо, неловкий жалкий зануда, из тех, кого все избегают, но не хватает мужества прогнать. Он — ипохондрик, из-за множества недомоганий пропускает рабочие дни и пытается каждому описать свои симптомы. Бедняга явно надеялся, что в кибуце люди будут вынуждены общаться с ним, и, действительно, довольно долго его терпели, пока голосование не предоставило возможность избавиться от этого наказания. Жалко его, но себя тоже жалко. В отличие от поэтессы Рахель, в вечность он войдет навряд ли, так что суда истории мы не боимся. Несчастный Шломо собирает вещи, и в конце недели его отвозят обратно в Тель-Авив. Там он, конечно, тоже никому не нужен, но в большом городе это не так обидно. Все уговаривают себя, что это и для него гораздо лучше.

— Саш, — сообщает Рони за обедом, — Дани и Галит переезжают к нам на следующей неделе.

Часть солдат-поселенцев уже оставила Итав, и народу в поселении сильно поубавилось. Кибуцное движение продолжает давать объявления в газетах, призывающие семьи и одиночек участвовать в благом начинании, но мало кто соблазняется, люди хотят учиться и ездить за границу, а не пахать и сеять… Так что на самом деле это редкая и хорошая новость, но я не удерживаюсь от ехидства:

— Я надеюсь, в честь этого события организуются песни и пляски?

— Я хотел попросить тебя взять Галит себе в помощь в прачечной…

— Ты что, там нет работы на двоих! — поспешно заявляю я, на секунду позабыв свои постоянные причитания о том, как много у меня обязанностей и как мне не хватает времени.

Рони вздыхает.

— Ты знаешь, как мне было нелегко уговорить ее переехать в кибуц!

— Знаю только, что ты уговаривал Галит куда старательнее, чем меня!

— Саш, при чем здесь это! Ты же прекрасно знаешь, что я уговаривал ее из-за Дани! А насчет тебя, я хотел, чтобы ты приняла самостоятельное решение! Это и твоя жизнь!

Ах, как хотелось бы, чтобы Рони потерял из-за меня голову, наделал глупостей, чтобы страстно умолял о чем-нибудь, но не похоже, что это когда-нибудь произойдет. Иногда я не выдерживаю и спрашиваю:

— Рони, а ты вообще меня любишь?

И он с легкой ноткой раздражения и чрезмерно обыденно отвечает:

— Ну, конечно, люблю! Я же с тобой, разве нет?

По сути возразить нечего, но вот это совсем лишнее “конечно” — как ножом по сердцу. Можно, разумеется, устроить сцену и выдавить из него дежурные уверения, но я уже знаю, что это не делает меня счастливой.

— Значит, принцесса Галит не желает ползать по грядкам?

— Решительно не желает… — вздыхает Рони.

В этот момент к нам подскакивает Тали.

— Ребята, слышали? Джон Леннон погиб! Его какой-то сумасшедший застрелил!

В ее глазах слезы. Мне, конечно, тоже жаль симпатичного хиппи, но это так далеко от моей жизни. Я вообще не такая уж страстная поклонница битлов, я без ума от “Queen” и Фредди Меркюри… Подходят еще ребята. Ури негромко поет: “Come together right now over me…”, и вдруг эта мелодия переворачивает все в душе, потому что под эту песню я танцевала в пионерском лагере. Джон Леннон умер, а я буду спорить с Галит за право стирать и штопать чужие трусы? Ни за что. Пусть ей будет на здоровье, посмотрим, как ей будут высказывать свои претензии все те, кому она криво-косо залатает джинсы, посмотрим, как она будет обшивать маленькую Эсти!

Я перехожу на кухню, которой заправляет моя приятельница Рина. Ничего, что самое большое мое кулинарное достижение до сих пор — яблочный пирог, который, правда, перевернулся и хлопнулся на землю в момент торжественного выноса из столовой, потому что подлая дверь толкнула начинающего шеф-повара в спину. Главное, нам приятно работать вместе, а сбивать майонез Рина хоть кого научит. Одна проблема — Шери, который привык весь день проводить с хозяйкой, а теперь остался в одиночестве, так как в кухню собак не пускают. К тому же у него обнаружился крайне злобный нрав. Паршивый пес обожает меня, скрепя сердце терпит Рони, но повадился кусать всех остальных, причем не ленится бежать за жертвой аж до самого горизонта. Приходится запирать его дома.

Работать на кухне даже лучше, чем в прачечной. Здесь я не одинока, нас трое — с ними работает еще славная смешливая Авиталь, подружка Коби. Команда маленькая, зато дружная. Мы вместе сочиняем меню на всю неделю, в соответствии с ним делается заказ продуктов в бюджетных рамках. Ури ездит в Иерусалим, где закупает требуемое по Рининому списку. Неизменным остается только освященный обычаем субботний ужин — куриные ножки с жареными кубиками картошки. На кухне куча всяких агрегатов, огромная холодильная комната-кладовая, кастрюли, как в монастырской трапезной, и гигантские конвекторные печи с полками. Все вокруг из нержавейки и в конце каждого дня должно сверкать чистотой. Сменяющиеся каждый день дежурные протирают в столовой столы и моют посуду после каждой трапезы.

Вначале я только младший поваренок. С волосами, убранными под косынку, я старательно исполняю все указания: мою картошку, сваливаю ее в специальную центрифугу, где картофельная шелуха стирается о шершавые стенки, режу овощи на доске, смешиваю ингредиенты в блендере, подтаскиваю продукты из холодильной комнаты, помешиваю супы. Ребята ценят салаты с мелко покрошенными овощами, и мне приятно стараться для них.

Пообвыкнув, становлюсь смелее и с помощью маминых рецептов вношу новаторский вклад в меню. Кое-что из моих дерзновенных творений — вроде тушеной капусты с сосисками и макарон по-флотски — общество просит больше никогда не пробовать на живых людях. Борщ и голубцы имеют средний успех, зато блины, переименованные в “крэпы”, или жареные куски черствой халы, вымоченные предварительно в молоке и нареченные “пан пердю” — “потерянный хлеб”, устанавливают за мной незыблемую репутацию изысканной французской штучки.

На площадь перед столовой въезжает машина, из нее важно вылезает Дафна. К груди она прижимает два стальных колеса с новыми фильмами, которые только что привезла из Гильгаля. Список заказанных фильмов висит в столовой, и каждый может добавить свое пожелание. Это особенного значения не имеет, потому что компания, доставляющая раз в неделю фильм всем трем кибуцам — Гильгалю, Наарану и Итаву, которые потом смотрят его по очереди — привозит то, что сама находит нужным. Зато каждый фильм — сюрприз. Дафну все тут же окружают, но она прижимает ролики к груди, смеется, и только машет головой.

— Приходите вечером смотреть, тогда узнаете!

— Ну что сказали-то в Гильгале? — терзаются любители важнейшего из всех искусств.

— Класс!

Вечером, после ужина, все собираются в темной столовой. Мы с Рони устраиваемся в задних рядах, на столах. Сегодня показывают “Могу ли я укусить вас?”.

— Это что, о вампирах? — я пытаюсь слезть со стола и удрать, пока не стало страшно, но Рони хватает меня.

— Куда ты, ты что! Это смешной фильм, совершенно не страшный!

— Ну да, ты на “Изгонителя дьявола” тоже говорил: “Не страшный, смешной!”, а я всю неделю одна даже днем оставаться боялась! Что в этом было смешного?!

— Зато все вечера, вместо того, чтобы идти спать с петухами, ты провела со мной!

— Не все ли тебе равно, что я делаю, пока ты играешь в бридж?

Зараза бриджа проникла в Итав и охватила все мужское население. Теперь по вечерам клуб напоминает картежный вертеп. Рони заболел этим всерьез. Я пробовала научиться, чтобы составить компанию, но оказалась совершенно не в состоянии запомнить не только чужие, но даже собственные карты.

— Эй, тихо вы там! — шипят соседи.

Пока я препираюсь с Рони, бравый охотник за вампирами вываливается из саней, столовая разражается громким хохотом, и становится ясно, что фильм в самом деле забавный.

На собрании кибуца главным пунктом стоит вопрос о разрешении двум товарищам — Рине и Эльдаду — взять отпуск длиннее положенного для совместного путешествия по Европе.

— Значит те, у кого есть богатые папа и мама, будут ездить по Европам, а те, у кого нет такой возможности, будут ждать их рассказов? — пламенно выступает Дов.

— Тебе что, жалко? Что, они на твои деньги поедут, что ли? — добродушно фыркает Рони.

— То есть как это? Мы — кибуц, мы все должны жить в одинаковых условиях!

— Так что, если никто не поедет, тебе будет легче, что ли? — пытается умиротворить борца за справедливость Ури.

— Это принципиальный подход! Если у кибуца нет возможности посылать своих членов за границу, то и в частном порядке они ездить не должны! Или все, или никто!

— Это не справедливость, а мелкая зависть!

Разгораются страсти.

— Завтра кто-то скажет, что он временно покидает кибуц, чтобы учиться! Другой — чтобы просто немного поработать в городе и заработать личную копейку! Если каждый может “на минуточку” выйти из кибуца, пожить снаружи в свое удовольствие, а потом, как ни в чем не бывало, вернуться, пока менее удачливые сидят здесь безвыездно, то тогда это просто игра в кибуц!

— Так что, будем делать вид, что нет снаружи большого мира, что нет здесь таких, у кого обеспеченные родители? Может, вообще запретим навещать родных? А то вдруг, упаси Боже, они накормят меня чем-то, чего у нас в кибуце нету? — кипятится Эльдад, которому легче оперировать съедобными аргументами.

— Вот именно! Если бы мы собирались путешествовать по Галилее, тебя бы это парило? — возмущается Рина.

— Вот по Галилее и путешествуйте, — заявляет принципиальный Коби.

— Какое тебе дело, где мы хотим путешествовать? — взвивается Рина. — Я могу хоть сейчас собрать свои вещи и уйти домой!

Наступила тишина. Эти слова выдали то, что непрерывно вертится в голове и что каждый старается гнать от себя: как легко собрать чемодан, сесть на автобус и больше никогда не заглядывать в этот заброшенный уголок пустыни… Стало страшно. Первым нашелся Рони:

— Спокойно, Рина! Без угроз. Попробуем взглянуть на ситуацию под другим углом: давайте не забывать, что речь идет о наших друзьях. Неважно, где они собираются путешествовать, — умиротворяющим голосом, взяв за рукав Рину, будто удерживая ее от ухода, говорит секретарь Итава. — Важно, что они собираются путешествовать вместе. Им это важно как молодой паре. А нам важно помочь им создать семью! Есть принципы, а есть люди! Близкие нам люди! Они хотят проверить свои чувства в экстремальных условиях!

— Ничего себе “экстремальные условия”! Париж и Лондон! — не успокаивается Шоши, с которой никто пока не собрался даже в Иерихон, не только что в Европу. — Пусть сначала проверят в моем Кирьят-Гате!

— Все, — Рони грохает кулаком по столу. — Голосуем! И прошу всех помнить, что у каждого здесь присутствующего могут, если не сейчас, то в будущем, оказаться особые просьбы и особые обстоятельства, и если мы будем забывать, что речь идет о наших друзьях, то тогда уж точно никакого кибуца нам вместе не создать!

То ли последний призыв помогает, то ли нависшая угроза Рины оставить всех без ее поварского искусства, но собрание разрешает товарищам взять особый отпуск и провести его по их усмотрению.

— Победила дружба, — ехидно хмыкнула Тали мне на ухо. Я подумала, что это правда, и хорошо, что так.

Рина и Эльдад накупили невероятное количество банок варенья и сухих супов, которыми собирались питаться все время пребывания на чужбине, запаковали провиант в гигантские рюкзаки и, погромыхивая консервами, похожие на двух осенних хомяков, отбыли испытывать свою любовь в экстремальных условиях Европы.

Особенно радовался их отъезду Шери. После того, как он тяпнул соседа за ногу, которая уже пострадала от скорпиона, Эльдад со всей решительностью заявил, что если он увидит Шери не на привязи, то застрелит. Я напугалась и посадила громадного пса на цепь. Цепь крепкая, тракторная, причем свинченная на шее безобразника винтами. Но поскольку Шери от тоски и обиды проводит все свое время в попытках вырваться, отчаянно прыгает и мечется, то, в конце концов, винты неизбежно развинчиваются, и он обретает вожделенную свободу и возможность вцепиться в очередного прохожего. Вскоре его возненавидел весь кибуц. Остальные собаки, бывало, лаяли на незнакомых солдат, иногда даже кусали пришлых арабов, но мой дурак упорно кусает своих. Последнее время приходится держать его в квартире и дважды в день выгуливать на поводке.

