Ольга Строгова

Дневник грешницы

© Строгова О., текст, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Милая Жюли!

Мой ангел, прости, что я долго не писала к тебе; поверь, я поступала так оттого, что не могла сообщить ничего приятного.

Тебе известно, конечно же, что дела наши в последнее время стали совсем нехороши. Папенька снова играл в карты у князя Д., и снова несчастливо. Мне го́рестно было видеть его в таком состоянии, но еще более огорчило то, что папенька опять принялся говорить о моем браке с князем.

Ах, Жюли, если бы я не знала папеньку как человека в высшей степени доброго и благородного, то могла бы подумать, что деньги для него дороже счастья единственной дочери!

Вся беда в том, что князь Д. – старинный папенькин друг. Он очень богат, совершенно одинок и вдобавок, как оказалось, сильно в меня влюблен. Папенька уверяет, что князь превосходный человек и будет мне добрым и заботливым мужем.

Со свойственной ему откровенностью (о, я уважаю и преклоняюсь перед ним за то, что он говорит со мной не как с ребенком, а как с равной себе) папенька объяснил, что в нашем положении я едва ли могу рассчитывать на другую приличную партию. При этих словах он опустил голову, и на ресницах его блеснула слеза – он, бедный, считает себя виновным в том, что у меня нет приданого.

– Мне ничего не нужно, – чуть слышно произнес он, – но ты, дочь моя, не должна ни в чем испытывать недостатка!

Я не могла этого вынести. Я бросилась к нему на шею, и мои рыдания смешались с его тяжелыми, разрывающими сердце вздохами.

– Папенька, – воскликнула я, – не говорите так! О, чего только я не сделала бы для того, чтобы вы были благополучны и счастливы! Но умоляю вас: позвольте мне еще немного подумать… Мне нужно время, чтобы освоиться с мыслью, что князь Д., которого я знаю с детства и которого почитаю почти в той же степени, что и вас, будет моим мужем!

Папенька тут же успокоился, поцеловал меня в лоб, назвал истинной усладой своей старости, а себя – счастливейшим в мире отцом и спросил, не желаю ли я чего-нибудь.

Чтобы не огорчать его, я сказала, что решила принять приглашение и поехать на бал к Лопухиным.

Поверь, Жюли, в тот вечер мне было вовсе не до танцев и развлечений. Но я почувствовала, что не в силах больше оставаться дома, где в любой момент мог возобновиться этот столь тяжкий для меня разговор. К тому же я знала точно, что князь Д. не будет на балу – он не в ладах со старым графом Л.

Сидя в карете рядом с папенькой, я пыталась думать о бале, о своем бальном туалете, за который еще не уплачено и бог весть когда будет уплачено модистке; о Петеньке Л. (помнишь розовощекого и голубоглазого, как херувим, корнета?); о фисташковом мороженом, которое только и умеют выделывать у Лопухиных… и о прочих милых и забавных вещах.

Но перед моим мысленным взором упорно представало широкое, багровое лицо князя с длинными полуседыми бакенбардами и его плотная, осанистая фигура. Признаюсь, милая кузина, воображение мое смогло, хотя и не без труда, нарисовать его в шлафроке и домашних туфлях, пьющего вместе со мной утренний кофий, но наотрез отказалось представить князя входящим в мою спальню.

В таком весьма далеком от безоблачного расположении духа я и прибыла на бал.

Первым встреченным кавалером оказался именно Петенька Лопухин. Он стоял у огромного зеркала на парадной лестнице, оправлял свой новенький гусарский ментик и подкручивал смешные соломенные усики – ты еще так удачно назвала их крендельками… Я холодно кивнула корнету, дав понять, что не расположена сегодня к пустой светской болтовне и кокетству, но он, разумеется, ничего не понял и увязался за нами следом.

Папа́ почти сразу же оставил меня, увидев за одной из приоткрытых дверей угол зеленого ломберного стола. Петенька подлетел мгновенно и пригласил меня на вальс.

Вальсируя с Петенькой и краем уха слушая его обычные любезности, я думала: уж не в последний ли раз я так танцую с галантным молодым человеком?.. Что, если, в довершение ко всему, князь Д. окажется тяжелого нрава и ревнив?

После вальса корнет, выговорив себе еще и мазурку, отвел меня к южному балкону, где я с облегчением увидала Кити Лукашину – в розовом платье, окруженную розовыми от волнения дебютантками. Ты, конечно, помнишь Кити – она насмешница и легкомысленна, как бабочка, но в моем нынешнем состоянии именно она и нужна была мне, чтобы немного отдохнуть и рассеяться. Петенька раскланялся с Кити и дебютантками, не преминув окинуть каждую внимательным взглядом, отчего те сделались совсем пунцовыми. Мы же с Кити как опытные светские дамы (шутка ли – второй сезон!), обмахнувшись веерами, сдержанно и спокойно принялись обмениваться впечатлениями. Чтобы отделаться от Петеньки, я послала его за мороженым, наказав непременно взять фисташковое.

– А мне – ананасное! – воскликнула Кити, прекрасно зная, что ананасного у Лопухиных не бывает. В черных глазах Кити прыгали хорошо знакомые чертики, и чувствовалось, что ей не терпится сообщить мне нечто весьма любопытное.

– Ах, как хорошо ты сделала, chere Annette, что приехала нынче на бал, – начала было она; но тут оркестр заиграл польку, и перед Кити склонился старший брат Петеньки – Александр, жгучий брюнет и драгунский полковник. Кити, разумеется, не могла ему отказать.

Я же, снова почувствовав тоску и стеснение в груди, спряталась за увитую живыми виноградными листьями (это в декабре-то месяце!) колонну.

Ты, верно, недоумеваешь, отчего я так много места уделяю этим подробностям? Терпение, мой друг! Все подробности, все детали этого вечера врезались в мою память так, что стоит мне только закрыть глаза, чтобы снова увидеть белый с мраморными колоннами зал, розовый паркет, огни, отражающиеся в зеркалах, в золоченых рамах… услышать музыку, голоса, смех, шелест шелка и стук каблуков… ощутить знакомую теплую смесь ароматов пудры, цветов и духов, так сладостно кружившую наши беспечные головки…

Терпение, и совсем скоро ты узнаешь, как резко и бесповоротно этот вечер, этот шумный бал изменили всю мою жизнь!

Кити, порозовевшая от польки с драгуном, словно цвет платья отразился на ее белом, как молоко, лице, вернулась, вытащила меня из-за колонны и снова заговорила быстрым смеющимся шепотом:

– Нынче на балу ждут графа Б. – как, ты не знаешь? Но – уйдем отсюда, иначе нам опять помешают!

Мы с Кити прошли в зимний сад, раскрытые двери которого сулили полумрак, прохладу и относительное уединение. Я и в самом деле не знала, кто таков граф Б., но при звуке этого имени сердце мое как-то странно затрепетало. А еще говорят – все суеверие и не бывает предчувствий!

Мы уселись на резной деревянный диванчик, скрытый от любопытных глаз длинными перьями низкорослой пальмы.

– Ах, Annette, как я мечтаю познакомиться с графом! Да полно, неужто ты не читала прелестных романов госпожи Шталль? Граф Б. – тот самый герой Плевны, о котором она писала в «Розе Стамбула» и «Балканской истории» и в которого, по слухам, была долго и безнадежно влюблена! Только она и тогда уже была старухой, лет тридцати пяти, не меньше, и граф, разумеется, не ответил ей взаимностью!

Кити обмахнулась веером и захихикала.

О, я читала, разумеется, г-жу Шталль, но ее романы не оставили в моей памяти заметного следа – как-то все у нее выходило длинно, слащаво и ненатурально. Одни и те же герои, жгучие голубоглазые брюнеты, вооруженные одной саблей, спасали одних и тех же восточных красавиц, сражаясь с добрым десятком янычар, а красавицы дико вращали своими восточными глазами, то и дело лишаясь чувств – надо полагать, от томной гаремной изнеженности. Кажется, среди героев и в самом деле был один русский граф, который ради разнообразия спас красавицу из гарема Видинского паши не с помощью сабли, а исключительно метко стреляя из двух револьверов.

– Но ведь с осады Плевны прошло больше двадцати лет, – попыталась я вразумить Кити, – граф Б., должно быть, и сам уже стар – не меньше сорока. Едва ли он теперь похож на героя романа. Старый, толстый, лысый, с бакенбардами, и борода веником, – дразнила я Кити, – и к тому же наверняка женат на турчанке – тоже старой и толстой. Она тебя отравит каким-нибудь турецким зельем, едва ты посмеешь приблизиться к ее мужу…

Кити от восторга заболтала ножками и стукнула меня веером по руке.

– Аннет, Кити, где вы? – услыхали мы жалобный голос Петеньки, а потом и он сам воздвигся тонким, темным, словно вырезанным из черной бумаги, силуэтом на фоне ярко освещенного зала. Руки его были пусты, и Кити воскликнула:

– Как вы посмели, корнет, явиться без мороженого?

– Ах, mesdames, – жалобно отвечал Петенька, подходя к нам, – поверьте, я сделал все, что в моих силах! Но ананасного не нашлось. – Тут он поклонился Кити и, пользуясь тем, что она в преувеличенном негодовании отпрянула от него, ловко уселся на диванчик с ее стороны.

– Что же касается фисташкового, то негодяй лакей признался, что только что подал последнюю порцию графу Б. Ради вас, Аннет, я готов на все, и я не преминул бы обратиться к графу, а в случае отказа – вызвал бы его на дуэль, но, к величайшему моему сожалению, я с ним не знаком! От лакея я узнал лишь, что граф в курительной, и заглянул туда, но там оказалось столько пожилых важных господ, в том числе и наш генерал, что я…

– Что вы струсили и пошли на попятный, – заявила безжалостная Кити, поднимаясь. – Идем, Аннет. Подадим мсье корнету пример храброго поведения и познакомимся с графом сами.

– А как же мазурка? – упавшим голосом осведомился Петенька. – Анна Владимировна, вы же мне обещали!

На мгновение я заколебалась. Но Кити уже тянула меня за руку в сторону курительной, и к тому же корнета ни в коем случае не следовало поощрять! Во всяком случае, мне – почти невесте его превосходительства князя Д.

В знакомстве же с пожилым и женатым графом никто не смог бы усмотреть ничего предосудительного.

В дверях курительной, однако, Кити остановилась, вспомнив, что дамам заходить туда не следует.

– Что нам делать, Аннет? – с легкой тревогой спросила она, заглядывая в приоткрытую дверь. Я также заглянула – и убедилась, что Петенька не солгал: там и в самом деле находилось множество солидных господ в мундирах и в штатском, удобно расположившихся на мягких диванах и в покойных венских креслах и ведущих степенные беседы под сливавшимися в причудливые ленты клубами синего табачного дыма.

– А, вот и моя Аннушка, – услыхала я сзади голос папеньки, – ты, верно, ищешь меня?

Мы с Кити обернулись. Рядом с папенькой стоял высокий, очень красивый господин лет тридцати пяти – сорока со светлыми волосами и гладко выбритым загорелым лицом. Он был во фраке; но стройность его фигуры, тонкая талия, широкие, горделиво развернутые плечи и все то, что военные называют выправкой, свидетельствовало, что ему доводилось носить и мундир.

Господин поклонился нам с учтивостью истинного вельможи. Мы с Кити сделали реверанс по всем правилам Смольного института, хотя Кити едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

– И Катенька здесь, – продолжал радостно папенька. – Позвольте, mesdames, рекомендовать вам: мой старинный знакомый, граф Алексей Николаевич Безухов.

* * *

Дочитав до этого места, Ирина Львовна Строганова в некотором волнении отложила в сторону ветхое, пожелтевшее, с давно выцветшими чернилами письмо и задумалась. Прошло больше ста лет с тех пор, как ее прабабка, Юлия Александровна, получила это послание. Однако имя графа Ирина Львовна услышала совсем недавно и при каких-то весьма важных для нее обстоятельствах.

Вот ведь память стала! «Старею я, что ли? – расстроилась Ирина Львовна. – Да нет, не может быть!» Не сорок ведь еще (сорока лет Ирина Львовна побаивалась, как некоего рубежа), а как этому графу из письма – от тридцати пяти до сорока.

И фамилия его Безухов. Как у Пьера Безухова из «Войны и мира».

Может, я читала что-нибудь этакое? Вряд ли. «Балканскую историю» я точно не читала, а про мадам Шталль с ее героическими брюнетами даже никогда и не слыхивала.

Граф – высокий блондин, красавец и наверняка будущий герой романа этой самой Annette, иначе стала бы она разводить столь длительные подготовительные сентенции…

Безухов.

Горячо! Ну же, еще немного!

Ирина Львовна с коротким смешком закрыла глаза и откинулась в старинном бабушкином кресле.

Две недели назад она говорила по телефону с Карлом Роджерсом – тем самым, о котором были написаны первые ее книги. Карл сказал, что снова займется поиском своих русских корней, и у Ирины Львовны мелькнула надежда, что он вскорости приедет в Россию. Но про «вскорости» никакого разговора не зашло.

А три года назад, когда состоялось их знакомство при обстоятельствах весьма необычных и, можно даже сказать, замечательных (тут Ирина Львовна мечтательно потянулась в кресле и вздохнула – да, были времена!), он вскользь упомянул, что его бабушка по материнской линии была русская. Урожденная графиня Безухова.

Ирина Львовна встрепенулась. Глаза ее, яркие, темно-зеленые – «У вас красивые глаза!» – говорили ей, потому что больше хвалить было, собственно, нечего, – загорелись молодым, ищущим блеском. Очень осторожно она развернула норовившие сложиться снова ветхие листы (из середины высыпался серенький порошок, прах засушенной сто лет назад фиалки) и продолжила чтение.

* * *

– Граф, это моя дочь Анна Владимировна и ее подруга, княжна Екатерина Дмитриевна Лукашина. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Граф поцеловал мне руку. Хотя на мне были шелковые перчатки, а поцелуй являлся обычной светской любезностью, мне показалось, что моей обнаженной кожи коснулся теплый июльский луч. Знаешь, как в те короткие дни, когда сумрачный Петербург на пару недель посещает благословенное лето и приходится прятаться от яркого солнца под кружевными зонтиками…

Ах, мы так бережем нежную белизну наших лиц и рук, и точно так же поступают мужчины благородного сословия! А граф был загорелый, словно простолюдин, и все же, все же…

Он склонился над рукой Кити, и несколько драгоценных мгновений я могла смотреть на него в профиль без помех, не опуская глаз и не опасаясь быть уличенной в нескромности.

После, когда Кити говорила мне, смеясь, что граф, конечно, очень интересный мужчина, но она несколько разочарована – отчего он не брюнет и не носит лихо закрученных усов? – я молча улыбалась и думала о том, что графу просто нет нужды до всяческих волосяных украшений.

Ведь не секрет, что длинные усы часто прикрывают тонкие искривленные губы, борода скрывает безвольный подбородок, а под бакенбардами прячутся смешные и нелепые бульдожьи брыльца.

Лицо же графа своими четкими и правильными очертаниями напоминало изображения древних римских и греческих героев. Его высокий лоб под густыми, светлыми, платинового оттенка, кудрями; его глаза, цвет которых мне не удалось тогда в точности определить – то ли темно-синие, то ли серые, как наше Балтийское море в грозу; его короткий прямой нос с чуть заметной горбинкой; его губы – любой ваятель не преминул бы воспроизвести их абрис на лице какого-нибудь бронзового бога; его спокойная улыбка и непринужденная, полная достоинства манера держаться – все выказывало в нем человека благородного и великодушного.

– Граф, вы виноваты перед Анной Владимировной, – заявила невозможная Кити, сжимая своими тонкими пальчиками его ладонь, – вы съели ее мороженое!

Я покраснела так, что папенька удивленно взглянул на меня.

К счастью, в этот самый момент из дверей курительной появился хозяин дома, старый граф Л.

– Алексей Николаевич, – вскричал он с воодушевлением, – куда вы исчезли? Вернитесь же к нам, без вас нам никак не разрешить один спор! Вот Владимир Андреевич, – тут он любезно кивнул в сторону папеньки, – давеча утверждал, что без инженер-генерала Тотлебена нипочем нам было не взять Плевны. А граф Н. полагает, что Осман-паша сражался бы до последнего, если б не лихие атаки Скобелева! Идемте, голубчик, просветите нас, штатских, как было на самом деле!

– Здесь не может быть никакого спора, Петр Ильич, – спокойно ответил граф, но в темных глазах его промелькнула лукавая золотая искорка, – и без осадных работ Тотлебена было не обойтись, и без Скобелева не сдался бы турецкий гарнизон.

– И все же, расскажите нам в подробностях, – настаивал Петр Ильич, а папенька одобрительно кивал, – побалуйте нас, стариков, повестью очевидца о столь славной виктории русского войска! Барышни, надеюсь, нас извинят?

Что нам с Кити оставалось делать? Мы присели, скромно опустив глаза.

– Про Плевну я тоже послушала бы, – заявила Кити, когда мы, снова приняв прилично-невозмутимые выражения, вернулись в бальную залу, – только не про штурм крепости, а про гарем Османа-паши. Как ты думаешь, Аннет, граф в самом деле побывал там или это все выдумки госпожи Шталль? Аннет! Да что это с тобой? Ты то краснеешь, как пион, то делаешься бледной, как снег!

Конец бала я помню смутно. Кажется, я с кем-то танцевала, но двигалась так небрежно и механически, что меня спрашивали, хорошо ли я чувствую себя.

Потом явился встревоженный папенька и стал уговаривать меня ехать домой. Графа я больше не видала – то ли его так и не выпустили из курительной, то ли он просто не танцевал, – и весь зал, огни, наряды, лица танцующих словно подернулись для меня тусклым серым облаком…

И все же еще одно мгновение послала мне в тот вечер судьба! Когда я садилась в экипаж, ко мне подошел лакей в черной простой, без позументов, ливрее. Лицо его, явно не русское, смуглое, с черными висячими усами и янтарными, как у кота, глазами навыкате, с жутким сабельным шрамом через всю щеку, заставило бы в ужасе отшатнуться любую впечатлительную барышню; но я находилась уже на той грани между мечтой и действительностью, когда легко и свободно воспринимаются любые, даже самые бредовые обстоятельства.

Лакей почтительно поклонился и молча подал мне визитную карточку.

При свете раскачивающегося от ветра фонаря, в вихре вздыбившейся метели я прочла:

«Граф Б. желал бы загладить свою невольную вину перед Вами и просит позволения посетить Вас завтра в шесть часов пополудни».

Не в силах сказать ни слова, я только кивнула в ответ на выжидающий взгляд черного лакея.

* * *

В поисках последнего листка письма Ирина Львовна перерыла всю связку бумаг, перевязанную когда-то алой, а теперь – бледно-розовой шелковой лентой. Наконец окончание нашлось – но там ничего не было, кроме прощальных поцелуев в адрес chere Juliе, даты (20 декабря 1899 г.), обещания продолжить непременно, и завтра же, и подписи самой Annettе. Анны Владимировны Строгановой.

Ирина Львовна с письмом в руках направилась на кухню, где ее собственная кузина смотрела по телевизору «Просто Марию» и готовила ужин.

Ирина Львовна пошевелила крыльями тонкого, с изящной горбинкой, но, к сожалению, довольно длинного носа и спросила:

– Мясо по-бургундски?

– Угу, – отозвалась кузина Зоя, не отрывая глаз от экрана. – Будет через пять минут. Можешь уже мыть руки.

– А Виталия разве ждать не будем? – удивилась Ирина Львовна.

Виталий был Зоин муж.

– А чего его ждать-то? – удивилась Зоя. – У него ж сегодня получка. Он, может, сегодня вообще домой не придет.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

Зоя пожала плечами, пробормотала невнятно: «Двадцать лет… все одно и то же… терплю этого алкоголика…» – и выключила духовку.

– Сейчас будет реклама, – сообщила она и полезла в буфет за тарелками. Ирина Львовна, бережно отложив письмо подальше, на холодильник, помогла ей накрыть на стол.

– Счастливая ты, Ирка, – заявила Зоя, когда они выпили по первой – не водки, разумеется, а вина, хорошего испанского сухого вина, привезенного Ириной Львовной. – Одинокая… свободная… тощая, не то что я!

Ирина Львовна скользнула взглядом по девяностокилограммовой Зоиной фигуре и деликатно промолчала.

– К нам-то, в Москву, надолго?

– Пока не выгонишь, – усмехнулась Ирина Львовна. – Шучу… Недели на три.

– Да живи сколько хочешь, – пожала круглыми белыми плечами Зоя, – будет хоть с кем поговорить по-человечески. А то у нас в больнице…

И Зоя, подперев кулаком пухлую румяную щеку, принялась рассказывать, как обстоят дела у них в больнице.

Сестры – дуры, у них одно на уме: тряпки и мужики. Или мужики и тряпки.

Врачихи до разговоров с сестрами не снисходят. Врачи – те да, бывает, но только с молоденькими и смазливыми; а к ней, Зое, обращаются лишь по служебной надобности.

Всякие там няньки-санитары не в счет, им лишь бы на низкую зарплату жаловаться да клянчить у нее, у старшей медсестры, медицинский спирт или хотя бы микстуры от кашля – на опохмелку.

А Зоя ни спирта, ни микстуры не дает и про мужиков трепаться не любит – чего про них говорить-то, тоже мне, сокровища!

Оттого и пребывает на своем сестринском посту в гордом одиночестве.

А ведь она, Зоя, женщина с культурными интересами. Интересуется, между прочим, прошлым нашей страны, любит читать исторические романы.

– Так вот письмо прабабушкино, – Ирина Львовна кивнула на холодильник, – чем тебе не роман?

– Да? – равнодушно покосилась Зоя и налила еще по одной. – Может быть, может быть… Только оно такое ветхое, я и развернуть-то боюсь, того и гляди рассыплется… И почерк мелкий, и чернила бледные, и «яти»… не разобрать же ничего!

– При желании можно разобрать, – скромно возразила Ирина Львовна. Но, сообразив, что если Зоя заинтересуется письмом, то тут же его и отберет, сменила тему.

– А вот скажи ты мне, как это может быть: прабабушка наша, Юлия Александровна, была урожденная Строганова, бабушка Мария Николаевна – Демидова, а наши с тобой отцы – снова Строгановы?

– Так ты не знаешь? – удивилась Зоя. С приятно-горделивым чувством, что вот и она может кое в чем просветить высокообразованную сестрицу, Зоя принялась объяснять:

– Бабушка наша, Мария Николаевна Демидова, вышла замуж за своего троюродного брата Афанасия Строганова, который был сыном Петра Борисовича, двоюродного брата прабабушки Юлии…

Ирина Львовна, спохватившись, схватила бумажную салфетку и заложенный в поваренную книгу огрызок карандаша и принялась рисовать родословное древо.

– Ага, – сказала она пару минут спустя, – ага… теперь все понятно. А скажи, Зоя, ведь у прабабушки Юлии, кроме двоюродного брата, была еще и двоюродная сестра? Не дочь Бориса, а дочь Владимира?

– Была, – ответила, помолчав, Зоя. – Анной ее звали. Анной Владимировной. Только про нее почти ничего не известно – то ли она умерла в молодости, то ли исчезла неведомо куда…

– То ли исчезла неведомо куда… – задумчиво повторила Ирина Львовна. – Слушай, Зоя, а еще какие-нибудь письма и вообще – бумаги прабабушки у тебя есть?

– Может, и есть, – зевнула Зоя. – Бабушка хранила всякое старье в красном кожаном саквояже. Если хочешь, посмотри сама на антресолях – я туда не полезу, мне пылью дышать вредно… А скажи, чего это вдруг ты заинтересовалась историей нашей семьи? Книгу, что ли, новую писать собираешься?

– Ага, – отозвалась Ирина Львовна, с трудом волоча в прихожую громоздкую стремянку, – исторический роман.

* * *

Ты легко представишь себе, милая Жюли, как дурно я спала эту ночь. Стоило закрыть глаза, как передо мною являлись Петенька, Александр, князь Д., черный лакей графа, другие знакомые и полузнакомые лица – и только того, кого я и хотела, и боялась увидеть, не было в этих спутанных, обрывочных сновидениях.

Я встала в полдень, усталая и разбитая, и была так бледна, что папенька снова встревожился и хотел послать за доктором. К счастью, приехала с визитом Кити. Мы выпили с нею кофию с английскими сухариками (от них, говорят, совершенно не полнеют) и поехали кататься в Александровский сад.

Погода была редкая для конца декабря, солнечная, морозная и тихая. Лошади Кити, серые в яблоках, «звонко цокали копытами по булыжной мостовой», как нынче модно стало писать в газетах. Город был по-праздничному убран сверкающей снежной мишурой, солнце играло в безмятежной лазурной выси золотыми шарами куполов.

Наказав кучеру Никите ждать нас у выхода на Сенатскую площадь, мы вошли в сад.

Кити равнодушно прошла мимо новых, недавно открытых памятников Жуковскому, Лермонтову и Глинке и остановилась перед статуей Геракла. Окинув обнаженного героя внимательным взглядом, она улыбнулась и заговорила наконец о том, о чем у меня со вчерашнего вечера щемило сердце:

– Что же, Аннет, твой брак с князем Д. – дело решенное?

Что я могла ей сказать? Я лишь опустила голову и вздохнула.

– Говорят, князь очень богат, – продолжала Кити, – и стар. И, по слухам, к тому же страдает от подагры.

– И что с того? – глухо спросила я. – Даже если бы князь был молод и здоров, я все равно не могла бы любить его. Потому что я…

– Да, – кивнула Кити, – потому что ты. А вот мне кажется, что брак со старым, богатым и больным князем – это путь к свободе.

– Кити, – поразилась я, – о чем ты говоришь?!

– Да все о том же, – усмехнулась Кити, выпростав руку из муфты и водя пальцем по мраморному бедру Геракла, – в то время как его превосходительство князь Д. будет лежать в постели с приступом подагры, ее превосходительство княгиня Д. сможет свободно бывать в обществе и встречаться там с кем пожелает. Разве не все в высшем свете поступают именно так?

– Уверена, что не все, – холодно отвечала я, – и в любом случае для меня это неприемлемо.

– Возможно, ты и права, – пожала плечами Кити, – возможно, ты – исключение. А знаешь, я ведь до тебя заезжала к старухе Барятинской – ну, к той, которая все обо всех знает, – и она мне кое-что порассказала о нашем плевненском герое…

– Кити, – вздохнула я, – если ты хочешь мне что-то сообщить, говори. Довольно предисловий. Если же нет – едем домой. Я, право же, не слишком хорошо себя чувствую и вдобавок начинаю замерзать!

– Ну-с, мадемуазель, известно ли вам… – Кити высоко подняла брови и потерла указательным пальцем кончик носа, изображая нашего старого институтского преподавателя естествознания, – что вы не ошиблись в предварительной оценке его возраста и семейного положения. Графу Б. сорок два года – а ведь никак не скажешь, верно? – и он женат на турчанке. Правда, старуха Барятинская никогда не видела его жену, но, по ее словам, ее вообще мало кто видел. Ничего удивительного, ведь по турецким обычаям женщинам полагается быть затворницами… Барятинская слыхала лишь, что она редкостная красавица, что женаты они больше двадцати лет и что у них нет детей.

У графа имение где-то в Олонецкой губернии, дом в Петербурге и дача в Крыму. Один из старухиных племянников немного знаком с графом и утверждает, что он большую часть времени проводит в своем имении или за границей, в поисках каких-то древностей, а в Петербурге бывает крайне редко и лишь по делам. Говорят также, что граф – большой либерал, что на своих землях он открыл школу, больницу и даже библиотеку для крестьян и что за это на графа косо смотрят при дворе…

– Я, пожалуй, тоже замерзла, – вдруг прервала сама себя Кити, – едем.

Она выжидательно посмотрела на меня, но я не сделала ей ни единого вопроса. Разочарованно вздохнув, Кити направилась к выходу. Я шла следом за нею и думала: сказать ей, что граф будет у меня нынче вечером, или не говорить?

* * *

Отчего-то мне казалось, что это имеет очень большое значение.

Если я скажу Кити, она, разумеется, приедет – в сопровождении какой-нибудь из своих тетушек; ведь барышне неприлично ездить по вечерам одной. Явится и еще кто-нибудь из гостей. И случится самый обычный charmante soiree, обычный светский вечер среди множества других вечеров.

Кити, хорошенькая и веселая, острая на язычок, будет, как всегда, в центре внимания. А молчаливая и задумчивая Аннет, которую иногда в насмешку называют «Татьяной Лариной», будет тихо сидеть в уголке и смотреть на присутствующих… То есть на одного из присутствующих – но только тогда, когда он точно не сможет заметить, что она на него смотрит. Что она любуется им.

А потом граф уедет к своей турецкой жене в свою Олонецкую губернию (надо будет, кстати, взглянуть на карту в папенькином кабинете – далеко ли это от Петербурга? Кажется, к северо-западу… или нет, к северо-востоку), а Аннет выйдет замуж за князя Д.

И похоронит очень-очень глубоко воспоминание о том, чего не было, что просто не имело права быть. Спрячет под снежными сугробами один-единственный июльский луч, пробудивший так некстати ее сердце.

Или… я не скажу Кити ничего. Да, это будет нечестно. Да, не по-дружески. Да, она сможет с полным правом обидеться на меня.

И главное, это будет бессмысленно – ведь почти наверняка явятся и другие гости.

И все же при этой мысли какое-то теплое, радостное чувство охватило меня; какое-то несвойственное мне ранее лукавство, какая-то смышленость вдруг проявились во мне, говорившая, что можно и вовсе даже не трудно устроить все так, чтобы не было никаких других гостей. Всего-то и нужно сказать Лукичу, что папенька ждет графа Алексея Николаевича Безухова, а больше мы никого не принимаем.

И тогда весь вечер мы будем только втроем – папенька, граф и я. И я наберусь смелости и вступлю с графом в разговор. И, быть может, на какое-то волшебное мгновение мне удастся вообразить, что мы не случайно собрались в нашей милой, уютной зеленой гостиной, что граф – мой супруг и что папенька смотрит на нас умиленным и ласковым взором и радуется моему счастию.

Ах, Жюли, не смейся над бедной мечтательницей! Впрочем, я знаю, ты добра и снисходительна к слабостям других так же, как строга и требовательна к самой себе.

* * *

Без пяти шесть я в последний раз взглянула на себя в зеркало и оправила кружевной бант у выреза. Касательно этого банта у меня были сомнения – не слишком ли кокетливо будет с серым бархатным платьем? Но затем все же решилась и приколола бант жемчужной булавкой.

Жемчужина в булавке и короткая жемчужная нитка на шее составляли все мои драгоценности. Бриллиантовые серьги, бриллиантовый кулон и рубиновый с бриллиантами бабушкин браслет были давным-давно заложены безо всякой надежды на выкуп, если только… если только я не выйду замуж за князя Д.

Отражение в зеркале нахмурилось и погрозило мне пальцем. Хотя бы сегодня забудь об этом, велело оно. Что бы ни было потом, сегодняшний вечер – твой. Постарайся же его не испортить!

И я сошла вниз, в гостиную, а ровно в шесть Лукич доложил о приходе графа.

Они вошли одновременно – папенька из своего кабинета и граф из приемной. Граф был не во фраке, а в темно-серой визитке, и то, что цвет его сюртука был в точности под цвет моего платья, заставило мое сердце забиться еще чаще – хотя оно и без того колотилось с такой силой, что странно было, как это ни граф, ни папенька ничего не заметили.

Граф показался мне еще более красивым, чем на бале. Он поклонился и посмотрел на меня с ласковой улыбкой, удивительно шедшей к его правильному загорелому лицу.

И тут мое сердце в тоске упало на паркет и разбилось вдребезги: следом за папенькой из кабинета неторопливо и величественно выплыл князь Д.

«Ах, барышня, – оправдывался после Лукич, – как же я мог их не впустить, если барин, батюшка ваш, приказали впускать в любое время? А всем остальным я говорил, как вы велели: нет, мол, дома. Помилуйте, барышня, совершенно напрасно изволите гневаться…»

К счастью, никто не видел в тот момент ни выражения моего лица, ни того, что я почти без сил оперлась о спинку кресла. Папенька знакомил мужчин друг с другом, а я молила Бога о том, чтобы он не презентовал сразу же князя как моего жениха.

Но этого не произошло. Более того, папенька, заметно волнуясь, стал уговаривать князя вернуться в кабинет, к прерванному деловому разговору.

– Надеюсь, граф, общество моей дочери послужит приятной заменой нам с князем, – обратился папенька к графу, – а мы будем вскорости… вот только закончим с бумагами.

Граф учтиво попросил папеньку не торопиться, и папенька, приобняв князя за талию (точнее, за то место, где она предположительно находилась лет тридцать назад), повлек его к кабинету.

По дороге князь обернулся, с трудом ворочая толстой красной шеей в жестком стоячем воротничке, и с некоторой тревогой бросил взгляд на графа, а затем на меня; но папенька усилил давление и оба наконец скрылись за дверью.

– Колоритный господин, – заметил граф, – и, как мне кажется, знакомый. Ваш родственник, Анна Владимировна?

Я так энергично замотала головой, что граф удивленно взглянул на меня своими глубокими то ли серыми, то ли все же темно-синими глазами.

Опомнившись, я предложила ему сесть.

– Князь Д., ну, конечно же! Он ведь служил в балканскую кампанию по интендантской части; я несколько раз встречал его в Никополе, при штабе главнокомандующего. Только тогда князь совершенно не походил на себя нынешнего: бодрый, худощавый, подвижный и с каким-то голодным блеском в глазах. Впрочем, вам, вероятно, это не интересно – вас ведь тогда и на свете не было…

– Напротив, мне очень интересно! – горячо возразила я графу. – То есть не про князя интересно и не про интендантское ведомство, а про саму кампанию! Поверьте, я много читала о Русско-турецкой войне и об осаде Плевны (признаюсь, Жюли, здесь я немного слукавила – лишь однажды я пролистала взятые у папеньки мемуары генерала Криденера…), и мне так хотелось бы услышать рассказ очевидца и непосредственного участника… Отчего Плевна сдалась лишь после третьего штурма? Не из-за нерешительности ли и слабой поддержки румын, наших главных союзников?

Последние слова я произнесла совсем тихо, потому что граф изумленно приподнял свои темные, четкого и ясного рисунка брови, составлявшие изумительный контраст со светлыми волосами. Мне показалось, что я сказала какую-то ужасную глупость и что граф, конечно же, должен немедленно и сразу потерять ко мне всякий интерес.

– Это очень глубокая мысль, Анна Владимировна, – произнес он после паузы. Робко взглянув на него, я поняла, что он не шутит.

– Признаться, я и сам в те времена испытывал подобные сомнения… Однако после выяснилось, что дело все же не в нерешительности румынского короля Кароля I, а в том, что между ставкой государя Александра II и штабом главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, отнюдь не было единодушия…

Граф говорил совершенно серьезно, словно перед ним находилась не семнадцатилетняя выпускница института благородных девиц, а какой-нибудь почтенный, заслуженный полковник генерального штаба. Слушая его голос, довольно низкий, негромкий, но звучный, с чистыми и выразительными интонациями, – голос, который вполне мог бы принадлежать какому-нибудь оперному певцу, – я, признаюсь, недостаточно уделяла внимания содержанию его речи.

– …все же именно румыны атаковали 30 августа Гривицкий редут, что позволило Скобелеву прорвать оборону турок в Зеленых горах и захватить Иссу и Каванлык…

Спохватившись, я дала себе слово немедленно и в подробностях изучить историю последней русско-турецкой войны. Графу было тогда 20 лет, всего на три года больше, чем мне теперь, и всего на год больше, чем безмятежно веселящемуся на балах Петеньке Лопухину.

– Но вы, – дождавшись паузы, тихо спросила я, – вы сами были же в отряде Скобелева?

– Увы, – усмехнулся граф, – во время штурма Плевны я находился в госпитале, с осколочным ранением в плечо, и лишь в сентябре вернулся в строй. Тогда как раз вызван был из России генерал Тотлебен, мой дядя по матери. Он вытребовал меня к себе, в инженерно-осадный полк, и весь сентябрь мы с ним занимались подрывными работами, стремясь перерезать основную дорогу София – Плевна, чтобы лишить турецкий гарнизон продовольствия и боеприпасов. Так что в саму Плевну с саблей наголо я не вступал, – снова усмехнулся граф, – а Османа-пашу и его офицеров увидал лишь после капитуляции.

Я почувствовала, что граф не хочет, чтобы его принимали за героя, но и не кичится ложной скромностью. Он просто говорит то, что есть. То, что было на самом деле.

А часто ли можно встретить в свете людей, которые говорят то, что есть, – особенно дамам? Ах, Жюли, сознание того, что граф, по-видимому, человек не только благородный, но и искренний, заставило мою голову вскружиться не меньше, чем его прекрасная, озаряющая чеканное лицо древнего воина улыбка.

Я почувствовала, что он ответит мне на любой мой вопрос; возможно, не скажет всей правды, но и не станет лгать.

На мгновение жуткое искушение спросить охватило меня; и поверь, Жюли, мне стоило немалых сил преодолеть его. Чтобы скрыть смущение, я закашлялась и поднесла к лицу платок. Когда же я отняла его, то увидела, что граф протягивает мне какую-то небольшую черную коробочку.

Машинально я приняла ее, но медлила раскрыть.

– Вы ведь, Анна Владимировна, любите фисташки? – спросил граф, и в темных глазах его загорелись уже знакомые мне золотые искорки.

– Да, – смущенно отвечала я, – очень. И фисташковое мороженое…

– Без которого вы остались по моей вине, – кивнул граф, – это потому, что я также очень люблю фисташки. В знак того, что вы на меня не сердитесь, и на память о нашей встрече прошу вас принять эту безделицу…

Я раскрыла коробочку и ахнула от восхищения.

В темно-сером продолговатом бархатном гнездышке лежала искусно сделанная из золота и хризолитов веточка фисташкового дерева, с крошечными эмалевыми листочками и спелыми плодами. Мастерство неведомого ювелира было столь велико, что на листочках были заметны неровности и пятна, словно от укусов гусениц, а сморщенные полураскрытые скорлупки с маслянисто-зелеными плодами были совершенно того же цвета, что и в папенькином ботаническом атласе.

– Граф… Алексей Николаевич… – впервые я назвала его по имени, – я, право же…

Я хотела сказать, что никак не могу принять в подарок вещь не только дорогую, но и обладающую несомненной художественной ценностью. Но тут из кабинета послышались шаги, голоса, дверь открылась, и на пороге появился князь Д., а следом за ним, любезно пропустив гостя вперед, – папенька.

Машинально, не сознавая до конца, что делаю, я захлопнула коробочку и сунула ее между диванных подушек.

Князь Д. посмотрел на меня, затем на сидевшего напротив меня графа, засопел и нахмурился. Папенька, наоборот, имел вид веселый и довольный.

– Надеюсь, друг мой, вы не скучали, – обратился он к графу, улыбаясь и потирая руки. – Аннушка у меня умница, ученая, любительница философии и прочих отвлеченных наук…

При этих словах папеньки князь Д., с некоторыми усилиями разместивший свое широкое тело в кресле рядом с моим диваном, нахмурился еще больше.

Граф с изысканной вежливостью отвечал, что мое общество и разговор доставили ему огромное удовольствие, но сейчас он, к сожалению, вынужден откланяться.

– Как, разве вы не отужинаете с нами? – разочарованно воскликнул папенька. – Прошу вас, Алексей Николаевич, оставайтесь! Как раз сегодня мы собирались тихо и скромно, без всякой пышности, отметить одно весьма радостное семейное событие!

Прижав руки к груди, я так умоляюще взглянула на папеньку, что он осекся.

Граф, ожидая продолжения, пристально смотрел на него. Князь Д. горделиво выпрямился в своем кресле.

– Да и куда вам спешить, – от смущения папенька перешел на игривый тон, – ежели бы еще графиня была в Петербурге… Но ведь вы приехали один, без жены?

Князь Д., услыхав, что граф женат, испустил столь явственный вздох облегчения, что граф слегка вздрогнул и перевел взгляд на него. Я же почувствовала, что в мою грудь вонзился еще один остро отточенный кинжал.

– Кстати, давно хотел вас спросить, – продолжал весело папенька, – правду ли говорят, что графиня – турчанка? Как же вам, русскому дворянину, удалось жениться на магометанке?

– Разумеется, это неправда, – отвечал спокойно граф.

На миг мое сердце забилось безумной надеждой, что неправдой была и сама женитьба.

– Мирослава не турчанка, а болгарка, из Видина. Болгаре же, как вам известно, православные, как и мы. Однако мне и в самом деле пора, – сказал граф, вставая.

Я сидела, опустив голову, и не увидела, но почувствовала на себе его взгляд.

Я была не в силах поднять голову и встретиться с ним глазами, потому что мои были полны слез.

– Прощайте, Владимир Андреевич. Прощайте, князь, рад был знакомству. Прощайте, Анна Владимировна, и благодарю за чудесный вечер.

Показалось ли мне, что его голос, произносящий мое имя, прозвучал как-то особенно?

Ах, Жюли, я не могу продолжать сейчас… И без того ты получишь письмо с пятнами от пролитых мною слез – мною, которая, как ты помнишь, никогда не плакала, даже в детстве. Но завтра я непременно соберусь с силами и расскажу тебе, чем закончился сегодняшний вечер. Ах, я все еще слышу его голос, говорящий «прощайте, Анна Владимировна», и мне все кажется, что в нем звучат еле заметные, только для меня одной, нежность и печаль.

Твоя несчастная (надолго ли – быть может, навсегда) Annette.

21 декабря 1899 г.

* * *

В красном саквояже было еще одно письмо от Аннет. Очень длинное.

Бегло просмотрев его утомленными глазами, Ирина Львовна отложила подробное чтение на утро, решив, что непременно должны быть и еще письма.

Вопрос только – где?

Перерывая по второму разу содержимое саквояжа, Ирина Львовна обнаружила сложенную в восьмую часть, пожелтевшей и поистрепавшейся изнаночной частью наружу, карту Российской империи издания 1913 г.

Без особого удивления (Ирина Львовна уже была убеждена в правильности своей гипотезы) она нашла на карте свой городок, в котором жила и продолжала, до достижения серьезной литературной славы, работать в обычной школе учительницей английского языка – как раз на территории бывшей Олонецкой губернии.

Именно в тех краях и располагалось родовое имение русских предков Карла.

Однако где же могли бы быть остальные письма?

Ирина Львовна хотела немедленно спросить об этом Зою, но, взглянув на часы, поняла, что за разбором мелкого, так называемого «бисерного» почерка и старинной орфографии провела два часа. Зоя, привыкшая вставать рано, давно уже спала.

Ирина Львовна снова взглянула на часы и затем на телефон. Звонить Карлу тоже было неудобно. В это время он, как верный и любящий муж, наверняка находится рядом с женой.

А Ирине Львовне хотелось сообщить о своем открытии ему одному.

Или все же позвонить – у них ведь в Цюрихе времени на час меньше? Или даже на два?

Ирина Львовна уже протянула руку к телефону, но остановилась. «Надо еще раз все хорошенько обдумать», – сказала она себе.

Чего я, собственно, хочу?

Ну, я хочу помочь ему в его поисках. Действительно хочу.

Затем – мне самой очень интересна эта история. Анна Строганова – внучка моего прапрапрадеда Андрея Строганова, который, возможно, является и прапрапрадедом Карла.

Если правда то, о чем я думаю, и Аннет выйдет не за толстого старого князя Д., а за молодого и красивого, хотя в настоящий момент женатого – но мало ли что может случиться? – графа Б., и у них родится дочь, которой суждено будет стать бабушкой Карла…

…тогда получится, что мы с ним и в самом деле родственники.

Ирина Львовна улыбнулась грустно и светло, вспомнив события, после которых Карл совершенно серьезно стал называть ее сестрой. И относиться к ней как к сестре.

Как в воду смотрел.

И еще – главное, самое главное! – я хочу, чтобы он приехал. Один, без жены. Хочу видеть его, говорить с ним, хочу гулять с ним по притихшей от жары июльской Москве… раз уж ничего другого мне не светит.

Ничего другого не светит не из-за родства, разумеется настолько дальнего, что и говорить не о чем, а из-за того, что он женат и любит свою жену, мать своего сына.

Русскую, как и я.

Учительницу, как и я.

Вдобавок совсем уж немолодую – на десять лет старше меня… и на четыре года старше самого Карла.

И что с того, что старше? Ее он любит, а меня… Тоже любит, но как сестру.

И ничего здесь нельзя поделать.

Или все-таки можно?

* * *

Жюли, давеча я обещала рассказать, чем закончился вечер. Что ж, ты легко могла бы догадаться и сама. Папенька объявил мне, что благодаря моему согласию уладил все свои дела с князем Д. Князь Д. готов простить ему все карточные долги и даже уплатить по другим папенькиным векселям, если я сделаю его окончательно счастливым и соглашусь на свадьбу до Великого поста.

– Князь влюблен в тебя, словно молодой и пылкий юноша, – улыбаясь и потирая руки, говорил папенька, а я лишь все ниже и ниже опускала голову.

– Он признался, что ждать до весны ему совершенно невыносимо… Что я мог возразить против подобной страсти? Да ведь и ты же дала свое согласие! Если дело решенное, для чего откладывать?

Признаюсь, Жюли, в тот момент в душе моей шевельнулось враждебное чувство к отцу. Как он мог так говорить?! Неужто он совсем не понимает, не хочет понять…

Впрочем, может, и не понимает – не ему же идти за князя замуж!

К тому же папа думает, что сердце мое свободно, что я никого не люблю. А тогда – не все ли равно: князь ли, другой ли… Князь даже и предпочтительнее, оттого что человек не чужой, а хорошо знакомый, папенькин друг. Любит меня и готов взять без приданого.

Нет, папенька, как всегда, мыслит логично и правильно. Еще третьего дня я готова была скрепя сердце с ним согласиться и просила лишь об отсрочке.

Третьего дня – но не теперь.

Я не стала ничего возражать. Да и что я могла бы сказать – что влюблена в человека, за которого никогда не смогу выйти замуж?

И снова меня ждала бессонная ночь, и снова поутру подушка моя была мокра от слез.

Утром папенька предложил мне заняться свадебными туалетами и не беспокоиться о счетах – жених все оплатит.

Я уже настолько овладела собой, что выразила свое согласие и сказала, что в помощь себе возьму Кити. Вот сейчас, прямо после завтрака, возьму извозчика и поеду к ней.

Папенька, весьма довольный тем, что ему не нужно будет сопровождать меня в торговые ряды, к шляпнице и модистке, а также тем, что мы с Кити для разъездов воспользуемся ее экипажем, выдал мне полтинник на извозчика и разрешил не торопиться с возвращением домой.

Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий морозный воздух. Мимо как раз ехал свободный извозчик; но вместо того чтобы подозвать его, я перешла на другую сторону улицы.

Как и давеча в Александровском саду, меня охватило странное чувство: мне представлялось очень важным то, что я делаю или не делаю именно сейчас. Подзови я извозчика, вели ему ехать на Васильевский остров к Кити – и все пойдет так, как желают папенька и князь Д.

Отсрочивая неизбежное, я сохраняла за собой видимость свободы. Я могла еще немного помечтать о том, чтобы сделать свой собственный выбор. Я могла еще немного помечтать о графе… об Алексее… о том, чтобы произошло чудо и он оказался бы свободным. И о том, чтобы произошло еще одно чудо – и я бы понравилась ему.

А если б этих чудес не произошло – ведь чудес не бывает, – то хотя о том, чтобы дела наши каким-то образом поправились и мне не надо было бы для спасения папеньки выходить замуж за князя.

Я вижу, как ты хмуришься, читая эти строки. Да, моя милая, моя справедливая и правильная Жюли, я действительно мечтала (о, и еще как!), чтобы граф сделался свободным. Может, он не так уж сильно любит эту свою болгарскую жену, раз приехал в Петербург без нее и за двадцать лет супружеской жизни у них не появились дети?

Я знаю, это жестокие и, наверное, глупые мысли. Знаю, но не могу корить себя за них.

