Рэй Олдридж

Лудильщик Плоти и самый одинокий человек на свете

Город Нереус медленно дрейфовал на восток по планетарному океану мира Чолдер.

Диам Гавагол сидел на вершине опоясывающего город мола. Далеко внизу, под его свисающими ногами, взрывалась светящейся пеной бесконечно волнующаяся поверхность. В глубине плавали бесчисленные существа, и путь каждого из них отмечала борозда холодного огня.

Он вновь подумал о том, чтобы скользнуть в полуночную воду.

Уронив голову на руки, потер глаза.

Чуть позже, прижимаясь к друг другу лоснящимися телами, мимо проследовала в тесном строю стайка человеческих мореформ. Он стал с завистью следить за игривой возней потомков города. До него протянулись струйки их мокрого смеха.

— Шутку! — Хрипло крикнул Гавагол вниз. — Расскажите мне, что вас веселит!

Они не обратили на него никакого внимания, и вскоре мерцающий след от их прохождения потерялся возле громадного изгибающегося края города.

Он вздохнул, затем смотал парализующую сеть, которую установил, надеясь поймать русалку. Похоже, блестящие гелевые браслеты не годятся в качестве приманки. Беда в том, что Гавагол не имел ни малейшего представления о предпочтениях водяных.

Завтра вечером он попробует еще раз, с другой приманкой; может ему повезёт.

Он не хотел причинить вред морскому народу. Наготове просторный резервуар, со всем необходимым для гостя. Но он должен с кем-то поговорить. Изоляция в городе сводит его с ума.

Если бы они только поговорили с ним, а не смеялись и уплывали… Они должны научиться любить его. Он знал это, он просто знал это.

Под утро Гавагол забылся на час или два беспокойного сна, полного тревожных видений. В них он то дрейфовал под неподвижным солнцем посреди безжизненного моря, слишком обессиливший, чтобы плыть. То, замороженный во льду, беспомощно взирал на холодную, беззвездную ночь. Или обнаруживал себя совершающим переход по бесконечной каменистой пустыне; чересчур уставший, чтобы сделать еще один шаг, но не в состоянии остановиться.

После пробуждения, чувство долга привело его к пульту управления в Башне. Из окон, которые охватывали по периметру контрольную комнату, Гавагол мог обозреть всю обширную панораму города. Сильная, неприятная на вид зыбь, порождение одного из далеких экваториальных циклонов, поднимала буруны у юго-восточного мола. В ответ город едва ощутимо покачивался, пока гигантские мономольные блоки согласованно перестраивались, плавно скользя вдоль друг друга.

Это движение практически не отражалось на Башне. Но он знал, что пустые залы внизу заполнены приглушенным скрежетом древних механизмов.

Он предпочитал звуки города в непогоду тишине безветрия. Это делало Нереус почти живым.

На основной панели управления его пальцы затанцевали над светлячками горящих индикаторов. Бесчисленные датчики во всех частях города отдавали свои данные, и они текли в Башню к его усталым глазам.

Он видел всё.

Он зарегистрировал снижение в армии чистильщиков-прилипал, странствовавших по сочлененным сегментам корпуса. Город уже отдал распоряжение автоматической фабрике, которая восполнит их численность.

Убедился, что запасы некоторых металлов стали ниже минимума. Город уже открыл шлюзовые отверстия, через которые морская вода поступила к добывающему оборудованию.

Отметил, что впереди забредший с севера циклон. Город уже изменил курс.

Город был саморегулирующимся механизмом, который никогда не требовал его вмешательства, и это было частью проблемы. Возможно, имей его работа больше смысла, это сняло бы часть бремени одиночества.

Его пробил озноб, когда он считал показания из Мареммы. «Звездный кутеж», небольшой пансион из этого древнего квартала, сигнализировал о постояльце. Вино рекой лилось из крана, автоповар непрерывно готовил яства.

Кто бы это мог быть? За два долгих чолдерийских года, что он находился в города, это был первый визит хоть кого-либо.

Возможно, гость преступник? Или работорговец?

Маремма был одним из наименее любимых районов города для Гавагола. Спеша через узкие проходы, он сжимал в кармане станнер. Пугающие фрески, все еще ясные через тысячу лет, корчились на каждой стене. Причудливые фасады наплывами проявлялись посреди буйной мешанины небольших садов и некогда бывших внутренними двориков, оскорбляя всякое чувство упорядоченного.