— Такой собаке не место в кибуце, — замечает Рони. — Давай отдадим его в армию.

— Не могу, — я начинаю плакать каждый раз, когда он заводит этот разговор. — Там, знаешь, как плохо обращаются с собаками…

— Вот ты его своим хорошим обращением и разбаловала. Он ослицу убил!

Это правда. Несколько дней назад мерзавец накинулся на забредшую в кибуц ослицу и выкусил из ее крупа громадный кусок. Я закричала, стала бить негодяя. Ослица тоже истошно орала. На крики выскочили из столярни Рони и Дов. Оказалось, что ослица рожает. После нападения Шери у несчастной роженицы не было сил довести процесс до конца. Рони с Довом тащат новорожденного за торчащие наружу конечности, ослица дико ревет, а я бегаю вокруг, подавая ценные советы:

— Осторожнее! Рони, не делай ей больно! Дов, не оторви ему ножки!

Ослица умерла, ее закопали, а осленок, славненький, похожий на олененка, долго бегал по кибуцу, сначала питаясь коровьим молоком, а потом — цветами и травой на газонах.

Шери, правда, тоже не поздоровилось. То ли из-за ослицы, то ли еще по какой причине, но он перестал есть. За несколько дней бедняжка исхудал до двадцати восьми килограммов. Мы с Рони повезли страдальца в Иерихон к ветеринару. Местный араб-ветеринар имел дело с серьезной скотиной, цепных псов жители Иерихона к нему на прием не таскали. Тем не менее, он выписал рецепт и велел делать уколы, потом вкатил Шери первый из них и даже отказался взять деньги, настолько данный случай выходил за рамки его привычных профессиональных обязанностей. А может, это был жест доброй воли по отношению к еврейским соседям. Так или иначе, я осталась бесконечно благодарна ему.

— Тали, принц Чарльз собирается жениться на молоденькой девушке, ее зовут Диана.

— Ну да. Я даже ее фотографию в журнале видела. Ничего особенного, обычная длинноносая девочка. Правда, он тоже не Ален Делон. А что?

Мы сидим вместе за обедом, я ковыряюсь в овощном рагу. Королевская свадьба не дает покоя.

— Эта Диана, она моложе меня!

— Так что с того?

— Как что? Она моложе меня и уже выходит замуж! А мне двадцать, а я все еще…

— Ах, вот оно что, — смеется над чужой бедой Тали. — А я удивляюсь, с какой стати тебя вдруг интересует лопоухий принц Чарльз. Но ты же не обязана быть самой молодой на свете невестой!

— Конечно, нет. Просто до сих пор я ощущала себя настолько молодой, что мне и в голову не приходило думать о таких вещах…

— Да, а пока ты тут хлопала ушами, прыткая Диана такого отличного жениха увела…

— Нет, просто до меня вдруг дошло: если девушки моложе меня достигли брачного возраста, значит, я уже не так безумно молода…

— Наверно, это надо поставить на вид Рони.

— Что надо поставить на вид Рони? — бесцеремонно вмешивается подошедший с полной тарелкой Ури.

— Что Саша — перестарок. Ей замуж давно пора.

— Саш, если Рони колеблется, — говорит Ури с набитым ртом, — я готов жениться хоть завтра…

К моему ужасу последние слова слышит внезапно подошедший Рони.

— На ком это ты готов жениться? — спрашивает он.

— На ней вот, — не поднимая от тарелки глаз, тыкает в меня пальцем Ури, — отличная девчонка, между прочим, если ты этого до сих пор не заметил!

— Разыграйте меня в карты, — рассерженно бросаю я, встаю и отхожу от стола.

И то ли карты так легли, то ли подействовал пример принца Чарльза, но Рони все-таки решился жениться.

Наша свадьба будет первой в истории Итава.

Мама обрадовалась. Она сказала:

— Для тебя это большое счастье!

Я с мамой согласна, только она не понимает, что это счастье вполне заслуженное. Я езжу в Иерусалим и хожу по магазинам. На улице Яффо купила обручальные кольца, а после долгих поисков в большом двухэтажном магазине “Паризьен” на Бен-Иегуда нашла подходящее платье, светло-кремовое, с поясом, расшитым серебряными ракушками. Мне нравятся туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, я в них такая высокая и очень тоненькая, но жалко покупать обувь на один-единственный раз, поэтому приобретаю практичные бежевые босоножки. Все равно из-под длинного платья их почти не видно. Рони одалживает у Алона белую рубашку-косоворотку, черные брюки у него остались еще с министерских времен. Роль элегантных туфель исполняют коричневые ботинки, но по сравнению с остальными парнями — босоногими, в шортах и клетчатых рубашках — он выглядит эталоном элегантности. Алон и Тали учат жениха и невесту танцевать танго, причем жених осваивает это искусство в два счета, а невесту приходится дрессировать до самой свадьбы.

Вместе с Рони мы пошли в рабанут. Там толстая тетка в платке, плотно повязанном на бритой голове, провела со мной подробный инструктаж по законам еврейской супружеской сексуальной жизни. В награду за их правильное исполнение рабаниха обещала нам многочисленное потомство и неувядаемое взаимное влечение.

Под конец мы определяем возможную дату свадьбы. Нам дают адрес раввина, и мы едем знакомиться с ним. Раввин, молодой, симпатичный, охотно согласился ехать в далекий Итав, чтобы создать в Израиле еще одну счастливую семью, при условии, что за ним пришлют машину, а невеста окунется в микву.

Наконец все позади.

В утро своей свадьбы я вышла на балкон, заросший бугенвиллией, и сердце сжалось от красоты мира: трава, изумрудная от полива, пальмы, шуршащие ветвями на фоне кобальтового неба, дорожки, окаймленные зарослями исполинских кактусов, и все это зеленое великолепие покоится, как в чаше, среди фиолетово-лиловых и золотисто-коричневых гор.

Это прекрасное благословенное утро свидетельствует о том, что трудный путь к этому месту, к этому дню был не напрасен. Я обрела свой рай, все в моей жизни замечательно, и дальше будет только лучше. Здесь родятся и вырастут наши дети, здесь мы с Рони будем жить среди друзей, здесь будет наш дом. На старости лет, за швейной машинкой, я буду рассказывать потомкам историю создания нашего кибуца…

Сколько сил и фантазии вложили обитатели Итава в нашу свадьбу! Рина всю последнюю неделю колдовала на кухне, ей помогали Дафна и еще три девушки. Площадь перед столовой украсили цветами, вагончик молодоженов увит венками и лентами, а главное — все за нас рады.

В день свадьбы всё вертится вокруг меня. После обеда Дафна помогла сделать прическу. Тали, вспомнив театральные навыки, несколько неумеренно наложила грим. Все подруги наперебой восхищались моей красотой, и меня распирала радость. Конечно, приятно быть красивой, но еще приятнее быть всеми любимой. Теперь невозможно сомневаться в том, что Рони меня любит. А иначе, разве бы женился?

Из Иерусалима гостей доставили три заказанных кибуцем автобуса. На этих автобусах прибыли мама, тетя Марина из Беэр-Шевы с двоюродной сестрой Линой, мамины коллеги, соседки и все ее подруги, включая тетю Аню. Все поздравляют нас, мама гордо показывает своим знакомым Итав и сообщает о достижениях кибуцного хозяйства. Тетя Аня охает и ахает и не поминает свои мрачные пророчества по поводу будущего двоечниц. Приехала сторонница Бегина Анат, давно брошенная толстым Дуду Рош-а-иром и поступившая по окончании армии в Иерусалимский университет. Прибыл дядя Макс из Ашкелона. Остальные два автобуса заняла многочисленная родня Рони. Добрались автостопом из Хайфы и Тель-Авива подружки по центру абсорбции, Мира и Белла, привезла жениха-американца торжествующая Далия из Гиват-Хаима.

Городские гости в костюмах и в платьях, наши ребята в шортах и в клетчатых рубашках, а девчонки — в многоярусных и многоцветных балахонистых платьях. Площадь перед столовой, на которой происходит церемония, подсвечена фонариками, утопает в цветах и выглядит волшебно. Мы въезжаем в широкий круг гостей, сидя в ковше трактора, увитого цветами, и наше прибытие сопровождается гигантским фейерверком. Хлопушки рассыпаются звездами в небе Итава, из динамиков несется громкая и веселая музыка.

Прибыл раввин.

Четыре конца покрывала над женихом и невестой держат два брата Рони и Ури с Алоном. Под толстой рифленой подошвой ботинка беспомощно хрустит стакан. Я прижимаю к груди брачный договор, счастливая тем, что Рони вписал туда миллион лир — не потому что когда-нибудь будет в них нужда, а потому что так дорого оценил свое счастье!

Начинается торжественный ужин за празднично убранными столами. Белые скатерти, цветы, пластмассовые стаканчики — все это делает родную столовку неузнаваемой!

Ицик произносит речь, в которой выражает твердую уверенность во многих последующих свадьбах и блестящем будущем Итава. Ребята разыгрывают капустник, в котором Рони шутливо объявляется предателем мужского братства холостяков Итава. Но потом вытаскивают меня в середину круга и громогласно оправдывают отступника. Шекспиру они конкуренции не составят, но всем приятно и смешно. После танго новобрачных, во время которого Рони на ухо отсчитывает мне такт, все до полуночи танцуют танцы попроще. Шоши веселится так, как будто это ее наконец-то взяли замуж.

Невозможно представить себе лучшей свадьбы — в своем доме, со всеми своими друзьями, и со своим любимым!

И дальше все будет только лучше и лучше — сначала свадебное путешествие в Эйлат, четыре дня в красивом трехзвездочном отеле “Кейсар”, а по возвращении — замечательная безоблачная жизнь! Видит Бог, это счастье никто мне на блюдечке не принес, все было нелегко и непросто, но я смогла!

От волнения хочется плакать.

Немедленно по возвращении из Эйлата меня ожидает тяжкая новость: Кушниры решили оставить Итав.

— Ребенок не может расти совершенно один, — говорит Тали заученно, чувствуется, что это не сейчас пришло ей в голову. — Мы надеялись, что сюда придут другие семьи, что здесь будет детский садик, школа, но мы уже два года совершенно одни!

Мне хочется закричать “Как же одни? А я? А все мы?” Но это не поможет, и я молчу.

— И куда вы? В Нааран? — спрашивает Рони, упорно глядя в пол.

— Да нет, — смущенно отвечает Амос. — С кибуцным экспериментом для нас покончено.

— Но мы очень, очень рады, что прожили эти два года здесь, — поспешно добавляет Тали. — Мы приобрели бесценный жизненный опыт…

— И что вы теперь с ним будете делать?

— Я думаю, — замялся Амос, — мы еще точно не решили, но нам предложили работать вожатыми в сельскохозяйственной школе…

Стало ясно, что решение они приняли давно, что уже успели подыскать новый жизненный вариант. И хотя это понятно и разумно, но все-таки отдает предательством. Конечно, были до сих пор и другие, кто не приживался и уходил, но Тали и Амос и Эсти — они же из первых! Мы же с ними с самого начала пути! Эсти — она же росла у нас на глазах, нет в кибуце ни одной девушки, которая бы не дежурила у ее кроватки ночами! Она же — дочь полка!

Тали начинает плакать. Я не выдерживаю, подсаживаюсь, глажу ее по руке:

— Талька, ты не думай, я понимаю, как вам нелегко все бросить… Конечно, Эсти одной скучно…

Тали громко всхлипывает, Амос вздыхает, обнимает ее за плечи и уводит, всем своим видом показывая, как тяжко дается им это решение.

— Конечно, зубы залечили и теперь уходят! — возмущался на следующий день Эльдад. — Я счета видел! Одна Талька семнадцать пломб поставила! Не считая моста и трех коронок!

— Ну ладно тебе! — мрачно махнул рукой Рони. — Тебя послушать, так они с полковой кассой убегают.

— Именно! Один их ребенок чего нам стоил? Посчитай — сколько ее возили, за садик Наарану платили, из-за нее девчонки дежурили…

Упреки в адрес Эсти мне слышать невыносимо:

— Оставь! Дети — это тебе не доходная статья хозяйства!

Но я тоже чувствую, что этот уход значит больше, чем просто исчезновение подруги и милой, всеми любимой девочки. Как будто их разочарование доказывает всю бесперспективность эксперимента под названием Итав.

