Антон Сибиряков

АНТЕЗИС

Я убежден, что зло, как сорняк, всегда находится в стадии цветения. Как колючий чертополох, в эту пору красивый и сильный, манит к себе прикоснуться.

Мы, люди — для него и влага, и солнце. Почва, в которую падают его семена.

Легкие, будто пыль, они оседают на стенах поездов, на обледенелых шасси самолетов, их несут с собой путешественники на мысках стоптанных походных ботинок. Всё, проходящее сквозь места, где расцветает зло — несет на себе его крупицы. Его часть.

Сегодня во сне я снова был там, в том заброшенном обветшалом вагоне.

Запасной путь, куда его отогнали, обрывался бетонным тупиком, и вагон в нем казался брошенным. Как пес, которого хозяева привязали к дереву и приказали ждать. И он ждал, пока не понял, что его обманули. Как и сейчас, тогда я знал, за что с вагоном так поступили. Все мы — одиннадцатилетние мальчишки — знали его историю. Как знали и историю пса Таньки Филиной — милого, добродушного дога, однажды утром ни с того ни с сего набросившегося на свою маленькую хозяйку.

Подсознательно мы видели в этих историях странную, пугающую параллель.

Отталкивающую и притягивающую одновременно.

Этот вагон появился на вокзале зимой — в трескучем сибирском феврале.

Обледенелый, белый от наростов инея, он сразу же отправился на запасной путь. О нем мы узнали от нашего одноклассника Сашки Брылева, чей отец работал железнодорожником и лично отгонял вагон в стойло. По словам Сашки, вечером вернувшись с работы, отец рассказал ему о том, откуда прибыл этот вагон.

Конечно, спустя годы я понимаю: все было не так — мелкий рыжий пакостник просто подслушал родительский разговор. Он вообще любил подслушивать, а после разбазаривать чужие секреты — за что частенько и светил фонарями. И враль был отменный. Но в тот раз мы отчего-то ему поверили. Поверил и я, и Женька, и Шерлок, и даже толстяк Жижа — и тот поверил ему. А все потому, что в вечно врущих глазах никто из нашей команды тогда не углядел лжи. Только один лишь страх. И думаю, что не я один в тот момент почувствовал бегущие по спине мурашки.

Вагон этот пригнали из ледяного плена. Из горных районов, где случился обвал и последующая лавина смела с железнодорожных путей весь состав, похоронив его под тоннами снега. Представьте себе огромный железный ящик, под завязку набитый людьми. Зарытый в снегу и с каждым часом тонущий в нем все глубже. Ящик, стены которого накаляются от холода, и каждый дышащий человек превращается в вора, крадущего у другого его надежду на жизнь. Умирающие крадут воздух, выдавая свое воровство белыми облаками пара — и это приводит группу здоровых людей в бешенство. Братская могила с живыми людьми. Клетка со звериными законами. А над ней — тысячи заснеженных километров. И такой же тысячный шанс на спасение.

Немудрено, что, пока спасатели искали поезд, в живых не осталось никого.

Люди умерли от удушья, от разгоревшегося в поезде пожара, от голода и от полученных ран. Но именно в том, прибывшем на наш вокзал, вагоне жизнь теплилась дольше остальных. И никто не знает: угасла ли насовсем. Говорят, кто-то там все-таки выжил: сумел прорыть тоннель в снегу и выбраться на поверхность. Но дело в том, что, когда до вагона добрались спасатели, выяснить это не представлялось возможным. Узкий, тесный плацкарт был превращен в скотобойню: повсюду валялись фрагменты человеческих тел, а густая, темная кровь капала даже с потолка. И когда спасатели посветили туда фонарем, то увидели нечто невообразимое — останки людей были скручены в простыни, будто в коконы и развешаны над верхними полками. Они раскачивались в стороны — эти ужасные, красно-белые, вымокшие от крови мотки белья, и из них то и дело свешивались бледные руки и ноги.

