Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон

Избранное

Предисловие

Искусство романа — а именно оно составляет важнейшую, наиболее весомую часть творчества Оулавюра Йоуханна Сигюрдссона — в Исландии еще очень и очень молодо. Несмотря на то что на исландском языке были написаны едва ли не самые замечательные произведения древней литературы — знаменитые исландские саги, — с тех пор как они перестали создаваться (а это произошло к XIV веку) и до начала нынешнего века, до первых его десятилетий, национальной художественной прозы в Исландии не существовало. Национальный романтизм — предшественник реализма в литературе большинства европейских стран — совершенно не коснулся исландской прозы, затронув лишь поэзию. Бурное развитие исландской литературы в XX веке, одним из результатов которого явилось становление исландского национального романа, связано с подъемом национально-освободительного движения, начавшимся в первые десятилетия нашего века и особенно усилившимся в годы второй мировой войны. Более шести веков Исландия находилась под властью иноземной короны — сначала норвежской, затем датской. Длительная и упорная борьба исландского народа увенчалась успехом только в 1918 году, когда Дания признала за Исландией право на самоуправление, правда не полное, а на началах унии. В 1944 году Исландия добивается окончательной независимости.

Вспышки национально-освободительной борьбы были одновременно вехами на пути развития исландского романа. И хотя сегодняшний исландский роман еще молод и не имеет могучих корней, он все же сумел за короткий срок стать неотъемлемой частью современного литературного процесса.

Жанр романа приобрел в Исландии широчайшую популярность, и на душу населения в этой стране «производится» едва ли не больше романов, чем где-либо в Европе. Но тем не менее XX век выдвинул всего лишь трех крупных исландских романистов: X. Лакснесса (род. в 1902 г.), Г. Гуннарссона (1889–1975) и — в особенности за последние десятилетия — О. И. Сигюрдссона.

О. И. Сигюрдссон дебютировал ровно полвека назад сборником рассказов для детей «У Лебединого озера», который выдержал с тех пор несколько изданий и стал одной из любимейших книг исландской детворы.

За свою долгую писательскую жизнь О. И. Сигюрдссон написал двадцать пять книг, главным образом романов, а также повестей, большую часть которых можно было бы по остроте проблематики, широте охвата жизни и глубине анализа тоже счесть романами, только чуть более сжатыми. Писателем опубликовано несколько сборников новелл (он один из лучших в Исландии новеллистов), несколько томиков стихов. Среди рассказов О. И. Сигюрдссона много произведений для детей, но между понятиями «для детей» и «не для детей» у писателя нет резкой грани.

О широкой популярности писателя на его родине убедительно свидетельствуют солидные для Исландии цифры тиражей его книг, повторные издания (это в Исландии редкость), недавний выход собрания сочинений — подобной чести исландские писатели при жизни удостаиваются лишь в исключительных случаях. За последние годы О. И. Сигюрдссон стал также одним из наиболее переводимых за рубежом исландских писателей.

Для советского читателя О. Й. Сигюрдссон — имя не новое. С середины 50-х годов в нашей периодике стали появляться его рассказы, которые вышли затем отдельной книгой. Несколько стихотворений Сигюрдссона, переведенных на русский язык, были опубликованы в сборнике «Современная скандинавская поэзия».

Все произведения, вошедшие в настоящий сборник, за исключением повести «Игра красок земли» (1947), печатаются на русском языке впервые. Их публикация, несомненно, расширит представление советского читателя о Сигюрдссоне-прозаике и одновременно познакомит с творчеством писателя трех последних десятилетий.

Кто же такой Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон, о чем рассказывают его книги?

В книгах писателя мы не находим никакой экзотики, и герои его совсем не героичны. Он никогда не дает своим произведениям броских названий, и сами эти произведения тоже неброски, тон их скорее приглушен, чем громок, но какое удивительное богатство полутонов и оттенков! Мир в книгах О. Й. Сигюрдссона — самый обычный, самый что ни на есть повседневный. И люди там самые обыкновенные, и жизнь такая же, как везде, и в то же время она отчетливо исландская (Исландия во многом резко отличается от других европейских стран), но исландская опять-таки по-сигюрдссоновски.

Реализм О. Й. Сигюрдссона можно назвать романтическим — это, пожалуй, основная его черта. Такая особенность, присущая всей нынешней исландской литературе, обусловлена специфически исландскими факторами, как природно-географическими, так и общественно-историческими: здесь, как нигде, развито патриотическое чувство — исландцы привыкли ощущать себя маленькой, но единой нацией, привыкли ощущать свою кровную связь с героическим прошлым. Как бы наверстывая упущенное, романтизм продолжает участвовать в литературном процессе новой эпохи.

Вместе с тем повествование никогда не переходит у О. Й. Сигюрдссона грань реального, ему не свойственны элементы фантастики или мифа. Романтическим делает его лишь «подспудный слой»: эмоциональность, всепроникающий лиризм и, кроме того, наличие лирического героя. Эту роль у Сигюрдссона выполняет обычно рассказчик — романтическая взволнованность естественно сочетается у писателя с рассказом от «первого лица».

Миру О. Й. Сигюрдссона свойственна одухотворенность, окрыленность мечтой. Повседневность отнюдь не означает для него будничной заземленности. Напротив, О. Й. Сигюрдссон стремится отыскать в жизни и в людях хорошее и доброе. Мечтой о счастье, о жизни, достойной человека, о взаимопонимании пронизаны все произведения писателя. Тема мечты — центральная тема в его творчестве. Но часто — едва ли не всегда — мечта вступает в резкое противоречие с действительностью, и тогда в произведениях О. Й. Сигюрдссона появляются мотивы грусти, разочарования и скорби.

Тема романтической мечты роднит О. Й. Сигюрдссона с некоторыми русскими писателями, прежде всего с Паустовским. На близость Сигюрдссона именно к русской литературе давно уже обращено внимание, скандинавские критики обычно называют его «исландским Чеховым». Русский читатель не может не почувствовать близости художественной манеры Сигюрдссона таким писателям, как Бунин и Короленко. Разумеется, не прошел он и мимо творчества Гоголя, Тургенева, Достоевского, а также Горького, Гладкова и Шолохова, ставших впоследствии его литературными учителями.

Трудно сказать, кто О. Й. Сигюрдссон больше — прозаик или поэт. Проза и поэзия сплетены у него в тугой узел — его проза необычайно поэтична, интонация, ритм в ней парою важнее, чем само повествование. Напротив, поэзии его свойственна эпическая созерцательность, в ней часто звучат гражданские мотивы.

О. Й. Сигюрдссон — глубоко национальный, глубоко исландский писатель. В сегодняшней Исландии трудно назвать другого писателя, который был бы столь же близок национальной традиции, как О. Й. Сигюрдссон. В его творчестве слились две самобытные национальные тенденции, две подлинно исландские литературные стихии — эпическая, восходящая к сагам, и лирическая, ведущая свое начало от Йоунаса Хадльгримссона, самого любимого и почитаемого в Исландии поэта, одного из основоположников национального романтизма, воспевшего в своих стихах родную страну, красоту ее при роды, поэзию простого крестьянского труда. Не случайно именно Йоунас Хадльгримссон так часто упоминается на страницах произведений О. Й. Сигюрдссона.

Но в творчестве О. Й. Сигюрдссона прослеживаются и традиции классического скандинавского реализма, в особенности норвежского реализма XX века. В произведениях О. Й. Сигюрдссона, особенно в ранних, мы находим немало общих черт, сближающих его с такими писателями, как Б. Бьёрнсов, С. Унсет, С. Лагерлёф, К. Гамсун, X. Андерсен, — это тяготение к крестьянской тематике, к созданию широкого социального фона, умение нарисовать точный психологический портрет персонажа.

На своем творческом пути О. Й. Сигюрдссон сближался со многими скандинавскими писателями, однако же главным его учителем в литературе стал, конечно, X. Лакснесс, оказавший громадное влияние на исландскую литературу XX века.

Детство и ранняя юность О. Й. Сигюрдссона прошли на юге Исландии, недалеко от ее столицы Рейкьявика, н местах исторических, священных для каждого исландца и в то же время удивительно живописных и поэтичных, там, где двумя десятилетиями раньше прошли детство и юность X. Лакснесса. Здесь, как утверждают саги, высадился первый отряд поселенцев, основавших на острове свободолюбивую древнюю республику. Здесь, в Долине Тинга, Тингведлире, собиралось некогда всеисландское народное собрание. Однако же в первой трети XX века это был кран ужасающей нищеты и отсталости. Неподалеку от Тингведлира, на хуторе Хлид, 26 сентября 1918 года и родился в многодетной и малоземельной крестьянской семье Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон. Родные места стали источником вдохновения для всех без исключения произведений писателя.

У отца О. Й. Сигюрдссона, человека по тем временам образованного, обучавшего крестьянских детей грамоте и пользовавшегося среди земляков авторитетом, была хотя и небольшая, но отлично подобранная библиотека. (На хуторах у исландцев всегда можно было найти книги, которыми они охотно обменивались.) Как вспоминает писатель, там были не только саги, но и книги современных авторов, в том числе, иностранных, а также научные книги. Именно в родительском доме О. Й. Сигюрдссон пристрастился к чтению, именно здесь он осознал свое призвание — стать писателем, именно впечатления детских лет, проведенных под родным кровом, послужили материалом первых его книг.

Приехав в годы жесточайшей депрессии в Рейкьявик, чтобы найти работу, он выпускает одну книгу за другой, буквально без передышки. Вслед за первым сборником уже через год появилась вторая книга, тоже сборник рассказов, «Летним вечером» (1935), а еще через год выходит первый большой роман писателя — «Тени хутора» (1936).

Первые шаги на литературном поприще были для О. Й. Сигюрдссона годами напряженнейшего труда и учебы. Молодой писатель стремится познать жизнь во всех ее проявлениях: ходит с рыбаками на промысел, нанимается сезонным рабочим на хутора, работает на строительстве дорог, каменщиком, рассыльным в альтинге, рабочим на прядильной фабрике, корректором в издательстве. И все это время он усиленно занимается самообразованием, изучает иностранные языки, упорно совершенствует свое литературное мастерство.

Еще совсем молодым О. Й. Сигюрдссон примкнул к кружку революционно настроенных писателей, объединившихся в 1935 году вокруг основанного К. Андрессоном журнала «Красные перья». Общение с такими представителями социалистического направления в литературе, к тому же виднейшими исландскими писателями и поэтами, как X. Лакснесс, Т. Тоурдарсон, С. Стейнар, С. Хьяртарссон, Г. Магнусс, X. Стефаунссон, наложило сильнейший отпечаток на всю его дальнейшую литературную и человеческую судьбу.

Уже в первых произведениях О. Й. Сигюрдссона отчетливо проступают наиболее яркие черты его таланта, в первую очередь — мотивы человеческого страдания, острое ощущение социальной несправедливости и одновременно — яркая образность и метафоричность в разработке этих мотивов.

Автобиографичность — черта, характерная для исландской литературы вообще, — проявилась уже в самых ранних произведениях О. Й. Сигюрдссона. Он пишет только о том, что хорошо знает, что пережил сам.

Современную Исландию писатель знает досконально. На страницах его романов, повестей, рассказов проходит нескончаемая вереница характеров, судеб, составляющих в своей совокупности целостную картину, живую панораму века. Нет ни одной существенной стороны современной исландской жизни, ни одного существенного для исландской истории события, факта, которых не отразил бы, не запечатлел в своем творчестве летописец Исландии XX века О. Й. Сигюрдссон. Он пишет сагу наших дней, глубоко поэтичную сагу о современной Исландии и ее людях.

Роман у О. Й. Сигюрдссона — это современный психологический роман, хотя он с трудом умещается в какие-либо жанровые рамки. Романическому искусству О. Й. Сигюрдссона присущи черты так называемого «романа воспитания». Нравственные проблемы для писателя имеют первоочередное значение.

Природа в произведениях О. Й. Сигюрдссона — одна из главных действующих сил и один из главных героев: она живет на страницах его книг точно так же, как и люди. Природа ликует и печалится, страдает и радуется вместе с человеком, В поздних произведениях писателя тема природы звучит, как никогда, серьезно и строго, природа вновь начинает властно вторгаться в человеческую жизнь, но уже по-иному, отождествляясь с самым главным и дорогим для человека — с его родиной, с будущим родины и жизни вообще. За родину гибнут, за нее готовы стоять до конца.

Творчество О. Й. Сигюрдссона складывалось на рубеже двух эпох: на стыке Исландии старой, патриархальной, страны преимущественно крестьянской культуры, страны, которая на протяжении более пятисот лет была глухой и отсталой датской провинцией, и Исландии новой, разительно не похожей на прежнюю. Развитие техники, борьба рабочих и крестьян за свои права, обретение политического суверенитета и в особенности благоприятная экономическая конъюнктура во время второй мировой войны создали предпосылки, благодаря которым Исландия, преодолев многовековую отсталость, в считанные десятилетия превратилась в капиталистическую страну с высоким уровнем производства и вместе с тем со всеми противоречиями современного капитализма: усиливающимся закабалением рабочего человека, вынужденного расплачиваться за «экономическое благоденствие» изнурительным, непосильным трудом, растущим отчаянием, стандартизацией, несущей с собою обезличивание. Но колоссальные изменения в жизни исландцев, принадлежащих к тому же поколению, что и О. Й. Сигюрдссон, на этом не закончились: в Исландии, никогда не воевавшей и не имевшей своей армии, в 1940 году высадились английские войска, а вслед за тем американские. В Исландии разместились американские военные базы. В 1949 году Исландия стала членом НАТО и оказалась втянутой в орбиту военной политики западных держав.

«Старое» и «новое» в Исландии существуют бок о бок по сей день. Поэтому в произведениях О. Й. Сигюрдссона мы находим так много людей «неприкаянных», всякого рода наивных чудаков, вырванных из родной почвы и не умеющих пустить новые корни, растерянных и оглушенных встречей с новым для них миром, пытающихся стихийно с ним бороться. Эти чудаки пользуются неизменной симпатией писателя, вызывая у читателей глубокое сочувствие, а порой улыбку. Однако эти же люди способны внушить и восхищение, когда, не страшась последствий, они вступают в единоборство с новшествами социально-политическими (рассказ «Сопротивление Хроульвюра Йоунссона», 1955).

Противопоставление города и деревни — важнейший элемент художественной системы О. И. Сигюрдссона. Оно отнюдь не означает идеализации старины, в которой иногда упрекают писателя. Деревня становится у него прежде всего символом здорового трудового начала, символом национальной культуры и национального единства.

Вершиной «деревенской прозы» О. Й. Сигюрдссона явилась дилогия «Гора и мечта» (1944) и «Поздняя весна» (1951). Попытка создать монументальное полотно, проследить судьбы исландского крестьянства с начала века и до его середины была, по всей вероятности, навеяна эпопеей X. Лакснесса «Самостоятельные люди» и гамсуновскими «Соками земли», но уже с первых страниц О. Й. Сигюрдссон предстает как художник яркой самобытной индивидуальности. Именно в этом произведении формируется и оттачивается его своеобразный стиль, так сказать, лирический стиль эпической прозы. Высокую оценку дал роману «Гора и мечта» X. Лакснесс, назвав его «макрокосмом в микрокосме».

Действие романа «Гора и мечта» происходит в Исландии во время первой мировой войны, однако повествование с самого начала носит и конкретный, и обобщенно-символический характер, благодаря чему рассказ о судьбе трех, поколений одной исландской семьи превращается в сагу об извечном противоборстве исландского крестьянина с суровой каменистой землей.

Роман «Гора и мечта» был одним из первых исландских романов о «новом человеке»: его героиня Хердис — гордая, самостоятельная и деятельная натура, мужественная и нежная, способная распорядиться собственной судьбой и нести ответственность за своих близких — сестра по духу лакснессовской Салки Валки. Образы Хердис и ее приемной матери Сигюрлёйг, воплотившие в себе лучшие черты исландской крестьянки, принадлежат к пленительнейшим образам женщин во всей исландской литературе.

В 40-е и частично в 50-е годы О. Й. Сигюрдссон особенно плодотворно работал в жанре малой прозы. В это время он создает наиболее лирические рассказы, вошедшие в сборники «Ветки на алтаре» (1942), «Кости в игре» (1945), «Зеркала и бабочки» (1947), «На перепутье» (1955), а также самое свое известное произведение — повесть «Игра красок земли» (1947), в которой снова обращается к временам своего детства и юности.

Роман «Часовой механизм» стал началом большой эпопеи, посвященной годам второй мировой войны. Книга задумана как трилогия. Вторая часть ее — «Наваждения» — появилась лишь через несколько десятилетий после первой. Над заключительным романом писатель работает в настоящее время. Возвращаясь к событиям, уходящим все дальше в прошлое. О. Й. Сигюрдссон пытается осмыслить Исландию наших дней, вскрыть корни тех глубоких изменений, которые, как он считает, произошли в сознании того поколения исландцев, к которому принадлежит он сам. Первые два романа трилогии представляют собой острейшую сатиру на жизнь и нравы рейкьявикского общества в годы второй мировой войны. Писатель показывает, как трещит и расползается по швам казавшееся еще недавно сплоченным исландское общество: в нем процветает коррупция, человеческие связи рвутся, приносятся в жертву личному обогащению. Смешным и нелепым выглядит в этой обстановке начинающий журналист Паудль Йоунссон, наивный мечтатель, воспитанный в деревне бабушкой в идеалах добра, порядочности и справедливости.

Среди многочисленных книг, посвященных войне и военной оккупации (так официально называют в исландской печати период, когда в стране находились части британской и американской армий), романы «Часовой механизм» и «Наваждения» представляют собой наиболее полное, наиболее глубокое, детальное исследование, возможно, самого трудного, самого серьезного, самого ответственного испытания, выпавшего Исландии и ее народу. Широкая картина общественной жизни, изображение сил, способных противостоять силам реакции, — все это уже приближает роман к народной эпопее.

После «Часового механизма» О. И. Сигюрдссон долгое время ничего не публикует. А когда он нарушил наконец молчание, выпустив в 1965 году повесть «Письмо пастора Бёдвара», стало ясно, что в творчестве писателя наступил перелом. Новая книга со всей очевидностью показала, что писатель решительно не приемлет «общества всеобщего благоденствия», каким будто бы стала Исландия, что это общество на самом деле убивает все самое ценное в человеке, порождает отчуждение между людьми и в конечном счете грозит уничтожить само себя.

Герой повести пастор Бёдвар непоправимо, пронзительно одинок. Окружающие люди (в том числе и самый близкий, казалось бы, человек — жена) в действительности его враги. Повествование, которое вначале представляется цепочкой случайных, не связанных между собой событий, обычных житейских мелочей, постепенно вырастает до размеров подлинной драмы. Крошечная площадка, на которой развертывается действие повести, превращается в арену противоборства извечных сил — добра и зла. Пастор Бёдвар защищает добро в одиночку, с каждым шагом, который он делает, совершая свой обычный маршрут вокруг городского озера, мир зла смыкается вокруг него все теснее, все плотнее берет его в свое кольцо. В этой неравной борьбе пастора поддерживают «любовь», «надежда» и «вера» — любовь к дочери и к людям, вера в то, что идеалы, которые он проповедует, не окончательно исчезли из жизни. Несмотря на то что дочь пастора уехала за океан, он надеется, что она вернется домой, что она унаследовала все лучшие черты своих предков. Потрясение, которое испытывает пастор Бёдвар, узнав, что Свава не его дочь, — не просто крушение его собственной жизни. Оно воспринимается и как символ национальной трагедии, символ глубокой пропасти, разделяющей поколение отцов и детей. Смысл аллегории предельно ясен современникам; именно как аллегория, вобравшая в себя современность, и была расценена повесть критиками.

С выходом этой книги О. И. Сигюрдссон оказался в одном лагере с «сердитыми молодыми людьми», начиная с середины 60-х годов решительно заявившими о своем протесте против «общества благоденствия». Это И. Э. Сигюрдссон с его романами «Городская жизнь» (1965) и «Поэма об Исландии» (1967), Й. Хельги, выступивший в 1965 году с романом «Черная месса», Я. Сигюрдардоухтир с повестями «Песнь одного дня» (1965) и «Петля» (1967), Й. Халлдоурссон с пьесой «Норки» (1965), Б. Бьярманн со сборником рассказов «На пустоши» (1965) и другие.

Однако же неприятие современной действительности у О. Й. Сигюрдссона было гораздо глубже, нежели у «сердитых молодых людей», многие из которых с течением времени, подобно их собратьям в Западной Европе, отказались от бунта. «Бунт» О. Й. Сигюрдссона не был поверхностным, он был вполне закономерен, и позиция писателя в дальнейшем не изменилась. «Письмо пастора Бёдвара» явилось свидетельством того, что гуманизм писателя не стал более абстрактным, «общечеловеческим», а остался прежде всего глубоко социальным.

В пасторе Бёдваре нет ни злобы, ни желчи, хотя поначалу и кажется, что он придирается по пустякам к жене, которая моложе его, что он отравляет ей жизнь своим стариковским брюзжанием, может быть, даже тиранит ее. На самом деле он великодушен и полон сочувствия, жалеет жену и готов всегда и во всем взять вину на себя. Основу конфликта составляют различия в жизненных принципах пастора Бёдвара и его жены, делающие их непримиримо противостоящими друг другу. Они — два мира, и компромисс между ними невозможен.

Образ пастора Бёдвара близок и дорог писателю, хотя он в чем-то и осуждает пастора. Бёдвар с его духовностью и благородством олицетворяет старую Исландию, в какой-то степени не существующий уже идеал. Но он не только не помнит зла — он бежит от него, старается не видеть зло, совершающееся вокруг. Укрывшись в тиши своего кабинета, он стал добровольным затворником, полностью погружен в себя, в свои воспоминания. Даже название, которое он дал своим мемуарам, — «Фрагменты» — в контексте повести звучит иронически, свидетельствуя о том, что пастор Бёдвар, даже воссоздавая прошлое, точно так же бежит от жизни, как и в настоящем. О. И. Сигюрдссон тем самым развенчивает позицию пассивного служения добру, заключающуюся лишь в личном самосовершенствовании, непротивлении злу, позицию, свойственную многим интеллектуалам Запада, сторонникам современного христианства. Не случайно пастор Бёдвар читает «Дневник сельского священника» Ж. Бернаноса — идеи французского священника и писателя близки его собственным взглядам.

Изменившееся отношение писателя к жизни, которое так громко прозвучало в «Письме пастора Бёдвара», хорошо видно из сопоставления этой повести с повестью «Игра красок земли», написанной двадцатью годами раньше. Обе они словно образуют хронологическую рамку важного для писателя и его героя периода. Ведь пастор Бёдвар — тот же Мюнди, только жизнь, к которой он готовился, уже позади. Восторженный, впечатлительный юноша, мечтавший согреть все живое и создать героические поэмы, не стал хуже, но его призывы к добру, к справедливости никому не нужны и остаются без ответа. И если Мюнди вступает в жизнь, полный надежд и отваги, то пастору Бёдвару надеяться уже не на что. Идеалы пастора втоптаны в грязь, его служение тому, что он считал своим долгом, зачеркнуто. Мало того, над ним попросту глумятся: поскольку книги его не опасны для людей, жаждущих только наживы, бывший однокашник Бёдвара и его самый лютый идейный противник с удовольствием оказывает ему покровительство. Но для пастора Бёдвара это хуже пощечины. Это второе открытие для него — не меньшее поражение, чем правда о дочери. И если в мире осени, изображенном в конце повести «Игра красок земли», царит, невзирая на все трудности и испытания, победительная, ликующая весна, то в мире пастора Бёдвара давно уже установилась ненастная, мрачная осень, хотя в природе царит лето и до осени еще очень далеко.

Тема творчества, тема миссии художника в обществе находится в центре многих произведений О. Й. Сигюрдссона. От книги к книге она все больше переплетается с темой народа. С особой силой прозвучала эта тема в небольшой повести «Гнездо» (1972). Ее герой — писатель Лофтюр Лофтссон — внезапно бросает работу над давно начатой книгой и всецело посвящает себя охране гнезда, которое дрозды свили у него на балконе. Таким образом, гнездо становится для писателя как бы, его новой книгой. Но книгу с таким названием пишет и писатель Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон — тема художника причудливо умножается, образуя основу притчи о народе и его певце, о художнике и родине. Повесть «Гнездо», может быть, самое личное из всех произведений писателя.

От произведения к произведению мы наблюдаем, как уплотняется у О. Й. Сигюрдссона ткань повествования, как повествование все больше уходит вглубь, одновременно становясь все более простым, бесхитростным внешне.

Повесть «Гнездо» представляет собою сплав как будто бы несоединимого: лирической прозы и публицистики. Повествование ведется сразу в нескольких регистрах, которые автор умело переключает, переводя действие из одного плана в другой: из шутливого — в самый что ни на есть серьезный, из патетически взволнованного — в комический, из иронического — в возвышенный.

У О. Й. Сигюрдссона — худощавое усталое лицо. Большие глаза. Застенчивая, немного грустная и чуть ироническая улыбка.

О. Й. Сигюрдссон всегда писал, откликаясь со всей искренностью и страстностью на то, что его волновало, и это всегда оказывалось тем, что было не только его личной радостью или болью, но и болью и радостью тех, чье дело он защищал и от чьего лица он выступал — в первую очередь своих соотечественников и своей родины, Исландии. В последние годы О. Й. Сигюрдссон все чаще пишет о том, что волнует не только его одного, не только исландцев, но всех честных людей на Земле: о войне и мире, о родине, о необходимости высоких гуманистических идеалов, о взаимоотношениях отцов и детей, о растущей бездуховности и прагматизме буржуазного общества, об опасности отчуждения, об отторжении человека от природы.

А если писатель говорит о том, что важно для всех, то книги его — хорошие книги. И мысли, заключенные в них, проходят уже не через одну душу — они обращены ко всем людям.

С. Неделяева-Степонавичене

Игра красок земли

(Повесть)

1

Даже через несколько часов после того, как произошло это чудо, он не мог взять в толк, почему вдруг заставил свою старую серую лошаденку сойти с дороги, проложенной через вересковую пустошь, и свернул на едва заметную неровную тропинку, петлявшую берегом реки, вместо того чтобы ехать домой кратчайшим путем. То ли ему захотелось взглянуть на овец, то ли послушать подольше журчание реки, а может быть, в голове у него родилась какая-то не совсем обычная мысль, и он решил обдумать ее в одиночестве. Во всяком случае, он так быстро и решительно направил лошадь к прибрежной тропинке, словно от этого зависела его участь. Ослабив поводья, он принялся насвистывать разные мелодии, которые сочинял тут же, на ходу, — если только их можно было назвать мелодиями, — совершенно позабыв о том, что надо еще помочь отцу перевезти торф с болота в старые овчарни на краю выгона.

И хотя трудно требовать от шестнадцатилетнего парня, чтобы в такой мягкий, тихий день — первый день осени — его безраздельно занимали торф и хозяйственные обязанности, у него даже в мыслях не было оттягивать возвращение домой и болтаться в хорошую погоду без дела. Где-то высоко над головой с криком летели на юг белощекие казарки, от каждого листка струился прощальный летний аромат, нежный и пьянящий. Такие дни таят в себе неизъяснимое очарование, заставляют нас забыть все заботы и невзгоды, рождая в сознании тысячи трепетных воздушных грез, которые то кружатся над сердцем, словно золотистые бабочки, то уносятся высоко-высоко, вслед за казарками, то обращают наши взоры и мысли к земному, и душа переполняется глубокой благодарностью и восторгом.

Никогда еще ему не доводилось видеть землю такой живописной и красочной: она была одновременно коричневой и зеленой, бледно-желтой и ярко-алой, кое-где ее коснулось увядание, а кое-где она сохранила чудесный пышный наряд, будто и не было холодного северного ветра прошлых ночей. Он перестал свистеть и позволил старой лошадке идти как вздумается, а сам глядел и не мог наглядеться на разноцветье земли, на неподвижные серебристо-голубые облака, на поросшие вереском холмы, горы и пустоши, на заросли ивняка за рекой, слушал плеск реки и вдыхал по-осеннему прохладный запах листьев и трав.

Так он ехал довольно долго, страшась даже моргнуть, завороженный переливами дивных красок. И не заметил, как тропинка неожиданно вильнула в сторону и круто поползла вверх по серебряному от мха холму. Лошадь теперь сильнее ударяла копытами о землю и навострила уши. Шум реки стал тяжелее и резче, напоминая гудение басовых струн под смычком. Вода вихрилась белыми барашками. Через минуту из-за холма показалась ослепительно белая пенистая струя небольшого водопада. Но вскоре водопад опять скрылся из виду, и журчание реки стало заметно спокойнее и глуше, тропинка свернула вниз, на равнину. Перед глазами раскинулся совсем новый ландшафт. Впереди лежали поросшие вереском торфяные поля, мягкие, словно пушистая скатерть, расшитая искусными пальцами расцвета и увядания. Неприметная ухабистая дорожка убегала вдаль. Вот и брод через реку.

Очнувшись, парень выпрямился, натянул поводья и пришпорил лошадь. Краски, которые он минутой раньше ощущал всем своим существом, вдруг куда-то отступили. Прямо перед ним, на линялой вересковой кочке недалеко от брода, сидела молодая девушка. Он сразу узнал ее. Это была Сигрун Мария Эйнарсдоухтир — единственная дочь хозяина соседней фермы, невысокая, крепкая семнадцатилетняя девушка. Ее называли по-разному — то Сиггой, то Руной, а иногда Руной Марией. Она сидела, согнувшись, на покрытой вереском кочке, один чулок лежал рядом, а другой она только начала снимать, наполовину обнажив стройную ногу.

2

— Добрый день, — поздоровался он, соскочив с лошади.

Девушка быстро подняла голову и слегка удивилась, увидев рядом лошадь и парня.

— Здравствуй, — весело ответила она, оставила в покое чулок, уселась повыше на кочке, одернула юбку, которая задралась выше колен, и, улыбаясь, протянула ему руку. — Ты застал меня, что называется, врасплох. Никогда бы не подумала, что встречу тебя здесь! Мы ведь не виделись с прошлой зимы.

— Как ты сюда попала? — спросил он.

— Домой возвращаюсь из Ущельного. Там живет моя двоюродная сестра, я у нее гостила с субботы.

Она снова одернула юбку, сняла цветастую косынку, провела ладонью по своим черным волосам, тронула туго уложенную на затылке косу, проверяя, крепко ли держатся шпильки. Затем аккуратно расправила косынку, сложила ее пополам и снова повязала голову. Движения у нее были мягкие, почти невесомые, будто она оправляла тончайшие розовые лепестки.

— Этим летом тебя не было на лотерее Союза молодежи, — сказала она, кокетливо растягивая слова. В зеленоватых глазах сверкнули искорки. — Почему?

— Мы убирали сено. — Он нагнулся и сорвал полузасохшую травинку полевицы; взгляд его невольно задержался на ее ногах, на голубых жилках, проступавших под кожей. — Потому я и не смог прийти.

— Какая скука, — сказала она сочувственно и принялась рассказывать о том, что лотерея в это лето была самой интересной из всех, какие когда-либо устраивал Союз молодежи. Так весело было, так здорово — дым стоял коромыслом! — Я вытянула пачку цикория и булавки! — Она залилась смехом, потом доверительным тоном добавила, что, кроме этого, ей посчастливилось выиграть еще старую тресковую голову, заплесневелую и твердую как камень. Ее притащили мальчишки с Торфяников и для смеху подсунули в кучу других призов. Вместе с тресковой головой в коробочке лежал букетик незабудок и свадебная травка!

Она взглянула на брод. Покрытый рябью поток, прозрачный и холодный, глубиной по колено, журча, обегал каменные глыбы и осколки камней. Девушка нагнулась, тихо вздохнула и снова взялась за чулок.

— Послушай, — сказал парень, — может, возьмешь мою лошадь и переправишься на тот берег верхом?

— Серьезно? Вот спасибо! Ты не представляешь, как я рада!

— Только имей в виду — лошадь без седла, — добавил он, словно извиняясь. — Так что вся вывозишься в конском волосе.

— А! Есть о чем говорить!

— И будь добра, как переправишься на тот берег, сразу же загони лошадь обратно в реку. Мне еще торф возить надо.

— А вдруг она убежит? Что тогда? Ведь некоторые лошади ужасно пугливые и непослушные!

— Ну, эта совсем не пуглива, — пробормотал парень и вопросительно взглянул на свою серую лошадь, как бы ожидая, что она заговорит или каким-либо иным способом опровергнет столь унизительное и явно незаслуженное подозрение. Но старая клячонка оставалась безмолвной. Она закусила удила и стояла с удрученным видом, прижав уши, будто обиделась. Она и жеребенком-то никогда не убегала, а достигнув почтенного возраста, и вовсе стала образцом примерного поведения и послушания для других лошадей.

Парень медлил, покусывая стебелек полевицы. Похоже, опасения девушки заронили в его душу недоверие к старой лошади и озадачили его.

— Можно бы, конечно, сесть на лошадь вдвоем, — наконец предложил он не очень уверенно и, опустив голову, уставился себе под ноги.

— Вдвоем? Ой, как здорово! — Она благодарно посмотрела на него и принялась натягивать снятый чулок. — Ясное дело, можно перебраться на тот берег вместе!

Словно в забытьи он слушал ее голос, нежный, ясный, полный сердечности и музыки. Она сразу же заговорила доверительно и с облегчением призналась, что с той самой минуты, как она очутилась за воротами Ущельного, мысль о переправе через реку приводила ее в ужас. Когда ей случается пересекать бурлящий поток, у нее всякий раз начинает кружиться голова и по всему телу разливается слабость. А все потому, что она жуткая трусиха, и вдобавок у нее, наверно, не слишком крепкое сердце. В груди иной раз как-то странно покалывает, а в ушах прямо колокольный звон стоит. Так что он встретился ей весьма кстати. Девушка говорила с ним просто и дружески, но он никак не мог преодолеть охватившее его смущение и молчал. Сигрун Мария очень изменилась с прошлой зимы, он едва ее узнавал и теперь, глядя на нее, чувствовал в груди непонятную дрожь, чего раньше никогда не испытывал. Он с трудом отваживался время от времени бросить на нее взгляд и при этом отчаянно смущался и краснел. Тем не менее он заметил перемены, происшедшие в девушке за лето. Она выглядела уже не бледным и худосочным подростком, как в прошлое вербное воскресенье, в апрельские заморозки, когда стояла у церкви, зябко кутаясь в пальто. За эти несколько месяцев фигура ее преобразилась, она вся как бы расцвела. Губы приобрели мягкую сочность, под узорчатым вязаным джемпером ощущалась упругость груди, а на крутой, с высоким подъемом ступне бесчисленными извилистыми ручейками, сбегаясь и разбегаясь, голубели жилки.