Между тем я и не заметила, как оказалась на Малой Конюшенной, у бакалейной лавки, в которой папенька обычно заказывал английский чай. В витрине, как всегда, ослепительно сияли украшенные золотой мишурой огромные сахарные головы. Молодой приказчик выскочил из дверей и поклонился мне, как знакомой.

Я кивнула, улыбнулась и поспешила к Невскому проспекту.

Без особого удивления я поняла, что, пока я размышляла, ноги мои сами выбрали направление. Это направление было указано на карточке графа, которая после бала постоянно была со мной. «Собственный дом в Гороховой улице» – значилось там.

Главное – не спрашивать себя, зачем я туда иду.

И что буду делать, когда дойду.

У книжной лавки Смирдина я остановилась – вспомнила, как мы с отцом заходили туда в прежнее, безмятежное и беспечальное время. Папенька сразу шел в картографический отдел. Помнишь, как все недоумевали, а иногда и подшучивали над ним: откуда в тихом петербургском домоседе, никогда не бывавшем далее Москвы, такая страсть к картам и атласам далеких неведомых стран? Я же отправлялась в «романтическую» или перелистывала французские журналы.

А еще я остановилась, потому что перед входом в лавку увидела карету, на козлах которой сидел черный лакей графа.

* * *

Думаю, что и ты, моя разумная Жюли, поступила бы так же, как и я: зашла бы в лавку. Вместо того чтобы пройти мимо, поймать на Невском извозчика и поехать наконец к Кити.

Не останавливаясь и не оглядываясь, я прошла к лестнице на второй этаж. Я была уверена, что не встречу графа ни в романтической, ни в журнальной. Его следовало искать наверху – в медицинской, военной или философской.

Представь себе, я почувствовала, что он близко, еще до того, как увидела его.

Граф находился в самой дальней и безлюдной части лавки – в букинистической, где, слегка нахмурившись, перелистывал положенный на пюпитр громоздкий пыльный фолиант.

Он был в длинном черном пальто английского сукна, с клетчатым английским же шарфом, без шапки. На фоне солидных петербургских господ в куньих и собольих шубах и бобровых шапках «пирожком» он выглядел совершенным иностранцем.

Я почувствовала немалое смущение оттого, что стоит ему немного повернуть голову – и он увидит меня. Не сбежать ли, пока не поздно? Вдруг он подумает, что я ищу с ним встречи?

Я вдруг увидала себя со стороны: старенький лисий салоп, потертый капор, поношенные перчатки… лицо, то и дело вспыхивающее глупым девическим румянцем, – и отступила на шаг.

Но было поздно. В комнату вошел служитель и, почтительно поклонившись графу, о чем-то тихо спросил его.

– Да, – отвечал граф, – да, разумеется. – Он оторвал взгляд от фолианта и заметил меня.

И улыбнулся. Безо всякого удивления, словно ждал меня именно здесь и сейчас.

– Анна Владимировна, – сказал он.

– Алексей Николаевич, – сказала я.

– Я нашел здесь самое полное собрание литографий Розетского камня, – сказал он спокойно, словно продолжая только что прерванную беседу, – издания 1822 г, с реконструкцией отсутствующих фрагментов и переводом г-на Шампольона… – Тут он отвел от меня взгляд, за что я была ему искренне благодарна. По мере того как он говорил о возможных значениях египетского иероглифа «анк», я перевела дыхание, сердце мое перестало бешено колотиться, а щеки и лоб приобрели прежний, допустимый в приличном обществе цвет.

И когда в букинистическую зашел профессорского вида господин в шубе и с тростью, я слушала графа с видом совершенно спокойным и невозмутимым.

Затем мы спустились вниз. Следом за нами шел служитель, бережно неся на вытянутых руках упакованный в пергаментную бумагу фолиант.

На улице граф сделал небрежный знак рукой, и сразу подъехала его карета.

Смуглый, черноусый, с сабельным шрамом на щеке лакей соскочил с козел, бросив на меня быстрый внимательный взгляд, тут же сменившийся, впрочем, выражением полного равнодушия.

– Куда вы теперь, Анна Владимировна? – осведомился граф. – Не окажете ли мне честь, позволив подвезти вас? – При этом правой рукой, облитой тонкой кожаной перчаткой, он сам, не дожидаясь лакея, приоткрыл дверцу кареты, а левую, без перчатки, загорелую, изящную, с длинными пальцами музыканта, протянул мне.

– Я, право, не знаю… – смущенно забормотала я, немедленно покрывшись несносным румянцем, в то время как какая-то часть меня во весь голос кричала: «Прочь! Немедленно беги отсюда! Стоит тебе коснуться его руки, и ты погибла!»

Но мысль о возможной погибели почему-то нисколько не испугала меня. Напротив: мне захотелось снова испытать то радостное, ликующее ощущение июльской теплоты, то ласковое, но не обжигающее прикосновение, что я почувствовала на бале. Тогда его губы лишь слегка коснулись моей обтянутой белым шелком руки; теперь же я, как во сне, сама сняла перчатку и оперлась о его ладонь.

Это было как удар электрического тока, беззвучный, безболезненный, но ошеломляющий. И, клянусь тебе, Жюли, он тоже что-то почувствовал. Я увидела это по его глазам, на мгновение вспыхнувшим ярким золотым светом.

Впрочем, он тут же овладел собой, и сторонний наблюдатель, если б таковой случился поблизости, наверняка подумал бы, что в его глазах просто-напросто отразилось брызнувшее из-под туч низкое зимнее солнце.

– Вы, верно, хорошо знаете Петербург? – ровным дружелюбным тоном спросил граф, когда мы уже сидели в карете и лошади неторопливо тронулись в сторону Зимнего дворца. Стараясь, чтобы мой голос звучал не менее ровно и светски-любезно, я отвечала, что мы с папенькой привыкли совершать длительные прогулки и что в Петербурге немного найдется мест, мне незнакомых, – разве что какие-нибудь трущобы.

Граф слегка улыбнулся, но в его голосе не было и тени насмешки, когда он сказал:

– В таком случае, Анна Владимировна, не желаете ли совершить со мной небольшую прогулку в те места, где вы, скорее всего, никогда не бывали раньше?

На миг мне пришла в голову вздорная мысль, что граф собирается везти меня именно в трущобы. Чтобы скрыть стыд и смущение от собственной глупости, я ответила графу несколько более смело, чем намеревалась:

– Отчего же нет?

У меня на языке вертелось и вовсе неподобающее «хоть на край света!» – но, к счастью, я смогла удержаться.

* * *

Всего несколькими минутами спустя мы остановились у Исаакиевского собора. Я была немало удивлена тем, что под «местами, где я, скорее всего, никогда не бывала ранее» граф разумел самое посещаемое петербуржцами творение Огюста Монферрана.

Однако еще большее удивление вызвало то, что мы не стали подниматься по мраморным ступеням под колоннаду, а обогнули собор со стороны Почтамтского переулка. Граф тихо постучал в неприметную, почти сливающуюся со стеной дверцу. Она открылась, из-за нее выглянул дьячок совершенно обычного, даже какого-то затрапезного вида, в закапанном воском подряснике, и, опасливо глянув по сторонам, пригласил нас войти. Радужная денежная бумажка, совершив краткое перемещение из пальцев графа в подставленную ладонь дьячка, привела к всевозможным изъявлениям благодарности со стороны последнего.

Граф взял меня под руку – эта предосторожность была не лишней, потому что вокруг нас царила полутьма, а в дощатом настиле, прикрывавшем пол, зияли широкие щели. Я не знала и не представляла себе, что в главном петербургском соборе, в этом новом, золотом, мраморном, малахитовом, полном драгоценных мозаик и витражей дворце, могут быть такие укромные уголки, куда даже церковное пение доносится еле слышно, словно с очень большого расстояния.

Повторюсь, Жюли, я была как во сне. Глаза мои были широко раскрыты; сердце билось учащенно. Я была готова к любым чудесам – к тому, например, что сейчас мы спустимся в подземелья, полные сокровищ, и там граф, осыпав меня золотым дождем, предложит мне весь мир в обмен на мою любовь. А я скажу ему, что мне не надо золота и всего мира – достаточно одного его сердца…

Но этого, разумеется, не произошло. Ни в какие подземелья мы не спускались, а довольно долго шли по деревянному мосту, пока не поднялись на несколько деревянных же скрипучих ступенек и не оказались у подножия винтовой лестницы.

Тут граф отобрал у дьячка подсвечник с тремя трепещущими на ветру свечами (откуда-то дуло, и очень сильно) и спросил, не боюсь ли я высоты.

– О нет, нисколько, – ответила я, думая, что винтовая лестница не может быть длинной и мы едва ли поднимемся далее двух-трех этажей.

– Тогда – вперед, – улыбнулся граф, пропуская меня перед собою. Я заметила, что в свободной руке он держит какой-то небольшой сверток, но спрашивать об этом не стала. Мы начали подниматься – я, затем граф, отставая от меня ровно настолько, чтобы свечи освещали мне дорогу и чтобы он мог подхватить меня, если я вдруг оступлюсь на довольно высоких и неудобных ступенях.

Признаюсь, такая мысль – нарочито оступиться – мелькнула у меня в голове, но я все же решила не рисковать…

Дьячок остался внизу.

Мы поднимались по узкой лестнице долго, очень долго, так что у меня заныли ноги и я потеряла всякое представление о пройденном расстоянии. По пути на равных промежутках попадались небольшие площадки, где можно было остановиться и перевести дух, но я, не желая, чтобы граф принял меня за обычную томно-изнеженную петербургскую барышню, продолжала упорно взбираться вверх.

Наконец я почувствовала, что не в силах двигаться дальше. На очередной площадке, которую освещал неведомо откуда берущийся слабый свет, я прислонилась к стене и закрыла глаза. Граф немедленно оказался рядом, вставил подсвечник в железное, вделанное в стену кольцо и достал из внутреннего кармана пальто плоскую серебряную флягу.

– Выпейте, – сказал он, локтем прижимая свой сверток и отвинчивая крышечку, – вам сразу же станет легче.

Я взглянула на него из-под отяжелевших ресниц: он выглядел так, словно не поднимался все эти века и версты вместе со мной, а совершил неспешную приятную прогулку от Исаакия до Сенатской площади. Взглянула на фляжку, поднесенную к моим губам, и решила, что тяжелее, чем сейчас, мне уж точно не будет.

Холодная темно-коричневая жидкость с сильным незнакомым запахом вначале обожгла мне губы своей остротой; но почти сразу же я почувствовала бодрость и прилив сил. Я хотела сделать еще глоток, но граф отнял у меня флягу и бережно закрутил крышку.

– Больше нельзя, – произнес он, словно бы извиняясь.

– А что это?

– Настой орехов кола. Его изготавливают дикие племена Центральной Америки для поддержания сил своих воинов в походах или для тяжелой работы.

– Центральная Америка, надо же, – говорила я, чувствуя, что голова моя становится ясной, мысли – четкими, а тело наполняется божественной легкостью, – вы, стало быть, и там побывали…

Граф кивнул, глядя на меня с веселым любопытством.

– Как вы себя чувствуете, Анна?

– Отлично! – воскликнула я в восторге. – И как замечательно, что вы больше не зовете меня «Анной Владимировной», будто я какая-нибудь старушка! А можно, я тоже буду звать вас просто Алексей?

Граф снова кивнул и хотел что-то сказать, но я под воздействием все растущей во мне легкости и силы перебила его:

– Так что же мы тут стоим? Вперед! Мне кажется, я могу пройти еще десять раз по столько же!

– Ну, так далеко не потребуется…

И действительно, вскоре мы очутились под открытым квадратным люком, из которого лился дневной свет и сыпались снежинки. Туда вела последняя лестница, короткая, прямая и такая крутая, что едва ли мне удалось бы ее одолеть без чудодейственного напитка и помощи Алексея. Здесь он поднялся первым и, присев на краю невидимой мне поверхности, протянул мне руку.

Я выбралась наверх и ахнула от восхищения.

Мы находились на верхней колоннаде купола Исаакиевского собора, и перед нами как на ладони лежал весь укрытый снежной дымкой Петербург.

* * *

Ах, Жюли, если бы ты знала, какая это была величественная и прекрасная картина!

У меня нет слов, чтобы описать тебе всю красоту заснеженного, но отлично видимого – до самых своих окраин – города!

Однако и холодно же было там, выше птичьего полета, ах как холодно и ветрено! Даже каменные ангелы, стоявшие на узком парапете, снизу казавшиеся совсем крошечными, а отсюда – величественными и огромными, казалось, побледнели от ледяного ветра и сыплющейся на них снежной крупы.

Этот ветер мгновенно выдул из меня последние остатки бодрящего напитка и заставил, дрожа, поднять воротник, а руки в тонких перчатках спрятать в рукава. И вдруг мне стало тепло – это граф, развернув свой сверток, оказавшийся мягким шотландским пледом, закутал меня в него с головой, как ребенка.

Сквозь крошечное отверстие, оставлявшее неприкрытыми только глаза, я любовалась лежащим внизу городом. Граф придерживал плед на моих плечах, чтобы он не развернулся, и я ощущала заботливые прикосновения его рук.

Никогда еще в жизни я не чувствовала себя такой счастливой!

Поднявшись сюда, я словно оставила внизу все свои тревоги, сомнения и страхи перед будущим. Тебе трудно будет в это поверить, но клянусь – в тот момент мне было все равно, что будет дальше. Прошлое ушло, а будущего еще не было – существовала только эта, летящая, несомая на крыльях ледяного ветра минута в недосягаемой простым смертным высоте…

Мы оба молчали. Но даже не глядя на него, я чувствовала, я знала, что он, так же как и я, наслаждается этой минутой дикой, неописуемой, освобождающей от всех и всяческих условностей и закрепощений – свободы.

* * *

Когда мы пошли вниз, я с удивлением почувствовала, что спускаться с большой высоты гораздо труднее, чем подниматься. Это маленькое открытие навело меня на мысль о том, сколь многого я еще не знаю и сколь многое могла бы повидать, сколь многому могла бы научиться, имея в друзьях (о, хотя бы в друзьях!) такого человека, как Алексей. Печальная глубина этой мысли затуманила мои глаза, и они не наполнились слезами только потому, что надобно было очень внимательно смотреть себе под ноги.

Алексей также был молчалив и задумчив.

Оказавшись внизу, на твердой земле, я робко взглянула в его лицо. Впервые за все время нашего знакомства он встретил мой взгляд без улыбки. Его лицо было строго, почти сурово.

Мое сердце цепенящей рукой сжала тоска. Но потом что-то случилось – то ли в его глазах промелькнуло нечто, то ли я стала необыкновенно проницательной, – я поняла, что сердится он вовсе не на меня. И что у него, возможно, так же тяжело на сердце, как и у меня, и он не хочет скрывать это за маской светской любезности.

Мы спустились вниз, на землю, дела и заботы земли немедленно охватили и опутали нас…

Ах, Жюли, что я могу сказать еще?

Он отвез меня домой, за весь путь не проронив ни слова. Лишь когда карета остановилась у нашего дома и мы вышли, он взял мою руку в свою ладонь, но не поднес к губам, как я надеялась, а лишь слегка сжал и сказал дрогнувшим голосом:

– Прощайте, Анна! Будьте счастливы!

– Прощайте, граф, – чуть слышно ответила я и, повернувшись, убежала в дом, чувствуя, как слезы катятся по моим щекам, торопливо смахивая их и радуясь, что этого не видят ни Алексей, ни его равнодушный ко всему черный слуга, ни Лукич, тяжелые шаги которого уже слышны были за дверью.

Дома я объявила папеньке, что не выйду замуж за князя.

22 декабря 1899 г.

* * *

– Бабушка все время жила с нами, – сказала Зоя, торопливо глотая сваренный Ириной Львовной кофе, – дядю Льва, папашу твоего, она любила, а вот мать твою терпеть не могла…

Ирина Львовна кивнула – это она прекрасно знала и без Зои. Как и то, что никаких бабушкиных или тем более прабабушкиных бумаг в их доме не было.

– Еще сливок, пожалуйста. И круассан.

Ирина Львовна подала требуемое. За любимыми Зоиными круассанами с вишневым джемом она специально рано утром сбегала за два квартала в булочную, располагающую собственной хлебопекарней.

– Ну, мне пора. На дежурство опоздаю. После поговорим.

Ирина Львовна пошла следом за Зоей в прихожую. Там на полу в беспорядке была свалена мужская и женская летняя обувь. Зоя, чертыхаясь, принялась искать в этой куче свои голубые босоножки.

– Зоенька, – искательно предложила Ирина Львовна, – давай я тебе полку для обуви куплю!

Зоя недоверчиво покосилась на нее. Потом вздохнула и вытащила из-за деревянной вешалки зонт с двумя оголенными спицами.

– И зонтик зашью…

– Ладно уж, – усмехнулась Зоя, складывая зонтик и запихивая его в свою большую клеенчатую сумку, – я ведь знаю, что от тебя просто так не отделаешься. У прабабушки Юлии были, кроме нашей бабушки, еще две дочери. В гостиной, в тумбочке под телевизором, под газетами, – черная папка. Там найдешь имена, явки и адреса. Ну, все, я погнала. Но полку для обуви все равно можешь купить!

Ирина Львовна закрыла за Зоей дверь и на цыпочках, прислушиваясь к раздающемуся из спальни могучему храпу Виталия, вернувшегося, как и предсказывала Зоя, только под утро, прошла в гостиную.

Она чувствовала такое нетерпение и такой охотничий азарт, что у нее тряслись руки.

* * *

В черной папке из искусственной кожи, потускневшей от времени, покрытой мелкими пыльными трещинками, Ирина Львовна нашла такую же старую, всю исписанную старательным детским почерком записную книжку. Несмотря на то что Зоя вот уже двадцать лет была важным и ответственным медицинским работником, почерк ее не приобрел профессиональной неразборчивости и был легко читаем.

Несколько раз перелистав книжку, Ирина Львовна нашла наконец нужные имена – «баба Таня» и «баба Настя». Оба имени были записаны на букву «б».

У бабы Тани значился московский телефонный номер, и никаких больше пометок; у бабы Насти только адрес: Ярославль, Сиреневый переулок, д. 6, и тонкий черный крестик, поставленный явно позднее.

Ирина Львовна немедленно набрала московский номер. «Набранный вами номер не существует», – откликнулся металлический голос автомата.

Ну вот и все, подумала Ирина Львовна. Приехали.

Чтобы продолжать поиски, надо располагать временем, деньгами, возможно, связями в музейно-архивных кругах. А самое главное, надо знать, как это делается. Как искать нужную информацию.

Ну, время-то у нее есть.

Двухмесячный законный учительский отпуск отгулян меньше чем наполовину. С деньгами несколько хуже; если, например, съездить в Ярославль и остановиться там на денек-другой, от денег почти ничего не останется. Со связями в архивных кругах и умением добывать информацию дело обстоит и вовсе плохо – нету их, этих связей и этих умений.

И она совершенно не представляет себе, где и как искать следы, скорее всего, давно умерших бабушек и их родственников.

Стало быть, в одиночку она не сможет сделать ничего.

И, значит, уже не просто очень хочется, а прямо-таки необходимо, чтобы Карл приехал в Москву!

Во-первых, эта история непосредственно касается его предков и не может его не заинтересовать.

Во-вторых, мысленно загнула палец Ирина Львовна, у него сейчас тоже законный учительский отпуск, который он, как директор лицея, может продлить себе настолько, насколько сочтет нужным.

В-третьих, он человек достаточно обеспеченный, чтобы без напряга потратиться на небольшое расследование и необходимые разъезды в чужой стране.

В-четвертых, кому, как не ему, профессору истории и археологии, знать, как добывается нужная информация и как отыскиваются столетней давности документы.

И наконец, в-пятых, в пестрой трудовой биографии нынешнего профессора истории и археологии имеются пятнадцать лет работы в полиции. Она, Ирина Львовна, ни за что не поверит, что он подзабыл кое-какие полезные навыки и растерял международные полицейские связи. Был уже прецедент, свидетельствующий о том, что ничего он не забыл и не растерял.

У нас, в России, три года назад.

Ирина Львовна, поздравив себя с безупречно выстроенной цепочкой аргументов, взяла свой мобильный телефон и набрала номер Карла.

* * *

Карл, чуткий и внимательный, как всегда, сразу же предложил перезвонить, чтобы она не тратилась на дорогой международный разговор. Ирина Львовна сообщила ему Зоин домашний номер, перенесла телефонный аппарат из прихожей в гостиную и достала из сумочки ручку и блокнот.

Как и всегда, услышав его голос, Ирина Львовна почувствовала приятное волнение и легкое покалывание в кончиках нервов, словно после бокала хорошего шампанского. Довольно низкий, негромкий, но звучный, с чистыми и выразительными интонациями, «голос, который вполне мог бы принадлежать какому-нибудь оперному певцу», вспомнила Ирина Львовна. Аннет совершенно права, так оно и есть.

Вообще, если верить ее описаниям, граф Алексей Безухов поразительно похож на Карла Роджерса. Прадед на правнука. Хотя правильнее было бы сказать – правнук на прадеда. Вот если бы еще удалось убедить в этом Карла…

Как и всегда, Карл не заставил себя ждать. Судя по звукам, доносившимся из трубки, он звонил откуда-то с улицы. «Похоже, жены рядом с ним нет», – обрадовалась Ирина Львовна и сразу же заговорила о деле.

– Подожди, – извинившись, перебил ее Карл, – уйду подальше от шума… Да, теперь хорошо. Значит, ты сейчас в Москве, у своих родственников… и ты обнаружила… что именно ты обнаружила?

Ирина Львовна терпеливо вздохнула. Ничего удивительного, ведь русский язык ему не родной, и к тому же он предпочитает неторопливое и последовательное изложение фактов. Что ж, изложим неторопливо и последовательно. Если он никуда не спешит, то уж она-то – тем более!

При последовательном изложении факты кончились как-то удивительно быстро. Пришлось перейти к домыслам и предположениям.

– Интересно, – сдержанно отозвался Карл, когда она остановилась, чтобы перевести дух и вспомнить, не было ли в письмах еще чего-нибудь существенного.

– Однако почему ты так уверена, что речь в письмах идет именно о моем прадеде? Судя по адресным книгам дореволюционной России, фамилия Безухов была в то время довольно распространенной. Даже герой Льва Толстого…

– Да? А имение в Олонецкой губернии? А внешнее сходство? А… – тут Ирина Львовна даже слегка задохнулась, вспомнив одну действительно важную вещь, – а… ну-ка, скажи мне, любезный брат мой, как звали твою русскую бабушку? Имя ее скажи и, главное, отчество!

– Ее звали Елизаветой Алексеевной, – после некоторой паузы сообщил Карл.

– Ага! – торжествующе воскликнула Ирина Львовна, – а ведь имя-то графа Алексей! Алексей Николаевич Безухов! Ну что, маловерный, теперь ты убедился?!

– Ну… возможно.

– Да чего там – возможно, – настаивала Ирина Львовна, – все так и есть! Когда ты приедешь? Может, я закажу нам… тебе… гостиницу, а то у моих родственников, знаешь ли, хрущевская «двушка»…

– «Двушка»? – в задумчивости повторил Карл, – а, это такая маленькая квартира?

– Очень маленькая, – подтвердила Ирина Львовна. – И муж сестры – алкоголик.

– Видишь ли, Ирина… ты меня почти убедила. Думаю, смогу приехать в октябре или ноябре.

– Нет! – горячо возразила Ирина Львовна. – Если хочешь узнать правду и раскопать всю эту историю, приезжай сейчас. В октябре у меня не получится – учебный год, если ты помнишь… Я же не могу, как ты, в любое время бросать свою работу и разъезжать по собственным надобностям! А без меня тебе не справиться, бумаги-то все у моих родственников!

«Шантажистка я», – улыбнулась про себя Ирина Львовна. Ничего, цель оправдывает средства!

– Хорошо, – согласился Карл. – Я приеду. Надо будет получить российскую визу, уладить кое-какие дела… в общем, дней через пять-семь. Об отеле не беспокойся, я закажу сам, через Интернет. И для тебя возьму номер, раз уж у твоей сестры этот… хрущевский алкоголик. Гостиница «Националь» подойдет?

– Это на Моховой, что ли? С видом на Кремль? – небрежно спросила Ирина Львовна. – Подойдет.

Несколько минут спустя Зоин муж Виталий, пробудившийся от жесточайшей, непереносимой головной боли и по ошибке вместо кухни заглянувший за рассолом в гостиную, остановился на пороге, пораженный невиданным зрелищем. Двоюродная сестра его жены, сухая, желчная, занудная и высокомерная Ирка, захватив пальцами длинные манжеты шелковой блузки, стуча по ковру тощими босыми ногами, азартно отплясывала лезгинку.

* * *

Насчет «Националя», разумеется, была шутка. Ирина Львовна отлично знала, что русская щедрость и широта души успешно сочетаются в Карле с чисто немецкой бережливостью и отвращением к бессмысленному расточительству. Кроме того, Карлу совершенно не свойственно было какое бы то ни было самовознесение и самолюбование – или, попросту, по-школьному говоря, какой бы то ни было выпендреж.

Ирина Львовна полагала, что Карл, скорее всего, найдет какое-нибудь тихое, уютное, в высшей степени приватное место неподалеку от центра города; неброское, без изысков, но с достойным европейским уровнем сервиса и комфорта.

Ирина Львовна понятия не имела о том, где в Москве имеются подобные места и имеются ли они вообще. Но считала, что для человека, нашедшего золото Монтесумы в Мексике, Шамбалу в Тибете и развалины Атлантиды у греческого острова Санторин, поиск этих мест не станет такой уж невыполнимой задачей.

* * *

Как ни хотелось ей похвастаться перед кузиной скорым приездом в Москву своего главного литературного героя, она сочла за благо сдержаться.

Зоя в существование Карла не верила. Она говорила, что все это выдумки, буйная писательская плюс неудовлетворенная женская фантазия; что таких мужиков в природе, конечно же, не бывает и что фотографии Карла Ирина Львовна просто-напросто скачала из Интернета, с какого-нибудь сайта, типа «Звезды Голливуда», а потом обработала в фотошопе.

Ирине Львовне и подумать было страшно о том, что будет, каким изощренным и жестоким насмешкам подвергнется она в доме сестры, если Карл по каким-нибудь причинам все же не приедет в Москву.

Поэтому Ирина Львовна продолжала вести внешне обычную гостевую жизнь. Посетила Пушкинский музей и Третьяковскую галерею, магазины ГУМ и ЦУМ, побывала на Воробьевых горах. Прогулялась пешком по старому и новому Арбату и даже купила на вещевом рынке в Лужниках обещанную Зое вертикальную обувную полку.

Все эти прогулки имели для Ирины Львовны, кроме туристской, очевидной для всех, еще и тайную, особую привлекательность. Она представляла себе, как будет бродить здесь с Карлом, как покажет ему дивный вид на Москву с Воробьевых гор. Как будет вести с ним деловые беседы, обсуждать планы поисков и полученные результаты, дабы он в полной мере смог оценить всю гибкость, находчивость и нестандартность ее мышления.

Ее острый неженский ум, ее начитанность, ее кругозор, ее безупречная логика – все то, что столь выгодно отличает ее от других женщин.

Ее единственную сильную сторону… Если не считать определенного литературного дарования и темно-зеленых, редкого изумрудного оттенка, глаз.

И, возможно, наступит время, когда он поймет, что так интересно, как с ней, ему не будет никогда и ни с кем.

В том числе и с женой. Аделаида, по мнению Ирины Львовны, в плане умственного развития была совершенно обыкновенной женщиной. А после рождения своего очень позднего ребенка – и вовсе могла утратить последние культурно-интеллектуальные запросы.

Она же, Ирина Львовна, должна стать для Карла незаменимым помощником и сотрудником. Собеседником, коллегой, другом и товарищем, наконец…

И наступит момент, когда он вдруг заметит, что у его верного друга и товарища по поиску русских предков очень красивые глаза. И что глаза эти загораются ярким изумрудным пламенем каждый раз, когда встречаются с его – то ли темно-синими, то ли серыми, как наше Балтийское море в грозу…

* * *

Ровно неделю спустя Ирина Львовна, с трудом сдерживая сильно бьющееся под новой, специально купленной оранжевой блузкой сердце, летела в скоростном автобусе в международный аэропорт «Шереметьево».

В зале для встречающих она увидела цветочный ларек и остановилась в нерешительности. Потом вспомнила, что Карл любит розы, и полезла в бумажник.

Денег по наглым аэропортовским ценам едва хватило бы на три маленьких и увядших белых цветка или на один роскошный, густого солнечно-оранжевого, как ее блузка, цвета, размером с чайное блюдце.

На обратную же дорогу из аэропорта (в случае, если Карл не прибудет и ей придется возвращаться самостоятельно) средств не оставалось вовсе.

Но Ирину Львовну это не остановило. Решительно выпятив нижнюю губу, она приобрела одну роскошную розу и, не удержавшись, тут же сунула нос в ее благоухающие лепестки.

А совсем скоро, через каких-нибудь полчаса, если верить электронному табло, ей посчастливится вдохнуть и другой аромат. Солнце – грозовая свежесть – полынь. Его запах.

* * *

Самолет авиакомпании Swissаir совершил посадку с ювелирной точностью, в том числе и по времени – ровно в 12 часов дня.

Ирина Львовна, защищая ладонью розу, приподнялась на цыпочки в тесной толкающейся толпе.

К счастью, Карл не заставил себя ждать.

Он появился одним из первых. Левой рукой он катил свой большой знакомый Ирине Львовне чемодан на колесиках, а в правой нес пухлого темноволосого и белолицего, очень похожего на Аделаиду, малыша.

Зачем он взял с собой сына, удивилась Ирина Львовна; и как это Аделаида позволила?

Но тут же получила ответ на свой вопрос. Следом за Карлом, улыбаясь вертевшему головой мальчику усталой улыбкой, выплыла сама Аделаида – еще больше располневшая в свои почти пятьдесят, но все еще, как с горечью отметила Ирина Львовна, замечательно красивая.

Конечно, как она могла подумать, что Аделаида отпустит Карла одного? Да еще и в Россию?

Сказала ему, наверное, что соскучилась по Родине, ну и все такое… а может, и ничего не говорила, а просто поставила перед фактом: или летим все вместе, или никто никуда.

«Я на ее месте поступила бы точно так же», – вздохнула Ирина Львовна.

Карл заметил ее почти сразу. Он широко и радостно улыбнулся, и у Ирины Львовны немного отлегло от сердца. Все-таки он прилетел, он здесь, на одной с ней земле, и он явно рад встрече.

А дальше… дальше будет видно. Аделаида, насколько было известно Ирине Львовне, никогда особо не интересовалась историей. К тому же Аделаиде придется заниматься ребенком. И, стало быть, она не станет активно участвовать в их с Карлом исторических изысканиях.

Поэтому, когда Карл расцеловался с ней (по-братски, разумеется, в щеку), а протянутую розу сразу же передал жене, Ирина Львовна улыбнулась Аделаиде и приветствовала ее почти безо всякого неприязненного чувства.

* * *

– Это любопытно, – согласился Карл, дочитав последний пожелтевший, почти прозрачный от времени листок, – очень любопытно.

Все время, пока он читал, Ирина Львовна, развалившись в мягком гостиничном кресле и потягивая через соломинку доставленную из гостиничного бара пинаколаду, наблюдала за меняющимися выражениями его правильного загорелого лица.

Иногда он хмурился, разбирая завитушки мелкого изящного почерка и многочисленные «яти», «фиты» и «ижицы». Ирина Львовна предлагала ему свою помощь, но он вежливо отказался, объяснив, что не может упустить такой случай – освежить в памяти старинную русскую орфографию.

Аделаида ушла гулять с малышом в ближайший скверик на Цветном бульваре. Уходя, она совершенно спокойно и дружелюбно кивнула остающейся наедине с ее мужем Ирине Львовне, так что Ирина Львовна вместе с облегчением почувствовала и некоторую досаду: что это она, совсем ее за женщину не считает, что ли?

– Да, – сказал Карл, возвращая письма Ирине Львовне. – Похоже, речь действительно идет о моем русском прадеде, отце бабушки Елизаветы.

Ирина Львовна обрадовалась:

– А что я тебе говорила?!

– Но есть одна деталь, которая вызывает у меня сомнения, – продолжал Карл. – Бабушка родилась в декабре 1900 года, то есть примерно через год после описываемых здесь событий…

– Ну и что? – горячо возразила Ирина Львовна. – Ясно же, что твой прадед Алексей женился на моей троюродной прабабке Анне и у них родилась дочь Елизавета! Что тут удивительного?

– Видишь ли, – медленно произнес Карл, глядя на Ирину Львовну с определенным сочувствием, – бабушка показывала мне свою метрику. Ее отцом значился граф Алексей Николаевич Безухов, а матерью – Мирослава Тодоровна, урожденная княжна Видинова. Болгарка. Его законная жена.

– Но ведь у них не было детей! – воскликнула Ирина Львовна, чувствуя, как рушится столь блистательно и логично выстроенная гипотеза. – За двадцать лет совместной жизни у них так и не появились дети! А этой его Мирославе в 1900 году должно было быть не меньше сорока!

– Ну и что, – мягко возразил Карл, – ты действительно думаешь, что женщина в сорок лет уже неспособна родить?

Ирина Львовна раскрыла рот. Потом закрыла. Возразить было нечего. Аделаида родила Карлу сына в сорок семь лет. Правда, это был не первый ее ребенок, но… какая, в сущности, разница?

Да и сама она, Ирина Львовна, в свои тридцать девять разве не продолжает мечтать о том же? Ну, пусть не о семье, но хотя бы о ребенке? Если б еще удалось найти отца для этого ребенка… такого, как Карл…

– Хотя мысль была интересная, – продолжал Карл. Он видел огорчение Ирины Львовны и явно стремился ее утешить. – Из дальнейших писем твоей прабабки мы могли бы извлечь дополнительную информацию о моем прадеде, но, к сожалению…

– Что? Что – к сожалению?

– Ирина, – еще более мягко сказал Карл и даже взял ее за руку, – возможно, они больше вообще не встречались.

– Почему это? – продолжала упорствовать Ирина Львовна. – Они же начали испытывать друг к другу определенные чувства. Не только Аннет влюбилась в графа, но и он стал к ней неравнодушен. У них вполне мог начаться роман!

– Нет, не мог.

– Как ты можешь быть в этом уверен?!

– Все очень просто, Ирина. Моя бабушка родилась в декабре 1900 года, а это значит, что в марте 1900 ее родители были вместе. В марте 1900. Через три месяца после знакомства графа и Анны Строгановой.

И Карл умолк, совершенно уверенный в том, что наконец-то убедил Ирину Львовну.

Ирина Львовна взглянула на него с грустной усмешкой и отняла свою руку. Он даже представить себе не может (или не хочет), что его прадед вполне мог продолжать жить с женой и в то же время встречаться с молоденькой любовницей. Ну конечно, это ж его прадед!

«…За что я его и люблю», – нелогично подумала Ирина Львовна. Он, конечно, очень красивый и привлекательный мужчина, но главное не в этом. Главное – это его доброта, честность и порядочность. Прямо средневековая какая-то порядочность…

И все же как хочется, как неумолимо тянет отыскать в этой порядочности хоть крошечную брешь!

Ирина Львовна даже тряхнула головой, чтобы отогнать эти назойливые, бесплодные и бесполезные мысли.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросила она. – Вернешься домой, в Цюрих?

– Вернусь, – кивнул Карл. – Но не сразу. Аделаида хочет посмотреть Москву. А я хочу помочь тебе в твоих поисках.

– Что, правда? – оживилась Ирина Львовна. – Ты хочешь мне помочь – просто так, зная, что это никак не связано с твоими предками? Безо всякого личного интереса?

– Ну почему же безо всякого, – усмехнулся Карл. – Ты мне как сестра, я уже не раз говорил тебе об этом. Твои интересы – это мои интересы.

– Но ты и так столько для меня сделал: помог с изданием моих книг, и вообще…

– А ты, если помнишь, однажды спасла мне жизнь. И сколько бы я ни сделал для тебя – все будет мало. Так что не будем больше об этом говорить.

– Не будем, – согласилась, вздохнув, Ирина Львовна.

* * *

Когда Ирина Львовна поздно вечером вернулась к Зое, та встретила ее молча, уперев руки в бока и иронически приподняв левую бровь.

– Я за своими вещами, – бесстрастным голосом сообщила ей Ирина Львовна, – переночую, а завтра утром переберусь в гостиницу. Карл снял для меня номер рядом со своим.

– Да? – недоверчиво усмехнулась Зоя. – Значит, он все-таки существует? И приехал к тебе в Москву?

– Разумеется. – Ирина Львовна неторопливо проследовала мимо сестры на кухню. – А ты сомневалась?

Зоя прошла следом за ней и уселась на табуретку. Сложив руки на животе, она принялась следить, как Ирина Львовна ставит чайник и, брезгливо поморщившись, выливает из заварочного чайника старую заварку.

– Ужинать будешь? Я сделала заливную рыбу.

– Нет, спасибо. Мы с Карлом поужинали в ресторане «Царская охота», что на Рублевском шоссе, там была неплохая стерлядь…

– Ну да, ну да, конечно, – Зоя понимающе кивнула, – а после ресторана он подвез тебя до дома. Но в квартиру зайти постеснялся.

Ирина Львовна одарила сестру долгим взглядом из-под густых ресниц, сделала глоток свежего, отлично заваренного чая и лишь после этого ответила:

– Все именно так и было. А теперь я хочу спать.

– Ну и спи, кто тебе мешает!

Что-то в Зоином голосе остановило поднявшуюся из-за стола Ирину Львовну.

– Я тут, правда, кое-что нашла… Еще одно старое письмо. Но раз ты так хочешь спать…

– Зоя!

Ирина Львовна с неожиданной прытью обогнула стол и оказалась рядом с сестрой.

– Дай мне его!

– Ну-ну, не так быстро, – усмехнулась Зоя. – Сядь на место, не люблю, когда надо мной возвышаются.

– Зоя!

– Да отдам я его тебе, отдам… При одном условии.

– При каком еще условии? Денег тебе нужно, что ли?

– Что же, деньги мне тоже не помешают. Но условие будет другое: ты познакомишь меня с Карлом. Я должна убедиться в том, что ты не врешь. Если все, что ты о нем рассказывала, правда, ты получишь письмо. Если нет…

– Зоя! Побойся Бога!! Да с какой стати я буду тебе врать?!

– Кто тебя знает, – задумчиво возразила Зоя. – Ты и в детстве была известная… сочинительница, а теперь и вовсе стала писателем. А письмо-то – вот оно!

И Зоя, показав Ирине Львовне с безопасного расстояния краешек сложенного и засунутого в карман домашнего халата письма, гордо удалилась из кухни.

«И зачем я сказала про самый дорогой московский ресторан, – ругала себя Ирина Львовна. – Зоя такая дотошная и придирчивая, будет теперь цепляться к деталям. Что у меня, в самом деле, за вечная склонность к преувеличениям?! Или это действительно свойство всех писателей?»

Но, с другой стороны, если бы она сказала, что они с Карлом и его семьей тихо и мирно поужинали в ресторане их тихой приватной гостиницы на Цветном бульваре, эффект был бы совершенно не тот.

Да бог с ней, с «Царской охотой», решила наконец Ирина Львовна. У нас есть проблема поважнее. Как уговорить Карла встретиться с Зоей? Как уговорить Карла встретиться с Зоей – без жены?

А очень просто. Скажем ему правду. Карл – человек умный, проницательный и тактичный (несмотря на то, что мужчина). К тому же снисходительный к маленьким женским слабостям. Он поймет. Он должен понять.

И Карл действительно понял. Правда, не сразу. Некоторые вещи, учитывая разность менталитетов, ему пришлось объяснять дважды.

– Значит, я приехал сюда не только по своим делам, но и чтобы повидаться с тобой, – задумчиво повторил Карл. – Что же, это совершенно естественно. Не вижу здесь никакого логического противоречия – ты ведь моя названая сестра.

Ах, как тонко он подчеркнул интонацией свои последние слова! У Ирины Львовны даже закралось подозрение, что он понимает гораздо больше, чем говорит.

– Э… видишь ли… – Ирина Львовна почувствовала некоторое смущение, – мне хотелось бы, чтобы ты не упоминал при Зое о том, что относишься ко мне как к сестре.

– Хорошо, – после некоторой паузы согласился Карл.

– И еще… нам ведь предстоит чисто деловой разговор. Вряд ли он будет интересен Аделаиде Максимовне, не говоря уже о маленьком Александре.

– Я тоже так думаю, – согласился Карл.

Ирина Львовна воспряла духом.

– Сейчас мы идем в зоопарк, – сообщил Карл, – а после обеда, пока Аделаида с малышом будут отдыхать, мы с тобой и твоей кузиной сможем где-нибудь выпить кофе.

– Отлично! – воскликнула Ирина Львовна. – Замечательно! То, что нужно! У Зои как раз сегодня выходной, а на Тверской есть превосходное кафе-мороженое. Правда, в этом кафе… как бы сказать помягче… недешево.

– Пусть это тебя не беспокоит, – сказал Карл.

* * *

Когда Зоя утащила Ирину Львовну попудрить носики, Ирина Львовна была почти уверена в успехе своего предприятия.

Карл вел себя безукоризненно. Он не забыл о маленьких просьбах Ирины Львовны и все деликатные моменты разговора обходил с ловкостью и непринужденностью опытного дипломата. Быстро нащупав интересные лично для Зои темы – здравоохранение в России вообще и лечение алкоголизма в частности, – он их в разговоре и придерживался.

Он даже поразил Зою рассказом о том, как было принято лечить алкоголизм у индейцев-ацтеков, которых пристрастили к этой вредной привычке испанские конкистадоры. Несмотря на жестокость, болезненность и небезопасность ацтекского метода, Зоя пришла в полный восторг и решила как можно скорее опробовать его на своем Виталии.

– Ну, что, – спросила Ирина Львовна, глядя на свое отражение в туалетном зеркале, – убедилась?

Зеркало в женском туалете кафе-мороженого было правильное: чуть удлиняло изображение и благодаря теплой цветовой гамме приглушенного освещения искусно маскировало все недостатки кожи. В этом зеркале Ирина Львовна выглядела почти красавицей.

– Отчасти, – загадочно ответила Зоя. Она тоже как подошла к зеркалу, так и не могла от него оторваться.

– А что это за ликер, который мы пили последним, под шоколадное мороженое?

– Французский, «Гранд-Маньер», – сдерживаясь, отвечала Ирина Львовна.

– Дорогущий, должно быть…

– Да, недешевый.

– А он всегда так сорит деньгами? Что-то нетипично для немца, – заявила, взбивая рыжую челку, международный знаток и эксперт Зоя.

– Зоя, если бы ты внимательно читала мои книги или хотя бы запоминала то, что я тебе рассказывала…

– А можно без предисловий?

– Можно. Карл – на четверть русский. Его бабушка была русская дворянка, урожденная графиня Безухова. И возможно даже, – тут Ирина Львовна сделала значительную паузу, – мы с ним в самом деле родственники.

Зоя присвистнула:

– Вот, значит, зачем тебе прабабушкины письма… Ищешь, значит, доказательства.

– Да, – призналась Ирина Львовна. – Ищу.

– Но если ты ему родственница, значит, и я тоже.

– Ты это к чему? – подозрительно прищурилась Ирина Львовна.

– Ни к чему, – весело улыбнулась Зоя. – Пока – ни к чему, – многозначительно добавила она.

– Письмо-то отдашь?

– Отдам, – так же легко согласилась Зоя. – Только не тебе, а ему. И за определенную плату.

– Зоя!!

– Да шучу я, шучу… Между прочим, правду говорят, что 90 % настоящих мужчин любят полных женщин, а остальные 10 % – очень полных?

– Правду, – вздохнула Ирина Львовна, – его жена, она… в общем, если и тоньше тебя, то ненамного.

– Ну вот видишь: у тебя нет никаких шансов!

Ирина Львовна замахнулась на нее сумочкой. Зоя расхохоталась звонким молодым смехом и выскочила из туалета.

Ирина Львовна еще немного постояла перед зеркалом, дожидаясь, пока кислое выражение лица сменится прилично-равнодушным.

– Это у тебя нет никаких шансов, моя дорогая кузина, – надменно произнесла она, и вошедшая в это время в туалет дама посмотрела на нее с недоумением. Ирина Львовна быстро пошвыряла в сумку разложенные на мраморной доске помаду, румяна и тушь для ресниц, подправила кончиком бумажного платка подтекшее нижнее веко и вернулась в зал.

* * *

– Ну конечно, Зоя, – услыхала она, усевшись на свое место.

– О чем это? – настороженно осведомилась Ирина Львовна.

– Так, ни о чем. – Зоя радостно улыбнулась и встала. – Мне пора. До встречи. – И она кокетливо помахала Карлу ладошкой.

Карл вежливо склонил голову.

– Ты что, согласился с ней встретиться? – недоумевающе глянула на него Ирина Львовна.

Карл молча кивнул.

– Где, у нее дома?

Карл снова кивнул, глядя на Ирину Львовну с веселым любопытством.

– Не верю своим ушам!

Карл молча развел руками.

– Она что, понравилась тебе?! Или… – Тут Ирина Львовна осеклась.

Что-то я все не то спрашиваю, подумала она… Не может же быть, чтобы он… с Зоей… Ну конечно, не может! Тут должен быть какой-то подвох!

– А… когда? – спросила она вслух, от души надеясь, что наконец задала ему правильный вопрос.

Карл довольно улыбнулся, и у Ирины Львовны отлегло от сердца.

– Маньяна, – тихо ответил он.

Ирина Львовна наморщила лоб, вспоминая испанский. Карлу хорошо, для него этот язык почти родной, он пятнадцать лет разговаривал исключительно по-испански, а она… Ну учила она испанский в институте как второй иностранный, так ведь это когда было-то… А, вспомнила!

«Маньяна» – по-испански означает «завтра». Но это только одно из множества возможных значений. Маньяна – значит может быть, завтра. А может быть, через три дня. А может быть, на следующей неделе. Или в следующем месяце. В общем, когда-нибудь.

То есть, по сути дела, никогда.

Пролетавший мимо официант вопросительным знаком застыл у их столика.

– Счет, пожалуйста, – сказал ему Карл.

– А ведь Зоя-то, – усмехнулась Ирина Львовна, поспешно допивая свой ликер, – совсем не знает по-испански.

Карл пожал плечами.

– А письмо-то, письмо!..

Карл улыбнулся снова и похлопал себя по нагрудному карману рубашки.

* * *

…Услыхав мои слова, папенька схватился за сердце. Лицо его посерело. Я же была удивительно спокойна и оттого, не тратя время на заламывания рук и призывы о помощи, сразу же достала папенькины сердечные капли и накапала ему в рюмку, разбавив водой.

Когда же папенька отдышался и перестал прижимать руку к левой стороне груди, он слабым голосом попросил повторить то, что я сказала.

И я повторила. Ты не поверишь, Жюли, я сделала это, не испытывая ни малейших угрызений совести. Странное спокойствие, осенившее меня, как только я переступила порог дома, продолжало удерживать меня в своих мягких, но цепких объятиях. Более того, во мне поселилось ощущение, что именно сейчас я поступаю правильно. Словно до этой минуты я безвольно плыла по течению, уносившему мою лодку в мрачную и недружелюбную неизвестность, а нынче взялась за весла и сама правлю к берегу.

Что ждет на берегу – неизвестно точно так же. Но я, по крайней мере, пристану к нему по собственной воле и желанию.

Если у папеньки и были мысли как-то принудить меня отказаться от принятого решения, то, взглянув на мое лицо, он лишь всплеснул руками.

– Придется все продать, – сокрушенно произнес он, – все: и дом, и имущество. Все продать и отправляться в богадельню…

– Отчего же в богадельню? – спокойно возразила я. – Разве дядюшка Борис Андреевич не звал вас погостить, а то и вовсе поселиться в его ярославском имении?

Папенька высморкался и взглянул на меня с некоторой надеждой.

– А ведь верно, я и забыл… Не откажет же он родному брату, оказавшемуся в затруднительном положении? Но ты… ты разве согласишься в цвете лет похоронить себя в глухой деревне?