«Но самое главное, — сказал нам тогда Сашка Брылев, и мы потянулись к нему через парту, потому что он начал шептать, как заговорщик на корабле, — что у всех мертвецов были вынуты мозги. Поговаривают, что их унес тот, кто вырыл туннель. А еще говорят — будто тоннель этот вырыли снаружи. А значит, тот, кто унес мозги, не был пассажиром. И сначала вырыл тоннель, чтобы попасть в поезд…»

Мы посмеялись тогда, дружным жестом сняли лапшу с ушей и вскоре разошлись по домам. Учились мы во вторую смену, на улице темнело к четырем, да и февраль в тот год не баловал нас теплыми погодами, располагающими к беготне с клюшками. Хотя в будние дни нам все равно не светило развлечься — родители желали видеть нас дома не позже шести. Ужинать, готовить уроки и спать. А телевизор для меня всегда был куском пирога. Мой отец любил поговаривать, что от обилия сладкого люди толстеют. Ну, так Жижа хоть и был толстым, зато счастливым: с родителями ему повезло, немудрено, что в перестроечные годы они открыли свой магазин, а мои так и остались каждый на своем месте. Не потолстевшие, но с протертыми штанами. Они развелись вскоре после развала Союза — словно это было единственным, что удерживало их брак.

После той истории, рассказанной нам Сашкой Брылевым, мне впервые приснился вагон. Тогда сон показался мне страшным, хотя до по-настоящему страшных событий оставалось целых полгода. Теперь же, спустя полвека, я наконец-то привык. Люди так устроены — ко всему привыкать.

Я снова видел их там, в том вагоне. Всех моих друзей. Шерлока, Женьку и Жижу. Конечно же, Жижу… Во сне он всегда прячется в конце вагона — под тридцать седьмым местом, там, где откатывающаяся дверь ведет к тамбуру. Я говорю ему, чтобы он вылезал оттуда, а он притворяется, что не слышит. Я смотрю на Женьку — в детстве я всегда на него смотрел, ища поддержки — и он кивает мне, красивый, высокий и загорелый. Спортсмен, лыжник, он был моим лучшим другом тогда. С ним считались все — даже старшеклассники, которые нас задирали.

— Помоги ему, — говорит Женька, а я боюсь признаться, что мне страшно.

Потому что на самом деле Жижа — это белая шевелящаяся масса окровавленных простыней. И она тянет ко мне свою побелевшую, отекшую в смерти руку, и я слышу шепот — «оно утащило меня в этот вагон, я прятался от него, но оно все равно утащило. Помогите мне, помоги мне…»

37 — надо же, насколько глух я был к цифрам, а эту запомнил на всю оставшуюся жизнь. Тридцать седьмое место. Именно там мы и нашли его. Нашли Жижу.

На улице солнечно, как и тогда. Душно и пахнет грозой. Она идет с севера, и уже сейчас я слышу, как погромыхивает за горизонтом. А, если встану на цыпочки и выгляну в окно через горы товара, сваленного на подоконнике, увижу, как потемнело небо, как над дальними крышами сталинских пятиэтажек оно пошло темными пятнами. Словно бы гроза — это старость, а тучи — неизбежная пигментация.

Я распечатал объявление на желтой бумаге и прикрепил к двери магазинчика на двусторонний скотч. Как мог — пальцы уже не те, и теперь поднявшийся ветер шелестит листком, поднимая его, словно юбку девицы. Это объявление для залетных покупателей, если такие найдутся: все постоянные уже в курсе моей сегодняшней отлучки. Я знаю, что Петр Алексеич, к примеру, приковыляет в любую погоду за хозяйственным мылом, а тетя Надя, скрючившись, пришаркает за парой бутылок белизны и сложит эту неподъемную тяжесть в холщовый мешок. И сын Петра Алексеича к вечеру заскочит за парой коробок стретча, непременно двадцатой микронности: у его фирмы аврал, они возят дорогую мебель. Поэтому вчера я всех их предупредил и сделал неплохую выручку. А на сегодня все мои постоянные клиенты закончились — поэтому через несколько минут я возьму ключ и закрою магазин. Над дверью звякнут колокольчики фэн-шуй, и я включу софиты — сегодня пораньше, потому что ночью они должны непременно гореть. Так давным-давно мне сказал отец Жижи, когда брал меня на работу продавцом — теперь я единственный владелец, но до сих пор выполняю все его указания.

«Сейчас, когда огромные гипермаркеты затирают маленькие магазинчики, как паковый лед, как айсберги, грозясь разнести их в щепки, софиты должны гореть еще ярче, чтобы все знали, что мы еще на плаву и все еще живы».