— О господи, до чего я сегодня неуклюжая, — засмеялась она, потянув чулок за пятку. — Никак не надеваются, мокрые насквозь! Наверно, я промочила ноги, когда переходила это противное болото возле Ущельного.

Он молчал, в растерянности перебирая поводья, потом отвернулся и стоял, поглаживая морду старой лошади, а Сигрун Мария меж тем, приподняв подол юбки, пристегнула чулки к резинкам и зашнуровала свои красивые черные ботинки. Должно быть, отец подарил их ей весной или летом. Он вспомнил, что, когда девушка стояла в вербное воскресенье у церкви и, пытаясь защититься от холода и пронизывающего ветра, куталась в пальто, она была обута намного хуже.

— Вот я и готова наконец, — сказала она, поднимая свой узелок. — Где мне сесть — впереди или сзади?

— Все равно, — ответил он. — А где тебе больше нравится?

— Лучше я сяду впереди. — Сигрун Мария вцепилась в конскую гриву, поднялась на стремени и, слегка закусив губу, одним прыжком вскочила на лошадь.

Пока он дважды безуспешно пытался повторить ее ловкий прыжок, она весело смеялась, но, как только почувствовала его за спиной, сразу стала серьезной.

— Держи меня за талию, — сказала она, — а то еще в реку свалюсь.

Он повиновался как в полусне и так осторожно обхватил ее, будто она была стеклянная. В ушах у него вдруг зазвучала музыка. Звуки были чистые и прозрачные, радостные и одновременно печальные, словно таинственный звон ясного весеннего утра.

Лошадь потянулась мордой к воде и только для видимости повела ушами: она отлично знала каждый метр брода и поэтому вовсе не собиралась фыркать и упираться. Затем очень медленно, но уверенно вошла в воду. Едва они достигли середины потока, девушка откинулась назад и закричала:

— Ой-ой! Держи меня крепче! Падаю!

Он крепко обхватил ее, прижал к себе. Пытаясь унять внезапное головокружение, стиснул ногами бока лошади. В этот момент он был близок к обмороку. Цветастая косынка девушки щекотала ему щеку, сквозь узорчатый вязаный джемпер он чувствовал тепло ее тела, чувствовал, как вздымается и опадает ее грудь, но все эти ощущения были удивительно смутны, нежны и мимолетны, словно их тотчас же обволакивало какой-то дымкой, тончайшей радужной дымкой. Биение его собственного сердца заглушало шум воды. Он очнулся только тогда, когда лошадь, выбравшись на берег, остановилась и начала яростно трясти головой, будто желая поскорее избавиться от незаслуженной ноши.

— Слава богу, все позади, и голова больше не кружится, — сказала Сигрун Мария, спрыгивая на землю. — Я так тебе благодарна, что ты помог мне перебраться через реку!

Пробормотав в ответ что-то невнятное, он тоже спешился и, не решаясь поднять на нее глаза, принялся усердно развязывать узел на поводьях.

— Ты думал, я могу упасть в воду, да? — лукаво полюбопытствовала она, обирая с юбки и чулок конский волос.

Да нет, он был уверен, что этого не случится.

— Как крепко ты меня стиснул! Ты, должно быть, силен, как медведь!

Он покраснел еще больше, уверяя, что далеко не так силен, и дважды очень внимательно осмотрел узел на поводьях, теребя их в руках. Дрожь в груди, казалось, грозила окончательно завладеть им и лишить его дара речи. Он чувствовал, что язык его не слушается.

— Скажи-ка, — спросила она снова, — а сколько тебе лет?

Сколько лет? В прошлую субботу ему исполнилось шестнадцать.

— В субботу? Какое совпадение! — Почему-то как раз в тот самый день она собралась в Ущельное повидать двоюродную сестру. И когда переходила пустошь, бог весть отчего подумала: а ведь сегодня наверняка чей-то день рождения. Но как ни напрягала память, не могла вспомнить, кто же все-таки в этот день родился.

Парень перестал теребить поводья и вдруг загляделся на желтый стебелек полевицы, который словно только и ждал, чтобы его сорвали и сунули в рот. Он так и сделал: нагнулся, сорвал его и, очистив от семян и корней, отправил в рот. Стебелек защекотал губы.

— Значит, тебе теперь шестнадцать? — переспросила она.

— Да, — ответил он.

— А мне в марте будет восемнадцать. — Она взмахнула узелком, задумчиво посмотрела в сторону, на рыжевато-бурые скалистые гребни, которые находились на земле ее отца, и беззвучно зашевелила губами, словно подсчитывая что-то про себя. — Между нами разница всего в полтора года.

Он ничего не возразил, слишком занят был разгрызанием стебелька полевицы. Неожиданно Сигрун Мария вспомнила еще одну, также очень важную, вещь и воскликнула:

— А знаешь, моя мама старше отца!

Он слышал об этом впервые.

— Ну да, она почти на целых пять лет старше папы, — заявила Сигрун Мария и снова принялась размахивать своим узелком. Лукавая улыбка играла на ее губах, а в зеленоватых глазах сверкали яркие искорки, точь-в-точь блики лунного света в глубоких таинственных омутах — изменчивого света августовской луны, когда сумерки и аромат сливаются в одно.

— Папа говорит, что пятилетняя разница в возрасте — все равно что ничего, — добавила она с еще большей доверительностью. — Он твердит, что моя бабушка из Монастырского Подворья была старше дедушки на двенадцать лет. И это не помешало им быть очень счастливыми. Их даже похоронили в одной могиле.

До этого дня он понятия не имел о существовании бабушки из Монастырского Подворья, и обстоятельства ее жизни и смерти были ему одинаково неизвестны, поэтому он не решился ничего сказать по этому поводу. В растерянности он смотрел по сторонам и наконец остановил взгляд на двух маленьких серовато-коричневых каменушках, которые летели вверх по реке. Он следил за их полетом, пока они не исчезли за низкими утесами.

— Ну ладно. — Сигрун Мария стряхнула с юбки невидимые конские волоски. Улыбка сошла с ее губ, и голос звучал уже не так сердечно, как раньше. — Ты ужасно неразговорчивый и страсть какой серьезный. Верно, размышляешь над каким-нибудь великим вопросом?

— Нет, — растерянно ответил он.

— Тогда расскажи что-нибудь новенькое.

— Да я ничего такого не знаю, — промямлил он, не поднимая глаз, сглотнул слюну, опять нагнулся и сорвал новый стебелек полевицы, очистил от семян и сунул в рот. Казалось, мысли его были заключены в какие-то диковинные, мягкие, благоуханные путы, которые он не мог и не хотел разрывать. Тут он неожиданно понял, что у полевицы нет совсем никакого вкуса.

— Да, кстати! Не знаешь, будет в следующее воскресенье почта или нет?

— Будет, — ответил он.

— Мне бы очень хотелось получить письмецо. Ужасно люблю получать письма. Хоть бы кто-нибудь догадался написать! И вовсе не обязательно, чтобы письмо было длинное, может быть всего несколько строчек.

Он молчал.

— Ужасно люблю получать письма, — повторила она, взглянув на него. Но так как он опять ничего не ответил, заговорила снова, перескочив на другую тему — А как у вас дела с сенокосом в это лето?

— Неплохо, — отозвался он. — Ведь в последнее время стояли очень погожие дни.

— Да, просто замечательные, — согласилась она и, подняв голову, взглянула на спокойные, мирные облака. — У нас с сенокосом тоже намного лучше, чем в прошлом году, но мы еще не кончили копать картошку. А вы свою убрали?

— Да, еще в конце прошлой недели.

— И как урожай?

— Думаю, отличный!

— У нас, я уверена, тоже будет отличный урожай, — сказала она. — В огороде перед домом овощи всегда хорошо растут, а вот на старых грядках у конюшни, где раньше сажали капусту, брюква что-то никак не принимается. Наверно, земля в том месте для нее не очень подходящая.

Она снова взглянула на облака, взмахнула узелком, выставила вперед ногу и, прищурив глаза, чтобы скрыть улыбку, спросила:

— А что скажешь о наступающей осени? Какая она будет — хорошая или плохая?

Пришлось волей-неволей признаться, что об этом у него нет ни малейшего представления — он в самом деле попросту не думал об осени, считая, что лето еще безраздельно царит на земле. Правда, ночами уже пронеслись первые холодные северные ветры, но сейчас опять пригревает солнышко и небо ясное.

— Ты ведь, наверно, умеешь предсказывать погоду? — не унималась она. — Так какая же она будет?

— Кто ее знает… Я плохо разбираюсь в погоде.

— Вот это да! Ты плохо разбираешься в погоде! Ну ты даешь, парень! — воскликнула Сигрун Мария, изобразив на лице величайшее изумление. Невежество парня рассмешило ее, и она укоризненно качала головой, поддразнивая его: — Как же можно быть таким тупицей! Я не знаю ни одного человека, который не брался бы предсказывать погоду. А ты — не умеешь!

— Думаю, осень обещает быть хорошей, — выдавил он, побагровев от смущения, и счел за благо снова обратиться к исследованию узла на поводьях. — По-моему, хорошая погода может продержаться до рождества.

— Вот видишь! — обрадовалась она. — Я была уверена, что ты ничуть не хуже других способен судить о погоде. Вполне возможно, ты разбираешься в ней лучше всех в нашем приходе. Только ты очень уж себе на уме и слишком важничаешь. Каждое слово из тебя нужно клещами вытягивать!

Она провела ладонью по волосам, проверила, не выскочили ли шпильки и не сполз ли пучок, и, убедившись, что все на месте, со вздохом вопросительно посмотрела на парня, будто в надежде, что он хоть что-нибудь скажет. Но он как воды в рот набрал. Девушка посмотрела вдаль, на изжелта-коричневые гребни гор, прислушалась к крику казарок в вышине, и зеленоватые искорки в ее глазах будто сразу потемнели. Она уже не улыбалась, и ямочки на щеках куда-то пропали.

— Пойду, пожалуй, — вздохнув, сказала она, всем своим видом показывая, что собирается уходить. — Тебе ведь, кажется, нужно еще торф возить с болота?

— Да, — кивнул он.

— Я тебя и так слишком задержала. Спасибо за переправу. — И она протянула ему руку, теплую и сильную.

— Не за что, — пробормотал он почти беззвучно.

— Если б не ты, я наверняка шлепнулась бы в воду и утонула, — сказала она и крепко сжала его пальцы. — За это я при случае угощу тебя хорошим кофе!

И она легко зашагала прочь от берега, но, дойдя до вершины холма, где вереск, точно пламя, переливался алыми и желтыми красками, повернулась и взмахнула узелком:

— Знаешь, о чем я сейчас подумала?

— Нет! — прокричал он в ответ.

— Все равно не скажу. Сам догадайся! — В ее голосе зазвучали задорные нотки. Она принялась чертить правой рукой по воздуху, выводя какие-то знаки, а потом без всяких объяснений продолжила свой путь, ни разу больше не оглянувшись, и вскоре скрылась за красным от вереска холмом. Парень ухватился за гриву лошади, готовясь еще раз переправиться через реку.

Сердце его по-прежнему бешено колотилось, и голос Сигрун Марии, веселый и смеющийся, звучал у него в ушах. Он до сих пор ощущал ее присутствие, чувствовал, как тепло узорчатого джемпера проникает внутрь и смешивается с радужной дымкой, окутавшей сердце, — вот так же лучи солнца смешиваются с росой. Когда он снова пересек реку и проехал несколько шагов по болотистой низине на другой стороне, он неожиданно увидел, что земля вокруг изменилась.

Это не была уже осенняя земля — золотисто-коричневая, серебристо-серая, выцветшая, бурая, — она была зеленой, ослепительно изумрудно-зеленой, вся в тончайшем, едва уловимом глянце вешних набухающих почек, словно в первые часы июньского утра, на зорьке. И от этой зеленой земли исходили удивительный мир и покой, вселяя в душу благоговение и предчувствие чего-то прекрасного и радостного.

С изумлением смотрел он вокруг, на расстилавшуюся перед ним новорожденную зеленую землю, которая, казалось, говорила с ним безмолвным и таинственным языком, успокаивая биение сердца и повторяя вновь и вновь:

— Это ты заставил меня изменить облик. Вы оба. Никому на свете не дано видеть меня такой, только тебе — только вам двоим, и больше никому.

3

Он ни с кем не поделился своим счастьем. Да и не смог бы о нем рассказать — разве выразишь все словами? Никто не должен был знать о том, что случилось у речного брода, даже мать. Даже она не сумела бы понять, что краски земли внезапно стали совсем иными, не поверила бы, что в осенний день земля вдруг оделась в тончайшую зеленую вуаль, словно на ранней зорьке с наступлением лета.

Не раз он просыпался среди ночи, дрожа от непонятного упоительного восторга, вглядывался в темноту и вместо сонного дыхания домашних слышал далекую музыку, рождавшуюся в его собственной душе. Глубокие нежные звуки, вздымаясь и опадая, как волны, уносили его на север, к реке, туда, где несколько дней назад на поросшем красным вереском холме стояла Сигрун Мария и махала ему на прощанье рукой. Тьма становилась душной, жгла как огонь. Он различал перед глазами зеленые искорки, чувствовал щекой прикосновение разрисованной розами косынки и вновь и вновь пытался разгадать смысл невидимых слов, которые она писала ему в воздухе. В тиши лунной ночи он наконец понял, что музыка, переполнявшая ему грудь и захватившая все его существо, — это музыка любви. Любовь пришла к нему в первый день осени, когда каждый лист прощается с летом, посылая ему последний благоуханный привет.

Заснул он только под утро, а когда встал, земля показалась ему еще зеленее прежнего.

Утром он ушел из дому один: надо, мол, сходить в горы взглянуть на ягнят — и целый день бродил по пустоши у подножия горы, вполголоса разговаривая сам с собой. Иногда он останавливался, поворачивался лицом к северу и что-то шептал.

День выдался тихий, светлый. В небе уже не было видно перелетных птиц — только хмурые соколы кочевали с утеса на утес. Трава поблекла, ложбины между кочками посеребрил иней — в мир пришла осень. А ему казалось, что все вокруг зеленеет, что воздух теплый, и, вдыхая его, он чувствовал нежный аромат, напоминающий запах таволги и гвоздики. От музыки, звучащей в сердце, на глаза то и дело навертывались слезы. Он благословлял травинки и мох, небо и дневной свет. Гладил горячими ладонями шершавую скалу и молил бога накормить и обогреть в холодную зиму крапивника, пролетающего внизу над дорогой, и куропатку, нахохлившуюся на уступе. Этот молчаливый неяркий осенний день совершенно преобразил его, сделал богатым и добрым, и он просил за всех, кто мал и слаб, кому нелегко приходится в жизни. Даже соколам он прощал их кровожадность и злобу, потому что зеленый мир его сердца, дышащий ароматом таволги и гвоздики, негромко звенящий, словно тонкоголосый струнный оркестр, требовал от него сочувствия всему живому, готовности в любую минуту прийти на помощь тому, кто в этом нуждается.

В сумерки он вернулся домой и, дождавшись, когда на севере вспыхнула первая звездочка, послал с нею привет Сигрун Марии.

— Люблю тебя, — шептал он северной звезде. — Твой до могилы.

4

Похоже было, однако, что всё вокруг, точно догадываясь о существовании дивного зеленого мира, исполнилось зависти и всячески старалось рассеять его очарование, смять его, уничтожить и вырвать раз и навсегда из сердца парня. Люди и природа действовали заодно. Небо постоянно осыпало землю дождем, снегом или градом, ветер выл что есть мочи. Последние краски на пустоши поблекли, и все кругом подернулось унылой серой пеленой.

Несколько раз он вместе с другими фермерами ходил в горы собирать овец. У загона сходились обычно все соседи, недоставало только отца Сигрун Марии. Ветер пронизывал до костей, дождь лил как из ведра. Овцы вязли в грязи и испуганно блеяли, фермеры же как ни в чем не бывало отряхивали мокрые бороды, перешагивали через лужи и, чертыхаясь и жуя табак, по десять раз ощупывали каждую овцу, определяли ее родителей, вспоминали всю ее родословную и спорили о ее племенных качествах. Они нетерпеливо толкали парня под локоть, если он медлил, разглядывая какое-либо клеймо, и лукаво спрашивали, уж не мерещится ли ему вместо овцы какая-нибудь бабенка, и все допытывались, над чем это он так задумался, уж не строчит ли про себя прямо тут, в загоне, письмецо какой-нибудь девице на выданье с предложением руки и сердца. А может, сочиняет вирши в честь одной из местных красоток? Он краснел и смущался, а они сплевывали табачную слюну и торжествующе восклицали:

— Вот оно что, парень! И как это я раньше не догадался!

Нужно было собрать все силы, чтобы защитить зеленый мир своего сердца. «Они не знают, что такое любовь, — думал он. — Они никогда не были влюблены, ни разу в жизни не вдыхали поздней осенью запах таволги и гвоздики, не вслушивались в упоительную музыку среди ночной тишины, никогда не обращались к северной звезде и не просили ее передать избраннице: „Люблю тебя, твой до могилы“».

Он старался не показывать, как больно задевают его насмешки, старался держаться мужественно. Время от времени ему даже удавалось ввернуть словцо в разговор, когда, выгнав какую-нибудь овцу на середину, фермеры до хрипоты спорили о ее родословной и достоинствах. Но голос его звучал неуверенно, слова застревали в горле, и он умолкал. Фермеры смеялись и тут же в два счета доказывали, что он мелет чепуху.

Он стал угрюм и молчалив. Иногда в сумерки подолгу сидел на сундуке в кухне, уставясь в огонь, ничего не слыша вокруг, будто стремясь прочесть в танцующих языках пламени свою судьбу. Молча принимал у матери тарелку, съедал несколько ложек и отставлял еду.

Мать спрашивала, что с ним, может, у него что-нибудь болит?

— Нет, — отвечал он, — ничего у меня не болит.

— Тогда почему ты так плохо ешь? — не отставала она. — С тобой что-нибудь случилось?

— Нет, — отвечал он, глядя в огонь.

Но однажды вечером он заметил, что сестра упорно наблюдает за ним. Теребя светлую косу, она стояла в углу у плиты и исподтишка разглядывала его. Видно было, что ей не терпится поделиться с ним чем-то очень важным. Во взгляде ее сквозило участие. Она была худа и веснушчата, двумя годами моложе его и только этой весной конфирмовалась.

— Мюнди, — сказала она, когда мать и братья ушли из кухни. — А я знаю, отчего ты стал такой странный.

Он молчал, будто и не слышал.

— Сегодня ночью я просыпалась, — продолжала сестра.

— Ну и что? — буркнул он, не понимая, куда она клонит.

— А вот что, — прошептала она. — Ты говорил во сне.

Он почувствовал, как щеки вспыхнули жаром и застучало в висках. Зеленый мир в сердце сжался, точно от укола иглы. Он не смел поднять глаз, не смел пошевелиться. Итак, его тайна не была больше тайной: он сам выдал ее во сне. Его тощая веснушчатая сестра держала в своих руках его жизнь и смерть, хотя была на целых два года моложе.

— Все спали, больше никто ничего не слышал, — прошептала она. — Но я никому не проболтаюсь, Мюнди, милый.

— О чем не проболтаешься? — спросил он, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

— Ну, об этом… Сам знаешь о чем. — Подмигнув, она снова затеребила косу и на некоторое время умолкла. — Послушай, Мюнди, — сказала она наконец, — ты давно уже обещал починить замок у моей шкатулки.

— Когда это я обещал?

— Еще летом, — ответила она. — Очень неприятно, когда не можешь держать под замком собственные вещи.

— Ладно, — сказал он сухо и встал. — Принеси в сарай свечу.

— А из шкатулки все выложить?

Нет, выкладывать не обязательно, но пусть она сама тоже придет в сарай и постоит рядом, пока он будет чинить замок. Подаст ему молоток, клещи, подержит гайки.

Сестра беспрекословно повиновалась и стояла рядом все время, пока он возился с замком. Он искоса поглядывал на нее, облизывая пересохшие губы и насвистывая какую-то песенку. Когда стало ясно, что дольше затягивать работу нельзя, он повернулся к сестре спиной и кашлянул.

— Так что ты там сказала? — пробормотал он с рассеянным видом. — Я говорил во сне, что ли?

— Да. — Голос сестры был полон сочувствия. — Ты говорил во сне.

— И что же я сказал?

— Хочешь знать? — спросила она.

— Конечно, почему бы и нет.

— Ты сказал: «Милая».

— И больше ничего?

— Ничего, только один раз еще: «Сердечко мое».

У него стало легче на душе. Он отодвинул стамеску, приложил замок к шкатулке, наморщил брови и глубокомысленно уставился в потолок. Постой-постой… Дай-ка вспомнить… Ну да, он видел сон. Ему снилось, что он читает вслух какую-то книгу, вроде бы роман. Там говорилось о мужчине, который ухаживал за одной теткой и все время твердил ей: «Милая», ну да, и «Сердечко мое» тоже! Он это отлично помнит. Мужчина ходил, кажется, в коричневой фуфайке, а на женщине был синий клетчатый передник, а сама книга была большая и толстая, пожалуй со старый псалтырь, что стоит на полке над отцовской кроватью. Вот только он не припомнит, какие там были страницы — сплошь желтые и растрепанные, как в старом псалтыре, или пожелтевшие только по краям.

— Это было сегодня ночью? — помолчав, разочарованно спросила сестра с легким сомнением в голосе.

— Да, как раз сегодня ночью.

— А больше тебе ничего не снилось?

— Нет, — ответил он решительно и еще раз приложил замочек к шкатулке. Больше ему, слава богу, ничего не снилось. Не стоит придавать значение снам. В лучшем случае они предвещают перемену погоды.

Сестра сняла нагар со свечи. Не выпуская из рук светлую косу, она с волнением рассматривала пол в сарае.

— Мюнди, — начала она после довольно долгого молчания, даже веснушки у нее на щеках покраснели. — А ты никогда не слышал, как я говорю во сне?

Брат помедлил, подкрутил винтик и повернул ключ в замке.

— Слышал, — соврал он. — Осенью несколько раз.

— Когда именно? — спросила она.

— Часто, — ответил он. — Ты выбалтывала во сне ужасные вещи, когда возвращалась из церкви по воскресеньям. Думаю, отец очень удивился бы, услышь он тебя хоть раз!

— А что я говорила? — забеспокоилась сестра.

— Тебе лучше знать, — ответил он. — Вот твоя шкатулка, получай. Надо будет достать красной краски и подновить розы на крышке, а то они совсем стерлись.

— А разве у тебя есть кисточка?

— Нет, но ее можно сделать из конского волоса.

Она взяла шкатулку, подержала ее в руках, неуклюжая, раскрасневшаяся, шмыгнула раз-другой носом, бросила на него умоляющий взгляд и прошептала:

— Мюнди, дорогой…

— Да ладно, ладно, — оборвал он ее и вышел из сарая. — Не бойся, я не проболтаюсь. И кому, в сущности, интересна дурь, которой набиты головы только что конфирмованных девчонок!

5

Но с тех пор он жил в постоянном страхе, боясь проговориться во сне. Каждое утро он испытующе вглядывался в лица родителей, сестер и братьев и зачастую готов был поклясться, что им все известно о зеленом мире в его сердце, впрочем, к концу дня он обычно успокаивался. И все равно был настороже, перестал смотреть в огонь и старался по возможности скрывать свои чувства, чтобы никто ничего не заподозрил. Часто, очень часто грудь тревожно щемило, ведь тоска — непременный спутник любви, а следом за тоской приходят и сомнения, и мрачные мысли.

Стало еще холоднее, ветры с ледников вздымали над горой белые вихри, и скоро земля замерзла, стала белой и молчаливой. Незадолго до рождества установилась тихая и ясная погода. Лунный свет весело скользил по снежной равнине, среди звезд то и дело вспыхивало северное сияние. И все же на дорогах никого не было видно, кроме охотников за куропатками да почтальона, разве что изредка покажется бородатый фермер или работник, у которого вышел табак.

Однажды он уже совсем было решился написать письмо и попросить почтальона отнести его Сигрун Марии — даже не письмо, а всего несколько строчек, просто чтобы она знала: есть люди, которые помнят о ней, думают о ней иногда лунными вечерами, прислушиваясь к музыке собственного сердца. В конце письмеца можно будет добавить: «До встречи».

Но чем больше он размышлял над этим, тем яснее понимал, что слух о том, что он написал письмо Сигрун Марии, мигом облетит всю округу, точно сообщение о поимке кита, ведь почтальон, известный болтун и насмешник, невзирая на свою святую обязанность держать чужую переписку в глубокой тайне, непременно сочинит какой-нибудь стишок, в котором изобразит его рыцарем-крестоносцем, а девушку — юной графиней.

Нет, сначала надо бы поговорить с Сигрун Марией наедине. Он даже не был уверен, помнит ли она его еще. Может, она никогда им всерьез и не интересовалась, может, только в шутку упомянула о разнице в возрасте своих родителей и о том, как счастливы были в браке дедушка и бабушка из Монастырского Подворья, которые души друг в друге не чаяли и были похоронены в одной могиле. А он только переминался с ноги на ногу, молчал как пень — бедняжка чуть ли не клещами вытягивала из него каждое слово, — кусал губы, мял в руках поводья и не сводил глаз с каменушек, вместо того чтобы поддерживать разговор о погоде и о хозяйственных делах. Даже сочувствия не сумел выразить, когда она пожаловалась, что у нее, должно быть, слабое сердце — в груди иной раз как-то странно покалывает, а в ушах прямо колокольный звон. Нечего и надеяться, разве дочь самого зажиточного фермера в округе выберет в женихи простого нескладного парня, только и умеющего, что корпеть над книгами, да к тому же недотепу, который и урожаем не интересуется, и о запасах сена не заботится. Нет, она явно найдет себе кого-нибудь получше.

Тяжело вздохнув, он написал пальцем на сугробе возле сарая: «Люблю тебя. Твой до могилы». Вдруг послышался глухой звук далекого выстрела, он вздрогнул и поспешил стереть это краткое послание, адресованное Сигрун Марии. Как он завидовал охотникам, как хотелось ему иметь охотничье ружье, лучше всего двустволку, чтоб можно было самому зарабатывать деньги, как другие; тогда бы он не ходил за скотиной, а проводил дни и ночи на пустоши, заряжал ружье, спускал курок, опять заряжал и опять спускал курок, слушая, как эхо долго повторяет выстрелы в тишине.

Он уже не помнил, как однажды осенью у подножия скалистого уступа молил бога обогреть и накормить зимой куропатку. Будь у него двустволка, он мог бы как-нибудь в сумерках очутиться у дверей одного хутора — окровавленный, но мужественный, опоясанный патронташем, с полусотней куропаток за плечами. Он постучится и попросит глоток воды. Он неважно себя чувствует, с ним только что случился обморок, нельзя ли ему прилечь ненадолго, пока все пройдет.

«Ну разумеется, проходи в дом, — скажет хозяин. — Руна, доченька, дай Гвюдмюндюру гофманских капель, они мигом приведут его в чувство».

Он ляжет, закроет глаза и будет слушать, как она стучит каблучками, убегая за гофманскими каплями. Она принесет ему капли, сядет на краешек постели и озабоченно спросит:

«Тебе очень плохо?»

«Нет-нет, сейчас все пройдет, ничего страшного».

«Ты меня так напугал, я уж решила, что ты при смерти. У тебя в лице не было ни кровинки», — скажет она и потихоньку погладит в полумраке его волосы, а может быть, даже наклонится к нему близко-близко и выдохнет шепотом: «Люблю тебя. Твоя до гробовой доски».

Зажгут лампу, принесут ему обжигающий кофе, он сядет на постели, и хозяин заведет с ним беседу об овцах и о том, какой следует ждать погоды. «Оставайся на ночь, — скажет он. — А вечером все вместе сыграем в карты».

Может быть, все-таки сдаться на уговоры и принять приглашение? Нет, надо показать будущему тестю, что он не какая-нибудь там размазня, не маменькин сыночек. О ночлеге и разговору нет, он уже вполне оправился, а куропаток нужно поскорее отнести домой. Большое спасибо за кофе и гофманские капли, всего хорошего.

Он пожмет руку Сигрун Марии и пристально посмотрит в глаза. Когда же он наконец уйдет в лунную ночь, хозяин хутора скажет жене и дочери: «А он ничего себе, этот Гвюдмюндюр! Толковый парень!»

Ну вот, опять размечтался. Ведь у него нет ни ружья, ни патронташа — в лучшем случае он может разложить костер в горах в новогоднюю ночь, и отблески его станут приветом Сигрун Марии, если только будет хорошая погода и не помешает дождь или снег. Но он вовсе не был уверен, что она заметит костер, а если и заметит, то как она догадается, что это сквозь зимний мрак к ней летит привет из таинственного зеленого мира, который находится в этом же приходе. Скорее всего, она костра не заметит.

6

Наконец настал желанный миг, о котором он мечтал во сне и наяву с тех пор, как перевез Сигрун Марию через реку. Помогло ему письмо, адресованное ее отцу. Оно пришло в середине марта, когда до следующей почты было далеко, а вручить его следовало безотлагательно. Марки на конверте не было, зато была надпись: «Очень важное. Срочное».

Он надел выходной костюм — куртку на молнии и брюки гольф, расчесал волосы мокрой расческой, положил письмо за пазуху, достал из-под изголовья постели узорные варежки, взял в сарае дорожную палку и отправился пешком на север, к реке.

Земля была пустынной и голой и дышала прохладой. Золотой солнечный свет заливал все вокруг, превращая прозрачные льдинки в разноцветный хрусталь. Он присел на вересковую кочку, на которой осенью сидела Сигрун Мария, и снял носки. Закатав брюки выше колен, он вошел в поток.

Вода не показалась ему холодной, река журчала по-весеннему, и камешки на дне щекотали пятки, но, выйдя на берег, он все же поспешно вытер ноги и тут только заметил ядовито-рыжие заплатки, которые в начале зимы наклеил на свои резиновые сапоги. Однако он не особенно огорчился, рассудив, что при встрече Сигрун Мария вряд ли будет так уж внимательно разглядывать эти противные заплатки.

Помахивая палкой, он пошел дальше, торопясь поскорее пройти среди скалистых гребней во владения ее отца. Время от времени он принимался насвистывать или громко рассуждать сам с собой, повторяя все, что собирался высказать, и даже слышал ее ответы, краснея от счастья. А в груди настойчиво звучал трубный глас.

Но, завидев на равнине у подножия холма хутор ее отца, он оробел и забыл все слова, которые приготовил для нее. Это был даже не хутор, а роскошный дом с просмоленной кровлей, белыми стенами, большими вопрошающими окнами и чудесным флюгером на коньке крыши. Ему казалось, что по мере приближения к хутору сам он становится меньше ростом. Он уже не махал палкой, шагал медленно, глядя под ноги и тщательно выбирая, куда ступить, будто пробирался по неверной тропке через болото. Из головы не шли ядовито-рыжие заплатки на уродливых сапогах. Не сапоги, а настоящие страшилища! Боже, что подумает о нем Сигрун Мария, когда увидит эту отвратительную рвань, которую давно пора выбросить!

Возле дома никого не было. Он постучал в дверь три раза и обреченно ждал во дворе, крепко сжимая в руке палку. Отворил ему сам хозяин. Он был широкоплеч и лыс, весь его вид говорил о довольстве. Из ноздрей торчали волосы.

— Здравствуй, мой мальчик, — сказал он. Голос у него был низкий. — Я смотрю и думаю: кого это бог послал? А это, оказывается, ты!

— Да, — ответил юноша и поспешно полез за пазуху. — Я принес тебе письмо.

— Что? — удивился хозяин. — Письмо? От кого?

— Не знаю, — ответил парень, чувствуя, как на висках у него выступает пот. — Вчера вечером принесли с хутора, что на Гребне.

— А, ну так это опять старый Брандюр с Бугра со своей чепухой, — сказал хозяин и несколько раз кашлянул, словно у него запершило в горле. — Дай-ка сюда! — Он взял письмо, прищурился, разглядывая почерк, и вполголоса забормотал: — Очень важное. Срочное. Ну конечно, его каракули, пусть мне глаза выколют, если это не старик Брандюр!

Он тряхнул головой и шумно вздохнул.

— Заходи, мой мальчик, заходи, — произнес он, впрочем без особой приветливости, и первым прошел в комнату, указал ему на стул у стола, сел напротив и распечатал письмо.

— «Приветствую тебя, дорогой родственничек, — прочитал он вслух. — Дай бог, чтобы эти строчки застали тебя и твою семью в добром здравии и благополучии…» Ну так и есть, это старик Брандюр!

Он сунул руку в карман телогрейки, достал очиненное перышко и продолжал читать про себя, ковыряя в зубах; время от времени он хмурил брови и вздыхал, но тут же фыркал, прищелкивая языком.

Парень сидел ни жив ни мертв, не смея дышать и проклиная себя за то, что принес это треклятое письмо, которому, кажется, никогда не будет конца. На одной из фотографий на комоде он увидел Сигрун Марию в платье для конфирмации и услышал за дверью ее голос.

— Ну что за ерунда! Я уж не говорю о нахальстве! — сказал наконец хозяин, спрятал перышко, сунул письмо в конверт и равнодушно положил его на резную полку. — Скажи, мой мальчик, не забрел ли случайно в ваше стадо мой белый баран с бурым пятном в паху и на брюхе?