– Я не поеду с вами, папенька, – сказала я, все еще удивляясь собственной смелости, – и вовсе не оттого, что меня пугает деревня. Я отнюдь не любительница светской жизни. Но я не хочу провести свои дни в безделье и праздном ожидании, пока какой-нибудь великодушный господин захочет взять в жены бесприданницу. Я собираюсь сама зарабатывать себе на жизнь.

– Что я слышу? – горестно воскликнул папенька и вскочил с кресел, забыв про свою недавнюю сердечную слабость. – Моя дочь, дворянка, собирается зарабатывать себе на жизнь, как какая-нибудь…

Не стану утомлять тебя дальнейшим изложением разговора. Скажу лишь, что отец бушевал, хватался за сердце и умолял меня передумать еще в течение двух долгих дней.

На третий день он сдался. И неожиданно сделал мне подарок, настолько неожиданный и великолепный, что я сразу же забыла обо всем.

– Если уж ты твердо решила идти в гувернантки, – ворчливо заявил он за завтраком, наливая сливки в свой кофий (Лукич, стоявший за его креслом, горестно вздыхал: молочница грозилась не отпускать больше в кредит), – то, по крайней мере, ты должна попасть в хорошую, благородную семью, чтобы я за тебя не волновался.

– Ах, папенька…

– Подожди! Так уж получилось, что я знаю того, кому могу спокойно доверить тебя. Ты с ним тоже знакома. Это граф Алексей Николаевич Безухов.

– Что?!

Ах, Жюли, ты, конечно, понимаешь, каких усилий мне стоило не выдать своих чувств при звуках этого имени!

– Граф недавно усыновил двоих своих племянников, детей покойной сестры, – продолжал папенька, – и в нынешний свой приезд в Петербург просил меня отыскать подходящую образованную молодую особу, которая согласилась бы отправиться в Олонецкую губернию. А за жалованьем граф не постоит, он, насколько мне известно, человек весьма щедрый…

Жалованье! Господи ты Боже мой, жалованье! Я буду жить в его доме, каждый день видеть его, говорить с ним! Жалованье!..

– Что ж, батюшка, это, конечно, лучшее, на что я могу рассчитывать, – ровным голосом произнесла я.

Дальше все случилось на удивление быстро.

Уверившись, что решение мое твердо, папенька более не чинил мне препятствий. Он даже сел писать рекомендательное письмо к графу, в чем, на мой взгляд, не было никакой необходимости. Однако папенька заявил, что так нужно, что так положено делать, и я не стала спорить с ним по этому поводу.

Также он настоял, чтобы я взяла с собой побольше теплых вещей и весь оставшийся бабушкин жемчуг. О хризолитовой броши, подарке графа, он не знал.

– Меня остатки твоих драгоценностей не спасут, – грустно улыбнулся папенька, – а тебе они пригодятся. У графа бывает интересное общество: офицеры расквартированного по соседству драгунского полка, молодые дворяне… Может, Господь смилостивится над тобой и ты, находясь у графа, счастливо устроишь свою судьбу!

Я горячо и искренне разделила папенькины надежды.

Итак, моя дорогая кузина, нынче вечером я отбываю на поезде в Петрозаводск. Утром, по приезде, найму на станции лошадей и к полудню, даст Бог, буду уже в имении у Алексея. Папенька настаивал, чтобы меня сопровождал Лукич, но я сумела убедить его, что в состоянии проделать этот недалекий и неопасный путь совершенно самостоятельно.

И все же сердце мое бьется тревожно и часто: впервые в жизни я покидаю родительский дом. Надолго ли? Быть может, навсегда.

Что ждет меня впереди? Ах, Жюли, если бы знать!..

25 декабря 1899 г.

* * *

– Ну что, – торжествующе воскликнула Ирина Львовна, – теперь ты убедился?

Чтение письма происходило в сквере у Большого театра. Все скамейки в тени были, разумеется, заняты, на некоторых сидели не то что вчетвером – впятером или даже вшестером.

Но Ирина Львовна с Карлом сидели на скамейке вдвоем. Ирина Львовна бросала такие угрожающие взгляды на всех желающих составить им компанию, что никто так и не решился присесть с ними рядом.

Письмо сначала проглотила Ирина Львовна, а потом уже, неторопливо и вдумчиво, прочитал Карл.

– Убедился – в чем?

Ирина Львовна передвинула на скамейке свою сумку еще дальше от себя и свирепо воззрилась на подлетевшую было компанию подростков с гитарой и пивом.

– Как это – в чем? Да в том, что они будут встречаться! И что между ними случится роман! И что твоя бабушка Елизавета…

– Из того, что Анна Строганова будет жить у него в имении и воспитывать его племянников, вовсе не следует, что у них будет роман, – перебил ее Карл. – И уж тем более – что родится ребенок. Вспомни, что я говорил тебе о бабушкиной метрике. Включи, наконец, логику.

– Ах так?! – вскипела Ирина Львовна.

Очередные претенденты на скамейку, солидная пожилая пара, отшатнулись и решили на всякий случай уйти из сквера совсем.

– Логику, значит, включить! Хорошо. Я включу. А ты выключи свою нордическую невозмутимость и попробуй хотя бы раз в жизни полностью довериться интуиции! Неужели ты не чувствуешь, что у этой истории есть будущее? Неужели не понимаешь, что история графа и Аннет не может, просто не имеет права закончиться ничем?

Карл широко раскрыл свои ставшие совершенно темно-синими глаза и уставился на нее так, будто в первый раз увидел. Вообще-то так оно и было – никогда еще за все время их знакомства он не видел суховатую, сдержанную, холодно-ироничную как к ученикам, так и коллегам (за что те единодушно прозвали ее Воблой) Ирину Львовну в подобном возбуждении.

И с чего, спрашивается, она так разошлась? Он же обещал ей помочь в поисках. А раз обещал, то сделает. Сделает – в любом случае, независимо от ожидаемых результатов. И она это знает.

– Откровенно говоря, ничего подобного я не чувствую, – осторожно произнес он. – Но готов согласиться, что дальнейшие письма твоей прабабки могут содержать информацию о моем прадеде.

– Спасибо и на этом, – горько усмехнулась Ирина Львовна.

Тут ей в голову пришла мысль до того, на первый взгляд, нелепая и странная, до того не свойственная ее вообще-то трезвому, уравновешенному и здравому рассудку, что она замолчала и даже отвернулась от Карла.

Карл терпеливо ждал. Потом, несколько встревоженный, положил руку ей на плечо.

Ирина Львовна мужественно преодолела искушение – повернувшись, коснуться ее губами.

– Если ты так уверен в собственной правоте, – медленно, по-прежнему не глядя на Карла, произнесла она, – я предлагаю пари. Я утверждаю, что у моей прабабки с твоим прадедом были любовные отношения и что в письмах мы найдем тому доказательства. Ты утверждаешь, что твой прадед хранил верность этой своей Мирославе… по крайней мере в том, что касается Аннет.

– Да, я так полагаю, – помедлив, отозвался Карл.

– Значит, ты согласен? – Она по-кошачьи быстро взглянула на него.

– Ну, если тебе так хочется. – Карл пожал плечами и убрал свою руку с ее плеча. – На что будем спорить?

– Разумеется, на «американку»!

И Ирина Львовна протянула ему свою узкую, почти не дрожащую ладонь.

Карл внимательно посмотрел на нее.

– «Американка», если не ошибаюсь, означает исполнение любого желания? – уточнил он.

– Именно. А тот, кто, проиграв, откажется, – тот трус и недостойная личность. Слышал, наверное, что карточный долг – это долг чести? Так вот, в «американке» все гораздо серьезнее…

– Слышал, – кивнул Карл. – И про карточный долг, и про «американку». Только у нас в Швейцарии это, наоборот, называется «русское пари». Но при этом желания должны быть реально исполнимые…

– О, в этом можешь не сомневаться, – усмехнулась Ирина Львовна, – ничего сверхъестественного я от тебя не потребую!

– Ты — от меня. Не потребуешь, – с непонятным выражением повторил Карл.

Ирина Львовна вдруг почувствовала, что зарвалась. И зарвалась непростительно. Вот сейчас он встанет, вежливо извинится перед ней, сказав, что ему пора, что вечером они с сыном и Аделаидой идут в цирк. Завтра утром он вспомнит об оставшемся в Цюрихе неотложном деле… и все кончится, не успев начаться. О нет, он не откажется от своего обещания помочь ей, он просто перенесет все… на более позднее время. На осень, на зиму, на будущее лето…

И правда – куда спешить-то? Если оставшиеся письма пролежали где-то больше ста лет, то почему бы им не полежать еще пару месяцев? Или лет? В общем, маньяна…

Ирина Львовна, оставив свою руку висеть в воздухе, закрыла глаза и досчитала до десяти.

Потом еще раз. Потом…

– Я согласен, – сказал Карл.

Его сухие горячие пальцы сжали ее ледяную от волнения ладонь – и сразу же отпустили.

* * *

Карл явился к завтраку со значительным опозданием. Ирина Львовна уже покончила со второй порцией яичницы с беконом, тремя чашками кофе и горкой густо намазанных сливочным маслом тостов, а его все не было.

Аделаиду, терпеливо кормившую сына овсяной кашей, отсутствие мужа не беспокоило. Она была занята тем, что уговаривала маленького Сашу не капризничать и съесть еще ложечку «за маму, за папу», обещая на десерт клубничное варенье. Саша ничего не имел против ложечки «за маму», но варенье требовал вперед.

– Вылитый отец, – фыркнула Ирина Львовна. Аделаида подняла на нее свои безмятежные светло-серые глаза и улыбнулась.

– Так оно и есть, – миролюбиво согласилась она. – Причем – во всех отношениях.

Ирина Львовна почувствовала, что ее одернули. Мягко так, интеллигентно, почти незаметно, но… одернули.

Гораздо более неприятным было другое ощущение – что Аделаида гораздо умнее и проницательней, чем предпочитает казаться.

Ирина Львовна тряхнула свежеокрашенными и свежезавитыми каштановыми кудрями, и неприятное ощущение исчезло.

И тут появился Карл – с тарелкой овсянки в одной руке и большим зеленым яблоком в другой. Ирина Львовна стыдливо прикрыла салфеткой свою тарелку с остатками бекона.

* * *

– Давайте обсудим наши дальнейшие планы, – предложил Карл. Он мигом покончил с кашей (маленький Саша только ротик открыл от изумления, чем немедленно воспользовалась Аделаида), откинулся на спинку стула и сочно захрустел яблоком. Вид у него был весьма довольный, и Ирина Львовна подумала, что предложение обсудить планы с его стороны есть не что иное, как простая вежливость. На самом деле он уже все решил.

Потом она подумала о том, какие у него белые и ровные зубы – как у голливудского актера. И при этом настоящие, собственные, не металлокерамика какая-нибудь или, скажем, новомодные виниры.

Ирина Львовна со вздохом облизнула свои, далеко не безупречные, верхние резцы.

Аделаида вопросительно приподняла тонкую, изящного рисунка, темную бровь.

Карл, неверно истолковав действия Ирины Львовны, поднялся, взял у стойки такое же яблоко и протянул ей.

– Спасибо, – опустив глаза, полыхнув персиковым румянцем, поблагодарила его Ирина Львовна. – Так что ты говорил о дальнейших планах?

– Я кое-что предпринял, – сообщил Карл, благосклонно наблюдая, как его сын по уши погрузился в честно заработанное варенье, – но, к сожалению, пока безуспешно. Разыскать в Москве следы сестры твоей бабушки Татьяны Николаевны пока не удалось. Но мне обещали помочь. Это займет определенное время, дня три-четыре или даже неделю. А пока… не съездить ли нам в Ярославль?

– Прекрасная мысль, – горячо поддержала его Ирина Львовна. – Я пошла собираться! А на чем поедем – на автобусе или на электричке?

– Ну зачем же на электричке, – возразил Карл, – я взял в аренду автомобиль. Через четыре часа будем уже на месте.

– В Ярославле может быть прохладно – все-таки 300 км к северу, – деловито заметила Аделаида, – я возьму для Сашеньки шапочку и куртку.

– Конечно, – согласился Карл, – бери все, что считаешь нужным. Возможно, мы проведем там несколько дней.

Ирина Львовна переводила недоумевающий взгляд с Карла на Аделаиду, с Аделаиды на маленького Сашу и потом снова на Аделаиду.

– Вы что, тоже поедете… то есть, я хочу сказать, вы собираетесь взять с собой ребенка?

– Конечно, – безмятежно отозвался Карл, – если оставить его одного, он, пожалуй, разнесет тут всю гостиницу.

– Да вы не волнуйтесь, Ира, – успокаивающе улыбнулась Аделаида, – Сашенька у нас привычный к путешествиям.

* * *

Не через четыре часа (Карл, естественно, не принял во внимание московские пробки), но через пять с половиной они действительно были на месте. Несмотря на пробки, дорога могла бы быть очень приятной, если бы не звуки, регулярно доносившиеся с заднего сиденья. Ползая по сиденью, Сашенька развлекался тем, что воспроизводил услышанный накануне в зоопарке львиный рев, а Аделаида ворковала над ним подобно голубке.

Ирина Львовна, сидя на переднем сиденье, рядом с Карлом, безуспешно пыталась отвлечься от этих звуков и вообразить, что они в машине одни.

Воспользовавшись кратким периодом затишья, она задала Карлу тщательно продуманный и обоснованный научный вопрос. Карл слегка повернул голову в ее сторону, улыбнулся и сказал, что не знает, но что об этом стоит подумать.

– А если предположить, что… – начала было воодушевленная Ирина Львовна, но тут ей в затылок мягко ударился розовый бегемот-пищалка. Ирина Львовна вздрогнула и обернулась.

– Низя месать папе, – заявил маленький Саша, сияя лучезарной отцовской улыбкой, – кода он ведет масынку. Лусе поиглай с бегемотиком!

Аделаида молча подобрала бегемота и протянула его Ирине Львовне.

– Иглай, – велел Сашенька. Ирина Львовна машинально взяла игрушку. Бегемот пискнул.

– Холосая тетя, – похвалил Сашенька.

* * *

Тихий, зеленый, очень приятный древний город Ярославль вполне мог бы стать тем местом, где их давние теплые, дружеские, почти родственные отношения с Карлом перешли бы в другую стадию.

Мог бы. Если бы не…

Впрочем, Ирина Львовна не теряла надежды.

Вернув Сашеньке розового бегемота и поблагодарив за доставленное удовольствие, Ирина Львовна осторожно предложила Карлу сначала найти гостиницу, где Аделаида с малышом могли бы отдохнуть с дороги, а уж потом отправиться на поиски.

Карл кивнул, соглашаясь, и достал из бардачка карту города. По пути его рука коснулась обтянутой узкой шелковой юбкой ноги Ирины Львовны, чего он, похоже, не заметил.

Зато Ирина Львовна переживала случайное прикосновение еще несколько часов и даже, оказавшись в уединенном месте, внимательно осмотрела свою кожу – не осталось ли там какого-нибудь следа.

* * *

Между тем за эти несколько часов произошло довольно много событий.

Во-первых, они с Карлом наконец-то остались одни. Маленький Саша уснул прямо за обедом на руках у Аделаиды, предварительно оповестив всех, что спать не будет ни за что и никогда.

Нужный им Сиреневый переулок оказался совсем близко от гостиницы. Поэтому отправились туда пешком.

Во-вторых, по дороге Ирина Львовна пожаловалась на жару, и Карл незамедлительно купил ей мороженое. Ирина Львовна в жизни не пробовала такого вкусного мороженого. Во всяком случае, так ей казалось – то ли из-за густого аромата цветущих лип, то ли оттого, что Карл не отказался разделить с ней вафельный стаканчик. Сидя на скамеечке под липами, смеясь и болтая, они прикончили мороженое, по очереди откусывая от стаканчика, отчего Ирина Львовна почувствовала себя восхитительно молодой и счастливой.

В-третьих, в Сиреневом переулке их ждала неожиданно быстрая удача. Дмитрий Сергеевич, сын покойной бабы Насти, оказался дома и охотно признал в Ирине Львовне свою двоюродную племянницу. Вдобавок он работал городским архивариусом, и отношение к старым документам, в том числе семейным, у него было самое трепетное.

Карл, представленный Дмитрию Сергеевичу в качестве профессора истории и археологии, кем он на самом деле и являлся, был также встречен с энтузиазмом. Ирина Львовна хотела сразу же перейти к делу и осведомиться о бумагах Юлии Александровны Строгановой, в замужестве Демидовой, но Карл сделал ей знак, и она послушно замолчала.

Обрадованный встречей с профессионалом, Дмитрий Сергеевич доверчиво признался, что имеет честолюбивое намерение описать историю знатных семейств Ярославля начиная с XIX века. Почему не раньше? Да потому, что более ранние архивы были вывезены ярославским генерал-губернатором во время наполеоновского нашествия в сентябре 1812 года, но назад так и не были возвращены – сгинули, верно, где-то на Рыбинских пристанях вместе с изрядной долей городской казны.

– Но ведь Наполеон так и не дошел до Ярославля, – заметил Карл, – насколько мне известно, он даже не двинулся в том направлении из Москвы.

– Да-да! – просиял Дмитрий Сергеевич, – вы, герр профессор, совершенно правы! Не двинулся, хотя и страстно желал этого! И знаете почему?

– Почему страстно желал – знаю, – усмехнулся Карл. – У него были личные причины для мести ярославскому генерал-губернатору Георгу Ольденбургскому, а в особенности – его жене Екатерине Павловне, родной сестре императора Александра I. А вот почему не двинулся… вероятно, потому, что к октябрю 1812 года у него появились другие заботы.

Дмитрий Сергеевич только руками всплеснул от подобной осведомленности немецкого профессора в российских делах и побежал на кухню ставить чайник.

– Терпение, – тихо сказал Карл Ирине Львовне, – мы должны подвести его к разговору о письмах постепенно, медленно и осторожно. Иначе он никогда не отдаст их нам.

Пока Ирина Львовна, изумленная не меньше дядюшки, хлопала густо подведенными коричневой тушью ресницами, Карл достал мобильный телефон, позвонил жене и сообщил, что задерживается.

«Ну, сейчас Аделаида ему скажет, – затаила дыхание Ирина Львовна. – Я бы точно сказала! Задерживается он, видите ли…»

Она стояла рядом с Карлом и свободно могла слышать каждое слово.

– Хорошо, – сказала Аделаида совершенно спокойным голосом. – Тогда мы с Сашенькой пойдем в «Шоколадницу», а потом в кино.

– Хорошо, – одобрил в свою очередь Карл. – Кстати, за кинотеатром есть неплохая детская площадка.

– Да, я видела, – тем же тоном отозвалась Аделаида и отключилась.

Вот так вот.

Никаких тебе «приходи скорее, милый» или «твоя девочка скучает».

Никаких, тем более, «ну и где тебя черти носят?!».

Доверчиво, доброжелательно, коротко и по существу.

Неужели это он ее так выдрессировал за каких-то три года совместной жизни? Или она и раньше, с прежним мужем, была такой?

Ирина Львовна помотала головой. Карл посмотрел на нее вопросительно.

– Да я это… Удивил ты меня, специалист по древнегерманской истории! И откуда только ты все знаешь?

– Ну, не все, – скромно возразил Карл, – но вообще-то я специалист широкого исторического профиля…

Ирина Львовна закатила глаза и вздохнула.

– Расскажи, – попросила она, уцепив его за локоть и увлекая к стоявшему в углу гостиной уютному диванчику, – про Наполеона и Екатерину Павловну! Что у них там было? Ну, пожалуйста, все равно ведь ждем!

– Расскажу, – согласился Карл и сел на диванчик. Ирина Львовна моментально устроилась рядом.

* * *

– Собственно, ничего у Наполеона с Екатериной Павловной не было, – начал Карл. – И в этом одна из причин его сильной неприязни к русскому царствующему дому в целом и к сестре императора в частности.

Наполеон не привык получать отказы, в особенности от женщин. И если он чего-то желал, но не мог получить, его желание возрастало многократно.

Ирина Львовна глубокомысленно кивнула. В этом она понимала Наполеона как никто другой.

– Все началось в 1809 году, когда Наполеон окончательно охладел к своей стареющей супруге Жозефине (она была старше императора на шесть лет) и начал искать себе другую партию. Наполеон был тогда на вершине славы, и будущая невеста должна была быть достойна будущего повелителя мира. Оглянувшись по сторонам и посовещавшись со своим верным Талейраном, он остановил свой выбор на младшей сестре императора Александра Екатерине Павловне – особе неординарной во всех отношениях.

Екатерина Павловна была, разумеется, молода, хороша собой… к тому же еще и умна, блестяще образованна и обладала сильным незаурядным характером.

«Смесь Петра Великого с Екатериной II» – так говорили про нее при русском дворе.

И не зря.

«Я скорее пойду замуж за последнего русского истопника, чем за этого корсиканца!» – заявила Екатерина в ответ на предложение Наполеона Бонапарта.

Император Александр I, любивший Екатерину, с восторгом поддержал ее решение.

Однако обиженный Наполеон представлял собой реальную угрозу, великую княжну следовало обезопасить. То есть – поскорее выдать замуж за кого-нибудь, находящегося в России, желательно поближе к царскому двору.

Так император Александр и поступил. Всего через восемь дней по возвращении из Эрфурта, где он, кстати сказать, мирно обсуждал с французами разные коммерческие вопросы, царь объявил о помолвке любимой сестры – не с истопником, разумеется, а с немецким принцем Георгом Ольденбургским.

Помимо иных причин, Александр выбрал принца Георга потому, что тот был начисто лишен какой бы то ни было привлекательности. Коленкур, посланник Франции в России, писал в те дни Наполеону: «Принц безобразен, жалок, весь в прыщах, с трудом изъясняется».

Это ничтожество никак не могло занять ум и сердце Екатерины, и уж тем более вытеснить оттуда светлый облик венценосного брата.

В апреле 1809 года брак Екатерины и Георга был окончательно оформлен.

Оскорбленный Наполеон вынужден был перенести свои ухаживания к венскому двору и довольствоваться браком с Марией-Луизой, племянницей казненной французской королевы Марии-Антуанетты.

Но, несмотря на то что этот брак, по общему мнению, оказался удачным и у Франции наконец появился наследник престола, Наполеон не забыл ни прекрасную русскую гордячку, ни свою обиду на весь дом Романовых.

– Так вот, значит, из-за чего Наполеон напал на Россию, – в искреннем изумлении округлила глаза Ирина Львовна, – из-за отвергнутой любви?

– Гм, не совсем, – возразил Карл, – скорее, из-за ущемленного самолюбия. Это была всего одна из причин, но для Наполеона достаточно веская.

В декабре 1810 года, следуя своему правилу «уметь ощипать курицу прежде, чем она успеет закудахтать», Наполеон вторгся в Германию. В числе прочих мелких германских государств он захватил герцогство Ольденбургское, владение свекра Екатерины Павловны, герцога Петра. Этим он напрямую нарушил статью 12 Тильзитского договора, которая фиксировала суверенитет герцогства.

Александр I заявил официальный протест и даже наотрез отказался принять выгодную территориальную компенсацию для семьи герцогов Ольденбургских, которую предложил Наполеон. Именно с этого момента отношения между Россией и Францией стали неуклонно близиться к полному разрыву. Сначала разразился конфликт вокруг нового русского таможенного тарифа, который прямо ударил по интересам Франции как континентальной державы. Потом камнем раздора стала Польша, которой якобы угрожало русское вторжение.

Окончательный кризис наступил в два часа ночи 24 июня 1812 года, когда французские войска начали переход через Неман.

А уже 14 сентября 1812 года армия Наполеона вступила в Москву.

– Поразительно! – воскликнула Ирина Львовна. – А где же в это время была Екатерина Павловна со своим прыщавым муженьком?

– В Ярославле, – отвечал Карл.

Передовые кавалерийские разъезды Наполеона рыскали по Ярославской дороге всего в одном-двух днях пути. Казалось, нападение на Ярославль может случиться в любой момент.

Ярославские обыватели взяли со своего генерал-губернатора принца Георга письменную клятву в том, что ни он сам, ни его жена Екатерина Павловна ни при каких обстоятельствах не покинут город. Георгу, трепещущему от мысли о грозной мести завоевателя Европы, оставалось только молиться. Что он и делал – в то время как его жена энергично занималась эвакуацией детей, документов и материальных ценностей, на собственные средства формировала народное ополчение и писала брату-императору гневные письма, используя выражения, которые Александр не простил бы никогда и никому, кроме любимой сестры.

В отличие от всего окружения царя, которое, за редким исключением, после занятия Наполеоном Москвы требовало мира, Екатерина была непреклонна и настаивала на продолжении Отечественной войны. И именно ее мнение оказалось для Александра определяющим.

Пока Наполеон тщетно ждал в Москве предложений о мире, силы его таяли; силы же русских день ото дня росли.

К середине октября Наполеон приказал стянуть все французские корпуса к Москве. Он все еще мечтал о решительном демарше в сторону Ярославля, но его маршалы воспротивились этому. Осторожная попытка продвинуться в ярославском направлении привела к встрече с народным ополчением, в результате чего французы потеряли около тысячи человек убитыми и ранеными – потеря, с наполеоновской точки зрения, незначительная, но при сложившихся обстоятельствах весьма и весьма неприятная. Наполеону пришлось отказаться от своих намерений.

19 октября он начал отступление из Москвы.

Екатерина Павловна в глазах губернских жителей стала героиней и победительницей.

Ее сконфуженный муж скончался в декабре 1812 г.

Обретя свободу, Екатерина Павловна тут же вернулась под крыло к царственному брату. Она даже сопровождала его в заграничном походе, пленяя Европу своим женским очарованием, искрометностью ума и свободой обращения с великим русским императором.

* * *

– Вот такая история, – закончил Карл. Он осторожно высвободил свою руку из пальчиков Ирины Львовны, которая как бы невзначай, находясь под впечатлением рассказа, вцепилась ему в ладонь острыми ноготками.

– А что… – начала было Ирина Львовна, но тут в гостиной появился дядюшка Дмитрий Сергеевич, с трудом волочивший уставленный чашками и тарелками поднос. Пришлось оторваться от Карла, встать и помочь ему накрыть на стол.

Мужчины выпили за знакомство смородиновой настойки домашнего приготовления, причем, как с гордостью отметил дядюшка, не на водке, а на чистом спирту. Ирина Львовна, зная, как Карл относится к крепким спиртным напиткам, затаила дыхание: стоит ему сейчас отказаться, и все, пиши пропало! Дмитрий Сергеевич решит, что гость его не уважает.

Но Карл не моргнув глазом опрокинул стопку, а затем и вторую, в полном соответствии с русским правилом «между первой и второй промежуток небольшой». И лишь потом потянулся за закуской.

Дмитрий Сергеевич радостно вздохнул и предложил перейти на «ты». Умница Карл и здесь не подвел – не отказался.

Ирина Львовна решила на всякий случай помалкивать. Попивая мелкими глоточками выставленное для нее токайское и закусывая копченой рыбкой, она наблюдала за прихотливыми изгибами становившегося все более оживленным разговора.

– Оболенские, Ростопчины, Винценгероде… – мечтательно перечислял Дмитрий Сергеевич.

– Строгановы, – вставил Карл.

– Строгановы? Да… Строгановы. Конечно. Хотя они и не сыграли значительной роли в жизни Ярославской губернии, но…

– Зато они сыграли выдающуюся роль в продолжении вашего… твоего, прости, рода.

– А, ну да, бабушка. Мать моей матери. Короче, баба Юля. Она ведь была Строганова… Слушай, а ты очень верно подметил! Моя собственная бабушка!

– Почему бы, – медленно и осторожно, словно двигаясь в темноте, наощупь, в комнате, заставленной хрупкими бьющимися предметами, продолжил Карл, – тебе не начать описание знаменитых родов Ярославля со своей собственной семьи? У тебя ведь наверняка сохранились какие-нибудь семейные документы, свидетельства… письма?

– Да, было что-то такое. – Дмитрий Сергеевич уставился в потолок. Карл немедленно налил ему еще одну стопку.

– Что-то такое было… Да, точно! Письма! Судя по всему, от бабушкиной кузины Анны, тоже Строгановой… И, доложу я тебе, совершенно романтического содержания! – тут Дмитрий Сергеевич покраснел, захихикал и потер свои маленькие, сморщенные, сухие от постоянного контакта с бумагой ручки.

– Да? – Карл пристально глянул на него. – Романтические, говоришь?

– Ага, – кивнул Дмитрий Сергеевич и налил еще по одной.

– У этой кузины Анны, похоже, была любовная связь с одним женатым графом, который являлся прямым потомком Пьера Безухова…

От восторга Ирина Львовна пнула Карла под столом. Ногой, обутой в модную туфлю с длинной и очень острой «шпилькой». Это наверняка было больно, но Карл, что называется, и ухом не повел. Он продолжал выражать вежливое недоумение.

– Потомком Пьера Безухова? Но ведь Пьер Безухов – всего-навсего литературный герой.

«Кто бы говорил», – подумала Ирина Львовна и, не удержавшись, пнула Карла вторично.

– Что не мешало ему быть реальным человеком и иметь реальное потомство, – весело заключил Дмитрий Сергеевич и налил Карлу еще стопку. – Выпьем! За Льва Толстого и его бессмертное, отражающее реальную жизнь творчество!

– За Льва Толстого! – согласился гость. – За русскую интеллигенцию! И за одного из достойнейших ее представителей, с которым я имею честь сидеть сейчас за одним столом!

– За тебя, дядюшка! – подхватила Ирина Львовна, поймав выразительный взгляд Карла. – За самого выдающегося ярославского историка! Нет, нет, до дна!

– Ну, да… конечно… спасибо вам, друзья мои… я давно…

– И еще одну!

– Притормози, – шепнул Карл Ирине Львовне, – он уже начал заикаться. И, если тебе не трудно, не могла бы ты перестать меня пинать?

* * *

– Значит, ты не веришь, что письма… это… романтические? Так я тебе докажу!

Дядюшка, заметно пошатываясь, выбрался из-за стола.

– Иди за ним, – велел Карл Ирине Львовне. – Помоги. Проследи, чтобы он взял и принес все, что нужно.

Ирина Львовна, которая последние полчаса сидела привалившись к Карлу и гадала, насколько сильно алкоголь мог подействовать на его моральные принципы и сдерживающие центры, вынуждена была признать, что его голос звучит совершенно трезво.

Она медленно сползла с дивана, на котором уже готова была свернуться клубком, и отправилась следом за Дмитрием Сергеевичем.

И потому не видела, как Карл вытащил из кармана упаковку швейцарского аспирина, вытряхнул из нее две таблетки, тщательно разжевал и запил остывшим чаем.

* * *

– Это просто поразительно! – продолжала восхищаться Ирина Львовна. – Я и надеяться не могла, что мы так сразу обнаружим здесь Аннушкины письма!

– Часть писем, – поправил ее Карл. – И последнее из них обрывается на полуслове.

– Значит, оставшиеся письма в Москве, – уверенно заявила Ирина Львовна. – У родственников бабы Тани. И мы их найдем – непременно и вскорости!

Карл кивнул и взял Ирину Львовну под руку.

Несмотря на восторженное состояние, Ирина Львовна заметила, что он, похоже, к чему-то прислушивается. Пару раз он обернулся, а потом и вовсе перевел Ирину Львовну на другую, освещенную луной, сторону улицы.

– Жаль, правда, что он отказался их нам отдать… Придется снова идти к нему завтра, просить, уговаривать.

– Не придется, – рассеянно отвечал Карл, – я их сфотографировал.

Внезапно он остановился.

– Ну? – грозно спросил он улицу.

Ирина Львовна немедленно выглянула из-за его плеча. Она только теперь заметила, что они на улице не одни.

Всего четверо, подумала Ирина Львовна.

Бедняги. Они не знают, на кого нарвались.

Впрочем, даже если бы их было, скажем, восемь, это ничего бы не изменило. Карл однажды объяснил ей, что при большом количестве нападающих они только мешают друг другу.

Ирина Львовна прислонилась к ближайшей стене и приготовилась смотреть.

* * *

– Ну? – повторил Карл. – В чем дело?

В его голосе звучали повелительные учительские интонации, и хулиганы, не так уж давно окончившие школу, почувствовали некоторую неуверенность в себе. Но алкогольные пары, обволакивавшие их незамысловатые мозги, настойчиво требовали выхода.

– Гони бабки. И мобильник. И женщину, – высказался наконец самый продвинутый из группы.

– И все? – спокойно поинтересовался Карл. – У меня к вам будет другое предложение.

Четыре пары глаз разной степени мутности недоумевающее воззрились на него.

– Вы сейчас же тихо и мирно, никого не задевая, отправляетесь по домам, – предложил Карл. – И тогда мы забудем об этом маленьком инциденте.

– Инце… чего? – не понял главарь.

– Он, типа, предлагает нам валить отсюда, пока целы, – подсказали главарю сзади.

– Мужик, ты чё, не понял? А может, ты бессмертный?

– Типа Кащей, – угодливо поддакнули сзади. – И такой же костлявый!

– Ну, это мы ща проверим…

Луна блеснула на лезвиях выхваченных ножей.

– Так нечестно, – вздохнул Карл и сделал шаг вперед. Безо всякой видимой Ирине Львовне причины первый нападающий взвыл, выронил нож и согнулся пополам.

– Вас всего четверо, – продолжил Карл, и второй нападающий, с заломленной за спину рукой, успешно сыграл роль щита от занесенного кулака третьего.

– И вы едва держитесь на ногах, – добавил Карл, когда главарь, благоразумно остававшийся в арьергарде, неудачно споткнулся о выставленный Карлом ботинок и грохнулся носом об асфальт.

– Но вы не оставили мне выбора, – закончил Карл, поднимая в воздух и швыряя изрыгающего брань второго на все еще размахивающего кастетом третьего.

– Пацаны, уходим! – подал команду главарь. Он поднялся на четвереньки, но тут Ирина Львовна, не удержавшись, нанесла ему сзади удар, который мог бы сделать честь любому форварду команды высшей лиги.

– И вовсе я не костлявый, – буркнул Карл вслед улепетывающей, ухрамывающей и уползающей по асфальту компании. Он отряхнул свой светлый пиджак и протянул руку Ирине Львовне. Ирина Львовна, сверкая глазами и румянцем на впалых щеках, выступила из лунной тени.

– Конечно нет, – промурлыкала она, прижимаясь к нему, – у тебя идеальная фигура. Хотя… ты и вправду несколько похудел со времени своей женитьбы…

– Домой! – провозгласил Карл, слегка приобняв ее за талию, но тут же и отпустив. – На сегодня хватит. Письма читать будем завтра.

* * *

За завтраком Карл появился с пачкой отпечатанных на принтере листов. Компьютеров для постояльцев в гостинице предусмотрено не было, и Ирина Львовна устремила на него вопросительный взгляд. Аделаида, как всегда, была занята кормлением своего капризничающего сына и ни на что другое внимания не обращала.

– У главного администратора есть компьютер с принтером, – объяснил Карл. – Я переписал фотографии на жесткий диск, обработал в фотошопе… ну, убрал шумы и прибавил яркости. И распечатал. Так что все письма, обнаруженные у твоего дядюшки, здесь.

– И главный администратор так сразу пустил тебя за свой компьютер? – недоверчиво спросила Ирина Львовна.

– Пустила, – спокойно возразил Карл. – Главный администратор – женщина.

– А, – коротко отозвалась Ирина Львовна.

Ну да, кто бы сомневался! Карл всегда легко находил взаимопонимание с любой женщиной, независимо от возраста и социального положения.

Если, конечно, сам этого хотел. Или ему это было нужно.

А вот с ней… Ирина Львовна вспомнила последнее, завершающее событие вчерашнего длинного дня, тяжело вздохнула и опустила глаза в тарелку с обезжиренным творогом.

* * *

Когда они вернулись в гостиницу, было уже за полночь. Ирине Львовне оставшаяся ночная прогулка по улицам Ярославля показалась восхитительной – и не потому, что улицы были теперь пустынными и безопасными, а из-за того, что она шла под руку с Карлом.

Ей было даже немного обидно, что никто из знакомых не может видеть ее сейчас.

Восхищение Ирины Львовны достигло наивысшей точки, когда Карл, вместо того чтобы пройти к своему номеру, остановился у ее двери.

– Не возражаешь, если я зайду на минуту? – спросил он.

Ирина Львовна от волнения никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

Карл шагнул следом за ней и сразу разрушил все очарование.

– Я не хочу будить жену, – доверительно объяснил он, – а ты, я знаю, всегда берешь с собой аптечку.

– Аптечку? – тупо повторила Ирина Львовна.

– Да, – терпеливо повторил Карл. – Мне нужна перекись водорода и пластырь.

Восхищение и последующее разочарование мгновенно перекинулись в страх.

– Перекись водорода? Пластырь? Значит, кто-то из них все же достал тебя?!

– Ну, не совсем кто-то из них…

Карл аккуратно закатал левую брючину и предъявил Ирине Львовне окровавленную щиколотку. Кровь уже свернулась и потемнела, но Ирина Львовна все равно почувствовала дурноту. И, что гораздо хуже, – нестерпимый стыд!

– Ничего страшного, – услыхала она. – Просто у тебя исключительная точность удара: прямо в болевую точку рядом с веной.

Ирина Львовна готова была провалиться сквозь землю.

– Сейчас принесу, – чуть слышно произнесла она, – аптечка в ванной.

Карл покачал головой, мягко отстранил ее и отправился в ванную сам.

* * *

– Мы собираемся погулять до обеда по старому городу, – повторил Карл. – А потом сразу уедем в Москву. Ты пойдешь с нами или подождешь нас в гостинице?

Ирина Львовна оторвалась от горестного созерцания творога и покачала головой.

«С нами», «нас»… После того, как вчера были только «мы» и «мы с тобой»…

Нет уж, спасибо!

– Я останусь, – сказала она, ни на кого не глядя, – я буду читать письма.

– Напрасно, – неожиданно отозвалась Аделаида, – здесь очень красивая волжская набережная с беседкой. Исторический музей. Дом Болконского.

«Ах да, она же была учителем географии», – вспомнила Ирина Львовна.

– К тому же вы могли бы присмотреть за Сашенькой, пока мы с Карлом будем купаться в Волге, – продолжала Аделаида.

Ирина Львовна досчитала до десяти и лишь потом вскинула на Аделаиду сузившиеся глаза.

– Ничего у вас не выйдет, – мстительно заявила она, – там везде таблички «Купаться запрещено».

Карл перевел недоумевающий взгляд с Ирины Львовны на жену и потом снова на Ирину Львовну.

– Ну и ладно, – примиряющим тоном произнес он, – значит, ограничимся музеем. И домом Болконского.

– Вот-вот, – проворчала Ирина Львовна, – тебе как потомку Пьера Безухова это будет особенно интересно.

Они ушли. Сашенька напоследок кинул в нее скатанной в шарик бумажной салфеткой. Ирина Львовна сделала ему страшные глаза, но он только рассмеялся.

Родители, естественно, ничего не заметили.

«Вот так, – с грустью подумала Ирина Львовна. – Кто я ему? Кто я его сыну? Даже его жена не воспринимает меня как возможную соперницу».

Последнее, впрочем, к лучшему.

Но хватит об этом. Пора, наконец, посмотреть, как обстоят дела у Аннушки.

Ирина Львовна сгребла оставленные Карлом листы, прихватила недоеденную булочку с малиновым джемом и отправилась к себе в номер.

* * *

Милая Жюли!

В дороге со мной не случилось ничего примечательного. Я была уверена, что в поезде не сомкну глаз от волнений и предвкушения близкой встречи с Алексеем; однако крепко проспала всю ночь под стук колес и проснулась, когда за окном показался заснеженный, весь в глубоких синих сугробах, Петрозаводск.

Не успела я сойти с подножки вагона, как была окружена извозчиками и гостиничными маклерами с самыми заманчивыми предложениями. Но узнав, что вместо гостиницы мне требуется имение графа Безухова, почти все они потеряли ко мне интерес. Остался лишь один мужичок с красным не то от мороза, не то от водки носом, который сразу же стал рядиться за шесть целковых.

Несмотря на шесть целковых, хриплый голос и красный нос, вид у него был вполне добродушный; к тому же у меня не было выбора. Я согласилась.

Мужичок подхватил мой сак[1] и чемодан и резво двинулся к выходу с платформы.

– Ты, Лексей, смотри, барышню-то не вывали в сугроб! – крикнули нам вслед. Мужичок только качнул своей большой, в овечьем треухе, головой, пробормотав: «Ишь ведь, насмешники… нешто я вываливал…»

Я же увидела в этом совпадении имен добрый знак, знак судьбы.

И даже то, что сани у мужичка оказались сущей развалюхой, а лошади – весьма почтенными одрами, не могло повлиять на мое настроение.

– Держись, барышня! – залихватски крикнул мой возничий, взмахнув кнутом. – Не кони – звери! Мигом домчим, с ветерком!

Вопреки ожиданиям, тройка довольно лихо взяла с места. Дорога была гладкой и хорошо укатанной, в неказистых санях под меховой полостью оказалось тепло и уютно, и я снова предалась мечтам. Между тем город сменили заснеженные поля, а затем и еловый лес. Высоченные хвойные деревья темно-зеленой стеной обступили снежно-голубую дорогу.

То ли из-за окружившей нас торжественной, как в храме, тишины, то ли из-за того, что начала спотыкаться левая пристяжная, тройка замедлила ход.

Мужичок принялся подбадривать лошадей кнутом и энергичными народными словами. К счастью, усадьба графа находилась уже близко. Дорога, изогнувшись, вывела из леса на высокий берег заснеженного озера, по другую сторону которого угадывались очертания господского дома с колоннами.

– А вы барину Алексею Николаевичу кем изволите приходиться? – полюбопытствовал мужичок, когда мы через открытые ворота въехали в липовую аллею.

– Любопытен ты, однако, – заметила я. – Лучше следил бы за лошадьми. Вон, у тебя левая пристяжная совсем захромала!

– Ваша правда, барышня, – смиренно согласился мужичок, подъезжая к очищенной от снега парадной лестнице, охраняемой по бокам двумя мраморными львами. – Перековать бы…

Я, сдерживая нетерпеливое биение сердца, отсчитала деньги.

Из дверей уже появился величественный, в темно-зеленой ливрее с серебряным позументом и серебряными же бакенбардами, швейцар.

– Прибавить бы надо, – продолжал мужичок, – домчали-то вихрем… да и кузнецу-выжиге платить…

Не споря, чтобы поскорее отделаться, я сунула ему еще рубль.

* * *

– Мое имя – Анна Владимировна Строганова. Доложите обо мне как можно скорее графу.

– Их сиятельства нет дома-с, – поклонился швейцар, окинув оценивающим взглядом мой потертый багаж.

– Будут только к вечеру, а то и завтра утром. Доложить разве барыне?

Сердце у меня упало. Я ведь была уверена, что непременно застану его дома, и гадала лишь о том, какое выражение появится на его лице, когда он увидит меня и узнает, зачем я приехала.

– Так я доложу их сиятельству графине, – принял решение швейцар.

Я кивнула. Мои вещи внесли в просторную, прекрасно освещенную прихожую. Несмотря на большие, совершенно не свойственные нашим северным домам окна, в прихожей было тепло и приятно пахло лимонником. Источником тепла служил новомодный калорифер, свинцовые трубы которого скрывала деревянная решетка тонкой и изящной работы.

Если не считать вешалки, спрятанной за дубовой стойкой и рассчитанной на большое количество людей, как в каком-нибудь театре, прихожая была пуста.

Швейцар безмолвно принял мой старенький салопчик, капор и шаль и распахнул передо мною двери гостиной. Ах, Жюли, в тот момент я ощутила и неловкость оттого, что весь мой гардероб, принятый швейцаром, стоил меньше роскошного серо-голубого турецкого ковра, устилающего пол гостиной; и мимолетный страх перед встречей с женой графа; и даже желание немедленно повернуться и покинуть этот просторный и благополучный дом, в котором, должно быть, живут в свое удовольствие, устраивают балы и праздники и охотно принимают гостей более солидных и значимых, нежели дочь обнищавшего петербургского дворянина.

Но я справилась и с этим страхом, и с этим желанием. Я присела на низкий диванчик, обтянутый бархатистой, в тон ковра материей, и приготовилась ждать.

Ждать, впрочем, пришлось недолго.

В дверях, открывшихся словно сами собой, показалась величественного вида дама, одетая в черное.

Мимо дамы почтительно проскользнул лакей.

Она опустилась в кресло, стоявшее отдельно от других, рядом с мозаичным столиком для рукоделия. Лакей тут же пододвинул ей обтянутую той же материей скамеечку для ног и, пятясь задом, удалился. Оказавшись рядом со мной, он шепнул:

– Их сиятельство графиня Мирослава Тодоровна.

Дама окинула меня внимательным взглядом, взяла со столика начатую вышивку broderie anglaise, сделала несколько стежков и лишь после этого заговорила со мной.

Я воспользовалась этими несколькими секундами, чтобы так же внимательно рассмотреть графиню.

Несмотря на годы (ей было, верно, около сорока) и явные намеки на седину в густых, иссиня-черных, убранных на затылке в простой узел волосах, графиня положительно была красавица.

Ее бледное лицо являло собой совершенный овал. Большие агатовые глаза, осененные густейшими черными ресницами, прямой нос, яркие и свежие, как у девушки, коралловые губы словно сошли с портрета итальянского художника, вознамерившегося написать Юнону или Минерву.

Роста она была среднего, но держалась так прямо и с таким надменным достоинством, что казалась значительно выше, почти с меня. Телосложение ее скрывалось черным шелковым платьем с высоким, отделанным кружевом воротом; на платье была наброшена черная же кружевная шаль.

Единственным светлым пятном в облике графини были золотые дамские часики-медальон с весело играющими под солнцем бриллиантиками, висевшие на ее груди на тонкой золотой цепочке.

– Я слушаю вас, мадемуазель, – произнесла графиня.

Голос у нее был ровный, холодный, не высокий, но и не слишком низкий; это был голос женщины, привыкшей повелевать и владеть. Причем владеть не только окружающими, но и самой собой.

Признаюсь, Жюли, меня снова охватила робость. Чтобы выиграть время, я молча достала из ридикюля рекомендательное письмо папеньки и протянула его графине.

Та быстро прочла его. Затем свернула письмо в трубку и вернула мне.

– К сожалению, вы опоздали, Анна Владимировна. – При этих словах на губах графини мелькнула чуть заметная улыбка. – Мы уже нашли для детей хорошую гувернантку.

– Давно ли? – зачем-то спросила я.

– О, не далее как сегодня утром. Она прибыла за несколько часов до вас, и я сразу же приняла ее на работу.

Ах, Жюли, что мне оставалось делать, кроме как встать, извиниться за причиненное беспокойство и уйти? Причем сделать это как можно скорее в надежде, что мой извозчик, занятый переговорами с местным кузнецом, еще не покинул усадьбу…

И все же я ушла не сразу. Графиня вопросительно подняла свои тонкие черные брови, когда я спросила:

– А могу я узнать…

«Известно ли об этом графу», – но эти слова я произнесла не вслух, а про себя. Вслух же я спросила:

– …могу ли я узнать, когда вернется граф?

– О, не скоро, – любезно отвечала графиня. – Мой муж вернется, может быть, послезавтра к вечеру, а может, и в самый канун Нового года.

Говорить больше было не о чем. Я встала. Графиня милостиво кивнула.

– Вы прибыли из Петербурга и, верно, издержались в дороге… Возьмите это и возвращайтесь.

С этими словами графиня отперла золотым ключиком крошечный выдвижной ящичек и достала несколько ассигнаций.

– Вы еще успеете на ночной поезд. И поверьте мне, в Петербурге у вас гораздо больше шансов найти хорошее место, нежели в нашем захолустье.

Я молча повернулась и вышла из гостиной.

Единственным слабым утешением служило то, что, когда я ушла, графиня так и осталась сидеть с протянутыми в воздух деньгами.

* * *

К счастью, извозчик Алексей и в самом деле столковался с кузнецом. Пока тот занимался левой пристяжной, Алексей сидел в людской, пил, отдуваясь, чай из огромного самовара и рассказывал собравшимся слугам разные извозчичьи байки. Важный швейцар с бакенбардами также находился здесь; он недовольно, словно от извозчика дурно пахло, шевелил крупным, в свекольных прожилках носом, но слушал не менее внимательно, чем остальные.