Так же, по-видимому, восприняли это и остальные “ветераны”. Вдруг, словно очнувшись от прекрасного сна, огляделись вокруг и отдали себе отчет в неисчислимых сложностях и сомнительных выгодах пребывания здесь, у черта на куличках… Каждым овладел страх, что другие уже где-то, а он — нигде… Никому не хочется остаться тем последним, которому предстоит выключить свет.

— Для кого мы здесь вкалываем? — то и дело говорит Эльдад. — Мы хотим построить свое будущее, а тут — пропасть долгов, черная дыра!

— Здесь невозможно растить детей! — поддакивает все еще незамужняя, но далеко загадывающая Рина.

— Здесь нет для меня девчонки, — покусывая травинку и поглядывая в мою сторону, говорит Ури.

— У меня аллергия на солнце! — запальчиво заявляет Дов, озабоченно рассматривая родинку на груди.

— А на воду и на воздух у тебя нет аллергии? — не выдерживаю я.

— Нет, ты что? Я серьезно! Смотри, — он начинает сдирать с себя рубаху, — вот полюбуйся! Я, когда приехал сюда, у меня ни единой родинки не было, а теперь?!

— Говорят, такая смерть — самая мучительная, — сострадаю я, обозрев бесконечное множество темных пятен на волосатой груди.

— Сюда заходит один автобус в день!..

— У меня все приятели — кто в Индии кайфует, кто в Таиланде гуляет, кто по Эквадору путешествует… Меня кореш давно в Гоа зазывает…

Через две недели Тали и Амос погрузили на грузовик свои пожитки и уехали, пообещав навещать. Я смотрела вслед машине, и на душе была тоска, как будто меня забыли. Осиротевший детский домик заперли, и показалось, что из кибуца улетучилась душа. Стало ясно, что этот уход означает конец счастливых времен.

Так оно и есть. В один из вечеров нас удостаивает своим посещением Ицик. Он сообщает, что на данном этапе Объединенный кибуц принял решение не селить семейные пары в Итаве, а оставить здесь только одинокую молодежь.

— Почему? Какая разница? — я испуганно смотрю на Рони. А вдруг он пожалеет, что женился… Вдруг скажет: “Ну, раз так, то…”

— Мы пришли к выводу, что здесь пока нет необходимых условий для семей, для детей. Мы зазываем людей уже почти три года, но, несмотря на тяжелое экономическое положение, семьи с детьми сюда не идут. Если и находятся желающие жить в Бике, то — в более благополучных Нааране и Гильгале. А есть еще и мошавы вроде Аргамана или Гитита, с их частными хозяйствами, и городские поселения, вроде Эфраима, где коттедж для молодой семьи стоит гроши… Так что решено пока опираться на молодежь. Холостяки приходят и уходят, но это меньше дестабилизирует остальных… Абсорбция семьи в кибуце требует гораздо большего вклада, и нет смысла тратить деньги впустую.

— Но у нас нет никаких детей… — мне так не хочется быть виноватой в нашем изгнании. Я боюсь, что Рони, душу вложивший в Итав, будет убит сообщением, но он перебивает меня и говорит:

— Ицик прав, Саш. Сегодня детей нет, а завтра они могут быть. А что нам предлагают? — спрашивает он деловито.

Такой он — Рони, во всем видит лучшую сторону, новые перспективы и возможности. Пока я приживаюсь и привязываюсь к старому месту, он уже ищет что-то новое.

— Есть несколько кибуцев, заинтересованных в вас, с вашим опытом проживания в Гиват-Хаиме и в Итаве. В течение нескольких дней с вами свяжутся представители их приемных комиссий.

— А на каких условиях нас примут в другой кибуц?… — Рони начинает уточнять детали, и становится ясно, что решение оставить Итав им принято. Впереди — новая жизнь.

После ухода Ицика я спрашиваю Рони:

— А ты хочешь уйти в другое место?

Он пожимает плечами:

— Наверное. Ицик прав — здесь мы и вправду в тупике. Люди не идут к нам! Мы не оказались ни для кого привлекательными… Это кайфовое место, и молодежи здесь хорошо, но мы свое сделали… — Он уже говорит так, как будто сам уже не часть этой молодежи, а принадлежит к руководству, и добавляет: — В большом кибуце я могу сам расти, заниматься многими интересными вещами, а тут что?

Рони понравился кибуц Гадот, и мне тоже. Он похож на Гиват-Хаим, только немного меньше, и не в прибрежной части страны, а на севере, в Верхней Галилее, у подножья Голан. Дорога в него пролегает через Тверию, под эвкалиптами вдоль берега Кинерета, а затем петлями поднимается на луга Верхней Галилеи, и сверху открывается изумительный вид на голубую арфу Тивериадского озера, утопающего в зелени холмов… За Рош-Пиной, на перекрестке Маханаим, дорога сворачивает к кибуцу.

Гадот значит “Берега”, берега Иордана, разумеется. Кибуц мирно лежит в зеленой долине реки, поросшей туями и эвкалиптами. До шестьдесят седьмого года Гадот подвергался постоянным обстрелам с сирийских позиций на Голанах, откуда вся долина видна, как на ладони. Про трагическую судьбу кибуца даже песня была сложена, в которой рассказывалось о девочке из Гадота: малышка вышла из бомбоубежища и увидела, что в кибуце больше нет домов… В песне говорилось, что до тех пор, пока не повернутся вспять воды Иордана, ничто больше не будет грозить мирной жизни людей в долине. Гостей возят на гору, где превращена в монумент бывшая сирийская позиция.

Теперь бомбоубежища в Гадот закрыты, ряды каменных домиков увиты лозами и окружены цветами, а детские ясельки и садики полны славными ребятишками. В центре поселения возвышаются красивая столовая и огромный концертный зал, а в конце красивой аллеи ждет наступления длинного лета большой голубой бассейн с зелеными лужайками и белыми лежаками… Нас сводили даже в кибуцный магазин. В Итаве торговали лишь сигаретами, тампонами, маслом для загара, большими банками с моющей пастой “Амой” да жетонами для телефона-автомата. Ничего другого и не требовалось. Здесь же покупательная способность провоцировала кучу потребностей, и на полках красовалась косметика, клетчатые мужские рубашки, женские кофточки, детские игрушки, картинки в рамочках, плетеные салфеточки, вазочки и прочие предметы, украшающие быт. На фоне этого благополучия Итав казался трудовой колонией.

— У нас чудесные возможности для того, чтобы растить детей, — сказала глава приемной комиссии. — В Тель-Хае предлагаются интереснейшие курсы для наших женщин, от терапии методом Александра и до тканья ковров… К нам регулярно приезжают лекторы, фокусники, мимы… Разумеется, у нас есть парикмахерская, каждую неделю бывает косметичка из Рош-Пины, — небрежно, но коварно добавила тетка.

— А где я буду работать? — я делаю вид, что дешево не продамся.

— Большинство женщин у нас работают в детских учреждениях — яслях, детских садах. Начальная и средняя школа — тоже здесь, у нас, а старшеклассников возим в районную. Способным ребятам обеспечена возможность сдавать экзамены на аттестат зрелости, и после армии кибуц оплачивает некоторым обучение в высших учебных заведениях, — продолжает тетка рассыпать соблазны.

— А какие в Гадот отношениями между людьми? — допытывается Рони, которого не волнуют косметички и парикмахеры. Рони не спрашивает, где он будет работать, не потому что ему все равно, а потому что уверен: любая работа будет для него только начальной ступенькой. Он создан для того, чтобы стать руководящим товарищем.

Тетка всплескивает руками:

— Изумительные! Конечно, мы слишком большое хозяйство, чтобы все дружили со всеми, нас почти сто пятьдесят человек, но никаких социальных проблем нет. А ты, Саша, такая молодая, ты не боишься, что тебе окажется не просто жить в коммуне? Вдруг захочется взбунтоваться против общинной дисциплины? — и она посмотрела на меня так, как будто подозревала, что именно я способна внести разлад в дружную, незамутненную дрязгами жизнь товарищей.

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Собственно, я прямо из родительского дома попала в кибуц. Жить самой по себе, без посторонней указки, как-то не пришлось. Может, и надоест когда-нибудь. Но пока нравится…

Так захотелось, чтобы приняли… Переезд в Гадот стал казаться выигрышем в лотерее. Теперь, когда я поняла, что будущего в Итаве у нас нет, желание выходить на полевые субботники в сорокаградусную жару окончательно сошло на нет. Вдруг все — и ночные посиделки у костра с песнями времен первых поселенцев, и подъемы до рассвета, и жизнь без телевизора — все это показалось детским баловством в отсутствие взрослых.

Я призналась себе в непосильности взятой на себя роли — ну, конечно, какой из меня первопроходец, освоитель целины, строитель кибуцев в Стране Обетованной? Да никакой! Теперь мне самой ясно, что все эти два с половиной года я только притворялась, потому что хотелось быть такой же сильной, успешной, как все израильтяне вокруг, хотелось, чтобы и Рони, и все остальные ребята уважали меня! А сейчас можно признаться, что на самом деле хочется жить спокойно и привольно — никогда больше не полоть сорняки, работать в кондиционированном помещении, ходить на концерты, записываться на разные интересные курсы, учиться горшки лепить или, скажем, заниматься плетением макраме. Мечталось ездить — в порядке общей очереди — за границу, получать вдвое больший личный бюджет, покупать вещи в этом волшебном магазине, по-человечески высыпаться, ездить хоть каждый день в бассейн… Да мало ли какие неограниченные возможности новой, интересной, культурной, богатой и красивой жизни открывались в Гадот! Мимы, фокусники!

Как спешили мы: Рони — обаять новых людей, открыть для себя новые пути личного и профессионального роста, я — наслаждаться комфортом и легкой жизнью! Не остановило даже то, что представители Гадот категорически отказались держать в кибуце злую кусачую собаку.

Дурного Шери приютил Ури. Он верит, что его можно выдрессировать.

С переездом не тянули, тем более что, решившись оставить Итав, мы стали чувствовать себя там дискомфортно. И все же — то ли всеми овладела апатия, то ли остающимся было все равно, то ли им помешала излишняя вежливость и прежняя дружба, но прямо в лицо нам так никто и не сказал, что мы предали важное общее дело, нашу мечту и остальных ребят.

Никто, кроме Шери.

Когда в конце марта грузовик с нашими пожитками выезжал за ворота Итава, пес отчаянно скулил и жалобно тявкал до тех пор, пока мы не отъехали так далеко, что больше не могли его слышать. Но любопытство и надежда начать новую, лучшую, в этот раз уже набело, жизнь в большом, неизведанном мире пересилили во мне все, даже мучительную боль расставания со своим псом, даже грусть прощания с друзьями и с громадным куском собственной жизни.

* * *

Мы сменили раскаленный сухой зной Меркурия-Итава на влажную парилку Венеры-Гадот. Несмотря на атмосферу влажной сауны, здесь нет кондиционеров, а вентилятор с накинутым на него мокрым полотенцем не спасает ни днем, ни ночью.

От Итава Гадот отличается не только климатом. Тут не существует той коллективной жизни, которая подхватывает всех, как могучая волна. Каждый замыкается в своей собственной семье, заводит близких, но немногочисленных друзей, занимается своими делами и имеет свои пристрастия.

Новичкам приходится искать место в этом устоявшемся обществе, новых друзей и новые занятия.

На протяжении многих лет в Гадот приезжали волонтеры со всего мира — вкусить экзотики кибуцной жизни. Некоторые осели в кибуце, так что иностранцы не кажутся здесь заморским чудом. Ослепительная норвежка Трус потрясает друзей удивительным заморским кофе-фильтром, толстая англичанка Сюзанн преподает в школе английский, американка Даян, отчаявшись, видимо, найти в ассимилированных Штатах еврейского мужа, променяла идеалы капитализма на Моше-механика. Но из Советского Союза, травмированного развитым социализмом, по-прежнему только я одна. К нам прикрепили опекающую семью — Йоэля и Эйнат. Толстушка Эйнат работает в детском саду, у нее трое детей, и хотя она испекла шоколадный пирог для новоселов, “химии” между мной и ней не возникло, и опека ни в чем больше не проявилась. Рони, разумеется, моментально сдружился с Йоэлем.

С детьми мне работать не пришлось. Не мог такой могучий портновский талант пропадать втуне.

Меня определили в гладильню при прачечной. Раз в неделю гадотовцы связывают свою грязную одежду в простыни и с тюками на плечах тянутся к прачечной. Всю неделю белье сортируется, стирается, и оттуда направляется в наши с Брахой надежные руки. Моя строгая начальница принадлежит к кибуцной аристократии — она родилась в Гадоте и прожила здесь всю жизнь. Существование в условиях безденежной экономики не только не атрофировало предпринимательские таланты Брахи, но напротив, обострило их чрезвычайно. Она сразу увидела заложенные во мне возможности, из которых самой важной была та, что робкой новенькой можно было велеть делать все, что кладовщица считала правильным.