Отец и мать Жижи умели говорить красиво — они объездили с маркетинговыми выступлениями полстраны, заработали на этом кучу денег и вроде бы снова стали счастливы, но… мне казалось, что каждая их поездка — это очередной побег из проклятого места, пропахшего воспоминаниями. Им не хотелось возвращаться, иногда их не было по полгода, и я один, в семнадцать лет, вел дела магазина. Они заменили мне родителей, а я заменил им сына… и кажется, все было по-честному, но… почему мы должны проживать чужие жизни? Почему должны притворяться и бежать? Для чего? Сегодня, когда так много общего у ТОГДА и СЕЙЧАС, я больше не побегу. Не стану прятаться под чужим именем. Я стяну с верхней полки стеллажа пыльную коробку с ружьем и поставлю ее на стол, а сам усядусь напротив, в продавленное компьютерное кресло, и некоторое время буду просто смотреть. Так в детстве я смотрел на коробки с новогодними игрушками — отец доставал их с антресолей, когда в доме появлялась праздничная елка. Коробки были старыми, перетянутыми джутовым шпагатом и неизменно пыльными. Наряжать елку доверяли мне, и, как и любому ребенку, мне всегда не терпелось начать, но те минуты ожидания, пока я смотрел на нераспакованные коробки, были и остаются самыми главными. Именно в эти мгновения я ощущал свою значимость: маленький мальчик, творящий праздник своими руками.

Конечно, сегодня не Новый год — до заснеженных улиц и мигающих гирлянд еще далеко, но значимость и важность этих минут остаются прежними. Мне кажется, что в момент ожидания я непременно увижу Шерлока — он войдет со стороны прилавка, такой же, как в детстве, светловолосый мальчуган с красивым, почти девчачьим лицом. Он положит зачитанную до дыр книжку Дойла на стеллаж и достанет из вельветовых брюк потертую лупу. Глянет на меня сквозь увеличительное стекло и скажет, как всегда многозначительно — посмотри на эту пыль, она может многое рассказать.

— О чем? — спрошу я. — О том, как я одинок?

Но он будет настойчиво смотреть, и я стану приглядываться. И снова вернусь в прошлое, потому что тогда, в детстве, когда мы нашли ботинок пропавшего Жижи, Шерлок сказал то же самое. Он аккуратно поднял обувь с земли и поднес к глазам.

— Посмотрите сюда, — сказал он, поворачивая ботинок к нам ребристой подошвой, — это может о многом рассказать.

Но мы с Женькой не увидели ничего, кроме засверкавшей на солнце красноватой пыли. Наши кеды в дни каникул были такими же грязными, и сказать точно, где мы побывали, не смогли бы и мы сами. Ведь лето — это трубка калейдоскопа, когда на пятом узоре ни за что не вспомнишь, какими были предыдущие. Но, как ни странно, именно пыль с подошвы ботинка помогла нам отыскать Жижу. Именно она привела нас в тот вагон.

Некоторые места умеют прятаться. Умеют делать так, чтобы о них забывали.

Странно, но почему-то, когда пропал Жижа, его искали везде — кроме стоявшего на запасном пути вагона. И даже мы, так взбудораженные историей Сашки Брылева, позабыли о страшном плацкарте и не вспоминали до тех пор, пока Шерлок не рассказал нам, что, наконец, разобрался в загадочном исчезновении друга.

— Эта пыль… знаешь, почему она была красной? — прошептал он мне в ухо, когда я снял телефонную трубку. — Это ржавчина. Точно такую я видел с железнодорожного моста, на вокзале. На запасных путях…

Надо же, — подумалось мне, — как мы могли забыть о вагоне? Ведь мы всегда знали о нем. С самого его появления в городе.

Но некоторые места умеют становиться невидимыми. Люди предпочитают о них не вспоминать, потому что помнить — страшно. Этот вагон пригнали на наш вокзал и оставили тут лишь потому, что он принадлежал городу — единственный из девяти, прицепленный здесь на часовой стоянке, два года назад. И теперь он вернулся обратно, будто солдат, побывавший в ужасном плену, лишившийся рассудка и человеческого облика за годы, проведенные в глубокой, зарешеченной яме. Я слышал такие истории — молодые ребята, уходившие на войну, приносящие присягу под реющим красным флагом, возвращались обратно из плена и становились обузой целому городу. Но их никто не трогал, потому что не было принято изгонять сыновей Отчизны. Я знал это, как знал и о собаке Таньки Филиной — изуродовавшей ее навсегда. Дога, поджавшего от стыда хвост, отец девочки отвел в лес, привязал к дереву и удавил. Но это не вернуло его дочери потерянный глаз.