Белый баран с бурым пятном в паху и на брюхе? Нет, такого у них в округе не видели. В этом он совершенно уверен.

— Он не пришел вчера домой, чтоб ему пусто было, — сказал хозяин. — Куда же он запропастился? — С этими словами он вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь. — Эй, вы там! Угостите чем-нибудь гостя! Мне надо в амбар.

После его ухода в комнате как будто сразу стало теплее и легче дышать. Парень не отрывал глаз от фотографии на комоде. Над зеленым миром его сердца вновь грянули трубы, он опять дышал таволгой и гвоздикой. За стеной послышались легкие шаги, и через минуту в дверях появилась Сигрун Мария, в синей вязаной кофточке с белыми полосками. Косы ее были свернуты в узел, скрепленный двумя круглыми гребенками.

— Не-ет! Неужели это ты? — воскликнула она.

Да, это был он.

— Здравствуй. — Она протянула ему мягкую ладонь. — Спасибо за прошлую встречу![1]

— И тебе также.

— Своих овец ищешь?

— Нет. Принес письмо твоему отцу.

— От кого? — спросила она с любопытством и, не дожидаясь ответа, посмотрела на резную полку, схватила письмо, пробежала глазами убористые строчки и снова поспешно сунула письмо в конверт. — А, всего-навсего от старого Брандюра с Бугра!

Она пододвинула стул к окну, старательно пригладила аккуратный пучок, воткнула покрепче гребенки и несколько раз одернула кофточку, так, что белая полоска пришлась как раз на груди.

— Сейчас будет готов кофе, — сказала она. — Или ты торопишься?

— Да нет, — пробормотал он. — Не так чтобы очень.

— Тогда, может, расскажешь что-нибудь новенькое?

Он ответил не сразу, не поднимая глаз от пола, откашлялся. Все, что он решил рассказать ей, прыгая по вересковым кочкам и размахивая палкой, улетучилось из памяти и не желало возвращаться, как ни старался он собраться с мыслями. Он больше ничего не помнил. Но неужели сдаться, неужели дичиться и молчать как истукан и опозориться во второй раз?

— М-м, зима была очень снежная, — сказал он и принялся рассуждать о погоде и о хозяйстве. Он раскраснелся, сначала не находил слов, но мало-помалу язык у него развязался. Говорил он совсем как взрослый фермер со своим соседом. Сказал, что урожай был очень хорош, ведь лето в этом году выдалось на редкость погожее, сено не испортилось, не отсырело и не почернело на сеновале, да и на скотине это отразилось: такой сытой да гладкой она не была еще никогда. Сказал о рождественском затишье, о морозах в середине зимы, о последующих заносах и о недавней оттепели, унесшей в два дня большую часть снега, благодаря чему открылись прекрасные пастбища для овец и лошадей. Вряд ли теперь надо ожидать сильных метелей, в худшем случае выпадет мокрый снег на пасху, а там наступит весна, несомненно мягкая и теплая. По его мнению, уж что-что, а окот пройдет благополучно, овцы ведь такие здоровые и веселые.

Сигрун Мария время от времени поддакивала, одергивая кофточку и равнодушно глядя в окно, потом вдруг перебила его:

— Право же, нигде на свете нет таких скучных парней, как в нашем округе.

Он был до того обескуражен, что не нашелся что ответить.

— У вас на уме одни только овцы да бараны, — продолжала она. — Только о них и говорите. Уф-ф! Как же я устала от этих ваших бараньих разговоров, слышать их больше не могу! Неужели нельзя найти тему поинтереснее?

Он молчал.

Сигрун Мария взглянула в окно и вздохнула.

— Почему зимой никогда не устраивают развлечений? — спросила она грозно, как прокурор, и сама же ответила: — Потому, что здешние молодые люди только и думают что о коровах да овцах. Эти увальни даже танцевать толком не умеют. В книги они не заглядывают, не способны сочинить самого простенького стихотворения, иностранные романы покупать боятся! А я, между прочим, знаю одного семнадцатилетнего парня из соседнего прихода, который выписывает журнал «Еженедельное обозрение» и вдобавок пишет изумительные стихи. Но в наших местах никто не покупает «Еженедельное обозрение»!

— У меня есть кое-какие книги, — пробормотал парень. — Могу дать тебе почитать, если хочешь.

— Уж конечно это сплошь древние саги, — сказала она. — Неужели, по-твоему, молодежь в наши дни способна получать удовольствие от этих ваших старинных саг? Там только одни «и вот», «и тогда», «тобою», «тут»!

Он не отважился объяснить ей, что, кроме «Саги о Ньяле» и «Саги о людях из Лососьей долины», у него было три или четыре сборника стихов и одна любовная повесть; сердце его отчаянно билось, а в ушах стоял тяжелый звон. Он только смотрел себе в ладони, стараясь придумать тему для разговора, которая вывела бы его из тупика и помогла разговориться. Трубный глас в его груди замирал, словно испуганная птица.

— Ты не болела этой зимой? — спросил он после долгого молчания.

— Я? Болела? — воскликнула она и залилась смехом. — С чего ты взял?

— Осенью, когда я тебя перевозил через реку, ты обмолвилась, что у тебя слабое сердце.

— У меня слабое сердце? Надо же такое придумать!

Она буквально не знала, куда деваться от смеха, и откинулась на спинку стула. Вся ее фигурка лучилась весельем.

— Слабое сердце! — повторила она. — В жизни не слышала ничего подобного. Откуда, скажи на милость, взяться у меня слабому сердцу, ведь я еще так молода!

Вдоволь насмеявшись над этой нелепостью, она подошла к двери, выглянула в коридор и крикнула:

— Мама! Гвюдмюндюр считает, что у меня слабое сердце!

В комнату вошла ее мать. Она поставила на стол кофейник и стала расспрашивать гостя о новостях. Ей не терпелось узнать, благополучно ли отелились коровы, не было ли у них родильной горячки и все ли в семье были зимой здоровы.

— Да, — ответил парень. — Все были здоровы.

— Приятно слышать. Нет ничего дороже здоровья, — сказала она, кивнула и снова вернулась на кухню к делам, прикрыв за собой дверь.

Наступила тишина. Воздух снова стал холодеть и сгущаться. Фотографии на комоде смотрели как-то странно. Молодой человек прихлебывал горячий кофе, не поднимая глаз от чашки. Сигрун Мария неподвижно сидела на стуле у окна и тоже молчала. Он чувствовал, что она не сводит глаз с рыжих заплаток на его сапогах. На висках у него выступил пот, он покраснел, спрятал ноги как можно дальше под стул и крепко прижал их друг к дружке. Ему было ужасно стыдно. Господи боже, угораздило же его надеть эти сапоги! Всему виной эти ядовито-рыжие заплатки!

— Слушай, — сказала она, — почему ты не ешь оладьи?

— Ем, — возразил он, пытаясь сдержать подергивание губ.

— И хворост, — продолжала она, — ты даже не притронулся к хворосту, который я испекла вчера вечером. Я как будто чувствовала, что к нам придет гость.

Он пробормотал себе под нос, что больше не может есть: он уже сыт.

— Пожалуй, принесу и себе чашку, — сказала она, вставая. — Может быть, у тебя появится аппетит, если я выпью с тобой за компанию.

Она сбегала в кухню за чашкой, подсела к столу и налила себе кофе.

— Неужели мой хворост такой невкусный?

— Нет, почему же.

— Тогда, пожалуйста, скушай хоть одну штучку за мое здоровье, — попросила она.

Он подчинился — ее голос вдруг напомнил ему шелест весеннего ветерка над лугом. Она заставила его съесть и оладьи, которые пекла все сегодняшнее утро, потому что была абсолютно уверена, что кто-то к ним придет. Она всегда чувствует, когда должны прийти гости. А когда кофе был выпит, она захотела непременно заглянуть в его чашку — вдруг ей удастся увидеть что-нибудь интересное. Но ничего интересного в чашке не было видно, потому что от сливок на дне все смешалось.

Какая же она дуреха, не вспомнила об этом вовремя! Ведь собиралась просить его не лить в чашку сливки, чтобы можно было погадать, но, как нарочно, что-то ее отвлекло, и она забыла. Ну, ничего не поделаешь. А не сыграть ли им в рамс? Или в «черного Пьетюра»? Это ее любимая игра.

Нет, ему нельзя, он и так слишком засиделся, пора домой.

— Ну хорошо, тогда я тебе погадаю, — решила она и потянулась за картами в верхний ящик комода. — Тебе кто-нибудь гадал раньше на картах?

— Нет, никогда.

— Сейчас посмотрим, а вдруг я увижу что-нибудь любопытное?

Она сдвинула чашки на край стола, выпятила губы и, слегка наморщив брови, смешала карты, разложила их на столе согласно каким-то таинственным, запутанным правилам. Выложив последнюю карту, она ахнула и хлопнула себя по бедру.

Господи! В жизни она не видела, чтобы карты так ложились! Сущие пустяки гадать для такого парня, как он, все ясно как божий день! Червонный валет и дама пик уже почти что помолвлены — правда, они еще не договорились окончательно о женитьбе и не успели обменяться кольцами. Валет сейчас беден, но, похоже, впереди у него неожиданная удача — наследство от дальнего родственника или денежное письмо от влиятельного человека. Положение дамы уже сейчас благоприятно — во всяком случае, от женихов различных возрастов отбою нет. Ишь как вокруг нее толпятся короли да валеты, только она не обращает на них внимания, насмехается над ними и думает только о своем червонном валете. Скорее всего, через месяц-другой они объявят о помолвке, а через два или три года заведут собственное хозяйство на хорошей земле. Подумать только! Вот так карты! У королевы четверо детей!

Покраснев до ушей, он слушал, боясь пропустить хоть слово. Заплатки были забыты. Время от времени он исподтишка поглядывал на Сигрун Марию. У нее тоже раскраснелись щеки, а в глазах прыгали горячие, блестящие искорки.

Она взяла карты со стола и снова положила их в верхний ящик комода. Видя, что гость встал и собирается уходить, она вспомнила, что он еще не смотрел фотографий.

— Взгляни, — сказала она. — Это я в день конфирмации. Узнаешь?

Ну еще бы.

— А тебе не кажется, что я изменилась? — спросила она. — Я тогда была худущая, совсем ребенок с виду.

— Да, — отвечал он. — Ты очень изменилась.

— А вот дедушка и бабушка из Монастырского Подворья, — сказала она, заглядывая ему через плечо, чтобы лучше видеть.

Он чувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Посмотри, какие они счастливые! Они всегда души не чаяли друг в друге!

Он весь дрожал от счастья. Сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди. Она долго стояла за его спиной притихшая, дышала учащеннее, чем раньше, и тоже смотрела на снимок дедушки и бабушки из Монастырского Подворья. Еще минута — и он готов был обнять ее, прижаться к ней, спрятать лицо у нее на груди и прошептать: «Люблю тебя. Твой до могилы», как вдруг она отскочила в сторону, прижала руку к губам и откашлялась. За дверью послышались тяжелые шаги.

— Отец вернулся из амбара. Теперь я должна помочь маме на кухне.

Она проводила его, как положено, до крыльца, чтобы он не унес с собой благополучие здешнего дома, пожала ему на прощанье руку и лукаво подмигнула. Мартовское солнце светило ей в лицо.

— А ты все же вредный, — шепнула она, — не захотел сыграть со мной в «черного Пьетюра»!

— Как-нибудь в другой раз поиграем, — пробормотал он.

— Ну хорошо, — согласилась она. — В другой раз непременно.

Возвращаясь домой по кочковатому болоту, он пытался разгадать все те загадки, которые это путешествие задало его уму и сердцу, но голова у него была так заморочена, что в конце концов он совсем запутался. То он не сомневался, что Сигрун Мария любит его и считает себя навеки связанной с ним, то вдруг приходил к выводу, что она обращается с ним как с игрушкой, он кажется ей скучным, неотесанным чурбаном, который не умеет танцевать, ничего не смыслит в самых что ни на есть простых книгах и не может выдавить из себя ни слова, только потеет да краснеет. Но тут же, встрепенувшись, он взмахивал палкой и начинал петь, потому что Сигрун Мария прочла по картам их судьбу: через несколько месяцев они объявят о помолвке, поставят домик на хорошей земле, и у них будет четверо славных ребятишек. Она сама смутилась и покраснела, когда прочла по картам их будущее. Потом она показывала ему фотографию дедушки и бабушки из Монастырского Подворья, заглядывала ему через плечо, дышала ему в щеку и наконец сказала: «Они всегда друг в друге души не чаяли!»

Он снял носки и вошел в воду, прозрачную и сверкающую на солнце. Но вода была такая холодная, что у него свело пальцы и зубы застучали. Камешки на дне уже не щекотали подошвы, как утром, да и весеннее журчание реки, видимо, только послышалось ему, потому что звук был однообразный и унылый.

Как ни ломал он себе голову, он не мог вспомнить ни одного родственника, который, стоя на краю могилы, вздумал бы сделать его своим наследником. Не знал никого, кто мог бы прислать письмо, сулящее ему большие деньги, после чего можно было бы отправиться в поселок к ювелиру, заказать обручальные кольца и объявить о помолвке.

7

В июне на пустоши среди каменистых кочек расцвела гвоздика, а у ручья на болоте распустилась таволга. Вершины гор пылали в лучах вечернего солнца, а ночи стали тихими и светлыми. И все же ему казалось, что время совсем не движется. Беспокойные, заполненные работой дни тянулись бесконечно долго. Костры заката будили в нем сомнения и вопросы, ночью их сменяли щемящая тоска и мечты. Оставаясь один, он забывал о работе и, вздыхая, смотрел на север.

Разумеется, он видел Сигрун Марию в церкви на пасху и на троицу, но она ни на шаг не отходила от своих родителей, и ему не удалось поговорить с ней. Он собирался сказать ей с глазу на глаз, что скоро получит из столицы книги, увлекательные романы, которые она в любой момент может взять почитать, а потом хотел украдкой сунуть ей в руку свои стихи, сочиненные в первый день лета. Напрасно! Ничего не удавалось, что бы он ни делал; все оборачивалось против него же, и счастливый случай всякий раз ускользал из-под самого носа. Теперь он не надеялся встретиться с ней раньше чем на праздничной лотерее, которую устраивал Союз молодежи.

За всю весну не было никаких новостей, если не считать того, что незадолго до Иванова дня прибыли дорожные рабочие и разбили палатки в северной части пустоши, у реки. Местные власти неожиданно раскошелились на ремонт проселочной дороги, решив за одно лето превратить ее в шоссейную, поэтому окружной дорожный мастер набрал несколько человек в поселке и послал их в этот приход, чтобы заработать денег.

Большинство дорожников были молодые веселые парни. В свободное время они курили трубки или сигареты и пили у себя в палатках сладкий кофе с галетами. Почти у всех были усики, а на головах клетчатые кепки. Один только шофер ходил в каскетке. Сдвинув каскетку на затылок, он совал трубку в угол рта и кричал рабочему, разбрасывавшему на дорогу щебенку: «А ну давай!», а потом сплевывал табачную слюну: «Поехали!»

В конце каждой недели они уезжали на своем грузовике домой. Хвастались, что тут же спускают всю свою зарплату. У них-де в поселке полным-полно знакомых девушек, и все они обожают получать подарки. Глядь, а денежек нет как нет. Зато какие девушки, дружище! Бойкие, жизнерадостные — одним словом, огонь! Они страсть как любят ерошить парням усы и не прочь выскользнуть ночью в окно, когда папа и мама спят сладким сном, а потом вернуться потихоньку под утро и нежиться в постели до обеда, не обращая внимания на ворчанье домашних.

Вечерами дорожные рабочие иногда пели песни. Уходили на холм недалеко от палаток и там распевали «Донну Клару», «Завтра утром меня отвезут в тюрьму» или «Рамона, Рамона, лишь ты». Голоса далеко разносились в ночной тиши, особенно выделялся голос шофера, чистый и звучный. Весенний вечер менялся вдруг до неузнаваемости; когда вдали начинал звучать этот голос, казалось, все вокруг наполняется каким-то странным беспокойством.

Наконец вывесили объявление о том, что правление Союза молодежи устраивает лотерею в Лощинах, в помещении школы, во второе воскресенье июля. Будут разыграны пять ягнят, которых обещали выделить фермеры, как только осенью с гор пригонят скот. Кроме того, можно будет выиграть множество полезных вещей, разумеется если вам повезет, например отличный примус или же эмалированный рукомойник, голубые кофейные чашки, два фунта сахару, спички, фитили и ламповые стекла. Вечером состоятся танцы. Приглашен самый знаменитый местный музыкант — Палли с Холмов. Начало праздника в четыре часа, входной билет — одна крона, лотерейный билет — пятьдесят эйриров. Участие могут принять все желающие. Внизу стояла подпись: «Правление Союза».

Едва это важное известие разнеслось по округе, дни стали тянуться совсем уж медленно. Казалось, им никогда не будет конца.

На выгоне начался сенокос. Парень махал косой, правил острие вдвое чаще, чем обычно, и поминутно смотрел на север, провожая взглядом каждое облачко. Дай бог, чтобы погода не испортилась, чтобы стога успели свезти под крышу и ему не пришлось убирать сено как в прошлом году!

Завидев над горой светлое облачко, он уже в страхе и унынии ждал проливных дождей до конца недели, а в воскресенье — суховея. Но погода стояла отличная. В субботу после обеда они как раз кончали убирать сено, когда мимо проехали на своем грузовике дорожные рабочие и помахали им кепками. Вечер был такой алый от заката, такой мирный и благоухающий, что он до рассвета не мог уснуть и сочинил новое стихотворение, посвященное Сигрун Марии. Когда он вкладывал его в конверт, где уже лежали гвоздика и незабудки, в его глазах стояли слезы. Он решил сбегать утром к ручью и поискать там еще красивую веточку таволги.

День лотереи превзошел все ожидания — таким он выдался ясным и светлым. Он надел праздничный костюм, натянул новые сапоги, купленные на овечьей ярмарке. В один карман куртки положил конверт со стихами, в другой — кулечек карамели. Смазал волосы маслом и поминутно бегал к зеркалу причесываться.

Поглощенный приготовлениями, он не заметил, что сестра тоже собирается в дорогу, пока не столкнулся с ней нос к носу у зеркала, решив полюбоваться собой напоследок.

— Ты возьмешь себе серую или Звездочку? — спросила она. Он вздрогнул всем телом, словно от ожога. Кто разрешил ей ехать на лотерею?.

— Папа с мамой, — ответила она, сияя радостным нетерпением.

— Что тебе там делать? — спросил он. — Ты еще слишком мала для развлечений и, кроме того, не умеешь танцевать.

— Ты тоже не умеешь, — возразила она, озабоченно разглядывая в зеркале свои веснушчатые щеки. — А я хочу попытать счастья. Вдруг мне достанется ягненок, или примус, или еще какая-нибудь полезная вещь, например ламповое стекло или эмалированный рукомойник? Маме ведь давно хочется иметь примус.

Он покраснел от досады, стараясь найти какие-нибудь убедительные доводы. С чего она взяла, что ей непременно достанется ягненок или примус? Ничего она не выиграет, ровным счетом ничего! Да ей и билеты не на что купить, у нее ведь нет денег, сидела бы лучше дома!

— Нет есть, — сказала сестра. И она в состоянии купить себе билеты. У нее остались почти все деньги, скопленные в прошлом году, вдобавок несколько эйриров, вырученных за шерсть ее овцы Голты, да еще шесть крон, которые ей подарили на конфирмацию.

— Ты не можешь показаться на людях в этих штанах, — сказал он. — Они такие страшные.

— Твои не лучше, — ответила она и отвернулась, чтобы сглотнуть подступивший к горлу комок. На глазах у нее выступили слезы. Она терялась в догадках, почему он так отнесся к ее желанию поехать на лотерею. Она ведь не собиралась просить его покупать для нее билеты. Она сама в состоянии оплатить все свои расходы. Если он не хочет ехать с ней вместе, пусть едет вперед.

Парень отошел от зеркала и выглянул в окно. Родители и братья стояли на лужайке возле лошадей, но сбруя еще была в сарае. Он отвернулся и провел по смазанным маслом волосам обломком расчески, не в силах еще раз взглянуть в полные слез глаза сестры. В сущности, она всегда относилась к нему с уважением и была доброй девочкой.

Ну ладно, пусть едет. Только надо поторопиться, уже третий час, а путь неблизкий. Если они приедут на лотерею к шапочному разбору, ни примус, ни ягненок им не достанутся.

Сестра вытерла слезы, поправила косички и стряхнула пылинку со своих грубых домотканых брюк. Лицо ее погасло, губы дрожали. И веснушки на щеках казались темнее, чем раньше. Она опять принялась искать на брюках невидимую пылинку и повторила дрожащим голосом свой вопрос: ехать ли ей на Звездочке или взять серую.

— На Звездочке, — ответил он уже мягче, жалея, что довел ее до слез. Ведь серая лошадь уже стара, ей трудно бежать рысью. И не стоит так переживать из-за брюк, они выглядят вполне прилично, во всяком случае не хуже, чем его. Даже и сравнивать нечего! Ему же хотелось всего-навсего немножко поддразнить ее, он ведь отлично знает, почему она так рвется на лотерею. Но он никому не скажет, будет нем как могила.

Сестра благодарно улыбнулась, глаза у нее потеплели и оживились. Она глянула в зеркало и поправила красную кисточку на шапочке.

— Ничего-то ты не знаешь, Мюнди, — сказала она. — Болтаешь, что в голову взбредет!

И они поехали.

Палатки дорожников были пусты и безмолвны. Кругом виднелись только заступы, лопаты, обрывки бумаги и тряпок, кружки и бочки с бензином. Блеснула прозрачная речная струя, и прохладная вода, журча, расступилась под брюхом лошадей. Какой изумительный день!

Ярко сияло солнце, аромат спелого вереска и травы смешивался с паром, поднимавшимся от земли. Вдали искрились горы. Земля повсюду была зеленой, почти такой же зеленой, как мир, который он хранил в своем сердце, почти такой ж£ прекрасной и удивительной. Вечером наверняка выпадет обильная роса, и лесная поляна к западу от школы наполнится терпким запахом березового листа. Пожалуй, лучше всего будет отдать Сигрун Марии цветы и стихи, когда в кустарнике померкнут последние солнечные лучи, а небо сбрызнет влагой траву и листья.

8

Они расседлали лошадей и отвели их в загон на лужайке. Потом помогли друг другу почистить брюки от пыли и направились по тропинке в Лощины, к низенькому зданию школы.

Члены правления Союза молодежи торопливо расставляли легкие павильоны на свежескошенной лужайке возле школы. Люди собирались группами, разговаривали и смеялись, рассказывали знакомым новости и сами расспрашивали о новостях, щуря глаза от яркого солнца. Лотерея должна была начаться с минуты на минуту. Организаторы вечера объявили, что в учительской все уже готово и скоро станут торговать билетами. Кофе будут продавать до полуночи, а танцы начнутся сразу после лотереи, самое позднее в семь часов. Но где же Палли с Холмов, знаменитый музыкант, со своей новой пятирядной гармоникой, за которой он специально ездил весной в Рейкьявик? Оказывается, он еще не пришел, но этот парень, конечно, ждать себя не заставит, появится в положенное время.

Брат с сестрой нерешительно пробирались сквозь толпу у здания школы, отвечали, если их о чем-то спрашивали. Оба, похоже, кого-то искали, так как глаза их нетерпеливо перебегали с одного лица на другое. Может, еще не все приехали, кое-кто запоздал и теперь спешит на лотерею из-за гор? Вот, например, к загону только что подскакали трое всадников и спешились, но никто не признал лошадей — ни пегую, ни буланую. Скорей всего, это люди из другого прихода — может быть, с Песков, а может, с Верховья.

Он увидел Сигрун Марию, только когда объявили, что началась продажа лотерейных билетов. Она неожиданно появилась рядом, в новой блузке и полосатой юбке, и стояла, повернувшись к нему загорелой щекой, не сводя глаз с дверей школы, где председатель организационного комитета продавал голубые ленточки на булавке по кроне за штуку. Она показалась ему какой-то незнакомой, щеки стали круглее, чем раньше, а ямочки на щеках глубже, оттого что она отрезала косы и уложила волосы волнами. У ворота блузки поблескивала серебряная брошь.

— Здравствуй, — сказал он, протягивая ей руку.

Она ответила не сразу, рассеянно оглянулась по сторонам, будто мыслями была где-то далеко отсюда, и заморгала глазами, словно в недоумении. Ему пришлось повторить свое приветствие.

— Здравствуй, — наконец кивнула она. — Это ты?

— Да, — сказал он. — Спасибо за прошлую встречу!

— За прошлую встречу? — повторила она, как бы припоминая. — А когда мы виделись в последний раз?

— В марте, — ответил он.

— А вот и нет, — возразила Сигрун Мария с насмешливой улыбкой. — Я видела тебя в церкви на троицу!

— Я заходил к вам домой, — пробормотал он. — С письмом.

— А, верно! Ты приносил письмо отцу!

— Ты здесь одна? — спросил он.

Но она была не одна, она пришла вместе с работниками. Отца с матерью, как всегда, уговорить не удалось. Им подобные развлечения не по душе.

— Лотерея уже началась, — сказал он.

— Что же ты тогда стоишь, парень? Так тебе никогда не выиграть ягненка!

— А тебе разве не хочется тоже пойти туда?

— Я приду попозже, — сказала она, теребя серебряную брошку на блузке. — Я такая невезучая, что мне все равно, когда тянуть — раньше или позже.

Он попросил разрешения купить для нее несколько билетов.

— Для меня? — переспросила она удивленно и оглянулась. — Нет, спасибо, купи лучше своей сестре.

Он поспешил к дверям школы, достал кошелек и, позванивая монетами, громко и отчетливо сказал председателю оргкомитета, что ему нужно два входных билета: пожалуйста, вот деньги. Один билет он протянул сестре, не слушая ее возражений, — не хватает только, чтобы она сама покупала себе билет, ведь это он пригласил ее на лотерею. Потом оглянулся, но Сигрун Мария уже стояла перед одним из павильонов и разговаривала с какими-то девушками. Пробираясь к дверям учительской, он слышал ее смех, заразительный и звонкий. Трубный глас плыл в воздухе над зеленым миром его сердца, растворяясь в аромате таволги и гвоздики. Он так углубился в свои мысли, что вздрогнул, когда кассир Союза спросил резким голосом, сколько ему надо билетов.

— Три для меня. И три для моей сестры.

— Давай деньги! — сказал кассир.

Он не догадался заранее вытряхнуть монеты из кошелька и долго выуживал мелочь. Потом повернулся и хотел уйти.

— Ну что же ты, парень! Тяни!

Спохватившись, он счел за благо объяснить свою рассеянность: он, видите ли, загляделся на толпу, приятеля искал, Сигги с Края Пустоши.

— Ну тяни же скорее! — сказал кассир.

С безразличным видом он сунул руку в ящик, вытащил три сложенные бумажки и, зажав их в кулаке, стал ждать, пока сестра, молчаливая и сосредоточенная, выберет еще три билетика — ведь она твердо решила выиграть примус или ягненка. Затем они уступили место другим и развернули свои билеты.

Увы, счастье обмануло их! Все билеты оказались пустые, за исключением двух: с цифрой восемь у парня, а у сестры — с цифрой двадцать три.

Что означают эти цифры?

Секретарь Союза взглянул на талончики и вручил им коробок спичек и зубочистку.

— Пожалуйста, — сказал он, улыбаясь. — Лучше коробок спичек и зубочистка, чем вовсе ничего!

Сестра, очень расстроенная, опустила голову. Она так надеялась выиграть какую-нибудь нужную в хозяйстве вещь, ну хотя бы ламповое стекло или эмалированный рукомойник. На что ей эти спички, их в доме и так достаточно. Но может быть, если попытаться еще раз, повезет больше? Деньги у нее есть, она может сама купить себе билеты.

— А ты не хочешь еще раз попробовать? — спросила она у брата.

— Сейчас нет, — ответил он и вышел на солнце. Навстречу пахнуло ароматом кофе, который начали продавать в павильонах. Сигрун Марии нигде не было видно, сколько он ни смотрел по сторонам. Куда она ушла? Он искал ее возле школы, заглядывал в павильоны, бродил от одной группы к другой, слыша несмолкаемый призывный глас в груди. Может, она зашла в Лощины, в усадьбу, поздороваться со старушкой-хозяйкой? А может, встретила кого-нибудь из приятельниц, например девушку из Ущельного, и они вместе пошли на поляну или в рощу, где в листве танцуют лучи вечернего солнца?

Заметив, что сквозь кусты пробираются какие-то девушки, он поспешил за ограду и, все еще держа в руке зубочистку, вошел в рощу, где неожиданно наткнулся на двух знакомых девушек, вместе с которыми конфирмовался. Обе заулыбались, сказали, что узнали его с трудом — таким великаном он стал, — и весело спросили, куда он направляется.

— Приятеля надо повидать, Сигги с Края Пустоши, вот я его и ищу.

— Мы видели его у школы, — сказали девушки.

— Да, Сигги там был, — отозвался парень. — Но после он ушел в лес.

— Странно, что он нам не встретился, — удивились девушки. Волосы у обеих были повязаны красными ленточками, которые они все время теребили и разглаживали пальцами. — А что это у тебя?

— Всего-навсего зубочистка.

— Зубочистка? Зачем тебе понадобилась зубочистка?

— Выиграл в лотерею.

— И больше тебе ничего не досталось?

— Нет, — ответил он и заторопился прочь, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы. Зайдя поглубже в кусты, он бросил зубочистку в овраг.

В роще было тихо и жарко. Покусывая ивовую веточку, он долго бродил между кустов, затянутых сверкающей паутиной, старательно обходя лужи и кочки, но никого не видел, кроме дроздов, кроншнепов, жужжащих шмелей да ожидающих росы маленьких бабочек, которые изредка перелетали с места на место. Шум, доносившийся из школы, мало-помалу стих, кругом воцарились покой и тишина. Солнечные лучи нагревали березки, мягко струясь по их листве и кривым веткам.

Он молча присел на кочку в ложбине между кустов и задумчиво разорвал травинку полевицы. Что бы он сделал, если б она вдруг пришла к нему в светлой блузке и полосатой юбке? Что бы он сказал, если бы она присела рядом на кочку и спросила, не забыл ли он то, что она прочла ему по картам зимой? Боже милосердный! Как же он мог сегодня так запинаться и так по-идиотски себя вести! Какой он болван, что, встретив ее у школы, не предложил поговорить где-нибудь в укромном месте! Она бы наверняка прошептала: «Да, пойдем в лес». Потом они обручились бы здесь, в ложбинке.

9

Солнце катилось все дальше к западу, обливая пустошь золотом. Сигрун Мария вышла из учительской, поднесла руку к глазам и, прищурясь, посмотрела на дорогу. Он поспешил к ней и, подойдя, кашлянул.

— А, это ты, — сказала она.

— Да, — кивнул он.

— Ну, что вытянул?

— Всего лишь пустую бумажку.

— Да неужели! Стало быть, дела твои плохи. Так-таки и не выиграл ничего стоящего?

— Одну только зубочистку.

— Зубочистку? Ну, это стоящим выигрышем не назовешь. А мне достался ягненок.

— Что ж, неплохо.

— А моя кузина из Ущельного вытянула примус, но тут же отдала его обратно, потому что у них есть и примус, и керосинка.

— Вот как. — Парень оглянулся, желая удостовериться, что их никто не подслушивает. — Может, выпьешь со мной кофе?

— Скоро начнутся танцы, — сказала Сигрун Мария, по-прежнему не отрывая глаз от дороги. — Палли с Холмов уже явился. — Она заложила темные локоны за уши, и выражение ее лица сделалось странно отчужденным. — Кофе? Нет, спасибо, — рассеянно протянула она. — Мне сейчас не хочется. Угости-ка лучше свою сестру. Вон она стоит у павильона.

— Может быть, после захочешь? — спросил он.

— Не знаю, может быть, — ответила она.

В этот момент кто-то его позвал. Это оказалась молоденькая девушка с толстыми косами и красной ленточкой в волосах. Она сказала, что разыскала Сигги с Края Пустоши и привела его сюда.

Все рухнуло. Пришлось отойти от Сигрун Марии, так и не заикнувшись о прогулке в лес. Кой черт надоумил его разыскивать этого гундосого, нескладного урода Сигги с Края Пустоши, который трясет головой и ходит вперевалку, как старик. Он наспех придумал какое-то дело и, томясь от скуки, слушал приятеля, время от времени вставляя «да» или «нет». Он хотел было распрощаться, но Сигги с Края Пустоши шел за ним, как на привязи, и без умолку трещал о том, что его больше всего занимало: об овцах и ягнятах, о лошадях и телятах, о сенокосе у них на хуторе и лисьей норе, которую он нашел в северной части пустоши.

— Ты еще не видел моего гнедого пятилетка? — спросил он под конец, приплясывая от удовольствия. — Отец только на днях закончил его объезжать.

Юноша покачал головой.

— Он там, в загоне для лошадей, — сказал Сигги с Края Пустоши и показал рукой. — Можешь прокатиться, если хочешь.

— Сейчас начнутся танцы.

— Да пойдем, тут недалеко, — сказал Сигги с Края Пустоши и до тех пор расписывал достоинства своего жеребца, пока Мюнди не сдался и не заторопился к загону.

Когда они вернулись, танцы уже были в разгаре. Палли с Холмов взобрался на ящик и без передышки играл на новой гармонике одну мелодию за другой, раскачиваясь то вправо, то влево, встряхивая головой в такт музыке и даже закрывая глаза от удовольствия, так что всем было ясно, что при желании он может играть, вовсе даже и не глядя. Он как бы превратился в волшебника, который управлял танцующими с помощью непонятного колдовства. Он заставлял их подпрыгивать, кружиться, двигаться сначала вперед, потом назад, отскакивать, раскачиваться из стороны в сторону и притопывать каблуками. Все подчинялись ему, всех захватили чары гармоники. Один только рыжебородый поденщик Маунги, закоренелый холостяк лет пятидесяти, без устали отплясывал что-то невообразимое: он как угорелый носился по залу, крепко сжимая в объятиях испуганных девушек, кружа их в немыслимых поворотах. Когда Палли с Холмов останавливался передохнуть, Маунги нюхал табак, вытирал со лба пот и говорил:

— Ох, до чего здорово, ребята!