Гостиница располагалась посреди одного из многих городских яхтенных бассейнов. Открывшийся вид остановил и поразил Гавагола. У причала лежал космический корабль, пришвартованный к грифоноголовой тумбе.

Чёрный корпус, изрытый следами неисчислимых световых лет, мягко покачивался в лагуне. Дизайн явно Чужих. Для человеческого глаза этот состоящий из множества фасет цилиндр выглядел противоестественно.

Собрав всё своё мужество, он решительно шагнул через диафрагму входа в «Звездный кутёж».

Его ладонь вспотела на рукояти станнера, но он продолжил держать его в карман. В приятном полумраке помещение никого не наблюдалось. Затем послышался какой-то шум за поблескивавшим перламутром баром.

— Кто здесь? — спросил Гавагол, пристально всматриваясь.

Единственным ответом стала приглушенная возня и звук бьющейся посуды.

Гавагол подошел ближе. — Эй, там, — сказал он, — что вы делаете? Это частная собственность. Вы не авторизованы.

Из тени за стойкой медленно вытянулась невероятно высокая фигура, и Гавагол сделал непроизвольный шаг назад.

— Авторизован? — Фигура обладала глубоким, холодным голосом. — Авторизован? Я бывал здесь еще до того, как нерианцы заселили океан. — А ты кто такой? — Незнакомца пошатывало, хотя голос звучал абсолютно трезво.

Гавагол сглотнул. — Я здешний смотритель, меня уполномочило правление…

Таинственный гость издал звук, удивительно напоминающий старческое хихиканье. Затем, осторожно переставляя ноги, обогнул стойку бара и вышел на свет.

Гавагол никогда не видел человека более неопределенного возраста. Годы оставили на нем свои следы: гладко выбритое лицо устилали миллионы мелких морщин; под старинной бархатной шляпой виднелась грива спутанных, седых до белизны волос; глаза глубоко утонули под густыми бровями. Но человека переполняла жизненная сила. Стиль его одежды выглядел архаично, но одновременно и франтовато. Длинные руки перекатывались гладкими мускулами. Его губы были полными, красными, и когда он рассмеялся, то показались крепкие белые зубы.

— Хорош пялиться! Я знаю, что я еще то явление!

Гавагол захлопал широко открытыми глазами. — Не хотел вас оскорбить, я имею в виду…

— Это ты так говоришь! А сам ворвался сюда, прервав моё сентиментальное путешествие среди пыльных бутылочек прошедших веков, требуешь от меня удостоверение личности, и смотришь, как если бы я был редкой тварюшкой из зверинца. Но это неважно. Выпей со мной!

Посетитель поднял квадратную бутыль на свет, сжимая ее с радостным видом. — Идем, — сказал он, разворачиваясь к угловой кабинке, где через окно падал луч бледного солнца.

Движения человека были настолько уверенными, целенаправленными, что Гавагол оказался унесен ими, как в омут темной воды. Он осторожно присел за столик, все еще сжимая станнер. Глубоко посаженные глаза поблёскивали, изучая его, и Гавагол увидел, что они имели совершенно необыкновенный, пурпурный цвет.

— Можешь расцепить мёртвую хватку на своём оружии, — весело сказал гость, помахивая двумя грязными стаканами. Он плеснул в них по половине мутно-зеленого ликера и толкнул одну порцию в сторону Гавагола. — Во-первых, у меня нет причин обижать тебя. Во-вторых, я экранирован. Твоё здоровье, смотритель! — Отсалютовав стаканом, он опрокинул его в себя отточенным практикой движением.

Гавагол выпил более осторожно. — Я хотел бы, — сказал он, — выпить за твоё, если бы я знал, кто ты.

Старик стукнул тяжелым кулаком по столу, заставив бутылку подпрыгнуть. — Что? — заревел он могучим голосом. — Делаешь вид, что не знаешь меня? Меня, Лудильщика Плоти, известного в каждом пангалактическом мире?

У Гавагола отвисла челюсть. Это легенда сердито смотрит на него через стол? Он всегда считал рассказы о Лудильщике Плоти небылицами, фольклором космопроходцев… Возможно, этого необычного типа посетила белочка или он просто сбрендил?

— О, я слышал о тебе, конечно, кто не слышал? Мое имя, кстати, Диам Гавагол. Э-э, прости меня, но как к тебе обращаться? — самым умиротворяющим тоном произнес Гавагол

— «Сэр» будет достаточно. Или ты можешь звать меня Лудильщиком. Но никогда не называй меня «плотью»! — Легенда перегнулась через стол, обдавая могучим дыханием. — Я больше тебя! — Он снова хихикнул поразительно неуместным голоском для своих впечатляющих размеров.