Теперь я знаю, что, как и вагон, пленники, вернувшиеся с войны, и тот бедный дог побывали в местах антезиса (цветения лат.) зла. Я долго не мог успокоиться насчет собаки, ведь она росла в любви, хозяева, как и вся ребятня во дворе, ее обожали. И это заставило меня покопаться в прошлом, поговорить о том случае со знакомыми Филиных. Не знаю, к счастью ли, но моя теория оказалась верна. Однажды дог сбежал из дому: погнался за потекшей сучкой и плутал где-то несколько дней. Не сомневаюсь, что тогда-то он и подцепил на свою шкуру семена зла.

Существуют места, которые умеют прятаться от людских глаз. Но если вы их отыщете, они с радостью раскроют вам все секреты.

Мой сон о том вагоне — то же, что и брошенный с горы мелкий камушек.

Когда в итоге к подножию летит целая лавина. В феврале, когда я только услышал о вагоне от Сашки Брылева, мне снились пустые, окровавленные полки плацкарта.

А сейчас, спустя пятьдесят лет, мне снится Жижа, замотанный в белый кокон простыней, и то, как Женька стреляет в ту невообразимую тварь, выбравшуюся из люка для хранения грязного белья, и как мы с Шерлоком бежим прочь, а в итоге из вагона выскакиваю я один. Теперь, к концу жизни, мне снится все, что случилось тогда, но я привык к этим снам, и до вчерашнего дня считал их простыми кошмарами. Ведь я говорил, как некоторые места умеют нас убеждать… Но вчера утром, по дороге на работу, я увидел поисковые отряды. Они искали пропавших детей. И вот тогда-то, наконец, я все осознал. Я вспомнил.

Когда я достану из пыльной коробки ружье, то бережно положу его на столешницу. Оно глухо стукнет, и Шерлок скажет, что по звуку можно многое сказать. Из нижнего ящика стола я достану коробку с патронами — придется выдвинуть его до самого края, ведь меня ни разу не грабили, и мне никогда не приходилось отстреливаться. Я поставлю коробку с патронами рядом с ружьем и немного погодя открою ее. Достану красную гильзу и потрясу над ухом — масляные дробинки внутри глухо застучат друг о друга. Потом положу патрон на стол, возьму ружье и загляну в черное дуло.

Старое, — подумается мне, — но в ответственный момент оно не подведет.

— Жаль, — скажу я себе, — что тогда у нас не было такого ружья. В закрытом пространстве вагона с близкого расстояния промазать из такого было бы невозможно.

И Шерлок хмыкнет у стеллажа, отвлекшись от книжки:

— А кто тебе сказал, что Женька тогда промахнулся?

И я в удивлении уставлюсь на него — но у него был боевой пистолет, и если бы он попал… то убил бы, непременно убил…

— Ты повзрослел, — кивнет Шерлок. — И позабыл, с кем мы имели дело.

— Я вспомню, — прошепчу я себе. — Осталось немного, и я обязательно вспомню.

— Нет, — скажет Шерлок. — Для начала ты должен вспомнить, чем был тот вагон. Когда мы в него забрались, ты помнишь, как там вдруг стало холодно? На улице стояла июльская жара, а внутри этого вагона было, как в морозильнике.

И я, словно толстый мышонок из диснеевского сериала, скрутив усы косичками, со словами «сыррр» полечу на запах воспоминаний. Они окажутся не здесь, не в магазине — сюда сквозь дверные щели проникнет только их запах, как путеводная нить он поведет меня вниз по ступеням крыльца, мимо ларьков с фруктами и остановочных киосков. Заведет меня в полупустой троллейбус, бегающий на поводке до самого края города, и я покачусь туда, словно с горы. Где бы ни находился вокзал — это всегда край города, портал в другие места и миры.

В троллейбусе я сниму с худого плеча лямку спортивной сумки и положу ее рядом, на пустую сидушку. Расплачусь с толстой кондукторшей за проезд и прислонюсь лбом к нагретому солнцем стеклу. И вдруг начну замерзать. Закрою глаза и почувствую под руками скользкие железные поручни. Мои ноги в драных кедах заскочат на высокие ступени вагона, и одним рывком я окажусь в тамбуре, перед закрытой дверью. Рядом будет стоять Женька с отцовским пистолетом в руках, а Шерлок будет карабкаться по ступеням следом за мной. Он заберется быстро и первым приоткроет дверь в вагон — и мы втроем будем глазеть во тьму через щель, пытаясь хоть что-то разглядеть в вагонных сумерках. Но все окажется тщетным, и Женька рванет дверь в сторону. Из серого, застоялого мрака пахнёт гнилью, и в первые мгновения мне покажется, будто я вижу мотки белых простыней под потолком — свисающие из них руки и ноги и пустые, выскобленные черепа. Но видение тут же схлынет, не позволив мне закричать, и я увижу, что коридор пуст, как пусты и ряды боковых полок, тянущихся по правую руку.