— Будем шить нашим женщинам! Давно пора начать этот новый сервис! — бодро заявила Браха.

Ради нового начинания она готова рискнуть собой. В течение рабочей недели мы обе гладим мятое, штопаем порванное и складываем чистые вещи в личные ячейки товарищей. А между глажкой и штопкой я крою и сметываю для своей начальницы белое платье в черный горошек, с черной оторочкой по подолу.

В пятничный вечер Браха гордо выступает, обтянутая гороховым ситцем. После выходных она приводит свою подругу — Яэль, которой тоже требуется приодеться, желательно в сарафан в ярко-оранжевых тонах…

Рони выбрал работу в коровнике и затеял кружок бриджа, я чувствую, что мне тоже нужно завести хобби, я больше не хочу постоянно ждать его. Я буду учиться ездить верхом. Главный лошадник Эран посадил меня на кроткую кобылку с именем героини арабского фильма — Мона, — и терпеливо учит седлать ее, привставать в стременах и удерживаться на лошади в галопе. За это я обязалась давать Моне корм, чистить и водить на пастбище. Несколько раз в день я навещаю конюшню, не могу налюбоваться новой подопечной. В Гадот несколько страстных лошадников. Один из них — Адам, красивый смуглый парень с длинными черными волосами до пояса, похожий на голливудского индейца, даже пришел в кибуц из-за собственного коня, потому что здесь удобнее его содержать. Адам проводил со своим любимцем каждую свободную минуту, не замечая взглядов гадотских невест, но в какой-то момент рядом с ним оказалась такая же стройная, черноволосая и красивая Яфит.

По соседству с нами живет Ахава со своим мужем Хаимом и их двумя детьми. Совместное их проживание с собственным потомством является фактом исключительным, если не возмутительным. Хаим, сын кибуца, привел Ахаву из города, еще не подозревая, что когда она родит сына и младенцу исполнится четыре недели, Ахава наотрез откажется сдавать его в общую детскую на ночь. Хаим в этой ситуации позорно спасовал и заявил, что поддерживает жену. Руководство не спешило применять крутые меры.

— Молодая, ей непривычно, со временем надоест, еще рада будет по вечерам освободиться… — говорили старожилы.

Но Ахава оказалась с большими странностями: родила второго сына, и его тоже стала укладывать в собственной комнате. Общественность не знала, как реагировать на ее чудачества. С одной стороны — опасный прецедент. Если каждый будет делать со своими детьми, что хочет, то развалится вся система воспитания, вся социальная жизнь кибуца. А с другой, — при попустительстве Хаима не ясно, какие меры воздействия можно применить. Ахава и Хаим — оба — полноправные члены общины, его родители — уважаемые основатели хозяйства, пережившие вместе с остальными самые тяжкие сирийские обстрелы, да и времена уже не те, чтобы выгонять за страстную материнскую привязанность к своим чадам. На упрямицу не влияют ни беседы с психологами, ни с руководством. Решено избрать средний путь — не наказывать, но и не поощрять, то есть — не выделять большей квартиры и надеяться, что Ахава ограничится двумя детьми, а зараза ее дурного примера не поползет дальше…

— И как там поживает твоя соседка? — выясняет у меня Браха, орудуя утюгом.

— По-моему, нормально. Она мало с кем общается. После работы приносит детей из яселек, играет с ними на траве… Вечером вместе с Хаимом укладывают малышей…

— Несчастные крохи! — вздохнула Браха. — Подумать только! У нас это было самое лучшее время — после того, как родители уходили! Начиналась настоящая жизнь! Небось, чувствуют себя обделенными.

— Особо несчастными они не выглядят, — честно признаю я.

— Маленькие еще, не осознают свое особое положение! Спрашивается, зачем в кибуц пришла, если ей наши порядки не нравятся?

— Хаима полюбила? — предполагаю я самое худшее, со свойственным мне романтизмом.

— Ну да, — пренебрежительно отмахнулась Браха. — Экое сокровище! Я с этим Хаимом весь детский сад на одном горшке просидела! Одно достоинство — подкаблучник!

— В конце концов, кому это мешает?

— Попомни мое слово — такие, как эта Ахава, подтачивают самые принципы нашей общинной жизни — дружбу, сплоченность, общение, взаимозависимость, взаимопомощь! Сначала детей в собственной комнате растить возьмутся, потом сами ужин начнут готовить, каждый по вечерам у себя дома, со своим хозяйством, и чем мы от города отличаться будем?

— Ахава говорит, что уже есть кибуцы, где все дети у родителей спят…

— Вот-вот, — вздохнула Браха. — Все рушится, куда идем? Из-за таких сумасшедших, как эта Ахава. Что с нами будет? И чего плохо было? Вся армия на наших детях, выращенных в общих спальнях, стоит! Так нет, нашлась, понимаешь, хочет показать, что она одна своих детей любит! Слава Богу, я хоть успела четверых вырастить…

Браха держит в голове гардероб всех ста пятидесяти жителей кибуца, и каждая вещь, попадающая под её утюг, рождает в кладовщице цепь воспоминаний и ассоциаций.

— Почему Эдна никак этот халат не выбросит? Сплошные заплаты! Она его носила, еще когда была замужем за Шимоном! А они уже семь лет как развелись! Их Гаю сегодня тринадцать! Уже пять лет, как она вышла за Орена. Сменила шило на мыло!

Браха складывает халат, и берет в руки мужскую майку.

— Этот лошадник, Эран, живет с Рути. Трое детей у них, а не женаты! Уверяет, что он якобы против рабанута! Мы все против, но почему-то остальным это не мешает жениться! Свихнулся на своих конях, заботится о них больше, чем о детях! А у Малки из-за этой верховой езды два года назад муж погиб — неудачно так упал… Если ты меня спросишь… — (Я не спрашиваю, но разве это остановит Браху?) — то я тебе очень не советую увлекаться этим занятием!

— Мне лошади нравятся. У Моны такие глаза добрые…

Браха поджимает губы:

— Родить тебе надо, дорогая. Сразу про лошадей забудешь.

По-видимому, материнство — это верный рецепт потерять всяческий интерес к окружающему миру и его соблазнам. Я решаю не огорчать душевную женщину отказом следовать ее советам, и она продолжает, развернув очередное платье:

— Главное, чтобы детей было много! А то вот у Шимрит, несчастной, сын погиб в войну Судного дня… В такой ситуации одно спасение — мы! Наша поддержка. Мы ведь все — как одна семья! Смотри, какая прелесть! — Она встряхивает пестрое батистовое платье. — Надо нам для меня такое же сшить. Это Рахелино. Они с Моше — не кибуцники. Он играет в футбольной команде Верхней Галилеи, а она работает в нашей школе учительницей физкультуры. Снимают у нас комнату. Знаешь, сколько платят? — Браха с гордостью называет феноменальную сумму. — Но у него, понятное дело, куры денег не клюют.

Я уже обратила внимание на эту красивую атлетическую пару и их дочку в инвалидной коляске.

— А почему так дорого?

— Так, милая моя, ты знаешь — сколько это стоит — жить на нашем уровне? Это ведь все в себя включает — и питание, и все услуги, и садик для их девочки. А у нее мускульная дистрофия, ей специальный уход нужен. Из-за нее они здесь и поселились, в городе таких условий ни за какие деньги не найти!..

Моше на добровольных началах тренирует юношескую команду Гадота, они с Рахели часто устраивают для молодежи вечеринки у бассейна, но Браха не забывает, как “хорошо они здесь устроились”.

— А эти брюки Ципи просила расширить… Она у нас работает медсестрой, тоже наемная.

— Я ее видела. Очень красивая…

Браха пожала плечами.

— Может, и красивая, а замуж вышла только в тридцать. И то за разведенного… Он алименты детям платит. Интересно, с чего это она вдруг потолстела? — и Браха погружается в глубокие размышления.

Больше всего моя начальница не одобряла, когда кибуцники женились на городских.

— Вот Эли — привел эту Хен! И что — спустя год она с ним развелась! И что с ней теперь делать?

— А чем она так плоха? — я уже заметила эту крупную рыжую девушку, с густыми длинными волосами.

— Чем? — всплеснула Браха руками. — Зачем нам здесь одинокие чужие женщины? Слава Богу еще, что Мортон на них есть!

Этот Мортон — настоящий громоотвод на страже семейного счастья гадотовцев: прибыл в кибуц волонтером и прижился, пестуя каждое лето новый посев легкомысленных скандинавок. Высокий, худой, загорелый, с длинными блондинистыми волосами, он служил объектом зависти и шуток своих женатых друзей.

— Смотри, в старости некому будет стакан воды подать, — язвит Рони, когда в клубе в очередной раз заходит разговор о счастливой доле датчанина.

— Обязательно женюсь, — успокаивает его Мортон, тасуя карты перед новой партией бриджа. — Только мне еще рано.

— По тебе не скажешь, — Рони с сомнением оглядывает стареющего плейбоя.

— Так мне же надо жениться на девушке намного меня младше. Чтобы верняк был с этим самым стаканом воды. Страх как боюсь умереть в одиночестве. Надо брать такую, которая меня точно переживет.

— Пережить-то, может, переживет, а вот захочет ли она тебе старческие слюни утирать, это еще вопрос, — замечает Хен, пребывающая у него в подругах на текущий момент.

— Вот, Хен, из-за одного только этого цинизма твой вариант категорически отпадает, не говоря о том, что ты мне и по возрасту не подходишь! — парирует Мортон.

Хен действительно моложе его всего лишь лет на пятнадцать.

— Я бы и не пошла. Во-первых, мне одного раза за глаза хватило, а во-вторых — я не могу спать при включенном свете, а Мортон темноты боится! — разглашает интимные тайны мстительная Хен.

— Я темноты не боюсь, что я — ребенок, что ли? Я плохих снов, которые в темноте приходят, боюсь, — защищается Мортон.

Мужчинам становится легче при мысли, что его дон-жуанство — всего лишь оборотная сторона сдвинутой психики, а сердобольным девушкам жалко красавца, и многие думают о том, что были бы не прочь опекать беднягу и в потемках, и при свете, если на то пошло.

Мне Хен нравится. Она не похожа на всех остальных женщин, не такая правильная. Хен ко всему относится иначе, чем другие, и делает, что хочет. Иногда уезжает из кибуца на несколько дней, гуляет в пустыне, а потом как ни в чем не бывало появляется вновь. Как это ей удается? Я за год жизни здесь в Тверию еще не собралась, а она…

— Саш, держись от нее подальше, — советует Рони. — Она тобой интересуется только потому, что ты из России, новенькая… Ты к ней привяжешься, а она от тебя отмахнется. Тебе же больно будет.

Но я не внимаю. Я одинока. В Итаве, чтобы участвовать в общей жизни, достаточно было выйти из караванчика, а здесь семьи после работы сидят перед телевизором по своим комнатам, а компания Рони, в которой он проводит все вечера, состоит из новообращенных страстных любителей бриджа, с которыми у меня нет ничего общего. Все чаще я провожу вечера вместе с Хен. Мы болтаем, иногда вместе гуляем вокруг Гадота, или просто вместе читаем — каждая свою книгу. Хен — изгой в кибуце и, по мнению моего мужа и Брахи — предосудительное знакомство, но мне наплевать. Я больше не стремлюсь нравиться всем. Я больше не стремлюсь нравиться кому бы то ни было. Пусть сама я не смею опоздать на работу даже на несколько минут, но тем приятнее и удивительнее видеть эту свободную душу, равнодушную ко всем правилам и условностям, как будто частица самостоятельности новой подруги способна перепасть и мне. Может, именно этого тлетворного влияния и опасается Рони…

В начале июля север страны начинают обстреливать. Кибуцы протянули руку помощи городкам развития, позволив женщинам и детям укрыться от обстрелов в своих хозяйствах. Гадот тоже принял несколько семей, в основном работников кибуцных предприятий, расположенных в промзоне Кирьят-Шмона.