— Ну, твоё здоровье, сэр.

Они снова выпили. Мутноватый ликер оказался крепким, к тому же с добавкой каких-то быстрых галлюциногенов, и Гавагол почувствовал, что мир вокруг начинает вращаться. Глаза Лудильщика исказились в огромные багровые дырки, пробуравленные посреди пересохшей пустыни, ставшей его лицом. Гавагол поспешно отвернулся.

— Но, — сказал он, — ты до сих пор не объяснил, почему оказался здесь, в Нереусе. Управляющая компания весьма придирчива к соблюдению её правил.

— В черную дыру управляющую компанию и её правила! Я здесь, потому что это по пути. Чолдер всегда был важной остановкой на моем маршруте, и я не тот, кто отказывается от выгодной традиции, только потому, что все клиенты ушли. Кроме того, после того, как я хорошенько оторвался день или два в своем обычном месте, то прошвырнулся по Неделимому Океану и поимел небольшой гешефт. Сечешь?

— Водяным понадобились твои услуги? Как же они платят?

— Платят? Они платят той же монетой, что и все мои клиенты. Развлечения! — Лудильщик покатился со смеху, который звучал как рык торжествующего хищника. Затем он уперся тревожащим взглядом в Гавагола. — Ну а что ты, юноша, не желаешь воспользоваться моими услугами? Твои глаза, они не слишком близко посаженные? Я мог бы раздвинуть их. Твои уши немного нуждаются в обрезке, не?

Гаваголу стало не по себе. — Спасибо за предложение, но я доволен своей внешностью.

Лудильщик вежливо улыбнулся. — Как хочешь. Силком никому ничего не навязываю. Да и не такое уж развлечение укорачивать нос. Хотя помню, как-то на Пачисанде… — Но голос Лудильщика стих, и старик вновь наполнил стаканы.

— Еще немного, и я окажусь под столом, — запротестовал Гавагол.

— Либо ты начинаешь верить мне, а? — Лицо Лудильщика стало лукавым.

— О, нет. То есть, я верю тебе…

— Чтоб тебя! — вдруг рявкнул Лудильщик с диким выражением глаз. В уголке его рта заблестела слюна. — Да ты считаешь меня чокнутым старикашкой, богатым настолько, чтобы владеть космолётом, и достаточно хитрым, чтобы сбежать от своих санитаров. Не отрицай этого, или я мутирую тебя в ночного угря и привяжу ко дну Неделимого Океана!

Колени Гавагола под столом слаженно затряслись. Он не мог придумать, чтобы такого сказать, поэтому сидел тихо, пришибленный ликером и страхом. Теперь он поверил старику. Он сидел лицом к лицу с легендой.

Так же быстро, как и началась, ярость Лудильщика сошла на нет, и он улыбнулся. — Не бери в голову, молодой человек. Ты единственный собутыльник, который имеется в городе. Так что я послежу за своими манерами. — Лудильщик компанейски поднял бокал.

Внезапно Гавагол понял, что в первый раз за те годы, которые он провел на Чолдере, он был не один. Испуганный, да, но не одинокий.

Он выпил, затем еще; он начал говорить. Лудильщик слушал: кивая; издавая звуки, обозначающие интерес; разливая, когда стаканы опустошались.

Гавагол рассказывал о своей работе, вначале подчеркивая огромную ответственность, возложенную на него Городом и управляющей компанией. Но став пьянее, свернул ближе к истине: что его должность просто дань традиции, бесполезный придаток к совершенному организму, и что он провел свои годы здесь, наблюдая за способностью Города обойтись без него.

Лудильщик пробормотал что-то сочувственное и налил.

Гавагол выпил еще и начал говорить о своей бессоннице. Так, мало-помалу, он дошёл до темы своего одиночества.

— Здесь нет никого. Никого. В Городе нет механизмов, обладающих свободой воли, так что мне даже с роботом не поговорить.

Расчувствовавшийся Гавагол вытер слезу. — Это глупо, но… Однажды я попытался завести домашнее животное. Все чистящие мехи выглядят здесь одинаково: квадратные мономольные плиты с ножками. Ну и как можно создать любимца, если его невозможно отличить от других? Дурацкая идея, на самом деле, но я думал, что это может помочь.