Как я узнала впоследствии, слуги графа были до некоторой степени избалованы любопытными историями. То, что они слушали моего извозчика, означало, что он был действительно хорошим рассказчиком.

Ах, если бы он был бы к тому же хорошим извозчиком! Впрочем, о чем я – если бы он был действительно хорошим извозчиком, он не вывалил бы меня в снег на обратном пути, в результате чего я оказалась на волосок от смерти… и, возможно, я никогда больше не увидела бы графа!

* * *

Разумеется, я не собиралась возвращаться в Петербург. Я намеревалась остановиться в Петрозаводске в какой-нибудь скромной, соответствующей оставшимся у меня средствам, гостинице или пансионе и там дожидаться возвращения графа.

Относительно сроков его возвращения я больше доверяла швейцару, чем графине. Я предполагала завтра же послать графу письмо с нарочным, наказав передать лично в руки или вернуться с письмом назад, но ни в коем случае не отдавать никому другому, особенно графине.

Приняв такое решение, я начала торопить извозчика. Мне хотелось вернуться в город до темноты: ведь уже начинало смеркаться.

Лошадь была приведена из кузницы. Алексей долго возился с упряжью, его движения показались мне несколько неуверенными. Кроме того, он старательно отворачивался от меня, и мне вспомнилось, что под конец чаепития он выпил поднесенный кем-то стакан с жидкостью другого цвета – и гораздо более прозрачной, нежели чай.

Наконец мы тронулись. Отдохнувшая тройка бежала резво. Быстро промелькнули темные липы аллеи, металлическое кружево ворот, и вот мы уже неслись по берегу озера к мрачному под темнеющим небом лесу.

В лесу уже совсем смерклось. Лошади перешли было на шаг, но Алексей подбодрил их кнутом, и они снова взяли в галоп. Мне показалось, что лес сделался гораздо более длинным, чем был днем. Огромные черные ели подступили еще ближе к дороге.

Ты знаешь, Жюли, я не из пугливых; но когда словно бы издалека, но в то же время до ужаса близко из скованного морозом леса послышался волчий вой, мне стало не по себе.

Этот вой подействовал на лошадей гораздо лучше кнута: они понеслись так, как не бегали, верно, за всю свою долгую лошадиную жизнь! И вот, когда показалось, что лес вот-вот кончится и мы вырвемся в поля, вой раздался совсем рядом. Левая пристяжная в ужасе метнулась прочь; правая, наоборот, попыталась остановиться; коренник, взбешенный поведением товарок и собственным страхом, встал на дыбы.

Вдобавок в санях подо мной что-то оглушительно хрустнуло. Я почувствовала, что лечу вниз, и в следующее мгновение меня окутала снежная пыль.

Я упала в мягкий сугроб и совершенно не ушиблась. Но, поднявшись, я увидела удалявшуюся с бешеной скоростью тройку, волокущую опустевшие сани, на козлах которых сидел сильно накренившийся и потерявший, видимо, всякую власть над лошадьми извозчик…

* * *

Мои ноги сами собой, не дожидаясь указаний оцепеневшего от страха рассудка, вынесли меня из сугроба на дорогу, а затем – в лес по другую сторону, подальше от воя. Это было, конечно же, глупо – предполагать, что волки не решатся перейти дорогу и я, хоть и увязну в сугробах, но смогу спастись или хотя бы значительно отсрочить неминуемую гибель!

Страх придал мне силы: брести по сугробам было пусть и тяжело, но возможно. Довольно скоро я оказалась на какой-то поляне, полной пней от вырубленных еще по осени деревьев. На поляне снега было совсем немного. Я, как могла, отряхнула от налипшего снега свое платье и присела на пень перевести дух. Раз здесь вырубали деревья, подумала я, то где-то должна быть и просека – иначе куда бы делись срубленные стволы?

К несчастью, было уже так темно, что я не видела в обступивших поляну деревьях ни единого просвета. Я взяла себя в руки и попыталась вспомнить, в котором часу должна взойти луна. Выходило, что скоро. Я немного воспрянула духом.

В лунном свете я где-нибудь да выберусь на дорогу, а там… Не знаю, что случится «там». Сначала надо выбраться. А волки… если бы они преследовали меня, то давно уже были бы здесь, не так ли?

Но вокруг меня стояла полная тишина.

Волки, должно быть, ушли куда-нибудь по своим волчьим делам.

А то, что секунду назад позади меня скрипнула ветка… это, должно быть, от ветра. Правда, ветра никакого нет, нет ни малейшего движения воздуха в этом застывшем лесу, на этой застывшей поляне…

Ну, значит, мне послышалось.

И вот сейчас снова послышалось.

И сейчас.

А сейчас еще и привиделось, что слева промелькнуло что-то более темное, чем сугроб, и более светлое, чем стволы деревьев!

И, конечно, чистой игрой встревоженного воображения стал разлившийся в воздухе густой запах псины…

Я застыла на своем пне. Моя правая рука машинально нашарила внизу полусгнивший, но достаточно тяжелый сук и крепко сжала его. Говорят, волки боятся огня…

Только где его взять, если у меня нет спичек? Да хоть бы и были – разве сумела бы я в считаные секунды развести костер?!

Впервые в жизни, Жюли, я пожалела о том, что у меня крепкие нервы. Как хорошо было бы сейчас лишиться сознания и встретить смерть в тихом и безболезненном забытьи!

Но тело мое, видимо, не желало быстрой смерти. Оно поднялось с пня, перехватило поудобнее увесистый сук, сделало несколько шагов назад, повернулось и прижалось лопатками к ближайшей сосне – старой, широкой и со свободной от сучьев нижней частью ствола.

* * *

Мой слух обострился до такой степени, что я слышала их дыхание. Я слышала каждый их шаг, скрип снега под осторожными лапами, потрескивание деревьев на крепчающем морозе. И были еще какие-то звуки. В реальность этих звуков я просто не смела верить.

Но волки, должно быть, поверили, потому что серое кольцо, окружившее мою поляну, замерло в нерешительности.

Потом раздался выстрел из револьвера, прозвучавший в моих ушах сладчайшей музыкой. Чей-то мужской голос, низкий и хриплый, крикнул: «Э-ге-гей!», затем свистнул бич.

Серое кольцо дрогнуло и мгновенно распалось на отдельные темные пятна.

Снова, уже совсем близко, грянул выстрел.

Яростный визг, угрожающее рычание, терпкий запах звериной крови!..

Я вертела головой в полумраке, пытаясь рассмотреть происходящее и моих неведомых спасителей. Увы, перед глазами моими мелькали лишь размытые пятна.

К счастью, над вершинами елей показалось серебряное сияние.

А когда выстрелы прекратились и перестал свистеть бич, на поляну поспешно выбрались из глубокого снега два мужских силуэта: один – высокий и стройный, второй – низкий, широкоплечий и приземистый. Луна явилась целиком и залила все вокруг ярким, почти электрическим светом.

Я выронила сук и, пошатнувшись, оперлась о сосну.

– Анна! – воскликнул граф (ибо это был он, в длинном своем черном пальто) и протянул ко мне дрогнувшие руки.

Он сделал это как нельзя более вовремя – ноги больше не держали меня.

Я упала в обморок.

* * *

Первое, что я увидела, открыв глаза, было круглое, розовое, добродушное женское лицо.

Вопреки тому, что обычно пишут в романах, я прекрасно помнила все, что со мной произошло накануне.

Увидев склонившуюся надо мной молодую женщину в белом чепце, я решила, что попала в больницу и что женщина эта – сестра милосердия. Конечно, с какой стати графу везти меня в свой дом… Разумеется, он отвез меня в больницу… или в гостиницу, где по доброте душевной поручил заботам горничной.

В последнем я оказалась права – это действительно была горничная. Веселая, разговорчивая, несколько даже разбитная молодая особа в кокетливом белом переднике на темно-синем платье с оборками и с кружевной наколкой на волосах, которую я сначала приняла за чепец. Она казалась лишь немногим старше меня и оттого, должно быть, была настроена ко мне очень доброжелательно.

В первые же минуты знакомства я узнала не только о том, что ее зовут Наташею, что она не замужем и что ей двадцать лет, но и о том, что давеча их сиятельство сами, лично, на руках принесли меня сюда, в самую лучшую комнату для гостей.

Причем были весьма обеспокоены моим состоянием и оставались рядом со мной до тех пор, пока прибывший доктор не убедил их, что опасности для здоровья нет никакой. За это время ее сиятельство дважды посылали за его сиятельством, приглашая к ужину, но господин граф предпочли дожидаться доктора здесь.

– Так что, барышня, из-за вас господа снова повздорили, – продолжала, радостно улыбаясь, Наташа, – графиня заперлись у себя и не изволили выйти к завтраку, а граф откушали вместе с племянниками и сейчас строят во дворе, аккурат под вашими окнами, снежную крепость.

При этих словах Наташи я почувствовала настоятельную потребность встать.

– Все вещи ваши тут, барышня, – пришла на помощь догадливая девушка.

– Их Яков Осипыч доставили, – при этих словах легкая краска легла на ее круглые полные щеки, – так что все в полной сохранности, не сомневайтесь. Какое платье прикажете подать – синее, серое или палевое?

Перечислив весь мой зимний гардероб, Наташа наконец замолчала в ожидании.

– Синее, – отвечала я, сообразив, что в сером граф меня уже видел, а палевое… палевое слишком уж неновое. – А Яков Осипыч – это…

– Камердинер их сиятельства, – охотно продолжала Наташа, подавая мне платье, – уж такой обходительный мужчина, даром что басурманин… До чего интересно рассказывал давеча, как они с графом спасли вас от волков, – я сама чуть не обмерла от ужаса! А вы-то, барышня, – запоздало спохватилась она, – хорошо ли себя чувствуете? Граф приказал, если что, немедленно снова послать за доктором…

– Не надо доктора, все со мной хорошо… поскорее, пожалуйста! Ах, нет, я сама причешусь, я умею!..

– Да куда вы, барышня? Хоть бы позавтракали сначала…

Застегивая на ходу салоп, я выбежала из комнаты.

Вниз по лестнице, и еще вниз, через какие-то комнаты анфиладой, по коридору в прихожую, мимо важно поклонившегося швейцара – безошибочное чутье вывело меня на крыльцо.

Зимний день был свеж, светел и ярок. В первый момент я даже зажмурилась от ослепительного голубого сияния, а затем то же чутье повело меня вниз по лестнице и направо по расчищенной дорожке, мимо снежного купола клумбы, за угол дома.

* * *

Я увидала Алексея прежде, чем он увидел меня. Он был в бекеше с клетчатым шарфом, обмотанным вокруг шеи, и, как и вчера, с непокрытой головой. Солнце лучилось и играло в его светлых волосах и облекало золотым ореолом его высокую стройную фигуру. Ах, Жюли, как бешено застучало мое сердце, и без того далекое от покоя с той поры, как я открыла глаза и узнала, что нахожусь в его доме!

Своими изящными руками в тонких перчатках он скатывал снежные шары и укладывал их в ряд. Основание снежной крепости было уже готово; рядом с Алексеем, пыхтя от усердия, возились два краснощеких карапуза лет шести-семи в коротких, туго подпоясанных тулупчиках.

Не замеченная ими, я стояла, любуясь этой прелестной картиной. Но карапузам скоро наскучил мирный созидательный труд, и они принялись кидаться друг в друга снежками. Один из снежков попал в Алексея; он повернулся (я увидела его в профиль) и сделал очень серьезное лицо.

Но выговора не последовало; вместо этого он, нагнувшись, сам слепил снежок и запустил им в обидчика. Двор огласился восторженным визгом. Карапузы, мгновенно укрывшись за недостроенной крепостной стеной, устроили в четыре руки настоящий артиллерийский обстрел.

Кто бы мог сказать сейчас, глядя на графа, весело хохочущего, гибкого, юношески стройного и ловкого красавца, что это серьезный ученый, весьма уважаемый в губернии и известный при дворе человек и что ему давно перевалило за сорок? И кто мог бы устоять на месте и не присоединиться к этому безудержному веселью? Может, кто-то и мог бы, но не я.

Увлеченный сражением граф даже не сразу заметил, что к нему пришла помощь. А дети, замершие было при явлении неизвестной дамы, увидев, что она с самым решительным видом взялась также за снежки, радостно завопили и удвоили усилия.

– Анна, – произнес граф совершенно с тем же выражением, что и вчера, – Анна…

Ловко пущенный одним из карапузов снежок попал ему в затылок. Он вздрогнул и провел ладонью перед глазами, словно сомневаясь в правдивости того, что видит. Потом улыбнулся (о, сколько сердечного тепла было в его лучезарной улыбке!) и взял меня под руку.

– Идемте выпьем чаю, – предложил он, – и вы все мне расскажете.

Карапузы обиженно взвыли. Алексей мгновенно успокоил их, пообещав, что завтра они вместе с кучером Семеном отправятся в лес за елкой.

* * *

Чай нам подали в кабинет графа. Только почувствовав ни с чем не сравнимый по прелести аромат свежей сдобы, я вспомнила, что не ела уже более суток.

Следом за слугою, принесшим чайный поднос, в кабинет вернулся и сам граф. Я оторвалась от созерцания книжных полок, на которых за тонкими зеленоватыми стеклами тускло мерцали сокровища на всех, как мне тогда показалось, языках мира. Граф собственноручно отодвинул от стола старинное дубовое кресло и пригласил меня садиться; сам же устроился напротив и, скрестив пальцы и положив на них подбородок, устремил на меня вопросительный взгляд.

Однако, почувствовав мое голодное смущение, снова улыбнулся, на сей раз – несколько виновато, и налил мне и себе чаю из пузатого английского чайничка.

Румяные горячие бублики были восхитительны, и как чудесно таяло во рту свежайшее сливочное масло! Граф, едва отпив из своей чашки, молча и деликатно дожидался, пока удовлетворится мой аппетит.

– Я должна сама зарабатывать себе на жизнь, – сообщила я, доев последний кусок и промокнув губы салфеткой из тончайшего брюссельского полотна. – Вот, ищу место гувернантки. Оттого и приехала к вам, что папенька сказал…

Граф покачал головой и с грустью взглянул на меня своими прекрасными, глубокими, как северное море, глазами.

– Папенька сказал, что вам нужна гувернантка для племянников… и что он может доверить меня только вам, – прибавила я, не опасаясь быть уличенной в неточности.

– Анна, – отвечал граф, вздохнув, – вы – и в гувернантках? Ну почему Владимир Андреевич просто не обратился ко мне, ведь он знал, что всегда может рассчитывать…

– Ни папенька, ни я не хотим ни у кого одалживаться. Решение мое твердо, граф. Раз вы не можете взять меня на службу, то я…

– Подождите, Анна! – Граф, увидев, что я готова встать, установил меня почти умоляющим жестом. – Подождите! Я не говорил, что не могу взять вас!

– Но как же, ведь ваша жена…

Граф снова сделал тот же жест. Потом встал и в задумчивости подошел к окну.

Я, затаив дыхание, ждала.

– Их зовут Ваня и Митя, – сказал наконец граф. – Ване семь лет, Мите недавно исполнилось восемь. Оба большие шалуны. Скажите, с чего бы вы начали свои занятия с ними?

В растерянности от неожиданного экзамена я снова посмотрела на плотно уставленные книжные полки.

«А. С. Пушкин. Сказки». Золотая вязь на темно-алом сафьяновом переплете остановила мой взгляд.

– Мы с ними читали бы вместе «Сказку о царе Салтане» и переписывали в тетрадку особенно понравившиеся места… Еще хорошо было бы им самим сделать рисунки к сказке, карандашами или красками…

Граф повернулся и посмотрел на меня с новым, весьма ободрившим меня выражением.

– Что же касается арифметики, – продолжала я свою импровизацию, – то сначала мы научились бы складывать… то, что им нравится: яблоки, конфеты, орехи… а затем вычитать и делить их поровну.

– А естествознание? – спросил, улыбаясь, граф.

– О, но ведь они только что на дворе играли в снежки! Самое время, – я чувствовала себя все более и более уверенно, – узнать, отчего вода зимой превращается в снег и лед.

– Прекрасно, – кивнул граф, – мне нравится ваша образовательная программа. Идите же, ваши ученики ждут вас.

Говоря так, он смотрел на меня серьезно и даже, как мне показалось, уважительно.

Но все же я должна была спросить:

– А как же… другая гувернантка?

– Ее день был вчера, – молвил граф, подходя ко мне. – Ваш, Анна, сегодня. Нынче вечером мы спросим детей, какая Анна понравилась им больше (ту, которую приняла моя жена, тоже зовут Анной) и с кем они хотели бы остаться.

– Ну что же, это справедливо, – отвечала я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, и пытаясь унять бешеный стук сердца, отозвавшегося на его приближение.

Не помню, как я вышла из кабинета, не помню, как дошла до детской. В моих ушах звучал его голос, пожелавший мне удачи, и я все еще чувствовала его запах – чудесный холодновато-тонкий аромат, – словно я унесла с собой кусочек невидимого облака, невесомый обрывок летнего тумана…

Да, Жюли, да! Ты все давно поняла! Только не спрашивай меня, чего я хочу и на что надеюсь… Для меня видеть его, говорить с ним, находиться с ним под одной крышей – уже величайшее, невообразимое счастье!

Но чтобы это счастье осуществилось, сейчас мне надо взять себя в руки, войти к детям и провести с ними день так, чтобы в выборе между двумя Аннами у них не осталось никакого сомнения.

Однако уже поздно, а мне нужно еще написать папеньке. Но я непременно продолжу завтра, и тогда уж подробно расскажу тебе обо всем: и как я осталась в доме у графа, и о том, что произошло после.

Твоя любящая и исполненная надежд Анна.

29 декабря 1899 г.

* * *

Милая Жюли!

Признаюсь, не могла дождаться вечера, чтобы вернуться к письму и снова, хотя бы мысленно, побеседовать с тобою, мой лучший и любимейший друг! Только тебе я могу подробно и ничего не скрывая описать начало моей новой жизни в качестве честной труженицы.

Да-да, не улыбайся, я знаю, что ты хочешь сказать: что труд для меня привлекателен лишь постольку, поскольку дает возможность находиться рядом с любимым человеком! Ты, разумеется, права, моя разумная, моя трезвомыслящая и понимающая Жюли, но права лишь отчасти.

Проведя всего несколько дней в обществе этих милых детей, для которых я должна стать не только наставницей, но и другом, я поняла, что это занятие мне нравится. Что оно мне подходит.

О, я знаю, конечно же, что не всегда эти дети будут милы и послушны, не всегда их розовые личики будут казаться мне ангельскими, а шалости – безобидными. Я догадываюсь, что труд учителя, а тем более – воспитателя, по большей части тяжел и далеко не всегда благодарен.

И что с того? Многое ведь будет зависеть от меня самой.

Однако же обо всем по порядку.

Когда я вошла к детям, они уставили на меня свои любопытные глазенки. Хоть сердце мое и трепетало от предстоящего испытания, внешне я была совершенно спокойна.

Я предложила им альтернативу – заняться сейчас чтением и письмом, а арифметикой и французским после обеда. Они переглянулись и предложили начать с рисования. Я согласилась, но с тем условием, что к рисованию прибавится французский, а уж после обеда будет и арифметика, и письмо.

Не буду подробно описывать тебе первое наше занятие; скажу лишь, что я немного схитрила – рассказала им по-французски сказку о золотых яблоках и попросила их нарисовать, после чего мы занялись-таки подсчетом этих самых яблок.

За обедом я снова увидела графа. Его племянники по английскому обычаю обедали вместе со взрослыми. Меня усадили между ними, а напротив меня, между двумя обедавшими у графа гостями, уже сидела другая Анна. Она откровенно рассматривала меня с самым холодным и недружелюбным выражением узкого, желтоватого, немолодого уже лица – видно, ей было уже известно об условии графа.

Ее сиятельство графиня Мирослава Тодоровна, как и полагалось хозяйке дома, восседала напротив мужа, на противоположном конце стола. Она снова была в черном платье; как я узнала позже, черное она носила всегда.

Она поздоровалась со мной сдержанно и сразу же, отвернувшись, заговорила о чем-то с одним из гостей.

Гость этот был местный священник о. Паисий – сухонький, тихий, благостный на вид старичок с редкими седыми волосиками на маленькой розовой, как у младенца, голове и в бороде.

За все время обеда графиня беседовала почти исключительно с ним. Лишь однажды она отвлеклась, чтобы сделать замечание Мите, стащившему с поставленного на стол сладкого пирога засахаренную вишню. За эту проделку он был лишен сладкого вообще и обиженно зашмыгал носом – видно было, что он очень любил засахаренные вишни. Граф слегка нахмурился, но ничего не сказал. Я незаметно сжала под столом Митину ладошку, и он, бросив на меня благодарный взгляд, успокоился.

Другой гость, к которому преимущественно обращался граф, был земский доктор Немов – плотный мужчина огромного роста, даже выше графа, не говоря о том, что раза в полтора шире в талии.

Несмотря на фамилию, доктор был весьма говорлив, и к тому же вольнодумец. Слушая, как он своим звучным басом рассуждает о теории Дарвина, графиня бросала на него косые взгляды; отец Паисий с кротким и скорбным видом разводил сухонькими ручками. А другая Анна, Анна Леопольдовна, глядя на графиню преданными глазами, негодующе поджимала свои и без того тонкие губы.

Как ты понимаешь, Жюли, именно ее, Анну Леопольдовну, я изучала за обедом с особенным вниманием.

При этом я пыталась быть объективной. Но у меня не очень хорошо получалось.

Я совершенно не представляла себе, как такая сухая, желчная, даже не пытавшаяся казаться дружелюбной женщина могла быть гувернанткою для маленьких детей. Но, может, наедине с детьми она становилась другой?

Очень скоро я получила ответ на этот вопрос.

После обеда мужчины, опять-таки на английский манер, перешли в курительную.

Графиня Мирослава уплыла к себе. Следом за ней, чопорно вздернув голову, проследовала Анна Леопольдовна. Детей увела Наташа.

Я осталась в столовой одна.

Не зная еще обычаев этого дома, но предполагая, что нынче для всех время послеобеденного отдыха, я решила в одиночку, на свой страх и риск, побродить по дому.

Мне было известно уже, что кабинет графа находится в том же крыле, что и моя «самая лучшая комната для гостей», а детская – в противуположном. Мне было любопытно узнать, где комнаты графини (не рядом ли с мужниными) и куда поселили Анну Леопольдовну.

Я поднялась на второй этаж и, немного поразмыслив, свернула налево, в сторону детской.

Комнаты на втором этаже располагались не анфиладой, как на первом, а по одну юго-восточную сторону коридора, имевшего вид буквы «п» с очень длинною перекладиной. С другой стороны коридор освещался из больших, с редким переплетом, окон. Граф, видимо, очень ценил столь редкий и слабый в наших северных широтах дневной свет. Что же касается тепла, то его с избытком давал калорифер.

Повернув еще раз налево и обогнув стоявшую напротив окна огромную напольную вазу с каким-то пышно разросшимся, в глянцевых темно-зеленых листьях, растением, я услышала шорох и обернулась.

За вазой, прямо на полу, сидел Митя и держал на коленях тарелку с остатками сладкого пирога. Во рту у него торчал черенок от вишни.

Он испуганно глянул на меня и попытался спрятать тарелку за спину.

– Не надо, уронишь, – сказала я.

Митя прожевал вишню и деликатно выплюнул черенок и косточку в кулак. Я присела рядом с ним.

– Ну и откуда ты это взял? – спросила я. – Стащил на кухне?

– Вот еще! – сердито возразил Митя. – Мне Анна Леопольдовна дала.

– Лгать нехорошо. – Я отобрала у него тарелку. – Тем более наговаривать на других.

– Ничего я не наговариваю! – воскликнул Митя, провожая тарелку тоскливым взглядом. – Она сама мне дала, потихоньку от всех! Еще наказала никому не говорить – ни Ване, ни дяденьке, ни тетеньке!

Я укоризненно посмотрела на него и встала. Митя тоже поднялся на ноги, тяжело вздохнув, как маленький старичок, и уныло поплелся к себе в детскую.

Ни секунды не сомневаясь, что он все выдумал, я отнесла тарелку вниз, в столовую, где суетящиеся с уборкой слуги ничего не заметили.

А вечером, Жюли, – вечером меня ожидал сюрприз.

После ужина дети были отведены в кабинет графа. О произошедшем в кабинете я узнала от Наташи, которая по собственной воле, безо всяких просьб и намеков с моей стороны, осталась подслушивать под дверью.

Она прибежала ко мне вся красная от волнения и запыхавшаяся и выпалила, что их сиятельства ожидают меня в кабинете. Когда же я поднялась и сделала шаг к двери, она схватила меня за руку.

– Барышня, не спешите!..

– Почему? Разве дети еще не выбрали?

– Выбрали-то они выбрали, но… Анну Леопольдовну они выбрали тоже! Ох, погодите, дайте отдышаться!..

Я налила ей стакан воды из графина. Хитрая девушка вовсе не испытывала трудностей с дыханием, но ей хотелось, чтобы я в полной мере оценила ее усилия.

– Когда Алексей Николаевич спросили детей, с кем они хотели бы заниматься…

Тут Наташа сделала паузу. Я прижала руки к груди. В отличие от Наташи мне не нужно было притворяться взволнованною.

– …то Ваня ответил, что ему больше нравитесь вы, барышня, а Митя… Митя сказал, что Анна Леопольдовна. Еще и добавил – оттого, что Анна Леопольдовна добрая.

– Вот как… добрая…

– Да. А потом их сиятельства послали меня за вами, а Машу – за Анной Леопольдовной. Вот! Потому я и спешила, чтобы упредить вас!

Наташа явно ожидала, что я сделаю ей еще немало вопросов. Или что сразу стану благодарить деньгами или подарками. Вместо этого я глянула на себя в зеркало, заложила за ухо выбившуюся из скромного «учительского» пучка прядь и, молча кивнув Наташе, отправилась к графу.

Детей в кабинете уже не было. Зато там была Анна Леопольдовна. Она сидела, чопорно выпрямив спину и сложив на коленях тощие желтоватые ручки, на самом краешке стула рядом с графиней, свободно раскинувшейся в венских креслах и поигрывающей своими золотыми часиками.

Граф сидел за письменным столом и рассеянно перелистывал уже знакомый мне фолиант с египетскими иероглифами. Увидев меня, он встал и своей изящной, тонкой в запястье, с длинными музыкальными пальцами рукой, смугло-золотистый тон которой еще более подчеркивала снежная белизна манжеты, сделал приглашающий жест.

Обе дамы не удостоили меня ни приветствием, ни даже взглядом.

Я неторопливо расположилась на стуле напротив Анны Леопольдовны, поближе к графу. И лишь тогда он заговорил.

– Анна Владимировна, вы приняты.

Я вздохнула и улыбнулась ему.

– Вы будете заниматься с детьми арифметикой, естествознанием, танцами, живописью и музыкой. А Анна Леопольдовна станет преподавать чтение, письмо, французский и английский языки…

– И Закон Божий, – внушительно добавила графиня.

– Да. И Закон Божий.

«Да ради Бога!» – мысленно воскликнула я. Какая разница, кто и что будет преподавать?!

Главное – я принята! Я остаюсь в его доме! Он, конечно же, неравнодушен ко мне, раз принял такое решение, – ведь никакой нужды сразу в двух гувернантках для детей не было и быть не могло.

– А историю? – спросила я вслух, вспомнив свою любимую науку. – Кто будет преподавать им историю?

– Историю буду преподавать я, – спокойно ответил граф; он-то, в отличие от меня, прекрасно владел собой. – Но, возможно, Анна Владимировна, мне и в этом понадобится ваша помощь.

Ах, Жюли, возвращаясь из кабинета графа я не шла к себе, а летела… И уже нет нужды объяснять тебе почему.

Но Анна-то Леопольдовна какова?!

30 декабря 1899 г.

* * *

«В этом суть всякого воспитания, – усмехнулась Ирина Львовна, отложив в сторону распечатку и с удовольствием потягиваясь. – Кнут и пряник. Подкуп, лесть и угрозы. Тебе, моя милая Аннет, придется еще многому научиться. Но в одном ты права – он к тебе неравнодушен. Остальное лишь вопрос времени».

Время же у Анны было. Судя по дате рождения вашей с графом дочери Елизаветы, которой суждено полвека спустя стать бабушкой Карла, еще около трех месяцев.

А вот у меня… Три дня? Семь?

Сегодня мы возвращаемся в Москву. Там Карл, с присущей ему энергией, примется за поиски оставшихся писем и, без сомнения, скоро их найдет.

После чего уедет к себе на родину.

Или – тоже уедет, но… не сразу.

Ирина Львовна, сдвинув брови, посмотрела на себя в зеркало гостиничного трюмо.

«Если бы все решала внешность или, скажем, молодость, шансов у меня не было бы никаких», – честно сказала себе она.

К счастью, для Карла эти обстоятельства не являются определяющими – иначе разве он сошелся бы с сорокашестилетней Аделаидой? Разве потом женился бы на ней? Правда, она ждала его ребенка… Но женился он не только потому, что порядочный человек. А потому, что испытывал к Аделаиде определенные чувства.

Может, и сейчас еще испытывает, хотя… Четыре года разницы в возрасте и три года брака должны были сделать свое дело. «Что ж делать? Жена стареется, а ты еще полон сил» – так, кажется, писал Лев Толстой?

Впрочем, на это лучше не рассчитывать.

А на что можно рассчитывать?

Ну, он испытывает к ней, Ирине Львовне, глубокую и искреннюю симпатию. Она эта знает. Она это чувствует. Пусть даже он думает, что симпатия эта чисто братская.

Затем – он умеет видеть то, что находится за внешней оболочкой. А за довольно-таки невзрачной, если не считать темно-зеленых глаз, внешней оболочкой Ирины Львовны скрывается для опытного исследователя много неожиданного и интересного.

Взять хотя бы то, что она – писатель. Женщина-литератор. И не просто писатель, а личный его, Карла Роджерса, биограф.

И поэтому – тут Ирина Львовна радостно улыбнулась – «то, что нам мешает, нам поможет»!

Его порядочность. Его честность. Его верность данному слову.

Мы ведь заключили пари.

Которое он неизбежно проиграет. И ему придется платить.

А уж она, Ирина Львовна, сделает все, чтобы расплата стала для него не тяжким бременем, а удовольствием… причем легким, безопасным и тайным для всех. А там… там – мы посмотрим.

Ирина Львовна подмигнула своему отражению в трюмо и взяла в руки очередной лист.

* * *

Милая Жюли, теперь, когда ты знаешь о главном, то есть о том, как определилось мое ближайшее будущее, я хочу рассказать тебе кое-что об Алексее. Точнее, о том, как они познакомились с Мирославой и как болгарская княжна сделалась женою русского офицера.

Обо всем этом мне сообщила Наташа, опять-таки – без особых просьб с моей стороны. Мне стоило лишь намекнуть, и она немедленно выложила все, что знала сама и о чем болтали другие слуги.

Наташа, видимо, пользовалась особым расположением камердинера графа «Якова Осипыча», или, по-настоящему, – Якуба ибн Юсуфа. Этот Якуб ибн Юсуф был по происхождению не турок, а босниец, из янычар. В янычарские полки, оказывается, принимали мальчиков, увезенных с покоренных турками земель; то есть сначала их обращали в мусульманство, обучали военному делу, а уж потом они вливались в «непобедимое войско пророка». Причем, если я правильно поняла Наташу, делали это по собственной воле. А может, у них, навсегда оторванных от родителей и родной земли, просто не было другого выбора?

Впрочем, Якубу было проще – он мусульманин от рождения.

…Ах, Жюли, как велик и многообразен мир! Какой счастливец Алексей, что ему удалось побывать не только в Азии, но и на других континентах!..

Однако об этом после. Вернемся к Якубу ибн Юсуфу, ибо знакомство Алексея с Мирославой (просто рука не поднимается писать – с женой!) произошло при его непосредственном участии.

Но, разумеется, все случилось совсем не так, как описывала в своем романе г-жа Шталль.

* * *

Начать с того, что в янычарских полках царила очень жесткая, чтобы не сказать жестокая, дисциплина.

Янычарам нельзя было жениться. Они всегда были бедны и питались впроголодь. Их времяпрепровождение, когда не было боевых действий, заключалось в бесконечных тренировках и военных учениях. Таким образом в них поддерживались боевой дух и неукротимая ярость к врагу.

Тем же правилам подчинялся и гарнизон, занявший во время последней Русско-турецкой войны болгарский городок Видин. Начальник гарнизона Мустафа-паша поселился в доме местного князя Тодора. Сам князь с женой и дочерью вынужден был ютиться во флигеле для прислуги.

Этот Мустафа-паша, в отличие от своих солдат и офицеров, имел право жениться. Но не имел права брать свой гарем с собой, в зону боевых действий. А поскольку он был мужчина далеко не старый, по выражению Наташи, «в самом соку», то очень скоро начал испытывать определенные неудобства.

Разумеется, турки не церемонились с населением покоренных земель. По первому знаку к Мустафе-паше приволакивали плачущих местных девушек, а их отцы и братья, пытавшиеся сопротивляться, подвергались немедленной мучительной казни. Не все янычары одобрительно относились к подобному поведению своего начальника; некоторые, и в их числе Якуб, считали, что это унижает янычарскую честь и бросает тень на безгрешное зеленое знамя воинов пророка.

Но они молчали. Слишком глубоко в их крови жило безоговорочное подчинение власти.

И лишь когда Мустафа-паша приказал посадить на кол четырнадцатилетнего мальчика, младшего брата очередной жертвы неукротимого турецкого сладострастия, пробравшегося в сад княжеского дома и пальнувшего в пашу из старого отцовского ружья, но, разумеется, промахнувшегося, янычары возроптали. Ну накажи мальчишку плетьми, ну сожги его дом, ну пристрели его, в конце концов, или заруби ятаганом – все-таки он совершил покушение на жизнь самого паши, – но истязать-то зачем?

– Кто это сказал? – грозно спросил Мустафа-паша, велев янычарам стать в строй. – Кто? Пусть этот неверный немедленно выйдет сюда!

– Я, – помедлив, отозвался Якуб и сделал шаг вперед.

– Ты, – спокойно повторил начальник гарнизона. – Значит, это ты. Что ж, закон тебе известен. Ты сам выбрал место и время своей встречи с Аллахом, да простит он тебе все твои грехи. Эй, кто-нибудь, повесьте его на во-он том дереве!

Повешение считалось для янычара позорной казнью. Из строя послышался глухой угрожающий ропот.

Якуб поднял руку. Ропот стих.

– А что будет с мальчишкой, паша?

– Я накажу его плетьми, – пожал плечами паша, – а потом…

Но тут он осекся. Он все же был далеко не глуп и обладал чутьем на возможные неприятности.

– А потом отпущу, – наконец сказал он. – Но ты, Якуб ибн Юсуф, все равно за свое неповиновение будешь лишен жизни. Однако я склонен проявить милосердие и заменить повешение расстрелом.

Якуб благодарно склонил голову. Янычары снова заворчали, но уже удовлетворенно – все было решено по справедливости.

Чтобы не пачкать кровью каменную стену бывшего княжеского дома, а ныне резиденции паши, Якуба отвели к глинобитному флигелю для слуг. Тому самому, где коротал свои горькие часы бывший видинский князь с женой и единственной дочерью Мирославой.

Князь с семейством, разумеется, наблюдали за происходящим из окна. Сообразив, что неверная пуля, отклонившись от тела обреченного янычара, запросто может пробить хлипкую стену и ранить кого-нибудь из находящихся внутри, князь выскочил наружу и моляще вздел руки перед охранявшим дверь турецким воином. Тот, презрительно усмехнувшись, чуть повел ружьем в сторону, и князь облегченно удалился к плетню. Следом поспешила его супруга.

А вот дочь не пошла за родителями.

Сверкая черными глазами из-под низко повязанного, закрывающего не только лоб, но и щеки крестьянского платка, она вышла вперед и стала перед Якубом.

– Вы не можете убить его! – к ужасу родителей и удивлению всех собравшихся воскликнула она. – Разве не сказано в Коране: «Прощай побежденным врагам твоим?!» А он ведь вам даже не враг!

Янычары переглянулись. Вроде бы в Коране ничего такого не говорилось. А может, и говорилось – воины были не особые охотники до чтения.

Сам паша оказался в замешательстве. Впрочем, оно длилось недолго.

– Уведите его, – приказал он двум своим охранникам. – Пока. А ты, девушка, – тут его короткий, поросший черными волосами и унизанный драгоценными перстнями палец указал на княжну, – иди сюда!

Княжна, гордо выпрямившись в своих крестьянских одеждах, осталась на месте. Тогда паша кивнул еще двоим своим охранникам. Упирающуюся княжну живо приволокли к паше и заставили опуститься на колени. Паша нагнулся и, сопя, собственными руками развязал платок на ее голове.

Его взору предстало нежное, как весенний анемон, лицо под иссиня-черными вьющимися кудрями, которые свободно рассыпались по округлым плечам.

Паша восхищенно цокнул языком, но тут же и завопил от боли – своими ровными жемчужными зубками княжна укусила его за палец.

Паша грязно выругался и другой рукой ударил ее по лицу.

Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы к паше не подбежал еще один из воинов и не доложил, согнувшись к самому его уху, о приезде русских парламентеров.

Паша недовольно засопел. За важными делами сегодняшнего беспокойного дня он совсем забыл о последней директиве начальства – всеми возможными способами удержать перемирие с русскими по меньшей мере до священного дня пятницы. Это значит – еще четыре дня, мысленно загнул пальцы паша. Выходит, пока нельзя отдать приказ вздернуть этих неверных, осмелившихся явиться сюда в самый неподходящий момент! Придется их выслушать.

Паша тяжело вздохнул и приказал отвести девушку в дом и запереть в его спальне.

А провинившегося янычара покамест посадить в погреб.

Остальные солдаты, сказал он, свидетели произошедшего конфликта, останутся сегодня без вечернего плова. Так сказать, в назидание и вразумление. Что-то еще… а, да! Малолетнего поганца, устроившего стрельбу в саду, хорошенько выпороть (только заткните ему рот, чтобы не орал!) и… нет, не отпустить. Тоже посадить… куда-нибудь. Что за дом у этого князя, даже тюрьмы порядочной нет! В общем, придумайте что-нибудь.

И да, не забудьте вознести хвалу Аллаху за то, что у вас такой мудрый и милосердный начальник!

* * *

Эти неверные как будто знали, что Мустафа-паша получил приказ о перемирии. Во всяком случае, держались они так, словно прибыли сюда по приглашению самого паши выпить ледяного щербета и поиграть в нарды.

Русских было двое: чернявый штабс-капитан средних лет и совсем молодой, лет 19–20, белобрысый поручик. Несмотря на разницу в возрасте и чинах, юноша держался со своим спутником на равных. К тому же он говорил по-турецки – неважно, разумеется, с сильным славянским акцентом, но все же вполне понятно. Его спутник предпочитал отмалчиваться и лишь иногда кивал или, наоборот, отрицательно качал головою.

Узнав, что молодой человек у себя на родине также является пашой (на языке неверных это называется граф), Мустафа-паша полностью сосредоточил свое внимание на нем.

Молодой русский граф держался спокойно и с большим достоинством. Предложение о перемирии до среды он высказал таким тоном, словно не сомневался в том, что оно будет с радостью принято. Мустафа-паша, которому необходимо было увеличить срок по меньшей мере вдвое, пожал плечами и снисходительно обронил, что у воинов Аллаха в перемирии вообще нет нужды и что они готовы атаковать неверных прямо сейчас. Но уж если у русских возникла такая необходимость… Он, Мустафа-паша, начальник видинского гарнизона, готов рассмотреть их просьбу на следующих условиях…

Тут паша многозначительно поднял глаза к небу. Русский штабс-капитан чуть заметно усмехнулся.

– В таком случае мы вынуждены отказаться от нашего предложения, – очень вежливо и спокойно заявил поручик. – Военные действия под Видином будут немедленно возобновлены.

И встал. Следом за ним поднялся на ноги и молчаливый штабс-капитан.

– Эй, – несколько встревоженно воскликнул Мустафа-паша, – эй, погодите, куда вы? У нас в Османской империи так дела не делаются! Надо же посидеть, поговорить… обсудить!

Он махнул рукой, и слуги внесли на веранду подносы с кофе и щербетом и три кальяна.

– А у нас в Российской империи дела делаются именно так, – возразил молодой русский.

Но штабс-капитан отрицательно качнул головой, и оба снова уселись на ковер. Молодой взял себе чашку кофе; пожилой сунул под длинные висячие усы яшмовый чубук кальяна.

– Не желаете ли партию в нарды? – любезно предложил Мустафа-паша.

Штабс-капитан, которому поручик перевел предложение паши, только развел руками.

– В «баккара» я бы с ним сразился, – тихо сказал он по-русски. – Или, еще лучше, в «красное и черное». А в эти их бусурманские штуки…

– Конечно, откуда неверным знать эту божественную игру, – лицемерно вздохнул паша.

– Почему бы и нет, – безмятежно перебил его поручик. – В «длинные» нарды будем играть или в «короткие»?

Паша воззрился на него в искреннем изумлении.

– В «длинные», разумеется, – сказал он. – «Короткие» – игра простолюдинов. А на что будем играть? У вас есть с собой золото?

Русские переглянулись и отрицательно покачали головами.

– Ну, ничего, – великодушно заявил паша, – можем сыграть на вашу лошадь. Или на ваше оружие. Или, – тут он слегка напрягся, – на условия перемирия.

– А что поставите вы? – спросил русский.

Мустафа-паша не успел ответить. К его уху снова нагнулся бегом поднявшийся на веранду воин и доложил, что запертый в погреб Якуб ибн Юсуф только что предпринял попытку бежать. Но, выбравшись из погреба, побежал не в горы или, скажем, окрестные леса, а прямо к княжескому дому. К той самой его стороне, куда выходили окна спальни паши.

Правда, спальня располагалась на втором этаже и до земли было довольно далеко, но запертую в спальне княжну это не остановило. Ее никто не удосужился обыскать – может, янычары полагали ниже своего достоинства, а может, и просто побоялись дотрагиваться до новой фаворитки начальника.

И напрасно – у княжны был при себе маленький острый кинжальчик. Этим кинжальчиком она вскрыла нехитрый замок, на который запиралась оконная решетка, после чего сдернула с кровати драгоценное стамбульское покрывало, привязала его к ножкам стоявшего у окна тяжелого кресла и вознамерилась таким образом спуститься вниз, прямо в руки подбежавшего Якуба.

Тут-то их обоих и схватили.

Не церемонясь более, беглецов крепко связали и на всякий случай заткнули рты. Сейчас оба лежат на скотном дворе под присмотром троих солдат и ждут решения своей судьбы.

– Якуба расстрелять, девчонку вернуть назад и привязать к кровати, – забывшись, громче чем следовало приказал Мустафа-паша.

Повернулся к гостям и встретился с пристальным взглядом русского.

– Это так, рабочие моменты, – небрежно махнул рукой паша. – Так что, ставите своего коня?

– Пожалуй, – согласился тот. – Ставлю своего коня против вашего янычара.

Мустафа-паша подумал, что ослышался. Или что его повар Шекер-ага подмешал сегодня в табак для кальяна добрую порцию гашиша.

Но ведь русский паша не притрагивался к кальяну…

– Того самого, которого вы приказали казнить, – подтвердил граф. – Как его… Якуб, кажется.

При этих словах пожилой штабс-капитан быстро залопотал что-то по-русски, но граф несколькими словами успокоил его.

– Ну, раз вы хотите уйти отсюда пешком, то… – Мустафа-паша пожал плечами и взял в руки серебряный стаканчик для игральных костей – зар.

* * *

Некоторое время на веранде стояла тишина, нарушаемая лишь звуками катящихся зар, передвигаемых по палисандровой доске шашек и азартными возгласами Мустафы-паши:

– Шеш-беш! Ах, велик Аллах! Шеш-чар![2]

Паше везло. Он без труда обыграл русского графа, зары которого выбрасывали в лучшем случае чари-сэ[3], да к тому же он несколько раз вынужден был пропускать ход.

– Продолжим? – довольно усмехнулся Мустафа-паша, приказав отвести выигранного у русского вороного жеребца в свою конюшню. – Только на старую кобылу вашего спутника я играть не буду. А вот на вашу саблю – пожалуй. Или на условия перемирия?

– На саблю, – подумав, сказал русский. Отстегнул ее и положил на ковер рядом с собой.

При виде этого пожилой штабс-капитан подавился кальянным дымом и закашлялся. Граф участливо похлопал его по спине и снова вполголоса произнес несколько непонятных для турок слов. Штабс-капитан возмущенно дернул усом, но возражать не стал.

Вторая игра закончилась так же, как и первая. И с тем же результатам – паша одержал быструю и убедительную победу.

– Хвала Аллаху, милостивому и милосердному к правоверным! – Паша поднял обе ладони и набожно огладил свое круглое, желтоватое, как дыня, лицо и крашенную хной бороду. – Хорошая сабля! Унесите в мою оружейную.

Несмотря на две неудачи подряд, русский граф отнюдь не выглядел обескураженным.

– Сыграем еще? Но теперь уж точно на условия перемирия! – предложил паша.

Штабс-капитан взвыл и схватил молодого русского за руку:

– Граф, опомнитесь! Поручик, я запрещаю вам…

– Ничего, – отмахнулся тот. – Бог троицу любит.

И любезно перевел свои слова для навострившего уши паши.

– Хорошо сказано! – восхитился паша. – Троица! Значит, с вас – три лишних дня перемирия!

– Согласен, – кивнул русский. – Три лишних дня перемирия. Против вашего янычара Якуба.

«Сдался вам этот сын шакала», – усмехнулся про себя паша. Впрочем, не зря сказано: «Кого Аллах хочет наказать, того лишает разума».

И трясущимися от радостного нетерпения руками снова выметнул кости.

* * *

– Э… – выдавил паша полчаса спустя, когда вороной жеребец и сабля вернулись к своему владельцу. – Э… это случайность! Сыграем еще!

Штабс-капитан безнадежно махнул рукой и потянулся за кофе. Молодой граф, наоборот, отставил в сторону чашечку и взял в руки стаканчик для костей. Наступила его очередь метать заки. И его очередь выигрывать.

– Этого просто не может быть! – воскликнул паша еще через двадцать минут. – А может, тебе помогает сам шайтан?

– Может быть, – усмехнулся русский. – Едва ли мне помогает Аллах – я же неверный.

Паша мрачно засопел. На веранду ввели связанного Якуба и поставили на колени перед новым хозяином.

– Теперь твоя никчемная жизнь принадлежит этому русскому, – сказал Мустафа-паша.

– Встань, – велел русский Якубу. – Ты свободен. Твоя жизнь принадлежит тебе. Немедленно развяжите его!

Якуб, которого при захвате ударили по голове, молчал и лишь переводил ошарашенный взгляд налитых кровью глаз с паши на русского и обратно. Мустафа-паша брезгливо отвернулся – от Якуба, пролежавшего два часа на скотном дворе, ощутимо попахивало коровьим навозом. Русский пожал плечами, вытащил из ножен короткий армейский нож и сам перерезал Якубу веревки.

– Ты свободен, – раздельно, по слогам, пристально глядя на Якуба, повторил русский. – И можешь идти куда пожелаешь.

– Может, сыграем еще? – тоскливым голосом, не надеясь на положительный ответ, предложил Мустафа-паша.

– А разве у вас есть еще что-нибудь ценное? – усмехнулся русский.

– Господин… – прочистил горло Якуб. – Господин…

– Можешь называть меня по имени – Алексей Николаевич, – предложил русский. Но, заметив потрясенное таким неслыханным предложением лицо Якуба, слегка поморщился и добавил: – Ну, или «господин поручик».

– Господин поручик, – низко склонился Якуб. – Если позволено будет ничтожному рабу сказать несколько слов…

– Говори, – разрешил русский. – Но не называй себя рабом. Ты такой же свободный человек, как я, как твой начальник, как твои товарищи. Перед лицом Аллаха все равны, разве не так?

«Хорошо, что на веранде, кроме меня, русских и этого вшивого Якуба, никого нет, – подумал Мустафа-паша. – Хорошо, что янычары не слышат этой крамолы».