«Навешал лапши нам рыжий», — шепнет неуверенно Женька, первым шагая в вагон. А когда за ним шагну я, мы услышим позади голос Шерлока.

Он скажет:

— Нет, не навешал.

Мы обернемся и увидим его сидящим на корточках у входа. Его рука будет отскребать от пола что-то бурое, похожее на засохший томатный сок, и, когда мы поймем, что это кровь, Шерлок поднимет на нас свои голубые глаза. И еще до того, как он скажет, нам станет ясно, что кровь эту пролили здесь недавно, возможно две недели назад. Тогда же, когда Жижа не вернулся домой.

Взрослому, мне захочется закричать себе одиннадцатилетнему, чтобы я убирался оттуда. Чтобы хватал друзей за шкварники и тащил обратно к дверям.

Мне захочется, чтобы мы неслись со всех ног от этого места, крича и привлекая к себе как можно больше внимания. И, наверное, в троллейбусе я дернусь, словно во сне, буркнув что-то себе под нос, а молодые люди, сидящие напротив, переглянутся и спрячут улыбки в руках. Интересно, хватит ли моему уставшему мозгу сил, чтобы подумать, как давно я не отмечал красоту человеческих улыбок?

Но там, в залитом сумраком вагоне, глупые мальчишки будут все дальше отходить во мрак, и я вернусь к ним, чтобы пойти следом. Не желая больше их останавливать, я превращусь в безмолвного призрака, готового вспоминать. И первым, что вспомню, будет ужасный холод. Холод, какого ни до, ни после я не встречал. Он будет похож на металлическую мочалку, какой домохозяйки счищают с чугунных сковород пригоревший жир. Вот только сдирать этой мочалкой с нас будут кожу. А еще вспомню, как вагон вдруг дернется и со скрипом просядет вниз.

И в ужасе мы увидим хлынувший на окна снег. Его белые комья, заслоняющие собою последние лучи солнца. И спустя всего несколько мгновений мы окажемся в кромешной темноте.

— Что это? — в ужасе зашепчет Шерлок, и я почувствую его пальцы на своем плече. Как паучьи лапки они переберут по ключице и в следующее мгновение выжмут из моей кожи синяки. Сидя в троллейбусе пятьдесят лет спустя, я почувствую жгучую боль в плече. Но, как и тогда, она не выведет меня из ступора.

Прислонившись лбом к нагретому стеклу, я буду смотреть, как дрожащие от страха мальчишки, прижавшись друг к другу, будут стоять посреди темного плацкартного вагона. А отовсюду наперебой, словно карканье сотен ворон, будут нестись крики и плач умерших здесь когда-то людей.

Господи, — подумаю я, — ведь мы знали. Видели, что случилось в этом вагоне. Видели, как все они умирали там… они все сошли с ума. Они…

Троллейбус остановится и распахнет гремящие створки дверей. Я отвлекусь и пойму, что совсем недалеко когда-то жил Женька. И наверняка увижу его — загорелого, в желтой застиранной безрукавке, которую он носил до тех пор, пока окончательно из нее не вырос. Он зайдет в салон и сядет рядом, на краешек изодранной сидушки. Мельком взглянет на спортивную сумку, и я пойму, что он догадался, что я везу в ней. И куда.

— Ты молодец, — скажет он мне, и, как и в детстве, я ужасно возгоржусь. — Ты вспомнил.

Долгие годы я носил эти воспоминания в себе. Как обезумевшая от горя мать носит в себе мертвый плод, не желая верить в замирание беременности. Не желая расставаться с куском загнившего мяса в утробе. Потому что позволить врачам вмешаться, выскоблить из матки пучеглазого зародыша, означает увидеть собственное безумие.

Я слишком долго носил эту память в себе. Настала пора выдавить ее, как бы больно и страшно мне ни было.

Вы — мои врачи, — подумаю я, глядя на Женьку и Шерлока, усевшихся на соседнее место. — Вы поможете мне избавиться от этих воспоминаний.