Он сделал еще один долгий глоток, его голова кружилась. — Я написал имя на его корпусе — Ральф, так я его назвал. Я надеялся, что это поможет. Я разговаривал с ним, и немного специально мусорил, чтобы понаблюдать, как он убирает. Мне казалось, это радует его. Смешно, я знаю.

— Но через пару дней он отправился в другую часть города, или управляющий мех смыл краску. Во всяком случае, я не смог его найти. — Дорожка слезы медленно покатилась по лицу Гавагола.

Лудильщик посмотрел с лёгким отвращением. — Жалкая история, друг-смотритель.

— Знаешь, я завидую водяным, — продолжал мямлить Гавагол, закусив удила. — Всякий раз, когда я вижу их, они плавают вместе, смеются, играют, занимаются любовью… все вместе… в море. Красивое зрелище, правда? — Его голос звучал невнятно, осоловевшие глаза выражали невыносимую тяжесть. — В море. Иногда я бы все отдал, чтобы присоединиться к ним. — Его туловище качнулось вперед, но он поймал себя и вернул в вертикальное положение.

Лудильщик склонился к нему, прожигая своими нестерпимыми пурпурными глазами. — Так ты думаешь, что мог бы стать счастливым среди них, верно?

Гавагол кивнул, пытаясь пробиться сквозь головокружительный туман зеленого ликера. — Да, возможно. Ты же видел… нет изгоев… среди водяных.

Лицо Лудильщика виднелось размытым пятном, но Гаваголу показалось, что на нём сверкнул белозубый оскал. Наверно, это старик улыбнулся. Его вновь повело, и на этот раз он приложился об стол.

Голова пульсировала болью. Глаза спеклись коркой, и ему потребовалось время, чтобы открыть их.

— Что за… — Он запнулся, не в состоянии вспомнить. Почему он лежит под этим пыльным столом? Он попытался подняться, и его скрутил мучительный спазм. — О. — Простонал он, схватившись за раскалывающуюся голову.

Чуть погодя он начал понемногу вспоминать. Мутный зеленый ликер. Чужой корабль. Лудильщик Плоти.

Несмотря на свои страдания, Гавагол расплылся в улыбке. Лудильщик Плоти слушал его!

Затем он нахмурился. Упоминал ли Лудильщик, когда собирается отбыть? Гавагола пронзила тревога, граничащая с паникой. О нет, Лудильщик не должен так скоро покинуть его. Этого нельзя допустить, нельзя.

Шатаясь, он поднялся на ноги, и заковылял на выход из «Звёздного кутежа» в яркий день. Свет резанул по глазам, вызвав стон, но он увидел космолёт в том же положении, что и вчера.

Облегчение наполнило его. Лудильщик Плоти всё еще здесь. Гавагол пошел прочь, потирая виски. Весь путь к Башне по узким проходам Мареммы он преодолел в глубокой задумчивости.

Раздался настойчивый вызов коммуникатора. Гавагол немного помедлил, размышляя, правильно ли он поступил. Но потом выпрямил спину, и сделал своё лицо настолько суровым, насколько мог. Он имеет право на общение, это вопрос жизни или смерти для него. Он верил в это.

Багровая от ярости физиономия Лудильщика Плоти вспыхнула на экране интеркома, заставив Гавагола отшатнуться. Глаза вчерашнего собутыльника были бешеными. — Ты что сделал? — зарычал он, оскалив зубы. — Впусти меня, или я сверну твою цыплячью шею!

Лудильщик преобразился; теперь стало ясно, что та ранняя вспышка были не более чем легким раздражением. Наконец Гавагол обрел голос.

— Ты не понимаешь. Пожалуйста, выслушай меня. В моих намерениях нет ничего дурного. Я просто хочу, чтобы ты остался немного подольше. Всего несколько дней, и я подниму плиту циклонной защиты бассейна, и все — лети куда хочешь.

Лицо Лудильщика поплыло от эмоций на нем, как лицо в кошмаре. Сухой шепот внушал ужас, намного больший, чем рев до этого.

— О, ты позволишь, вот оно как? Да ты сама доброта, не так ли?

Гавагол ожидал гнева, но ничего настолько убийственного. — Что такое несколько дней для тебя? Но это так много значит для меня. Послушай, если ты пообещаешь выслушать меня, я впущу тебя. Мы можем все спокойно обсудить…

— О, да, да, впусти меня. Я выслушаю тебя, даю слово, — согласился Лудильщик с пугающей страстью.