А он хитрый, этот русский молокосос! И наглый! Как жаль, что нельзя немедленно и тут же обезглавить его, расстрелять, задушить или лишить жизни более неприятным способом! Как жаль, что покамест с ним необходимо договариваться! Но ничего, когда пройдет священный день пятницы и закончится перемирие, он сам, Мустафа-паша, лично, собственным ятаганом сделает из него кебаб!..

Пока паша предавался мечтам, вшивый Якуб разболтал русскому все о плененной княжне. Об отважной болгарской красавице, которая спасла ему жизнь и которую в свою очередь пытался спасти он сам.

Русский задумался.

– Сыграем, – наконец кивнул он. – Последний раз. На девушку.

Паша вздел руки и возмущенно затряс головой:

– Девушка – моя! Моя провинившаяся наложница, которую я подверг заслуженному наказанию! На нее играть я не стану!.. Возьми золото… много золота, пять раз по тысяче акче!

– Не возьму даже пять раз по тысяче динаров, – отмахнулся русский. – Только девушку. А если проиграю – отдам коня и саблю!

– И три лишних дня перемирия, – быстро добавил Мустафа-паша. – И Якуба… впрочем, нет, этого шелудивого пса можешь оставить себе!

Якуб сверкнул глазами. Его рука машинально потянулась к пустым ножнам. Граф вполголоса велел ему успокоиться.

Штабс-капитан только шумно вздохнул и поднял глаза к потолку. По-видимому, он решил ни во что больше не вмешиваться.

– Играем! – решился паша. – Последний раз! И да пребудет с нами милость Аллаха! Со мной, – быстро поправился он, – со всеми правоверными!

– Пребудет, – миролюбиво согласился русский. – Как только зайдет солнце, сразу же и пребудет.

Паша непонимающе воззрился на него.

* * *

Стоит ли говорить, что Мустафа-паша проиграл?!

Ну так вот, он проиграл. Болгарскую княжну, перепачканную навозом и благоухавшую не хуже Якуба, привели на веранду. Но если паша надеялся, что вид, а главное, запах девушки заставит русского отказаться от своего сомнительного выигрыша, то он просчитался.

Русский с замечательным самообладанием разрезал на ней веревки, а потом вытащил из кармана белоснежный платок с вышитой в углу монограммой, смочил его в чаше с водой и протянул девушке. Та приняла платок с достоинством, как должное, и не спеша обтерла им лицо и кисти рук. После чего посмотрела на русского долгим, темным и томным взглядом.

Этот взгляд не понравился паше еще больше, чем недавний проигрыш в нарды.

Да в конце концов, – война у нас с русскими или нет?! К шайтану его, это перемирие! Победителей не судят, а если что – напишу сераскеру Ахмед-паше, что русские сами вероломно напали на видинский гарнизон!

Мустафа-паша сделал условный знак дежурному янычару, неподвижно, как статуя, золотящемуся в лучах заходящего солнца. Тот, придерживая ятаган, слетел со ступенек веранды и хрипло прокаркал команду. Еще двое янычар выбежали из открытых на веранду дверей дома и стали перед пашой, защищая его от русских.

– Наконец-то! – воскликнул молчаливый штабс-капитан и вскочил на ноги, опрокинув низкий столик с кофе и сладостями. Молодой русский поручик выхватил револьвер и выстрелил в потолок.

На веранду красной волной фесок хлынули янычары.

Якуб, ощерившись, оттолкнул княжну в сторону и выхватил кинжал из-за пояса Мустафы-паши.

Начальник гарнизона возбужденно завизжал. Его телохранители напали на Якуба.

– Держи! – крикнул русский граф Якубу и бросил ему первый отбитый в начавшейся схватке ятаган. Якуб ловко поймал его и завертел, подобно сверкающей мельнице, перед глазами изумленных телохранителей.

Русские, стоя спина к спине, дрались весело, бешено и ловко, как черти. Толкотня и давка на веранде не позволяли туркам применить огнестрельное оружие, а сабельные и кинжальные атаки успешно блокировались неверными.

Но, разумеется, им не удалось бы не то что победить – продержаться сколько-нибудь долгое время, если бы сзади не затрещали выстрелы и в красной волне янычар не стали возникать синие пятна русских мундиров.

Русские находились поблизости. У парламентеров, как оказалось, была задача потянуть время до захода солнца, а все переговоры о среде или тем более о пятнице велись лишь для отвода глаз. Военная хитрость. A la guerre comme à la guerre![4]

Но, разумеется, из-за коварного нападения турок на парламентеров наши получили моральное преимущество.

Когда все закончилось, уцелевших янычар вместе с Мустафой-пашой, довольно быстро сдавшимся на милость победителей, крепко связали и отвели на скотный двор. Штабс-капитан принял на себя временное командование Видинским гарнизоном, а граф Алексей Безухов, отбившись от назойливых изъявлений благодарности со стороны освобожденного болгарского населения во главе с князем Тодором и его супругой, решил попрощаться с Якубом и княжной.

– Будьте счастливы, – искренне пожелал он, садясь на своего вороного жеребца.

Княжна с Якубом переглянулись. Якуб подошел и взял вороного за повод.

– Господин… Господин поручик! Я буду везде следовать за вами и служить вам, не щадя собственной жизни!

– И я, – тихо сказала княжна, подходя с другой стороны и берясь за другой повод. – Я буду вашей рабыней. Вашей тенью. Буду вашей… Я буду тем, кем вы пожелаете!

– Но я думал, что вы любите друг друга! – в изумлении воскликнул поручик. – Иначе зачем вы так рисковали?

– Я спас эту женщину потому, что она вступилась за меня – за врага, за человека, чужого ей по крови и вере, – тихо сказал Якуб.

– А я спасла его потому, что он вступился за молодого Георгия, – так же тихо произнесла княжна, – которого жестокий Мустафа-паша хотел посадить на кол.

– А, так вы, верно, любите этого Георгия? – с надеждой в голосе спросил граф. – Я велю сейчас же отыскать и привести его!

– Нет, – пропела княжна, легко касаясь устами руки графа, которую он не успел отдернуть. – Георгий еще совсем мальчик! Я не люблю его. И с ним, – она показала на Якуба, – меня ничего не связывает. Ничего, кроме… вас. Я, так же как и он, пойду за вами повсюду.

– Гм-гм, – послышалось сзади. Граф обернулся. Перед ним стояли принарядившиеся князь Тодор с женой и радостная, ликующая толпа жителей Видина. В руках князь Тодор держал икону Божьей Матери в драгоценном окладе.

Граф обреченно слез с коня. Вышедший из толпы болгарский православный священник взял его за руку и вложил в нее руку княжны.

– Граф Алексей, – торжественно провозгласил князь Тодор. – Ты спас жителей города от гнета басурман, а дочь мою – от позора и бесчестия. Ты молод, отважен и смел. Ты благородного рода и истинной, православной веры. Прими же наше бесценное сокровище, Мирославу, как непорочный дар от чистого сердца. Она будет тебе верной, преданной и любящей женой!

Мог ли граф отказаться? Мог ли солгать, что уже женат?

Наверное, мог бы.

Но не сделал этого.

И священник тут же, не сходя с места, обвенчал их.

3 января 1900 г.

* * *

Ирина Львовна, отложив в сторону распечатку, довольно рассмеялась и потерла уставшие глаза. Вот, значит, как оно было на самом деле! Их свела вместе война. А вовсе не любовь, по крайней мере с его стороны. Ну что же, Аннет, вперед! У тебя есть все шансы! Наверное…

Как жаль, что Карла с Аделаидой свела вместе не война, а любовь.

Но ведь прошло уже четыре года со времени их знакомства. Аделаиде скоро пятьдесят. А Карл сейчас находится в самом расцвете – сорок пять лет, идеальный возраст для настоящего мужчины.

Кроме того, настоящий мужчина – существо полигамное, какие бы моральные принципы и убеждения ни выдвигал он для собственной защиты и самообмана…

Ирина Львовна тешилась этими сладостными мыслями до тех пор, пока случайно не посмотрела в окно и не увидела возвращающуюся в гостиницу семью Роджерсов.

Сашенька сидел на плечах отца и радостно вертел головой во все стороны. Аделаиду Карл вел за руку, как девочку, и о чем-то увлеченно рассказывал ей. Она молча улыбалась улыбкой счастливой и довольной женщины. Чувствовалось даже на расстоянии, что эти трое составляют в разрозненном и летящем мимо мире одно незыблемое целое.

«Но ведь я не собираюсь разрушать это целое, – возразила неизвестно кому Ирина Львовна. – Я только хочу…»

Однако игла, вошедшая в сердце, как только она взглянула в окно, никуда не делась. «И правильно, что не собираешься, – холодно и сурово заявил рассудок. – У тебя все равно не получится».

«Знаю, – отважно тряхнула головой Ирина Львовна. – Знаю, что не получится. Но разве я не могу, ничего не разрушая, получить и для себя немножко счастья? Получить. Позаимствовать. Украсть…»

* * *

Так получилось, что оставшиеся письма первым прочел Карл. Сразу же по возвращении в Москву он отобрал у Ирины Львовны всю распечатку и заявил, что ему надо побыть одному и хорошенько поразмыслить.

Аделаида безропотно взяла Сашеньку и пошла гулять на бульвар, пообещав сыну зайти в детский городок и купить мороженое. Ирина Львовна, повинуясь внезапно возникшему импульсу, отправилась вместе с ними.

– Завтра оставлю Карла с Сашенькой, а сама пройдусь по магазинам, – доверчиво поведала Аделаида, когда они уселись на скамеечке в детском городке и принялись смотреть, как Саша устанавливает контакты с местными девочками. У него это получалось совершенно легко и непринужденно: миг – и в руке у него чужой совочек, во рту – добровольно отданный, ни разу не облизанный «чупа-чупс», а сам он сидит на качелях, которые уже приготовились раскачивать еще две соискательницы.

– Вылитый отец, – снова не удержалась Ирина Львовна. Но июльский вечер был так хорош, такие ароматы лип струились над скамеечкой в не по-московски чистом воздухе, такое предзакатное небо переливалось бирюзовыми волнами над головой, что ей не хотелось ни язвить, ни завидовать смирно сидевшей рядом Аделаиде.

«Жили бы мы на Востоке, все было бы гораздо проще, – вдруг подумалось Ирине Львовне. Первая и вторая жена пошли бы вместе по магазинам, остальные жены и наложницы присматривали за детьми, готовили обед и занимались прочими домашними делами».

– А вы, Ира? – ласково спросила Аделаида. – Не хотите со мной? Походим по этим новым торговым центрам, потом посидим где-нибудь в кафе, поболтаем… А то у нас с вами даже не было времени нормально, по-женски, пообщаться!

И Ирина Львовна неожиданно для себя согласилась.

Все равно Карл завтра будет не один, а с сыном. А у мальчишки не по возрасту смышленые глазенки и острый язычок.

* * *

В тот вечер Ирине Львовне так и не удалось дочитать письма: Карл, взяв распечатку, куда-то ушел. Аделаида, по-прежнему не проявляя никакого беспокойства, поужинала с сыном в гостиничном ресторане. Ирина Львовна купила себе в ближайшем супермаркете бутылку питьевого йогурта. У нее оставалось не так уж много наличных, а занимать у Аделаиды или напрашиваться на угощение она, разумеется, не хотела.

На следующее утро она проснулась с устойчивым ощущением того, что сегодня произойдет что-то приятное.

И приятное действительно начало происходить.

Сразу после завтрака, когда Сашенька опрокинул на себя целую миску сливок и Аделаида унесла его отмываться, Карл вручил Ирине Львовне кредитную карту Visa Gold.

– Удачного шопинга, – сказал он, улыбаясь, – и прошу, ни в чем себе не отказывай!

Ирина Львовна, задохнувшись, даже забыла спросить его про письма.

Но он заговорил об этом сам:

– Письма отдам вечером. У меня тут появились кое-какие соображения…

«Значит, вечером обязательно увидимся, – подумала Ирина Львовна. – Может, даже наедине…»

Она молча благодарно кивнула и спрятала карту в бумажник.

Сверху спустилась Аделаида, с сумкой в одной руке и отмытым Сашенькой в другой.

Сашенька мгновенно перелез на руки к отцу, цепко ухватил его на шею и с важностью заявил:

– Вы, зенсины, идите тлатить деньги. А мусинам надо лаботать.

* * *

Когда Ирина Львовна примеряла последнее платье, очень миленькое, темно-зеленое, от Dolce&Gabbana, к ней в примерочную зашла уже обвешанная пакетами Аделаида.

Ирина Львовна вопросительно глянула на нее.

– Хорошо, – одобрила Аделаида, перекладывая пакеты в одну руку, а другой вытирая вспотевший лоб, – вам очень идет. Но теперь нужно будет искать темно-зеленую сумку, такие же туфли и шляпку…

– Да, – согласилась Ирина Львовна, откладывая платье в сторону, – слишком много хлопот. Лучше я возьму вот это белое, это бежевое и это голубое в горошек. И вот эти две юбки и четыре блузки. И, пожалуй, можно будет сделать небольшую паузу.

– Тут рядом есть «Кофейный дом», – обрадовалась Аделаида. – Пойду займу нам столик.

Девушка за кассой бесстрастно приняла «золотую» карту и без лишних вопросов сделала Ирине Львовне десятипроцентную скидку. Впрочем, и со скидкой стоимость покупки составила совершенно неподъемную для прежней жизни Ирины Львовны сумму.

Ирина Львовна вышла из бутика, ощущая шум в голове и легкую неуверенность в движениях, словно после выпитого залпом бокала хорошего шампанского. «А Аделаида все время живет так, – подумала Ирина Львовна, рассеянно разглядывая вывеску «Кофейного дома» и принюхиваясь к завлекательным ароматам свежемолотого и свежесваренного кофе, корицы и ванили. – Впрочем, она, наверное, уже привыкла…»

– Хотела купить Сашеньке настоящих русских игрушек, – пожаловалась Аделаида после первой чашки кофе, – а их нет, все только китайское. Зато книжки нашла, очень хорошие! – И она с довольным видом выложила на столик «Денискины рассказы», «Волшебника Изумрудного города» и полное собрание сочинений Николая Носова.

– Здорово, – сдержанно одобрила Ирина Львовна, доедая первую порцию тирамису. – Воспитываете из него русского, да?

– А он и есть русский, – улыбнулась Аделаида. – Больше чем наполовину. У Карла же, как вы знаете, русская бабушка!

«Да, конечно же, я об этом знаю, и гораздо лучше, чем ты», – хотела возразить Ирина Львовна. Но сдержалась.

– А вот это я купила для Карла, – продолжала Аделаида, доставая следующие пакеты.

– Ничего себе! – присвистнула Ирина Львовна, жадно пересмотрев покупки. – Я и не знала, что здесь можно купить атрибутику «Зенита»! Я понимаю, «Спартака» там или «Динамо», но «Зенита»…? А Карл что, болеет за этот неудачливый питерский клуб?[5]

– В Москве можно купить все, – спокойно отвечала Аделаида. – В Питере, конечно, выбор больше, но в этот раз мы в Питер не поедем. Да, Карл болеет за «Зенит», даже в матчах с мюнхенской «Баварией»! Да, он футбольный болельщик! И что? Должны же у него быть хоть какие-то недостатки!..

– Да-да, – неопределенно отозвалась Ирина Львовна.

Надо же, а она, оказывается, не все о нем знает! Она, его официальный биограф! Этот пробел необходимо немедленно восполнить.

Тут в Ирину Львовну словно вселился бес – без сомнения, из-за тирамису, в которое было добавлено изрядное количество настоящей сицилианской «Марсалы».

– Между нами, Аделаида… – Она понизила голос, заговорщически оглянулась по сторонам и перегнулась через столик. – Вы сказали «хоть какие-то недостатки»… а он что, даже не храпит по ночам?

* * *

В этот момент официант принес вторую порцию кофе, и к нему – яблочный штрудель для Аделаиды и semifreddo[6] для Ирины Львовны.

Аделаида то ли не услышала, то ли сделала вид, что не услышала вопроса, и прилежно занялась штруделем, полив его шоколадным соусом.

– Так любите сладкое? – продолжало нести Ирину Львовну.

– Да, – спокойно отвечала Аделаида, – мою фигуру уже ничего не испортит.

Банановое semifreddo несколько охладило допросчицу.

– А что вы купили лично для себя? – спросила она почти спокойным и вполне доброжелательным тоном.

– Ничего, – беспечно отмахнулась Аделаида. – Лично мне ничего и не нужно. Разве что… я хотела купить на память янтарную брошь… Но, как оказалось, янтарь в Москве стоит в два раза дороже, чем у нас, в Цюрихе!..

– Значит, себе совсем ничего…

– Ничего.

Внезапно голос Аделаиды изменился. Из него исчезла немного застенчивая доброта и мягкость женщины, которая совершенно счастлива и немного стыдится этого перед окружающими, особенно если окружающие – одинокие и бездетные женщины.

Три года спустя Ирина Львовна вновь услыхала голос своего директора – спокойный, выдержанный, холодноватый, с нескрываемыми властными интонациями:

– Я знаю, чего вы добиваетесь, Ира.

* * *

Ирина Львовна едва не поперхнулась. Растерянно глянула на Аделаиду, но та как ни в чем ни бывало продолжала заниматься штруделем.

– Э…

– Знаю, Ира. Знаю также, что у вас ничего не выйдет.

– Почему это? – Ирина Львовна попыталась храбриться, но под прямым взглядом Аделаиды покраснела и опустила голову.

– Не думаю, что должна отвечать на этот вопрос, – терпеливо продолжала Аделаида. – Поверьте, я не испытываю к вам никаких отрицательных чувств. Скорее даже я вам сочувствую.

– А… мы сейчас говорим об одном и том же? – осторожно спросила Ирина Львовна.

– Конечно, – кивнула Аделаида. – Мы говорим о моем муже. И о ваших попытках приблизиться к нему – хотя, на мой взгляд, вы и так достаточно близки.

– Вы полагаете? – слабо усмехнулась Ирина Львовна.

– Я знаю, – повторила Аделаида. – Во-первых, я читала ваши книги. Вы очень хорошо его чувствуете и понимаете, лучше, чем кто-либо, – за исключением, разумеется, меня. Во-вторых, хотя и не могу сказать, что у него нет от меня секретов, он никогда не скрывал от меня главного. И в-третьих…

Аделаида замолчала, поигрывая ложечкой в опустевшей кофейной чашке.

– В-третьих?.. – не выдержала жадно слушавшая Ирина Львовна.

Аделаида ответила не сразу.

– Видите ли, Ира, я уже привыкла к тому, что около него постоянно вьются различные женщины. Как и к тому, что для него это ничего не значит, и, кроме общей доброжелательности и утонченно-джентльменского отношения, этим женщинам не на что рассчитывать. Я научилась ему доверять. И я никогда ничего не боялась, как не боюсь и сейчас. Но…

– Но?..

– Но если бы я могла чего-нибудь… кого-нибудь… опасаться… То есть мы сейчас рассматриваем чисто теоретическую возможность, понимаете?

Ирина Львовна усиленно закивала. Конечно, чисто теоретическую, какую же еще?!

– То, пожалуй, я опасалась бы… вас!

При этих неожиданных словах Ирину Львовну накрыла волна неуместного и непристойного ликования. Значит, Карл к ней неравнодушен! Раз даже его любимая жена что-то такое почувствовала!..

– При других обстоятельствах, – размеренно продолжала Аделаида, – если бы я была не я и не знала бы так хорошо своего мужа… я, возможно, стала бы ревновать.

«Да любая нормальная женщина давно уже вцепилась бы мне в волосы, – мысленно возразила Ирина Львовна. – Он же со времени приезда в Москву больше времени проводит со мной, чем с тобой!»

Откуда это незыблемое спокойствие?.. Или это маска? Прежняя Аделаида, Аделаида – директор школы, прекрасно умела носить маску!

– Из трех своих «сестер» чаще всего он вспоминает вас. Вы интересны ему как личность.

И только?! Ирина Львовна едва сдержалась, чтобы не задать этот вопрос вслух.

– Карл искренне считает себя человеком, лишенным всяких творческих способностей, – пожала плечами Аделаида, – поэтому всегда восхищается людьми, имеющими какой-нибудь талант. Он говорит, что из вас со временем получится серьезный писатель. Я в этом не разбираюсь, – поспешила добавить Аделаида, – но возможно, так оно и есть.

Ирина Львовна опустила ресницы, чтобы не выдать заблестевшие от радости глаза.

– Вы интересны ему. Он восхищается вами. Он испытывает к вам теплые чувства. Он многое готов сделать для вас – впрочем, как и для других двух своих «сестер»…

– Но?..

– Что – «но»?

– Вы не договорили, но я услышала это «но»…

– Что ж, вы могли бы догадаться и сами, – снова пожала плечами Аделаида. Она вытащила из бумажника тысячную купюру, положила ее под кофейник и встала. – Все это ни на шаг не приблизит вас к тому, чего вы добиваетесь. И, если вы поверите мне сейчас, это убережет вас от дальнейших разочарований.

* * *

Ангел мой Жюли,

снова пишу к тебе после долгого перерыва и уже не смею просить прощения. Так рада была получить от тебя весточку! Спешу уведомить тебя, что я теперь совершенно счастлива и довольна, и мне недоставало лишь известий от папеньки и от тебя.

И вот – в один день сразу два письма, и я узнаю, что и папенька вполне благополучен у дядюшки Бориса Андреевича, и ты весела и здорова и беспокоишься обо мне!

Рождественские и новогодние праздники прошли быстро и незаметно. Я была очень занята с детьми и мало видела графа. На новогоднем же балу, когда я специально надела подаренную им хризолитовую брошь, он появился ненадолго и не танцевал, а все разговаривал с каким-то приехавшим из Петербурга важным чиновником.

Графиня Мирослава восседала в креслах, окруженная почтенными губернскими дамами. Разумеется, она не танцевала тоже. Зато гости, среди которых было множество молодых людей, дам и девиц, веселились от души. Бальный зал графа не уступал лучшим питерским, оркестр был отменный, угощение превосходное; поговаривали, что, хотя граф и не часто устраивает балы, они получаются не хуже губернаторских.

Я также танцевала, уступая настойчивости галантных кавалеров, в число которых неожиданно записался и доктор Немов; но танцевала я немного – глаза мои как магнитом тянуло к той оконной нише, где скрывались от любопытных глаз и ушей хозяин с важным петербуржцем.

Но тебя, верно, больше интересует, как протекает моя повседневная жизнь и отчего я считаю себя счастливой. Изволь, я расскажу тебе.

Помимо занятий арифметикой, естествознанием, танцами, живописью и музыкой, я хожу с детьми на обязательную прогулку. Граф считает, что детям необходимо гулять в любую погоду, кроме самых сильных морозов, и во время прогулки выполнять несложные гимнастические упражнения и играть в подвижные игры.

Я охотно и добровольно взяла на себя эту обязанность, которую у меня никто не оспаривал: Анна Леопольдовна отсиживалась у себя или шла к графине, где они вышивали, раскладывали пасьянсы или вместе молились.

Графиня вообще очень много молится; ее будуар, в который мне однажды довелось заглянуть, больше напоминает часовню по обилию икон с горящими лампадками и густому, тяжелому запаху ладана. Детьми же, племянниками мужа, она, напротив, занимается очень мало.

А я охотно гуляю и играю на улице с ними еще и потому, что граф, несмотря на занятость, иногда присоединяется к нам. Я говорю – иногда, хотя на самом деле в последнюю неделю это происходит почти каждый день…

* * *

Ирина Львовна отложила письмо в сторону. Как ни хотелось ей узнать поскорее содержание оставшихся писем, дальше читать она не могла – отчего-то рябило в глазах и сильно болел затылок.

«Погода меняется, что ли», – рассеянно подумала она. Мелькнула мысль выйти на улицу, пресечь ее и в расположенной напротив круглосуточной аптеке попросить измерить давление; но для этого надо было встать с постели, одеться и причесаться. «Слишком сложно», – решила Ирина Львовна. Лучше оставить чтение до утра, погасить свет и постараться уснуть. В крайнем случае, накапать валерьянки или валокордина…

Но и валокордин не помог. Боль в затылке несколько отступила, зато сна не было ни в одном глазу. Промучившись еще полчаса, Ирина Львовна села в кровати, обхватив руками тощие колени, обтянутые мягкой пижамной тканью, и стала смотреть в окно.

«Я знаю, отчего не сплю, – вдруг жестко и определенно заявила себе она. – Два часа ночи – не то время, чтобы морочить себе голову и строить иллюзии. В два часа ночи становится видна одна голая правда».

Это все из-за Аделаиды.

Черт знает что! Совесть меня мучает, что ли?

Нет, не то! Раз Аделаида знает о моих намерениях или, во всяком случае, догадывается, то я ее не обманываю. Карл, наверное, тоже знает, как я к нему отношусь и чего от него хочу. Так при чем же здесь совесть?

Никто никому не лжет, все играют в открытую.

Вот только два остальных участника игры почему-то уверены, что я проиграю.

Ха! Аделаида еще не знает о пари. Карл ничего не сказал ей, это очевидно. Почему?..

«Да потому, что тоже уверен, что я проиграю, а вовсе не потому, что сам не прочь проиграть, – так же трезво, логично и беспощадно к себе заключила Ирина Львовна. – Просто он не хочет огорчать меня и расстраивать прямым отказом, вот и все. В его отношении ко мне есть теплота, есть симпатия, есть понимание и сочувствие. Возможно, как не побоялась заявить Аделаида, даже восхищение моим литературным талантом».

Словом, есть все, кроме одного.

А кто сказал, что любовь обязательно должна быть взаимной?..

Ирина Львовна горько усмехнулась, натянула одеяло на голову, как в детстве, и, словно сделанные ею безупречно-логические выводы повернули некий выключатель, наконец заснула крепким и глубоким сном.

* * *

И проснулась на удивление свежей и отдохнувшей. Все горькие откровения ночи не то чтобы позабылись, а так… отступили на задний план. Ирина Львовна хорошо себя чувствовала, неплохо выглядела и была вновь исполнена оптимизма.

Бодрому и жизнерадостному расположению духа не помешало даже то, что Карл не пришел к завтраку. Аделаида дружелюбно и доверчиво, как будто и не было вчера между ними откровенных разговоров, сообщила, что муж поднялся ни свет ни заря, в шесть часов утра, и сразу ушел по делам, пообещав, впрочем, вернуться к обеду.

Ну, или к ужину.

В крайнем случае, к завтрашнему утру.

Ирина Львовна вежливо отказалась от предложения посетить вместе с ней и Сашенькой знаменитый московский планетарий, наскоро позавтракала и вернулась к себе в номер – дочитывать письма.

* * *

Кроме того, что я вижу Алексея почти каждый день на прогулке, могу свободно говорить с ним и даже иногда идти с ним под руку, мы встречаемся и после обеда.

Три раза в неделю он, как и намеревался, сам занимается с детьми историей.

Вообрази, моя дорогая кузина, твоя тихая и застенчивая Аннет напросилась присутствовать на этих занятиях! Так что в понедельник, среду и пятницу ровно в четыре часа пополудни мы втроем идем к нему в кабинет и там в течение совершенно восхитительного часа слушаем его рассказы из древней истории. И, вообрази, Ваня с Митей, эти непоседы, чье внимание я трудом удерживаю десять минут кряду, слушают, приоткрыв ротики, не ерзают и не шалят! Правда, граф не ограничивается рассказами – у него на столе оказываются книги с чудесными литографиями, старинные монеты, обломки древних амфор или скифских копий; а иногда он показывает нам картинки с помощью волшебного фонаря.

Поверь, Жюли, я говорю это не как влюбленная женщина, а совершенно трезво и объективно: из Алексея мог бы получиться превосходный учитель! Даже я, мнившая себя хорошо знающей древнюю историю, зачарованно слушала нашего прекрасного лектора и, беря в руки тот или иной обломок прошлого, чувствовала приобщение к миру исторических загадок и тайн.

Разумеется, когда он дома, мы видимся также за обедом и ужином; но благодаря присутствию Мирославы, Анны Леопольдовны и гостей, которых подчас набирается до десяти человек, я могу лишь изредка взглядывать на него и иногда участвовать в общей беседе.

Разумеется, мы никогда не бываем наедине: и на прогулке, и на занятиях историей с нами – между нами – дети.

Разумеется, нами не сказано друг другу ни одного слова, которого нельзя было бы повторить в присутствии других людей.

И все же, Жюли, я счастлива, счастлива так, как никогда не считала для себя возможным! Я нахожусь рядом с любимым человеком. Я могу видеть его, говорить с ним и иногда, в некоторые драгоценные мгновения, ощущать прикосновения его руки к своей…

Он тоже испытывает ко мне определенные чувства. Я знаю это.

Чего же еще я могу желать?!

25 января 1900 г.

* * *

«Бедное дитя, – подумала Ирина Львовна. – Бедное невинное дитя».

Нет, бедный граф! Он-то знает, чего еще можно желать. Ему-то знаком гулкий ток крови, затуманенные глаза, жаркое дыхание страсти…

Впрочем, почему бедный? Судя по тому, в чем Ирина Львовна была твердо уверена, то есть в рождении у них дочери Елизаветы, их платонические, возвышенные отношения очень скоро станут вполне земными.

Но почему, почему тогда матерью Елизаветы значится Мирослава? Как такое могло случиться?

* * *

Милая Жюли, конечно же, я думала о том, что ты пишешь. Я даже досконально изучила тот том Свода законов, где говорится о разводе. Я взяла его в кабинете графа, воспользовавшись разрешением свободно входить туда и брать не спрашиваясь любые книги.

И поняла, что это трудно, почти невозможно. Вообрази только, вопрос о разводе решается не светскими властями, а Синодом, и наши священники требуют неопровержимых доказательств супружеской измены. Мне трудно представить себе, чтобы кто-нибудь добровольно согласился предоставить свою частную жизнь и честь для публичного обсуждения.

Если же речь не идет об измене, развод возможен только в случае многолетнего отсутствия, психической болезни или тюремного заключения одного из супругов. Отсутствие детей, Жюли, даже в столь длительном браке не может быть причиною для развода.

И уж конечно, никого не интересуют чувства людей, связанных на всю жизнь церковным обетом. То есть если оба, и муж и жена, совершенно охладели друг к другу, то они просто разъезжаются. Или продолжают жить под одной крышей, соблюдая внешние приличия, но предоставляя друг другу полную свободу.

Ах, Жюли, если б у Алексея и Мирославы все обстояло именно так! Мне не нужны никакие формальности, мне не нужно венчание, мне нужна лишь его любовь!

Но, к сожалению, Мирослава никогда добровольно не отпустит его.

Она все еще любит его, причем, как я узнала от всевидящей, всеслышащей и всезнающей Наташи, горячо и пылко, как 20 лет назад! Я писала тебе, что графиня Мирослава очень много молится? Так вот, она соблюдает все посты и часто уезжает на богомолье в ** женский монастырь, которому покровительствует.

А знаешь ли ты, о чем она молит Господа? О ребенке. Она просит, чтобы ей, как Сарре или Рахили, невзирая на приближающуюся старость, Бог даровал эту милость.

Кроме того, она, по словам Наташи, безупречно верная супруга. Графу не в чем упрекнуть ее.

Она ведь не виновата, что он не любит ее. А возможно, и никогда не любил…

И при всем при том – я не могу жалеть ее. Знаешь, Жюли, теперь, по прошествии времени, я начала замечать, что тоскую по вечерам и не могу заснуть. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу графа, идущего из своего кабинета; он перед сном обязательно заходит в детскую, посмотреть на безмятежно спящих Ваню и Митю, заменивших ему собственных сыновей, которые могли бы быть, но которых нет, потому что жена его бесплодна… А после он идет или в свои комнаты, или – не слишком часто, но все же такое случается – в спальню жены.

В мою же комнату он не заглядывает никогда. Даже не замедляет шагов, когда идет мимо.

Я очень хорошо изучила его шаги по коридору мимо моей двери, Жюли. Я приоткрываю дверь, немного, разумеется, совсем незаметно, и слушаю. И иногда, стоя по ту сторону, приоткрываю ее шире и смотрю ему вслед.

* * *

Сегодня произошли события, о которых я, может, и не стала бы писать, если б не связала их с последующими. Сегодня плавное, равномерное и уже привычное для меня течение нашей жизни кончилось.

Произошло это так.

Граф уехал в Петрозаводск по делам, связанным с дворянским собранием Олонецкой губернии. Кажется, близились выборы, и ему собирались предложить пост предводителя. Я слыхала, как об этом говорили гости; в последнее время их собиралось за нашим обеденным столом что-то уж очень много.

Сам граф отмалчивался или, на правах хозяина дома, переводил разговор на другие темы. Мне, моему обостренному любовью чутью, показалось, что это избрание совершенно не входит в его намерения, но что он, как человек предельно деликатный и истинный дипломат, не хочет или не может ответить дворянам прямым отказом.

Графини также не было дома – уехала на богомолье в свой монастырь.

Я к тому времени уже изучила все юридические документы по интересующему меня вопросу и собиралась, воспользовавшись отсутствием графа, незаметно вернуть книги на место.

Держа в руках тяжелый том, я подошла к своей двери и чуть не была сбита с ног ворвавшейся без стука Наташей.

– Барышня, идите скорее! У Мити жар! Он бредит!

Когда мы прибежали в детскую, там уже находился доктор Немов. У Мити на лбу лежало влажное полотенце, и он уже не бредил, но жалобно хныкал и поводил по сторонам расширенными, блестящими от жара глазками. Доктор Немов, сидя на краю Митиной кроватки, ощупывал его шею.

– Больно! – ныл Митя. – И пальцы у вас холодные!

Наташа всплеснула руками. Доктор, не обращая на нее внимания, вытащил из кармана плоскую палочку и, воспользовавшись очередным Митиным воплем, ловко всунул ему в рот.

– Ну, все, все, – вытащив палочку, он легонько потрепал Митю по пухлой, красной от жара щеке. – Ничего страшного. В другой раз не будешь есть снег!

– Когда это… – начала было я, но Наташа, нагнувшись ко мне, прошептала:

– А давеча, когда вы с графом разговаривали во дворе, Митя спрятался от вас за фонтаном и ел! Лопал! Горстями! Я сама в окно видела!

– А вы, Анна Владимировна, получше присматривайте за этим озорником, – смягчая несколько свой резкий и хриплый голос, произнес доктор.

– А я вот не ел снега! – крикнул сидевший в углу с игрушками Ваня.

– Молодец, – рассеянно кивнул доктор. – Вот что, Анна Владимировна, надо бы детей разделить. Ангина может быть заразной.

– Конечно, – поспешно согласилась я. – Мы перенесем Митю ко мне, и я сама буду за ним ухаживать.

Доктор испытующе посмотрел на меня. Потом вытащил из саквояжа склянку с какой-то остро и неприятно пахнувшей коричневой жидкостью, вату и металлическую спицу. Вату он намотал на кончик спицы, обмакнул в жидкость и протянул мне:

– Прошу. Надо хорошенько смазать миндалины.

Митя забился в кроватке и заверещал.

– У тебя не очень-то болит горло, раз ты так орешь, – заметил доктор. – А раз не очень болит горло, то Анна Владимировна сейчас займется с тобой арифметикой.

Митя немедленно замолчал. Больше того, опасливо глядя на спицу в моих руках, зажал рот обеими ручонками и вжался в висевший на стене олений коврик.

– И совсем не больно, – сказала я. – Смотри!

Действуя по наитию, я засунула спицу себе в рот, глубоко, чтобы Митя мог убедиться, что все по-честному. Жидкость на вкус была отнюдь не вишневый сироп, однако я улыбнулась Мите и сказала:

– Видишь, совсем не страшно. Зато ты быстро поправишься, и тогда я попрошу для тебя на кухне целую тарелку засахаренных вишен.

Митя принялся размышлять. Доктор поменял вату и снова протянул мне спицу.

– Трусишка, – презрительно бросил подошедший Ваня. – Лучше отдайте вишни мне – и можете мазать горло сколько хотите!

Митя отчаянно замотал головой. Потом закрыл глаза и широко открыл рот. Я тут же воспользовалась этим.

Ах, Жюли, не скажу, что этот первый в моей жизни медицинский опыт дался мне легко!

Но, кажется, я справилась, потому что доктор одобрительно кивнул и сказал:

– Ну, вот и славно. Будете так делать четыре раза в день. Да, еще полоскания. И вот эти примочки на лоб. И обильное теплое питье.

* * *

Кроватка Мити была перенесена в мою комнату. Температура у него немного спала, и он заснул.

Я устроилась рядом с его изголовьем, взяв рукоделие. Вообще-то, как ты помнишь, я не очень люблю вязать, шить или вышивать, но теперь мне это было необходимо, чтобы привести в порядок мысли.

Я, конечно, искренне привязалась к детям и была готова ухаживать за Митей столько, сколько понадобится. Но не это занимало мои мысли. Доктор Немов сказал, что болезнь не опасна и при надлежащем уходе мальчик через три-четыре дня встанет на ноги. Так что об этом я не беспокоилась.

Я думала о том, что граф, к которому в город послали нарочного, конечно же, захочет сразу увидеть больного. А поскольку мальчик находится в моей комнате…

Если ты спросишь меня, чего я ждала от этого посещения и на что надеялась, я не смогу тебе ответить. Я просто хотела его увидеть и хоть немного побыть с ним наедине… относительно наедине.

Занятая этими мыслями, я вышила крестиком веточку сирени, покормила проснувшегося Митю жидкой кашицей, напоила чаем с липовым медом и снова смазала ему миндалины. Они все еще были красные и распухшие, но белых точек стало значительно меньше. Доктор Немов знал свое дело.

Заботу о Ване взяла на себя Анна Леопольдовна. Меня никто не беспокоил, кроме Наташи, принесшей ужин.

Митя, похныкав немного не столько от боли в горле, сколько от жалости к себе, заснул, прижав к себе любимого плюшевого медведя, которому, из солидарности с хозяином, тоже завязали шею мягкой фланелькой.

Я сидела, праздно опустив руки на законченное вышивание, и ждала.

В доме воцарилась тишина.

Я, наверное, задремала, потому что не слышала, как часы в коридоре пробили полночь. Зато услыхала тихий стук в дверь.

Уверенная, что это граф, я дрожащими руками поправила прическу и смятое кружево воротничка.

Подошла к двери и осторожно, чтобы не заскрипела и не разбудила Митю, открыла ее.

Но на пороге стоял вовсе не граф. Это был доктор Немов.

* * *

Он прижал палец к губам и поманил меня за собой. От неожиданности я послушалась и вышла из комнаты.

– Мне нужно серьезно поговорить с вами, Анна Владимировна.

– Сейчас? В эту пору?

– Да, именно сейчас. Идемте со мной в кабинет графа. А за Митю не беспокойтесь, с ним посидит Наташа.

Только сейчас я заметила Наташу, скрытую его могучей фигурой. Она улыбалась, кивала и прочими жестами выражала свое полное согласие со словами доктора.

На миг меня ужаснула мысль, что что-то случилось с графом; но на лице Наташи я не заметила никакого беспокойства или тревоги. Что касается доктора Немова, то он всегда был несколько мрачноват и по его лицу нельзя было ничего угадать.

Мы пришли в кабинет. Доктор включил электрическое освещение (не помню, писала ли я о том, что весь дом графа оборудован этими новомодными светильниками) и бесцеремонно уселся за его стол.

Я осталась стоять.

– Как себя чувствует Митя? – не глядя на меня, спросил Немов.

– Ему лучше, он спит. Но разве вы не собирались еще раз осмотреть его утром? К чему этот поздний визит?

Немов молчал, перебирая бумаги на столе графа.

Я почувствовала, что начинаю сердиться.

– Что-нибудь случилось? Почему не приехал Алексей Николаевич?

– Случилось, – усмехнулся Немов. – Но вы не беспокойтесь, с графом все в порядке. Это его турецкий камердинер снова ввязался в историю… побил кого-то или даже пырнул своим турецким ножом…

– И?

– И граф остался его вызволять. Он приедет утром. Только утром. И поэтому я приехал к вам сейчас.

– Не понимаю, – я села в кресло напротив Немова, – почему вам непременно нужно говорить со мною в отсутствие графа?

– А, – сказал Немов, – в этом-то все и дело. Я, Анна Владимировна, человек наблюдательный. И заметил, какими глазами вы смотрите на нашего губернского сердцееда. Из-за него, знаете ли, многие дамы от огорчения получили нервное расстройство и стали моими пациентками!

– Я полагала, что вы друг графа, – холодно заметила я.

– А я ему друг, – пожал плечами Немов. – Но дело в том, что и вы мне не безразличны.

– Что?! – Мне показалось, что я ослышалась.

– Да-да, именно это я и сказал. Не безразличны. Более того, вы мне нравитесь. Очень нравитесь.

Я просто не знала, что ответить на это бесцеремонное заявление, и молчала.

Приняв мое молчание за одобрение, доктор неспешно продолжил:

– Вы умны, добры и расторопны. Вы не брезгливы и не боитесь труда. Вы порядочная, честная девушка. И наконец, вы молоды, здоровы и привлекательны.

Я слегка улыбнулась этому «наконец». Клянусь тебе, Жюли, я до сих пор не понимала, к чему он все это говорит. И потому следующие его слова были для меня полной неожиданностью.

Доктор неспешно поднялся, вышел из-за стола и, подойдя ко мне, согнулся в глубоком поклоне.

– Имею честь просить вашей руки!

Кажется, я ахнула и отшатнулась. Несмотря на признание, его массивная фигура, нависшая надо мной, его мрачные, глубоко посаженные глаза показались мне исполненными угрозы.

Доктор разогнулся и заложил руки за спину:

– Кажется, вы не поняли меня. Я предлагаю вам стать женою человека, живущего собственным трудом. Я предлагаю вам стать моей спутницей по жизни и помощницей в делах. Я совсем не богат и далеко не столь привлекателен для женщин, как наш общий друг Алексей Николаевич, но я свободен и чувствую к вам самое искреннее расположение.

Говоря так, он с напряженным выражением смотрел на меня сверху вниз. Мне стало не по себе. Я выскользнула из кресла и стала за его спинкой, как будто эта хрупкая преграда могла меня защитить.

– Доктор… – тут я поняла, что у меня совершенно вылетело из головы его имя, – господин Немов… Я признательна вам, но это совершенно невозможно!

– Почему, позвольте вас спросить? – несколько иронически осведомился доктор.

– Потому что я не люблю вас!

– Ах, это… знаете, Анна, глядя на вас, наблюдая за вами, я как-то забыл, что вам всего семнадцать лет и вы все еще наполовину ребенок… Ну какая там любовь! Любовь бывает только в романах. А в жизни, в реальной жизни, которая, в отличие от романов, по большей части печальна и сурова, бывает влечение мужчины и женщины. Бывает необходимость, бывает привычка… Общий дом, общие дети, общий труд – вот что соединяет мужчину и женщину. Ну, иногда еще, в редких, правда, случаях, – взаимное уважение и общность интересов. А любовь – субстанция обманчивая, эфемерная, некое помутнение разума… к счастью, быстро проходящее, иначе она служила бы вечным источником бед и разочарований. Будемте же смотреть на вещи трезво, как разумные существа! Вы мне нравитесь, вы мне подходите, вы вполне устраиваете меня в качестве будущей жены. Я, может, сейчас и не нравлюсь вам, но со временем вы поймете, что я – именно то, что вам нужно.

Я дам вам дом, семью, детей и достойное, пусть и небогатое, существование. Чего еще может желать, на что может надеяться девушка без приданого и без особого положения в обществе? Или, может, вы выберете стать любовницей графа? Записаться под десятитысячным номером? Или все же предпочтете почетное положение жены достойного человека, матери его семейства, унизительной и позорной доле содержанки?

– Перестаньте! – воскликнула я. – Неужели вы думаете, что, говоря так, вы можете хоть сколько-нибудь расположить меня к себе?

– Почему нет? – пожал плечами доктор. Он, видимо, совершенно овладел собой и говорил спокойным, примирительным тоном. – Я же не требую от вас немедленного ответа. После того, как вы останетесь наедине сами с собой, ваш ум, в существовании которого я не сомневаюсь, подскажет вам правильное решение. Я не тороплю вас.

– Мне не нужно времени, чтобы дать вам ответ.

Я тоже, как и он, постаралась заглушить в себе чувства и хотя бы внешне выглядеть спокойной.

– Вы совершенно правы: у меня нет ни приданого, ни могущественных покровителей в обществе, которые помогли бы устроить мою судьбу. У меня нет ничего, кроме меня самой. Верно, это не бог весть какая ценность… Но я отдам себя только тому, кого полюблю всем сердцем и всей душою. Мне жаль вас, доктор. По-видимому, вы никогда не любили, раз считаете любовь пустым звуком и наваждением. Не ждите другого ответа, я никогда не стану вашей.

Я повернулась и вышла из кабинета. Я не смотрела на него, но буквально чувствовала, как сжались в кулаки его сильные руки и полыхнули огнем мрачные, глубоко посаженные глаза. Я поспешила в свою комнату, отослала изнемогавшую от любопытства Наташу и с облегчением заперлась на ключ.

Если ты думаешь, что я была напугана и взволнована, то ты права. Но я была напугана и взволнована не признанием доктора и не его ядовитыми намеками насчет «десятитысячного номера», продиктованными, разумеется, ревностью и завистью. Я беспокоилась об Алексее: где он, что с ним? Правда ли то, что сказал Немов, и его задержали в городе лишь неприятности Якуба ибн Юсуфа?

Глаза мои слипаются, и я уже не различаю строчек. Продолжу завтра,

Любящая тебя Анна.

20 февраля 1900 г.

* * *

Жюли, нынче утром я получила твое письмо… Признаюсь, оно настолько удивило меня, что я несколько раз бралась за перо и снова откладывала, не умея облечь в слова все волнующие меня мысли.

Ты помолвлена с г-ном Демидовым!..

Ты ни разу не писала о том, что любишь его или хотя бы что он тебе нравится…

Тебе всего двадцать лет, и дела ваши не расстроены, как у нас с папенькой, – так зачем, зачем ты идешь замуж за этого сибирского купца?

Неужели только потому, что он подарил тебе, как ты пишешь, несколько якутских алмазов, якобы проданных ему оленеводами за ружья и табак?

И ты в это веришь? Но кто и когда слышал об алмазах в Якутии?![7]

Разве тебя не смущает, что человек, желающий стать твоим мужем, начинает ваши отношения с выдумки, со лжи – пусть даже и вполне безобидной? Подумай об этом, Жюли, подумай, пока не поздно!

Поверь, твоя судьба волнует меня не меньше, чем моя собственная.

Конечно же, я отвечу на твои настойчивые расспросы. Я не «погибла» еще, как ты выражаешься, но мое отношение к этому совсем не такое, как у тебя.

Какая там гибель – любовь графа была бы для меня наивысшим счастьем!

И мне совершенно все равно, что было бы со мною после.

Но увы… Между нами ничего нет, кроме чувств, которые мы вынуждены скрывать… хотя, если верить доктору Немову, даже это мне не слишком хорошо удается.

Однако обо всем по порядку.

Оставшуюся после объяснения с доктором часть ночи я провела без сна. Я все ждала, что в коридоре послышатся знакомые шаги и в мою комнату войдет не мрачный, так напугавший и встревоживший меня доктор, а мой прекрасный возлюбленный.

Пойми, Жюли, с тех пор как я впервые увидела его, все остальные мужчины просто не существуют для меня. Они призраки, тени в лучезарном мире, где живет и дышит Он. Он – солнце, животворное тепло, источник жизни! Он моя единственная радость, мой свет, моя надежда!

Отними у меня эту надежду, и я перестану дышать.

И что мне за дело до того, какие внешние обстоятельства разделяют нас? Что мне за дело до мнения теней и призраков, если я смогу когда-нибудь стать на эту сияющую тропу и пройти по ней столько, сколько мне отмерено, хотя бы несколько шагов!

Митя проснулся и захныкал. Требует мороженого, новую саблю и картинки из волшебного фонаря. Пойду принесу ему чай с медом и лимоном.

21 февраля 1900 г.

* * *

Ирина Львовна отложила лист и вытерла внезапно увлажнившиеся глаза.