— Да, — согласится Шерлок. — Но наркоза не будет.

— Я готов, — кивну я и увижу, как во тьме вагона обезумевшие люди прижмут извивающегося человека к застеленной простыней нижней полке.

Услышу, как он орет, срывая голос, а темная сгорбленная фигура раскладывает на столе металлический инструмент. Я буду смотреть, не отрывая глаз, как заточенное четырехгранное шило, зажатое в сильной руке, со всего маху ударит извивающегося человека под челюсть, и черная кровь брызнет в стороны. Человек захрипит, забулькает горлом, и шило ударит еще раз, под ухо, ломая хрящи. И, когда несчастный затихнет, в скользких от крови руках возникнут молоток и стамеска. Люди подтянут тело так, чтобы у него запрокинулась голова и раскрылся рот, и мясник сунет в него стамеску, уперев лезвие в сустав нижней челюсти. Со всего маху боек молотка ударит по залоснившейся ручке, и послышится хруст ломаемых костей. Остальные люди в нетерпении ухватятся за отвисшую челюсть, но их руки будут скользить в крови, и тогда мясник снова пустит в дело стамеску.

Но в этот раз не сможет попасть по суставу и поэтому будет долго бить молотком, вбивая лезвие все глубже в шею, до самого позвоночника. От его усилий нижняя челюсть трупа повиснет на куске вывалившейся горловой трубки, превратив человеческий рот в чудовищно-раззявленную пасть. А мясник, торопясь, будет с хрустом взламывать верхнее небо. И, когда ему это удастся, он запустит руку в выломанную дыру и по кускам вытащит мозг. Молча, он будет бросать студенистые комки в подставленное ведерко, а потом повернется и, забрав ведро, зашагает в проход. Оставшиеся возле трупа люди переглянутся, прошепчут «он понес их ему» и начнут заворачивать изуродованное тело в простыню.

— Они нас не видят, — вдруг прошепчет Женька и перестанет целиться в темноту из отцовского пистолета. — Пойдемте за этим…

— Ты одурел? — возмущенно зашипит Шерлок. — Надо выбираться отсюда…

Смогу ли я дословно вспомнить все, что Женька тогда нам сказал? Чем заставил подчиниться — словами или авторитетом? Вряд ли… хотя… я думаю, мы просто знали, что, если повернем обратно, он все равно пойдет туда один — и в итоге мы больше никогда не сможем друг другу довериться, а, значит, нашей дружбе настанет конец. Но сейчас, спустя пятьдесят лет, я уверен — это был обычный шантаж. Женька частенько давил на нас, добиваясь своего. Но тогда он перегнул палку…

В троллейбусе я взгляну на Женьку, и Шерлок ткнет его локтем под ребра.

— Смотри… кажется, он сомневается…

— Нет, — ответит тот и улыбнется мне. — Иначе бы не взял ружье.

Как и тогда, он будет уверен в своей правоте, и я по-детски разозлюсь на Шерлока, за его и свою бесхребетность. В том, что случилось, виноват не Женька, виноваты мы сами.

Я вспомню, как мы пойдем за фантомом, как он остановится у крайних боковых мест, недалеко от двери, ведущей в тамбур. Плеснет отвратительную кашу из ведра на пол и уставится в заваленное снегом окно. Мы проследим за его взглядом и увидим, что толстое стекло разбито, и в белом слежавшемся снегу черным овалом зияет дыра.

— Как ты и хотел, — скажет мужчина. — Забери это, и, когда настанет час — отведи от нас свой взгляд.

Из темного зева будет тянуть прохладой и гнильцой. И вскоре мы увидим, как осыпается снег, как белые сыпучие струйки сбегают из дыры в вагон. И мы поймем, что тот, кого призывал человек, откликнулся и ползет к нему по узкому чреву тоннеля.

В ужасе я приготовлюсь увидеть чудовище, но троллейбус дернется, и на несколько секунд меня вышвырнет из холодных видений.

— Что это?!

Я обернусь на детский крик, но снова увижу вместо залитого солнцем троллейбуса серый вагон. И Шерлока, который будет пятиться по проходу, крича Женьке, чтобы тот стрелял. Я опущу взгляд и замечу под нижней полкой копошащуюся бесформенную тварь. Она будет шевелиться, пытаясь выбраться, и в белой ворочающейся массе я разгляжу отекшую руку с посиневшими ногтями.