Милая женщина Эдна отвечает за прием беженцев. Я вызвалась помогать ей в этом благородном деле. Большинство гостей, впервые в жизни оказавшись в кибуце, неприятно удивлены маленькими аккуратными домиками, обилием цветов, бассейном и общим благополучием хозяев. Сефардские женщины с испуганными, приникшими к ним детьми теснятся на скамейках и недоброжелательно взирают на ашкеназов-кибуцников, проходящих и проезжающих мимо них на велосипедах. Кибуцники приветливо здороваются, довольные своей ролью благородных спасителей. Кирьят-шмоновки исподлобья косятся на своих голоногих благодетелей и не поддаются на фальшивую ласку классового врага, справедливо полагая, что нет причины даже во время обстрела забывать тот факт, что в мирные дни кибуцники являются их работодателями и эксплуататорами. Кибуцы от государства получили бесплатную землю, а выходцы из Северной Африки — шиш. Кто как не эти барчуки умудрились ухватить себе лучшие места страны, загнав безропотных сефардов в самые отдаленные и опасные районы?! Причем не в маленькие домики, утопающие в розах, а в отвратительные четырехэтажные бетонные коробки, увешанные сохнущим бельем.

Заранее радуясь доброму начинанию, мы с Эдной подходим к ним, неся в руках кучу разноцветных маек с надпечаткой “Гадот” и симпатичной картинкой солнца, встающего над холмами.

— Вот, примите, пожалуйста, подарок от нас, — умильно говорит Эдна марокканской женщине.

— Премного благодарны, — хмуро ответствует тетка, поправляя платок на голове. — Нам не надо, у нас все есть.

Видимо, перспектива разгуливать по Кирьят-Шмона с надписью, оповещающей общественность о том, что она спасалась от обстрела в кибуце, её не соблазняет.

Эдна теряется от неблагодарности гостей. Майки были специально заказаны, дабы память о добросердечии Гадота не меркла в памяти жителей севера страны, и унести их невостребованными представляется невозможным.

— А детям?

— Большое спасибо, — женщина непреклонно складывает руки на груди. — И так вам на всю жизнь обязаны.

Мы с Эдной продолжаем беспомощно топтаться.

— Вам что-нибудь нужно? Требуется ли помощь в чем-либо? — мы твердо намерены продолжать нелегкую опеку.

— Может, работа какая есть? — спрашивает другая тетка.

Эдна протестующе машет руками:

— Вы у нас гости, ничего не надо, отдыхайте!

– “Отдыхайте”!.. — передразнивает кирьят-шмоновка. — А деньги за нас пророк Элиягу заработает? Пока мы здесь без толку сидим, счета-то растут! Их за нас никто не оплатит! Хоть бы что нашли — на кухне помочь, может, кому убрать нужно? — с надеждой спрашивает она меня. Видимо, я ей кажусь многообещающей белоручкой.

— Нет, мы все делаем сами! — с ноткой гордости объясняет Эдна.

Работницы кибуцных фабрик деликатно умолкают.

— Мы можем организовать что-нибудь для детей: спектакль, экскурсию…

Женщины инстинктивно подтягивают потомство поближе к себе, вероятно испугавшись тлетворного кибуцного влияния.

— Видала, Рива? — спрашивает ехидно одна из них, помоложе. — Вот, гляди, как люди живут, пока ты в родном Кирьят-Шмона под обстрелами по бомбоубежищам скачешь… Хочешь тебе спектакль, а хочешь — экскурсия!..

— Ну да, — отвечает подруга. — Потому так хорошо и живут, что мы на себя снаряды притягиваем! Домой бы позвонить, а кроме этого ничего не надо, — говорит она Эдне. — У нас мужья в Кирьят-Шмона остались!

— Я вечером свожу вас в секретариат, оттуда позвоним. — Эдна пропускает мимо ушей неделикатные упреки и в беззаботном существовании, и в том, что по кибуцам попрятали только женщин и детей, а мужчин оставили сидеть в бомбоубежищах, зато считает своим долгом напомнить, что гадотовцы тоже в свое время хлебнули лиха. — Нас ведь тоже непрерывно обстреливали до Шестидневной войны… Мы специально один дом сохранили, с пробоиной от попадания… хотите взглянуть, я покажу? — Эдна указывает рукой в сторону исторической достопримечательности.

Женщины не интересуются пробоинами, у них дома хватает стен, изрешеченных осколками снарядов, они видят их с детства и уже не надеются на благие перемены.

— Если бы пограничные кибуцы не отстояли эти земли, так и Кирьят-Шмоны бы не было! — восклицаю я в отчаянии.

Беженки только пожимают плечами, равнодушные к этой перспективе.

— На нас трущобы везде найдутся, — бормочет одна из них.

Я собираюсь сказать, что если бы не кибуцы, то, может, вообще не было бы никакого государства Израиль, так что кибуцы полностью заслужили свое процветание. Что нельзя ненавидеть кого-то только за то, что он живет лучше, что надо быть благодарными за оказанную помощь, а не подозревать во всем какой-то подвох. Но Эдна, словно почуяв, что я готова порушить хрупкое единение города и деревни, поспешно уводит меня. Удаляясь, я слышу, как одна из женщин говорит что-то за нашей спиной, и улавливаю презрительное “русия”… Видимо, мои светлые кудри произвели особо неприятное впечатление на многострадальных жертв арабского террора. Эдна замечает с лицемерным вздохом:

— Несчастные темные люди. Детей жалко!

Кибуцники, несмотря ни на что, намерены и дальше творить добро. В годину испытаний весь народ обязан сплотиться, и кому же, как не кибуцам, прийти на помощь соотечественникам, взять шефство над отсталыми слоями населения, которые, к тому же — наши собственные работники!

В конце июля обстрелы прекращаются, беженки возвращаются в свой город, к кибуцным станкам, и всем становится легче.

…Спустя пару месяцев, когда все подруги Брахи уже щеголяют в новых туалетах, меня останавливает у столовой Аарон, ответственный за график работ.

— Саша, мы думаем, было ошибкой в самом начале твоей жизни здесь поставить тебя в бельевую. Тебе надо работать где-нибудь, где ты будешь больше сталкиваться с другими людьми, с молодежью… Браха — женщина хорошая, но с некоторыми слабостями…

Я рада грядущим переменам. Действительно, спокойное существование под крылышком у кладовщицы — это не то, что мне нужно. Надоело ползать с булавками во рту вокруг чужих колен. Тем не менее, я считаю своим долгом вступиться за начальницу,

— Да нет, Браха в порядке. В конце концов, у всех свои слабости.

— Если послушать нашу Браху, так точно. На самом деле — мы здесь люди как люди. Как везде. Мы только кажемся хуже, потому что все друг про друга знаем, но по той же причине стараемся быть лучше…

После общения с Брахой мне приятно беседовать с умным человеком, и я воодушевленно подхватываю:

— В Советском Союзе большинство населения проживает в коммунальных квартирах. По семье в каждой комнате, а кухня и туалет — общие.

Аарон кивает:

— Знаю, читал Солженицына и других… Но мы — не коммунальная квартира. Кибуц не исчерпывается совместным проживанием и круговой порукой. В нашем единстве есть сила, и мы ставим перед собой важные социальные задачи, направленные на благо всего общества. И пока мы будем помнить о том, ради чего существуем, мы будем нужны этой стране, а если скатимся на путь исключительно личного преуспеяния, превратимся в доисторических динозавров…

Философский разговор происходит на ступеньках столовой и может длиться лишь до тех пор, пока мимо не пройдет товарищ, у которого, по его мнению, имеется гораздо более важная и срочная проблема. Так и сейчас, нашу беседу прерывает запыхавшийся дядька:

— А-а, Аарон! Тебя-то я и ищу! Я должен на пару дней уехать… Ты запиши там…

Аарон хватает дядьку за рукав:

— Ронен, у тебя больше нет выходных!

Он открывает папочку, с которой не расстается, и пытается показать Ронену какие-то записи. Тот явно не любопытен:

— Ну, запиши в счет будущего…

— Какого будущего, Ронен?! Ты перебрал уже все и за этот и за следующий год!

— Ну и что? Надо мне! Понятно?!

— Если надо — иди на собрание и объясняй, почему ты не можешь выйти на работу! Собрание взвесит твои обстоятельства…

— Какие обстоятельства? Больной я, к врачу еду! — и, несмотря на свои хвори, Ронен легко взбегает по лестнице в столовую.

— Аарон, а что могут сделать тому, кто откажется работать? — интересуюсь я.

— Не знаю. Такого случая не было.

Значит, даже самые отчаянные лентяи стараются сделать вид, что служат обществу по своим куцым способностям.

— Выгонят, — решает Аарон.

— А если он не уйдет?

— Как это не уйдет?

— А вот так. Скажет, это мой дом, вы не имеете права меня выгнать…

Аарон устало вздыхает:

— Ну и идеи у тебя, Саша. Кто же против коллектива-то попрет! Ты-то пока работать согласна?

— А где?

— В детском садике. Тебе понравится.

Яслей, детских садов, домов для школьников в кибуце множество, весь центр поселения занят маленькими уютными коттеджами с крошечными садиками и песочницами, потому что детей в Гадот больше, чем взрослых. Мой детский садик называется “Жасмин”. В группе два мальчика и одна девочка, а у Дины, второй воспитательницы, с которой мы делим столовую, еще четверо малышей.

Каждое утро я прихожу в “Жасмин” к половине седьмого, выключаю интерком, с помощью которого дежурные ночью могут слышать, что происходит в саду, пью вместе с Диной кофе, потом одна из нас идет в столовую за хлебом, овощами и яйцами для завтрака. В начале восьмого начинаем будить и одевать детишек. Забегают мамы навестить свое потомство. Идо всегда плачет, когда мама уходит, его надо брать на руки, утешать. Лиран — спокойный толстячок, а Кешет — веселая и задорная кокетка. Она любит, чтобы ей завязывали красивые бантики, и обожает платьица. Вот кому я с удовольствием сошью сарафанчик в цветах и с кружевами!

Завтрак мы с Диной готовим вместе — яичница, салат, хлеб с белым сыром, какао, и едим вместе, сидя на крошечных стульчиках у низеньких столиков рядом с детьми.

— В среднем в кибуцной системе воспитания на двух детей приходится один взрослый, — гордо сообщает Дина. Понятно: при кибуцных темпах рождаемости им просто не удалось приставить взрослого к каждому ребенку.

— А не выгодней было бы, если бы каждая мать сидела бы дома со своими собственными детьми, а не в саду с чужими? — спрашиваю я, беспринципно готовая предать все достижения женского равноправия ради того, чтобы не таскаться на работу.

— Это так кажется. Не все работают с детьми, к тому же у многих, как у меня, дети уже выросли. Да и школу мать заменить не может. А, кстати, ты — чего не рожаешь?

Этот вопрос задают мне все чаще и чаще. Я увиливаю:

— Еще успею. Может, учиться пойду…

Дину это не убеждает:

— Так тем кибуц и хорош, что если пошлют учиться, то с нашими детсадами никакие дети не помеха! Но еще когда тебя пошлют! Ведь вас еще даже не приняли в члены кибуца. А у нас, знаешь, какая очередь! Все хотят, а посылают каждый год двоих-троих. Может, лет через десять и до тебя дойдет. Этого ждать не стоит. До тех пор можно уже троих вырастить!

Я расстроена. Не потому, что внезапно одолел зуд учебы, а потому что обидно. Хотя самой не ясно, чему бы я стала учиться, застряв меж ненавистной математикой, непознанными физикой с химией, неведомым английским и чудовищной ивритской грамматикой. Керамика и макраме уже не кажутся, как раньше, почетным поприщем… Единственное, что я люблю в жизни — это читать. Недавно, исчерпав все остальные сокровища кибуцной библиотеки, я принялась за толстые исторические фолианты о крестоносцах… Но неприятно сознание, что в Гадоте я — не первая и не единственная, как у мамы, а самая последняя в любой очереди.

Дине пятьдесят, она веселая и неугомонная. В прошлом году ей вырезали раковую опухоль, казалось бы, ей должно быть не до смеха, а она всегда готова кататься с детьми по траве, с громким хохотом гоняться за ними, представлять различных животных. Я завидую ее раскованности, но заставить себя так дурачиться не в состоянии, стесняюсь. Может, поэтому наши воспитанники Дину обожают, а меня просто слушаются.

После завтрака мы с детьми лепим или рисуем, потом играем во дворике, иногда наливаем воду в крошечный бассейн. К полудню одна из нас нагружает тележку судками и топает за обедом. После еды купаю одного за другим своих малышей и укладываю спать, читая им детские книжки. Одна из воспитательниц остается убирать помещение и присматривать за детьми, а вторая уходит домой, чтобы вернуться в половине четвертого. Я больше люблю оставаться. Мою посуду, протираю пол, раскладываю по полочкам детскую одежду, привезенную еще утром из прачечной. В тихий час в яслях прохладно из-за каменного мокрого пола, тихо, снаружи токуют голуби, только Идо иногда во сне бьется головой о стенку. Я подхожу к нему, глажу, мальчик успокаивается. Если с детьми на тихий час остается Дина, то я дома отдыхаю, читаю, а к половине четвертого возвращаюсь сменить напарницу. Готовлю детям какао, потом бужу их, одеваю и в четыре раздаю родителям.