Бедная Анна! Такая сильная любовь обречена, это ясно. И при этом Анне неизвестна еще природа той силы, что неодолимо влечет ее к властелину ее дум…

Пройти по тропе! Ступить на нее легко, сойти – невозможно. Бедная девочка!

Или… Впервые за все время, прошедшее с тех пор, как было прочитано первое письмо, извлеченное из бабушкиного саквояжа, Ирина Львовна усомнилась в своей теории.

А может, у них с графом и в самом деле ничего не было, кроме взглядов, вздохов, бесед и случайного соприкосновения рук? Может, для прадеда Карла «внешние обстоятельства» и в самом деле оказались неодолимыми?

Да нет, не может такого быть!

Весь жизненный опыт Ирины Львовны, здравый смысл и отпущенный на ее долю цинизм, который многолетняя педагогическая деятельность усилила и отточила до степени безошибочной проницательности, восставали против такого предположения.

Ирина Львовна с трудом преодолела искушение перебрать все оставшиеся страницы и заглянуть в последнюю.

Эта история, чем бы она ни закончилась, заслуживала того, чтобы пережить ее вместе с Анной, медленно и последовательно, не торопя событий и не лишая себя подробностей.

* * *

Он не приехал, Жюли. Он не приехал наутро, и сердце мое преисполнилось горечи и страха. Чтобы немного рассеяться, после завтрака и обязательных медицинских процедур с Митей я вышла во двор.

Прикатил в своих легоньких дрожках о. Паисий.

Я удивилась: зачем он здесь, если ни графини, ни графа нет дома?

Оказалось, он приехал навестить больного Митю.

И поговорить со мною.

Почему-то это меня нисколько не удивило.

Митя чувствовал себя лучше и был рад гостю. Я думала, что старик начнет бормотать над ним молитвы, окуривать ладаном, но он, расположившись в ногах у Мити, рассказал ему сказку про Бову-королевича и подарил леденец – красного петуха на палочке. Причем прежде, чем вручить леденец, спросил у меня разрешения дать его больному. Я не имела на этот счет никаких запрещающих указаний от доктора и разрешила. Митя принялся за леденец со смешанным выражением боли и удовольствия.

Не удержавшись, я тихо спросила: нет ли у него известий от графа? О. Паисий отрицательно покачал головой и знаком предложил выйти вместе с ним из комнаты. Прикрыв дверь, я машинально повернула в сторону кабинета, но священник уже спускался по лестнице вниз.

Следом за ним я вошла в гостиную, позвонила и попросила принести чай.

– А вот это хорошо! – обрадовался о. Паисий. – Чайку я бы с удовольствием… а то дорога до вас длинная… иззяб!

Весь он был какой-то уютный, домашний, в старенькой рясе и накинутой сверху вытертой кроличьей душегрее; говорил тихо, смотрел безобидно и даже ласково. Чай пил из блюдечка, радостно улыбаясь, намазывал маслом свежие бублики. Мне даже начало казаться, что здесь это единственный человек, с которым я могу не то что посоветоваться… по крайней мере, поговорить откровенно.

И тут он брякнул:

– Я слышал, что вы, барышня, замуж собираетесь за доктора Немова…

Он аккуратно завернул недоеденный кусок сахара в носовой платок и положил в карман.

Я перевела дыхание:

– Кто вам об этом сказал? Это неправда!

– Вот и хорошо, что неправда, – спокойно ответил священник. – Вы девица скромная, благочестивая, добронравная. Зачем вам этот безбожник?

– Совершенно незачем, – согласилась я, успокаиваясь. – Да и он, кажется, не любит меня…

– Какая там любовь! – О. Паисий даже всплеснул сухонькими ручками. – Любовь – чувство божественное, стремление душ, небесная благодать! А у этих, которые думают, что человек не сотворен по образу и подобию Божию, а имеет происхождение от мартышек, какая же может быть любовь? Разве мартышки любят? Совокупляются в темноте и невежестве душевном, плодят себе подобных, да еще и развращают молодежь своими идеями… Вы умница, что отказали ему. Это похвалы достойно! – А вот за что не могу вас похвалить, – продолжал, не давая мне опомниться, священник, – так это за образ мыслей в отношении благодетеля и хозяина вашего!

– Но я…

– Хозяин и благодетель ваш, граф Алексей Николаевич, женатый человек. Да и по возрасту годится вам в отцы. К чему же забивать себе голову несбыточными мечтаниями?

– Да откуда вы все это…

О. Паисий погрозил мне пальцем:

– Дитя, дитя! Что ж вы думаете, люди вокруг вас – слепые? Особливо слуги женского полу… Все вмиг заметят, все сообразят, обо всем сделают выводы! Ежели б еще держали язык за зубами, не обсуждали жизнь своих господ!..

Я опустила голову. Выражение «провалиться сквозь землю» как нельзя лучше подходило мне в этот момент. А я-то думала, что хорошо владею собой и о моих чувствах к Алексею никто, кроме него, не догадывается! Ах, Жюли, какая я глупая!

Но вместо того чтобы оправдываться, уверять, что это все неправда, или, напротив, каяться и обещать подумать над своим поведением, я подняла голову и взглянула на священника взглядом открытым и смелым.

– Все так, как вы сказали, батюшка. Я люблю Алексея Николаевича. И для меня это не просто «божественное чувство, стремление душ, небесная благодать». Для меня это сама жизнь. Я буду любить его всегда, даже если нам не суждено быть вместе. И эта любовь закончится только с моею смертью!

О. Паисий долго молчал, глядя на меня маленькими печальными глазами.

– Беда, если так, – наконец выдохнул он. – Но беда еще худшая будет, если он ответит на ваши чувства… а он, думается мне, может ответить. Не зря он оставил вас у себя в доме, ох не зря!

– Правда?! Вы в самом деле так думаете?

Батюшка пожал плечами:

– Не первый год на свете живу… Чем-то вы его зацепили, милая барышня. Хотя он, в отличие от вас, и виду никакого не подает. Но если он испытывает к вам хотя бы часть того, что испытываете к нему вы, будет беда! И не только для вас, но и для Мирославы Тодоровны!

Я внимала этим речам как самому сладостному бальзаму. Неужели старик думает, что таким образом напугает меня? Да что мне за дело до Мирославы?!

– А графиня-то любит мужа, – словно отвечая моим мыслям, продолжал батюшка. – Всегда любила и будет любить до гробовой доски. Редкой души и благочестия женщина! И крест свой, отсутствие детей, несет безропотно и других женщин прощает мужу кротко и безгневно! И этого ангела, ежедневно молящегося за всех, вы хотите так обидеть? Грех-то какой, дочь моя! Грех смертельный, непростительный!

Я никогда не была жестокой, Жюли, ты знаешь. Я сама удивилась тому, что страстная отповедь батюшки не вызвала во мне ни малейшего стыда или желания отказаться от своей мечты.

– Вам нужно смириться, – тихо, почти ласково, закончил о. Паисий и встал. – Редко, ох как редко, мы получаем в земной юдоли то, о чем страстно мечтаем. Но остается надежда и упование на жизнь вечную…

– Да ведь мне всего семнадцать лет, батюшка! И здоровьем Господь не обидел! Сколько же мне ждать жизни вечной, если в жизни земной нет счастья без графа?

О. Паисий задумался. Потом покачал головой и подошел к двери. Я уже думала, что он оставит мой вопрос без ответа, но он повернулся ко мне и сказал:

– Уезжайте отсюда, и как можно дальше! И немедленно! Знаете, с глаз долой – из сердца вон!.. Все пройдет, все забудется, и вы еще встретите хорошего человека…

Я молча смотрела на него.

Он отвел взгляд и вздохнул.

– Ну, ежели так… тогда вам одна дорога – в монастырь. Надумаете, я вам помогу: и благословение дам, и письмо напишу, чтобы сократили послушничество…

«Офелия, иди в монастырь!»

– Благодарю вас, – сказала я, – за вашу искреннюю заботу.

Священник вздохнул еще раз, благословил меня и удалился.

Знаешь, Жюли, если до разговора с батюшкой у меня еще были какие-то сомнения и колебания, то теперь я точно знала, что делать.

Граф вернется (о, непременно вернется! должен вернуться!) сегодня. Я знаю, я чувствую это!

А графиня проведет в монастыре всю первую неделю Великого поста. Разве это не знак судьбы?

Сегодня ночью решится мое будущее. Моя жизнь.

…И впервые я пишу тебе: прощай, Жюли!

Потому что если он отвергнет меня – ты больше обо мне не услышишь. Уйду ли я в монастырь, уеду куда-нибудь далеко, брошусь с обрыва в озеро – Анна, которую ты знала и, смею надеяться, любила, исчезнет навсегда.

Но быть может, судьба смилостивится надо мной и я достигну желаемого?..

22 февраля 1900 г.

* * *

Ирина Львовна в недоумении воззрилась на последние строчки последнего листа.

Потом перевернула его на обратную сторону, но там ничего не было. Перебрала заново всю распечатку – вдруг там, в середине, случайно завалялись несколько не замеченных ею листов?

Но и эта попытка оказалась тщетной. История графа и Аннет обрывалась на самом интересном месте.

– Ну что это за… – начала было вслух Ирина Львовна, но тут чьи-то горячие сухие пальцы закрыли ей веки.

– Ох, Карл! Не шути так со мной, – простонала бедная Ирина Львовна, с сожалением отводя его руки от своего лица.

– Извини, – усмехнулся Карл. Он уселся напротив нее, подобрал, нагнувшись, рассыпавшиеся по полу листы и сложил их аккуратной стопкой.

– Ты так зачиталась, что ничего не видела и не слышала…

– А где продолжение? Ты спрятал от меня оставшиеся письма – зачем? Затем, что в них содержится неопровержимое доказательство моей правоты?!

– За кого ты меня принимаешь? – обиделся Карл. – Это все. Других писем нет.

Ирина Львовна свирепо уставилась на него.

На самом деле она не допускала и мысли о том, что он говорит неправду.

Просто возмущение и недоверие давали ей законное право смотреть на него в упор – столько, сколько захочется. Заставить его оправдываться и извиняться. Заставить смотреть умоляюще эти глубокие, непроницаемые, то ли темно-серые, то ли синие глаза… Увидеть в этих глазах огненные искры – признаки гнева, радости, желания или других сильных чувств.

Ради этого Ирина Львовна даже пошла на хитрость – тяжко вздохнула и опустила голову. Плечи ее задрожали. Она закрыла лицо руками и тихо, но убедительно всхлипнула.

– Может, дать вам воды? – услыхала она спокойный голос Аделаиды.

Пришлось открыть глаза. Аделаида стояла за спиной мужа, и на руках у нее был Сашенька, непривычно молчаливый, но вовсю таращивший на Ирину Львовну любопытные глазенки.

Не номер, а проходной двор! И почему, почему она не заперла дверь – сразу после прихода Карла?

– Не надо воды, – медленно, словно обессилев, качнула головой Ирина Львовна. – Ничего мне не надо…

– Даже узнать последние новости? – лукаво прищурился Карл.

Он встал, уступив кресло жене, и подошел к окну.

– Вечером будет гроза, – сообщил он, – но к утру погода наладится…

– Это и есть твои новости? – горько осведомилась Ирина Львовна. – Спасибо тебе большое! Просто не знаю, что бы я делала без этой информации…

Карл и Аделаида переглянулись. Они были вместе, они были вдвоем, а Ирина Львовна – одна. Он поделился с женой раньше, чем с ней, и теперь у нее не было даже слабого преимущества осведомленности и общих, хотя бы и временных, интересов.

– Ирина, – мягко сказал Карл. – Я кое-что нашел. Кое-что важное.

– В самом деле? – проронила Ирина Львовна. Ее вдруг охватили усталость и безразличие.

Все бесполезно. Она проиграла. Если других писем нет – а их нет, раз он так говорит, – то какая разница, что он там нашел?! Все кончено. Все кончено, и ничего не будет. Никогда. Не будет ничего, кроме открыток ко дню рождения и Рождеству и – изредка – мучительно кратких телефонных переговоров. Судьба, которая свела их три года назад на несколько звездных дней, которая две недели назад поманила ее призраком счастливой и долгожданной встречи, теперь стремительно растаскивала их прочь. У него – своя жизнь, у нее – своя. Все, что могло у них с Карлом случиться, уже случилось, и никогда не будет ничего нового. Она сможет быть с ним лишь в своих мечтах.

В мечтах… Да ведь она сможет написать об этом книгу… И в книге все произойдет так, как хочется ей!

В конце концов, почему она должна описывать только то, что было, а не то, что могло бы быть?..

Ирина Львовна подняла голову. Аделаида деликатно не смотрела на нее, делая вид, что помогает Сашеньке собрать кубик Рубика. Карл, наоборот, терпеливо ждал, пока она придет в себя, со своеобычным выражением спокойствия и доброжелательности на красивом и благородном (о, самом красивом и благородном из всех виденных ею!), ничуть не изменившемся от времени, лице.

– Я слушаю, – сказала Ирина Львовна. Перед ее внутренним взором уже побежали по белому полю первые строчки нового романа.

* * *

– Что? Ты это серьезно?! – Ирина Львовна не без труда выбралась из захватившей ее грезы. – Ты нашел дневник Юлии Александровны? Той самой кузины Жюли?..

– Да, – с удовольствием подтвердил Карл. В его глазах горел азартный огонь историка и археолога. – Родная сестра твоей бабушки, Татьяна Николаевна, умерла бездетной, не оставив завещания. Квартира отошла государству. А кое-какие безделушки на правах старого друга взял себе на память сосед-антиквар.

– А что, дневник Жюли представляет собой художественную ценность? – удивилась Ирина Львовна.

– Камуски, – вклинился в разговор сын историка и археолога, продолжая сосредоточенно крутить кубик. – Осень класивые камуски!

– Камешки? – догадалась Ирина Львовна.

– Да. Юлия Александровна Демидова, в девичестве Строганова, была дамой не только состоятельной, но и с большим художественным вкусом. Ее дневник переплетен в сафьян и отделан яшмой, бирюзой и сердоликом.

– Дай же мне скорее взглянуть на него! – воскликнула Ирина Львовна, моляще протягивая руки.

Карл вздохнул:

– Есть одна проблема. Антиквар отказался его продать.

– Может, ты предложил ему мало денег?

– Три тысячи долларов – это, по-твоему, мало? – усмехнулся Карл. – Да, торгуясь, мы дошли до такой суммы… В какой-то момент он заколебался, но… И все же я ушел от него не с пустыми руками!

– Да? – лицо Ирины Львовны озарилось надеждой.

– Во-первых, я сфотографировал переплет и титульный лист дневника. – Карл вытащил из кармана распечатанные на принтере цветные фотографии и протянул их Ирине Львовне. – Во-вторых, я узнал причину, по которой он отказался продать мне дневник.

– Причину?..

– Да, представь себе: причина не в деньгах, а во мне. Я чужой, я вообще иностранец, а дневником могут владеть только прямые потомки Юлии Александровны! Каково?! Если бы он не морочил мне голову, а сказал об этом сразу!.. Но ничего, завтра мы вместе поедем к нему, и он не сможет отказать правнучке владелицы дневника!

– А как я докажу, что я ее правнучка? Да, моя фамилия Строганова, я дочь Льва Афанасьевича Строганова, а моя бабушка была урожденная Демидова. И что с того? Мало ли в России Демидовых и Строгановых?

Неужели надо будет показывать антиквару письма Анны? Ох, не хотелось бы…

Карл покачал головой:

– Не думаю. Он сказал, что у него есть верный способ определить, являешься ты потомком Юлии Александровны или нет.

* * *

Антиквар оказался совсем не таким, каким представляла его себе Ирина Львовна. Вместо маленького субтильного старичка с ватой в ушах и обвязанной шерстяным шарфом, во избежание прострела, поясницей она увидела коренастого, наголо обритого мужчину средних лет, одетого в джинсы и кожаный пиджак и с настоящим золотым «Ролексом» на крупном, покрытом синими татуировками запястье.

Несмотря на полууголовную внешность, выражался антиквар вежливо, грамотно и даже изысканно.

Внимательно выслушав краткую родословную Ирины Львовны, он сказал:

– У меня нет сомнений в том, что вы говорите правду. Однако дело очень важное, и мне необходимо убедиться в том, что здесь нет места случайным совпадениям. Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Ирина Львовна, нервно сглотнув, кивнула. Карл ободряюще положил ей руку на плечо. Ирина Львовна вздохнула свободнее. Что бы ни случилось, он не даст ее в обиду. И сегодня они не уйдут отсюда с пустыми руками!

– Прежде всего, этот настойчивый господин – ваш родственник?

– Друг, – холодно заявил Карл.

– И вы ему доверяете? – продолжал антиквар, не глядя на Карла.

– Полностью! – встрепенулась Ирина Львовна. – Больше, чем себе самой!

– Ну, раз так, – антиквар пожал могучими плечами, – тогда продолжим. Назовите вещи, которые оставила своим трем дочерям ваша прабабушка.

– Вещи? – удивилась Ирина Львовна. – Но я…

– Что-то же должно было сохраниться до вас… или ваших двоюродных братьев и сестер!

Ирина Львовна наморщила лоб.

– Прежде всего, дневник, – тихо подсказал ей Карл.

– Да! Дневник в сафьяновом переплете с драгоценными камнями!

– Полудрагоценными, – поправил ее антиквар. – Бирюза, яшма и сердолик – это полудрагоценные камни. Их стоимость относительно невелика, как и стоимость вытертого сафьянного переплета. Совершенно непонятно, почему ваш… друг готов был заплатить за дневник такую цену! Значит, дело не в переплете, а в содержании?

Ирина Львовна тоже пожала плечами.

– Это содержание может иметь ценность только для меня, – сказала она.

– Возможно, – кивнул антиквар. – А возможно – и не только для вас. А что Юлия Александровна оставила своей средней дочери, Анастасии?

Ирина Львовна прикрыла глаза, вспоминая квартиру Дмитрия Сергеевича в Ярославле. Что-то такое он говорил… а, да!

– Бронзовую статуэтку Венеры, начала девятнадцатого века, работы мастерских Растрелли!

– Даже без имени автора, только со штампом мастерской, – довольно кивнул антиквар. – Вещица по тем временам ходовая. Сейчас она стоит несколько дороже, чем переплет дневника, но тоже не Бог весть какие деньги. Ну, а как же с младшей дочерью Марией? Что досталось ей?

Ирина Львовна в недоумении развела руками. Если и было что-то, то она об этом ничего не знала. Но, скорее всего, ничего такого не было. Зоя, возможно, и не поделилась бы с нею бабушкиным наследством, но точно не стала бы ничего скрывать. Да и разве жила б она сейчас в «хрущобе» в Новогиреево, если бы там было что ценное?

– Ничего, – вздохнула Ирина Львовна, – кроме некоторых писем…

Антиквар продолжал молча смотреть на нее.

И это молчание длилось долго.

– Хорошо, – неожиданно сказал он. – Вы меня убедили. Я отдам вам дневник… точнее, продам за оговоренную вчера сумму, – тут он покосился на Карла. Тот согласно кивнул. – Но с одним условием…

– Каким еще условием?

– Я изъял из дневника последнюю страницу. Не беспокойтесь, я сделал это аккуратно… Но получите вы ее только тогда, когда назовете мне третью вещь. Ту, что Юлия Александровна оставила своей дочери Марии.

– А если не назову?

– Что ж, тогда… каждый останется при своем. Вы – при дневнике без последней страницы, а я – при трех тысячах долларов наличными.

Карл полез за бумажником. Ирина Львовна протянула руку. Получив дневник, она бережно завернула его в свой шелковый шейный платок и убрала в сумку.

– Постойте, – остановил их антиквар, когда они уже стояли у двери. – Скажите, Ирина… вы ведь не замужем?

– Нет, – растерянно отозвалась Ирина Львовна.

– Ну и хорошо, – одобрительно кивнул антиквар. – Спрашиваю, потому что у вашего… гм… друга на пальце обручальное кольцо. А вот я совершенно свободен…

– Прощайте, – холодно обронил Карл.

А она в полном остолбенении хлопала ресницами, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Карл открыл перед нею дверь, и она послушно вышла наружу.

* * *

– Каков наглец, – сквозь зубы процедил Карл, когда они вышли из темного подъезда под жаркое московское солнце.

– «Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил сюда?» – немедленно и с удовольствием процитировала Ирина Львовна.

– Вот именно, – отозвался Карл. – Выжига и плут.

– Да ты, брат мой, уж не ревнуешь ли меня? – с ясной невинной улыбкой поинтересовалась Ирина Львовна.

Карл выпустил ее руку и остановился перед ней.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – сказал он серьезно. – И не позволю всяким проходимцам испортить тебе жизнь!

«Вот оно! – в полном восторге подумала Ирина Львовна. – Вот он, звездный момент! Не воспользоваться ли и не сказать ли о том, что именно нужно ей для счастья?»

Какое-то шестое… нет, седьмое, восьмое чувство удержало ее от этого необдуманного поступка.

И чувство было совершенно право, потому что из-за угла дома показалась Аделаида с Сашенькой.

– Мы собираемся в Кремль и в Алмазный фонд, – сообщил Карл, которого явление жены, видимо, нисколько не удивило. – Пойдешь с нами?

– Мне не терпится прочитать дневник, – отказала ему Ирина Львовна, внутренне мобилизуясь. Она-то появление Аделаиды рядом с домом антиквара поняла правильно. Как вотум недоверия. А возможно, и объявление боевых действий.

– А, так вы получили дневник? – с вежливым интересом спросила Аделаида. – Поздравляю. Значит, теперь мы можем вернуться домой? – С этими словами она взяла Карла под руку и сквозь полуопущенные ресницы посмотрела на него снизу вверх. Сашенька восторженно завизжал и полез на отца, словно обезьяна на пальму.

«Никаких шансов, – шепнул Ирине Львовне холодно-злорадный внутренний голос. – Только посмотри, каким взглядом он ответил на взгляд жены! Как нежно и ласково прижал к себе сына!»

– Можем, – услыхала она сквозь окутавший ее промозглый туман спокойный голос Карла, – вот завершим здесь все свои дела и вернемся.

Ирина Львовна осталась одна. Прошла вперед, к бульвару, выбрала пустую скамейку под липами, села. Впервые за последний год ей так сильно захотелось курить, что она завертела головой, высматривая табачный ларек. Мучительным усилием удержала себя – зря, что ли, она два года потратила на избавление от этой вредной и опасной для ее слабых легких привычки? Зря, что ли, укрепляла волю, вспоминая брезгливую гримасу Карла, когда он рассуждал на тему курящих женщин?..

– Все для тебя и из-за тебя, – прошептала Ирина Львовна, глядя перед собой невидящими глазами.

– Ты озарил мою жизнь и придал смысл моему существованию. Я буду любить тебя всегда, даже если нам не суждено быть вместе. И эта любовь закончится только с моею смертью… Ох, Анна, как же ты была права!..

* * *

Дневник Жюли оказался, собственно, не дневником, а мемуарами. И начинались эти воспоминания не с радужного детства или мечтательной юности, а со свадьбы с г-ном Демидовым. Должно быть, практичная Жюли полагала, что в девичестве с ней просто-напросто не происходило ничего интересного, заслуживающего упоминания.

Кроме того, в отличие от своей романтической кузины, она явно предпочитала лаконичный стиль изложения.

И все же Ирина Львовна надеялась извлечь из мемуаров всю необходимую информацию – просто потому, что больше надеяться ей было не на что.

Натолкнувшись на пятой странице на имя Анны, Ирина Львовна глубоко вздохнула и прикрыла рукой глаза, перед которыми внезапно заплясали разноцветные точки. Такое с ней случалось и раньше, и она знала, что надо просто спокойно посидеть с закрытыми глазами минут пятнадцать-двадцать, пока это неприятное явление не пройдет само собой. На всякий случай она закрыла дневник, убрала его в сумку, а сумку обхватила обеими руками и крепко прижала к животу.

* * *

Когда Анна, тихо постучав, вошла в кабинет графа, он оказался там не один. В кабинете находился его управляющий, который, стоя перед письменным столом и почтительно склонив голову, внимал инструкциям.

– Присядьте, Анна Владимировна, – сказал граф. – Я сейчас закончу.

Анна, прислушиваясь к его спокойному голосу, отдававшему приказания в полной уверенности, что они будут безукоризненно выполнены, вертела в руках книгу. Тот самый том Свода законов, где говорилось о разводе. Она все собиралась вернуть ее на место до возвращения графа, но не успела; зато теперь книга служила ей предлогом для того, чтобы находиться здесь.

Отпустив управляющего, граф встал из-за стола и подошел к Анне.

– Я так благодарен вам за заботы о Мите, – ласково произнес он, беря ее руку и поднося к губам.

Анна выронила книгу. Та с глухим стуком ударилась об устилавший весь кабинет турецкий ковер. Ни он, ни она этого не заметили.

Граф не торопился отпускать ее руку, а она вовсе не собиралась ее отнимать.

Не удержавшись, она подняла другую руку и трепещущими пальчиками провела по его густым, светлым, как солнечное пламя, волосам.

Как ни легко, почти невесомо было это прикосновение, он почувствовал его, поднял голову и глянул на нее затуманенными глазами.

– Анна… Неужели вы…

– Да, да, Алексей! – шептала она, задыхаясь от волнения. – Да! Я люблю вас!..

И вдруг он отпрянул от нее.

Отступил на шаг. Провел перед лицом своей совершенной вылепки рукой, словно прогоняя бредовые, на миг затуманившие разум видения.

Анна, закусив губу, моляще протянула к нему руки. Он отрицательно качнул головой и отступил еще дальше.

– Уходите, – не своим, четким и спокойным, а хриплым и глухим, словно мгновенно севшим, голосом приказал он. – Оставьте меня. Я слишком… слишком дорожу вами, чтобы погубить!

Но, вместо того чтобы дожидаться ее ухода, он круто повернулся и ушел сам.

Анна без сил опустилась на ковер.

* * *

Если бы Анна Строганова была настоящей трепетной героиней романа, она так и осталась бы сидеть на полу, переживая услышанное, можно сказать, вынужденное признание графа. После чего, обливаясь слезами, вернулась в свою комнату и там, проведя в размышлениях бессонную ночь, приняла бы одно из тех решений, о которых писала в своем последнем письме к Жюли: уехала бы куда глаза глядят, ушла бы в монастырь или бросилась с обрыва в озеро.

Но в ней, в этой изнеженной светской барышне, проснулась кровь ее новгородских предков, которые с рогатиной ходили на медведя, в берестяных челнах доплывали до скандинавских берегов и целыми ковшами пили медовую брагу без малейшего вреда для здоровья.

Она вытерла слезы и решительно встала. Подошла к окну, откинула тяжелую гардину – и вовремя.

По темной, скупо освещенной аллее к воротам легкой тенью пронесся всадник.

В лунном свете сверкнули серебром его волосы. Огромный вороной конь двигался бесшумной иноходью, словно летящая глыба мрака; очарованной Анне показалось, что его копыта почти не задевают присыпанной свежевыпавшим снегом земли.

Анна метнулась к себе, торопливо схватила салоп и пуховый платок. Вполголоса, чтобы не проснулся Митя, проклиная непослушные крючки, застегнула высокие ботинки. Сбежала по боковой лестнице вниз, к комнатам горничных (граф, в соответствии с собственным либерализмом и новомодными европейскими теориями о равноправии, предоставил всем слугам по отдельной небольшой, но чистенькой и уютной комнате).

Постучала в Наташину дверь. Сначала тихо. Потом сильнее. Потом еще сильнее. Наконец забарабанила в нее кулаком.

Дверь наконец приоткрылась. В образовавшуюся щель осторожно выглянуло круглое лицо Наташи и при виде барышни мгновенно покрылось багровым румянцем.

– Сейчас я, сейчас, – забормотала она, делая попытку закрыть дверь. Но Анна, удивляясь самой себе, не дала ей этого сделать и, применив силу, наоборот, распахнула ее настежь.

Наташа ахнула и растопырила руки. За ее спиной, загораживая собой кровать с мятыми и скомканными простынями, стоял Якуб ибн Юсуф в одних красных, подпоясанных витым золоченым шнурком шальварах и сжимал в руке кривой турецкий кинжал.

При виде барышни он опустил руку с кинжалом и, преспокойно повернувшись к ней спиной, принялся одеваться.

– Якуб, – сказала Анна, не обращая внимания на Наташу, пытавшуюся задом наперед надеть свою цветастую кофту, – граф уехал!

– Давно? – деловито осведомился Якуб.

– Пару минут назад…

Якуб кивнул, вышел из комнаты и остановился перед Анной, внимательно глядя на нее.

– Куда он мог поехать, Якуб?

Якуб молчал, видимо принимая какое-то решение.

– В карете или верхом? – наконец осведомился он.

– Верхом! На вороной лошади! И одет совершенно не по-зимнему!

– Значит, очень спешил, – задумчиво отозвался Якуб.

В этот момент одевшаяся и даже успевшая пригладить себе волосы Наташа сделала попытку выйти из своей комнаты, но Якуб одним движением руки услал ее назад.

– Это все из-за меня… Якуб, миленький, куда он мог поехать? С ним ничего не случится?

Вместо ответа Якуб взял ее за локоть и отвел подальше от двери.

– Господин уехал без своего верного Якуба, – сказал он, укоризненно глядя на Анну. – Что такое вы могли сказать господину, что он уехал вот так, внезапно, даже не предупредив меня?

– А может, он искал своего верного Якуба и не нашел, – мстительно ответила новая, преобразившаяся Анна, – потому что Якуб в это время…

Якуб ибн Юсуф мрачно нахмурился.

– Но господин может об этом и не узнать, – продолжала новая, уверенная в себе и не знающая сомнений Анна, – если Якуб ибн Юсуф скажет, где я смогу его найти!

* * *

– Ты не сможешь его найти, – отрицательно покачал головой Якуб.

– Одна – возможно. А с тобой найду обязательно!

– Женщина! Из какого теста ты сделана?! Ты готова ехать сейчас, в ночь, вдвоем со мной?

– Поеду куда угодно и с кем угодно, лишь бы найти его! А тебя я не боюсь, ты не причинишь вреда той, которую твой господин… которую он…

Якуб ибн Юсуф упрямо молчал.

Анна, пожав плечами, обогнула его и подошла к Наташиной двери. Та немедленно распахнулась ей навстречу.

– Наташа, – сказала Анна, – мы с Яковом Осипычем уезжаем, а ты присмотри за Митей. Обещаю, что граф про вас ничего не узнает… По крайней мере, от меня, – добавила она для очистки совести.

– Поезжайте, барышня, – кивнула Наташа, глядя на Анну со смесью ужаса и восторга. – Бог вам судья! Я ведь все знала, все примечала, о чем вы мечтаете!

– Горничные всегда все знают, – проворчал Якуб, – это ошибка – думать, что они слепые…

Повернувшись к Наташе, он поднес палец к губам и грозно нахмурил брови. Наташа, вздернув нос, гордо прошла мимо него к лестнице.

– Теперь еще карету закладывать, – продолжал ворчать Якуб.

– Не надо карету, я поеду верхом!

Якуб ибн Юсуф только развел руками и призвал на помощь священное имя Аллаха.

* * *

Вопреки ожиданиям и, если уж говорить честно, опасениям Анны, успевшей продрогнуть в неудобном мужском седле, ехать пришлось всего несколько верст. Просека с темными елями вывела их к бревенчатому срубу, обвешанному сосульками и сверкавшему в лунном свете снежной шапкой крыши не хуже какого-нибудь петербургского дворца.

Окна сруба светились приятным даже на расстоянии мягким оранжевым светом. Из трубы вился дымок.

– Охотничий домик, – сказал Якуб, натянув поводья. Его лошадь, сухая караковая кобылка, нервно затанцевала на месте.

– Фатима чует жилье, – усмехнулся Якуб, – и Наполеона!

– А Наполеон – это…

– Вороной жеребец господина. Но сегодня Фатиме не удастся побыть с ним вдвоем, потому что мы возвращаемся домой. Я, как и обещал, привез тебя сюда. Остальное – твое дело. Если господин узнает, что я без позволения последовал за ним, да еще привез тебя, он… В общем, меня здесь не было!

Развернувшись и хлестнув кнутом нервную Фатиму, Якуб ибн Юсуф исчез в темноте леса.

Прежде всего Анна отыскала конюшню (ею оказалась небольшая, на несколько стойл, пристройка) и, как умела, распрягла свою лошадь, смирного гнедого двухлетка. Наполеон в своем стойле презрительно фыркал, кося на них фиолетовым глазом и переминаясь с ноги на ногу.

Выбравшись из конюшни и отряхнув с платка и салопа прилипшее сено, Анна, стараясь не скрипеть снегом, обошла дом и поднялась на крыльцо.

Дверь, к счастью, оказалась не заперта. Да и от кого было ему запираться в собственных владениях и на собственных землях?

Если бы Анна не была так взволнованна, она обязательно отметила бы разительное отличие внутреннего убранства охотничьего домика от его внешней суровой простоты и непритязательности.

Мягкий, невыразимо приятно пахнущий кленовыми поленцами полумрак, ласкающий усталую ногу ковер из звериных шкур, яркие отблески огня из камина на темных деревянных стенах, увешанных оружием и головами убитых медведей и волков…

Большой стол с тяжелыми, устланными такими же шкурами дубовыми креслами, который, казалось, по первому мановению руки мог быть уставлен блюдами с дымящимся мясом и чашами с греющими тело и веселящими душу напитками.

Сквозь застилавший ее глаза туман Анна, однако же, четко увидела хозяина этого великолепия, раскинувшегося в кресле и вытянувшего длинные ноги поближе к камину. Граф был в том же платье, в котором в спешке покинул дом; исчезла лишь венгерская бекеша, а сапоги сменились мягкими турецкими чувяками.

Он сидел, откинув голову на подлокотник кресла, с полузакрытыми глазами и курил кальян, слабый приятный аромат которого был все же ясно различим среди мощных, настойчивых волн, шедших от горящих поленьев.

Анна, прижав руки к груди, судорожно вздохнула. Граф вздрогнул, приподнял голову, повернулся да так и застыл с янтарным чубуком в уголке четко и строго, как на старинной монете, очерченного рта. Потом досадливо поморщился, помотал головой и тихо произнес:

– Этого еще не хватало… Галлюцинации…

Ему показалось, что девушка легко и плавно подплыла к нему по воздуху, не касаясь земли.

На самом деле мелкие, семенящие от слишком тесно зашнурованных ботинок шажки Анны совершенно глушились густым и длинным ворсом ковра.

Грациозно опустившись на ковер у его ног, она восхитительным, исполненным притягательной женской силы движением обняла его колени и устремила на него сияющие, словно звезды морозной ночью, глаза.

«Это сон, – с облегчением и неимоверной радостью подумал граф, – недаром же вкус кальяна был сегодня какой-то особенный. Этот мошенник Якуб давно собирался подсыпать в курительную смесь немного гашиша… Клялся и убеждал, что я ни секунды об этом не пожалею…»

Похоже, Якуб был прав.

Граф отбросил в сторону коварный кальян и, наклонившись, жадно, как пчела к цветку, припал к нежным полураскрытым девичьим устам.

* * *

Прижавшись разрумянившейся от тепла и долгожданной ласки щекой к плечу графа, Анна водила пальчиком по его обнаженной груди, очерчивая контуры выпуклых, обтянутых гладкой шелковистой кожей мускулов.

Граф, запрокинув свободную от Анны руку за голову, наслаждался ее нежными прикосновениями и бездумно глядел в потолок.

Анна, как и любая женщина, оказавшаяся наедине с мужчиной, не могла долго хранить молчание. К тому же его спокойствие и безмятежность после только что пережитой страстной бури начинали ее немного тревожить.

– Алексей, – вымолвила она наконец, – знаешь… Я должна тебе признаться, что это вовсе не сон…

– Анна, – отозвался граф, улыбаясь, – знаешь… Я тоже должен тебе признаться, что догадался об этом. Практически сразу. Как только сломанная пластинка твоего корсета расцарапала мне руку.

Анна испуганно ахнула и, завладев его правой рукой, принялась покрывать кровоточащую царапину на ладони быстрыми легкими поцелуями.

– Это не сон, – продолжал граф, мягко отнимая руку. Он медленно провел ладонью по ее бедру, на котором еще оставались ее собственные алые капли, последние знаки девичества.

– Видишь, твоя кровь смешалась с моей… Так что это не сон. Это судьба.

– Это судьба, – тихо и счастливо повторила Анна.

Зимняя ночь длится долго. Еще так далеко до рассвета!

Еще далеко то время, когда наступит день и заставит их взглянуть в лицо случившемуся. Эта кровать под стерегущим тепло и покой плотным пологом – как лодка посреди бескрайнего моря. Им еще плыть и плыть в ней в блаженной отрешенности от всего мира…

Еще далеко до рассвета, далеко до берегов, где обоих ждет новая жизнь, новые отношения друг с другом и другими людьми, новые радости и новые страдания…

Все еще далеко! Благословенна долгая зимняя северная ночь!..

* * *

Ирина Львовна вытерла увлажнившиеся глаза.

Без сомнения, все так и было.

И Жюли честно написала бы об этом в своем дневнике, если б не ее пристрастие к лаконизму и сухому изложению фактов. Она не пожалела бы на это волнующее описание нескольких страниц, вместо того чтобы между скрупулезным перечнем свадебных расходов и описанием подготовки к отъезду в сибирское имение мужа вставить одну-единственную короткую фразу:

«Анна, как я и опасалась, все-таки сошлась с графом Б.».

* * *

Первым побуждением Ирины Львовны было немедленно звонить Карлу. Пусть увидит среди блеска драгоценностей Алмазного фонда иные, не менее яркие звезды… например, мои изумрудные глаза. Глаза, глядящие на него с давнишним ожиданием и восторгом!

Пусть осознает свое поражение и приготовится к расплате!

Ну и что, что рядом жена?

Такому человеку, как он, умеющему в совершенстве владеть собой в любых ситуациях, не составит труда найти предлог пораньше вернуться в гостиницу. А потом и отлучиться из гостиницы по срочным, совершенно неотложным делам в какой-нибудь… охотничий домик.

Ведь не составит труда?..

Ну, разумеется, нет.

Но только в том случае, если он сам этого захочет.

А если не захочет?

Конечно, «долг чести» для такого, как он, очень сильный аргумент. Возможно, самый сильный.

Может, он и решит отдать ей этот долг.

И это будет именно возвращением долга.

И только. Ничего более.

Но разве этого она хочет? Разве она хочет принуждать его? Разве ей нужно, чтобы он подарил ей несколько мгновений близости, а сам в это время думал о ком-нибудь другом – да хотя бы о собственной жене?

От этой картины, мгновенно нарисованной услужливым писательским воображением, Ирину Львовну жарким июльским днем пробила ледяная дрожь.

Что, если он и в самом деле не испытывает к ней никаких чувств, кроме дружеских или почти родственных? Что, если его забота вызвана вовсе не скрытым интересом к ней как к женщине, а просто присущей ему добротой и признательностью… ну, или, если верить Аделаиде, – еще и восхищением перед ее талантом?

Если это так, он отнюдь не обрадуется, даже в глубине души, своему проигрышу.

Наоборот, это поставит его в крайне неловкое положение.

Ирина Львовна грустно улыбнулась, отметив, что даже в такие волнующие моменты сохраняет способность четко и ясно формулировать свои мысли.

Все-таки железная логика – вещь иногда очень полезная. Даже для влюбленной женщины.

Особенно для влюбленной женщины.

«Подождем, – сказала себе Ирина Львовна. – Не будем спешить. У нас еще есть время».

Посмотрим. Подумаем. Решим.

Ну а пока вернемся к мемуарам Жюли. Что-то ведь должно же там быть о дальнейшей судьбе ее «павшей» кузины…

* * *

Следующее упоминание об Анне датировалось январем 1901 г. В промежутке Жюли кратко, но не опуская ничего существенного, описывала свою новую жизнь на берегах Лены, старинный деревянный Якутск, жгучую летнюю жару и невыносимые зимние холода. Судя по всему, Жюли была полностью занята обустройством своего сибирского быта. Кроме того, в январе 1901 г. она была на втором месяце беременности и мучилась ранним токсикозом.

Тем не менее в конце января 1901 г. она написала: «Меня начинает беспокоить отсутствие вестей от Анны. Николай собирается через две недели в Петербург, а затем и в Петрозаводск, посетить тамошний оружейный завод. Я поеду с ним и постараюсь что-нибудь выяснить. Дядюшка Борис пишет из Ярославля, что Владимир Андреевич сделался совсем плох. Значит, я не могу тревожить его расспросами по поводу его дочери».

Сказано – сделано. Принявшую решение Жюли не могли остановить ни беременность, ни токсикоз, ни вялое сопротивление мужа Николая, пугавшего ее дорожными затруднениями.

В середине февраля Жюли с мужем посетили имение графа Безухова в Олонецкой губернии. И никого там не нашли. То есть почти никого. Господский дом стоял пустой, с заколоченными окнами и наглухо запертыми дверями.

Обнаруженный во флигеле сторож был мертвецки пьян. С большим трудом, через несколько часов, используя попеременно холодную воду, подкуп, лесть и угрозы, супругам Демидовым удалось узнать, что он, сторож, нанят совсем недавно управляющим, господ в глаза никогда не видел и понятия не имеет, что с ними стало.

Где сам управляющий? А кто его знает… говорят, уехал за границу.

Доктор Немов? Вроде был такой… да, говорят, спился. Вроде видели его в каком-то кабаке в городе… да, скорее всего, брешут.

Отец Паисий? Как же, знаю. Помер, как есть помер! Жалко, хороший был батюшка, душевный…

Слуги? Не, никого не знаю! Никого не видел. Ничего не слышал.

Рублишком бы пожаловали, барин, потому что дело наше такое… в сторожах состоим. Нам за лишние разговоры не платят!

Но не помог и рублишко. Похоже, он действительно больше ничего не знал.

Другая на месте Жюли, да еще будучи «в интересном положении», непременно сочла бы, что сделала все возможное. Анны нет, и узнать про нее совершенно не у кого. Ну что ж, глядишь, и объявится со временем сама. А у нее, Жюли, достаточно других, более важных забот…

Так или примерно так убеждал свою молодую жену Николай Демидов, когда они возвращались в Петрозаводск. Молодая жена терпеливо выслушала все его доводы, после чего задумчиво покивала своей прелестной головкой в каштановых, отливающих золотом кудрях, сверкнула темно-зелеными, как изумруд, глазами и сказала:

– Мы остаемся в Петрозаводске. Будем искать доктора Немова. Это единственная ниточка, которая может привести нас к Анне.

Муж тяжело вздохнул и покорился.

* * *

Жюли писала:

«Несмотря на то, что Николай не верил в успех затеянного мною предприятия, он все же очень помог. Без него едва ли удалось бы отыскать Немова, тем более что он и в самом деле сильно пил, совершенно опустился и обитал теперь в трущобных кварталах, где приличной женщине даже днем появляться было небезопасно».

Когда муж Жюли нашел бывшего земского доктора, протрезвил и, насколько это было возможно, привел в допустимый в обществе вид, Жюли пожелала говорить с ним лично.

Доктор Немов, громоздкий, угрюмый, с обрюзгшим лицом и сильно дрожавшими руками, сидел на плюшевом диванчике в номере супругов Демидовых и мрачно смотрел на стол с дымящимся самоваром, на синее блюдце с колотым сахаром и замечательными маковыми бубликами, которые подавались к чаю только самым солидным, уважаемым клиентам гостиницы. На столе имелась также купленная Николаем полтавская полукопченая колбаса, свежий ситник, сливочное масло в масленке и бутылка сельтерской воды. Вот только спиртного там не было ни капли.

– Не буду я с вами говорить, – капризно заявил Немов, прикрывая лицо большой, костистой, поросшей черными волосами рукой. – Водочки бы мне…

– На сей раз обойдемся без водочки, – возразила сидевшая напротив молодая рыжая дама в зеленом, под цвет глаз, платье. Было в ней что-то доктору Немову неуловимо знакомое…

– Кто вы? – хмуро спросил Немов, смирившись и придвигая к себе колбасу.

– Я – Юлия Александровна Демидова, – отрекомендовалась дама, любезно наливая ему чаю в стакан с массивным серебряным подстаканником.

– Это ни о чем мне не говорит. – Немов безразлично покачал головой.

– Я – Юлия Александровна Демидова, – настойчиво повторила дама. – До замужества – Строганова. Двоюродная сестра Анны Владимировны Строгановой.

Немов поперхнулся колбасой и закашлялся. Кашлял он долго и мучительно, а кончил тем, что попытался удрать. К счастью, за дверью дежурил коридорный Семен, мужик могучий и не склонный к рассуждениям, к тому же – регулярно получавший от Николая Демидова «на чай».

Он и вернул в номер отчаянно упиравшегося доктора и легким толчком в грудь заставил снова сесть на диванчик.

Николай, до этого безмолвно сидевший рядом с женой, встал и подошел к доктору.

– Это вы убили ее? – спокойно, даже равнодушно осведомился он.

Жюли вскинулась и дикими глазами посмотрела на мужа. Тот успокаивающе улыбнулся ей и сделал знак молчать. Повернулся, приблизил свое полное, румяное, в окладистой русой бороде лицо к искаженной физиономии доктора.

– Как это произошло? Говорите!

Доктор закрыл лицо обеими руками и затрясся в беззвучных рыданиях.

– Я… я не убивал ее! Я не знаю, кто… не знаю, что с ней сталось! Боже! Пощадите, я и так чуть с ума не сошел от всей этой истории!

– Рассказывайте, – тихо и убедительно повторил Николай.

* * *

Доктор Немов не убивал Анну Строганову, нет! Как вы только могли подумать такое?!

Напротив, он высоко ценил эту девушку и даже делал ей предложение – разумеется, до того, как она сошлась с этим… с графом Безуховым. Вот кого он с удовольствием убил бы, не чувствуя ни малейшего угрызения совести! Но увы… Безухов жив и здоров. А вот Анна… Кто знает, где она и что с ней теперь?

По порядку? Извольте. Хотя с рюмкой, одной-единственной рюмочкой, вспоминать было бы гораздо легче…

Немилосердные допросчики сжалились над ним, и рюмка была подана. Одна-единственная, как он и просил.

Но даже и от одной-единственной – мысли прояснились, руки стали меньше дрожать, а голос доктора обрел, хотя бы отчасти, былую уверенность и силу.

Анна сошлась с графом, когда законная жена его, графиня Мирослава, была в Богоявленском монастыре, где, между прочим, усердно и неустанно молилась о даровании ей ребенка.

Он, доктор Немов, полагал, что это невозможно: у графини, вернее всего, была непроходимость фаллопиевых труб. Но не считал себя вправе расстраивать и лишать последней надежды женщину, и без того несчастную холодностию и невниманием мужа.

Кроме того, он думал, что и новая связь графа окажется недолговечной. В Анне Строгановой, да простят его ее родственники, не было ничего такого, что отличало б ее от ее предшественниц, среди которых, по слухам, были и известные красавицы, и известные скромницы.

Но с Анной с самого начала все пошло не так.

Как только графиня вернулась из монастыря, граф объявил ей, что любит другую женщину и намерен на ней жениться. А с ней, графиней Мирославой, соответственно, развестись.

При этом готов оставить ей имение, дом в Петербурге и дачу в Крыму, а также половину своих наличных денежных средств. Сам же он собирается забрать своих усыновленных племянников и с ними и этой женщиной уехать за границу. Всю постыдную, тягостную и неприятную процедуру развода он, разумеется, берет на себя. Он бесконечно виноват перед женой, она вправе ставить ему любые условия, но при этом решение его твердо.

Графиня от услышанного упала в обморок. Ему, доктору Немову, пришлось немало повозиться с ней, потому что у нервных и чувствительных особ болезнь может затянуться настолько, насколько сами эти особы сочтут уместным.

Граф приказал окружить графиню всеми необходимыми заботами, регулярно справлялся о ее здоровье и даже сам, лично, пару раз подал ей приготовленную доктором успокоительную микстуру.

Но от решения своего не отказался.

Он лишь перевез Анну в город, в специально нанятую квартиру, куда наведывался почти каждый день.