СТУДЕНИСТЫЕ пальцы ухватятся за край полки, выталкивая тяжелое тело к проходу, и я закричу Женьке:

— Почему ты не стреляешь, стреляй в нее, убей ее, убей!!!

Но вместо сверкнувшего дула увижу, как он опускает нацеленный на тварь пистолет.

— Что ты делаешь?! — вскрикнет Шерлок, а Женька испуганно посмотрит на меня. И скажет.

— Это Жижа… посмотрите…

— Что ты?.. — я осекусь, увидев торчащую ногу в знакомом ботинке. И уродливое чудовище вмиг превратится в ворох белых простыней, под которыми обессилено будет ворочаться наш друг.

— Жижа… — с улыбкой выдохнет Шерлок, но никто из нас не осмелится к нему подойти.

— Жижа, это ты? — спросит Женька, не убирая пистолета. Масса простыней зашевелится, заставив нас отступить.

И тогда Женька подберет с пола длинный железный прут и осторожно ткнет им в шевелящийся кокон. А потом приподнимет одну из простыней, и мы увидим одутловатое, посиневшее лицо. Оно будет принадлежать Жиже, но все равно покажется подделкой. Вылепленной из воска маской, потекшей в душной мастерской. Набрякшие веки, отекшие, словно съехавшие вниз щеки, и раскрытый рот.

— Он… мертвый? — прошепчу я. — Но как же тогда?..

И, не дожидаясь, пока я закончу, Женька отбросит в сторону простыню. В ужасе я прижму ладонь ко рту и отвернусь. Все тело Жижи — девчачьи сиськи, толстый живот, шматки сала, свисающие над подмышками — будет превращено в черную стрекочущую массу.

— Господи… — взмолится Шерлок, борясь с тошнотой, — убери это, пожалуйста…

Но ведь я видел. Не только, как шевелились под простынями размножившиеся в жаре личинки и жуки. Я видел Жижину руку и то, как он слепо хватался ею за край полки, пытаясь выбраться… Я оглянусь на друзей, пытаясь понять, видели ли они то же самое, но не успею рассмотреть правды.

— Шерлок, — окликнет друга Женька, — скажи мне, как ботинок Жижи в ржавой пыли мог оказаться за километр отсюда, в городском парке?

— Что? — переспросит Шерлок. — Я не понимаю, при чем здесь ботинок…

— При том, что это…

Он не успеет сказать — «ловушка». Его прервет скрип открывающегося железного люка в полу. Мы обернемся и увидим, как из отсека для хранения грязного белья выползает какая-то тварь. Ее худое, болезненно-бледное тело с торчащими ребрами и впалым животом, по-паучьи выпрастывая длинные ноги, выберется из люка. Хватаясь белыми тощими руками за привинченные к полкам поручни, вскарабкается к потолку. А вытянутая голова с черными бусинами глаз и алым ртом, похожим на порез, склонится набок, словно прислушиваясь. А потом уставится на нас.

Хватит ли мне смелости вспомнить, что было дальше? Ведь даже спустя пятьдесят лет эта ужасная паукообразная тварь вызовет во мне нечеловеческий страх. Я уверен: в нагретом июлем троллейбусе мне захочется сползти на пол и забиться под сидение. Уверен, потому что однажды, одиннадцатилетним, испытывал схожее желание.

— Тебе придется с ним встретиться, — заметив мой испуг, скажет Женька. — Вагон стоит все там же, на запасных путях. Все это время, пока ты старался забыть, пока открещивался от нас и от того, что было, этот ржавый плацкарт, как ненасытный рот, пожирал людей…

Пятьдесят лет. Он стоит все там же, никем не тронутый, не облюбованный ни наркоманами, ни бомжами — уродливое, неприкасаемое божество из темных языческих времен.

То, что мы видели в вагоне, то, что спустилось с гор и прорыло тоннель в заваленный лавиной поезд — было олицетворением древнего голода. Голода, который испытывали люди во времена жертвоприношений, когда каменные алтари мокли от вечной крови и слез.

— Когда молитвы Господу иссякли, люди призвали его, — скажет Шерлок. — И оно пришло к ним. И научило — как нужно выживать. Точно так же, как это делают пауки, когда паутина долгое время остается пустой. Пожирают себе подобных. Но прежде призванное людьми существо сказало, что возьмет взамен.

И люди согласились. И стали пауками.