В прямом, как струна, оранжевом луче солнца, падавшем в окно, кружилась пыль. Учительская сотрясалась от танцев и музыки, а время шло, время летело на невидимых крыльях, ничуть не заботясь о тех, кто сидел в углу и ждал. Скоро, совсем скоро оранжевый луч погаснет, и светло-голубая дымка окутает землю. Кусты заблагоухают, запорхают бабочки, заблестят листья и трава. Погаснет алый свет над горами, придет ночь, дохнет прохладой и закроет венчики цветов. Придет летняя ночь, безмятежная и молчаливая, ночь мечтаний и любви, прозрачная, как горный ручей.

А Сигрун Мария все танцует и танцует…

Он скомкал в руках шапку и посмотрел в окно, выходящее в поле. Не так уж трудно двигать ногами туда-сюда, повернуться, пройти сначала вперед, потом назад, отпрыгнуть в сторону и опять закружиться. Вряд ли он будет выглядеть смешнее, чем поденщик Маунги, который как раз в эту минуту с шумом пронесся мимо, обхватив за талию его сестру. Она сильно побледнела, глаза были широко раскрыты.

Что, если и ему попробовать? Солнце уже в двух или трех саженях от края пустоши, вот-вот зайдет, унося с собой этот долгожданный день. Если он и дальше будет сидеть на скамейке, робея и смущаясь, ничего не произойдет. Но если он потанцует с Сигрун Марией, то, без сомнения, сумеет шепнуть ей на ухо словечко-другое и попросит разрешения сказать кое-что очень важное, только не здесь, а в роще. Он обнимет ее за талию, как в тот раз, когда перевозил ее через реку, сожмет ей руку, посмотрит в глаза и скажет вполголоса: «У меня в кармане письмо для тебя. Там стихи».

Гармоника умолкла. Палли с Холмов отдыхал, а танцующие уселись на скамейки вдоль стен. Пыль медленно оседала в прямом луче солнца.

— Вот здорово! — сказал поденщик Маунги и встряхнул табакеркой.

Никто ему не ответил. Палли с Холмов неторопливо взмахнул несколько раз белым носовым платком, вытер пот с лица и шеи и стал тихонько насвистывать, перебирая кожаные ремни, словно вспоминал новую мелодию. Затем внушительным откашливанием дал понять, что перерыв окончен.

Парень встал. Колени у него слегка дрожали. Чувствуя, что щеки горят огнем, он заколебался и готов был опять сесть на скамейку или выскочить за дверь, но вместо этого, будто во сне, пошел по залу прямо к Сигрун Марии и наклонил голову.

— Станцуешь со мной?

— С тобой? — удивленно сказала она, невольно бросив взгляд на его брюки. — А ты когда-нибудь раньше танцевал?

— Нет, ни разу.

— Значит, ты не умеешь танцевать?

— Не совсем так, — пробормотал он растерянно, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Но я быстро научусь.

Сигрун Мария молча пожала плечами. Поерзала на скамейке, потрогала свою серебряную брошку, разгладила на коленях полосатую юбку, не сводя глаз с его брюк. Он видел, что люди начинают оглядываться на них и прислушиваться к их разговору, но стоял как вкопанный и ждал.

— Я станцую с тобой позже. Хочу немного отдохнуть, я так устала, — сказала она наконец и закусила губу. — Почему ты не танцуешь со своей сестрой? Вон она, стоит в углу.

В этот момент Палли с Холмов вскочил на ящик и рванул гармонику. Учительская наполнилась звуками музыки. Двое молодых людей из другого прихода склонились перед Сигрун Марией, делая вид, будто не замечают Мюнди, но Сигрун Мария покачала головой и танцевать не захотела — устала, надо немного отдохнуть, — поднялась со скамейки и вышла на улицу.

Он схватил шапку и бросился за ней. Сигрун Мария поднесла руку к глазам и долго-долго смотрела вдаль, на дорогу. Но вот ее взгляд померк, и плечи опустились. Он подошел ближе и спросил, нет ли у нее желания выпить кофе.

— Нет, — вздохнула она. — Мне не хочется кофе.

— Может, тебе нездоровится?

— Немного болит голова, — сказала она и схватилась рукой за лоб. — А вообще можно умереть со скуки.

— Что такое? — удивленно пробормотал он. — Тебе скучно?

— Уф-ф, еще бы! Тоже мне радость — танцевать с этими увальнями. Неповоротливые быки, а не парни.

Он молча стоял рядом и мял в руках шапку, не зная, относится ли это резкое суждение и к нему тоже. Вечерний луч играл на ее щеке, заливал золотом шею, впивался в серебряную брошку у ворота, горел на черных пуговицах блузки. Внезапно она перевела взгляд с дороги на заросли кустарника и спросила:

— Который час?

— Не знаю. Наверное, около половины одиннадцатого.

— Разве у тебя нет часов?

— Нет.

— Да ну? — воскликнула она. — У тебя, у такого взрослого парня, нет часов?

Он не смел поднять глаза, стыдясь своей бедности, но Сигрун Мария тут же заговорила о другом и высказала опасение, что Союз молодежи прогорит с нынешней лотереей.

— Так мало народу собралось, — сказала она. — Гораздо меньше, чем в прошлом году. И почему не видно дорожников? Союз молодежи наверняка заработал бы на них не одну крону.

— Дорожники вчера вечером уехали домой. Они всегда ездят домой по субботам.

— Я думаю, могли бы и приехать на сегодняшний вечер. И Союзу стоило бы содрать с них по три кроны за вход, ведь эти бездельники не знают счета деньгам.

Она еще раз взглянула на рощу, где полосы солнечных лучей падали на мягкие зеленые тени в ложбинах. Золотой лучик опять заплясал у нее на шее, взгляд опять стал теплым и веселым, брови высоко поднялись, а ямочки на щеках, казалось, стали еще глубже.

— Послушай, — сказала она, — ты видел в роще маленький рябиновый куст?

— Нет, — ответил он, покраснев от радости, потому что ее голос вновь напоминал шелест весеннего ветерка над лугом.

— И я не видела, — сказала она, взглянув на него. — Хорошо бы посмотреть, так ли он красив, как куст рябины у нас на холме.

— Хорошо бы, — пробормотал он, но только собрался вытащить из кармана кулечек с карамелью и предложить ей вместе пройтись в рощу, как вдруг до его ушей донесся непривычный звук. Этот звук заглушил и переливы гармоники, и шум павильонов и проник в таинственный зеленый мир его сердца. Радости как не бывало, она уступила место глухой тревоге.

Они обернулись и тотчас увидели грузовик, который с грохотом и лязгом катился по травянистой равнине, а в кузове стояли дорожные рабочие и горланили песню о Рамоне.

— Смотри-ка, смотри! Приехали! — воскликнула Сигрун Мария. — Я так и думала!

Он промолчал.

— Да еще с песней! — добавила она.

Слова не шли у него с языка. Он забыл достать карамель из кармана, только молча мял в руках шапку.

— Они машут нам! — продолжала она. — Наверное, собираются подъехать к самому дому!

Парень подошел к ней ближе. Он смотрел прямо перед собой и видел, как быстро и безмолвно, точно перед грозою, сгущаются над миром сердца неведомые тени.

— Даже дверцу не захлопнули! Сумасшедшие!

— Сигрун, — прошептал он. — Пойдем в лес?

— В лес? Зачем?

— Посмотреть на рябиновый куст, — ответил он.

— Нет, мой милый, я не пойду, я боюсь пауков, — засмеялась она и побежала прочь, в школу, сказать подругам, что приехали дорожники.

10

Он стоял, один, озаренный вечерним солнцем, и больше не слышал ни трубного гласа в груди, ни нетерпеливого пения струн, только лязг и скрежет колес грузовика, который осторожно пробирался по узкой дороге, выпуская сизые облачка газа. Музыка вдруг смолкла, и все высыпали из учительской и из павильонов на улицу, чтобы посмотреть на автомобиль.

Дорожные рабочие один за другим выпрыгивали из кузова. Они не сводили глаз с девушек и переговаривались вполголоса, выпячивая грудь, смеясь и подталкивая друг друга локтями. Дымя сигаретами, они окружили кассира Союза молодежи, купили входные билеты и толпой вошли в учительскую. Почти у всех на верхней губе топорщились жидкие усики, а пальцы были желтые от табака. Держались они галантно, как рыцари, но в то же время вызывающе. Кто-то из них прихватил с собой полбутылки самогона, и было похоже, что они способны на все. Без драки, танцев и песен явно не обойдется.

Шофер снял каскетку, что-то сказал своим дружкам и повернулся к Палли с Холмов.

— Заводи свою шарманку, приятель, — сказал он. — Поехали!

И снова в учительской грянул танец.

Парень стоял в дверях и смотрел на Сигрун Марию, а она порхала по залу в объятиях шофера, улыбаясь тому, что он ей нашептывал. В глазах ее горел зеленый огонек, беспокойный, мерцающий, словно отблеск лунного света в речной струе августовской ночью. Она танцевала не так, как раньше: быстро и мягко изгибалась, грациозно раскачиваясь в такт музыке. Когда луч солнца из окна падал ей на лицо, она закрывала глаза, будто не в силах выдержать свет, но в скором времени луч померк — солнце клонилось к закату, и голубая дымка мало-помалу заволакивала окно. Пылинок стало не видно.

Он слышал, как шофер сказал: «Что может быть лучше танцев после захода солнца». Звук этого голоса, наглого и фальшивого, больно вонзился ему в грудь, и тотчас же тревожная тень накрыла зеленый мир сердца.

Выскочив за дверь, он долго ходил вокруг школы, еще не веря, что потерпел поражение. Перед глазами плыл туман. Возможно ли, чтобы Сигрун Мария забыла его, забыла переправу через реку и карты, которые раскладывала ему зимой? Нет, просто она любит танцевать и никак не может отделаться от шофера. Да и о стихах, которые ждут ее в конверте вместе с незабудками, гвоздикой и таволгой, она понятия не имеет. Когда подъехали дорожники, он как раз собирался сказать ей об этих двух стихотворениях. А она завела разговор о рябиновом кусте в лесу.

Он крепче стиснул в руке шапку и вдруг почувствовал, что ненавидит шофера, ненавидит его взгляд, его движения, голос и даже черную каскетку, так не похожую на головные уборы обитателей здешних мест. Сердце захлестнула мутная волна. Он сжал кулаки, в глазах потемнело, губы задрожали. Вдруг он остановился, смущенный, стараясь скрыть волнение. Перед ним стояла подружка по конфирмации и улыбалась.

— Что с тобой, Мюнди? — спросила она. — Почему ты такой странный?

— Я? — буркнул он. — Странный?

— Бродишь вокруг дома, — сказала она и поправила ленточку в волосах. — А теперь вот еще бранишься!

— Я потерял перочинный ножик.

— Какая жалость! И хороший был ножик?

— Еще бы! Складной, с двумя лезвиями.

— Давай поищем вместе, — предложила она и принялась смотреть по сторонам.

Но парень сказал, что уж и не надеется найти ножик. Что с возу упало, то пропало. Скорее всего, он обронил его из кармана возле загона или в лесу, и нет смысла искать дальше.

— Хочешь, поищем у загона? — спросила она, не поднимая глаз. — Мне всегда везет на находки.

— Бесполезно, — сказал он и заторопился прочь. Вошел в учительскую и, прислонясь к стене, стал опять смотреть на танцующих.

Он увидел, что шофер по-прежнему шепчет что-то на ухо Сигрун Марии, прижимается к ней, касаясь толстыми губами темных волнистых локонов девушки. И Сигрун Мария слушала! Сигрун Мария шептала что-то в ответ! Щеки ее порозовели, а глаза смотрели так странно! Иногда она встряхивала головой, иногда кивала или смеялась его словам, поднимала ресницы и бросала на него взгляды, казавшиеся после захода солнца еще ярче и жарче. Никогда она не была так красива.

Он опять выскочил вон из учительской и опять заметался вокруг дома и павильонов, не находя себе места, пока наконец не вмешался в разговор подростков, обступивших грузовик. Они старались определить марку автомобиля.

— «Шевроле», — говорили они друг другу, — вот это наверняка должна быть хорошая машина.

— Нет, — сказал он. — «Форд» гораздо лучше.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво спросили ребята.

Он читал об этом в газете. «Шевроле» против «форда» просто-напросто никуда не годный драндулет, который ни один нормальный человек покупать не станет. К тому же управлять им — сущие пустяки, каждый дурак научится за каких-нибудь несколько часов.

— Чушь! — перебил кто-то и рассказал про своего знакомого из Рейкьявика, который работал у них прошлым летом. Так вот, он уверял, что у «шевроле» мотор куда мощнее, чем у «форда».

Парень промолчал. Он был посрамлен и не мог ничего возразить, не мог даже найти в себе силы взглянуть на черный сверкающий грузовик, невольно напоминавший ему черную каскетку его владельца. Он был до того одинок и несчастен, что с горя разыскал Сигги с Края Пустоши и спросил, куда тот собрался.

— Домой, — ответил Сигги и прибавил, что думает покосить ночью, пока трава мокрая от росы, а утром немножко соснуть. Ну а сейчас ка-ак пустит коня вскачь!

— Я провожу тебя до загона, — сказал парень, словно ему было очень жаль расставаться с другом. — А ты не боишься, что ночью захочешь спать?

— Спать? — Нет, Сигги с Края Пустоши спать не захочет! Всю ночь глаз не сомкнет, раз уж целый день только и знал, что развлекался да бездельничал.

— Но ты же не танцевал, — заметил парень.

Да на кой ему сдались эти танцы, он и танцевать-то не умеет! И вовсе ему неохота учиться таким глупостям. Куда интереснее сгонять в загон скотину, чем кружиться с какой-нибудь девчонкой! Некоторые овцы, конечно, упрямы и бестолковы, но женщины во сто раз упрямее, так говорит отец.

Сигги оседлал жеребца, ласково потрепал ему морду, погладил по крупу, расчесал сильными пальцами гриву и спросил приятеля, видел ли он когда-нибудь более красивую лошадь.

— Нет, не видел, — ответил тот.

— На нем не утонешь, — сказал Сигги и показал на крутую шею лошади. — Глянь, какой загривок!

Мюнди осмотрел загривок и кивнул. Он был так огорчен и раздосадован, что с радостью простоял бы у лошадиного загона до рассвета, слушая бесконечные рассказы о жеребце до тех пор, пока танцы не кончатся и Сигрун Мария не надумает ехать домой. Но Сигги с Края Пустоши спешил и не собирался больше тратить время попусту, ведь он решил сегодня не ложиться и выкосить порядочный участок выгона прежде, чем трава обсохнет. Сейчас он перемахнет через пригорок, а потом помчится галопом по равнине вдоль озера. Ну, прощай! И он уехал.

Некоторое время парень смотрел ему вслед, машинально срывая травинки полевицы с овечьей тропы, затем решительно, твердым шагом направился к школе. О чем он только думал? Какого черта прохлаждался с этим Сигги с Края Пустоши? Боже милосердный, кто знает, может, он опять сам упустил из рук свое счастье!

Палли с Холмов, должно быть, отдыхал и подкреплялся кофе, потому что танцоры толпились у павильонов и бродили по лужайке, а какая-то парочка даже скрылась в роще.

Он остановился посреди дороги, бледный, дрожащий, грудь вдруг больно кольнуло, точно иглой. Колени как-то странно ослабели. Он растерянно смотрел на голубоватую полночную дымку, окутавшую лес, прозрачную и безмятежную, и будто не слышал веселого смеха вокруг. Долго неподвижно стоял на одном месте, словно окаменев, а когда опомнился, то заметил, что прыжками мчится через некошеный выгон к роще. Он замедлил шаги и оглянулся через плечо. Даже нашел в себе силы поправить на голове шапку и свернуть поближе к забору: если кто-нибудь полюбопытствует, что он тут делает, можно будет сказать, что он ищет свой перочинный ножик.

Роща дышала тишиной и прохладой. Трава была уже мокрая от росы, влажный глянец покрывал листья. Сначала он шел чуть заметной тропинкой, которая змеилась среди кочек, но скоро потерял ее и не знал, куда идти. Вокруг порхали серые и золотистые бабочки, бекасы выскакивали из-под ног. Где-то прокричал дрозд. Роса не была еще настолько обильной, чтобы на ней можно было различить следы. Он остановился и прислушался, затаив дыхание. Зачем, собственно, он сюда пришел? Что он собирается делать в лесу в безмолвии этой спокойной июльской ночи? Не гоняться же за бабочками или читать улиткам стихи, спрятанные в нагрудном кармане? От стыда и обиды его бросило в жар, он сжал кулаки и, с горечью глядя на сверкающие нити паутины, решил вернуться, но вместо этого пошел дальше, озираясь по сторонам, словно был больше невластен над собой и не мог повернуть обратно. Он должен выяснить, не ошибся ли.

И внезапно все кончилось.

Он бросил взгляд поверх кривой березовой ветки и вдруг почувствовал, как в груди что-то оборвалось, почувствовал, как оцепенение сдавило тисками зеленый мир у него в сердце и заглушило аромат, напоминавший о таволге и гвоздике. Ошибки быть не могло: они целовались. Каскетка валялась в ложбине между кочками, а шофер обхватил Сигрун Марию за плечи, прижался к ней и тянул с ее губ долгий поцелуй. Ее губы были жадные и красные. Похоже, она забыла про пауков, которые ползали во мху и протягивали свои нити между ветвями за ее спиной. Она ничего не видела и не слышала.

Парень отскочил назад и молча стал выбираться из кустарника. Они его не заметили. Новая струна оборвалась в груди, и сердце уже не в силах было противостоять сковавшему его оцепенению. Земля под ногами похолодела и стала вдруг безжизненной и молчаливой. Ему показалось, что роща обнажилась и у бабочек исчезло с крыльев серебро.

Когда он подошел к школе, все уже опять танцевали. Сестра ждала его возле одного из павильонов, одинокая и несчастная: она потеряла коробок спичек и фитиль, которые выиграла в лотерею, вдобавок никто не хотел танцевать с ней, кроме поденщика Маунги, — очень уж страшные на ней были брюки.

— Я тебя везде искала, Мюнди, — сказала она тихо, почти беззвучно, словно во сне. — Поедем домой?

— Да, — ответил он и вдруг вспомнил, что как-то обещал купить красной краски и подновить розы на крышке ее шкатулки. — Поедем.

Они поехали домой, не сказав больше друг другу ни слова. Он смотрел в ночь и чувствовал, как вянут цветы в конверте со стихами. Хорошо, что он был не один в этой поездке.

11

Так в середине июля счастье изменило ему, и в сердце поселилась печаль. Очертания горизонта изменились, летние краски земли, потускнев, обернулись белесой, зеленоватой дымкой; дни перестали благоухать и бесшумно крались мимо него, а вечерами тяжелые тени ложились на сердце и будили самые горькие и жгучие воспоминания.

Он был убежден, что никогда раньше ни один человек не испытывал подобных страданий. Ему даже пришла в голову мысль покончить с собой. Он косил на торфяном болоте и, опираясь на косу, заглядывал в глубокий таинственный омут, решив сегодня же вечером, как только отец и братья уйдут с луга, погрузиться в трясину с головой. На глазах у него выступили слезы.

Какая ужасная судьба! Он представлял себе свои похороны, надгробную речь пастора, громкие рыдания, спрашивал себя, будет ли Сигрун Мария идти за его гробом и какое у нее будет лицо, когда она узнает о его смерти. Несколько раз он подходил к самому омуту и уронил украдкой не одну слезинку, но, когда день прошел и час расставания с жизнью приблизился, он вдруг заметил, что вода в омуте грязная и кишит мокрицами. Мокрицы всегда вызывали у него отвращение, поэтому он раздумал умирать в этот вечер. Гораздо приятнее утопиться где-нибудь в речной быстрине — если только он будет уверен, что дорожники не найдут его труп.

Мать без конца допытывалась, почему он стал так бледен и молчалив, отчего у него так ввалились щеки, а под глазами залегли темные круги, почему у него пропал аппетит. В эти же дни принесли бандероль, присланную на его имя наложенным платежом из Рейкьявика, из редакции журнала «Еженедельное обозрение». Он схватил бандероль, торопливо достал ручку и чернила, уселся в угол и надписал сверху большими буквами: «Вернуть отправителю». Домашним он объяснил, что произошло недоразумение, в редакции, как видно, перепутали имена, он и не думал выписывать журнал, там нет ничего интересного.

Ночью он лежал без сна, обдумывая, где лучше утопиться, и мысленно уже видел, как его труп плещется в водовороте у подножия водопада, но наутро неожиданно уловил какое-то изменение в стуке собственного сердца. Как давно он не читал книг! Вообще, можно сказать, ничего не читал вот уже много месяцев, потому что все его мысли были заняты совсем другим.

Разжевав сочную травинку осоки, он наточил косу и решил про себя, что зимой больше не станет попусту тратить время. Он будет читать и читать, прикрепит свечу к спинке кровати и будет читать до глубокой ночи. Едва закончив одну книгу, начнет новую, а все, что покажется интересным и важным, будет выписывать. Но где взять книги? Одалживать у других, бродить по приходу с протянутой рукой, как нищий, и стать предметом всеобщих насмешек? В лучшем случае удастся наскрести несколько крон на книги, когда скот погонят на убой. Если же слоняться по приходу, фермеры будут лишь ухмыляться в бороду и отвечать с неизменным добродушием: «Пожалуйста, вот тебе псалтырь! А хочешь, возьми описание меток скотины в приходе».

Внезапно ему стало ясно, что, если зимой он останется дома, тоска и отчаяние окончательно завладеют его душой. Нет, лучше всего отомстить Сигрун Марии, уехав из этого жалкого прихода, и попытать счастья на юге. Он подыщет себе какое-нибудь занятие в Рейкьявике, прочтет массу книг, будет изучать иностранные языки и сочинять стихи, проникнутые печалью. Может быть, ему удастся познакомиться с редактором какого-нибудь журнала и напечатать одно такое стихотворение вместе со своим портретом, на котором он будет выглядеть бледным и угрюмым. Может быть, он приедет весной домой — в новом костюме, с десятком книг под мышкой. По приходу разнесется весть о том, что он, сумел отличиться в столице и привлек к себе внимание загадочными, исполненными грусти стихами: судя по всему, какое-то тайное горе не дает ему покоя.

Он забыл о боли в груди и с ожесточением косил траву. Вечером он объявил родителям о своем намерении уехать осенью из дома и провести зиму в столице.

— Вот как? — спросил отец. — Ты, может быть, надеешься получить какую-нибудь работу в эту пору кризиса и безработицы? Или, может быть, собираешься питаться воздухом в своем Рейкьявике?

— Все равно уеду, — твердил он, не проявляя ни малейшего признака уступчивости.

Отец поинтересовался, где он намерен там жить, чем заниматься и как думает существовать в городе без денег и без всего необходимого. Через несколько дней мать вызвала его на разговор и попыталась убедить, что он слишком молод, что ему рано отправляться в широкий мир, в Рейкьявике так много соблазнов, не лучше ли подождать два-три года, кто знает, вдруг времена переменятся.

Но ни мольбы, ни доводы, ни уговоры ни к чему не привели. Какой-то внутренний голос уверял его, что надо бросить вызов трудностям. Он уже представлял себе, как спешит по прямым, как стрела, улицам, залитым электрическим светом, как бродит между новехонькими домами и вступает в разговор с незнакомыми людьми.

Зеленовато-белесая мгла понемногу рассеивалась; пушица махала белыми шерстяными завитками в лучах утреннего солнца; клевер склонял головки тихими августовскими вечерами, наконец-то он вновь мог почувствовать нежный запах над покосом, когда солнце высушивает ночную росу с таволги и жирянки. Он взмахивал косой, будто позируя невидимому фотографу, принимал решительный и неприступный вид, словно все ему по плечу, — ведь фотография должна была появиться в популярном журнале вместе со стихами об отважном и юном герое. Стихи могли начинаться, положим, так:

Стою на горной крутизне.

Весь мир отсюда виден мне,

Оковы сбросил я…

Внезапно он бросил косить, покраснел от стыда и оглянулся. Боже всемогущий! Он насвистывает! И о Сигрун Марии не думал — ни вчера, ни позавчера! Сочиняет героическую поэму для столичного журнала и мысленно заговаривает с незнакомыми девушками! Что же случилось? Неужели он такой непостоянный в горе, такой забывчивый и легкомысленный, такой фантазер? Плечи у него опустились, он почувствовал легкую боль в груди и уже медленнее замахал косой. Решено: он посвятит свою жизнь тоске и печали. Никогда он не увидит радостного дня, не засмеется, не улыбнется. Такой до могилы! Отныне он будет как птица, потерявшая свои песни и крылья, как покорная судьбе, побитая морозом травинка, которой никогда уже не махать колоском на солнце.

— Пожалуй, лучше всего отправиться к реке и броситься в бурлящую пучину у подножия водопада, — шептал он, взволнованный до слез, провожая взглядом беззаботный полет веретенника. Но вскоре опять принялся насвистывать, воображая, как будет прогуливаться по прямым, как стрела, незнакомым улицам.

12

Лето миновало.

На земле и в воздухе царил покой. На далеких зубцах гор лежали безжизненные серые снеговые шапки, и вереск опять выглядел совсем по-осеннему. Парень не мешал старой лошади самой выбирать дорогу и ехал по пустынной каменистой равнине, местами желтой, выцветшей, местами ярко-алой, и смотрел в небо на белощеких казарок, с шумом и гамом летевших на юг и наконец скрывшихся над горой за облачком — предвестником хорошей погоды. Невольно что-то дрогнуло в его сердце, тонко и жалобно, словно струна нежного инструмента, — он ведь тоже прощался с родными местами, завтра он уедет в Рейкьявик.

Как же прошло это лето? К его удивлению и досаде, оно вовсе не прошло, оно умчалось прочь — как пустая, бессмысленная греза, от которой ничего не остается. Он растратил недели, месяцы на бесполезное отчаяние, мучился во сне и наяву, сковывал себя выдуманными путами и чуть было не совершил самоубийства. Какая глупость! Некогда было даже полюбоваться на таволгу, пушицу и жирянку, на скалистые гребни в огне заката, на марево вокруг ледника, на радугу над болотом или на снежно-белые облака, замиравшие в спокойном небе, чтоб отразиться в прозрачных ключах и быстринах. Разве у него было время заметить кашку на выгоне или цветки картошки на огородной грядке, которые, как звезды, сияли ему, когда он в сумерки возвращался домой с луга? А теперь все поблекло и увяло, и он прощался с этими местами, которые летом казались ему такими безотрадными и унылыми.

Едва его мысли переключились на предстоящую поездку в столицу, он крепче сжал поводья и нахмурился, потому что нахлынувшие сомнения и страхи тотчас заглушили поющую в груди струну, но затем снова выпрямился, пришпорил лошадь и засвистел песенку, будто преодолел труднейший уступ, победил и кризис, и безработицу. Он еще покажет, на что способен! Он будет бороться до победного конца!

Лошаденка пошла быстро, выгнула холку и запрядала ушами: дорога приближалась к черным пятнам на земле в том месте, где летом стояли палатки дорожников, а теперь валялись кружки, пустые бутылки, осколки стекла и рваные ботинки. Кто-то появился на вересковой пустоши недалеко от речного брода, с узелком в руке, в светлой блузке и полосатой юбке, и приветливо помахал ему.

— Ты что, парень, даже поздороваться со мной не хочешь?

В первую минуту ему захотелось свернуть с тропинки и ускакать прочь. Но улизнуть не удалось, потому что Сигрун Мария продолжала махать рукой и звать его, даже пошла ему навстречу, спрашивая, не ослеп ли он. Он чувствовал, как ее голос проникает в грудь, и снова приводит все в смятение, и находит отклик в сердце. Он вдруг ощутил себя узником, лишь наполовину разорвавшим свои оковы.

— Здравствуй, — смеясь, сказала она и стянула его на землю. — Я уж было решила, что ты заснул в седле!

Он смотрел на нее неподвижным взглядом, точно парализованный, и не мог вымолвить ни слова.

— Да что ж это такое! — сказала она. — Ты что, онемел?

— Нет, — ответил он, по-прежнему глядя на нее в упор.

— Не здороваешься. Только пялишь на меня глаза, как на заморское чудо!

Он отвернулся и сделал вид, будто поправляет уздечку. И это была Сигрун Мария? Возможно ли, чтобы эта толстая, некрасивая, нескладная девушка заставляла осеннюю землю окутываться зеленой нежной пеленой, словно ранним июньским утром? Возможно ли, чтобы он ночами лежал без сна, плакал и горевал, страдал и томился по этому тугощекому, невыразительному лицу, наводившему на мысль о парном молоке и сыре? Парень прислонился к лошади, не зная, чему верить. Он словно очнулся и прозрел.

— Ты выглядишь очень измученным и утомленным, — сказала она. — Не болел случайно?

— Нет, — ответил он.

— А тебе не кажется странным, что мы опять встретились на этом самом месте? — спросила она, понизив голос, придвинулась к нему и откинула локон со лба. — Я так хорошо помню тот день в прошлом году, когда ты перевез меня через реку. Тогда я тоже возвращалась из Ущельного. И погода… погода в тот день была совсем как сегодня.

— Да, верно, — сказал он.

— Просто удивительно, что мы снова здесь встретились, — сказала она, помахивая узелком. — Тогда ты ехал вверх по реке, а теперь, наоборот, с торфяников. Видишь, какая у меня хорошая память!

— Да, — согласился он. — Просто потрясающая!

Она уловила необычные нотки в его голосе, помолчала, разглядывая его, но мало-помалу ямочки на щеках стали глубже, а в глазах блеснула зеленая искорка.

— Ты сбежал от меня во время танцев, летом, на лотерее. Помнишь, я обещала станцевать с тобой, но, когда пошла тебя искать, нигде не нашла.

— Может, ты и в лесу меня искала? — спросил он.

— В лесу? — протянула она и отвела глаза, как бы припоминая. — Нет, туда я не ходила.

— Это хорошо, — сказал он. — Ты ведь, кажется, очень боишься пауков.

Она перестала размахивать узелком, стряхнула стебелек мха с плеча и шмыгнула носом.

— Послушай, Мюнди! За что ты на меня злишься?

— Совсем я не злюсь.

— Нет, злишься, и даже очень, — сказала она, искоса взглянув на него. — Не знаю, что я тебе сделала плохого.

— И я не знаю, — ответил он, невольно бросив взгляд на лужайку, где раньше стояли палатки дорожных рабочих. Он покупал конфеты, сочинял стихи, собирал незабудки, таволгу и гвоздику для этой плотно сбитой жеманной девицы, которая считала, что может вертеть им как куклой. Тогда летом, на лотерее, он вел себя как последний кретин, ходил по пятам за Сигрун Марией, зачем-то потащился за нею в лес, люто возненавидел шофера и в конце концов решил утопиться. Все это вдруг показалось ему до того смешным и неправдоподобным, что он не удержался от улыбки. Сигрун Мария заволновалась я снова искоса взглянула на него.

— Над чем ты смеешься?

— Ни над чем, — ответил он, глядя, как над рекой летят две каменушки, совсем как в прошлом году.

— Почему ты ведешь себя так странно, не как все люди? — спросила она. — Вместо того чтобы рассказать при встрече что-нибудь новенькое, начинаешь вдруг смеяться и фыркать как дурачок!

— Послушай, — сказал он. — Тебе ведь надо переправиться через реку, правда?

— Ну да. Ты меня перевезешь?

— Моя лошадь в твоем распоряжении.

— Может быть, проводишь меня до пустоши?

— Нет, не могу.

— Какие же у тебя дела?

— Так, разные, — ответил он.

— С тобой невозможно разговаривать. — Она тряхнула головой. — Подержи-ка узелок, я заберусь на лошадь.

Он взял узелок и стал смотреть на косяк казарок, летевших к югу, пока она не спросила, не лучше ли ему сесть сзади, чтобы подхватить ее, если у нее голова закружится от быстрого течения.

— Нет, я подожду здесь. Поверни лошадь обратно и стегни ее слегка, когда переправишься.

— Что значит «когда переправишься»? — спросила она удивленно, не понимая, о чем он говорит. — Разве ты не поедешь со мной?

Ее голос вдруг снова стал задушевным и теплым и снова напомнил ему весенний ветерок над лугом. Парень почувствовал боль в груди, сердце разрывали противоречивые чувства; он нагнулся, сорвал травинку полевицы, перевел взгляд на лужайку, где летом стояли палатки дорожников, и повторил:

— Я подожду здесь.

— А лошадь? — спросила она. — Ведь она может ускакать.

— Этого можешь не опасаться, она смирная.

— Да, но что мне делать, если закружится голова?

— Закрой глаза и крепче держись за гриву.

— Ну, всего хорошего, не буду тебя больше задерживать! — сказала она, надменно вскинув голову. — Если я свалюсь в реку, ты будешь виноват!

Перебравшись на другой берег, Сигрун Мария спрыгнула с седла, подвела лошадь к воде и шлепнула ее узелком.

— Ты никогда не узнаешь, что я собиралась тебе сказать! — крикнула она на прощанье и, не оглядываясь, пошла твердыми шагами прочь и скоро исчезла за поросшим красным вереском холмом.

А парень все прощался с родными местами. Он не хотел сразу ехать домой и направил старую лошадь вверх по мшистому серебристо-белому холму, где в ущелье ревел водопад. С глаз его словно спала пелена. Он смотрел, как пенные струи лижут валуны, видел отражение спокойных облаков в воде, заросли ивняка и вереска, карликовые березки, озаренные новым, мужественным светом, чувствовал, как умирают листья, а корни наливаются жизненным соком, втягивал в себя прохладный, терпкий аромат осени и понимал, что этот уголок земли останется с ним повсюду, куда бы он ни уехал, и будет вечно давать ему силу и жить в душе заветным сокровищем.