— Дина, смотри, как они радуются мамам… Я с ними целый день, я их и кормлю, и играю с ними, а они все равно любят мам, а не меня!

— Дети знают, чьи они, это глубже, чем просто уход. Только у матери за них сердце всю жизнь болит… Вот, Игалю сейчас позарез нужна помощь, — Игаль, ее сын, перебрался в Тель-Авив, — а я ему ничем, ничем не могу помочь! Это самое тяжелое — всю жизнь работаем и я, и Хаим, а своих денег детям дать — ни копейки… Внукам велосипед подарить, и то — копить надо…

Она горестно машет рукой.

Вечером родители приводят детей обратно и сами укладывают спать. До утра за детским сном следят ночные дежурные, прислушиваясь к интеркомам и время от времени проходя по спальням, чтобы поправить одеяла.

В конце марта закончился годичный испытательный срок, и наши кандидатуры обсуждаются на общем собрании. В этот раз голосование не просто проформа, как в Итаве, — кто знает, что думает о нас каждый человек в Гадоте? Оказалось, думают не так уж плохо: вечером в нашу дверь стучит секретарь кибуца, пришедший лично поздравить с получением полноправного членства.

На следующей неделе мы с рвением новичков являемся на до сих пор закрытое для нас всемогущее общее собрание. Слегка опоздав, застаем товарищей за горячим спором.

— Нет, мы все, потомственные кибуцники, категорически против! Это делит нас на имущих и не имущих! Никаких цветных телевизоров в комнатах! — это Браха, моя бывшая начальница.

— При чем тут “потомственные кибуцники”? Это что — столбовые дворяне, что ли?

— А вот и столбовые! У нас нет богатых папы и мамы в городе, мы полдетства в бомбоубежищах просидели!

— При чем здесь это? Разве это мой телевизор? Мне что, нужен телевизор? — Яаков широко разводит руками и оглядывается вокруг, призывая все кибуцное собрание в свидетели, что он может всю жизнь обходиться классической литературой и радиотрансляциями камерных концертов из Дворца культуры. — Это дедушка и бабушка купили своим внукам!

— Значит, твои дети будут смотреть цветные мультяшки, а мои пусть живут с черно-белыми?! — взвивается Браха. — Ради этого мы пахали землю под сирийскими обстрелами?

— Значит, пахать под обстрелами могли, а черно-белый телевизор смотреть не в состоянии?

— Я могу всю жизнь смотреть черно-белый, пока все смотрят черно-белый. Я не могу допустить, чтобы Гадот расслоился по имущественному признаку!

Браха явно выигрывает в симпатии окружающих, тем более что им пока тоже никто цветного телевизора не дарил.

— Неужели нельзя позволить окружающим жить, как им хочется! — бормочет Яаков, постепенно догадываясь, что против социальной справедливости, пока ее защищает Браха, не попрешь.

— Ни за что! — взвивается кладовщица.

“Есть пушки на горе, доченька, но они угрожают Дамаску!” — вспоминаются мне слова песни.

— Браха, какая разница? — вмешивается Аарон, секретарь Гадота. — Все равно цвет стирают, и трансляция только черно-белая! Пусть бросают деньги на ветер, если хотят…

— Вот, вся страна понимает, что если не у всех есть деньги на цветные телевизоры, то нечего и дразнить людей! Один Яаков этого понять не желает! Важен принцип! Ставь на голосование! Завтра он купит видео и будет крутить кассеты! — предполагает Браха самое ужасное.

— Хорошо, голосуем, — сдается Аарон. — Кто за то, чтобы запретить в комнатах цветные телевизоры? — Он считает поднятые руки.

Но Браха смотрит глубже, она не за то, чтобы всех сделать бедными, а за то, чтобы всех сделать богатыми:

— Нет, кто за то, чтобы выделять всем товарищам цветные телевизоры в порядке общей очереди?

Лес рук.

“Будет у нас, дочка, домик, утопающий в зелени, и папа, и кукла”, и… благодаря Брахе — телик…

Яаков сдается, машет рукой и садится, бормоча:

— А по каким критериям выдаваться-то будут?

— В зависимости от того, кто сколько лет в Гадоте, у кого сколько детей, а главное — в зависимости от возможностей бюджета, — дежурно декламирует Аарон.

— Вот именно, — глаза Брахи, матери четверых детей, заблистали. — За заслуги! По справедливости!

Яаков обреченно машет рукой.

Как в шестьдесят седьмом — полная победа Брахи!

“И никому не обратить вспять воды Иордана!”

Аарон продолжает осуществлять демократию в афинском стиле:

— Следующий пункт — покупка нового трактора. Кто за то, чтобы приобрести новый “Джон Дир”?

— А что с обещанными в прошлом году книгами для библиотеки? И нового проектора? — тянет руку библиотекарша Сара.

— Средства производства должны превалировать над повышением уровня жизни!

— Невозможно! Каждый год откладываем книги, и каждый год покупаем то комбайн, то косилку, то трактор! Нам, наконец, нужны книги!

— Сара, нам не хватает тракторов! Толстой на нас не пашет! — спокойно, но веско возражает Реувен, руководитель хлопководческой бригады.

— Вам каждый год нужен еще один трактор, а мне нужны книги, а не ваш “Джон Дир”, — упирается Сара, поблескивая очками.

— Конечно, зачем тебе “Джон Дир”, — по-прежнему негромко, но так что всем слышно, произносит Реувен. — Тебе, Сара, давно нужен Джон Хер…

Хлопководы довольно гогочут, несчастная старая дева покрывается красными пятнами. Большинство, включая Рони, голосует за трактор, а я, из сострадания и интеллигентской солидарности, поддерживаю своим голосом Сару.

Мы едем на Кипр! Нам повезло — когда было принято решение, что весь кибуц совершит круиз на Кипр, мы совершенно неожиданно попали в число счастливчиков, которые поедут в первом потоке.

— Там отличные вина! — предвкушает Рони.

— И кружева! Там есть такие деревни, в которых ткут изумительной красоты вещи!

Это будет наша первая поездка за границу. Сладостные мечты прерывает стук в дверь. На пороге стоит Аарон, он мнется от неловкости.

— Ребята, я хотел вас попросить поехать во втором потоке. Знаете, будет лучше, если вы уступите право поехать первыми более пожилым, более заслуженным товарищам… А ведь первыми, или вторыми, разницы, в общем-то, никакой…

— Конечно, — Рони согласно кивает, — Аарон, ноу проблем!

Я тоже вслух не возражаю, но мне обидно.

— Если никакой разницы, почему же мы во втором потоке? Почему говорили, что поедут все в общем порядке? — пристаю я к Рони.

— Но мы же здесь совсем новички, — вразумляет меня муж. — Нас просто не хотели обидеть… Люди деликатные…

Хен с ним согласна.

— Саша, ну ты, как ребенок! Есть равные, а есть более равные! Надеялись, что вы не выиграете, и не придется вам ваше место указывать.

Сама она даже не стала пробовать.

— Если захочу, сама поеду. Мне не надо, чтобы за мной Аарон с Брахой всю поездку следили!

Я цитирую так понравившиеся мне слова Аарона:

— Конечно, здесь люди как люди, не лучше и не хуже других, но они хотя бы стараются быть лучше…

— Времена выживания кибуцев прошли, — говорит Хен без сожаления. — Людям хочется не быть лучше, а жить лучше!

— Ладно, — я вспоминаю геройские дни полевой страды в Итаве, — зато здесь самому не надо из кожи вон лезть, чтобы соответствовать…

Хен как-то странно на меня смотрит.

— Тоже мне достоинство! Ты становишься циником, похуже меня!

Рони был неправ, говоря, что Хен быстро потеряет интерес ко мне, но в его опасениях насчет ее вредного влияния было зерно истины. Мне тоже хочется быть такой же храброй и так же самой вершить свою судьбу, как это делает моя отважная подруга.

— Рони, поехали сами на Кипр! — предлагаю я мужу. — Туда отступили крестоносцы, потеряв Святую землю, там от них остались потрясающие раскопки!

Но Рони не хочет ни вырваться из под власти кибуца, ни тратить собственные последние деньги на то, что со временем можно получить бесплатно. Он отмахивается от моей блажи и уходит пить пиво с Мортоном. Я отправляюсь в конюшню, седлаю Мону и езжу бесконечными кругами по арене, размышляя о своей жизни. Мне кажется, что вся она идет кругами по маленькой, очень маленькой арене, и мне никогда никуда не приехать.

О Кипре мечтают со страстью и пылом, и в ход пущены все способы проникнуть в первый поток. Товарищи, попавшие в число счастливчиков, говорят исключительно о предстоящем путешествии. Соседка Ахава, как назло, беременна третьим ребенком, но борется, как лев, за право ехать. Желающим ей добра в виде спокойного пребывания на твердой почве кибуца она предъявляет выданную врачом справку, в которой сказано, что поездка не повредит здоровью ее и плода.

— Нет уж, я ждать не буду! — заявляет она. — Потом будет еще один ребенок, — да и кто его знает, состоится ли этот второй раз!

Опасение это имеет под собой все основания, поскольку многие несправедливости слепой жеребьевки тем или иным способом исправлены, и в первом потоке едут все ветераны, все заслуженные, все достойные, и все “свои”… Второй заход при этом как-то теряет смысл.

Как сплотила поездка участников! По возвращении туристы наперебой описывают красоты средиземноморского острова, его песчаные пляжи, живописные селения, кедровые леса, раскопки, а подробнее всего — дивные сокровищницы в ангарах ларнакских дьюти фри. Лишь мелкие, завистливые душонки способны не в полной мере радоваться за путешественников, ревниво сравнивающих свои приобретения. Я с огорчением обнаружила, что могу причислить себя к таковым: мне полегчало после того, как оказалось, что салфеточки и кофточки из кипрских кружев далеко не так прекрасны, как гласила легенда.

Но спокойствие и покорность не вернулись ко мне. Все сильнее хочется увидеть что-то другое, новое, изменить свою жизнь. С каждым днем растет нетерпение и тоска. Надоело три раза в день ходить все в ту же столовую, не хочется больше жить в маленьком, замкнутом мирке Гадота.

— Рони, давай вернемся в Иерусалим!

— Все, чтобы я этого даже не слышал!

Чем больше я настаиваю, тем больше Рони злится. Он начал работать с трудновоспитуемыми подростками в городках развития, увлечен идеей перековки своих хулиганов, и мои неуправляемые прихоти угрожают его спокойствию и далеко идущим планам. Эти упаднические настроения представляются ему если не предательством, то, во всяком случае, непростительной слабостью и вздором.

— Ты можешь идти на все четыре стороны, я никуда отсюда не двинусь! Ты знала, что я собираюсь жить в кибуце! Если не была готова, зачем выходила замуж?

Я молчу, потому что уже и сама не знаю, зачем мне это потребовалось… Все яснее, что тот фейерверк отсверкал окончательно. Все чаще я провожу вечера с подругой. Но Хен собирается покинуть Гадот осенью, она поступила в колледж, где будет учиться на профессионального гида.

— Саша, ты тоже должна идти учиться. Здесь пропадешь. Кибуц — самое отсталое общество в Израиле после Меа-Шеарим!

— Наоборот, самое прогрессивное! Здесь все равны, каждый делает, что может, и получает все, что ему нужно.

— Это только в материальном исчислении, и то не всегда. Что же касается настоящего дела, престижа, возможностей учебы, свободы выбора — и здесь все решается не одними способностями! У женщин в кибуцах нет практически никаких перспектив. Либо загорать на кухне, либо ковыряться с детьми.

Тем не менее, я возражаю:

— Они сами не хотят работать в поле или в коровнике. Поверь мне, Хен, я пробовала. С детьми — куда легче.

— Хорошенький у нас выбор — либо коровы, либо младенцы! Предел карьеры кибуцницы — это учительница. У нас даже своей медсестры, и той не оказалось, пришлось городскую нанимать! А как насчет экономистов, врачей, адвокатов, профессоров?

— Хен, тебя послушать, так нам срочно нужны когорты дирижеров! Гадот сельскохозяйственное поселение, зачем нам все эти специальности?

— Какая тебе разница, что нужно Гадоту? Ты думай, что нужно тебе. Этому обществу женщины нужны только как няньки.