Гавагол моргнул. Затем коснулся сенсора от входа в Башню. Створки внизу разошлись с негромким звуком, и тут же Гавагола пронзила внезапная уверенность, что он совершил чудовищную ошибку.

На мониторе в открывшийся проём метнулась размытая тень. Перед смотрителем пронеслось кошмарное видение Лудильщика Плоти, который двигался как какой-то быстрый дикий зверь, стремительно преодолевая пролеты Башни. Гавагола пробрала дрожь.

В зал вошел Лудильщик Плоти с горящими глазами; зубы поблескивали в ухмылке предвкушения. Он приближался легким шагом, на руках появились бритвенно-острые когти.

— Подожди, — выдохнул устрашенный смотритель. — Ты же пообещал, что выслушаешь меня.

— Как сказал, так и будет. Ты сможешь выговориться, пока будешь умирать. И я не хотел бы, чтобы это случилось прежде, чем ты поднимешь щит.

Перед тем, как Лудильщик добрался до него, Гавагол поднял руку и сказал слабым, испуганным голосом: — Подожди же, на мне «кнопка мертвеца». Смотри.

Лудильщик разочарованно зашипел и отступил.

— Я не хотел предпринимать никаких недружественных действий, н-но, если бы я позволил тебе продолжить, твой корабль… плита циклонной защиты пойдет обратно и сомнет его в блин. Ты понимаешь? — лепетал Гавагол.

— Я понял. — Холодный голос вновь изменился, теперь в нем чувствовалась большая усталость. Лудильщик вдруг резко успокоился. Он уселся за стол напротив Гавагола. — Не обращай внимания на мои вспышки, смотритель. Я довольно импульсивный.

Гавагол был потрясен. Некоторое проходящее раздражение — да, он ожидал этого. Но не такую смертоносную ярость. К счастью, он принял меры предосторожности.

— Ну так что, смотритель. Чего же ты хочешь от меня? Ведь ни в чем подобном не было нужды — я бы поправил твои маленькие свинячьи глазки и без этого принуждения. Разве я не предлагал?

Маленькие свинячьи глазки? Гавагол вскинул подбородок. — Как я уже говорил ранее, я доволен своим лицом, — сказал он сдержанно. — Я только надеялся, что ты проведешь здесь несколько дней. Я не хотел тебя сердить. Но я одинок, очень, очень одинок. Я должен был что-то сделать.

Лудильщик не выказал никакого сочувствия. — Смотритель, ты совершаешь ошибку. Попытки силой принудить меня к чему-либо приводят к тому, что я впадаю в амок. Мои эмоции больше, чем я — это один из недостатков очень долгой жизни. Так что, реши свою проблему как-нибудь иначе.

— Но, твой корабль…

— Корабль мне дорог, это мой дом в течение многих веков — но когда я действительно разозлюсь, то пожертвую им. — Лудильщик хохотнул. — Космолёт со временем можно заменить. У тебя есть в запасе ещё одна жизнь?

Гавагол беспомощно посмотрел на собеседника. Старик выглядел спокойным, но в его пурпурных глазах стоял лёд.

— Слушай, у меня есть идея, — снова заговорил Лудильщик.

Древний странник умел быть убедительным. Гавагол нашел идею неотразимой, однако не мог забыть выражение лица старика, когда тот ворвался в Башню.

Наконец, он решился. — Да, — сказал он. — Я принимаю твоё предложение с благодарностью. Только не забудь, что это не твоя обычная сделка ради развлечений. «Кнопка мертвеца» отслеживает сигналы мозга. Залезешь в мой разум… ну и… конец кораблю.

Лудильщик раздул ноздри, неприязненно поджав жесткий рот. — Не волнуйся. Ты недостаточно нравишься мне, чтобы вправлять тебе мозги.

Пробуждение вышло странным, во тьме и вони. Гавагол вытянул руки, исследуя окружающее пространство, чуть менее тесное, чем в гробу. Пальцы поскребли по металлу. Запах стоял слишком сильный, чтобы его можно было как-то определить. Что-то древнее и органическое, как тысячелетняя свалка пищевых отходов. Гавагол подавился криком.

В руках чувствовалось какое-то отличие. Он ощупал свои кисти в темноте. Пальцы были слишком длинными, и с них свисали мешочки подрагивающих перепонок, а его кожа… она стала гладкой, влажной, совершенно чуждой.

Он попробовал ещё раз крикнуть, но люк регенбака уже открылся. Навалилось давление, глаза залил свет. Сильные руки подхватили его и уложили на каталку.