Ему, доктору Немову, также пришлось посетить Анну. Когда граф, продолжавший считать доктора своим другом, однажды вечером явился в его холостяцкую квартиру и сообщил, что у Анны случаются обмороки и ее отчего-то тошнит по утрам, доктор готов был задушить его голыми руками.

Но отступился от своего намерения, сообразив, что это будет не так-то просто. Граф, при всей своей худощавости, обладал нешуточной физической силой.

Анна, как и предполагал Немов, оказалась беременною.

Какая ирония судьбы! Одна, имея на графа все законные права, больше двадцати лет пыталась стать матерью; а другая, едва оперившаяся девчонка, понесла сразу же, буквально (если смотреть по срокам) с первого любовного свидания!

И эта девчонка не чувствовала ни стыда, ни малейшего угрызения совести! Она была совершенно обрадована известием, счастлива и спокойна, словно забеременела в законном браке, а не отобрала мужа у достойной всяческого уважения женщины.

О времена, о нравы!

Графиня же, оправившись от болезни, поступила мудро и благородно.

Она заявила, что не станет бороться с непреклонной волей мужа, которого, несмотря ни на что, продолжает любить и желает ему счастья. Она лишь просит его о небольшом одолжении.

Об отсрочке. Хотя бы это он может сделать для нее, для той, которая посвятила ему всю жизнь, отдала всю молодость и свежесть чувств?..

О да, разумеется, он может. Процедура развода длится долго, может пройти не менее года, прежде чем он и она получат свободу… А до этого, если она хочет, он будет продолжать жить в имении, под одной с ней крышей, и вообще соблюдать все внешние приличия.

О нет, он не так ее понял. Она просит не подавать пока на развод. Ей нужно время, чтобы подготовиться к неизбежной огласке. Ей нужно время, чтобы примириться с мыслью о том, что придется расстаться с ним навсегда. Ей нужен этот год для того, чтобы… ах, неужели ему так уж нужны объяснения? Неужели он не может просто сделать эту небольшую любезность для женщины, которая, как-никак, все эти годы была ему верной и преданной женой?

– Полгода, – коротко заявил граф.

– Девять месяцев, – ответила графиня.

Граф подумал и согласился. Все равно прямо сейчас уехать за границу у него не получится. По многим причинам. Чтобы привести в порядок дела, оформить имущество на Мирославу, нужно время. Да и Анна неважно себя чувствует из-за беременности. Не лучше ли дождаться родов и вместо того, чтобы появиться в Ницце с беременной любовницей, приехать туда с законной женой и маленьким сыном?

В том, что будет именно сын, граф почему-то не сомневался.

* * *

В этом месте своего рассказа доктор Немов затих, умолк и стал тревожно озираться по сторонам. Видно было, что он подошел к самому трудному периоду, о котором рассказывать ему совершенно не хотелось.

Он снова закапризничал. Требовал денег и водки. В противном случае грозился выпрыгнуть в окно и пожаловаться на супругов Демидовых первому встречному городовому. Но супруги были непреклонны.

– Мы находимся на втором этаже, – напомнила доктору Жюли. – Под окном – обледенелая булыжная мостовая. Хотите сломать себе руку или ногу, тогда прыгайте!

– А вопрос денег или иной компенсации за потраченное вами время, – спокойно добавил Николай, – мы обсудим после того, как вы все правдиво нам расскажете. Не беспокойтесь, не обидим.

Доктор Немов отломил кусок ситника, задумчиво пожевал его. Потянулся за сельтерской водой, но тут же, с гримасой отвращения, отставил бутылку в сторону.

Жюли налила ему еще чаю.

– Ладно, – внезапно решившись, заговорил доктор. – Может, если расскажу вам, сниму тяжесть с души…

* * *

За несколько дней до родов Анны граф внезапно был вызван в Петербург, в Департамент государственной полиции. Повестку привез нарочный, офицер в чине капитан-исправника, и подписана она была самим Звоновским…

Жюли недоуменно подняла брови.

– Директор департамента Звоновский Сергей Эрастович, – тихо подсказал ей внимательно слушавший доктора муж. – А сам Департамент – не что иное, как бывшее Третье отделение собственной Е.И.В. канцелярии. Политический сыск.

– Но какое политическое преступление мог совершить граф Безухов, столбовой дворянин, Рюрикович?..

Доктор отвел глаза и как-то криво усмехнулся.

– Граф завел для своих крестьян библиотеку, точнее, избу-читальню. Я с самого начала говорил ему, что дело зряшное и даже вредное – приобщать наших исконно-посконных мужичков к просвещению… Но разве он когда меня слушал? Так вот, в этой самой избе по доносу были обнаружены запрещенные книги Михаила Бакунина, графа Кропоткина и других русских анархистов…

– Откуда они там взялись? – быстро спросила Жюли.

– Кто написал донос? – быстро спросил Николай.

– Принес их туда я, – опустив голову, признался Немов. – Взял из библиотеки графа и принес. Не стану отрицать, я ненавидел Алексея Безухова.

– А что бы вы, – внезапно он повернулся и устремил длинный, пожелтевший на конце от табака палец в сторону Николая, – что бы вы испытывали к человеку, которого долгие годы считали своим другом, а он соблазнил девушку, которую вы… на которой вы собирались жениться?

Николай пожал плечами:

– Не знаю. Но доносить на него я бы не стал, – твердо произнес он.

– Вот и я не стал, – вздохнул Немов. – Я хотел наказать его, да! Я хотел, чтобы мужички, набравшись анархистских идей, в один прекрасный день с топорами и вилами явились к его воротам, чтобы восстановить «мировую справедливость»! Но доноса на него я не писал!

– Кто ж тогда написал? Священник, отец Паисий?

– Вы и про попа знаете? – несказанно удивился Немов.

– Знаем. Мы вообще многое знаем, – сурово заявила Жюли. – Так что не пытайтесь нас обмануть или что-нибудь скрыть…

– Чего уж теперь скрывать… – безнадежно махнул рукой доктор. – Нет, я не думаю, что это был отец Паисий. Конечно, кто-нибудь из крестьян мог рассказать ему на исповеди, что читал богопротивные книги, но… Нет, это не он. Скорее, кто-нибудь из этих самых крестьян. Кто-нибудь из тех, кто графским попечением стал грамотным… Вот и употребил свою грамотность на нужное, государственное дело!

В тот момент, когда принесли повестку, я находился рядом с графом. Я сразу понял, откуда ветер дует, а он, разумеется, ни о чем не догадывался. Он спокойно пожал мне руку, попросил, понизив голос, чтобы я наведался к Анне и сообщил ей, что он уедет на день-два, ни в коем случае не больше.

– Но вы же могли поехать вместе с графом в Петербург, – взволнованно проговорила Жюли, – могли явиться к этому… Звоновскому и заявить, что это вы взяли книги у графа и подложили их в читальню?

– С какой стати я стал бы это делать? – мрачно усмехнулся Немов. – Я же говорил вам: я ненавидел графа. Да и что такого грозило ему за эти книжки? Ему, графу Безухову, столбовому дворянину, Рюриковичу? В худшем случае – небольшое внушение. А меня, мещанина, сына деревенского дьячка, запросто могли бы сослать в Сибирь…

Жюли смотрела на доктора с нескрываемым отвращением.

– Не просто внушение, – возразил Николай. – Как известно, Звоновский был назначен на должность благодаря протекции своего друга, министра внутренних дел Горемыкина. А Горемыкин с самого начала своей карьеры был яростным и непримиримым врагом анархизма. Кроме того, сам Звоновский два года назад ездил в Рим, на международную антианархическую конференцию, и приехал оттуда настроенным весьма решительно. Борьба с анархизмом сделалась для него, можно сказать, делом чести. Поэтому он и вызвал графа Безухова лично, а не поручил это дело кому-нибудь из своих заместителей…

– И все равно… – пытался защищаться доктор.

– Нет, не все равно. Граф ведь не вернулся ни на второй день, ни на третий… ни через неделю?

– Не вернулся… – тяжело вздохнул Немов. – Больше я его не видел, только кое-что слышал.

– Давайте по порядку. Вернемся к Анне. Вы поехали к ней?

– Поехал, а как же! Правда, не в тот же день, а на следующий. И не застал ее дома. Больше того, в квартире были все следы того, что она собиралась куда-то в большой спешке. А на полу я нашел случайно оброненный клочок бумаги без подписи. «С Алексеем несчастье, немедленно приезжайте», – было написано там.

– А почерк?

– Почерк был мне незнаком. Но писали явно из имения графа, на его бумаге с вензелем.

– И вы поехали в имение?

– Да. Заехал к себе за своим докторским саквояжем, положил туда на всякий случай акушерские щипцы и поехал.

Немов снова замолчал. Жюли нетерпеливо шевельнулась в своем кресле. Николай положил руку ей на плечо.

– А вы сами-то, мадам, часом, не в положении? – внезапно спросил Немов. – Бледность, прерывистое дыхание, испарина на висках… Если желаете, я могу вас осмотреть. Я ведь, несмотря ни на что, неплохой врач, и акушерство у меня всегда особенно шло…

– В этом нет необходимости, – вежливо, но твердо отказался Николай, снова сдерживая порывистый гнев Жюли. – Мадам действительно в положении, но мы не нуждаемся в ваших услугах. А нуждаемся мы в вашем дальнейшем рассказе, правдивом и честном, каким он был до сих пор.

Немов поднял глаза и тяжело взглянул на Николая:

– Значит, вы уверены, что до сих пор я был правдив и честен?

– Уверен, – усмехнулся Николай. – Я, знаете ли, купец. А хороший купец должен разбираться в людях. Так вот, на мой взгляд, вы вовсе не низкий и не плохой, а просто глубоко несчастный человек.

– Спасибо вам, – тихо сказал Немов.

* * *

– Когда я приехал в имение Безухова, Анна, разумеется, была уже там. От волнения и тряской дороги – снега еще не было, держалось необыкновенное для декабря месяца тепло – у нее начались схватки. Ее поместили в ее прежнюю комнату, и ее прежняя горничная Наташа ухаживала за ней. Графиню Мирославу я не видел, а вот ее любимица и приспешница Анна Леопольдовна все время крутилась около меня, довольно назойливо предлагая свои услуги.

Анну Леопольдовну я поблагодарил, от услуг ее отказался. Наташу услал на кухню за горячей водой. Анну как мог успокоил: сказал, что с графом все в порядке, просто уехал в Петербург по неотложным делам и вот-вот вернется, а записка – чья-то бессмысленная и злая шутка.

Впрочем, это и к лучшему, что она приехала сюда, говорил я Анне. Здесь и условия и уход за ней будут гораздо лучше, чем в городе, в ее одинокой квартирке без прислуги, которую она не хотела нанимать для соблюдения их с графом тайны.

Ну-с, все шло нормально, воды отошли, промежутки между схватками были такими, какими и должны были быть. Я вышел из комнаты Анны, чтобы немного отдохнуть и покурить.

Саквояж мой оставался в комнате.

* * *

Не помню, в какой момент я понял, что из саквояжа пропала склянка с опиатом. Сначала я подумал, что оставил ее дома. Потом – что каким-то непостижимым образом выронил по дороге.

У Анны началось кровотечение, я испугался отслоения плаценты и сразу про все остальное забыл.

Однако – обошлось. Ребенок родился довольно быстро для первых родов, через двенадцать часов после начала родовой деятельности…

– Через двенадцать часов – это быстро? – нервно спросила Жюли.

– Разумеется. Бывает и восемнадцать часов, и двадцать четыре, и больше. Да. Бывает всякое.

…Родилась крепкая, здоровая девочка. Я передал ее Наташе и занялся матерью. Хотя роды прошли относительно благополучно, состояние Анны внушало мне тревогу. Я опасался родильной горячки…

При этих словах Жюли снова вздрогнула. Николай, не стесняясь посторонним присутствием, обнял ее и крепко прижал к себе, бормоча что-то успокоительное.

– Мои опасения подтвердились, – глухо произнес Немов.

* * *

На третьи сутки я ненадолго уснул. Наташу, сморенную усталостью, сменила Маша, а ее – Анна Леопольдовна. Графиня в комнатах не показывалась, что было вполне понятно, но регулярно присылала справляться о здоровье ребенка и роженицы. Увы, насчет последней я не мог сообщить ничего утешительного.

Когда я проснулся, рядом с Анной никого не было. Она уже не металась и не бредила, а, наоборот, лежала совершенно неподвижно.

Сердце ее не билось. Дыхания не было.

Я констатировал смерть. Что мне оставалось еще делать?

Жюли судорожно сжала руки.

– Но если вы думаете, что этим все и закончилось, то глубоко ошибаетесь, – вскинул голову Немов. – Приготовьтесь, ибо то, что я скажу вам дальше, не идет ни в какое сравнение с тем, что было сказано до сих пор!

Николай поднялся, накапал в рюмку успокоительных капель и протянул ее Жюли.

Жюли отказалась.

– И правильно, – одобрил Немов, – в вашем положении – чем меньше лекарств, тем лучше. Без крайней необходимости…

– Если от вашего рассказа моей жене станет плохо, я сверну вам шею, – пообещал Николай.

Доктор Немов окинул внимательным взглядом его крупную напрягшуюся фигуру и пудовые сибирские кулаки.

– Как угодно, я могу на этом и замолчать…

– Нет-нет, – запротестовала Жюли, – мне станет гораздо хуже, если я буду мучиться незнанием. Прошу вас, доктор, продолжайте! Мой муж не сделает вам ничего дурного. Не так ли, Николай?

Николай медленно и неохотно кивнул.

* * *

В один и тот же день произошли два события: крестили новорожденную дочь и хоронили мать.

Так распорядилась графиня, а поскольку от графа по-прежнему не было никаких известий и никто, кроме меня, даже не подозревал о том, где он может находиться, никому и в голову не пришло оспаривать ее решение. Особенно после того, как стало известно, что она хочет записать новорожденную своею собственной дочерью.

Отец Паисий много умилялся ангельской кротости графини и нимало не возражал против того, чтобы не откладывать крестины, как это обычно делается, на сороковой от рождения день. Девочку назвали Елизаветой; для сохранения тайны присутствовали лишь свои, домашние лица. Я стал крестным отцом Елизаветы, а Анна Леопольдовна – крестной матерью.

Немедленно после крестин в церковь внесли гроб с телом Анны. Отцу Паисию теперь предстояло отпевание; Анна Леопольдовна с ребенком на руках и графиня ушли, а я остался.

Кроме нас троих: отца Паисия, меня и дьячка, то и дело шмыгавшего простуженным носом, – в церкви больше никого не было. Я засмотрелся на клирос, деревянные резные оградки которого светились в полумраке свежей позолотой.

Внезапно послышался крик, и что-то тяжело упало на каменный пол.

Это был отец Паисий. Падая, он довольно сильно ударился затылком, и мне не сразу удалось привести его в себя. Он открыл глаза, полные невыразимого ужаса, и, вцепившись мне в руку, попытался что-то сказать, но издал лишь слабый стон…

У старика вполне мог случиться insulto hemorrhagilis, то есть удар. Но по какой причине? Что могло так сильно напугать священника, совершающего отпевание не в первый, а, возможно, в тысячу первый раз в своей жизни?

Я приказал дьячку позвать крестьян, которые должны были нести гроб на кладбище, и сначала оказать помощь живому. Со всеми возможными предосторожностями отец Паисий был отнесен в свой дом, где над ним заохала и запричитала попадья. Я выгнал старуху из комнаты. Ее вопли и стенания мешали и мне, и приходящему в себя священнику.

Через час, во время которого я принимал все доступные мне меры, он мог уже членораздельно говорить. Но то, что он сказал, показалось мне бредом.

– Покойница… она пошевелилась в гробу. Вот так. – И отец Паисий медленно качнул головой слева направо.

* * *

При этих словах доктора невпечатлительный Николай поднял руку и перекрестился. Жюли, наоборот, сохраняла видимое спокойствие и лишь взглядом торопила Немова, собиравшегося сделать очередную драматическую паузу.

– Молчите, – сказал я священнику. – Вам сейчас не нужно говорить. У вас сильно поднялось кровяное давление, и вам привиделось.

– Привиделось? – с надеждой и облегчением прошептал старик.

– Ну конечно. – Я старался говорить твердо и уверенно.

Еще через полчаса, когда он заснул, я успокоил и обнадежил попадью и отправился в церковь. Я пошел туда потому, что вовсе не был убежден в том, что ему привиделось.

Ужасное подозрение закралось в мою душу. Я должен был еще раз убедиться в том, что Анна действительно мертва.

Церковь была заперта.

Я пошел на кладбище. В сгущающейся темноте не было видно ни одной живой души. Не без труда достучался я в каморку кладбищенского сторожа, который, свято чтя обычаи, предавался поминальным возлияниям вместе с относившими гроб крестьянами.

– Так похоронили уже барышню, все чин-чином… – лепетал испуганный сторож, не в силах понять, чего я от него хочу.

– Где? – кричал я, тряся его за грудки. – Где похоронили? Иди, показывай!

Сторож, держась за стену, поднялся на ноги.

– Вы! – приказал я крестьянам. – Берите лопаты и идите со мной!

Крестьяне переглянулись и замотали головами.

– Не, барин, не пойдем… Страх-то какой!

– Болваны! Чего вы боитесь?!

– Да как же это, могилу раскапывать… А она, покойница-то, потом являться будет… зачем, мол, потревожили…

– Ладно, – сказал я обреченно. – Давайте лопату. Сам пойду.

Я взял одной рукой лопату, другой – сторожа. Тот все норовил утечь, и пришлось вести его перед собой, крепко держа за шиворот.

Как я уже говорил, погода в те дни стояла небывало теплая для декабря. Да и времени от погребения прошло совсем немного, не более часа. Если я все-таки ошибся и Анна каким-то чудом осталась жива, у меня были все шансы ее спасти.

И все же я опоздал.

* * *

В жалком свете керосинного фонаря, прыгавшего в дрожащих руках сторожа, я увидел, что могилу уже потревожили. Деревянный крест в головах был повален, и земля, вместо ровного аккуратного холмика, набросана кое-как.

Я бросился копать. Обессиленный страхом сторож опустился у могилы прямо на землю и, всхлипывая, забормотал молитвы. Но все же не удрал, не оставил меня одного и даже продолжал держать фонарь.

Когда я наткнулся на гроб, я уже знал, что он будет пуст. Тот, кто был здесь до меня, не тратил времени на вытаскивание удерживающих крышку гвоздей. Он просто оторвал ее. На мгновение у меня мелькнула леденящая душу мысль, что крышку сломали изнутри. Но разум и здравый смысл, продолжающие работать, несмотря ни на что, утверждали, что это мог сделать только очень сильный мужчина. Мужчина, который прокрался следом за могильщиками, дождался, не замеченный ими, пока они уйдут, выкопал гроб, достал оттуда Анну… или тело Анны… и, кое-как засыпав могилу, исчез вместе со своей добычей, пока я возился со священником, а гробовщики в каморке сторожа «принимали на грудь» за помин ее души.

Без сомнения, все так и было.

– Прибери тут все, – велел я сторожу. – Крест поправь, землю… И никому ни слова! Тебе же хуже будет, если проболтаешься!

– Да что вы, барин! – Сторож, несказанно довольный тем, что все кончилось и страшный гроб вернулся на свое законное место, истово перекрестился. – Ничего и не было! Нешто мы не понимаем?..

* * *

Я вернулся к себе и попытался все это спокойно обдумать. Это было не так-то просто, уверяю вас… Я выпил водки, и на душе стало немного легче. Потом выпил еще. И еще.

В общем, именно тогда я и начал много и регулярно пить.

Но в тот вечер мне это помогло. Когда в графинчике с водкой очистилось дно, я уже знал ответ на самый главный вопрос.

Я был уверен, что Анна осталась жива. И у меня были предположения, как это я, со всем моим медицинским опытом, мог посчитать ее умершей.

Анна вовсе не умерла, а впала в летаргическое состояние. В этом состоянии сердечный пульс и дыхание не прослушиваются, температура тела понижается, кожные покровы бледнеют и могут приобретать синюшный оттенок… В общем, поверьте, без серьезных исследований в клинических условиях отличить летаргию от наступления смерти довольно трудно.

Теперь второй вопрос. Отчего Анна впала в летаргическое состояние? Конечно, сильное волнение из-за полученной записки, да и сами родовые и послеродовые страдания, в принципе, могли привести к этому. Но, скорее всего, главную роль сыграла пропавшая склянка с опиатом.

Небольшая, точно рассчитанная доза опиата могла облегчить ее страдания во время горячки. Я помню, как искал эту склянку, снова и снова перетряхивая свой саквояж. «Не могла же она просто так, ни с того ни с сего, выпасть», – думал я.

Но так и не нашел.

Большая доза опиата могла привести к смерти. На что, видимо, и рассчитывал тот, кто своими или чужими руками вытащил ее из саквояжа.

А что? Смерть от родов – что может быть естественнее?

Ни один врач, ни один полицейский, смею вас уверить, не усомнился бы в характере смерти и не потребовал бы вскрытия.

Родовая горячка еще более облегчила задачу неведомого убийцы. Он (или она) не хотели рисковать – Анна ведь могла и справиться с опасностью, такие случаи бывали. А вот подмешанная в безобидное питье доза опиата неизбежно довершила бы начатое горячкой дело.

Впрочем, почему я называю убийцу неведомым? Чистота и ясность соображения, ничуть не замутненные алкоголем, а наоборот, освободившиеся от некоторых сдерживающих принципов, мгновенно дали мне четкую и ясную картину. Qui prodest, знаете ли… Ищи, кому выгодно.

Картина получилась настолько стройной, законченной и логически непротиворечивой, что я, опрокинув в себя последнюю каплю водки, захохотал. Если бы кто-нибудь увидел меня в тот момент, в ужасе отшатнулся бы, решив, что я сошел с ума.

Графиня Мирослава, не желавшая, естественно, терять мужа из-за какой-то девчонки, составила жестокий и умный план. Для его осуществления надо было обязательно удалить графа на время родов Анны – и в департамент полиции отправился донос, написанный, скорее всего, кем-нибудь из крестьян. За вознаграждение или просто так, в угоду барыне, за стаканчик водки и обещание благодетельствовать в будущем.

Я вспомнил, что месяц назад графиня посетила избу-читальню под каким-то странным предлогом…

Графиня, как и я, знала, что ничем существенным это грозить не будет. Просто графа задержат на какое-то время в Петербурге для выяснения обстоятельств. Он, разумеется, скажет, что книг этих в читальню не давал и понятия не имеет, как они там очутились. Его слегка пожурят и отпустят.

Выманить Анну из дома и заставить приехать в имение прямо накануне родов – это и вовсе пара пустяков. Записка, написанная не рукой графини, разумеется нет! – скажем, Анной Леопольдовной, – и Анна, потеряв голову от волнения, мчится на плохих лошадях по тряской дороге.

Далее. При родах, естественно, присутствует друг семьи и опытный врач, который спасет ребенка, если что пойдет не так.

Ну, а Анна… Что ж, бедной девочке не повезет!..

Бедной девочке не повезет в любом случае, потому что Наташа (или Маша, или Анна Леопольдовна) уже стянула в первый же подходящий момент ту самую склянку с опиатом, которую графиня много раз видела в моем саквояже и о свойствах которого расспросила самым тщательным образом. Та же Наташа (Маша или Анна Леопольдовна) отнесла бедной больной освежающее питье.

Графиня, этот ангел милосердия, приготовила его сама, собственными руками. Как и подобает кроткой богобоязненной женщине, она смирилась с судьбой, склонилась перед волей мужа и все простила ему и своей сопернице. Мало того, она даже проявила о ней почти материнскую заботу!

И ее ли вина, что все ее усилия оказались напрасными, если даже доктор Немов, местное медицинское светило, ничего не смог поделать?! Такова, видно, судьба.

Что же делает дальше наш «ангел милосердия»? Может, она отправляет незаконнорожденного младенца в приют? Или отдает на воспитание в какую-нибудь крестьянскую семью?

Нет! Она велит пораженному таким великодушием отцу Паисию записать девочку своей дочерью, а всех тех немногих, кто посвящен в тайну, кротко просит хранить молчание. Так на свет появляется новая графиня Безухова, дочь Алексея Николаевича Безухова и его законной жены Мирославы Тодоровны.

И, наконец, последнее действие (тут я позволил себе несколько заглянуть в будущее).

Выпущенный из-под стражи граф возвращается домой. Узнав о случившемся, первым делом он отправляется на могилу своей возлюбленной, где предается безудержной скорби. День предается, два, три. Потом природа и крепкая, здоровая натура графа берет свое и он возвращается в свой дом. Поесть, поспать, принять ванну и вообще – привести себя в порядок.

Но что это? О, чудо! О милость небес! Кто появляется на пороге с ребенком на руках, сияя кроткой и светлой улыбкой? Мирослава, его все еще жена. С его дочерью, которая теперь и ее дочь.

На все воля Божья! Морально уничтоженный граф падает к ногам Мирославы и просит прощения. Радостные картины воссоединения супругов (хотя бы внешнего, исключительно для счастья и спокойствия младенца!). Занавес. Аплодисменты. Актеры выходят и кланяются на бис.

* * *

Клянусь, я сам аплодировал, я сам плакал и смеялся, как ни тяжело было у меня на душе.

И ведь, возможно, так и случилось бы, если бы Анна действительно умерла. Но она не умерла. Кто-то, узнавший об этом, может, зашедший незамеченным в церковь, когда отец Паисий упал в обморок от шевеления покойницы, а может, догадавшийся еще каким неведомым образом, вынес ее из могилы и затем исчез с ней неведомо куда.

Кто? Первой и очевидной мыслью была мысль о графе. Если он сбежал из-под стражи, ему, естественно, надо было таиться. Но он не сбегал. Как я узнал позднее, все это время он находился под домашним арестом в своем доме на Гороховой улице, и стерегли его там на совесть. Он не мог ни с кем встретиться и никому написать – не то что убежать самому.

– Погодите, – перебила доктора Жюли. – А этот его камердинер… ну, турок, как его… Якуб ибн Юсуф? Он тоже находился вместе с графом под стражей?

– Об этом мне ничего не известно, – сказал Немов. – Граф тогда уехал в Петербург один. С другой стороны, в имении я Якуба не видел…

– Вы не думаете, что это он мог спасти Анну?

Доктор пожал плечами:

– Конечно, я думал об этом. Но тогда вопрос: куда он с нею подевался? Почему Анна нигде не объявилась? Где она, что с ней?

– А что произошло дальше? – вмешался Николай. – Вы сказали графу, что Анна жива?

– Нет. Дело в том, что я больше не видел его. Да если б и видел, то не сказал бы! В моих глазах он, и только он один, виноват во всем происшедшем! Пусть теперь живет с этой болью, пусть мучается, как мучился я!

Мирославу я не оправдываю, но понимаю. Сильная женщина. Добилась своего, так пусть пользуется… Не мне ей мешать!

– Вы сказали – «добилась своего»?

Доктор хмыкнул:

– Ну, да. Подробностей я не знаю, но, во всяком случае, граф с ней не развелся. Более того, они вместе с дочерью и племянниками уехали в Швейцарию. А может, в Италию. Или во Францию. Графа, конечно, отпустили на свободу, но настоятельно рекомендовали незамедлительно отправиться в путешествие. Куда-нибудь за пределы Российской империи. Года на два-три, а лучше – на пять.

Вот. Это все… Теперешнее местопребывание графа и его семейства мне неизвестно. Кто спас Анну и где она теперь – тоже. И больше мне нечего вам сказать.

* * *

«…А больше ничего и не надо», – подумала Ирина Львовна, захлопнув дневник.

Жаль, конечно, что Жюли так и не узнала ничего о дальнейшей судьбе Анны, но что поделаешь…

У нее, Жюли, было множество других забот.

Три дочери-погодки. Ведение многочисленных домашних дел. Неназойливое и ненавязчивое участие в делах мужа. Замужество старшей дочери Татьяны и средней Анастасии. Смерть мужа. Первая мировая война. Февральская и октябрьская революции. 1918 год. Петроград. Жюли, дрожащая от холода в единственной оставленной ей комнате некогда роскошной двухэтажной квартиры на Миллионной.

Начало последней записи, невнятно, дрожащей рукой:

«…кажется, сыпной тиф. На всякий случай хочу распорядиться немногими оставшимися у меня дорогими моему сердцу вещами.

Татьяне оставляю эту тетрадку – в надежде, что она найдет здесь подходящие для ее будущих романов сюжеты.

Анастасии оставляю бронзовую статуэтку Венеры, которую ее отец получил в наследство от своего отца, в напоминание о вечной неувядающей красоте и в надежде, что она все же вернется от абстрактной скульптуры к классической.

Моей младшей дочери Марии я оставляю вещь, которую прошу беречь особенно…»

На этом запись обрывалась.

Ирина Львовна мельком подивилась, для чего антиквару понадобился последний лист с описанием вещи, оставленной ее бабушке Марии. Ну что там могло быть? Судя по первым двум вещам, – какая-нибудь безделица, ценная лишь для ее владельца.

Эти мысли мелькнули и исчезли, уступив место более насущным проблемам.

* * *

Синий московский сумрак, разбавленный мягким, профильтрованным цветущими липами светом фонарей, был еще полон переживаемыми Ириной Львовной картинами.

Лаконичная Жюли посвятила исповеди доктора Немова всего две страницы. Буйное писательское воображение Ирины Львовны расцветило эти сухие строки яркими красками, звуками, запахами и прикосновениями.

«Действительно, какой сюжет для романа, – думала Ирина Львовна, благоговейно прижимая дневник к плоской, увядающей, но по-прежнему полной молодых страстей груди. – В истории Анны и графа есть все: любовь, интрига, предательство, немного криминала, немного политики, темные замыслы врагов и неоценимая помощь друзей».

Есть даже совершенно необходимый для современного романа элемент – мнимая смерть главной героини. В самом деле: плох тот роман, где герой или героиня не впали в кому или не полежали какое-то время в летаргическом сне…

Пока нет хеппи-энда, но вот уж это – вполне решаемая задача!

О хеппи-энде этой истории мы подумаем после…

После того, как в нашей собственной истории откроется совершенно новая страница.

Ирина Львовна позволила себе еще немного посидеть в сгущающейся летней темноте и помечтать.

«…Здесь так хорошо, под липами, а я, кстати, никуда и не спешу…»

И впрямь, куда спешить-то? Вечер только начинается.

* * *

Она представила себе, как возвращается в гостиницу – и сразу же встречает Карла. Уже поздно, его жена и сын спят безмятежным сном праведников, а вот у красавца-грешника на душе отнюдь не спокойно…

Что-то волнует его, чего-то он ждет. Поэтому ему не спится. И не сидится в номере.

Ирина Львовна встречает его в скверике рядом с гостиницей, задумчиво глядящего на луну сквозь тяжелые кисти вездесущих московских лип. Она подходит к нему и молча берет его под руку. Он вздрагивает, словно пробужденный внезапно от сна, но тут же ласково улыбается ей.

– Читай, – говорит Ирина Львовна, увлекая его на лавочку под фонарем и подавая раскрытый на нужной странице дневник.

Он читает быстро, с застывшим выражением лица. Его классически правильные черты безмятежно спокойны, и лишь по чуть заметному подрагиванию век можно понять, насколько волнительно для него это чтение.

Дочитав, он бережно закрывает книгу и возвращает ее Ирине Львовне.

– Да, – говорит он после долгой паузы, – ты была права, а я ошибался. Ты выиграла. Чего же ты хочешь?

* * *

– Я – твой биограф. Не так ли?

Карл утвердительно склонил голову.

– И как твой биограф я должна, я просто обязана знать о тебе все…

– Ты и так знаешь обо мне все.

– Почти все. Я знаю, где и когда ты родился и вырос. Я вижу, пусть только внутренним взором, книжные полки в кабинете твоего деда-историка и белый рояль твоей бабушки, урожденной графини Елизаветы Безуховой.

Я могу проследить весь твой путь: от музея древностей в Цюрихе, где ты в тринадцать лет влюбился в портрет Дамы в сером кисти Альбрехта Дюрера, до одной провинциальной школы в России, где ты тридцать лет спустя встретил оригинал. Точнее сказать, пра-пра-пра… и так далее, внучку оригинала. Нашу Аделаиду Максимовну.

Я знаю обо всем, что происходило с тобой до этой встречи и после.

Я даже знаю, сколько шрамов на твоем теле. О происхождении каждого их них можно смело писать отдельный роман. Особенно о первом, на шее, который оставил нож твоего индейского друга и по совместительству брата твоей первой жены.

И о последнем – от удаленного три года назад аппендикса.

В нем не было бы ничего особенного, в этом последнем шраме, если бы он появился в больнице. Но он появился в пещере одного тибетского шамана, на высоте шести тысяч метров, и при операции шаману ассистировала его семнадцатилетняя дочь, дрожавшая от любви и страха за твою жизнь…

Карл отвел глаза и вздохнул.

– Итак, я действительно знаю многое. Кроме одного. Самого главного. Того, без чего все остальные мои знания неполны и даже бессмысленны…

Карл недоумевающе глянул на нее.

– Я не знаю, каков ты в любви…

Ей удалось произнести эти слова довольно спокойным тоном, без вздохов, всхлипов и падения ему на грудь. Ей удалось даже усмехнуться про себя от мысли, что она, должно быть, единственная женщина, просящая любви с применением логических аргументов.

– Подожди, не отвечай сразу, выслушай! С тех пор как я увидела тебя, все остальные мужчины просто-напросто перестали для меня существовать. Я уже не смогу быть близкой ни с кем, кроме тебя. Разве человек, увидевший на своем пути хрустальный родник, станет пить из лужи? Да он лучше умрет от жажды, даже если этот родник останется для него недоступным…

«Так, – снова отметила про себя Ирина Львовна, – немного шантажа тоже не помешает».

– Для меня нет никого, кроме тебя. Ты – единственный свет и радость моей жизни! Ты озарил мой путь и сделал мою жизнь осмысленной!

Несколько высокопарно, а что делать… если это правда!

– …И я ни о чем тебя не прошу и просить не буду, поверь мне. Лишь подари мне немного ласки, немного звездных мгновений… всего один раз, всего на несколько часов. Клянусь, что не только Аделаида – никто никогда об этом не узнает! Клянусь никогда не напоминать тебе об этом! Разве так трудно, так уж невозможно для тебя – уделить мне немного твоего света и тепла? Совсем чуть-чуть?..

Он молчал и был неподвижен. Ирина Львовна решилась на крайнее средство:

– Не думай, прошу тебя, что ты мне что-то должен. Я прощаю тебе твой проигрыш и пойму, если ты сейчас встанешь и уйдешь. Да, мне будет больно, но я не стану относиться к тебе хуже. Я всегда буду любить тебя, что бы ты сейчас ни сказал и ни сделал…

* * *

Дальнейшего Ирина Львовна решила себе не представлять. И без того от одной мысли о том, что его тяжелая рука ляжет ей на плечи и притянет к себе, темно-синие глаза приблизятся на недоступное до сих пор расстояние и обожгут золотыми искрами, а его дыхание сольется с ее судорожными вздохами, Ирину Львовну обдало мощной и сладостной волной… Сердце затрепетало так, что ей сделалось почти страшно.

Нет, нет! Не будем переживать в мечтах! Оставим это для невыразимо прекрасной действительности!

А вот то, что будет после, представить очень даже можно. Они расстанутся, но ненадолго, потому что теперь у них будет еще одно важное дело – поиски следов Анны. Без сомнения, они будут искать эти следы и по отдельности, и вместе. Это займет время, много времени. Аделаида скоро привыкнет к этому новому историческому увлечению мужа, как привыкала ко всем предыдущим. Она не станет сопровождать его во всех разъездах по Европе, как увязалась за ним в Россию. Так что они с Карлом неизбежно будут пересекаться и даже проводить какое-то время вместе. О, она сдержит свое обещание, свою клятву! Ни словом, ни взглядом, ни намеком она не выйдет из роли сотрудника и товарища. Разве что… он пожелает этого сам.

А он рано или поздно – пожелает. Во всяком случае, нынче ночью она сделает все возможное, чтобы он рано или поздно пожелал. Ведь их будет связывать и общая тайна, и общность интересов – два невероятно сильных в отношениях между мужчиной и женщиной стимула.

Общность интересов, да! Ведь им предстоит расследование весьма интересного и необычного дела! Теперь, когда он знает достоверно, что речь идет о его собственной прабабке, он будет работать с удвоенной энергией.

У нее, Ирины Львовны, уже есть несколько версий.

Она, Ирина Львовна, уверена, что Анну из могилы вытащил не кто иной, как Якуб ибн Юсуф. Только почему он сразу не вернул ее господину?

Ну, во-первых, господин в это время находился в Петербурге под арестом. Во-вторых, Мирослава могла встревожиться и принять меры к тому, чтобы ожившая Анна успокоилась снова – и на сей раз навсегда.

Почему он не вернул ее, когда господин был отпущен на свободу? Почему дал ему пережить эту душевную боль и страдания и смириться с мыслью, что Анна потеряна для него навсегда? Да, это вопрос…

А что, если Анна, вытащенная из могилы, продолжала находиться в летаргическом состоянии? Откуда бывшему янычару было знать, что это состояние может длиться месяцами, годами и даже десятилетиями? Вполне естественно, что он решил не тащить к господину бесчувственное тело любовницы, а подождать, пока она не придет в себя.

И вряд ли он мог с телом Анны на руках убраться куда-нибудь далеко. Наверняка он поселился в каком-нибудь уединенном месте в дремучих олонецких лесах. А значит, надо ехать туда и первым делом искать там! Там – это в окрестностях городка, где жила и работала Ирина Львовна и куда три с половиной года назад впервые приехал Карл.

Так что – не надо ждать следующих каникул!

Конечно, сто лет спустя там вряд ли что-нибудь найдется, но… Чем дольше затянутся поиски, тем лучше, не правда ли?

Ирина Львовна выгнула спину и с удовольствием потянулась.

Будущее было определено. Все, что ей нужно, – это встать и сделать шаг ему навстречу.

Вернуться в гостиницу. Встретить Карла. Дать ему прочесть дневник.

* * *

Дверь их с Аделаидой номера была слегка приоткрыта. Ирина Львовна, не встретившая Карла в сквере, на цыпочках приблизилась к двери и навострила уши.

Дверь тут же отворилась, больно ударив ее по лбу.

Ирина Львовна в панике отступила, но это был всего-навсего Сашенька.

Он глянул на нее снизу вверх пристальными отцовскими глазами.

– Так поздно, а ты не спишь, – потирая ушибленный лоб, укоризненно произнесла Ирина Львовна.

– Мама плохо себя чувствует, – чисто, почти не коверкая слова, ответил Сашенька. – Там сичас доктол.

Ирина Львовна сочувственно ахнула и погладила его по голове.

Почти сразу же из двери вышел врач, пожилой дядька с хмурым, отупевшим от усталости лицом.

– Да все с ней в порядке, – раздраженно адресовался он к Ирине Львовне, хотя та ни о чем его не спрашивала.

– Давление упало, бывает. Чашка крепкого сладкого кофе – вот все, что нужно было сделать. Но вы пойдите объясните это ему! Женаты небось уже двадцать лет, а он все дергается, как новобрачный!

Сердитый доктор шариком подкатился к лифту и ухнул вниз.

Сашенька влез с ногами на стоявший в холле диванчик и принялся домучивать кубик Рубика.

Ирина Львовна, покосившись на него, приоткрыла дверь и заглянула в номер.

Аделаида с закрытыми глазами полулежала в кровати. В ногах у нее сидел Карл и держал ее за руку.

Как ни тихо и осторожно было движение Ирины Львовны, он услыхал его и обернулся. Он не успел или не счел нужным изменить выражение лица, и Ирина Львовна увидела то, чего не видела еще никогда. Не просто терпимость и доброту – бесконечную нежность. Ранимость, страх потерять любимого человека. Уязвимость, мягкую и беззащитную, как у ребенка…

Ирина Львовна попыталась сглотнуть вставший поперек горла огромный колючий комок.

Его взгляд, устремленный на нее, изменился, стал привычно спокойным, вопросительным.

– Все в порядке, – прошептала она чуть слышно. – Я… поговорим завтра.

Он кивнул и снова повернулся к жене.

* * *

Утром за завтраком Карл был один.

– Аделаиде лучше, она скоро спустится, – сообщил он Ирине Львовне, – а Сашу я уже покормил, он смотрит по телевизору мультфильмы. Итак?

– Я прочитала дневник, – медленно, собираясь с силами и тщательно подбирая слова, отвечала Ирина Львовна. – К сожалению, Юлии Александровне ничего не известно о дальнейшей судьбе ее кузины. По-видимому, они больше не встречались и даже не переписывались.

– Вот, значит, как, – отозвался Карл без особого сожаления в голосе. – Эта нить никуда не привела. Почти никуда, – добавил он, загадочно улыбаясь.

– Что ты имеешь в виду? – почти с испугом спросила Ирина Львовна.

– О, это совсем другая история, не имеющая никакого отношения к Анне… Зато имеющая самое непосредственное отношение к тебе!

– Ко мне?! Что ты говоришь? Как такое может быть?

– Вспомни наш разговор с антикваром. Не говорилось ли чего на последних страницах дневника о наследстве Юлии Александровны?

Ирина Львовна наморщила тщательно выщипанные в ниточку брови:

– Ну, говорилось. Была осень 1918 года, Петроград, голод, разруха. У Юлии ничего ценного не осталось – так, кое-какие безделушки, вроде этого дневника… Похоже, она умерла от сыпного тифа, а перед смертью завещала статуэтку Венеры Анастасии, дневник – Татьяне, а Марии – какую-то вещь, которую надо было особенно беречь… Что же она завещала Марии? Там как раз выдран последний лист… А Мария – это моя собственная бабушка, мать моего отца…

– Умница, – похвалил ее Карл. – Правильно мыслишь!

Несмотря на все другие, отнюдь не веселые, обстоятельства, Ирине Львовне стало, как и прежде, тепло от его ласковых слов. Она даже немного воодушевилась:

– И это тот самый последний лист, который зачем-то оставил у себя антиквар… Действительно, зачем бы ему это?

– На этот вопрос я отвечу, когда ты вспомнишь, что именно оставила Юлия Александровна своей младшей и, по-видимому, любимой дочери Марии. Твоей бабушке.

– Но я не знаю! – Ирина Львовна жалобно взглянула на него. – Бабушка жила не у нас, а у дяди Вани, отца Зои…

– Хорошо, – терпеливо произнес Карл. – Бабушка Мария Николаевна жила у дяди Вани, отца Зои. Значит, то, что она получила в наследство от матери, сейчас может находиться у Зои. Вспомни, она ни о чем таком тебе не рассказывала?

Ирина Львовна помотала головой. Карл взял ее за обе руки и легонько сжал их. Ирина Львовна подумала, что лучше бы он этого не делал – ей и так невыносимо тяжело, она держится из последних сил… Но Карл, беря ее за руки, думал, разумеется, совсем о другом.

– Вспомни, – приказал он, глядя ей прямо в глаза. – Ты должна вспомнить!

«Да чего ты от меня хочешь, – чуть не возопила вслух Ирина Львовна, – чего добиваешься? Как я могу вспомнить то, чего не было?»

Как ни странно, этот внутренний взрыв принес ей некоторое облегчение. Он перевел ее мысли от переживания близости Карла, его рук, сжимающих ее руки, его глаз, его губ, диктующих свою волю, к сути того, чего он требовал от нее. Он освежил и отрезвил ее, переключил ее душевное состояние из положения «все плохо» в положение «есть дело». Он заставил работать ее мозг, отведя ненужную и даже вредную сейчас энергию от стонущего в тоске сердца.

– Письма, которые я нашла у Зои, – медленно и старательно, словно отвечающая у доски ученица, произнесла Ирина Львовна, – хранились в красном кожаном саквояже. Старинном саквояже, с позолоченными литерами Ю. А. Д. И Зоя говорила, что саквояж этот остался от бабушки…

– Вещь, которую надо было особенно беречь, – кивнул Карл.

Он отпустил Ирину Львовну (ладони ее тут же сиротливо захолодели) и с довольным видом откинулся на спинку стула.

– Значит, саквояж… Ну что же, чего-то подобного я и ожидал! Едем! – Карл вскочил на ноги. – Едем сейчас же к Зое!

– Но сегодня воскресенье, – вяло запротестовала Ирина Львовна, – наверняка и муж ее дома…

– Это хорошо, что муж дома, – серьезно сказал Карл. – Это дело семейное, должны присутствовать все.

* * *

Аделаида с ними не поехала. То ли догадалась своим женским чутьем, что всякая опасность миновала, то ли и в самом деле была еще не совсем здорова.

До Зои доехали на троллейбусе (и подумать было страшно – в такую жару лезть в московское метро!), не быстро, но с комфортом. Ирина Львовна, сидя под открытым окном, на мягком кожаном сиденье рядом с Карлом, начала понемногу оживать. Ее грустные мысли то и дело перебивались азартным нетерпением исследователя. То же самое, вероятно, чувствовал и Карл; но его выдержка и самообладание были таковы, что он всю дорогу болтал на легкие, отвлеченные темы и приставал к все еще хмурящейся Ирине Львовне с вопросами и замечаниями по поводу состояния московских улиц.

Он первым поднялся на лестничную площадку и нажал на кнопку звонка.

Зоя открыла почти сразу.

– Вы!! – радостно воскликнула она и начала прямо на пороге поспешно откручивать бигуди. – Сейчас я, сейчас… только дурака своего из дома спроважу!

– В этом нет нужды, – заявила Ирина Львовна, выходя из тени и становясь рядом с Карлом. – Виталий нам не помешает, наоборот. Правда, Карл?

Карл согласно кивнул.

Зоя, успевшая снять половину бигуди, разочарованно вздохнула и посторонилась:

– Ну, заходите, раз пришли… оба.

– Мы к вам по делу, – сказал Карл, заходя в комнату и осматриваясь.

– По очень важному и срочному делу. Здравствуйте! – Последнее относилось к тяжело ворочавшемуся на диване, приходящему в себя после вчерашнего Виталию.

– Ну, здравствуй, коли не шутишь, – нехотя пробормотал тот и перевел взгляд налитых кровью глаз на Ирину Львовну. – А, Ирка… и ты здравствуй. А это что, хахаль твой?

– Нам нужно как можно скорее привести вашего мужа в порядок, – быстро сказал Карл Зое. – Это совершенно необходимо. Принесите рюмку водки и какую-нибудь горячую и острую закуску!

При этих словах Виталий благодарно икнул и сделал попытку спустить с дивана тощие ноги в полосатых пижамных штанах.

А Ирина Львовна в очередной раз подивилась тому, как велика власть Карла над слабыми женскими душами. Ее вечно ворчливая, недовольная, говорящая о мужчинах не иначе как с искренним презрением сестра безропотно отправилась на кухню и загремела там кастрюльками.

– Живо, – сказал Карл, обращаясь к Ирине Львовне, – неси сюда саквояж!

И Ирина Львовна так же безропотно подчинилась. Она взяла в прихожей знакомую стремянку, залезла на антресоль, достала оттуда саквояж и торжественно, на вытянутых руках, внесла его в гостиную.

* * *

– Нож, – коротко произнес Карл. Он закончил ощупывать днище своими чуткими музыкальными пальцами, измерил Зоиным сантиметром толщину стенок и для чего-то потряс пустой саквояж, поднеся его к уху.

Благоговейное молчание, воцарившееся в гостиной, как только он приступил к своим манипуляциям, нарушалось лишь довольным чавканием Виталия, уплетавшего за дальним концом стола горячие сосиски в томате.

Получив от Зои острый хлебный нож, Карл аккуратно отделил подкладку. Там, под слоем слежавшейся серой ваты, лежали в ватных же гнездах десятка полтора довольно-таки тусклых и невзрачных на вид цветных камешков.

– «Я спрятала брильянты в стул!» – немедленно процитировал протрезвевший Виталий. – В нашем случае в саквояж…

– Совершенно верно, – подтвердил Карл. – Только это пока не брильянты. Это необработанные алмазы. Что, конечно, несколько снижает их рыночную стоимость, но учитывая количество, цвет и вес…

Тут он замолчал, взял большим и указательным пальцем один из камешков, темно-желтого цвета и размером с фундук, и, прищурившись, принялся разглядывать его в свете настольной лампы.