— Насильно здесь не держат, и недовольных нет. Женщин вполне устраивает, что не приходится после работы, как городским, готовить, стирать, бегать по магазинам, развозить детей на кружки…

— Правильно, в свободное время они лепят уродливые керамические горшки или загорают в бассейне!

— Не все. Есть люди, которые интересуются Пуническими войнами! Многие на самом деле воплощают собой кибуцный идеал, являясь настоящими образованными тружениками!

— Ну да. В городе они стали бы учеными, профессорами, а здесь — им дозволено “интересоваться”, после того, как подоят коров.

— Все не могут быть профессорами.

— Все не могут, а ты можешь!

Это Хен введена в заблуждение моей эрудицией. Я-то знаю, что впечатление это ложное, и самое время открыть ей глаза на истинное положение дел в моем образовательном цензе, но я не успеваю, потому что она продолжает:

— В городе жизнь заставляет женщин получить образование, приобрести профессию, делать карьеру, а здесь — ничего не надо!

Я молчу, мне стыдно признаться, что это как раз то, что я так ценила в кибуце. Но я не хочу превратиться в Браху. И мне бы хотелось когда-нибудь послушать лекции Правера — автора моих любимых исторических фолиантов. На суперобложке говорится, что он профессор Иерусалимского университета.

Мне кажется, что центр мира передвинулся куда-то далеко. Раньше он был рядом — в сердце Рони, в нашей общей с друзьями кибуцной жизни. А теперь он где-то снаружи, и мне недоступен. И все обиднее осознавать, что жизнь проходит мимо. Надо вырваться отсюда, нагнать ее, что-то решить для себя, оставив всех, даже Рони, позади. Мне хочется от судьбы чего-то большего, или хотя бы другого, не того, что я получаю от нее здесь и сейчас.

Я чувствую, что должна уехать, хотя бы на день.

Беру выходной, и мы с Хен едем автостопом к Кинерету. Купаемся в теплой воде, загораем среди бамбуковых зарослей Карей-Деше, Хен рассказывает о своих многочисленных сердечных историях, я завороженно слушаю, потом мы гуляем по Капернауму, а на обратном пути останавливаемся в ресторане в Веред а-Галиль. Столики стоят под виноградным навесом, в конюшне за рестораном фыркают лошади, на холмы Галилеи спускаются сумерки. К нам подсаживается симпатичный мужчина.

— Дакота, привет! Познакомься, это моя подруга Саша! Саша, это Дакота — местный ковбой!

Я поражена тем, как много людей в Верхней Галилее знает Хен. Очень скоро к нашему столику присоединяется еще несколько мужчин, среди них англоязычный старикан, про которого говорят, что он потомок дома Романовых, тихо доживающий свой век в галилейском пансионате. Дакота рассказывает о ковбойской жизни:

— Попросил одного соседа, пока я буду отсутствовать, присмотреть за моими коровами, а после возвращения половины стада не было, оставшиеся коровы были в ужасном состоянии…

— Скот — это такое дело, его бросать нельзя, — замечает кто-то из слушателей.

— Да вот, понимаешь, сирийцы в семьдесят третьем этого не понимали! — ковбой подмигивает. — Пришлось нам с ребятами им это доходчиво разъяснить!

Слушатели довольно смеются. Похоже, это любимый рассказ публики, только я слышу эту историю в первый раз. Дакота закуривает и небрежно продолжает:

— Этот сукин сын уверял, что речь идет о простом невезении. Действительно, оказалось, страшно невезучий мужик — у него с тех пор каждое лето выгорает пастбище… — Дакота улыбается и смотрит на меня так, как давным-давно не смотрел Рони.

Я знаю, что я ему нравлюсь, и он мне тоже. До сих пор только у Рони было плечо, на которое так приятно лечь, только его кожа замечательно пахла полынью, только его волосы хотелось ворошить… Внезапно я впервые чувствую привлекательность другого мужчины.

Обломок дома Романовых, не понимающий ни по-русски, ни на иврите, упорно пытается обсудить со мной судьбу своей исторической, а моей доисторической родины, но ему не помогает даже знание множества европейских языков — мой французский захирел в кибуце окончательно, выжитый дикорастущим ивритом.

Волшебный вечер: пахнет полынью, на столике мерцает свеча, пиво необыкновенно вкусное. Я не привыкла быть в центре внимания, никогда прежде не встречала ни августейших изгнанников, ни мстительных ковбоев, и вечером, когда обладатель индейского прозвища подвозит Хен и меня к воротам кибуца, возвращение в свою обыденную жизнь представляется возвращением в темницу.

Через несколько дней мир лопается по всем швам.

Хен влетает в мою комнату:

— Мобилизуют всех, кто в боевых частях… Говорят, мы входим в Ливан!

С прошлой весны на севере было тихо, но сегодня с утра на территорию кибуца то и дело въезжают военные машины, мужчины прощаются с друзьями и семьями и отбывают в свои части. Рони — тыловик, но в эти дни в Гадот все начинают чувствовать себя мобилизованными. В кибуцниках срабатывает давно выработанный рефлекс — мгновенно подняться на защиту Родины, соединиться как можно быстрее со своей частью и как следует вмазать арафатовцам, окопавшимся в Ливане и уже который год не дающим жить спокойно… Сабра, Шатила, сомнения в мудрости и выполнимости затеянного — все это будет потом…

Телевизионные передачи наконец-то стали цветными, но даже во всех цветах радуги происходящее никого не радует. Только Браха упивается своей прозорливостью.

Хен, офицер запаса, мечтает об открывающихся возможностях:

— Упрошу Матана Вильнаи взять меня со своими частями в Ливан, я у его отца в университете курс брала…

Трудно поверить, чтобы для боевого генерала это была достаточно веская причина брать девушку в действующую армию, но для Хен невозможного нет, по крайней мере, в мечтах. Пока она готовится к въезду в Ливан на головном израильском танке, я смиряюсь со скромной ролью защиты тыла: Гадот получает от разведки сообщение, что следующей ночью кибуц подвергнется обстрелу катюшами. Меня, как и многих других женщин, определяют спать в яслях: в случае ночной тревоги я должна буду перевести детей в бомбоубежище.

Спать на раскладушке неудобно, да и не до сна. Я жду сирены и представляю себе, как потащу одновременно троих детишек. Мамы на меня полагаются, и я, конечно, не подведу, но скорее бы наступил рассвет!

Несмотря на то, что Гадот так и не подвергся обстрелу, настроение в кибуце совершенно изменилось. Столько друзей и знакомых воюют в Ливане! Я тоже не могу поверить, что когда-нибудь меня снова начнет волновать всякая чепуха, отныне, кажется, я никогда не забуду, что именно в жизни по-настоящему важно, и буду жить достойно, так, чтобы не было мучительно больно…

Идет второй месяц войны, которую назвали “Мир Галилее”. В “Жасмине” тихий час, дети спят, я спасаюсь от полдневной жары, сидя на влажном полу. Радио передает сводку последних новостей. Внезапно в проеме двери возникает темная фигура солдата в высоких ботинках и с винтовкой через плечо. Только спустя несколько секунд я узнаю Ури, бросаюсь к нему и крепко обнимаю.

— Вот, возвращался из Ливана, впервые отпустили, проезжал мимо вас и решил заехать… — Ури смущен моей пылкостью, но и рад ей. Но сейчас для меня каждый солдат — герой, а то, что Ури вспомнил обо мне, почувствовал, как необходимо мне поговорить с кем-нибудь, давно меня знающим, волнует необыкновенно. В военной форме он совсем не похож на себя прежнего — подтянутый, стройный, с милым ежиком волос, синими глазами и заросшими щетиной ямочками на щеках. Он садится в углу, прямо на пол, бросает оружие рядом. У него совсем мало времени, ему еще надо добраться до Итава.

— Как там? Что там? Как мой Шери?

— Шери прошел курс боевой дрессировки, осознал, что неправильно относился к своей хозяйке, совершенно напрасно видя в ней существо слабое и якобы нуждающееся в защите. Теперь стал замечательным псом. Дафна в нем души не чает…

— Кто из ребят ушел? Кто остался? Я так соскучилась по всем!

— А что же в гости не приезжала?

Не приезжала, потому что чувствовала бы себя там перед всеми виноватой, но что об этом говорить!

— У Галит и Дани родилась дочка…

— Уже? Когда? Вот это да! И куда они теперь?

— Никуда. Дани — секретарь кибуца, да и Галит категорически отказалась куда-либо двигаться. Мы открыли детский садик. Она обещает, если понадобится, сама укомплектовать его детьми… Рина с Эльдадом поженились и ушли в сельскохозяйственный кооператив. Эльдад подсчитал, что на себя работать выгоднее. Шоши познакомилась с кем-то из Нахшона и перебралась туда…

Хм, наверное, нет плохих невест, есть только недостаточно упорные…

— А как Дафна?

— Мы с Дафной вместе.

— Ого! Серьезно?

— Серьезно!

Я рада за них. Дафне повезло. И Ури тоже.

— А кто еще остался?

— Коби… Они с Авиталь осенью собираются пожениться.

— Коби? Кто бы мог подумать…

— Некоторым Итав пошел на пользу.

Если это осуждение, то мне нечем защищаться…

— Мне он тоже пошел на пользу. Просто — больше у меня не было сил.

— У многих не хватило сил, поэтому многие и ушли. Никто их не осуждает, это все были неплохие ребята. Каждый сделал, что мог. Лучше, чем ничего. Нам, тем, кто остался, благодаря всем вам стало легче.

Он добрый, Ури, за это я его всегда и любила. Жалко, что он не знает Высоцкого, например, “Другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд”…

— Ури, я, наверное, уйду из Гадота…

Хорошо, что он не ошарашен.

— Я только что видел Рони, он вроде всем доволен…

— Рони, как кошка, везде падает на четыре лапы, и ему везде хорошо. А я за пять лет перепробовала три кибуца и по-прежнему не могу найти своего места.

— Ну, я понимаю, в Итаве было тяжело, а чего тебе здесь не хватает?

Я задумалась.

— Ребят… Даже не кого-то конкретно, а того, что здесь нет компании, здесь нет тесного нашего ядра. Вообще, непонятно, зачем я здесь. Гадот без меня легко обойдется, и мне здесь надоело…

Вот оно сказано, это давно просившееся наружу плохое слово “надоело”. Ури слушает и, кажется, не осуждает.

— Я честно пробовала, — очень важно объяснить это ему. — Но, наверное, я с самого начала была для этого неподходящим человеком… Может, надо было слушать маму и идти учиться… А так, все получилось напрасно…

— Тебя послушать, ты в тюрьме пять лет просидела!

— В тюрьме не сидела, но и пенициллина не изобрела! — уличаю я саму себя.

Он говорит:

— Не убивайся, спасти человечество еще успеешь. Это хорошо, что ты попробовала хоть что-то сделать не только ради себя. Не надо начинать жить робко.

Красивый солдат встает, вскидывает винтовку на плечо. Он торопится, дорога в Итав долгая, его ждет не дождется Дафна, а в воскресенье обратно в Ливан. Я обнимаю его, и ему хочется сказать на прощанье что-нибудь утешительное.

— Не горюй, Сашка, не все в твоей жизни было напрасно. Твоя манговая плантация уже плоды дает… И пальмы, которые мы посадили, стали огромными…

В тот день, когда пришла весть о гибели Ури в Ливане, я объявила Рони, что ухожу из кибуца. К моему великому облегчению, он не столько огорчился, сколько рассердился.

— Я так и знал, что этим кончится! Чем тебе здесь не угодили?

— Не знаю… Мне вдруг стало казаться, что я живу не своей жизнью… Встаю в шесть утра, работаю весь день, учиться еще лет десять не пустят, ждать в жизни абсолютно нечего, а люди вокруг борются за поездку на Кипр и за цветной телевизор!

— Что плохого в поездках и телевизорах? Ты сама жаловалась на трудность жизни в Итаве!

Я понимаю, что он прав, там жизнь для меня была слишком тяжелая, а здесь — бессмысленная… Мне не подошел ни Итав, ни Гадот. Но это не причина оставаться.

— Ты понимаешь, что я не могу уйти с тобой?

Я киваю.

— Мне больше не хочется жить твоей жизнью, а тебе не надо даже начинать жить моей. Тебе здесь хорошо.

— Это правда. Здесь я могу дать людям гораздо больше, чем в городе. Я не хочу возвращаться к пыльным папкам в министерстве! Здесь у меня есть будущее! Ты тоже могла бы найти здесь свое место, ты просто совершенно безынициативная. Может, тебе родить?