Он увидел Лудильщика Плоти, в жгучих глазах которого плескалось свирепое самодовольство.

— Просто полежи немного, — сказал старик со своей хищной улыбкой.

Гавагол открыл рот, чтобы заговорить, но голос не слушался. Он проглотил какую-то гадость, затем попытался снова. — Я чувствую себя как утопленник, — прохрипел он.

Лудильщик поморщился. — Я дал тебе именно то, что ты просил: море. И, напоминаю тебе, без принуждения.

Гавагол приподнялся на локтях и окинул восхищенным взглядом своё новое тело.

Серая скользкая кожа блестела оружейным металлом. Руки и ноги покрывали складки перепонок. Его нижние конечности стали на двадцать сантиметров длиннее, а тонкие пальцы ног заканчивались острыми, крючковатыми когтями. Когда он увидел свою абсолютно гладкую промежность, то заскулил и согнулся исследовать её.

Лудильщик Плоти рассмеялся, к нему вернулось хорошее настроение. — Не волнуйся. Внутренние половые органы. Ты же не хочешь, чтобы что-то жизненно важное болталось в море, где полно желающих это кое-что огрызть, а? Ты скоро привыкнешь. — Лудильщик Плоти подмигнул, и его морщины поползли вверх.

Гавагол огляделся. Отсек представлял собой джунгли эксцентричного оборудования. Везде развешаны дисплеи и сенсорные панели, светящиеся цифрами и обозначениями из десятков незнакомых алфавитов. Вдоль одной переборки расцвел блестящий клубок плазменных трубок ДНК-синтезатора генчей. С другой стороны фаланги старинных микрохирургов подняли сверкающие заросли манипуляторов, все в лезвиях, крючках и лазерах. К выстроившимся в линию маточным камерам были приварены стальные колеса-затворы, которые позволяли использовать не предназначенные для человеческих рук запорные устройства люков.

Он был возрожден из чужеродной утробы, веками насыщавшейся соками Чужих. Его передернуло.

— Ну что ещё? — Вновь раздражился Лудильщик Плоти. — Если ты не хотел моей помощи, то не должен был просить о ней. — Его глаза опасно заблестели. — Ты недоволен? — Глубокий холодный голос упал на пол-октавы к грохочущему рокоту.

Старик навис над смотрителем, ссуженные пурпурные глаза подергивались. Гавагол опрокинулся на каталку с колотящимся сердцем. Повисло молчание.

Лудильщик резко отвернулся.

— Я просто удивился. И еще, забыл упомянуть. Я не умею плавать, — проговорил Гавагол в его спину.

Лудильщик развернулся к нему, по-прежнему ощетинившийся. — Что? Теперь у тебя хватило наглости сомневаться моём искусстве? Естественно, я нарастил тебе необходимые синаптические связи. Ты будешь плавать, как угорь. Я что, новичок в этом? Кто, по-твоему, отправил людей Города в Неделимый Океан?

Лудильщик схватил толкатели каталки и вытянул Гавагола из маточной камеры. Неловко, из-за непривычной длины пальцев, смотритель вцепился в поручни, пока каталка буквально летела по древним коридорам. — Куда ты везёшь меня? — жалобно спросил смотритель.

— Не могу больше выносить твоё нытьё! — бросил Лудильщик. Каталка врезалась в порог открытого шлюза и остановилась, отправив отчаянно размахивающего руками и ногами Гавагола в свободный полет.

С оглушительным всплеском его тело плюхнулось в лагуну.

Какое-то время он боролся в облаке пузырьков. Затем новые синапсы возобладали, и он пулей разрезал воду, стремительный как дельфин.

Ликование от своей небрежной силы, от обретенной грации, от прохлады прикасающейся к его обнаженной коже воды, распирало его. Он мчался по лагуне от края до края, набирая достаточную скорость, чтобы полностью выпрыгнуть над её поверхностью. Он обнаружил, что под водой его ноздри закрывались как у тюленя, а емкость его легких возросла достаточно, чтобы позволить ему пятнадцать минут комфортного погружения.

Но потом солнце, светящее через толстый прозрачный мономол циклонной защиты, обожгло его нежную новую кожу, и он скользнул под тенистый навес набережной.

Там он завис в тишине и неге, посматривая на космолет Лудильщика Плоти. Шлюз был плотно закрыт; за отверстиями в обшивке корабля, выстроившихся в ряд вдоль корпуса в точности как боевые порты античных морских судов, не наблюдалось никакого движения.