Он был молод. Он был свободен. Чары развеялись.

Но он не мог предвидеть, что через несколько лет земля вновь изменится и озарится светом еще более прекрасным, чем весеннее небо, засияет блеском, с которым не сравнятся безмятежные летние рассветы, — а потом вновь станет темной и пустынной, холодной и безжизненной, как ночь, которая прижимает нас к своему сердцу, когда мы умираем.

UTBRIGÐI JARÐARINNAR, 1947

Перевод С. Неделяевой-Степонавичене и А. Ходаревой

Письмо пастора Бёдвара

(Повесть)

«Дорогая дочка!

Дай бог, чтобы эти строки застали вас обоих, тебя и твоего мужа, в добром здравии. Пишу тебе не с тем, чтобы сообщить какие-то новости — ничего сколько-нибудь существенного или важного в нашей жизни не произошло с тех пор, как я писал тебе…»

Сьера[2] Бёдвар Гюннлёйхссон, точнее, Бёдвар С. Гюннлёйхссон, pastor emeritus[3], долго вглядывался в лежащий перед ним белоснежный лист почтовой бумаги, пытаясь вспомнить, когда в последний раз писал дочери письмо на таком же вот листе бумаги. Недели две назад? Очень может быть, что и три. Он хорошо помнил, что был ласковый, погожий день, около трех часов пополудни и солнце светило ему прямо в лицо, когда он шел на почту отправить письмо. На конверте с наклейкой «авиа» стояло имя получателя: г-жа Свава Б. Эндрюс, а чуть ниже — адрес: 505 Woodhaven Blvd, Queens, Long Island, New York, U.S.A.

Напишу «недавно», решил он. Ужас до чего я стал забывчив.

Вместо того чтобы успокоиться на этом, примириться с небольшой неточностью и продолжать письмо, он, однако ж, откинулся на спинку кресла, поправил очки и стал смотреть в окно на свои любимые березки и рябины, на разноцветные крыши и затянутое облачной пеленой небо. Солнца не было видно, но день был ясный, точь-в-точь как накануне. На оконном стекле гудела мошкара. Где-то невдалеке пели дрозды. Сьера Бёдвар рассеянно слушал их пение, но мало-помалу рука его зашевелилась, положила ручку на стол, скользнула в жилетный карман и вытащила золотые часы — подарок прихожан, который они преподнесли ему на прощанье шесть лет назад.

— Ну что же, — сказал он самому себе. — Полтретьего.

Завинчивая колпачок авторучки, сьера Бёдвар вздохнул и подумал, что, наверно, неплохо было бы выйти на улицу. Вполне возможно, что если он прогуляется к морю или по берегу Озерца[4], то на свежем воздухе ему что-нибудь да вспомнится, какая-нибудь интересная мысль придет в голову, и можно будет поделиться ею с дочерью. Допишу после, когда вернусь с прогулки, решил он.

Все это утро он отнюдь не сидел сложа руки, а трудился: по просьбе жены сходил за молоком, принес из магазина рыбы, полистал «Моргюнбладид»[5], вычистил коллекцию трубок всевозможных размеров, и коротких, и длинных, и только потом, устроившись поудобнее в кресле, еще раз перечитал корректуру своей последней статьи. Собственно говоря, это была даже не статья, а проповедь, сочиненная несколько лет назад, давние мысли, которые он всего-навсего сформулировал по-новому. Статья предназначалась для журнала «Церковный вестник» и называлась «О могуществе молитвы». В корректуре нашлось не так уж много опечаток, пропущенных при вчерашнем чтении, и не было ни одной вопиюще безграмотной, но он все же решил пройтись по тексту еще раз, прочитать его как можно внимательнее вечером или же завтра, как только встанет. Затем он пообедал, съел несколько кусочков трески и тарелку овсяной каши, послушал по радио последние известия, после чего, набив в гостиной трубку, снова развернул «Моргюнбладид», время от времени задерживаясь то на одной, то на другой странице, пока не наткнулся на некролог какого-то портного. Некролог почему-то привлек его внимание, хотя портной был ему при жизни совершенно незнаком. Должно быть, он задремал, во всяком случае, вздрогнул в испуге, когда жена громко позвала его из кухни, крикнув, что если он хочет выпить горячего кофейку, то должен предстать перед ней сию же минуту.

— Сию же минуту! — сказала она.

Напившись кофе, он сразу ушел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и достал из ящика стола свои «Фрагменты воспоминаний». Эта пухлая рукопись вот уже три года разрасталась понемногу, день за днем, особенно в зимние месяцы. Внимательно перечитав последние страницы и оставив на полях кое-какие пометки, он принялся воскрешать в памяти давно минувшие годы и наконец начал писать:

«Мы, мальчишки, в гимназические годы были отъявленными сорванцами и всему на свете предпочитали шалости и проказы. Однажды в нашем классе поднялся немыслимый переполох…»

Дойдя до середины следующей фразы, он остановился, обдумывая, как лучше поведать о веселых эпизодах детства, но в этот миг на него обрушились, проникая сквозь все стены и двери, звуки бравурной музыки. Странно, подумал сьера Бёдвар, эстрадный концерт? В такое время дня — и вдруг эстрадный концерт? Тут он вспомнил, что сегодня суббота. Разумеется, Гвюдридюр включила радио, она всегда слушает концерты по заявкам для тех, кто находится в больнице. Пропустить такую передачу — как можно! До чего все-таки странно, что человек, которому уже перевалило за шестьдесят, способен получать удовольствие от этого оглушительного скрежета и воя, визга и душераздирающих воплей, которые добрые люди считают своим долгом послать по радио друзьям и ближним вместе с пожеланием скорейшего выздоровления и счастья!

«Мы, мальчишки, в гимназические годы были отъявленными сорванцами и всему на свете предпочитали шалости и проказы. Однажды в нашем классе поднялся немыслимый переполох…»

Вопреки своему обыкновению Гвюдридюр все же выключила радио — оттого, должно быть, что в эфире вдруг полилась мелодия, не имеющая ничего общего с мяуканьем и ржанием: «Песнь моя… летит с мольбою… тихо… в час ночной». Звуки шубертовской песни пробудили в душе сьеры Бёдвара смутные воспоминания, отчего веселые эпизоды из школьной жизни как-то сразу потускнели и начали отступать все дальше и дальше, хотя именно теперь его ничто от них не отвлекало. Посидев еще немного, он отказался от дальнейшей борьбы, бережно убрал рукопись со стола, точно она была стеклянной и могла разбиться на мелкие кусочки, спрятал ее обратно в тайник и запер на ключ. Потом выдвинул соседний ящик и принялся доставать оттуда разные вещицы. Под руку ему попался старый ящичек из-под сигар, в котором лежало несколько морских камешков не совсем обычной формы, он взял их в руки и стал рассматривать.

Песнь моя… летит с мольбою… тихо… в час ночной.

Сьера Бёдвар явно что-то искал. Но что? Он и сам не знал. Наконец выдвинул третий ящик, пробежал глазами письмо от дочери, полученное два месяца назад, с минуту рассматривал фотографии, на которых всюду была изображена она, и решил, что непременно напишет ей сегодня, хотя бы несколько строк. В левом верхнем углу конверта стояло имя отправителя и его адрес: Svava В. Andrews, 505 Woodhaven Blvd, Queens, Long Island, New York, U.S.A.

* * *

Половина третьего. И даже чуть больше. Сьера Бёдвар был уверен, что жена ушла вязать шерстяные косыночки или шить национальные флажки, однако едва он переступил порог кабинета, как она тут же распахнула дверь ванной.

— Половина третьего, — сказал он. — Пойду немного проветрюсь.

— Куда именно? — поинтересовалась она.

— Поброжу вокруг Озерца. Или, может, схожу к морю.

Фру Гвюдридюр поправила салфетку на тумбочке перед зеркалом.

— Хорошо, и я с тобой, — беспечно бросила она и посмотрела на себя в зеркало. — Обойдем разок вокруг Озерца, а потом заглянем в Концертный сад.

Губы намазала, неприязненно подумал сьера Бёдвар. Шестьдесят ведь уже, а в голове по-прежнему один ветер.

— Что это ты все время качаешь головой, дружочек? — спросила фру Гвюдридюр.

— Я не качаю.

— Нет, очень даже качаешь! Я видела в зеркало, как ты только что покачал головой.

Ну, покачал человек головой, что ж тут такого? — подумал сьера Бёдвар, но вслух ничего не сказал, молча надел черное пальто и снял с крючка в шкафу такую же черную шляпу.

— Где моя трость? — пробормотал он, шаря в шкафу. — Куда девалась моя трость?

Фру Гвюдридюр рассмеялась.

— Так я и думала, что ты начнешь ее искать, а ведь только что своими руками достал ее из шкафа. — Она протянула ему украшенную серебряным набалдашником трость — подарок прихожан ко дню его рождения. — Подай-ка мне лучше пальто, — добавила она. — Вон то, серое.

Сьера Бёдвар подал ей пальто и подождал, не выпуская из рук трости, пока она завяжет шарфик и наденет новую шляпу — какой-то пузатый бочонок без полей. Шляпка эта казалась ему уродливой и чересчур крикливой — во всяком случае, на женщине, которой пошел уже седьмой десяток.

— Не осталось ли у нас немного хлеба? — спросил он у жены, которая в это время доставала из верхнего ящика комода белые хлопчатобумажные перчатки. — Захватим с собой пару кусочков, покормим птиц.

Фру Гвюдридюр еще раз погляделась в зеркало.

— Что за блажь — кормить птиц в середине лета, — сказала она. — К тому же у меня завтра к обеду хлебный суп.

Стараясь не встречаться с ней глазами, сьера Бёдвар спросил каким-то далеким голосом, поглаживая рукой набалдашник трости:

— Неужели тебе не хватит на суп, если мы пожертвуем немного хлеба птицам? Совсем немного? Просто чтобы доставить себе и им удовольствие?

Фру Гвюдридюр застегнула пальто на все пуговицы.

— Терпеть не могу выбрасывать пищу, — заявила она. Но тем не менее прошла на кухню, открыла шкаф, ощупала горбушки в жестяной хлебнице, затем достала бумажный пакет и бросила туда три корочки. Поколебавшись, она добавила к ним четвертую. — Больше нету, — сказала она, захлопнула дверцу шкафа и, стряхнув с пальцев невидимые крошки, натянула перчатки. — Ты взял ключи? — спросила она, задержавшись снова перед зеркалом.

Сьера Бёдвар сначала проверил, действительно ли ключи лежат у него в кармане, и лишь после этого утвердительно кивнул.

— Я возьму свои тоже, — заметила она. — Не люблю оставлять ключи в пустой квартире.

Сьера Бёдвар откашлялся, по-прежнему глядя в сторону. Потом попросил:

— Дай мне пакет.

— Нет, я сама понесу. — Она заторопилась к выходу. — Ужас до чего мне не нравится эта черная шляпа, в июле-то месяце. Сколько раз просила: купи себе серую шляпу!

Сьера Бёдвар перестал поглаживать свою трость:

— Я куплю новую шляпу, как только смогу себе это позволить.

— Ах вот как! — Фру Гвюдридюр прищелкнула языком. — Как только сможешь себе это позволить! Сколько же ты получишь за этот длиннющий трактат для «Церковного вестника»?

— Ни гроша, — сухо ответил он. — Ты ведь знаешь, я не требую гонорара за то, что пишу для «Церковного вестника».

— Вот видишь! — Фру Гвюдридюр рассмеялась. — Дарить «Церковному вестнику» одну статью за другой — это ты можешь себе позволить, а купить новую шляпу — тебе не по карману!

Сьера Бёдвар хотел было спросить, случалось ли ему хоть раз не отдать ей всю пенсию, до последнего эйрира, и все пособие, выделенное альтингом в поощрение его литературной деятельности, все двенадцать тысяч крон, оставив себе лишь немного мелочи. Но удержался. Он медленно вышел на лестницу, стараясь не смотреть на прибитую к дверям блестящую латунную дощечку, на которой было выгравировано его имя, и стал осторожно спускаться вниз. Он даже не обернулся на стук двери, захлопнутой фру Гвюдридюр.

Сосед с нижнего этажа, коренастый лысоватый мужчина, стоял возле своей машины, держа в одной руке короткий спиннинг для ловли форелей, а в другой — фотоаппарат. Сьера Бёдвар вежливо приподнял шляпу.

— Я вижу, вы собрались в загородное путешествие, — сказал он.

Мужчина украдкой покосился на фру Гвюдридюр.

— Пожалуй, это чересчур громко сказано, — возразил он. — Всего лишь к озеру Эдлидаватн. Решили провести выходные у себя в хижине.

— Ах вот как.

Сьера Бёдвар постоял около соседа, в душе жалея, что не может угостить его сигаретой.

— Тихая, гм, удивительно тихая нынче погода, — сказал он, выставляя вперед одну ногу. — Вполне возможно, завтра будет и вовсе погожий денек.

— Очень может быть.

Сосед забросил спиннинг и фотоаппарат на сиденье машины, выпрямился и посмотрел на небо.

— Если верить прогнозу, завтра должно быть без осадков. Атмосферное давление по всей стране неуклонно повышается.

Сьера Бёдвар тоже взглянул на небо.

— Главное, чтобы не было дождя, — сказал сосед. — Скорее всего, надо ожидать духоты, но это, по-моему, не так уж страшно.

Сьера Бёдвар был совершенно согласен, что духота — не самое страшное.

— Вы, я вижу, собираетесь ловить форель? — спросил он. — На озере Эдлидаватн, по-моему, должна быть неплохая рыбалка.

— Да, при известной сноровке парочку-другую форелей поймать не так уж трудно. Я, правда, не столько ловлю, сколько упражняюсь в забрасывании.

— Вот как!

— Ну да. — Мужчина явно проникся к собеседнику полным доверием. — Дело в том, что на следующие выходные я собираюсь на Хёйкадальсау, так что хочешь не хочешь — приходится разрабатывать плечевые мышцы.

— Вон оно что. — Сьера Бёдвар понял намек и улыбнулся. — Намереваетесь, стало быть, сразиться с лососем? В этой реке попадаются отличные.

— В прошлом году я поймал там одного, семнадцать фунтов весил.

В продолжение всего разговора фру Гвюдридюр стояла чуть поодаль, глядя прямо перед собой, но вскоре ей это надоело, и она пошла по тихой улочке, многозначительно покашливая.

— Взял на муху, — похвастался мужчина. — Полчаса возился, пока наконец его уходил.

— Могу себе представить!

Сьера Бёдвар торопливо прикоснулся на прощанье к шляпе и поспешил за женой — высокий, бледный, худой, слегка сутулый. Когда он поравнялся с женой, та вздохнула.

— Ох уж эти мне жильцы с нижнего этажа.

Ну, сейчас задаст им перцу! — подумал сьера Бёдвар.

— Уж не воображаешь ли ты, что называть загородный коттедж «хижиной» — это признак скромности? — спросила она. — Интересно, как он называет свою машину, ты не слыхал?

Сьера Бёдвар промолчал.

— Они воображают, что раз у них есть машина и загородный дом, так другие по сравнению с ними — тьфу!

Сьера Бёдвар только хмыкнул. Лишь когда они свернули за угол и прошли несколько шагов по Тунгата, он заметил:

— Не вижу ничего странного в том, что люди работящие, да к тому же бережливые, могут в наше время позволить себе кое-какие ценные приобретения, — сказал он.

Она засмеялась.

Сьера Бёдвар решил перевести разговор на другую тему, опасаясь, что сейчас они начнут ссориться прямо на улице, но чувствовал себя уязвленным ее смехом и поэтому, не удержавшись, добавил:

— Муж и жена решили провести выходные на лоне природы — что же в этом плохого?

— Да кто же говорит, что это плохо?

Фру Гвюдридюр редко повышала голос, когда ей случалось увещевать его в таком месте, где их могли услышать посторонние. Она говорила очень спокойно и сдержанно, будто вразумляла несмышленого малыша:

— По-твоему, достаточно быть работящим и бережливым — и заживешь припеваючи? Скажи пожалуйста! А я до сих пор почему-то думала иначе! — И добавила уже другим тоном: — Я и не знала, что ты так прекрасно разбираешься в том, как надо ловить лососей!

Сьера Бёдвар упорно смотрел на носки своих ботинок, твердо решив ни в коем случае не допустить до ссоры на улице.

— Это они-то бережливые, это они-то работящие! Ну, знаешь! Да не получи они несколько лет назад этого наследства, кстати весьма кругленькой суммы, думаешь, они смогли бы так форсить?

Сьера Бёдвар поправил съехавшие на нос очки. Форсить? — подумал он, и ему вспомнился тот год, когда его жена после смерти отца вступила во владение небольшим наследством. Вот уж кто действительно пустился тогда во все тяжкие, не успели они вернуться с похорон старика.

— Чертовски неприятно и глупо, что мы не смогли тогда купить весь дом, вместе с нижним этажом, — сказала фру Гвюдридюр. — Как только эта парочка въехала в нижний этаж, я сразу почувствовала, что ничего хорошего мы от них не увидим.

Мы? — беззвучно переспросил сьера Бёдвар. Да кто же без конца затевает все эти дрязги — то из-за счета за отопление, то из-за общей прачечной, из-за лестницы, сада, а то и вовсе без всякой причины? Кто всегда бывает зачинщиком? — думал он. Кто хочет всем распоряжаться и всюду командовать?

— Я поняла это с первого взгляда, — продолжала фру Гвюдридюр. — Мне тотчас же стало ясно, что с ними нам не ужиться.

Сьера Бёдвар опять не сдержался:

— Интересно, что бы ты сказала, если б твоими соседями оказались не они, а какие-нибудь дебоширы или горькие пьяницы? Ведь другим приходится жить под одной крышей и с такими. К тому же Харальдюр, по-моему, человек очень милый.

— Ну, этот-то — существо абсолютно безобидное, и вдобавок кретин каких мало. Я говорю не о нем, а о Хребне.

— Хребна временами и правда несколько вспыльчива. Однако я не могу на нее пожаловаться, со мной она всегда вежлива.

— Скажите какая заслуга! Как это трудно — быть вежливой с человеком, который на все отвечает только «Хорошо» или же «Аминь»! — Фру Гвюдридюр вдруг изменила свой менторский тон. — Говоришь, немного вспыльчива? Да ведь она обнаглела до крайности! Держит себя так, будто весь подвал принадлежит ей одной, и сад тоже! Уж и не знаю, кого она из себя корчит, эта кикимора пустобрюхая!

Сьеру Бёдвара подмывало сказать, что все ее упреки следовало бы адресовать той, кто на самом деле стремится быть полновластной хозяйкой в доме, но счел за благо поостеречься. Как так можно, не понимаю, думал он, тоскливо глядя на кустики рябины в палисадниках перед двумя приземистыми одноэтажными домиками, при виде которых у него всегда теплело на душе. И тот и другой домик ни чуточки не изменились с тех пор, как он мальчишкой бегал в Классическую гимназию. Он собирался упомянуть о них в своих воспоминаниях, даже особо посвятить одному из домиков небольшую главу, вернее, не столько ему, сколько событию, разыгравшемуся в его стенах, — разумеется, если сумеет закончить хотя бы часть, посвященную гимназическим годам. О том, чтобы довести книгу до конца, видимо, нечего уже и думать. Последнее время он часто прихварывал, работа подвигалась чрезвычайно медленно, и лишь изредка ему удавалось вызвать в себе необходимый настрой души. Трудно сказать, что было тому причиной. Ревматизм? Физическая слабость, обычная по весне? Или что-то другое? Четыре корочки, думал он, молча оглядывая жену, ее новую шляпу, казавшуюся ему ужасно безвкусной и не в меру крикливой, какой-то бочонок без полей, ее белые хлопчатобумажные перчатки, шуршащий пакет в ее руках. Четыре корочки хлеба для птиц, которых он так любил. Всего-навсего четыре малюсенькие корочки.

— Я никому не позволю мне указывать! — объявила фру Гвюдридюр. — Пусть не воображает, что я стану плясать под ее дудку!

Сьера Бёдвар выслушал ее — разумеется, молча, — хотя в уголках его рта уже начали собираться протестующие морщинки. В эту минуту из булочной на углу улиц Тьярднаргата и Вонарстрайти нулей выскочил маленький мальчишка и пронесся мимо них. Прежде чем дверь булочной снова захлопнулась, ноздрей сьеры Бёдвара коснулся аромат, который напомнил ему не только о плюшках и свежевыпеченном хворосте, но и о годах, когда он учился в Классической гимназии. Никто не мог сравниться в искусстве делать плюшки со стариком Бернхёфтом, давно уже покойным, так же как никто не мог превзойти в умении выпекать хворост славную старушку Вейгу, тоже давно сошедшую в могилу. Искоса поглядывая на пакет в руках жены, сьера Бёдвар перешел на другую сторону улицы. В ноздрях у него все еще стоял аромат кондитерской. Внезапно он остановился и взмахнул тростью.

— Гвюдридюр!

— Что случилось? — Она обернулась к нему.

— Подожди меня здесь, — бросил он каким-то чужим голосом. — Я сейчас.

Ничего больше не объясняя, он повернулся к ней спиной, точно хотел скрыть охватившее его волнение, и не оглядываясь пошел к булочной. На этот раз — ни за что, пронеслось у него в голове. На этот раз он не станет плясать под чужую дудку, чего бы это ему ни стоило.

Он приподнял шляпу перед продавщицей в белом халате и торопливо сказал:

— Французскую булку, будьте добры. Можно и вчерашнюю.

— Вчерашних нет, — ответила продавщица.

Голова у сьеры Бёдвара начала мелко-мелко дрожать.

— Хорошо, тогда дайте свежую. Я хочу покормить птиц на озере.

— Вам маленькую булочку или, может, лучше большую?

— Пожалуй, лучше большую… Да, пусть будет большая.

Он прислонил к прилавку трость, расстегнул пальто и достал из кармана кошелек, потертый, со множеством отделений, невольно сравнивая прохладный аромат пирожных и печенья с тем, что когда-то наполнял кондитерскую Бернхёфта.

— Мне очень повезло. Гм… Просто исключительно повезло, что вы не успели закрыть магазин.

— По субботам мы закрываем в четыре, — сказала продавщица, завернула булку в тонкую бумагу и назвала цену.

— Ах да. Конечно.

Сьера Бёдвар высыпал немного мелочи сперва из одного отделения кошелька, потом из другого и положил ее на прилавок перед продавщицей. До этой минуты весь он был словно на иголках, теперь же, пряча кошелек и застегивая пуговицы своего черного пальто, он оглядывался по сторонам совершенно спокойно. Таких витрин, таких застекленных шкафов, если только память ему не изменяет, у Бернхёфта не было. Хворост, который пекла покойница Вейга, был тоньше, воздушнее, что ли. Плюшкам явно недоставало запаха корицы, которую он ценил выше всех пряностей, за исключением разве что миндаля. Он уже хотел забрать свою булку и трость и уйти, но вдруг его словно полоснуло ножом по сердцу. Он побледнел.

— Три французские вафли и медовый кекс, пожалуйста, — произнес слегка нараспев женский голос за его спиной.

В ушах у сьеры Бёдвара зазвенела мелодия Шуберта, та, которую Гвюдридюр выключила, не дав ему дослушать. Ему вдруг почудилось, будто он задремал у себя дома и слышит этот голос во сне. В следующий миг он уже повернулся, весь дрожа, к той, что попросила у продавщицы вафли и медовый кекс, но она оказалась вовсе не молоденькой девушкой двадцати с небольшим лет, ей было как минимум тридцать пять, и волосы у нее были белокурые, а не темно-каштановые. Когда она попросила еще и овсяного печенья и сахарный крендель, звук ее голоса уже ничем не напоминал тот, который послышался ему вначале. Трость упала на пол, он наклонился поднять ее, но так неловко, что у него заныла спина. Поправив очки, он машинально двинулся к дверям.

— Ваш хлеб! — крикнула ему вдогонку продавщица. — Вы забыли свою булку!

— Ах да. Благодарю вас.

Сьера Бёдвар задержался немного на тротуаре, пропуская две машины.

— Почудилось, — пробормотал он вполголоса. — Надо же как почудилось! Невероятно. — Тут он поймал себя на том, что разговаривает сам с собой, да еще на улице. И, тряхнув головой, зашагал через перекресток, крепко стиснув одной рукой набалдашник трости, а другой прижимая к груди мягкую булку, гостинец, с которым он шел к птицам и который почему-то счел прямо-таки необходимым купить. Он шел медленно, позабыв про булку, вслушиваясь в мелодию Шуберта, звенящую где-то вдали и эхом отдающуюся в груди.

Песнь моя летит с мольбою

тихо в час ночной.

В рощу легкою стопою

ты приди, друг мой.

При луне шумят уныло

листья в поздний час…

Эхо внезапно умолкло, точно жена второй раз за этот субботний вечер выключила Шуберта. Гвюдридюр стояла на берегу озера, поджидая его. Из развернутого пакета она выуживала хлебные крошки и бросала их стайке диких уток, которые с гамом и плеском копошились у ее ног. Тут же шныряли разбитные селезни, блестя шелковистыми зелеными головками. Утки с видимым удовольствием делились своей добычей с селезнями, позволяя им выхватывать крошки прямо у себя изо рта, и в то же время проявляли полнейшее равнодушие к птенцам; малыши отчаянно рвались в круг, но их неизменно выпихивали оттуда.

— Все, бедняжечки вы мои! Больше нет ни крошки! — Вытряхнув из пакета какой-то мусор, фру Гвюдридюр скомкала его и швырнула в воду. — Все, больше нет!

Уголки губ сьеры Бёдвара протестующе дрогнули.

— Что ты делаешь, Гвюдридюр! — воскликнул он. — Бумагу-то зачем в озеро бросать?!

— Скажите пожалуйста! — Фру Гвюдридюр засмеялась, будто не слыша упрека, и показала пальцем на двух селезней, которые начали вдруг остервенело гоняться друг за другом, стараясь побольнее клюнуть соперника в хвост. — Смотри-ка, что вытворяют!

Сьера Бёдвар взглянул, разумеется, на селезней, однако ж ни тон, ни выражение его лица от этого не смягчились.

— Как тебе не стыдно, — сказал он. — Ведь ты бы наверняка не стала засорять озеро, если б оно принадлежало тебе одной.

— Подумаешь, велика важность! Мне нужно было выбросить пакет!

— Но ведь озеро существует не для этого. Если каждый будет швырять в воду мусор, озеро быстро потеряет всю свою привлекательность.

— Ну что ты пристал, в самом деле! Взъелся из-за ерунды.

— Что дурно, то дурно, — сказал сьера Бёдвар. — Ведь это одно из красивейших мест в городе. Как же можно разводить тут грязь.

— В таком случае скажи птицам, чтобы они в него не гадили!

Несмотря на вызывающий тон, настроение у фру Гвюдридюр оставалось безоблачным, даже чуточку игривым.

— Я вижу, ты купил французскую булку, — заметила она.

Сьера Бёдвар совсем забыл об этом.

— Да, купил, — ответил он, разворачивая бумагу. — Французскую булку, большую.

Сьере Бёдвару очень хотелось, чтобы его отказ плясать под чужую дудку послужил на благо утятам. Он стал подманивать их и бросать им крошки, но, к своему величайшему огорчению, увидел, что наглые упитанные селезни всякий раз успевают выхватить кусок у них из-под носа. Наконец он не выдержал:

— Ну что за обжоры! Прямо грабеж среди бела дня!

Фру Гвюдридюр засмеялась:

— Умеют за себя постоять, вот и все!

Ну еще бы, подумал сьера Бёдвар. Было бы очень странно, если бы она вдруг стала их осуждать.

Сунув трость под мышку, он отщипнул от булки несколько кусочков и бросил их в воду, но, поскольку повторилась старая история, рассердился и замахал на селезней тростью.

— Пошли прочь, разбойники! Что вы здесь столпились!

Фру Гвюдридюр опять засмеялась и подошла ближе.

— Бедненькие! — сказала она и протянула руку — Дай-ка и мне бросить!

Сьера Бёдвар отвернулся.

— Я хочу оставить немножко птенцам, — сказал он. — Эти негодники не стоят того, чтобы их кормить.

— Просто умеют за себя постоять, вот и все, — повторила фру Гвюдридюр, протягивая руку к хлебу. — Ну, дай же!

— Нет! Это мой хлеб!

— Что? — изумилась жена.

— Говорят тебе, это мой хлеб!

Фру Гвюдридюр вскинула подбородок.

— Если не ошибаюсь, я купил его на собственные деньги, — сказал сьера Бёдвар, опуская трость на землю. — И не намерен разбазаривать его на этих бандитов.

Фру Гвюдридюр опять улыбнулась, хотя и натянуто.

— Нет, ты просто невозможен.

— Я? Невозможен? — Сьера Бёдвар вдруг потянул носом воздух и скосил глаза на селезней. — Ты ведь их уже кормила, — сказал он, когда они пошли дальше. И прибавил вполголоса, будто про себя: — Четыре кусочка. Гм. Четыре жалкие корочки.

Фру Гвюдридюр по-прежнему улыбалась. Правда, улыбка была холодная, но все же не злая.

— Вот уж верно: что старый, что малый, — произнесла она. — Ты капризничаешь точь-в-точь как маленький ребенок.

Ну, это уж само собой, подумал сьера Бёдвар. Как же можно упустить случай и не напомнить ему, что она моложе его на целых четырнадцать лет!

— Больно нужен мне твой хлеб, — сказала она. — Если ты считаешь, что он для меня слишком хорош, я, так и быть, к нему не притронусь.

— Что ты хочешь этим сказать? Ты ведь, кажется, сама говорила, что не любишь выбрасывать еду впустую.

— Вот видишь! — Фру Гвюдридюр покачала головой. — Оказывается, у тебя не такой уж и склероз, когда надо выйти сухим из воды. Но я не намерена ссориться с тобой из-за этого хлеба. Ни малейшего желания не имею, дружочек!

Сьера Бёдвар замолчал. У него возникло ощущение, что, несмотря ни на что, он снова в проигрыше, снова позволил ей взять верх, и вдобавок вел себя как мальчишка. Недаром в пословице говорится: не тот герой, кто крепость вражью взял, а тот герой, кто с собой совладал. Он и сам уже не понимал, что его так рассердило. Скорее всего, виноваты селезни, эти расфуфыренные разбойники, с их непомерной жадностью и нахальством. Но ведь неразумно выходить из себя только потому, что какие-то селезни ведут себя так, а не иначе. Он решил положить конец препирательствам и негромко кашлянул. Оба как раз поравнялись с женщиной и мальчиком, которые кормили птиц невдалеке от Дома народного промысла. У женщины было открытое, веселое лицо. Мать и сын, подумал он. Вот где царит взаимное согласие. Остановившись в двух шагах от них, у бетонного мостика на углу улицы Лайкьяргата, он отщипнул кусочек мягкой булки и бросил его утятам.

— Плывите сюда, мои маленькие, — позвал он. — Кря, кря!

Утки не заставили себя долго ждать — целая стая бросилась к нему, словно признав в нем своего старого знакомого. На этот раз селезни вели себя не столь бесцеремонно, по крайней мере каждый второй кусок доставался либо птенцам, либо их мамашам. Сьера Бёдвар не смотрел на жену, но знал, что она стоит рядом и тоже смотрит на озеро, скорей всего на ласточек-береговушек, вьющихся над островком, а если не на них, то на чету лебедей-шипунов, или как их там, присланных в подарок из Германии то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году. Досада прошла, его ощущения напоминали теперь, скорее, угрызения совести. Выходить из себя, ссориться — как это глупо, думал он. Ему хотелось помириться с женой, чтобы прогулка доставила удовольствие, взбодрила обоих. Он уже собирался сказать ей: «А все-таки жаль, что эти безголосые шипуны вытеснили с озера наших чудесных кликунов. Пусть даже это и подарок от немцев…» Но не успел и рта раскрыть, как фру Гвюдридюр дернула его за локоть:

— Сигюрханс! Ты ничего не видишь?

От неожиданности он вздрогнул.

— Я не понимаю…

— И ты еще спрашиваешь! Протри получше очки! — Подняв указательный палец и водя им то направо, то налево, фру Гвюдридюр громко, внушительно сосчитала: — Раз, два… пять! Целых пять штук, — повторила она с нажимом, при этом лицо ее выразило крайнюю степень изумления. — Посмотри, пять пустых пакетов плавают у самого берега. Выходит, другие тоже кормят птиц, а потом выбрасывают пустые пакеты, не я одна!

Сьера Бёдвар опустил руку с булкой, от которой он отщипывал кусочки, и, сойдя с мостика, бросил прощальный взгляд на мать с сыном. Вот уж где согласие, подумал он. Вот кто не помышляет о ссорах.

— А я было испугалась, что совершила бог знает какой проступок, выбросив этот злосчастный пакет, чуть ли не кощунство!

Смирить свой гнев — деяние, достойное героя… От сьеры Бёдвара не укрылась интонация, с какой она произнесла последнюю фразу. Бросив украдкой взгляд на жену, он увидел на ее лице хорошо знакомую восковую улыбочку.

— Ну почему же кощунство? Я этого не говорил.

— Разве? Тогда почему ты так рассвирепел из-за пакета? Послушать тебя, так ты в жизни не видал подобного свинства!

— Я этого вовсе не говорил…

— Неужели? А кто же тогда зудел, что нельзя грязнить И засорять?

— Я сказал только, что Озерцо — лучшее украшение города.

— Заладил — украшение да украшение! — Фру Гвюдридюр поцокала языком. — Никто и не спорит! Я пока не настолько впала в склероз, чтобы сразу же забывать все, что я слышу! Судя по твоей реакции, я нанесла этому твоему украшению бог весть какую обиду тем, что бросила в него один-единственный пакет. Пустой к тому же!

Сьера Бёдвар взглянул на противоположную сторону улицы: Свободная церковь[6], отметил он про себя мимоходом, машинально кивая головой, точно в ответ собственным тайным мыслям, как бы давая зарок, невзирая ни на что, не терять самообладания возле этого дома господня, где ему пришлось однажды отпевать старинного своего однокашника и преданного друга.