Они надеялись выжить, принося в жертву других. Но древний голод никогда не насыщается. В живых не осталось никого…

Те коконы из простыней, — вспомню я рассказ Сашки Брылева. — Их сделали они…

Женька пристально поглядит на меня и кивнет.

— Они делали это потому, что были должны.

— Откуда вы знаете это?

Шерлок потупит взор, но Женька все так же будет пристально смотреть. И, когда я попытаюсь повторить свой вопрос, чья-то сильная пятерня сожмет мне плечо. Я вздрогну и увижу над собой нависшую кондукторшу. Ее толстые губы, намалеванные красной помадой, будут лосниться и чмокать, когда она с тщательностью, по кругу, будет пережевывать потерявшую вкус жвачку.

— Просыпаемся, — скажет она. — Приехали.

С ужасом я посмотрю в окно и увижу привокзальную площадь.

— Спасибо, — я приподнимусь, и она отпустит наконец мое плечо. — Я задремал.

Быстро я заброшу сумку на плечо и покину троллейбус. Женька с Шерлоком выйдут следом, но остановятся, и я пойму, что дальше пойду один.

— Когда умираешь во тьме, смотреть больше некуда. Тьма показала нам все, — услышу я запоздалый ответ. И скажу то, что шептал в детстве, просыпаясь в поту.

— Мне так жаль, что я оставил вас там. Что не вернулся помочь…

— Ты пойдешь туда и освободишь нас. И освободишься сам.

Вокзал в моей памяти всегда был шумным, с вечно распахнутыми дверями.

Таким он и останется — есть места, которые не меняются. Ускорив шаг, рывком я протолкнусь через студень толпы, оказавшись у переходного моста. Здесь, в стороне от вокзала, будет спокойно и тихо, и я сумею передохнуть.

Надо же, — подумается мне при взгляде на лестничный каскад. — В детстве я взлетал на него, прыгая через несколько ступенек. Теперь придется держаться за поручни.

Все будет просто — я поднимусь на мост и увижу его. Он будет стоять все там же, на запасных путях. Как молитвенный камень древних: таинственный и неприкосновенный.

Так близко, — подумается мне. И первое, что придет в голову: я ни за что с ним не справлюсь. Трусливым мальчишкой я убегал отсюда, а вернулся почти стариком. Но вагон за это время ни капли не постарел. Словно то, что в нем поселилось, наделило его бессмертием.

Сбежать?

Я усмехнусь.

Куда?.. Моя настоящая жизнь закончилась пятьдесят лет назад, в том вагоне.

Все, что было после — я украл. Своровал у мертвого друга, надеясь, что никто не заметит. Я буду должен пойти туда — спуститься по другую сторону моста, отыскать дыру в заборе и, опустившись в тени ясеня на колени, достать из сумки ружье с патронами. Разложить их перед собой на траве, как продукты в час обеденного пикника, и, не торопясь, одну за другой, вставить гильзы в окно ствольной коробки. Наполнить магазин шестью патронами и с силой передернуть цевье. Упереть ружье прикладом в землю, а потом немного посидеть в тишине.

Подумать о том, что я все делаю правильно: время разбрасывать и время собирать.

И, когда ритуал будет завершен, все, что мне останется — дождаться его. Для грузного и неуклюжего мальчишки, каким Жижа был всю свою недолгую жизнь, он появится незаметно. Будет стоять под палящим солнцем, на другой стороне железнодорожного пути — и я спрошу его.

— Зачем ты пошел туда?

Но зачем мухи летят в лапы к паукам? Есть вопросы, которые мы тащим за собой всю свою жизнь. Как древние рабы, возводящие каменные памятники царям, волочем в гору их тяжелые плиты. А когда затаскиваем наверх — ни один из ответов не может нас удовлетворить.

Жижа не ответит мне. Лишь молча посмотрит в сторону вагона.

Мы все мухи, — подумается мне. — Летим в расставленные сети.

— Это… существо… оно там?

Жижа кивнет, и я пойду по шпалам к вагону. Взберусь по ржавым ступеням в тамбур и встану перед закрытой дверью, нацелив на нее ружье.

Оно будет ждать меня, я знаю это. Я сотню раз видел это во снах.

С силой я возьмусь за латунную ручку двери и с грохотом откачу ее в сторону. И точно знаю, что успею выстрелить, когда, бледная, измазанная детской кровью тварь бросится на меня из темноты.

Content

Антон Сибиряков
АНТЕЗИС