Когда наступили сумерки, Гавагол медленно плыл по эксплуатационному протоку. От страха пополам с ожиданием у него ныло под ложечкой.

Канал вился среди корпусных блоков, заворачивая затем вдоль изогнутого мола в открытое море. На выходе турбулентность от движения города подхватила Гавагола, заставив беспомощно побарахтаться несколько мгновений.

Он распростерся над бездною, глядя в черную воду. Поднял голову, и увидел скользящие прочь от него огромные стены города.

Внезапно его охватил ужас потеряться в одиночестве в океане. Он изо всех сил поплыл в направлении города, и тут же его паника растворилась в пузырьках серебристого смеха. В своем новом теле он мог легко догнать город.

Неукротимый и торжествующий от своих обретенных способностей, он вспорол водную толщу, оставляя фосфоресцирующий след.

Взлетая над верхушками волн, Гавагол случайно заметил близкое сияние холодного света, и подумал о хищниках, населявших Неделимый Океан: огромных зубастых скуоолах, с длинными, усеянными хватательными крючками, щупальцами; быстрых ядовитых морских песцах; косяках прожорливых рыб-мясников.

Он повернул к безопасности волнорезов города, но прежде его поймали. Облако голубых огоньков окутало его, наполнив пространство вокруг него возней, ощущением любопытных рук на его теле, а затем прикосновением зубов какого-то юного создания, решившего попробовать его на вкус.

Смутившегося Гавагола окружил хоровод весело гомонящих водяных. — Я испугался, что вы это косяк рыб-мясников, — произнес он, натужно улыбаясь.

— Ого, а мы боялись, что ты стал жертвой трясучки, — сказал огромный самец, испещрённый шрамами долгих сезонов на рифах рождения. Больше смеха. Голос высокий и чистый; слова Стандартного искажены щёлкающим, шипящим акцентом.

— Трясучки?

Большой вожак подплыл ближе. — Да, напасть, которая поражает медуз во время сильного шторма. — Он улыбался, но сомкнувшиеся челюсти лязгнули металлом. Его глаза горели ярче, чем флюоресцирующие огоньки на теле.

— Но сейчас не шторм, не так ли? И, при ближайшем рассмотрении, я вижу, что ты не медуза. — Самец подмигнул своим сородичам. — Приношу свои извинения. Кто ты?

Украшенная гирляндой изящных раковин молодая женщина нетерпеливо вклинилась в разговор, — Эй, нам пора. Среброспинки будут на Всегда-Приветливой отмели к восходу луны. Если мы опоздаем, они начнут охоту без нас.

Водяные поплыли прочь от Гавагола, направляясь на север. Он последовал за ними.

Самец в кильватере стаи резко обернулся и скользнул назад. Гавагол испугался, но соприкосновение с массивным телом вышло почти нежным.

Самец сказал: — Не ты, старый человек. Оставайся в городе, которому ты принадлежишь, сосать его титьку. Мы ведем нашу линию от Первых Новых Людей; Неделимый Океан в нашей крови уже тысячу лет. Возвращайся в свой город, пока рыбы-мясники не учуяли твой запах. От тебя воняет баком.

Это было уже слишком. Он отказался от своего тела, чтобы присоединиться к ним, и они так небрежно отвергают его. Вскипающая ярость захлестнула его. Он бросился на самца, разинув рот в бессмысленной агрессии.

Глаза вожака расширились. Он уклонился в сторону, но недостаточно быстро, и зубы Гавагола впились в плечо самца. Водяной закричал высоким пронзительным голосом, полным боли и удивления.

Какая-то отдаленная, умиротворенная часть Гавагола невероятно изумилась содеянному, когда он располосовал самца когтями и стиснул на нём зубы, ощутив горячий жирный вкус крови и ворвани. Откуда это стремление разорвать плоть? Ещё один встроенный паттерн Лудильщика Плоти?

Самец оправился от начального удивления и нанес ответный удар. Бок Гавагола взорвался линией жгучей боли. Они закружились, кромсая и борясь, в яркой фосфоресцирующей пене. Смутно до Гавагола доносились звуки стаи, плавающей вокруг них в темноте, восклицания бедствия, а потом страха.

Самец прошипел ему, в недоумении и гневе: — Зачем, старый человек? Эти опасные воды…

Он не ответил, но мысль о милях темной воде под ними остудила его ярость. Тяжело дыша, он дернулся от самца, разрывая дистанцию.