— До сих пор меня никто не упрекал в неряшливости, — продолжала фру Гвюдридюр. — Я понятия не имела, что выбросить пустой пакет — ни больше ни меньше как святотатство!

Другого от нее и ждать нечего, подумал сьера Бёдвар. По восковой улыбочке жены он видел, что она не намерена отступать, а, напротив, горит желанием расквитаться с ним за покупку хлеба и будет изводить его нелепыми ехидными замечаниями, препираться с ним, пока он не выдержит и не пойдет на мировую, отказавшись от своих позиций — в который раз.

— До чего ж тебе не повезло, бедненький! — сказала она. — Подумать только, какая ужасная неряха досталась тебе в жены!

— Кря, кря! — Сьера Бёдвар подождал еще немного, потом поманил троих утят, явно отставших от матери. — Ах вы мои маленькие, славный вы народец, — пробормотал он, отщипывая от булки три кусочка и бросая их в воду. — Пожалуй, они бы не отказались еще от одной порции, — негромко сказал он себе, вышагивая рядом с женой. От булки осталось уже не так много — чуть больше половины.

— Тебе незачем покупать себе новую шляпу, Сигюрханс, — сказала фру Гвюдридюр. — По-моему, старая тебе еще вполне к лицу! — Она мельком взглянула на его шляпу и рассмеялась. — Тоже мне — украшение города! Да оно все позеленело от старости, это твое озеро!

Он хотел было ответить, но то ли близость церкви помешала, то ли ветхий, готовый развалиться городской автобус, который как раз в эту минуту промчался мимо, обдав их бензинным зловонием и надолго заполнив улицу дребезжанием и грохотом. Сигюрханс, думал он, дожидаясь, пока облачко дыма растает. Сигюрханс! Не понятно, каким образом жена сумела проникнуть в тайну этого имени, догадаться о том, что он его не выносит и считает настолько нелепым, что всячески утаивает и подписывается им только по крайней необходимости, например заполняя анкету во время переписи населения. И все же она каким-то образом выведала это, потому что называла его Сигюрхансом лишь тогда, когда хотела взять реванш, досадить ему, сказать что-либо неприятное. Каким-то образом она дозналась, что перед именем Сигюрханс он полностью безоружен, так же как и перед ее намеками на разницу в их возрасте. Возможно, эта хитрость понадобилась ей, чтобы вывести его из равновесия, заставить его думать, будто она и вправду могла забыть, что он был как-никак пастором. Pastor emeritus, подумал он в следующую секунду, отчетливо увидев на латунной табличке эти два латинских слова. Pastor emeritus, воплощение душевного спокойствия, кому-кому, а ему положено владеть своими чувствами.

Он пошевелил пальцами, крепче сжимая булку.

— Надо было купить сразу две, — пробормотал он вполголоса.

— Ты это о чем? О шляпе? — спросила фру Гвюдридюр с некоторой, впрочем, опаской. — Понял наконец, что тебе в самом деле нужна более подходящая для лета шляпа?

Брови сьеры Бёдвара резко взмыли вверх. Он покачал головой, не пытаясь скрыть изумления.

— При чем тут шляпа? — спросил он. — Ты, должно быть, ослышалась. Я говорил о булке, гм, о хлебе для птиц.

— Ах вот как! Значит, я ослышалась! Может, я ослышалась и тогда, когда ты сказал, что тебе ничего не заплатят за этот твой длиннющий трактат, который ты правил сегодня утром?

Так, пререкаясь друг с другом, они не спеша миновали улицу Фрикиркьювегюр, но едва вошли, в сад, примыкающий к летнему концертному залу, как оба сразу же замолчали и принялись разглядывать молодые саженцы возле памятника Йоунасу Хадльгримссону[7]. Там и сям между корявыми березками торчали высокие шапки лесной герани, отчетливо выделяясь на фоне пестрой серо-белой коры; вперемешку с ними цвели какие-то пышные чужеземные растения, названия которых сьере Бёдвару известны не были, за исключением разве что мака — ему казалось, что этот цветок он узнал.

Вот и памятник. Да, поэт стоял здесь, держа в руке одуванчик, как бы специально для того, чтобы помочь путнику забыть раздоры, отвлечь его от горьких мыслей, напомнить ему проникновенные строки, которые pastor emeritus вставил в свой «трактат» — в статью под названием «О могуществе молитвы», ту самую, которую он правил сегодня утром:

Всего земного друг и отец!

Благослови этот сладостный край!

Дороже нет места для наших сердец,

холмы, долины — вот он, наш рай.

Красноватый лавовый гравий, которым были посыпаны дорожки, тихонько похрустывал под ногами. Если бы они не дулись друг на друга, он ни за что бы не прошел мимо памятника молча, непременно что-нибудь да сказал бы, вроде того, что, мол, вот и он, наш славный поэт. Через несколько шагов он бы остановился снова, кивком показал на другую статую, работы самого знаменитого из скульпторов Скандинавии, Торвальдсена[8], а потом они заговорили бы о парке, о деревьях, о клумбах либо о недавно подстриженных газонах. Размолвки, думал он, постоянные, сплошные размолвки. Не съязви Гвюдридюр по поводу разницы в возрасте, не назови она его Сигюрхансом, он непременно спросил бы о том, чувствует ли она этот необыкновенный аромат, или о чем-нибудь другом, например не кажется ли ей, что высокие заросли камыша у берега выглядят весьма живописно. А сейчас оба молчали, только красноватая лавовая крошка ровно шуршала под ногами, пока они шли к заводи в южной части озера.

— Дикие гуси!

Сьера Бёдвар отщипнул от булки кусочек побольше. Как он ни крепился, а все же не сумел удержаться от восклицания.

— Дикие гуси, да еще с гусятами!

Фру Гвюдридюр молча взглянула на гусей и хоть не сразу, но отозвалась:

— В самом деле.

Не уловив в голосе жены никаких необычных оттенков, сьера Бёдвар кивком показал на большущую птичью стаю, в беспорядке облепившую островок, посреди которого возвышался памятник древнему мореплавателю.

— Нет, ты только подумай! И гагары тоже прилетели! — воскликнул он.

Во взгляде фру Гвюдридюр, устремленном на островок, не отразилось никакого особого интереса, тем не менее она опять подтвердила:

— Да, действительно.

Сьере Бёдвару не нужно было смотреть на цветные таблички, воткнутые в землю, чтобы отличить исландского гоголя от морской чернети.

— Вон там — камышовка, — добавил он, — а это чирок-свистун! Ути, ути! Кря, кря! — Перечислив все известные ему виды уток, сьера Бёдвар поднял слегка искривленный палец немного выше: — Эта статуя — кажется, это памятник Торфинну Удальцу?

Фру Гвюдридюр взглянула на памятник и ответила:

— В прошлый раз ты говорил, что это Торфинн.

— Вот как? Возможно.

Сьера Бёдвар принялся рассматривать статую, чуть заметно тряся головой. Статуя была вся в белесых пятнах и серых потеках, особенно шлем и щит, которые, судя по всему, давно уже облюбовало для себя довольно многочисленное семейство длиннохвостых крачек.

— Если только память мне не изменяет, это наверняка Торфинн Удалец. Кажется, на днях что-то такое об этой статуе писали в газетах?

Фру Гвюдридюр кивнула: да, действительно, она что-то читала о ней — кажется, в разделе полемики.

— Вроде того, что она якобы стоит в неподходящем месте? И что ее как будто думают убрать с островка?

Фру Гвюдридюр опять кивнула: действительно, что-то похожее она не то читала, не то слышала по радио. Памятник в самом деле хотят в ближайшее время убрать отсюда.

— Да, да, теперь и я припоминаю.

Фру Гвюдридюр повернулась спиной к островку и огляделась по сторонам. Она не кашляла и ничем другим не намекала, что ей скучно, просто молчала, и все. Сьера Бёдвар тоже отвернулся от заводи, взошел на мостик, отделяющий ее от озера, и начал кормить уток.

— Ах вы мои маленькие! Какие же вы славные! Кря, кря! Уж тут-то вам полное раздолье.

— О чем ты? — удивилась фру Гвюдридюр.

— Я говорю, утятам здесь раздолье. В случае опасности можно сразу юркнуть в камыши. Сюда ведь и чайки, негодницы этакие, залетают с моря.

Фру Гвюдридюр не дала ему договорить:

— Кажется, погода все-таки разгуливается!

Сад залило солнцем, точно кто-то быстро отдернул занавеску. Темно-бурая вода покрылась рябью. Сьера Бёдвар, щурясь, смотрел на искрящееся в солнечных лучах озеро и был вполне согласен с женой: облачность действительно рассеивалась на глазах, как и предсказывали синоптики. Атмосферное давление было высоким, завтра обещал быть погожий денек.

— Солнечно, без осадков, — проговорил он. — И ветра совсем не чувствуется.

Фру Гвюдридюр, тоже сощурясь, озиралась по сторонам. Потом сняла с одной руки перчатку и подтвердила:

— Что говорить. При солнышке все выглядит совершенно по-другому.

В оценке погоды они оба сошлись, ни один не оспаривал прогноза, облака действительно редели, и атмосферное давление было высоким.

— Кря, кря! — позвал, откашлявшись, сьера Бёдвар. В глубине души его уже мучило раскаяние, ему казалось, что он был не вполне справедлив к жене, излишне суров и неуступчив, даже мелочен — к примеру, не пожелал поделиться с ней булкой, от которой, между прочим, осталось совсем немного — четвертушка. Ему хотелось отдать жене эту четвертушку, чтобы она покрошила ее птицам, но он не решался, боясь, что это вызовет новые упреки, новое раздражение.

— Кря, кря! — позвал он опять.

По некотором размышлении он все же решил не предлагать ей горбушку, а лучше поддержать разговор о том, что все и правда выглядит по-другому, когда над головой сияет солнышко, и есть надежда, что завтра выдастся погожий денек.

— Солнечный свет впрямь способен творить чудеса, — начал было он, но не закончил, так как жена перебила его на полуслове:

— Кого я вижу!

Не успел сьера Бёдвар сообразить, о чем это она, как фру Гвюдридюр добавила:

— Ведь это, кажется, Гусси!

* * *

Гусси! Сьера Бёдвар обернулся, на лице его отразилось удивление, смешанное со страхом. Гусси? Откуда ему здесь взяться? Бросив взгляд на пришельца, он сразу узнал его, услыхал его торопливые шаги, скрип красноватого гравия на дорожке. Человек был без шапки, как бывало и раньше, и походка у него была прежняя, и хриплый голос тоже как будто не изменился, во всяком случае не стал приятнее.

— Кого я вижу! Привет, привет! Вот так сюрприз!

Фру Гвюдридюр пошла ему навстречу, на ходу стаскивая перчатку с другой руки.

— Здравствуй, Гусси, здравствуй, милый! До чего же я рада тебя видеть!

Они обменялись рукопожатиями. Эти двое звали друг друга на «ты». Сьера Бёдвар выпрямился, вскинул на переносицу съехавшие очки.

— Здравствуйте, — сказал он, опережая мужчину. Голова его больше не тряслась, выражение лица сделалось официальным, почти строгим.

Манера Гусси здороваться была совершенно такой же, как раньше: чересчур мягкое рукопожатие, взгляд зыбкий, не поймешь, шутит он или издевается, улыбка это у него или ухмылка.

— Вот так сюрприз! — повторил он, ставя на землю тяжелую дорожную сумку со сломанной молнией. Достав из кармана рубашки пачку сигарет, а из кармана брюк — коробок спичек, он наклонил голову и вопросительно взглянул на сьеру Бёдвара, словно приглашая его закурить. — Давненько же мы не виделись!

— Лет, должно быть, четырнадцать, а то и все пятнадцать, — ответила фру Гвюдридюр. — С тех пор как ты уехал в Эйстрихёбн, мы встречались всего дважды!

— Нет, благодарю вас, я не курю, — сказал сьера Бёдвар, даже не взглянув на протянутую ему пачку сигарет, и скользнул взглядом по жене. Ее летняя шляпка, модный в этом сезоне бочонок без намека на поля, показалась ему сейчас, при ярком солнечном свете, на голове женщины в шестьдесят с лишним лет еще более неуместной. Как она сказала — они не виделись четырнадцать, а то и все пятнадцать лет? И встречались всего дважды, с тех пор как он уехал в Эйстрихёбн? Поразительная память!

— К сожалению, сигары предложить не могу, не люблю эти орясины, — прохрипел Гусси. Его голос напомнил сьере Бёдвару утиное кряканье. Лоснящиеся черные волосы дополнили сходство, и на мгновение сьере Бёдвару почудилось, будто перед ним селезень. — Где уж нам в них разбираться, не доросли. Для этого ведь надо быть шишкой на ровном месте. Да и стоят они чертовски дорого.

— В последний раз мы с тобой виделись, если не ошибаюсь, на пристани в Адальфьёрдюре, — сказала фру Гвюдридюр. — По-моему, ты приезжал за какими-то деталями для мотора.

— Очень может быть, — согласился Гусси. Сдвинув сигарету в угол рта, он чиркнул спичкой и глубоко затянулся, прикрыв огонь ладонью. Он стоял на мостике, расставив ноги еще шире, чем прежде. Пиджак на нем был нараспашку, заляпан грязью. В расстегнутом вороте рубашки темнела загорелая ложбинка между ключицами, ниже виднелась волосатая грудь. Изобразив на лице не то улыбку, не то ухмылку, он заметил:

— Я вижу, вы кормите птичек белым хлебом, господин пастор.

— Да.

Сьера Бёдвар отломил от булки несколько кусочков и бросил в воду, не заботясь о том, кому они достанутся — селезням или утятам. Все та же небрежность в одежде, думал он, те же ужимки, тот же жаргон. «Сигар не курю, терпеть не могу эти орясины. Шишка на ровном месте!» Когда же наконец этот парень отучится говорить, как хамоватый юнец? Впрочем, какой же он парень, ведь ему за сорок, ну да, осенью стукнет сорок пять. Ему как раз исполнилось девятнадцать в те дни, когда он появился у них, чтобы покрасить дом.

— Ты стоял тогда у причала, — продолжала фру Гвюдридюр. — Тебе надо было выполнить поручение Спекулянта, достать для него какую-то деталь.

— Может быть, — ответил Гусси с напускным равнодушием, жуя сигарету. Потом, обернувшись к уткам, воскликнул — Ах, черти! Ну до чего же падки на белый хлебушек!

Жулик, и вдобавок грязный сквернослов, подумал сьера Бёдвар. Зря мы тогда с ним связались.

— Спекулянта теперь рукой не достанешь, — заметила фру Гвюдридюр. — Просто уму непостижимо, как здорово он сумел нажиться на шхунах и маленькой разделочной станции.

— Он на всем ухитряется наживаться, — ответил Гусси. — На всем, что ему удается подцепить на крючок. И на мне наживается, мошенник проклятый.

— На тебе? — Фру Гвюдридюр удивленно поцокала языком. — Каким же образом?

Гусси выпустил изо рта струйку дыма.

— Дело в том, что он и меня подцепил на крючок, — с усмешкой сказал он, по-прежнему не отрывая глаз от стайки уток.

Гм. Сьера Бёдвар чувствовал, как что-то смутно перед ним вырисовывается, что-то, что непременно надо вспомнить.

— Гм, — сказал он, повысив голос. — Стало быть, вы теперь приехали сюда, в этот город?

— Ну да. В град-столицу, — поправил мужчина.

— Называйте как хотите.

— К счастью, это именно так.

— Почему же «к счастью»? — спросил сьера Бёдвар.

Фру Гвюдридюр подняла руку и кончиками пальцев поправила шляпку.

— Тебе еще не надоело в Эйстрихёбне? — спросила она.

Гусси ответил не сразу. Вынул изо рта сигарету, засмеялся:

— Смотрите, смотрите, как они сцепились из-за белого хлеба! — Он посмотрел на запад и снова сунул сигарету в рот. — Какая разница, где жить — в Адальфьёрдюре, Эйстрихёбне, Мидхёбне, — сказал он, пожимая плечами. — Адальфьёрдюр, конечно, в общем не такой уж захудалый городишко. К тому же в свое время он обладал рядом ценных преимуществ.

Фру Гвюдридюр промолчала. Что он хочет этим сказать? — подумал сьера Бёдвар.

— Эйстрихёбн тоже порядком вырос, с тех пор как расширили прибрежную рыболовную зону. Там теперь удлинили причал, так что ребятам есть где прошвырнуться, — продолжал Гусси. — Но по сравнению с Рейкьявиком это все равно деревня.

— В Адальфьёрдюре, во всяком случае, тебе жилось не так уж плохо, — вставила фру Гвюдридюр.

Гусси, будто и не слыша ее, продолжал:

— Как-никак тут у человека под рукой все наиважнейшие блага цивилизации: банки, правительство, парламент, винные магазины, университет, Верховный суд, даже его преосвященство епископ Исландии живет здесь. По трубам бежит горячая вода, можно ходить в гости сколько хочешь, можно брать ссуду сразу в нескольких банках, можно каждое воскресенье служить обедни во всех церквах, чтобы господь послал долгих лет жизни нашему правительству.

— Ну и язычок у тебя, Гусси! — Фру Гвюдридюр расхохоталась. — Все такой же балагур и насмешник!

Чему она смеется, не понимаю, подумал сьера Бёдвар.

— Только об одном жалею — что я так долго торчал в этой распроклятой дыре, — сказал Гусси.

Сьера Бёдвар бросил в воду последние крошки.

— Вы хотите сказать, что теперь живете в Рейкьявике? — спросил он.

— Ну да. Уж скоро год, как я сюда перебрался, — подтвердил Гусси. — Я решил, хотя и с опозданием, что мое место здесь, поблизости от благ цивилизации.

— Вот как.

Сьера Бёдвар скомкал оберточную бумагу и после некоторого колебания сунул ее в карман пальто. Балаболка, пустоцвет, ничтожество, подумал он.

Фру Гвюдридюр снова коснулась шляпки кончиками пальцев.

— Что я слышу? — удивилась она. — Выходит, ты почти год живешь в столице и за все это время ни разу не выбрался навестить старых знакомых?

— Да все как-то некогда было. Дел уйма.

— Ну разумеется, — проговорил сьера Бёдвар.

— В принципе в воскресенье можно было бы выкроить время, но беда в том, что в воскресенье я должен служить благодарственную мессу и за себя, и за наше правительство.

Фру Гвюдридюр снова расхохоталась.

— Ох и язычок у тебя, Гусси!

Сьера Бёдвар вытащил из-под мышки трость и крепко сжал в кулаке костяную рукоятку.

— Вы где-нибудь работаете? — спросил он сухо и взмахнул тростью.

Гусси неопределенно ухмыльнулся.

— Мне ведь еще не скоро на пенсию, — сказал он. — И рад бы бить баклуши, да нельзя.

Это что, намек? — подумал сьера Бёдвар и невольно повысил голос:

— И чем же вы все-таки занимаетесь?

— Как вам сказать? То да се… — Гусси затянулся сигаретой. — То да се, — повторил он хрипло и наклонил голову набок. — Выбор большой, особенно летом. Халтуры везде навалом — и в будни, и в праздники. Не нужно ни перед кем пресмыкаться, выпрашивая какую-нибудь паршивую работенку, как бывало у нас, в нашей дыре.

Так и есть. Скачет с места на место, подумал сьера Бёдвар. Подолгу нигде не задерживается.

Фру Гвюдридюр поправила выбившуюся на ухо прядку.

— Скажи, пожалуйста, а покраской домов ты по-прежнему занимаешься? — полюбопытствовала она.

Гусси взглянул на нее, и в его глазах на миг блеснул плутоватый огонек, но тут же угас, как искра, попавшая на сырые опилки.

— Нет. Я давно бросил это дело. С тех самых пор, как перебрался сюда, в Рейкьявик.

— Нам надо покрасить крышу. Хорошо бы успеть до осени. Ты не возьмешься?

Сьера Бёдвар выронил трость. Гусси поспешно нагнулся поднять ее.

— Пожалуйста, сьера Бёдвар, — сказал он. — Ваша трость.

— Ты мог бы заняться в любое время, когда тебе удобно. По вечерам в хорошую погоду или в субботу, в воскресенье.

— Что? Вкалывать по выходным?

— Да там не так уж и много работы, — сказала фру Гвюдридюр. — Всего-то одна крыша, ну, еще, может, оконные рамы.

Гусси пожал плечами.

— Нет, уж лучше я буду молить бога послать здоровья мне и нашему правительству, — ответил он. — С тех пор как я уехал из захолустья, я ни разу не брал в руки кисть и малярное ведерко. Где уж мне красить шикарные столичные дома.

— Глупости! Разве ж ты не выкрасил нам в Адальфьёрдюре весь дом, и не только снаружи, но и внутри!

Гусси бросил тревожный взгляд на трость в старческой руке сьеры Бёдвара, а затем столь же быстро взглянул на сумку, стоявшую на земле у самых его ног, после чего воззрился на озеро, на уток среди камышей.

— Нет, не возьмусь. Придется вам подыскать кого-нибудь другого.

— Неужто так трудно раз-другой пройтись кистью по крыше и оконным рамам? — Фру Гвюдридюр все еще не теряла надежды уговорить его. — Ведь у тебя в руках все так и пляшет.

— Уже не пляшет, — возразил мужчина. — С тех самых пор, как я схватил ревматизм лучевых суставов.

— Ревматизм! — Фру Гвюдридюр снова засмеялась, но уже не так, как раньше. — В жизни не поверю, что у тебя может быть ревматизм!

— Если это не ревматизм, тогда, значит, воспаление суставной сумки, — произнес он, и трудно было понять, шутит он или говорит серьезно. — К тому же в последнее время я стал бояться высоты, так что стараюсь не забираться на верхотуру, если можно обойтись без этого.

Большой палец сьеры Бёдвара, которым он до сих пор безостановочно водил по костяной рукоятке трости, замер.

— А как там ваша жена? Я слышал, она сильно болела? — внезапно спросил он с едва уловимой дрожью в голосе, вспомнив наконец, что его мучило. — Как она сейчас?

— Свейнбьёрг поживает прекрасно, если верить вам, священникам. Она умерла.

— Да что вы! Значит, умерла!

— Сперва пять лет провалялась в постели, а потом умерла.

— Мне очень жаль.

Сьера Бёдвар поплотнее посадил на нос очки, но, сколько ни вглядывался, не заметил ни малейшего следа огорчения на лице Гусси. Бедняжка Свейнбьёрг, подумал он. Такая расторопная, такая красивая девушка. Умерла в расцвете лет, и неудивительно — вечные переезды с места на место должны были в конце концов ее доконать. Его большой палец опять задвигался, нащупал выгравированные на серебряном набалдашнике инициалы и дату.

— Очень, очень жаль. Если не ошибаюсь, у вас были дети, кажется двое?

Гусси вынул изо рта окурок и швырнул его в озеро.

— Трое.

— Они тоже здесь, в Рейкьявике? Живут вместе с вами?

— Где же им еще быть? — удивился Гусси.

Там, где они могли бы получить хоть какое-то воспитание, подумал сьера Бёдвар.

— Старший, можно сказать, уже вполне самостоятельный. Ходит в море, а то к янки нанимается на аэродром. Заколачивает дай боже.

— Ваш сын работает в кеблавикском аэропорту?

— Да.

— Сколько же ему лет?

— Восемнадцать. Зарабатывает будь здоров!

— А ваши дочери? Сколько им?

Гусси сплюнул табачную крошку, застрявшую во рту.

— Двенадцать и шесть. С Луллой им живется не так уж плохо.

— С Луллой? — переспросила фру Гвюдридюр.

— Это моя новая жена. Она для них все равно что старшая сестра, ведь ей всего двадцать пять лет.

Лицо сьеры Бёдвара обвисло, кадык впился в белый воротничок, а большой палец правой руки замер на выгравированной на серебряном набалдашнике дате.

— Вот оно как? — произнес он после некоторого молчания. — Стало быть, вы женились вторично?

— Считайте, что так оно и есть, — прохрипел Гусси своим крякающим голосом. — Правда, вы, священники, называете это, конечно же, гнусным сожительством.

На сей раз фру Гвюдридюр не засмеялась, только кашлянула негромко. Сьера Бёдвар покосился на Торфинна Удальца и тут же перевел взгляд на дорожную сумку Гусси.

— Гм. Прошу прощения, а откуда родом ваша жена?

— Кто, Лулла? Она родилась на Фарерах, выросла на китовом жире и вяленом мясе да на датском аквавите. Через месяц ждем первого наследника.

Сьера Бёдвар хмыкнул. Бедная девушка! — пронеслось у него в голове. Нарваться на такого неотесанного мужлана, на такого хама и невежду!

— Надеюсь, мы с ней сумеем смастерить еще парочку, а то и троих. Даром, что ли, государство теперь платит людям за это деньги! Да и чем же еще заниматься в воскресные вечера, когда все молитвы уже пропеты и все мессы отслужены? — Последние слова Гусси произнес с каким-то даже вызовом, ни к кому, впрочем, не обращаясь.

Опять на что-то намекает? — подумал сьера Бёдвар.

— Разве в святых книгах не сказано, что исландцы и фарерцы должны расплодиться и заполонить всю землю? — спросил Гусси. — Или я уже не силен в Ветхом завете? Что-то путаю? Разве в Книге Бытия не об этом говорится?

Сьера Бёдвар провел кончиками пальцев по затейливой гравировке, медленно стиснул отполированную рукоять палки. Да, это явно по моему адресу, подумал он снова, но вслух ничего не ответил, делая вид, что гул самолета, донесшийся с аэродрома, помешал ему расслышать эту в высшей степени безвкусную тираду. В ту же секунду над самыми их головами взмыл в небо гигантский четырехмоторный авиалайнер. Держа курс на север, он с таким оглушительным ревом пронесся над садом и над озером, что фру Гвюдридюр зажала уши пальцами, а сьера Бёдвар втянул голову в плечи и скривился, точно от боли. Гусси, напротив, попробовал перекричать самолет:

— Видали? Не куда-нибудь летит — в Америку!

Он застыл, точно пригвожденный к месту, широко расставив ноги и задрав голову, и провожал самолет глазами, пока гул мотора не слился с другими звуками.

— Ух ты дьявол! Сколько ж в нем форсу! Чуть барабанные перепонки не лопнули!

— Вы правы.

Сьера Бёдвар давно заметил, что жена недвусмысленно проявляет все признаки нетерпения, но решил до поры до времени этим пренебречь. Он не смотрел ни на жену, ни на Гусси, он смотрел на бурую гладь воды, которая не была уже покрыта рябью.

— Славная погода сегодня, — заметил он, стараясь унять легкую дрожь в голосе, выдававшую волнение, и не отрывая глаз от воды. — Ветра нет, и атмосферное давление растет.

— Сказать по правде, я ни в грош не ставлю этих говорунов с радио вместе с их атмосферным давлением, — отрезал Гусси. — Хотя погодка и в самом деле блеск.

Фру Гвюдридюр уже отошла на несколько шагов и снова кашлянула. Сьера Бёдвар стоял молча, опираясь на трость. Пальцы его были неподвижно сцеплены на рукояти, чуть выше того места, где были выгравированы его инициалы, Б. Г., вместе с датой под ними — 1953 г. Гусси скосил глаза, словно ища, куда бы сплюнуть.

— Шикарная погодка! — Не дождавшись ответа, он сунул руку в карман брюк, тряхнул несколько раз спичечным коробком, сплюнул сквозь зубы и заторопился: — Ну, мне пора! И так слишком заговорился!

— Вы что, спешите на работу? — спросил сьера Бёдвар.

— Как сказать… К приятелю иду, он живет тут на Фрамнесвегюр. Мы собирались покататься на его моторке по проливу.

— Вот оно что. — Сьера Бёдвар нахмурился, словно ему было трудно смотреть на солнце, которое зашло было за облако, но в этот миг выглянуло снова. — Вы что же, ловите пинагора?

— Ну, пинагора в июле практически уже не бывает. И вообще, по-моему, пинагор чертовски скучная рыба, так же как и морская воробьиха.

Оставив наконец в покое спичечный коробок, Гусси склонился над сумкой.

— Черт, неужели я забыл захватить пакеты? — пробормотал он, хватаясь за ручку сумки.

Вытащив пару шерстяных носков, грязную фуражку, линялый шейный платок, он широко распахнул сумку, словно приглашая сьеру Бёдвара заглянуть внутрь, туда, где лежало все это барахло. Сьера Бёдвар увидел два термоса, плоскую флягу с завинчивающейся желтой крышкой, замусоленные куски вяленой рыбы, маленькие разноцветные пакетики с дробью, половину копченой бараньей головы и завернутые в целлофан бутерброды.

— Нет, все в порядке, все в полном порядочке, — пробормотал Гусси, запихивая носки, фуражку и шейный платок обратно в сумку, потом за обе ручки поднял сумку с земли и выпрямился. — Нет, пинагор для нас не существует. Прогулки по проливу помогают нам возноситься душою к небесам, а также укрепляют нас в вере, — ухмыльнулся он. — Мы берем с собой ружьишко, шарахаем иногда из него в морских пташек, если они начинают слишком уж громко верещать. Разумеется, мы их понемножку и подкармливаем, подкинем иной раз кусочек-другой какой-нибудь сизой уточке, чтобы другие утки тем временем могли со всем усердием распевать на сон грядущий свои молитвы.

Сьера Бёдвар размахивал тростью, его колотила мелкая дрожь. Ах ты браконьер, думал он. Ах ты изверг несчастный.

Гусси собрался уходить, но тут взгляд его упал на уток, плавающих неподалеку. Он прищурился, словно беря их на мушку.

— Ишь какие смирные! Зимой все как миленькие очутятся в проливе, когда тут замерзнет!

Он не протянул руки на прощанье, только кивнул. Солнце светило ему в лицо, и он отвел глаза. В расстегнутом вороте рубахи виднелась загорелая шея с глубокой ложбинкой посередине. Щеки в черных точечках щетины, черные волосы отливают глянцем.

— Ну что ж, бывайте! Рад был повидать!

— Всего хорошего, — ответил сьера Бёдвар.

— Будь здоров, Гусси! — сказала фру Гвюдридюр.

Гусси зашагал по дорожке, пересекающей сад и соединяющей Соулейяргата с кольцом окружной дороги. Через несколько шагов он обернулся и наклонил голову.

— А какой он, ваш дом? Большой или не очень? Я могу поговорить с приятелем — может, он возьмется выкрасить вам крышу?..

Фру Гвюдридюр не дала ему договорить.

— Спасибо, не стоит. Мы что-нибудь придумаем, — произнесла она сухо.

* * *

Снова послышался гул мотора, правда на этот раз не такой оглушительный. Самолет промчался над садом, прокатился по полю за окружной дорогой и скрылся из глаз. После того как солнце опять ушло за облака, притягательная сила сада, по-видимому, еще увеличилась, и со всех сторон к нему потянулись люди. Прошла супружеская пара с двумя дочерьми, за ними — юноша в студенческой фуражке и с фотоаппаратом через плечо. Две девочки в светлых платьицах пересекли свежевыкошенную лужайку слева от сьеры Бёдвара, толкая перед собой детскую коляску и оживленно переговариваясь вполголоса. Несколько мальчишек играли на травянистом бугре, боролись, катались по земле. Еще несколько фигурок бегало между деревьями. Кто-то крикнул:

— Не уйдешь, негодяй! Не уйдешь!

О нет. Уйти нельзя. Да и есть ли такое место, где можно спрятаться? Сьеру Бёдвара била дрожь. Не тот герой, кто крепость вражью взял, а тот герой, кто с собой совладал, подумал он привычно. Вытащив из кармана скомканную оберточную бумагу, он повернулся к зеленой скамье возле дорожки.

— Вот же урна, — сказал он, бросая бумагу в урну. — Мусору место здесь, а не в озере!

Они шли по дорожке, бок о бок. Сьера Бёдвар опирался на палку, подарок давних прихожан, на душе у него по-прежнему было тягостно, он дрожал, словно полуувядший лист, и, вслушиваясь в замирающее эхо: «Не уйдешь, негодяй! Не уйдешь!» — пытался призвать свои мысли к порядку, вернее, не мысли, а страшную тень, которая все ползла, все тянулась из какого-то дальнего уголка души, грозя подмять ее под себя. Он знал, что тень остановится, только если он замолчит, и надолго, что тишина и молитва помогут загнать ее обратно в тот самый мрачный уголок души, забыть о ней, или притвориться, что забыл, но все-таки не смог удержаться:

— Бедная Свейнбьёрг!

— Н-да, — спокойно ответила фру Гвюдридюр. — Она умерла.

— Недолго же он оставался вдовцом!

— И то правда. — Фру Гвюдридюр по-прежнему была невозмутима. — Совсем недолго.

— Девушка с Фарер! — сказал сьера Бёдвар. — Двадцать пять лет! — И прибавил: — Бедняжка!

Фру Гвюдридюр пощелкала языком.

— Ну, не так уж она несчастна, эта девушка, — сказала она.

— Не так уж несчастна? — Сьера Бёдвар, дрожа, взмахнул палкой. — По-твоему, эта девушка не так уж несчастна? Да ведь для нее тут все чужое! Приехать за сотни километров, наверняка в поисках работы, и нарваться на человека, для которого нет ничего святого! Ничего…

Он замолчал посреди фразы, но больше уже не дрожал и не опирался на палку.

…Дряхлая, совсем почти слепая, согбенная от старости и непосильного труда старуха, пошатываясь, проводила его по обычаю до самой двери. Она была так благодарна ему за то, что он пришел почитать ей молитвы, просила господа благословить его, воздать ему сторицей за то, что он навестил старуху. Он возвращался с хутора под названием Мыс в гораздо лучшем настроении, чем то, в каком он пребывал последние месяцы, даже тихонько напевал какую-то песенку — кажется, слова к ней сочинил его школьный товарищ. Стоял сентябрь, день был воскресный, время приближалось к пяти. Спокойное море, ромашки отцвели, уже по-осеннему прохладная, ничем не нарушаемая тишина. Насвистывая, он шагал едва заметной тропкой и вскоре вышел к заливу, на восточном берегу которого раскинулась деревушка. Еще издали он услыхал какой-то шум, громкие крики, взрывы смеха. Тропинка свернула к разбитым на песчаной почве огородам хутора Прибрежного, где, сложенная кучками, догнивала картофельная ботва, а потом привела его на каменистый гребень к сушильням, и тут с берега донесся какой-то хлопок, одобрительные возгласы и вроде как церковное пение: «Прямо в рожу! А-минь!»