Несмотря на последнее предложение, нам обоим уже ясно, что наши дороги расходятся навсегда. Он обвиняет во всем меня, и я чувствую себя виноватой, но знаю, что он переживет потерю. Наверное, он никогда на самом деле во мне не нуждался, просто еще не привык к мысли о такой перемене. Но теперь и я в нем не нуждаюсь.

Ури погиб, и я наконец-то поняла, что нельзя жить робко.

Мама сказала:

— Вот так — пять лет псу под хвост! Могла бы давно университет закончить и уже работать по специальности!

— Ну, мам, какая разница — пятью годами раньше или позже?

— Большая, — отрезала мама. — Есть вещи, которые наверстать нельзя!

И я с ней в принципе согласна, только имеем в виду мы при этом разное.

Я перевозила свои вещи на тележке в отдельную комнату, соседи недоброжелательно следили за моими маневрами: из частицы семейной ячейки я превратилась в разрушительный фактор. Со мной беседовал секретарь кибуца, пыталась образумить его жена, и еще несколько добрых душ. Моральную поддержку и полкойки предложил Мортон… Мне советовали обратиться к психологу, к семейному консультанту, спасти семью, но я не хотела спасать ничего и никого, кроме самой себя.

По настоящему о моем уходе пожалела лишь Дина:

— Что-то с кибуцем не в порядке, если такие девушки, как ты и Хен, уходят. Мы все думаем, что на дворе пятидесятые, но как только жизнь становится легче, люди перестают сбиваться в кучу!

Слухи по Верхней Галилее разносятся быстро, особенно если дружишь с Хен. В один из вечеров у дверей моей комнаты меня поджидает мотоциклист. По тому, как вздрагивает мое сердце, можно догадаться, что я узнала в наезднике Дакоту.

— Саша! — голос его мягок, глаза требовательны. — Я только что из Ливана… — Я начинаю подозревать, что где-то на границе стоит плакат, призывающий возвращающихся в Израиль солдат не забыть посетить страдающую Сашу. Из последних сил делаю шаг назад:

— Хен сказала, что ты женат!

И сразу сожалею, что выдала себя этим сбором информации. Но поздно. Ковбой набрасывает лассо красивых слов:

— Жена от меня ушла. Видит Бог, я этого не хотел. Я бы все терпел и дальше… Но раз так, значит, это судьба… А тут, когда я услышал о том, что ты рассталась с мужем, то сразу понял, что наша встреча была не случайна… Я думал о тебе…

Он сажает меня на “BMW” и везет в “Веред а-Галиль”. Мы пьем холодное пиво, между нами горит свеча, певец в динамиках поет: “It's the eye of the tiger, it's the thrill of the fight, Rising up to the challenge of our rival”. Моя душа задыхается от волнения и счастья. Дакота глядит на меня проникновенно и накрывает мою ладонь своей.

— Эта песня обо мне… — говорит он многозначительно. И переводит: — “Я прошел всю дистанцию, я снова на ногах, всего лишь человек, и его воля к жизни”…

— Расскажи про Ливан, — лепечу я, пробуя себя в роли преданного тыла.

Но он не будет рассказывать о том, что прошел и пережил в долинах и горах Ливана. Не для того пали его товарищи, не для того он выжил, чтобы производить на меня впечатление. Когда я смотрю в зеленые глаза Дакоты, во всем, что он говорит, и еще больше в том, о чем недоговаривает, мне чудится глубокое, таинственное значение. Так же, как он, я чувствую, что “Survival” поет и обо мне. У нас уже есть наша песня…

Он много пережил и когда-нибудь обязательно расскажет мне обо всем. Он не произносит ни одного плохого слова о бывшей жене, и я ценю его благородство. За поясом у него пистолет, и он дает понять, что при его роде занятий это не простая предосторожность. Я, конечно, понимаю, что ковбой заманивает меня в свои сети, но тем приятнее, что мужчина, намного старше меня, с таким жизненным опытом, увлечен мною и распускает павлиний хвост, как мальчишка. Все в нем необыкновенно, даже прозвище, полученное за лихую верховую езду. Он восхищает меня.

Я объявляю маме:

— Мама, я не приеду в Иерусалим! Я полюбила замечательного человека! Я остаюсь здесь, в Галилее!

— Кто он, твой замечательный человек? Сколько ему лет? Что он делает?

— Ему тридцать девять. Он полковник, только что вернулся из Ливана! Он настоящий ковбой! У него пастбища и много коров!

— А жены с детьми у него, случайно, нет?

— Нет, конечно! — спешу я успокоить мать. — То есть, была, но она его бросила и ушла. Со всеми тремя детьми! — Мама молчит. Я догадываюсь, что она за меня не рада. — Мама, неужели тебе не хочется, чтобы я наконец-то была счастлива? Чтобы меня наконец-то кто-то по-настоящему любил?

В мамином голосе звучит отчаяние:

— Ты что, Саш, решила в гроб лечь и крышку над собой гвоздями забить?

Я бросаю трубку.

Свою жизнь испортила, а теперь хочет испортить и мою! Она мне завидует! Ненавидит меня! Она несчастна сама и поэтому не верит, что кому-то может быть хорошо! Я возвращаюсь в свою комнату, запускаю вновь и вновь раздобытую кассету с песней “Еye of the tiger” и часами жду, смотрясь в зеркало, когда же приедет ко мне мой возлюбленный. В столовую я больше не хожу, не хочу сталкиваться с Рони. Вот и сегодня ужин мне приносит верная Хен.

— Саш, я последний человек, кто тебе будет мудрые советы давать, но зачем тебе это надо?

— Я люблю его! — моя хрупкая, моя несчастная счастливая любовь, я буду защищать тебя ото всех!

— Но у него жена!

— Она его выгнала! Он ее больше не любит!

— Интересно, что он такое натворил, что она его выгнала? Жену, значит, он больше не любит? И детей, что, тоже больше не любит? Только тебя теперь любит? А ты уверена, что тебе нужен такой человек, который разлюбил своих детей и их мать? Его младшей, кстати, всего четыре года!

Четыре года… Боже мой, как Кешет! Я невольно вижу перед собой свою похожую на бельчонка воспитанницу, с каштановым конским хвостиком и ласковыми голубыми глазами. Я готова защищать свою любовь от моей мамы, от Хен, от плохой жены, но как быть с Кешет?

— Я его жену знаю, — добавляет Хен. Разумеется. Если кто-то живет в радиусе ста верст, Хен его знает.

— Какая она? — Боже, сделай, чтобы она оказалась злой, сумасшедшей, распутной и уродливой! Я спасу его детей!

— Красивая, высокая блондинка, в мошаве живет. Держит коз и делает козий сыр. Нормальная приятная женщина, — каждое слово убивает меня наповал. — Просто так, без причины, мужа бы не бросила. Да скорее всего, на самом-то деле и не бросила, так, отдыхает от поганца. Сжалится и возьмет назад. Куда она денется, с тремя детьми. А он и рад пошалить. Ее тобой дразнит. Ей сразу передадут, что вы в ресторане вместе сидели. Знаешь, мужчины часто используют женщину только для того, чтобы забыть другую, или, наоборот, вернуть.

Знаю. Иногда таких женщин зовут Шоши. Но не Саша.

Хен говорит:

— Уезжай в Иерусалим и иди учиться.

— Я не знаю, чему учиться…

— Подумай, что ты любишь, что тебя интересует.

Я пожимаю плечами:

— Читать. Про крестоносцев.

— Почему про крестоносцев? Они все были страшными мерзавцами. Они евреев живьем сжигали.

Так! Мне никогда не угодить окружающим в выборе моих пристрастий.

— Меня трогает их упорство, их привязанность к этой стране. Это просто потрясает, как много сил они приложили к тому, чтобы удержать за собой Святую Землю! И как все их колоссальные усилия оказались напрасны! — Хен не впечатлена. Израильтяне не склонны умиляться подвигам и жертвам франков. — Мы строим кибуцы, а они по всей стране возводили крепости! Каждая крепость удерживала территорию вокруг.

— Очень утешительное сравнение…

Разумеется, меньше всего израильтяне любят такие аналогии. Но я читала Правера:

— Хен, в кибуцах-то и заключена основная разница между ними и нами! Они были малочисленными колонизаторами, их землю обрабатывали местные жители, сами они отсиживались в городах и крепостях, а мы заселили всю страну и сами себя кормим! В этом наша сила!

— По мне, атомная бомба надежнее, но, допустим, — бросает моя подруга. — Если это то, что тебя интересует, этим и занимайся. Разбирайся, как нам избежать их ошибок. По крайней мере, крестоносцы не променяют тебя на другую красивую девушку.

Хен уходит, а я остаюсь одна. Спать не могу. Жить тоже. Почему я не курю? Не пью? У меня нет его телефона. Я не могу пешком ночью побежать в Рош-Пину и спросить его… что спросить? “Правда, ты никогда не вернешься к жене? Правда, ты бросишь своих детей ради меня?… Правда, я — не Шоши?…” Я бы кричала, если бы это помогло. Если бы не боялась, я бы с собой что-нибудь сделала, лишь не было так больно. Но я, трусиха, только залезаю в постель и хватаюсь за “Историю королевства крестоносцев”. Читаю про невезучую Констанцию Антиохскую. Первый муж, красавец Раймонд де Пуатье, изменил ей с надменной Элеонор Аквитанской, а потом Нур-эд-Дин отослал его оправленную в серебро голову в подарок калифу. Второй муж, коварный авантюрист Рейнальд де Шатильон, попал на шестнадцать лет в плен к правителю Алеппо. Под конец жизни бедняжке все-таки хоть немножко повезло: она не дожила до освобождения Рейнальда и не узнала, как он погубил королевство франков. Она была наполовину армянка, я представляю ее похожей на Дафну. Не на ту убитую горем женщину у могилы на Горе Герцля, а на веселую девчонку, которая жила со мной в Итаве.

Я читаю про королеву Мелисанду, про подлое убийство ее возлюбленного Хью де Пуизе. Овдовев, она будет много лет править Иерусалимским королевством с помощью другого своего приятеля, Манассы Д’Иржа. В моем воображении Мелисанда как две капли воды похожа на Хен, густая рыжая грива до попы, стремительный шаг больших ног, такая же неустрашимая и самостоятельная.

В Изабелле Иерусалимской, четырежды выданной замуж, можно заметить сходство с любвеобильной Шоши… А влюбчивая принцесса Сибил, выскочившая за красавчика Ги де Лузиньяна, не дожидаясь конца поста, кого она мне напоминает?… Злоключения и приключения всех этих давно истлевших женщин захватывают и отвлекают меня. Они продолжали жить и любить, несмотря на все утраты, наверное, и я смогу… Великий Правер скуп в описании их трагических и захватывающих судеб, но я додумываю все, чего не упомнила история. Мне кажется, что через бесконечные века эти женщины протягивают мне руку сочувствия и помощи. Если бы я умела, я на листах романа возродила бы их страсти, страдания и разочарования…

На следующий день я звоню маме и сообщаю, что приеду, как только раздобуду грузовик для перевозки.

Мама сказала голосом из детства:

— Приезжай поскорее, мой глупый заинька…

В последний раз я езжу на своей славной Моне по окрестностям Гадота, любуюсь дымчатыми холмами и вдыхаю запах горькой полыни. Я страдаю и грущу, но решение принято. Хен передала Дакоте мое письмо, и он не ринулся “не отпускать свои мечты и сражаться за них!” Наверное, успел услышать какую-нибудь другую песню.

Я думаю о прошедших пяти годах жизни. За это время мне приходилось обшивать людей, готовить еду на весь Итав, выращивать манго, растить трех замечательных малышей… Я пять лет любила Рони не слишком счастливой любовью, а потом внезапно разлюбила. Так проходит головная боль — вдруг замечаешь, что больше ничего не чувствуешь. И тут же умудрилась влюбиться в первого встречного молодца…

Я долго привыкала, училась жить с людьми — только для того, чтобы обнаружить: мне никто не нужен, я хочу жить сама по себе… Или, хотя бы, могу. Может, я, наконец, выросла?

Я вернулась к маме в ее квартиру, развелась, сдала злосчастные школьные экзамены, нашла работу в маленьком издательстве и новую любовь, а следующей осенью начала учебу на историческом факультете Иерусалимского университета, где преподавал мой кумир Правер.

Но каждый раз, когда я проезжаю по Иорданской долине, я жду встречи с посаженными мною пальмами. С каждым годом они возносятся все выше, они гордо шелестят в синем небе своими кронами, и мне приятно и чуточку грустно любоваться ими, продолжающими расти и плодоносить в пустыне вместо меня.

Content

Мария Амор
Пальмы в долине Иордана