– Вот, например, этот экземпляр, далеко не самый крупный. Фантазийный темно-желтый цвет, весьма редкий и ценный для алмаза оттенок. И вес… гм… не меньше 20 карат. Я, конечно, не специалист, но думаю, что на мировом рынке после соответствующей обработки такой камень будет стоить около миллиона…

– Рублей?!

– Нет, конечно. Долларов.

Виталий ахнул и уронил на пол последнюю сосиску. И Зоя даже не сделала ему замечания.

– А их здесь, этих камешков, аж шестнадцать штук… Это если каждый уйдет за лимон баксов…

Виталий вскочил и принялся лихорадочно одеваться.

– Ты куда? – осадила его Зоя. – Сядь на место и не рыпайся!

– Так ведь я это… Надо же срочно… загнать их по одному разным барыгам!

– Не получится, – спокойно возразил Карл. – Ваша жена права, Виталий. Сядьте и давайте все спокойно обсудим.

– Чего не получится-то? – недовольно проворчал Виталий. Но послушался Карла и сел.

– Загнать барыгам не получится. Как только вы покажетесь на «черном рынке» с самым маленьким из этих камушков, вам тут же зададут совершенно определенный вопрос. А если ответ, который вы дадите на этот вопрос, не понравится, вас вежливо проводят до дому и посмотрят, нет ли у вас еще чего-нибудь ценного. В результате вы вполне можете оказаться в местах, где вам уже не нужны будут никакие бриллианты.

– Понял, что тебе умные люди говорят? – грозно спросила Зоя. – Так что даже не думай… хоть словом, хоть кому-нибудь…

– А… что же тогда с ними делать?

– Погодите, – вмешалась молчавшая до сих пор Ирина Львовна. – Карл, а как ты догадался про алмазы?

– Да-да, – горячо поддержала ее Зоя, которой хотелось перевести дух и немного оттянуть момент решения внезапно свалившейся на них алмазной проблемы. – Как?

* * *

– Простая логика, – пожал плечами Карл. – Если бы у вас в руках была вся необходимая информация, вы догадались бы тоже.

«У меня тоже в руках была вся необходимая информация, даже больше, чем у Карла, – самокритично подумала Ирина Львовна. – Однако же я не догадалась».

Возможно, потому, что думала совсем о других вещах.

– Из писем Анны Строгановой к ее кузине стало ясно, что эта кузина – весьма здравомыслящий и практичный человек. Она выходит замуж за купца Демидова не по большой любви, но и не так, чтобы совсем по расчету. Скорее всего, этот купец был человек нетривиальный, с фантазией – раз уж подарил ей на помолвку не банальное бриллиантовое ожерелье, а необработанные, не имеющие привлекательного для женщин вида алмазы.

Думаю, в дальнейшем их семейная жизнь сложилась вполне удачно. Иначе откуда бы взяться трем дочерям?

Хотя Демидову и не удалось по каким-то причинам наладить промышленную добычу якутских алмазов…

– Вы уверены, что не удалось? – перебил его Виталий.

– Да. Это было сделано лишь в середине XX века, после Второй мировой войны.

– Ему лучше знать, он историк, – прошипела Зоя продолжавшему сомневаться Виталию и толкнула его локтем в бок, чтобы не мешал.

– Николай Демидов и без якутских алмазов стал одним из ведущих промышленников Российской империи. Это также достоверный факт.

Как и то, что его вдова, умершая в Петрограде в 1918 году, не оставила своим дочерям никакого серьезного наследства.

Карл подождал, не будет ли еще каких вопросов или возражений. Но ничего такого не возникло. Обе женщины, ловя каждое слово, буквально смотрели ему в рот, и даже Виталий угомонился и был готов слушать очень внимательно.

– Я задумался о том, как такое могло случиться. Как могло случиться, что вдова Николая Демидова осталась совершенно без средств?! Конечно, заводы, особняки и прочее недвижимое имущество, равно как и вклады в российских банках, могли быть конфискованы новой властью. Но Жюли, такая предусмотрительная, такая рационально мыслящая, как описывала ее Анна, – как могла она не позаботиться о будущем своих дочерей?!

Встреча с антикваром превратила мои сомнения в уверенность. Жюли была готова к материальным потерям и потрясениям. Очевидно, часть ее состояния заключалась в подвижной и компактной форме, которую легко было при необходимости взять с собой или спрятать.

Золото – компактная форма, но слишком тяжелая. Ценные бумаги? Возможно. Но при перемене политического строя, чего Жюли не могла не опасаться, они теряют всякую ценность. Деньги на счетах в швейцарском и парижском банках? Но что, если не будет возможности выехать за границу и воспользоваться ими?..

И только вчера я окончательно понял, какую форму избрала Жюли. Я понял это в Алмазном фонде. У стенда с якутскими бриллиантами. Я вспомнил то место из последнего письма Анны к Жюли, где упоминается о подаренных на помолвку алмазах… Анна еще выражает сомнение в том, что алмазы действительно якутские, и спрашивает Жюли, чего ради ее жених использует такую нелепую выдумку…

И все встало на свои места.

Предусмотрительная Жюли сохранила все подарки жениха, а потом и мужа.

* * *

Опасаясь, что дневник может попасть не в те руки, Жюли не пишет прямо о спрятанных в двойном дне саквояжа драгоценностях. Она лишь настойчиво просит бережно хранить эту вещь. Ее дочь Татьяна, которой достался дневник, добросовестно передает саквояж своей младшей сестре Марии.

Ни та, ни другая не придают значения особому пожеланию матери – они ведь и так воспитаны в большой аккуратности. Бережное отношение к материным вещам с их стороны не подлежит никакому сомнению.

Потом саквояж переходит к старшему сыну Марии, отцу Зои. А от него – и к самой Зое.

И неизвестно, сколько времени, сколько поколений он переходил бы из рук в руки, пока не распался бы в прах, если бы волею судьбы дневник Юлии Александровны не оказался в руках антиквара.

Вот уж кто настоящий барыга! Без сомнения, он внимательнейшим образом прочитал дневник и пришел, в общем, к тем же выводам, что и я. Он решил, что в красном кожаном саквояже спрятано нечто компактное, легкое и очень дорогое. А тут еще, в качестве подарка судьбы, к нему явилась наследница рода – Ирина Львовна Строганова, в компании с вашим покорным слугой. Их обоих очень интересовал дневник, но они, очевидно, не имели ни малейшего понятия ни о спрятанных в саквояже ценностях, ни о самом саквояже.

Тогда антиквар решил сыграть в беспроигрышную игру. Он вырвал последний лист дневника и предложил Ирине самостоятельно разыскать ту вещь, о которой там говорится. В том случае, если бы саквояж отыскался, он предложил бы ей продать ему эту старинную безделицу (о, не сомневайтесь, за хорошую цену!). Но с равной и даже большей вероятностью за сто лет саквояж просто-напросто перестал существовать…

– «Давно, наверно, сгорел ваш гарнитур в печках», – не удержавшись, снова процитировал Виталий.

Карл рассеянно кивнул и продолжил:

– Что ж, в этом случае антиквар оставался с тремя тысячами долларов, которые я заплатил ему за дневник. Согласитесь, тоже неплохо. А барыгой я назвал его потому, что он ни в коем случае не собирался делиться содержимым саквояжа с законной наследницей. Зато решил на всякий случай расположить ее к себе и даже приударить за ней…

Ирина Львовна густо покраснела и опустила голову. «Как я могла хотя бы на секунду принять последние слова антиквара за чистую монету… да еще подумать, что они могли вызвать ревность Карла!

Господи, какая же я дура! Даже удивительно, как такая умная женщина, как я, может быть такой дурой… Да еще нафантазировала себе бог весть что, как будто дуре не тридцать девять лет, а девятнадцать. Размечталась…»

Приступ самобичевания был прерван Зоей, которая первой из всех присутствующих вернулась в настоящее время.

– Теперь понятно. Но все же, что нам со всем этим делать? Как поступить?

Говоря так, она в упор смотрела на Карла. И муж ее тоже смотрел на Карла – правда, на всякий случай недоверчиво насупившись.

– Передать государству, – спокойно и веско ответил Карл.

– Что?!

– Это единственный выход. Только в этом случае вы получите деньги и сможете спокойно жить на них, не опасаясь всякого рода случайностей.

– Но…

– По вашим законам нашедшему клад полагается 25 процентов от его стоимости. Это значит… – Карл на мгновение задумался. – 25 процентов – это четыре миллиона. Четыре миллиона делим на три, итого – миллион триста тридцать три тысячи долларов. Каждому.

– Чего это – на три? – тут же возмутился Виталий. – На два! Половину нам с женой, половину Ирке! Или ты себя тоже причислил к наследникам? Ты-то какое отношение имеешь к Демидовым или Строгановым?

«Да уж большее, чем ты, – с возмущением подумала Ирина Львовна. – Он-то, в отличие от тебя, кровный родственник Юлии Александровны!»

От того, чтобы не произнести этого вслух, сдержалась каким-то чудом, невероятным напряжением воли.

– У Юлии Александровны есть еще один наследник, – спокойно возразил Виталию Карл. – Дмитрий Сергеевич, сын Анастасии Николаевны Демидовой. Дядя вашей жены. Он живет в Ярославле. Полагаю, для вас не составит труда связаться с ним, рассказать о случившемся и передать причитающуюся ему долю?

По лицу Виталия было заметно, что он вовсе не считает это таким уж необходимым.

Карл, умеющий читать по лицам с ловкостью завзятого психолога, тут же прибавил:

– Это будет по-мужски. Это будет правильно. Вы же, Виталий, не какой-нибудь там барыга. Вы честный человек!

Что оставалось делать Виталию? Он неохотно кивнул.

– А теперь, – сказал Карл, поднимаясь, – я оставлю вас. Вам есть о чем поговорить в тесном семейном кругу. Обсудить детали, договориться о времени передачи саквояжа в соответствующие органы… На вашем месте я не стал бы тянуть.

Ирина Львовна вопросительно глянула на него.

– Пойду покупать обратные билеты в Цюрих, – безмятежно заявил он.

– Он или дурак, или святой, – заявил Виталий, когда за Карлом закрылась дверь.

– Сам ты дурак, – отозвалась Зоя, перебирая лежащие на столе камни.

– Хотя да, на дурака он не похож. Да и на святого, если разобраться, тоже. Бабы небось пачками на шею вешаются…

При этих словах он покосился на Ирину Львовну, но та не обратила на его реплику ни малейшего внимания. Зато обратила Зоя:

– А тебе что, завидно? – быстро набирая привычные обороты, начала она. – На тебя, красавца такого, пьяную морду, не вешаются? Законной жены тебе мало?

«Ну, пошло-поехало», – подумала Ирина Львовна, потихоньку выбираясь из-за стола. Надо уходить отсюда. Все равно сегодня мы больше ничего не придумаем и не решим. Карл прав: алмазы надо сдать государству! Вот завтра утром, в понедельник, и сдадим.

А сейчас я вернусь в гостиницу.

Хочу еще один раз, хотя бы напоследок, увидеть его.

* * *

«Впрочем, почему «один раз» и «напоследок?» – размышляла Ирина Львовна, возвращаясь в автобусе из международного аэропорта Шереметьево. Ничего же не произошло. Их отношения остались прежними.

Ничего не произошло. Кроме того, что случилось в ее воображении, где за считаные дни были возведены фантастической красоты воздушные замки и пережиты все разновидности любовной драмы, от высот безоблачного счастья до мрачных глубин отвергнутости.

Все произошло лишь в ее воображении.

Или… не только?

Не мог же он совсем ничего не почувствовать и ни о чем не догадаться?

Ирина Львовна снова, в который уже раз за дорогу, стала перебирать в памяти их прощание в аэропорту. Что-то ведь было в нем не совсем обычное…

Ну конечно! Впервые за все время их знакомства, прощаясь, он не только поцеловал ее в щеку быстрым братским поцелуем, но и пожал ей руку. Крепко, как мужчине. Как равной себе.

И взгляд, когда он обернулся, прежде чем окончательно исчезнуть за металлическими воротцами паспортного контроля, – в этом взгляде была не только привычная доброжелательность и братская забота. В нем была благодарность. И в нем было уважение.

В сумрачном вихре одолевавших Ирину Львовну мыслей солнечным зайчиком мелькнула одна, о каком-то испытании, которое она, Ирина Львовна, выдержала…

Потом еще один зайчик – о свалившихся на нее деньгах, о которых, как это ни странно, она совершенно забыла и вспомнила только сейчас.

Деньги, конечно, не главное, но…

Даже страдать от неразделенной любви лучше сидя в собственном доме на берегу Серебряного озера, чем в однокомнатной «хрущобе» с протекающей сантехникой и видом на целлюлозно-бумажный завод.

А оставшихся от покупки дома денег хватит, чтобы безбедно, ни о чем не беспокоясь, прожить всю оставшуюся жизнь.

И тут солнечные зайчики посыпались один за другим!

Она сможет больше не работать в школе и не заниматься репетиторством. Не то чтобы она собиралась прямо сейчас бросить работу; но сама возможность такого выбора наполнила ее душу неведомым ранее чувством спокойного, обеспеченного будущего.

Она сможет путешествовать – о, ей так всегда этого хотелось!

Она сможет купить собственную машину. И даже научиться ее водить!

Или катер – для разъездов по озеру. Или и то и другое вместе…

Она сможет самостоятельно заняться поисками Анны Строгановой в окрестностях их городка, всей Петрозаводской области, а если понадобится, то и за границей.

И в любом случае она сможет написать об Анне и графе Безухове книгу. Новый роман. И самостоятельно, если понадобится, издать его.

Для романа не так уж важно полное соответствие историческим событиям. В ее романе Анна и граф обязательно встретятся и будут счастливы. А с Мирославой как-нибудь разберутся…

А потом она обязательно напишет еще один роман. И в нем все будет хорошо – уже у нее самой, Ирины.

Вместо эпилога

9 месяцев спустя

– Ну, не знаю, – неуверенно протянула Ирина Львовна. – А с памятью у него все в порядке? Все-таки сто третий год…

Ее собеседник понимающе кивнул:

– Разумеется, с памятью у него не все в порядке. События последних двадцати лет для него несколько гм… размыты. Он, например, считает, что по-прежнему живет в Советском Союзе. Раз в месяц выдает мне двадцать копеек и просит уплатить за него партийные взносы. Но что касается событий более удаленных… Скажем, он отлично помнит Октябрьскую революцию и вполне сносно – Великую Отечественную войну.

– А, – оживилась Ирина Львовна, – тогда он может помнить и старые рассказы, истории, легенды…

– Может, – согласился собеседник. – Во всяком случае, стоит попробовать.

«Стоит попробовать», – повторяла про себя Ирина Львовна, возвращаясь из города домой.

Дом у нее теперь был в элитном коттеджном поселке Комарово, на самом берегу Серебряного озера. И дорога в том направлении была вполне приличная, без рытвин и ям, даже с европейской яркой разметкой и светоотражающими столбиками по бокам. Тем не менее Ирина Львовна придерживалась безопасной скорости 60 км в час и то и дело поглядывала в левое зеркало.

Как всякого начинающего водителя, ее сильно нервировали многочисленные обгоняющие.

Собственно, единственным транспортным средством, не делавшим попыток обогнать ее, а смирно тащившимся следом по правой полосе, был старый трактор «Беларусь».

Ирина Львовна вспомнила, как месяц назад впервые осмелилась съездить в город не на такси, а на своей новенькой серебристой «Тойоте Королле». В бардачке «Тойоты» лежали такие же новенькие, в серебристой обложечке права и документы на машину. Ирина Львовна только что окончила автошколу и даже самостоятельно, безо всякой «гуманитарной помощи» инспектору, сдала экзамен на вождение.

Тем не менее Ирина Львовна страшно боялась всех других машин. Ехала медленно, по крайней правой полосе, так что в тот раз ее обогнал даже трактор. Впавши от этого обстоятельства в совершенное расстройство, Ирина Львовна съехала на обочину, включила аварийные огни и решила немного передохнуть.

И только тут увидела, что в каких-то пятнадцати-двадцати метрах впереди, тоже на обочине и тоже с включенной «аварийкой», стоит другая машина.

Машина хорошо знакомой ей марки – «Опель Астра». Цвета «мокрый асфальт».

Средство передвижения Карла, когда он приезжал в Россию четыре года назад в марте и три года назад в конце декабря. Именно такую машину он одалживал у своего приятеля-мексиканца, силою обстоятельств жившего и работавшего в Петербурге.

Привычно защемило сердце, но не сильно, а скорее – в дань воспоминаниям. Ну и еще потому, что зоркие глаза Ирины Львовны успели заметить на «Опеле» совершенно другие номерные знаки.

Темно-серый «Опель» явно обрадовался ее появлению. Конечно же, не сам «Опель», а его водитель – мужчина средних лет, вылезший из машины и с радостной улыбкой поспешивший к «Тойоте».

Ирина Львовна слегка опустила стекло и строго воззрилась на подошедшего.

– А я тут уже полчаса стою, – продолжая улыбаться, поделился мужчина. – Вообразите, никто не останавливается! И тут такая счастливая случайность! Милая дама, не могли бы вы меня подцепить?

Ирина Львовна открыла рот, чтобы резко и сразу отшить дорожного нахала, но сообразила, что для автомобилиста это выражение может означать нечто иное.

– У вас машина сломалась?

– Не думаю. Судя по датчику, просто кончился бензин. Я забыл заправиться, думал, дотяну до города, однако же…

– Понятно, – кивнула Ирина Львовна. – Что ж, цепляйтесь. Только имейте в виду: я начинающий водитель и еду очень медленно.

– А я никуда особенно и не спешу! – беззаботно заявил мужчина. – К тому же ближайшая заправка всего-навсего в десяти километрах… За полчаса доберемся, и ладно!

Ирина Львовна поджала губы.

Не настолько начинающий. Не настолько медленно.

Однако мужчина оказался прав. До заправки доехали за двадцать минут. И еще десять примерно минут Ирина Львовна потратила на очень осторожное маневрирование в поисках самой короткой очереди.

Такое впечатление, что вся область решила заправиться именно здесь и именно сейчас!

Когда же все было наконец позади и Ирина Львовна, посетив туалетную комнату и тщательно вымыв вспотевшие от напряжения лицо и руки, садилась в свою машину, мужчина снова подошел к ней и стал совать свою визитную карточку.

– Позвольте, Ирина, пригласить вас на чашку чая в мою мастерскую, – улыбаясь еще более искательно, чем тогда, на дороге, произнес мужчина, который оказался художником. Его звали Алексеем. Ирина Львовна не выразила никакой готовности принять приглашение, и он торопливо продолжил:

– Ну, я… должен же я вас как-то отблагодарить! Не деньги же вам совать!

«Простого «спасибо» было бы вполне достаточно», – подумала Ирина Львовна.

– И потом, не исключено, что мои картины вам понравятся, – жизнерадостно продолжал мужчина. – У такой элегантной дамы определенно должен быть развитый художественный вкус!

Ирина Львовна фыркнула и уехала.

А через неделю позвонила художнику.

Причем сама не смогла бы себе объяснить почему. Просто… был очень долгий, тоскливый день, грозивший перейти в не менее безрадостный вечер. В истории графа Безухова и Анны за весь день, несмотря на все усилия, не прибавилось ни строчки…

К тому же именно тогда Ирине Львовне стало окончательно ясно, что шансы разыскать дальнейшие следы Анны Строгановой близки к нулю. Если бы здесь был Карл, он, возможно, и смог что-нибудь сделать…

Но что об этом говорить? Карл не знает и никогда не узнает о том, кто его настоящая прабабка.

Во всяком случае – не от нее.

Ирина Львовна грустно рылась в своей сумочке, тоже новой, вишневой кожи, дорогой и очень вместительной. Вместительность была главным требованием Ирины Львовны еще со школьных времен, когда дамская сумочка обязана была вмещать в себя полкило ученических тетрадей и пару-тройку учебников.

Ирина Львовна пыталась разыскать в сумке, среди множества других необходимых вещей, маленький блокнотик для записи внезапно пришедших в голову творческих мыслей. Как водится, вместо блокнотика под руку попадались косметичка, отдельно валяющаяся помада, расческа, какие-то старые ключи, забытая и окаменелая от времени «ириска». Попалась и небрежно согнутая пополам визитка. Ирина Львовна, вздернув брови, развернула ее.

Пожала плечами. Бросила визитку в корзину для бумаг.

Пошла на кухню варить себе кофе.

Но и кофе оказался каким-то безвкусным.

Тогда она вернулась в кабинет, в котором было все необходимое – все, о чем она так долго мечтала: компьютер последнего поколения, цветной принтер (он же сканер, он же ксерокс), стильное и удобное кожаное кресло на колесиках, массивный дубовый письменный стол и изящный, из карельской березы, компьютерный столик и множество других вещей и вещиц, радующих и облегчающих жизнь пишущего человека. Даже корзина для бумаг была не простая, а раритетная, каслинского литья.

Из этой-то корзины Ирина Львовна и извлекла визитку художника и медленно, все еще раздумывая: «Стоит ли?», набрала указанный в ней номер.

* * *

Картины (в основном пейзажи) оказались совсем неплохими, чай – настоящим цейлонским, правильной концентрации и соотношения лимона и сахара, а хозяин – спокойным, приятным и ненавязчивым собеседником.

Были к чаю и совсем недурные пирожные из «Севера» – фруктовые корзиночки и особо ценимые Ириной Львовной шоколадные эклеры.

В общем, она не жалела о том, что приехала.

Когда же он упомянул о том, что в день их с Ириной Львовной знакомства ездил «на пленэр» в те места, где до революции находилось имение графов Безуховых, последние остатки апатии как рукой сняло.

– А разве там что-то осталось, кроме развалин? – с живостью, удивившей и обрадовавшей художника, спросила она.

– От самого имения не осталось даже развалин, – отозвался Алексей, внимательно глядя на нее. – Говорят, в войну туда попала бомба. А вот на месте бывшего охотничьего домика кое-что имеется. Весьма, весьма живописные окрестности! Да вот, не угодно ли взглянуть? – И он, не вставая с кресла, потянулся за папкой с эскизами.

Ирина Львовна впилась глазами в наброски живописных окрестностей. До сих пор охотничий домик существовал лишь в ее писательском воображении. Существовал, правда, так живо и ярко, что она свободно представляла себе узоры на ковре перед камином, самый этот камин с ярко горящими ароматными кленовыми поленцами и даже синий в мелких золотых звездочках полог над кроватью, давшей графу и Анне долгожданный любовный приют.

Ирине Львовне было так важно узнать, что домик существует… существовал на самом деле, что она, жадно перелистав эскизы, посмотрела на их автора с искренней благодарностью.

Художник, неправильно истолковав ее взгляд, тут же пересел к ней поближе и сделал попытку взять ее за руку.

Ирина Львовна немедленно встала и засобиралась домой.

– Может, увидимся на природе? – с надеждой в голосе предложил Алексей. – У этих самых развалин? Там чудесные места для лыжных прогулок… я мог бы заехать за вами… Если, конечно, вы скажете мне, где живете!

Ирина Львовна с удовольствием сказала где.

– О, – впечатлился художник. – Тоже весьма, весьма живописные места! Я давно собирался сделать несколько этюдов на вашем берегу Серебряного озера!

Ирина Львовна, решив, что он просто-напросто напрашивается в гости к состоятельной женщине в элитный коттеджный поселок, промолчала. Но художник не унывал:

– Так как насчет лыжной прогулки, Ирина? В ближайшие выходные как раз обещают отличную солнечную погоду!

– Ну, не знаю, – подумав, отозвалась Ирина Львовна. – Возможно.

* * *

Они встретились в ближайшие выходные. Покатались на лыжах по заснеженному лесу, полюбовались на живописные развалины охотничьего домика, выпили горячего чаю из термоса, предусмотрительно захваченного художником. Из лесу возвращались каждый в свою сторону, каждый в своей машине. Художник был молчалив и тактично ненавязчив. В гости больше не просился, про этюды на принадлежащем Ирине Львовне куске берега даже не намекал.

Ирина Львовна, объяснившая себе, что согласилась на лыжную прогулку только для того, чтобы взглянуть на столь интересующие ее развалины, была довольна.

Но всю обратную дорогу и даже вечером, приняв горячую ванну и с удобством расположившись у камина со стаканом согревающего в руке, она вспоминала не только развалины, но и художника.

Решительно ничего в нем не было особенного, в этом Алексее. По возрасту – ее ровесник или немного старше, рост средний, телосложение обычное, лицо – что называется, без особых примет. Пейзажист он действительно неплохой, насколько она могла судить, но точно – не Шишкин и не Саврасов. И в разговоре его, и в манерах ничего захватывающего пока не наблюдалось.

Словом, не Карл Роджерс. Далеко не Карл Роджерс.

Если каждая черточка, каждое движение, самый звук голоса великолепного Карла заставляли трепетать ее сердце и баловали, восхищали ее развитое, как у всех писателей, эстетическое чувство, то в случае с художником и сердце, и эстетические чувства сохраняли полное спокойствие.

Однако и не выдвигали никаких аргументов против.

Ирине Львовне, как и всякой женщине, было приятно выраженное внимание и заинтересованность со стороны мужчины ее круга и воспитания. Не верилось и в меркантильные интересы с его стороны. В конце концов, у него неплохая трехкомнатная квартира в центре города, мастерская, которая тоже, вероятно, стоит денег, и почти новая машина, лишь немногим дешевле ее «Тойоты».

Машину и мастерскую Ирина Львовна видела собственными глазами, а про квартиру и семейное положение (разведен три года назад, дети выросли и живут самостоятельно) узнала если не в первую, то во вторую встречу. С несколько старомодной обходительностью художник дал понять Ирине Львовне, что является свободным, материально обеспеченным и вообще – заслуживающим доверия претендентом на более близкое знакомство.

И ей это тоже было приятно. Или, по крайней мере, не вызывало отторжения и желания немедленно и сразу прекратить начинающиеся отношения.

* * *

Гром грянул неделю назад, когда Ирина Львовна, будучи в городе по делам, заехала в главный городской книжный магазин. Недавно она выпустила очередную книгу – не про Карла. Про Карла, точнее – про его предка, было еще писать и писать. Книга вышла совсем на другую тему и с другими персонажами.

Она была легкая, веселая, новогодняя, этакая сказочка для одиноких женщин «элегантного возраста». Ирина Львовна написала ее, чтобы не лишиться интереса читателей, пока выйдет очередной большой и серьезный роман. Интерес читателей – вещь, как известно, неверная, неустойчивая и эфемерная. За него надо бороться. Его надо подогревать. Его надо постоянно подкармливать.

Пройдясь с небрежным видом вдоль полок с надписью «Сентиментальная проза российских авторов», Ирина Львовна заметила среди многочисленных покупательниц одинокую мужскую фигуру.

Эта фигура была ей знакома. И держала в руках ее последнюю книгу.

Ирина Львовна не удержалась от восклицания. Алексей (а это был, разумеется, он) обернулся с удивленным и обрадованным видом.

– Вы что, читаете женские романы? – стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, осведомилась Ирина Львовна.

– Только некоторые, – спокойно ответил Алексей. – Знаете, среди них есть довольно интересные. Вот, например (он назвал псевдоним, под которым печаталась Ирина Львовна) неплохо пишет. Сюжет, фабула, стиль – не хуже, чем у мужчин. Да. Определенно – не хуже.

– Это мои книги, – неожиданно для себя заявила Ирина Львовна, поддавшись на похвалу.

Еще большей неожиданностью было то, что Алексей нисколько не удивился.

– Я так и думал, – мягко сказал он, беря с полки еще пару экземпляров, – одна из героинь ваших первых книг поразительно похожа на вас. Не говоря уже о том, что носит ваше имя…

– Зачем вам три одинаковых книжки? – в полном смущении поинтересовалась Ирина Львовна.

– А, – улыбнулся он, беря ее под руку. – Так ведь скоро 8-е Марта. Одну себе, две другие – в подарок, дочери и сестре. Надеюсь, вы не откажетесь подписать?

* * *

Позже, когда они сидели в кафе, куда ошеломленная Ирина Львовна позволила себя отвести, Алексей спросил, над чем она сейчас работает.

И Ирина Львовна, все еще удивляясь самой себе, ответила. Сначала сухо и кратко, а потом, поддавшись уговорам и выпив еще пару глоточков финского клубничного ликера, рассказала все.

Ну, то есть все – относительно нового романа, а не о своих личных отношениях с правнуком главного героя. Об этом Ирина Львовна не собиралась рассказывать никогда и никому.

Но даже разговор о романе, после девятимесячного молчания на эту тему, принес ей огромное облегчение. Художник сумел распознать в ней одновременно и автора, и героиню предыдущих книг; она почувствовала к нему доверие, которое до сих пор из всех мужчин испытывала лишь к Карлу.

– Значит, это тот самый граф Безухов, который жил здесь, – задумчиво произнес Алексей. Ирина Львовна, чувствуя после длительного монолога теплую блаженную расслабленность, молча кивнула.

– Погодите-ка… Вы сказали, что Анна со своим спасителем могла скрываться где-то поблизости…

Ирина Львовна кивнула снова.

– А может, они жили как раз в охотничьем домике? Или в соседней деревне?

– А там есть деревня? – встрепенулась Ирина Львовна.

– Разумеется. Сто лет назад там была деревня, от которой теперь осталось лишь несколько домов. Но все же они остались. И там есть жители. В том числе – преклонного возраста. Например, мой дед.

* * *

– Старый упрямец наотрез отказался переехать в город, ко мне или к кому-нибудь еще из своих девяти внуков, – объяснил Алексей, когда Ирина Львовна сначала вскочила с места, а потом он уговорил ее вернуться назад и выслушать его до конца. – С ним живут и присматривают за ним две моих тетки, тоже солидного возраста. Ну и мы, остальные дети и внуки, навещаем его когда можем. Дом большой, иногда летом собираемся почти все. Ему в этом году исполняется сто три года, но старикан он еще крепкий, на своих ногах и в здравом уме…

– Алексей, – прервала его Ирина Львовна. – Вы ведь рассказываете мне о своем деде не просто так?

– Не просто так, – признался художник. – Я подумал… Он ведь всю жизнь прожил в этих краях. К сожалению, сейчас поговорить с ним не удастся, он в больнице. Нет, ничего серьезного, просто обследование, очень уж интересуются им наши геронтологи. А вот через неделю его выпустят, и тогда…

Тут-то у них и состоялся тот самый памятный диалог.

– Ну, не знаю, – протянула Ирина Львовна. – А с памятью у него все в порядке? Все-таки сто третий год…

Алексей понимающе кивнул:

– Разумеется, с памятью у него не все в порядке. События последних двадцати лет для него несколько, гм… размыты. Он, например, считает, что по-прежнему живет в Советском Союзе. Раз в месяц выдает мне двадцать копеек и просит уплатить за него партийные взносы. Но что касается событий более удаленных… Скажем, он отлично помнит Октябрьскую революцию и вполне сносно – Великую Отечественную войну.

– А, – оживилась Ирина Львовна, – тогда он может помнить и старые рассказы, истории, легенды…

– Может, – согласился художник. – Во всяком случае, стоит попробовать.

* * *

Всю эту неделю она прожила в приподнятом настроении. Они не виделись с Алексеем, но пару раз он звонил ей, и пару раз – она ему.

Ирина Львовна не была фаталисткой в полном смысле этого слова, но в последнее время ей стало казаться, что что-то такое в жизни, безусловно, есть.

Банальное знакомство на дороге потянуло за собой нить, но распутывать или не распутывать весь клубок – она еще не решила. Пока она думала лишь о том, приведет ли эта нить к новым сведениям об Анне. А поскольку именно художник держал нить в руках, общение с ним становилось все более нужным, даже необходимым.

В деревню к деду отправились из города на его «Опеле».

Ирина Львовна, которая никак не могла отрешиться от привычки сравнивать всех мужчин с Карлом, не могла не заметить, что машину он ведет в той же манере – мягко, спокойно и уверенно. Ей даже захотелось попросить его о нескольких дополнительных уроках вождения, но, догадавшись, что он может отозваться на эту просьбу с излишним энтузиазмом, она промолчала.

Дом деда оказался просторным двухэтажным деревянным строением, в котором свободно могла поместиться целая сельская школа или, скажем, больничка. Впрочем, семье Алексея принадлежала лишь половина дома, с собственным фундаментальным крыльцом и лесенкой, украшенной кокетливыми резными балясинами. Вторая половина, в которой давно никто не жил, стояла мрачная, с наглухо заколоченными окнами.

Из будки, притулившейся под крыльцом, с истошным лаем выкатился крупный косматый барбос. Но увидев выходящего из машины Алексея, он со всех лап кинулся целоваться. Ирина Львовна, осторожно вытянув руки перед собой и пятясь задом, хотела ступить на крыльцо, но также была сначала облаяна, а потом расцелована.

– Фу, Полкан, фу! – безнадежно кричал художник.

Ирина Львовна наконец смогла подняться по ступенькам.

– Вы уж извините, – смущенно улыбнулся Алексей и протянул ей упаковку бумажных салфеток. – Он такой… дружелюбный. Но сторож очень хороший!

– Верю, – мрачно отозвалась Ирина Львовна, пытаясь снять с уха липкую нить собачьей слюны.

Дверь широко распахнулась. Послышались радостные старушечьи голоса:

– Алешенька наш приехал, Алешенька!

Пока художник обнимался с тетками, Ирина Львовна окончательно привела себя в порядок и осмотрелась. В полутемной прихожей было тепло, чисто и приятно пахло мятой.

Ирина Львовна долго и старательно вытирала ноги о симпатичный полосатый половичок. «Такой не стыдно и на стену повесить», – рассеянно думала она, пока художник снимал с нее зимнее пальто.

На Ирину Львовну уставились две пары живых, любопытных, окруженных морщинками глаз. Хозяйкам было, вероятно, хорошо за семьдесят. Однако когда из недр дома грянул мощный бас:

– Александра! Алевтина! Куда вы подевались? Кто приехал? – они одновременно повернулись и очень бодро скрылись из виду.

Ирина Львовна недоумевающее посмотрела на художника. Тот, загадочно улыбаясь, взял ее под руку и повлек по коридору к массивной, обитой кожей и металлическими гвоздиками, как в каком-нибудь учреждении, двери.

* * *

В самой большой и нарядной, по-видимому, комнате, по-деревенски – «зале», в глубоком старинном кожаном кресле сидел лицом к вошедшим дед Алексея. Его внешний облик оказался под стать голосу: белые волосы до плеч, кустистые седые брови, орлиный нос и окладистая дедморозовская борода.

Одет был патриарх семьи в серый пиджак с орденскими планками, из-под которого виднелся воротник веселенькой розовой сорочки. Нижнюю часть его тела укутывал клетчатый шерстяной плед, из-под которого виднелись носки домашних валенок.

– Проходите, чего стоите в дверях! – громыхнул дед. – Садитесь! Так это, Алешка, и будет твоя новая знакомая?

Ирина Львовна молча поклонилась, понимая, что лучше помалкивать.

– Афанасий Яковлевич. Ирина Львовна, – поспешно представил художник, усаживая Ирину Львовну на стул напротив деда и становясь за ее спиной.

– Профессия? – спросил дед Афанасий, строго глядя на Ирину Львовну глубоко посаженными, почти скрывающимися в сетке морщин и черными, как смородины, глазами.

– Ирина Львовна – писатель, – снова поспешил Алексей, – она, дедушка, пишет о…

Патриарх недовольно поморщился.

– Я пишу только в свободное время, – слегка покривила душой Ирина Львовна, – на самом деле я учительница.

Лицо патриарха просветлело.

– Это другое дело, – милостиво произнес он. – Это настоящая работа. Я вот и Алексею говорю: иди работать, а то разве это занятие для мужика – картинки малевать?!.

Алексей за спиной Ирины Львовны слегка пожал плечами, но ничего не сказал. Видимо, в этой семье было не принято спорить со старшими.

– О чем же вы, голубушка, пишете? – с живым интересом спросила одна из теток. Кажется, Александра. Нет, Алевтина.

– Ирина Львовна пишет исторические романы, – объяснил Алексей, положив руку на плечо Ирине Львовне и легким нажатием давая понять, что справится самостоятельно. – Из истории нашего родного края.

– А, – оживился патриарх, – тогда я могу много чего вам рассказать. Вот, помнится, в феврале 1942 года был у нас на Карельском фронте такой случай…

– Дедушка, – почтительно дослушав случай, сказал Алексей. – Ирину Львовну интересует более ранняя эпоха!

– А, – живо переключился патриарх, – так бы сразу и сказали! Был я, значит, в гражданскую пулеметчиком на тачанке…

– А самовар-то, самовар! – всполошилась одна из теток. На сей раз – точно Александра. «Александра Афанасьевна», – повторила про себя Ирина Львовна.

– Дедушка, – настойчиво повторил Алексей, которого Александра Афанасьевна тянула за рукав, помогать с самоваром, – еще более ранняя!

Патриарх закряхтел и насупился.

– Расскажите о своих родителях, – попросила Ирина Львовна, у которой было время все обдумать.

* * *

Дед Афанасий сначала отнекивался и делал вид, что ничего про своих родных не помнит. Но потом, взяв с Ирины Львовны слово, что она «не пропишет» его лично в своей книжке, разговорился так, что не остановить!

А Ирина Львовна и не думала останавливать. С первых же его слов, сказанных по существу дела, она почувствовала себя золотоискателем, который после долгих месяцев копания в пустой породе наткнулся на обширную рудную жилу.

Дед Афанасий оказался сыном той самой горничной Наташи и того самого Якуба ибн Юсуфа.

Разумеется, незаконным – обвенчать православную с басурманином было никак невозможно, а Якуб ибн Юсуф менять веру не собирался.

Афанасий про своего отца знал только по осторожным, шепотом, рассказам матери. Судя по этим рассказам, тот исчез из материной жизни вскоре после его рождения. Но бывшая горничная графов Безуховых отнюдь не бранила его, нет! По словам Наташи, отец Афанасия был человеком замечательным, к ней, Наташе, всегда относился по-доброму, во время беременности помогал деньгами и даже старался, как мог, защитить ее от презрения окружающих.

Ну, а что исчез – так не по своей же воле… Дело у него было, очень важное дело. Можно даже сказать – долг! Исполнив который, он обещал вернуться.

Не вернулся – так что ж… На все воля Божья. Она, Наташа, собиралась его ждать. И ждала.

Подросший, не по годам смышленый Афанасий стал приставать к матери с вопросами: по какому-такому делу отбыл в неизвестном направлении его турецкий папаша? Той никак было не унять шустрого пацана; в конце концов, когда сыну исполнилось восемь лет, она сдалась и под страшным секретом от прочей родни поведала ему удивительную историю.

Якуб ибн Юсуф взял с нее клятву, что она никогда и никому из живущих не расскажет о том, что происходило в интересующие Ирину Львовну дни в охотничьем домике. Никому из живущих в то время Наташа ни о чем не рассказала. Только сыну, который родился позже и, следовательно, под действие клятвы не подпадал.

Дело же у Якуба было следующее: доставить к господину любимую наложницу, которую господин считал мертвой и которую горячо оплакивал. Женщина эта, едва родив господину дочь, впала в оцепенение, настолько схожее со смертью, что ее, как полагается, отпели и похоронили. И если б не Якуб ибн Юсуф, заглянувший в церковь именно в тот момент, когда священника о. Паисия хватил удар от шевеления покойницы в гробу, она для всех так и осталась бы мертвой.

И, разумеется, умерла б на самом деле. Едва ли ее надорванных родовой горячкой сил хватило бы на то, чтобы самостоятельно выбраться из заколоченного и засыпанного землею гроба.

Маленький Афанасий, широко раскрыв глазенки, слушал эту страшную, но чем-то неотразимо притягательную историю. Отец, Яков Осипыч, как почтительно называла его мать, представлялся ему настоящим сказочным героем – сильным, бесстрашным, добрым и мудрым.

Именно сила, доброта и бесстрашие отца заставили его не только вытащить Анну (так звали наложницу графа) из могилы, но и укрыть ее в охотничьем домике и долгие месяцы заботиться о ней в ожидании, что она все-таки придет в сознание.

Он мудро скрывал ее местонахождение от всех, в том числе и от самого графа. Ведь Анна могла и не прийти в себя; к чему же было тревожить и без того страдавшего господина зыбкой, почти иллюзорной надеждой?

К тому же отец был предан не только графу, но и графине. Смерть же Анны была для графини спасением. Избавлением от угрозы навсегда потерять любимого мужа.

В общем, Якуб решил положиться на судьбу.

Если Анна придет в себя – он вернет ее графу.

Если умрет – то все останется как есть.

И да пребудет над нами милость Аллаха!

Маленький Афанасий не все понимал тогда в резонах отца, благоговейно передаваемых матерью, но старался запомнить ее рассказ дословно.

И – удивительное дело! – ему это удалось. Воспоминания девяностолетней давности оказались более четкими и достоверными, чем воспоминания о многих и многих позднейших событиях.

* * *

– Да, – искренне восхитилась Ирина Львовна, – у вас прекрасная память, Афанасий Яковлевич! Это и в самом деле поразительная история!

Старик, сидящий во главе ломящегося от угощений стола, благосклонно улыбнулся.

– То ли еще я могу рассказать, Иринушка, – многозначительно пообещал он. – Ты, главное, приезжай почаще! Налейте-ка Иринушке еще чаю!

Ирина Львовна, и без того с двух сторон обхаживаемая тетками Алексея, поняла, что ей придется съесть еще одну домашнюю ватрушку с творогом. А возможно даже, и намазать ее медом из сот, присланных душевным старичкам одним из внуков.

Не то чтобы в доме патриарха кормили невкусно. Наоборот. Совсем наоборот. Настолько наоборот, что всегда воздержанная в еде Ирина Львовна почувствовала: еще немного, и поднять ее с места сможет лишь подъемный кран!

К счастью, в этот момент тетки отвлеклись от процесса угощения гостьи и переключились на восхваление любимого племянника.

Ирина Львовна узнала в подробностях, какой Алешенька хороший. Какой красивый, умный и талантливый. Какой прекрасный и домовитый хозяин. Какой (был) замечательный муж. Какой (был и остается) заботливый отец!

Но, когда тетки, вздохнув и достав на всякий случай носовые платочки, перешли от замечательного мужа к его глупой, неблагородной и неблагодарной первой жене, тот мягко, но решительно прервал их, заявив, что им с Ириной Львовной пора возвращаться.

Ирина Львовна, чувствуя к нему искреннюю признательность, поспешно выбралась из-за стола.

На обратном пути ее стало неудержимо клонить ко сну.

Алексей, заметив это, съехал на какую-то едва заметную среди елей проселочную дорогу и предложил выйти, немного прогуляться.

«Хорошая мысль, – согласилась про себя Ирина Львовна, застегивая крючки новой норковой шубки. – А то, чего доброго, и в самом деле засну. А мне нельзя спать сидя. Когда я сплю сидя, я храплю. Вряд ли ему это понравится…

Да какое мне дело, понравится ему или нет, – возмутилась тут же Ирина Львовна и отвернулась от любезно открытой Алексеем дверцы. – Никуда не пойду!»

Но тут же, глянув в его мягкие, доверчивые глаза, смотревшие на нее с нескрываемой симпатией, устыдилась своего мимолетного каприза и вылезла из машины, сразу по щиколотку погрузившись в снег.

Чтобы выбраться на твердую поверхность, она оперлась на протянутую художником руку. Он тут же накрыл ее кисть в тонкой шагреневой перчатке своей большой и теплой ладонью.

Они молча обошли машину и по присыпанной свежим мартовским снегом дороге углубились в тихий, еще скованный зимой лес.

* * *

– Вы очень понравились моим родным, Ирина, – сказал Алексей, когда они остановились у особенно пышной старой развесистой ели. На несколько драгоценных мгновений из-под низких туч явилось солнце. Ель засияла в его лучах целыми слитками искрящегося серебра.

– Как красиво! – выдохнула Ирина Львовна, широко раскрыв свои темно-изумрудные глаза.

Художник вздохнул и поднес ее руку к своим губам. Ирина Львовна не отняла ее, но, движимая извечным женским ехидством, спросила:

– А ваша первая жена – она тоже сначала нравилась вашим родным?

– Моя первая жена – прекрасная женщина и очень хороший человек, – спокойно отвечал художник. – Мы с ней до сих пор поддерживаем дружеские отношения. С ней и с ее новым мужем, – добавил он.

– Вот как?

– Да. Мы поженились очень рано, когда нам было по восемнадцать лет. Тогда казалось, что мы идеально подходим друг другу. Но довольно скоро выяснилось, что это не так. И, когда стало возможным расстаться, не нанося травмы детям, мы расстались. Но вот объяснить это моим тетушкам довольно трудно…

– Понятно, – кивнула Ирина Львовна. Простота, серьезность и доброжелательство, с которыми он охарактеризовал свою бывшую супругу, произвели на нее глубокое впечатление.

– Просто у нас с ней оказались разные дороги, – непринужденно продолжал художник. – Я рад, что она в конце концов встретила того человека, который ей действительно нужен.

– А вы? – спросила Ирина Львовна, щурясь на последние лучи готового нырнуть в тучу солнца.

– Я? Я очень надеюсь, что вы ответите на этот вопрос…

Ирина Львовна молчала.

Что-то поднялось в ней в ответ на деликатное признание художника, и это «что-то» не было неприятием и отказом. Это было «быть может». Или «может быть». Или еще что-то, с чем следовало не спеша разобраться.

– Вы, верно, замерзли? – внезапно всполошился художник. – Вернемся к машине?

– Пожалуй, – согласилась Ирина Львовна, которая нисколько не замерзла в своей шубке и высоких, на натуральном меху сапогах.

«Но разговор принимает слишком уж волнительный оборот, – подумала она. – Оборот, к которому я пока не…»

Словно угадав ее мысли, всю обратную дорогу Алексей говорил на посторонние темы. Темы эти, однако, были весьма интересны Ирине Львовне, так как касались истории, рассказанной дедом Афанасием.

– Но, похоже, он не знает о том, что произошло с его отцом дальше, – разочарованно произнесла Ирина Львовна. – И уж тем более о том, что сталось с Анной…

– Ничто в мире не исчезает бесследно, – отозвался художник, сворачивая на очищенную от снега, идеально ровную дорогу, ведущую в коттеджный поселок. – Следы моего прадеда и вашей двоюродной прабабки обязательно где-нибудь да отыщутся. Сегодня мы узнали, что Анна осталась жива. И что Якуб ибн Юсуф повез ее к графу. А дальше… ваше писательское воображение легко дорисует остальное!

– Кстати, насчет рисунков, – продолжил он, когда они уже подъехали к ее дому на берегу озера. – Если вы напишете этот роман, я был бы рад проиллюстрировать его!

– Как? – в изумлении воскликнула Ирина Львовна. – Вы же пейзажист!

– О, я давно намеревался освоить другие жанры, – сказал художник, пристально глядя на нее. – Не говоря уже о том, что это позволит мне работать вместе с вами…

* * *

– Ну что же, – задумчиво произнесла Ирина Львовна, выйдя из машины и крутя на пальце кольцо с ключами от дома. – Раз мы с вами теперь коллеги… Не желаете ли зайти ко мне и выпить чашечку кофе?

Примечания

1

Дорожная сумка, мешок из плотной ткани для перевозки вещей.

2

Шеш-беш, шеш-чар – названия букв, выпадающих комбинаций при игре в нарды: 6:5, 6:4.

3

Чари-сэ – 4:3.

4

A la guerre comme а la guerre! (франц.) – На войне как на войне!

5

Напомним, что действие происходит в 2003 г. До победы в Кубке УЕФА еще пять долгих лет.

6

Semifreddo – мягкое итальянское мороженое, в состав которого входят сырые яйца и взбитые сливки повышенной жирности.

7

Первый официально зарегистрированный якутский алмаз был найден лишь в 1949 г. в бассейне реки Вилюй. А в 1900 г. о якутских алмазах действительно никто не слышал. Кроме, разумеется, местных жителей. Но кто и когда интересовался, какими это прозрачными камушками играют якутские дети? (Прим. автора).

Content

Ольга Строгова
Дневник грешницы

Вместо эпилога

Примечания