Секундой позже взгляд его упал на деревенского дурачка, малолетнего внука старухи с Мыса. Он выглядывал из-за камня рядом с сушильнями, протягивая ручонки к морю, растрепанный, с соломой в волосах.

Что же такое происходит на берегу? Кто это изображает там церковную службу? На что так жадно засмотрелся бедный маленький дурачок?

Он полез на вершину гребня, поближе к сушильням, откуда хорошо было видно бухту возле Прибрежного. Звуки неслись именно оттуда, и именно туда смотрел не отрываясь маленький Магнус. «Я только что виделся с твоей бабушкой, мой мальчик. Почему ты здесь прячешься?» — хотел было спросить он и тут увидел берег, спокойную гладь фьорда и бухту. Гусси, стоя у лодки, заряжал ружье. Ружье блестело. Четверо мальчишек следили за каждым его движением; двое из них жили тут же, в Прибрежном, они доводились друг другу двоюродными братьями и недавно прошли конфирмацию; остальные двое, братья с Песков, еще не были конфирмованы. У самого берега, в полосе прибоя, из песка торчал здоровенный шест, подпертый камнями. К середине шеста был привязан лоскут серой мешковины, испачканный малярными красками, а на верхушку водружен старый, заржавленный ночной горшок. Гусси опустился на колени возле кормы, наклонил голову и стал прицеливаться. Целился он долго, похоже было, что этот взрослый парень, которому вот-вот стукнет девятнадцать, растягивает удовольствие, наслаждаясь нетерпением примолкнувших дружков. Грянул выстрел — горшок на шесте подпрыгнул, мальчишки дружно завопили: «Попал! Гусси попал пастору прямо в ухо! Ха-ха-ха! Попал пастору прямо в ухо!»

«А-минь!»

Гусси выпрямился, отбросил пустую гильзу и гнусаво завыл: «А-минь!»

«Ха-ха-ха! Ты чертовски на него похож!»

Триггви из Прибрежного выругался так грязно да смачно, что превзошел в этом своего двоюродного брата Скули. А ведь совсем недавно был примерным конфирмантом, даже прослезился, когда торжественная процессия шествовала вокруг алтаря.

«Дай мне, — сказал он. Тут снова последовала нецензурная брань. — Я тоже хочу…»

«Погоди!»

Гусси сунул руку в карман, вытащил еще один патрон и, ухмыляясь, стал заряжать.

«Хочу поджечь сьере Бёдвару сучок пониже пупка!»

«Ха-ха-ха! Сучок!»

Маленький Магнус, бедный дурачок, смотрел, улыбаясь и пуская слюни, на того, над кем сейчас совершалось надругательство, не видя ничего удивительного ни в выходках разошедшейся компании, ни в том, что все это происходит на глазах у пастора.

«Гусси сейчас тебя стрелять! — вымолвил он, сияя от радости, и жалобно захныкал — А меня туда не пускают!»

На берегу разом стало тихо. Они заметили его, увидели на гребне. Братья с Песков бросились наутек, помчались вдоль берега, как пристыженные щенята. У двоюродных вид тоже был сконфуженный, оба не смели поднять глаз. Они не побежали, как братья с Песков, но быстро пошли следом за ними и скоро скрылись из виду. Гусси, однако ж, ухмылялся по-прежнему — будто ничего не случилось. Повозившись немного с заряженным ружьем, он стал на колени у борта лодки и притворился, что целится в шест.

«Мне нельзя с ними! — скулил маленький Магнус. — Мне с ними нельзя!»

Тишина, дрожа, натягивалась как струна, казалось, еще немного — и она лопнет. Он молча повернулся и, не отвечая дурачку, не дожидаясь, пока Гусси спустит курок, торопливо спустился с гребня, обогнул сушильни и вернулся на тропинку, по которой шел раньше. Он прошел совсем немного, миновал огороды, принадлежавшие Прибрежному. Не успел он ступить на широкую проезжую дорогу, ведущую к деревне, как игра началась снова, в чем он и не сомневался. Крики были уже не такие громкие и не слишком уверенные, но в тоне, каким их вожак изображал церковную службу, звучали все те же мстительность и злоба: «А-минь! А-минь!»

Что все это означало? Что было всему этому причиной? Как ему следовало расценить поведение этого взрослого парня, почти девятнадцатилетнего? Он что же, по умственному развитию под стать своим дружкам, желторотым мальчуганам, только что прошедшим конфирмацию, а то и вовсе еще не конфирмованным, легко поддающимся любому влиянию, падким на всевозможные шалости? Или он испытывает внутреннюю потребность во что бы то ни стало унизить своего духовного пастыря, выставить его на посмешище и тем отплатить ему за доброту и снисходительность? Ведь парень-то не заслуживал такого отношения. Он давно уже начал позволять себе дерзости, еще с лета, когда они наняли его покрасить дом, снаружи и частично внутри — столовую, спальню, кухню, — и он целые дни проводил у них. В конце концов он сделался в семье своим человеком, настолько, что без стеснения распевал псалмы на какой-нибудь веселенький мотивчик, хулигански переиначивал текст и даже, уплетая за обе щеки угощение, ухмылялся и отпускал иронические замечания. Это Гвюдридюр его пригласила, это она договаривалась с ним об оплате. Это она…

* * *

Сьера Бёдвар, помахивая тростью, медленно шел рядом с женой. Похоже, он был чем-то раздражен. Мрачная тень все ползла и ползла из дальнего уголка души, но вместо того, чтобы оказать ей сопротивление и сосредоточенно приготовиться к молитве, которой можно будет предаться в тиши кабинета, он опять не выдержал и сказал:

— Как ты говоришь? Наш дом?

Фру Гвюдридюр посмотрела на него удивленно.

Он дрогнувшим голосом повторил свой вопрос:

— Ты сказала — наш дом? И нужно покрасить крышу?

Фру Гвюдридюр кивнула.

— Ну конечно. И крышу, и окна.

— Наш дом? — Сьера Бёдвар взмахнул палкой, голова его опять мелко затряслась. — Разве мы живем в этом доме одни?

— Просто я так выразилась. — Фру Гвюдридюр вздохнула. — Я знаю не хуже тебя, что мы живем не одни.

— То-то и оно! — Сьера Бёдвар махал и махал тростью. — Но может быть, ты предварительно договорилась с соседями? Может быть, это они попросили тебя заняться ремонтом?

— Я не намерена советоваться ни с ними, ни с кем другим о том, что считаю совершенно естественным, — отрезала фру Гвюдридюр. Она была явно не расположена поддерживать этот разговор.

— Ничего себе! Интересно, что бы ты сказала, если бы они вдруг начали вести себя так, будто нас в доме нет? — Сьера Бёдвар судорожно глотнул ртом воздух. — И вообще, я впервые слышу, что крыша начинает ржаветь…

— Я тебе говорила об этом всего несколько дней назад. Ты, конечно, уже забыл.

Чушь! — подумал сьера Бёдвар, но не стал утверждать этого вслух. Он допускал, что жена, возможно, права. В том, что касалось событий недавнего прошлого, он не мог твердо полагаться на свою память.

— И все-таки надо было сперва посоветоваться с соседями, — буркнул он сердито. — Как можно ни с того ни с сего приглашать маляра?

— Можно подумать, он согласился!

— Это неважно! Ты все равно должна была сначала договориться с соседями! — Сьера Бёдвар взмахнул палкой и произнес внушительно, чеканя каждое слово: — Приглашаешь человека красить крышу и рамы, будто дом принадлежит тебе одной! Если только его можно назвать человеком, — прибавил он. — Этого болтуна и пройдоху!

— Я подумала, во сколько это нам обойдется, — сказала фру Гвюдридюр. — Не знаю, как тебе, а мне вовсе не улыбается платить по счету за каждый квадратный метр. Все и так жалуются на расценки.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он помог бы нам сэкономить? — Сьера Бёдвар на секунду замер, у него даже дух перехватило. — Что благодаря этому наглому бездельнику и фанфарону я смогу положить в карман несколько крон?!

— Да что с тобой? — спросила фру Гвюдридюр. — Чего это ты вдруг точно с цепи сорвался?

— Это же тунеядец, вконец испорченный, преступный элемент! И он такой с пеленок! — Сьера Бёдвар не мог успокоиться. — Сколько он загубил гаг! Ведь его дважды хотели отдать под суд: один раз за то, что он гнал самогон, другой — за браконьерство.

— Не понимаю, чего ты так разошелся? — Фру Гвюдридюр говорила громко, напористо. — Почему это нельзя спросить у него, не возьмется ли он за покраску? Разве мы не обращались к нему за помощью, когда жили еще в Адальфьёрдюре? Разве он не покрасил наш дом?

— Кто обращался к нему за помощью? — спросил сьера Бёдвар. — Я?

— Очень может быть, что ты и это взвалил на меня в свое время, равно как и многое другое. Очень может быть, что Гусси сворачивал шеи гагам и слишком часто прикладывался к рюмке. Но что плохого ты можешь сказать про его работу? Разве он надул нас хоть в чем-нибудь?

— Я никогда в жизни не поручил бы этому бесчестному проходимцу даже самой мелкой работы, — сказал сьера Бёдвар, не взглянув ни на церковь за озером, ни на обветшалый епископский дом через дорогу. — Такие, как он, всегда внушали мне отвращение.

— Ну, ты скажешь! — Фру Гвюдридюр была скорее удивлена, чем рассержена. — Насколько я помню, в Адальфьёрдюре его все любили, он был очень веселый, к тому же золотые руки.

Ах, его, оказывается, любили. Этого развязного шута, этого махрового невежду, этого сквернослова, подумал сьера Бёдвар, а вслух сказал:

— Вот как! По-твоему, его действительно все любили?

— Ну, мой дружочек, ты, конечно, не в счет, — сказала фру Гвюдридюр. — Ты никогда не понимал юмора.

Вот тебе и раз! Сьера Бёдвар, вздрогнув, выпрямился, взмахнул палкой.

— Выходит, это все — юмор?

— Ну, знаешь! Я устала от твоего постоянного брюзжания из-за пустяков. Раз тебе так хочется, договаривайся сам с этой фурией с нижнего этажа и плати за каждый метр — пожалуйста. Я только и мечтаю, чтобы эти вечные ссоры и вся эта тягомотина прекратились раз и навсегда!

Сьера Бёдвар глотнул воздуха, но ничего не сказал. По спине его пробежали мурашки, словно он вдруг очутился на краю головокружительной бездны и отпрянул назад. Темная тень успела так далеко выползти из глухого уголка души, в котором он ее прятал, что ему оставалось одно из двух — либо пренебречь последствиями и сдаться на милость тени, либо всеми силами сопротивляться до тех пор, пока он не сможет помолиться в тиши.

— Только и мечтаю! — повторила фру Гвюдридюр.

Он молчал.

— Господь свидетель! — сказала она. — У меня нет больше сил выносить все эти ссоры и это вечное брюзжание!

Он был уверен, что она тут же перейдет в наступление, напомнит о растущей дороговизне, предложит ему опять платить за каждый квадратный метр, нарочно будет называть его Сигюрхансом. Когда она ничего такого не сделала, а продолжала молчать, как и он, у него стало еще тяжелее на душе. Что бы это значило? Чем объяснить этакую осмотрительность? Он скосил глаза и увидел ее профиль — никакой восковой улыбочки. Взгляните только на эту шляпку! — подумал он и мысленно отпустил по адресу красовавшегося на ее голове бочонка крепкое словцо: черт те что! Кому нужно это идиотское кокетство, ведь ей уже за шестьдесят! Голова его затряслась, по телу прошла мелкая дрожь, и он тут же упрекнул себя за грубое слово, сам испугался того, что едва не сорвалось с языка. Он шел, упорно глядя на носки своих ботинок и опираясь при каждом шаге на подарок давно исчезнувшего прихода. Кто вносит смуту в свой дом, тот сеет ветер. А кто не оскверняет уст нечистым словом, тот и душу свою от скверны убережет.

Они молча прошли мимо булочной на углу Тьярднаргата и Вонарстрайти, но на этот раз сьера Бёдвар не обратил на булочную никакого внимания и не почувствовал ни малейшего аромата, который напомнил бы ему давно канувшие в Лету школьные годы, хворост покойной Вейги и Бернхёфтовы плюшки. Он до того углубился в свои мысли, что даже не заметил, какой дорогой они шли, пока не очутился перед украшенной золочеными римскими цифрами железной калиткой. Здесь жил Гвюдмюндюр, директор какой-то фирмы, а следующий дом был уже их, вернее, их и супружеской пары с нижнего этажа. Сьера Бёдвар решил взглянуть на крышу — действительно ли она проржавела, поднял руку поправить очки, и в эту минуту фру Гвюдридюр нарушила молчание.

— Надеюсь, ты не забыл, что сегодня вечером мы идем в гости? — спросила она. Сьера Бёдвар опять разволновался. Поднял палку, точно замахиваясь на кого-то.

— Это к кому же?

— К сьере Стейндоуру и Финне.

— Ну конечно! К этим!

— Неужели ты забыл? Он вчера заходил и пригласил нас сегодня вечером на чашку кофе.

— Тоже мне — счастье!

— Что такое? — изумилась фру Гвюдридюр.

— Я сказал: «Тоже мне — счастье!» — Ноздри сьеры Бёдвара затрепетали, словно он учуял вдруг какой-то неприятный запах. — И повторяю: «Тоже мне — великое счастье!»

Фру Гвюдридюр покачала головой.

— Как ты только можешь, — сказала она, едва сдерживаясь.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Как ты можешь так говорить о наших старых и добрых друзьях, ведь он твой школьный товарищ, а она моя родственница.

— Бр-р! — Сьера Бёдвар взмахнул палкой, точно отбиваясь от невидимого врага, от замогильного призрака: чур меня! — Этот…

И тотчас умолк, опомнился, прикусил язык. Это ничтожество! И эта глупая толстая корова! — думал он. Этот хвастун и дилетант, он сумел пробиться вперед, отчаянно работая локтями, сумел прибрать к рукам несколько теплых местечек, одно другого лучше, а в результате, выйдя несколько лет назад на пенсию, оказался весьма состоятельным человеком! Что писали о нем в газете, кажется за прошлое воскресенье? «Известный теоретик богословия сьера Стейндоур Йоунссон произнес вчера блестящую проповедь на тему о нравственном долге христиан перед обществом, основанным на демократии». Известный теоретик богословия! В те годы, в гимназии, никому и не снилось, что этот непроходимый тупица Доури, которого вечно выручали два классных отличника, поскольку ученье давалось ему плохо, добьется такого признания. Известный теоретик богословия! Он, разумеется, с самого начала усвоил манеру говорить громкими фразами, вещал с церковной кафедры так, словно был душеприказчиком самой святой троицы, словно пути господни ведомы были ему наперечет, словно всемогущий господь был наподобие оборотистого дельца, готового в любую минуту заключить выгодный контракт с каким угодно проходимцем. Наловчился произносить возвышенные тирады, исполненные высокопарного оптимизма, говорить с нажимом или же нарочито невнятно, что должно было знаменовать поэтический подъем и окрыленность духа, не хуже любого актера научился владеть голосом, заставляя его греметь под сводами церкви, умел, когда надо, вызвать у прихожан улыбку, умел говорить проникновенно, со слезой, или, наоборот, запинаться, точно не находя нужного слова. Он умел сделать себе рекламу, заставить говорить о себе, умел угодить властям независимо от их платформы — более правой или более левой, чем его собственная, — был способен заигрывать с представителями самых различных политических взглядов и течений. У него даже хватило ума не афишировать в открытую своих спиритических пристрастий, пока он находился на службе. Доури — известный теоретик богословия… Да, что и говорить, в его жизни не было черных дней, и, даже уйдя на покой, он не удалился от дел, несмотря на возраст. В газетах постоянно мелькают его статьи, недавно он выпустил мгновенно ставшую бестселлером книгу об одной из своих подопечных, некоей перезрелой фрёкен, наделенной телепатическими способностями, и наверняка строчит сейчас очередной пухлый том о таинственных явлениях, зафиксированных во время спиритических бдений у какого-нибудь шарлатана…

Друзья? Бр-р!

Сьера Бёдвар дрожал, как воробей, запутавшийся в силках и знающий, что ему не вырваться. Он смотрел на тихую улицу, на католический собор, на дома, окруженные садиками, а видел скучный вечер, который предстояло провести в доме известного теоретика богословия, битком набитом старыми и новыми подарками от прихожан — картинами, фотографиями, всевозможными изделиями из серебра, фарфора, хрусталя, керамики, меди, не считая многочисленных скульптур, а также резьбы по дереву, преподнесенных знаменитому теологу в знак особой признательности (в их числе были письменный стол и рабочее кресло, настольная лампа с фигурками ангелов и громадная чернильница, претендующая на изображение самого источника Мимира[9]) — Зато подарки в денежных купюрах, на которые паства в трех доверенных Доури приходах тоже отнюдь не скупилась, разумеется, не выставлены на всеобщее обозрение. У Доури очень рано обнаружились финансовые способности, он еще в молодые годы научился заботиться о собственном кошельке. Как-то так получалось, что всегда, когда надо было расплачиваться, кошелек у него оказывался пуст, словно нищенская сума. Сегодня вечером он, конечно же, примется разглагольствовать об общественной пользе, о благе отечества, будет расхаживать по комнате, болтая всякий вздор, а потом плюхнется в глубокое кресло, румяный, свеженький как огурчик (и это несмотря на все банкеты, на огромные количества поглощаемого им кофе и пирожных), дожидаясь, когда Финна, эта заплывшая жиром кубышка, с лицом, как коровье вымя, попросит его рассказать гостям об удивительных, потрясающих подтверждениях, полученных во время последнего спиритического сеанса у какого-нибудь ясновидящего Хафлиди или же телепатки Лёйги. Стоит кубышке только упомянуть одного из этих шарлатанов или обоих вместе, как теоретик богословия тотчас состроит благостную мину, голос его обретет подобающий тон: «Неоспоримые доказательства! Изумительный контакт!»

Сьера Бёдвар поднял палку, отмахиваясь от этой глупистики, и чуть было не прошел мимо собственного дома, но в этот момент Гвюдридюр отворила калитку.

— Ну вот мы и дома!

— Что? — переспросил он сердито, но тут же сообразил, где они находятся, повернулся и молча вошел в дом вслед за женой. Поднимаясь по лестнице, он нахмурился. И вовсе не из-за одышки или ревматизма — он вспомнил, что собирался взглянуть на ржавые пятна на крыше. Настроение испортилось у него вконец, едва он завидел блестящую, овальной формы латунную табличку, подарок жены, которую она велела привинтить к дверям квартиры без его согласия:

Бёдвар С. Гюннлёйхссон

pastor emeritus

Конечно, она обратилась за помощью к Стейндоуру, прежде чем заказать граверу табличку. Откуда ей знать латынь?

Как это похоже на недоучку Доури — всеми способами пускать пыль в глаза, хотя бы и с помощью того немногого, что он умел! И как это похоже на саму Гвюдридюр! Она и тут осталась верна себе, хотя явно считала, что делает широкий жест! Бёдвар С. Гюннлёйхссон, pastor emeritus! Пока жена доставала из сумки ключи и отпирала дверь, эти слова на табличке нагло ухмылялись, строили ему рожи. Она непременно снова обратится к Доури, когда наступит черед могильной плиты. Можно не сомневаться: она поставит на его могилу приличный камень и, вполне возможно, даже велит прилепить к нему какую-нибудь безделушку вроде голубки или соединенных в рукопожатии мраморных рук, чтобы все видели, как глубоко она чтит покойного мужа. «Сьера Бёдвар С. Гюннлёйхссон» — будет выбито на плите, а ниже — даты: родился тогда-то, посвящен в сан тогда-то, умер тогда-то, и, наконец, набившие оскомину слова:

REQUIESCAT IN РАСЕ.[10]

Латынь в стиле Доури.

— Ну что же. — Фру Гвюдридюр положила сумку на тумбочку перед зеркалом, сняла белые хлопчатобумажные перчатки и расстегнула пальто. — Пожалуй, приготовлю кофе.

Сьера Бёдвар хлопнул дверью с такой силой, что замок с грохотом защелкнулся. Начищенная до блеска латунная табличка исчезла. Вместо нее он вдруг ясно увидел надгробную плиту, увенчанную голубем, удивительно похожим на кокетливую шляпку жены: Requiescat in расе!

— Пожалуй, испеку парочку оладий, — сказала фру Гвюдридюр, сняла шляпку, провела ладонью по волосам и взглянула в зеркало. — А то у меня ничего нет к кофе.

Внутренний голос нашептывал сьере Бёдвару, что неведомое чутье подсказало жене, что с ним происходит, она уловила его душевное волнение и поняла: с ним творится неладное. Она будет рада от тебя освободиться, она моложе тебя, шептал безжалостный голос. Этого освобождения она ждала долгие годы.

Фру Гвюдридюр убрала перчатки и шарфик в верхний ящик комода, открыла шкаф, положила шляпку рядом с другими своими шляпками, повесила пальто на плечики, обтянутые веселеньким ситчиком.

— У тебя утомленный вид, — заметила она. — Ты случайно не болен?

— Нет!

— Помочь тебе снять пальто?

— Нет!

Собрав все силы, сьера Бёдвар швырнул трость в угол гардероба, повесил шляпу на крючок и без особой натуги снял свое поношенное черное пальто.

— Я… я не нуждаюсь в твоей помощи, — дрожащим голосом проговорил он. — Уж как-нибудь сам сниму свой парадный мундир!

Фру Гвюдридюр покачала головой, глубоко вздохнула.

— Ты сегодня страшно не в духе, дружочек. — Она не посмотрелась в зеркало, как обычно, наоборот — повернулась к нему спиной и застыла у комода, стала вдруг маленькой и старой. — Ты сегодня не в духе…

— Не говори глупостей!

Сьера Бёдвар тотчас ощутил раскаяние. Постучав костяшками пальцев по дверце шкафа, он скрылся в своем убежище, в кабинете, с такой поспешностью, словно кто-то гнался за ним по пятам, и закрыл дверь.

* * *

Он не стал ждать, когда сердцебиение вернется в норму и колющая боль в боку утихнет. Взобравшись на стул, он выглянул в окно. Оконные рамы снаружи и правда обветшали, краска местами выцвела и потрескалась, на двух рейках даже сильно облупилась, но он не взялся бы утверждать, что рамы и в самом деле сгниют, если их летом не покрасить. А что, если он ошибается? Может, Гвюдридюр права и рамы действительно требуют ремонта?

Так ничего и не решив, он сел в кресло у письменного стола, скользнул взглядом по фотографиям дочери, по стопке разноцветных книжных корешков, по письменным принадлежностям. Когда неприятное ощущение в левом боку почти совсем прошло, он склонил голову на грудь, крепко сцепил пальцы, закрыл глаза и стал молиться. Начал он со старинной молитвы, которую выучил еще перед конфирмацией, добавил к ней несколько довольно-таки бессвязных слов, прося даровать ему силу и утешение в трудный час, прочел про себя два стиха, которые также сопутствовали ему с детства, а затем очень, очень медленно прочитал «Отче наш», раскачиваясь в кресле и шевеля при этом тонкими губами. Да святится имя твое, да будет воля твоя, да приидет царствие твое и на небесах, и здесь, на земле. Аминь.

А-а-ми-и-нь! У него в памяти всплыли вдруг мерзкие крики, передразнивающие церковную службу. Устыдившись, что позволил им коснуться слуха, вместо того чтобы внимать голосу любви, он еще ниже опустил голову, еще крепче сцепил пальцы и долго молился, закрыв глаза. Молитва в самом деле принесла ему облегчение, однако не в такой степени, как он надеялся. Обычно, когда его терзали куда меньшие заботы, нежели сейчас, молитва оказывала на него более глубокое действие. Просите, и вам будет дано; ищите, и обрящете; стучите, и откроется вам. Он решил помолиться еще раз, когда волнение в конце концов уляжется, а до тех пор заняться каким-нибудь делом, почитать хорошую книгу или что-нибудь написать. Вполне возможно, это поможет ему обрести душевный покой. Он взял статью для «Церковного вестника», пробежал глазами несколько строчек, но, несмотря на то что накануне он столько времени выправлял их, они показались ему чужими, и он отложил их в сторону. Обычно ему достаточно было полистать одну из любимых книг — «Imitatio Christi»[11] или стихи Йоунаса Хадльгримссона, — чтобы, вдохнув их живительной силы, ощутить себя в райских кущах, однако на сей раз он даже не пытался достать эти книги из шкафа.

Письмо, начатое перед тем, как отправиться на злополучную прогулку в Концертный сад, от которой на душе у него все еще сильно скребли кошки, по-прежнему лежало на столе. Поверх письма лежала авторучка. Он взял письмо и прочел:

«Дорогая дочка!

Дай бог, чтобы эти строки застали вас обоих, тебя и твоего мужа, в добром здравии. Пишу тебе не с тем, чтобы сообщить какие-то новости — ничего сколько-нибудь существенного или важного в нашей жизни не произошло с тех пор, как я писал тебе…»

Неожиданно сьера Бёдвар вспомнил, что в последний раз ходил на почту ровно две недели назад, в пятницу, погожим солнечным днем, около трех часов пополудни. Сочтя начало письма не слишком удачным, он порвал страницу и выбросил в корзину. Помедлив, он пододвинул кресло к самому краю старомодного письменного стола, взял авторучку, отвинтил колпачок и начал снова:

«Милая Свава!

Даст бог, эти строчки, которые я пишу, чтобы немного рассеяться и развлечься, застанут тебя в добром здравии, так же как и твоего мужа и всех его родных. С тех пор как я писал тебе в последний раз ровно две недели назад, никаких сколько-нибудь важных и значительных событий у нас не произошло, однако кое-какие новости я все-таки попытаюсь тебе…»

Взгляд сьеры Бёдвара невольно упал на фотографии дочери, разложенные на столе. Она улыбалась ему пятилетней девочкой, в день конфирмации и когда ей исполнилось двадцать, оживленная, кареглазая, темноволосая, хотя ее блестящие, шелковистые локоны ни на одной из этих фотографий не казались такими черными, как на той, что висела в гостиной. Там она была снята в белом свадебном платье рядом со своим мужем, инженером Джеймсом К. Эндрюсом. Новости, написал он. Какие же достойные внимания новости он может сообщить молодой женщине, живущей в другом полушарии? О чем расскажет? О новой инфляции, о растущей дороговизне, о том, что давно уже не может позволить себе купить книгу или коробку сигар, да что там — даже пачку обыкновенного хорошего трубочного табака? О чем он напишет? О том, что ее мать вынуждена изо дня в день «прибавлять ему пенсию», как она говорит, шить национальные флажки и вязать из шерсти традиционные исландские косыночки на продажу иностранцам? Но хорошо ли это, ведь письмо будут читать за тысячи километров отсюда, в городе самых больших на свете небоскребов? О чем же все-таки написать дочери? Может быть, о том, что ему не приходится жаловаться на отсутствие духовных контактов: время от времени их приглашает к себе на чашку вечернего кофе сьера Стейндоур — одних или с другими гостями, например достигшей критического возраста старой девой с кошмарным провинциальным выговором, которая уверяет, будто слышит таинственные голоса? Изредка там бывает также писатель весьма почтенных лет, который воображает, что нашел-таки научное объяснение собственному суеверию и предрассудкам, своим сумбурным «откровениям», всей этой оккультной галиматье. Написать о нем? Или, может, лучше вспомнить приятельниц ее матери, ведь она, конечно же, хорошо знает их, кроме, пожалуй, фру Камиллы Магнуссон, вдовы управляющего Бьярдни Магнуссона; или описать их посиделки за карточным столом, лишь начиная с прошлой зимы обретшие благообразие и хоть какой-то порядок?

Ох уж эти кумушки! Приятельницы Гвюдридюр! Правда, фру Камиллу можно причислить к их компании только с большой натяжкой, хоть она и покупала у Гвюдридюр вязаные косыночки и флажки, а у бедняги Вильборг, которая, несмотря на свой ужасный нос, была из них самой симпатичной, — куколок, одетых в грубое подобие национального костюма. Фру Камилла, разумеется, не отказывалась выпить с ними кофе и обсудить деловые вопросы, но никогда не садилась за карты и не приглашала их к себе в гости — либо не могла, либо ей это было ни к чему, она-то вращалась в гораздо более высоких кругах, чем ее товарки, имела два собственных магазина, в одном из которых торговали сувенирами.

«С тех пор как я писал тебе в последний раз ровно две недели назад, никаких сколько-нибудь важных и значительных событий у нас не произошло, однако кое-какие новости я все-таки попытаюсь тебе наскрести», — написал он и опять остановился. Новости? Прошлая зима, долгие вечерние бдения за картами у них в гостиной вспомнились ему так живо, словно все это было вчера. Кумушки садились в кружок и притворялись, будто играют в бридж, или как это у них там называется, а на самом деле занимались трепом, бесконечно обсуждали денежные вопросы, всевозможные махинации, свои и чужие, что кому удалось достать — и за сколько, с неиссякаемой энергией перемывали людям косточки, с наслаждением смакуя скандалы. Он слышал, как хихикает, тараторя без умолку, Сосса, успевавшая выложить не одну такую историю, тасуя и раздавая карты. При этом она жмурилась от удовольствия, снова и снова пережевывая промахи, затруднения и неудачи людей, с которыми вовсе не была знакома. Слышал, как громко фыркает фру Магнхильдюр, грубое, бездушное существо, воплощение алчности, про себя он окрестил ее Железным Сердцем, она все мерила на деньги и не стеснялась наживаться даже на собственных детях. Слышал, как гулко шмыгает носом и добродушно квохчет бедняжка Вильборг, которая была, в общем-то, из другого теста, от природы добрая и бескорыстная, а вдобавок до того неискушенная в карточной игре, что всякий раз проигрывала — при любых козырях, при любых картах на руках у нее и у партнеров. В десять часов Гвюдридюр открывала дверь его убежища, которое она называла конторой, и приглашала pastorem emeritum выпить с ними кофе. Простодушная Вильборг, громко шмыгая носом, продолжала молоть безобидную чепуху, зато Сосса и фру Магнхильдюр сразу притихали. Они взирали на него с почтительным изумлением, как на антикварную вещь, достойную музея, поминутно звали его господином пастором и при этом напускали на себя чинный и благостный вид, от которого его тошнило. Множество раз под всяческими предлогами он пытался уклониться от участия в этом карточном кофепитии, но Гвюдридюр была непреклонна. Pastor emeritus, этот странный субъект, никогда и ничего не смысливший в денежных делах, этот готовый в любую минуту рассыпаться музейный экспонат, в десять часов вечера должен был предстать перед ними как штык, чтобы Железное Сердце или Сплетница, упаси бог, не подумали, будто хозяин дома не одобряет их визитов.

Бёдвар С.

Requiescat in pace.

Сьера Бёдвар отложил перо. Ни одна новость, ни одно событие, о котором стоило бы рассказать молодой женщине, живущей за тысячи километров отсюда в столице огромной далекой державы, не приходили на ум. Он подумал, что не мешало бы почерпнуть мудрости в сочинениях святейшего монаха, Фомы Аквинского, или же почитать новую книгу, полученную в подарок от Индриди, — «Дневник деревенского священника» Бернаноса. Он решил, что из письма все равно ничего не выйдет, пока он не стряхнет с себя горечь, подступившую сразу же, едва он закончил свое обращение к господу, пока не очистит душу от мрачных теней, которые, судя по всему, ничуть не подвластны тому, что он провозгласил в своей статье о могуществе молитвы.

Индриди… Увы, Индриди уже нет на свете, и Бойи тоже. Зато у Стейндоура здоровье хоть куда. Известный теоретик богословия!

Сьера Бёдвар приподнялся, отодвинул кресло подальше от стола, вставил старый ключик в замок ящика, где хранились его воспоминания. Достав рукопись из помятой папки, он прочитал сначала коротенькие замечания на полях последней страницы, а затем слова:

«Мы, мальчишки, в гимназические годы были отъявленными сорванцами и всему на свете предпочитали шалости и проказы. Однажды в нашем классе поднялся немыслимый переполох…»

Страшное предчувствие закралось ему в душу. Он вдруг подумал, что уже не напишет ничего сколько-нибудь стоящего, несмотря на выделенную государством субсидию, которой он был обязан неизвестно кому. Похоже, ему так и не удастся закончить своих растянувшихся на многие страницы воспоминаний, не удастся завершить даже часть, посвященную годам учения, и он почти не надеялся, что успеет написать продолжение, где его ожидала неизмеримо более трудная задача: выбрать верный курс между событиями, о которых можно рассказывать, и теми, которые надо унести с собой в могилу. Да и что проку, если ему даже и удастся довести книгу до конца и каким-то чудом издать ее? Какая судьба ждет эти книги в безудержно мчащемся куда-то, грохочущем мире, в мире войны, в мире пропаганды, в мире автомобилей и самолетов, денежного психоза, чрезмерного увлечения крепкими напитками? Кто в наши дни отважится на подвиг и возьмет на себя труд дочитать до конца увесистый фолиант, заранее зная, что там нет ни захватывающей интриги, ни описания таинственных и необъяснимых феноменов, ни похабщины? Кого заинтересуют простые, бесхитростные воспоминания старого человека, который стал священником отнюдь не по призванию, а из малодушия и из чувства долга и который всю жизнь, до седых волос, терзался и мучительно корил себя за это? Индриди? Конечно, Индриди прочел бы их, проглотил залпом, едва они появились бы на бумаге. И Бойи тоже прочел бы их и понял, хотя они во многом и не сходились во взглядах. Но их уже нет, оба они уже там, за чертой. Их нет — ни Индриди, ни Бойи.