Затем он услышал предупреждающие крики и посмотрел вниз. Из черноты поднимался чудовищный кальмар, привлеченный возмущением в воде и запахом крови. Его десятки светящихся щупалец голодно извивались. Гавагола парализовало ужасом, и это спасло его. Самец попытался сбежать, и хищник выстрелил в его сторону на движение.

Гавагол поймал последний взгляд самца, слабо боровшегося с охватившими его щупальцами, в момент, когда чудовище скрылось обратно в глубине. Стая уже уплыла, океан стал пуст.

Рыдая от страха, он устремился в город.

Его единственной надеждой оставался Лудильщик Плоти. Он должен обрести свой прежний облик.

Древний такой колючий, такой обидчивый. Но какой у него выбор?

Слегка покачиваясь из стороны в сторону, Лудильщик Плоти возвратился к своему кораблю поздним утром. Гавагол выпрыгнул на набережную прямо к ногам старика. Изумленный Лудильщик Плоти отшатнулся. — А, — сказал он. — Наслаждаешься водой, как погляжу.

— Нет, — ответил Гавагол, с трудом поднимаясь на свои негабаритные ноги. — Мне нужно поговорить с тобой.

Лудильщик Плоти махнул рукой в сторону трапа. — Тогда поднимайся на борт. Я облагорожен выпивкой, и, следовательно, терпим. В определенной степени. — Он прошел мимо, хлопая свободной одеждой из дорогой ткани.

Неловко ковыляя на неуклюжих ногах, Гавагол последовал за стариком.

Салон космолета напоминал музей эксцентричных раритетов. Курьезы из тысяч миров соперничали в борьбе за пространство с причудливыми трофеями. Некоторые из них были сказочно редкими животными, некоторые Чужими, а некоторые выглядели как люди. Экспонаты проецировались из мономольных поверхностей, выступая из них как будто замороженные в момент прохождения через стену или при падении сквозь потолок, или вырастая из пола. На каждом мертвом лице запечатлелось выражение огромного удивления, как будто это было последнее место во Вселенной, где бы они ожидали очутиться.

Гавагол неуютно сел в кресло, покрытое человеческой кожей с затейливыми татуировками.

— Ну, так в чём проблема? — дружелюбно спросил Лудильщик Плоти. Он налил себе стакан какой-то дымной жидкости, но не предложил ничего смотрителю.

Гавагол подошёл к делу деликатно. — Ну, ты понимаешь, я не жалуюсь на результат твоего труда. Это замечательная работа, лучшая, я уверен.

Лудильщик Плоти одобрительно кивнул.

Воодушевленный, Гавагол продолжил: — Но я боюсь, что мой… запрос не был хорошо продуман… Я имею в виду, жизнь морского народа казалась замечательной издалека, с вершины мола. Но… — Он опустил голову.

Довольно долго Лудильщик Плоти молча смотрел на него. — Но что, смотритель?

— Ну… водяные, они не захотели иметь ничего общего со мной. Я был глуп: пытался заставить их взять меня с собой. — Он медленно продолжил. — И случилось нечто ужасное.

Лудильщик Плоти нахмурился, и на его жестком старом лице промелькнуло понимание. — Итак, смотритель, ты хочешь… что?

Гавагол глубоко вздохнул. — Мое старое тело.

— И это все? Ты не будешь вымогать никаких других «запросов» от меня? Освободишь мой корабль?

Гавагол нетерпеливо кивнул.

Лудильщик Плоти резко встал. — Я подумаю над этим.

Гавагол вскочил на ноги, оскалив зубы и вытаращив глаза. — Помни, я могу раздавить твой корабль как жука… я могу… я…

Лудильщик Плоти настороженно посмотрел на него своими странными пурпурными глазами, глубокими, как Неделимый Океан.

Перед мысленным взглядом Гавагола возникла картина — страдающее лицо вожака водяных, в переплетении щупалец уходящего во тьму. Он почувствовал, что его гнев утихает, так же быстро, как и вспыхнул.

— Извиняюсь, — сказал он смиренно. — Спасибо, что подумаешь над этим. — После чего ушел, переваливаясь с таким достоинством, с каким только возможно.

Из Башни Гавагол наблюдал за тем, как странный корабль Лудильщика Плоти пронзает небо, оставляя серебряный след на воде. Он прислонился к окну, прижав руки к прозрачной мономольной панели. Свои человеческие руки.

Content

Рэй Олдридж
Лудильщик Плоти и самый одинокий человек на свете