Сьера Бёдвар убрал рукопись на прежнее место, в тайник, и запер ящик на ключ. Вставил ключ в замок другого ящика, поменьше, где хранились разные вещицы — изящная дамская шкатулочка с двумя засушенными цветками, разноцветные камешки в коробке из-под сигар, свидетельство об окончании Классической гимназии, а также большой запечатанный сургучом желтый конверт, на котором виднелась едва заметная карандашная надпись: «Передать Нац. б-ке».

Передать Национальной библиотеке? Когда, он это написал? Когда пришла ему в голову такая дикая мысль? Передать эти стихи в дар Национальной библиотеке — с условием, что конверт будет распечатан через двадцать пять лет после его смерти, и ни в коем случае не раньше? Он покачал головой, еле заметно шевеля губами, ощупал дрожащими руками конверт, погладил кончиками пальцев темно-красную сургучную печать. Нет, подумал он. Разве можно, чтобы после его смерти стихи, написанные им много лет назад, попали в руки посторонних лиц, не имеющих к нему ни малейшего отношения, ведь среди них могут оказаться и снобы, люди черствые, душевно неразвитые, которые станут вершить суд над его стихами, начнут выведывать его подноготную, строить на его счет всевозможные предположения, догадки. Нет, надо вынуть стихи из конверта, порвать их и выбросить, улучив момент, когда никого не будет дома. Самых дорогих сердцу, самых заветных своих стихов он не показывал еще никому на свете. Часть стихов из этого сборника были известны Индриди, другие читал Бойи. Некоторые из стихотворений были положены на музыку, однажды осенним вечером их пели в одном приветливом и милом доме.

Такие, стало быть, дела. Ну что же.

Сьера Бёдвар не стал открывать шкатулку с засушенными цветами. Не открыл он и коробки из-под сигар, где хранились морские камешки затейливой формы. Задвинув ящик, сьера Бёдвар запер его и положил ключ в карман. Потом снял очки и протер их носовым платком, вслушиваясь в мелодию Шуберта, эхо которой то стихало, то вновь начинало звучать после недолгой паузы:

Песнь моя летит с мольбою… тихо… в час ночной…

Сьера Бёдвар тихонько вздохнул, опустил голову, вытер платком веки. Надел очки и негромко ответил постепенно замирающему вдали эху:

— Стало быть, такие дела. Ну что же.

Он уже не чувствовал горечи, только умиротворение и грусть. Дурное расположение духа, так же как и боль в боку, больше не напоминало о себе, темные тени снова укрылись в том потаенном уголке души, откуда они нет-нет да и выползали. И все же, чтобы оправиться полностью, чего-то не хватало. Ему вдруг показалось, что никогда еще он не был до такой степени слаб и одинок. Он никак не мог вспомнить, зачем выдвигал все эти ящики, что искал. А ведь он что-то искал — в этом не было никаких сомнений. И найти это что-то было необходимо. Выдвинув третий ящик, незапертый, он прежде всего увидел письмо от дочери, лежавшее сверху. Если ему не изменяет память, письмо было двухмесячной давности. From Svava В. Andrews, 505 Woodhaven Blvd, Queens, Long Island, New York, U.S.A. — стояло на конверте в левом верхнем углу. Кажется, именно в этом письме она сообщала, что ее мужу, инженеру, очевидно, предложат в скором времени весьма высокооплачиваемую должность на другом американском предприятии. Если это случится, осенью они уедут в Южную Америку, на два года, а может быть, и больше. Она так и написала: «В этом случае мы будем жить в Чили или в Перу. Где именно, Джеймс и сам пока точно не знает. Он говорит, что речь идет о работе на рудниках, которыми фирма владеет в обеих этих странах. Джеймс говорит, что у нас будет великолепная вилла и прислуга — словом, ни забот, ни хлопот».

Разве они нуждаются в прислуге? Оба молодые, бездетные. И что за радость — жить в громадном особняке со множеством комнат совсем одним? Кто знает, куда он в конце концов утащит за собой Сваву, этот ее бесценный Джеймс, у которого на уме, похоже, одни математические выкладки, машины да доллары? Неужто он с такой же легкостью махнет и в Австралию, если ему предложат там еще более выгодную работу? Эти гигантские концерны, загребающие колоссальные прибыли, оплели своими щупальцами весь земной шар, их хищные разинутые пасти, готовые слопать все и вся, подстерегают на каждом шагу. Чили или Перу… Два года в Южной Америке?

Сьера Бёдвар сложил письмо и снова убрал его в конверт. Где будет он сам через два года? Сколько времени пройдет, пока он свыкнется с мыслью, что больше никогда не увидит ее в этой жизни? В конце концов, не все ли равно, где живет его дочь, в Северной Америке или Южной, если у нее все хорошо? Она оказалась даже счастливее, чем можно было надеяться, ей повезло несравненно больше, чем многим другим девушкам, как и она покинувшим родину. Он не сомневался, что ей в самом деле живется неплохо, что она вполне довольна жизнью — разумеется, на свой лад. Джеймс очень внимателен к ней и старается дать ей все, что можно достать за деньги и нужное, и ненужное. По их словам, они хотят пожить для себя, хотят развлекаться, все узнать, все изведать, благо есть такая возможность. Но со временем у них, бог даст, появятся дети, а тогда им придется изменить свой образ жизни и где-нибудь осесть, тогда появится у них и чувство ответственности. Вполне возможно, эта поездка на два года в Южную Америку, в Чили или в Перу, еще и не состоится. Кажется, в последнем коротеньком письмеце, присланном матери, Свава упоминала, что их планы как будто бы изменились. Письмецо это пришло совсем недавно, недели две назад, если только память его не обманывает.

В кухне послышался звон посуды. Жена, видимо, отдохнула и теперь принялась за работу. Сьера Бёдвар положил письмо обратно в ящик, на самый верх, чтобы не искать его, если понадобится вспомнить дату или уточнить что-либо из содержания. Все остальные письма Свавы хранились тут же в ящике, лежали стопкой справа, в глубине. Были здесь и ее подарки, которыми он необычайно дорожил, всякие пустячки, полученные от нее в подарок, когда она была еще совсем маленькой: вышитый носовой платочек, неумелая акварель, изображавшая церковь в Адальфьёрдюре, зеленый карандаш с навинчивающимся колпачком, склеенный из шести спичечных коробков комод с выдвижными ящичками, раковина улитки, испещренная глубокими желтыми бороздками.

Исчезла. Ее тоже оторвали от него, как и многое другое.

Сьера Бёдвар еще раз взглянул на фотографии. На одной его дочь была снята в возрасте пяти лет, на другой — в день конфирмации, на третьей — двадцатилетней. Она улыбалась ему со всех трех снимков, ласково и немного лукаво. Он вспомнил вдруг, что, по словам отца, его бабка Катрин, мать отца, была брюнетка, кареглазая и чернобровая, вдобавок очень худенькая и необыкновенно подвижная. Как обидно, что эта женщина, человек необычайно щедрый, широкой души, к тому же весьма одаренная поэтесса, за всю жизнь ни разу не побывала у фотографа! Правда, отец так часто и так живо рассказывал о своей матери, что ему иногда казалось, будто он знал ее при жизни, часто сидел у нее на коленях в детстве, даже рос под ее присмотром. Его маленькая Свава, милое его дитя, наверняка очень на нее похожа, думал он, рассматривая фотографии и задумчиво кивая собственным мыслям. Во всяком случае, внешне они должны быть очень и очень похожи, повторял он про себя вновь и вновь, и на душе у него становилось отраднее и светлее. Да, Свава была на редкость славной девочкой, его маленькой и славной девочкой. Так и есть, она уродилась в свою прабабку Катрин. Та — царство ей небесное — тоже все на лету схватывала, тоже была отзывчивой, всем и каждому старалась помочь. Обе темноволосые и кареглазые, обе тонюсенькие и юркие. Одно время он считал, что черные волосы — это очень красиво.

Если они не поедут в Южную Америку, то, может быть, дочка приедет домой? Появится в один прекрасный день на пороге без всякого предупреждения? Ведь нынешней молодежи ничего не стоит взять да и перелететь с одного континента на другой, из одного полушария в другое, для них это теперь не проблема. Что, если она возьмет да приедет…

Сьера Бёдвар принялся снова рассматривать подарки, разложенные на столе, — вышитый платочек, акварель с видом церкви в Адальфьёрдюре, комод из спичечных коробков, желтую бороздчатую раковину. Мысленно он видел дочь, вспоминал, как она впервые улыбнулась ему. Она лежала тогда в коляске, дрыгая ручонками и ножонками, невыразимо трогательная в своей беззащитности. Ее ручки, ее ножки — такие маленькие, такие хрупкие. И до чего же трудную работу им в скором времени предстояло научиться выполнять. Он вспомнил, как она что-то лепетала на своем языке, как семенила ему навстречу со слюнявчиком на шее, как забиралась к нему на колени, как, оседлав его ногу, просила покачать ее. Он взял в руку ракушку улитки — и вмиг очутился в Адальфьёрдюре, прошел по одной из улиц к морю, услышал ровный шум волн, бьющихся о берег, и нежный детский голосок: «Возьми ее себе, папочка, возьми!» Она нашла в песке две большие раковины и хотела, чтобы он непременно взял себе ту, что побольше. Славная девочка, его славная маленькая дочка, — что дал он ей взамен? Получила ли она от него всю заботу и ласку, в которых нуждалась? Снабдил ли он ее всем, что может ей понадобиться к жизни, отпуская ее от себя в широкий мир, в этот околдованный мир ядерных взрывов и космических полетов?

«Возьми ее себе, папочка, возьми!»

Сьера Бёдвар чувствовал щекой свежее дыхание того весеннего дня, чувствовал, как от этого вера его становится все крепче, все сильнее: «Насколько выше небо от земли, настолько пути мои выше ваших путей и настолько мои помыслы выше помыслов ваших». Судьба его девочки, его маленькой дочери, в руце господней, так же как и судьбы других живых существ. Святое провидение хранит ее всюду, где бы она ни была — по ту ли сторону океана, по эту ли. Оно будет и впредь осенять ее своим крылом, как оно уберегло ее раньше, когда соблазны легкой и беспечной жизни чуть было не увлекли ее в свой хоровод. Как часто он напоминал своим былым прихожанам, а еще чаще — самому себе слова апостола Иоанна: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». И как часто комментировал он в своих проповедях слова апостола, сказанные им в Первом послании к коринфянам: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Да. Любовь из них больше. Любовь ничего не требует, все понимает, все прощает, для нее не существует расстояний, она перебрасывает мосты через океаны. Тот, в чьем сердце живет любовь, никогда не будет одинок.

Сьера Бёдвар положил раковину на прежнее место, задвинул ящик, с усилием подтянул кресло ближе к столу, взял ручку и прочитал вполголоса: «С тех пор как я писал тебе в последний раз ровно две недели назад, никаких сколько-нибудь важных и значительных событий у нас не произошло, однако кое-какие новости я все-таки попытаюсь для тебя наскрести». По некотором размышлении, вместо того чтобы продолжать письмо, он разорвал его и начал в третий раз:

«Родная моя, любимая, дорогая моя доченька!

Даст бог, эти строчки, которые я сейчас пишу, застанут в добром здравии и тебя, и твоего мужа, и его родителей и сестер. Я пишу тебе не потому, что хочу сообщить какие-то новости, а просто так, чтобы скоротать время, и еще потому, что сильно по тебе скучаю. Надеюсь, ты в свою очередь тоже не захочешь остаться передо мной в долгу, потому что я изо дня в день жду лишь одного — когда блеснет мой солнечный лучик, и одной лишь живу надеждой — увидеть его снова, конечно же чем скорей, тем лучше. Разумеется, ты не должна делать из моих слов вывод, что твой отец решил вдруг на старости лет вмешиваться в чужую жизнь или указывать людям, как им следует поступать. Я никогда не стремился распоряжаться судьбами других людей и отнюдь не жду и даже не надеюсь, что вы с мужем вдруг измените свои планы из-за меня, вернее, из-за нас, твоих родителей. Главное, чтобы ты была довольна своей жизнью и чтобы у вас обоих все было хорошо. Мы с твоей матерью живем по-старому, слава богу, здоровье у нас обоих сносное, хотя, конечно же, возраст дает себя знать. Меня, правда, время от времени прихватывает ревматизм и разные другие недуги, но это для стариков дело обычное, да и не столь уж это интересный предмет, чтобы подробно о нем рассказывать».

* * *

Да, не столь уж это интересный предмет, чтобы подробно о нем рассказывать — о том, как временами подступает к горлу удушье, как больно бывает в боку, к счастью, правда, и то и другое быстро проходит, как невыносимо жутко становится, когда у тебя ни с того ни с сего отнимается левая рука и ноги вдруг отказываются тебе подчиняться. Сейчас он чувствовал себя хорошо. Нигде ничего не болело. Глядя на него, никто не сказал бы, что он только что пережил сильное душевное волнение, что какие-то причудливые, хмурые тени смутно маячили у него перед глазами, что он был полон опасений за свою душу, погрязшую вдруг в таком беспредельном мраке, что казалось, в этой жизни ей уже оттуда не выбраться. «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Ему чудилось, что он вот-вот что-то такое распутает, но кошмар уже миновал, боль в боку утихла. Только что он считал все потерянным, а теперь все вновь было как прежде, покой и благодать вокруг, деревья совсем рядом — рукой подать, дневной свет, правда, уже немного померк, на окнах дремлют мухи, а неподалеку поют-заливаются дрозды. К тому же из кухни в кабинет проникает дивный аромат, который означает, что его ждут горячие оладьи и кофе. Подкрепиться и в самом деле не мешает, как-никак уже почти пять. Гвюдридюр…

Сьера Бёдвар долго смотрел на свои золотые часы, подарок прихожан, которые машинально достал из жилетного кармана, потом спрятал их и принялся рассеянно теребить цепочку. Внезапно, словно вспомнив о чем-то, он откинулся на спинку кресла.

Гвюдридюр… Конечно, ее можно только пожалеть. Не такое уж это большое счастье — быть женой человека вроде него. Ведь он всегда был ни рыба ни мясо. Кто знает, может быть, многое сложилось бы у них с Гвюдридюр по-другому — и раньше, и теперь, — если б он следовал в жизни тем принципам, которые сам же провозглашал с кафедры, если б старался измениться, переломить себя, шел бы первым на уступки. В сущности, Гвюдридюр была неплохой женой, всегда принимала его дела близко к сердцу, заботилась о нем — разумеется, на свой лад. Если бы не она, разве они сумели бы купить эти полдома, когда переехали сюда из Адальфьёрдюра. Если бы не Гвюдридюр, он вряд ли смог бы в старости целиком отдаться любимому делу, с головой уйти в книги, не заботясь о завтрашнем дне, наслаждаться покоем в тиши этого вот кабинета. И субсидию, которую правительство выделило ему для продолжения литературной деятельности, наверняка тоже выхлопотала она. Кто-то ведь должен был через влиятельных лиц обратиться с соответствующим ходатайством в комитет по распределению государственных дотаций. Конечно, ему всегда казалось, что жена его слишком расчетлива, слишком озабочена их финансовым положением. Но как знать, что было бы с ними сейчас, окажись она в этих делах таким же профаном, как и он? К тому же нельзя сказать, чтобы Гвюдридюр ценила земные блага больше, чем некоторые из его собратьев священников, которые пекутся только о кошельке, о том, как бы ухватить кусочек пожирнее, которые всегда и во всем ищут прежде всего собственную выгоду. К примеру…

Сьера Бёдвар выпустил из рук цепочку. Что он тут сидит и выдумывает! Кто из знакомых Гвюдридюр вхож в комиссию по распределению государственных дотаций, кто обладает достаточным авторитетом, чтобы добиться от этой комиссии присуждения субсидии именно ему? Насколько он знал, это мог быть только один человек. Только сьера Стейндоур Йоунссон. Что ж, надо отдать справедливость бедняге Доури, верность всегда была у него в крови. До конца своих дней Доури, видимо, останется ему благодарен за помощь, которую получал в гимназии. Теперь он, конечно, начнет рассказывать всем об этой дружеской услуге, начнет хвастаться, звонить во все колокола… Неужели же Гвюдридюр и в самом деле пошла к нему, именно к нему просить, чтоб он это устроил? А почему бы и нет? Разве толстуха Финна, жена Доури, ей не двоюродная сестра? И разве сам Доури не пользовался долгое время такой же дотацией, не слишком, впрочем, это афишируя, когда сочинял свой опус о необъяснимых и таинственных феноменах?

Страшась додумать эту мысль до конца, сьера Бёдвар решил, что лучше пока не задавать себе таких вопросов. Глубоко вздохнув, он опять взялся за письмо и опять погрузился в атмосферу любви. Он писал дочери о том, что погода сейчас стоит безветренная и ясная, что давление над всей территорией страны неуклонно повышается, что вчера было пасмурно, а нынче к обеду выглянуло солнышко, что завтрашний денек обещает быть безоблачным и теплым, что, по сообщениям метеорологов, травы вошли в нормальный рост, что в этом году ожидается неплохой урожай сена и что, по-видимому, и для деревьев лето выдалось удачным, судя по березкам и кустикам рябины в его саду.

Неожиданно по всему кабинету прокатилась какая-то странная дрожь, словно волны вырвались на простор из-под тонкой корочки льда, сковавшего бухту. Сьера Бёдвар снова откинулся на спинку кресла, не выпуская из пальцев перо, прислушался к характерному грохоту, быстро замиравшему вдали. Он хорошо разбирался во всякого рода звуках, научился отличать этот грохот от любого другого и, заслышав его, больше не вздрагивал. Постоянные полеты громадных самолетов, набитых американскими солдатами и офицерами, над городом и его окрестностями давно уже перестали быть новинкой. Некоторые называли эти самолеты реактивными.

Что же, подумал он, ничего не поделаешь.

Мало-помалу ему стало ясно, о чем нужно написать дочери. Он отнюдь не был уверен, что сумеет закончить письмо сегодня, возможно, ему не сделать этого и завтра. Письмо будет длинное. Он постарается наверстать то, что, по-видимому, упустил в прошлом, совершив непростительную ошибку. Расскажет дочери о ее покойной прабабке Катрин, человеке необыкновенной доброты и стойкости, которая каждого умела порадовать и утешить. Напомнит ей о весенних утрах и летних вечерах в Адальфьёрдюре, напомнит имена гор, заливов, пустошей, глетчеров, озер и рек, которые она знала в детстве. Попросит ее вспомнить стихи некоторых поэтов о любви к родине, из тех, что были ему особенно дороги, например стихи Йоунаса Хадльгримссона, и попытается внушить ей, что в этом мире колдунов и чародеев важно лишь одно: не погубить свою душу, что бы тебе ни предлагали взамен, не отказаться от своей веры, от своей любви.

Длинное будет письмо.

Его нельзя писать наспех.

Он повертел перо, откинулся на спинку кресла, радуясь, что на душе у него опять покой и умиротворение. Аромат, доносящийся из кухни, ласкал его ноздри, напоминая, что жена готовит что-то вкусное, что его ждут оладьи и кофе. Вполне возможно, Гвюдридюр добавила в тесто изюма и тертой корицы, как она делала иногда, желая ему угодить. Обычные оладьи не вызывали у него особых эмоций, но горячие оладьи с изюмом, пахнущие корицей, политые сахарным сиропом, были для него лучшим в мире лакомством, вроде плюшек старика Бернхёфта или того хвороста, который пекла покойница Вейга. Сейчас ему очень хотелось съесть парочку таких оладий, а то ведь уж и забыл, когда ел их в последний раз. Но даже если Гвюдридюр и не добавила в тесто изюма и корицы, все равно он с наслаждением предвкушал, как подкрепится чашечкой кофе и выкурит трубочку.

Письмо… Да, да.

Сьера Бёдвар взял фотографии и принялся с любовью их рассматривать. На этом снимке дочке пошел шестой год, может быть, его сделали как раз той весной, когда она подарила ему улитку. Здесь она в день конфирмации, в правой руке сжимает псалтырь. А на этой фотографии ей только-только исполнилось двадцать. Милая, славная девочка, в нарядном платье, вырез, может, чуть великоват, в ушах блестящие сережки, а на шее модные яркие бусы, закрывающие большое, причудливой формы родимое пятно во впадинке между ключицами.

Вместо двадцатилетней дочери с фотографии на него вдруг взглянуло безобразное сказочное чудище, кабинет потонул в сумерках, время остановилось.

Во впадинке между ключицами? — подумал сьера Бёдвар. Во впадинке между ключицами?

Он часто заморгал, лицо побелело как мел и изменилось до неузнаваемости. Он все глубже и глубже вжимался в кресло, перо выпало из рук, но он даже не заметил этого. Внезапно ему стало ясно, что именно он все время пытался вспомнить и не мог. Словно вдруг налетел штормовой ветер и разметал шаткий карточный домик. Ветер все дул и дул, с такой отчаянной, безжалостной силой, что в конце концов оторвал пастора от кресла. Дрожа всем телом, ухватившись за край стола, сьера Бёдвар медленно поднялся на ноги. Он решил, что сумеет отбить атаку, если не будет стоять, а начнет двигаться, пройдется по комнате, еще и еще раз, до тех пор, пока не победит. Однако же, отпустив руку, он почувствовал, что с ним происходит что-то странное. Что со мной? Где я? Как я сюда попал? — подумалось ему. Голова кружилась, в ушах стоял тяжелый звон, все вокруг подернулось зыбкой пеленой. Он попытался было вновь ухватиться за край стола, поправить очки, но почувствовал невыносимую боль, скорчился и упал на пол.

В эту самую минуту фру Гвюдридюр громко позвала его из кухни пить кофе. Немного погодя жена позвала снова, на этот раз уже довольно нетерпеливо. Не дождавшись ответа, она открыла дверь. Сьера Бёдвар Гюннлёйхссон, ее муж, точнее, Бёдвар С. Гюннлёйхссон, pastor emeritus, неподвижно лежал на полу посреди кабинета.

BRÉF SÉRA BÖÐVARS, 1965

Перевод С. Неделяевой-Степонавичене

Часовой механизм (Из записок журналиста)

(Роман)

Часть первая

1

Когда я окидываю взглядом свою жизнь в пятом десятилетии нашего века, меня порой охватывает удивление, а порой печаль. Мне кажется, я напоминал собою часы, точнее говоря, часы моей бабушки, которые добрые женщины подарили ей на семидесятилетие. В то апрельское воскресенье в нашем домишке царили чистота и торжественность, бабушка принарядилась и прифрантилась, я тоже, сияло весеннее солнце, уже начали жужжать большие синие мухи, а фьорд отливал синевой и золотом. Мне шел тогда десятый, нет — одиннадцатый год. И вот часа в три дня на тропке, ведущей к нашему дому, показались четыре празднично одетые женщины. Первой шествовала жена председателя сельской коммуны[12], возглавлявшая местный Женский союз. Красная, запыхавшаяся, она держалась по обыкновению с большим достоинством и прижимала к груди картонную коробку. Женщины поочередно обняли и поцеловали бабушку, пожелали ей в этот замечательный юбилейный день всяческих благ. Жена председателя коммуны, только что вернувшаяся из поездки в столицу, вышла на середину комнаты и, чеканя каждое слово, сказала, что произнесет от имени Женского союза короткую речь. Так вот, от имени Женского союза Дьюпифьёрдюра она купила в Рейкьявике небольшой подарок к бабушкиному юбилею — новые часы, которые, она надеется, пригодятся: ведь старые ее часы вроде бы забастовали зимой, верно? Она поговорила немного об умиротворении, которое несет закат жизни, и процитировала стихотворение покойного великого нашего поэта, посвященное осени, после чего извлекла часы из коробки, водрузила их на комод, завела и поставила стрелки по своим часам. Теперь юбилярша, Сигридюр Паульсдоухтир, в прошлом акушерка, может видеть, который час.

Этими словами она закончила свою замечательную речь.

Бабушка поблагодарила за подарок, расцеловавшись со всеми женщинами и пожелав им всего самого хорошего. К моему величайшему изумлению, однако, я прочел во взгляде, которым она обвела часы, странное веселье.

— Да! — сказала она. — Ценная вещица, ничего не скажешь! — И, помолчав, добавила: — Я уж, правда, перестала думать о времени, человек я теперь старый и ленивый.

Жена председателя сельской коммуны вновь стала цитировать нашего великого поэта.

— «Красивая душа вечно остается юной…» — сказала она, и остальные женщины согласно закивали.

В этот момент я поспешно выбежал из дома, так как увидел, что во двор въезжают мой родственник Сигхватюр, крестьянствовавший в Грайнитейгюре, и жена его Адальхейдюр. Через миг они уже привязывали своих лошадей — Стьярдну и Фахси. В тот погожий весенний день бабушка едва успевала варить кофе: ее знали и любили не только в нашем селении, но и чуть ли не во всей долине, недаром она четверть века была повивальной бабкой. Когда мы вечером укладывались спать, она до того устала, что даже забыла напомнить мне, чтобы я помолился. Тем не менее я прочел положенные молитвы и очень внятно произнес «аминь», даже дважды, но не удостоился похвалы, поскольку бабушка уже уснула. Я долго не спал, прислушиваясь к тиканью новых часов и дожидаясь их полуночного боя. Они били иначе, нежели старые наши часы, звук был много чище и как бы бездушнее, вдобавок тикали они быстрее, словно стараясь не отставать от времени, которое бежало скорее, чем то, к которому мы привыкли в нашем домишке.

Не знаю, в чем уж тут причина, но мною овладел какой-то диковинный страх. Я вдруг осознал суть прошедшего дня. Бабушкино семидесятилетие попросту означало, что она пугающе близко подошла к концу своей жизни. Я впервые понял, что когда-нибудь она умрет и ее опустят в глубокую могилу на кладбище, рядом с могилами моей матери и деда. Когда она умрет, у меня, несчастного, никого не останется на всем белом свете, кроме разве что Сигхватюра из Грайнитейгюра. И сам я тоже умру, возможно не успев даже выучиться водить автомашину или осмотреть Музей естественной истории в Рейкьявике, ведь дети и молодые люди порой умирают от туберкулеза или других опасных болезней. Я так разволновался от этих неожиданных мыслей, что уже готов был встать и разбудить бабушку, но вместо этого сжал кулаки, снова принялся читать свои молитвы, вернее говоря, бубнить их раз за разом, пока не успокоился. Господи, сказал я про себя, спаси и помилуй. И тут же уснул.

Однажды вечером, недели через две, я сидел у окошка и читал сказку, а бабушка вязала чулок. Только я оторвался от книги, чтобы перевернуть страницу, как почувствовал: что-то не так.

— Бабушка, — сказал я и протянул руку в сторону комода, — часы стали!

— Да ну? — отозвалась бабушка, поднимая глаза. — Пожалуй, и впрямь стоят. Видно, я вчера вечером забыла их завести.

Она отложила вязанье и направилась к комоду. Я было опять углубился в сказку, словно ничего не произошло, как вдруг услышал бабушкино бормотанье:

— Батюшки! Вот так штука!

Она изумленно уставилась на свои юбилейные часы. Вторично отворила дверцу и толкнула блестящий маятник. Часы издали тихий звук, как бы собираясь пойти, маятник нехотя качнулся, но тотчас же застыл в вертикальном положении, будто некие таинственные причины препятствовали ему соревноваться в беге со временем.

Бабушка опять толкнула маятник, затем водрузила на нос очки, подвигала немножко стрелки и принялась наклонять часы в разные стороны, осторожно потряхивая их: такие меры всегда приводили в чувство наши старые часы. Но все было без толку. Часы Женского союза не ожили.

— Вот ведь скотина какая! А ты, внучек, их случайно не трогал?

— Нет, — ответил я.

— Ничего не понимаю, — сказала бабушка и вздохнула. — Никак мне эту дрянь не заставить идти.

— Можно я попробую?

— Только не поломай.

Я стал на цыпочки и повторил все, что делала бабушка: наклонил часы налево, потом направо, вперед, назад, легонечко потряс их, подвигал стрелки, с глубокомысленным видом пощелкал по маятнику, каждый раз внимательно прислушиваясь ко всем звукам, издаваемым часами. И наконец вынес суждение: часы, видимо, сломались.

— Сломались! Это новые-то часы! — Бабушка даже рассмеялась, такой вздорной показалась ей моя мысль. — Ну уж нет, им просто надо разойтись, вот и все, может быть, они уже сегодня ночью сами по себе пойдут. Давай-ка, голубчик, подождем, и никому об этом ни слова. А то кое-кто из мухи делает слона.

Часовщика в нашем селении не было, но всех выручал Йоуаким Йоунссон. Он был мастером на все руки: маляром, каменщиком, столяром, кузнецом, электриком, механиком, изобретателем и художником. Те, кому надо было залучить к себе Йоуакима, почти никогда не ходили к нему домой, а просто вставали где-нибудь на углу или перекрестке — и действительно, вскоре он появлялся, дымя трубкой, в любое время года без шапки и перчаток, размахивая пилой и молотком, отверткой, ватерпасом, малярным ведерком, куском провода, метром или клещами. Дел у Йоуакима вечно было по горло, вечно он метался от одного клиента к другому, с утра до вечера, а порой и по ночам. Он никогда никому не отказывал ни в какой просьбе, никогда ничего не требовал за свои труды, предоставляя заказчикам самим решать, сколько и когда платить. Многие забывали расплачиваться, а кое-кто даже просил у него в долг крону-другую, когда он кончал работу. В селении говорили, что Йоуаким может привести в порядок все что угодно — кроме собственной жены.

Дело в том, что с женой его однажды тихой весенней ночью приключилась беда: какая-то тварь — то ли муха, то ли жук — решила обследовать ее ухо, а потом взяла да и забралась внутрь и начала там вытворять черт знает что. Наутро несчастная женщина, завывая от боли, помчалась к Гисли, окружному врачу. Гисли потом рассказывал, что расчленил невоспитанное насекомое и демонстрировал ей кусочки по мере того, как выковыривал их у нее из уха. Женщина отправилась домой, вознося богу благодарственные молитвы.

Прошла весна, прошло лето, и ничего достойного упоминания не случилось. В темное время года, поздней осенью и зимой, Йоуаким имел обыкновение возиться до поздней ночи в своей небольшой кузнице, ставя различные полунаучные эксперименты. Жена его начала уставать от этих бдений, ей шел уже пятый десяток. Хотя она и верила, что гениальность мужа безгранична, детьми их судьба не наградила. Порой она глаз не смыкала из-за доносившихся из кузницы ударов молотка и скрежета напильника либо насвистывания и пения Йоуакима. Годами она безропотно и терпеливо сносила одинокие и бессонные зимние ночи, какие частенько выпадают на долю женам гениев, но теперь случилась странная штука: она вдруг начала испытывать какие-то неприятные ощущения в голове, и день ото дня они усиливались. Наконец она снова отправилась к окружному врачу и сообщила ему, что у нее в ухе находится опасное животное.

— Чепуха какая, — сказал доктор, внимательно обследовав ее, — ничего у тебя теперь в ухе нет.

— Да неверно это, — ответила женщина, — весною жуков в ухе было два, и один из них так там и остался.

Окружной врач Гисли был человеком умным и доброжелательным. Он долго смотрел на нее, не произнося ни слова, а затем сказал, что она, возможно, права, но он сейчас не может оказать ей помощь: надо выписать из столицы специальные инструменты. Шутка ли — извлечь законсервированного жука, который уже несколько месяцев пребывает в слуховом проходе.

— Если не полегчает, — сказал он, — приходи ко мне после троицы, а пока принимай вот эту микстуру, по чайной ложке два раза в день.

К весне жене Йоуакима ничуть не полегчало, правда, характер безобразий, творившихся у нее в ухе, изменился. Теперь она не чувствовала особой боли, зато жуки расплодились, их было уже по меньшей мере три, уверяла она, один жужжал, словно веретено, другой крутился, как вентилятор, а третий издавал звуки, напоминающие игру на органе. В начале июня доктор сообщил, что наконец получил из столицы необходимые инструменты. Он тщательно завязал Йоуакимовой жене глаза и принялся ковыряться у нее в ухе разнообразнейшими щипчиками и иглами. Закончив операцию, он продезинфицировал женщине ухо, снял повязку с глаз и показал улов. В стеклянной посудине лежало семь дохлых насекомых: жук по прозванию хищник, многоножка, жужелица, паук, плавунец, мокрица и бокоплав. Доктор сказал, что, скорее всего, как орган пел жук-хищник, и посоветовал на ночь обязательно затыкать уши ватой, чтобы в будущем не давать подобной дряни возможности селиться в них.

Прошла весна, прошло лето. Когда Йоуаким поздней осенью возобновил свои эксперименты и ночные бдения, таинственные твари, невзирая на затычки из ваты, непостижимым образом опять сумели забраться его жене в ухо, откуда они пытались выбраться и поднимали безобразный шум, напоминающий тяжелый грохот прибоя. Доктор сказал, что пакость эту надо взять измором, а чтобы облегчить мучения бедной женщины, сварил сильнодействующее снадобье и велел принимать его два раза в день по чайной ложке. Незадолго перед пасхой он перешел к решительным действиям и ловко извлек из уха жены Йоуакима живехонькую морскую звезду. Чудеса эти продолжались лет пять-шесть. Даже рыбы — песчанка и подкаменщик — вняли властному зову покинуть море и отправиться в ухо к несчастной страдалице, что и осуществили однажды глухой ночью. А в прошлом году после долгой и хитрой операции в фарфоровый таз в кабинете у доктора плюхнулся здоровенный краб. И уж совсем недавно доктор избавил женщину от морского ежа. В остальном же она нисколько не изменилась, была очень вежлива и скромна, держалась несколько таинственно и робко. Частенько она зазывала нас, сельских ребятишек, к себе в дом и угощала сладостями или горячим хворостом.

— Берегитесь мерзких жуков, — ласково приговаривала она и гладила нас по головам.

Но я вел рассказ о бабушкиных часах. Они стояли. И когда они простояли дня два или три, в дверях вдруг вырос Йоуаким.

— Ну вот тебе и семьдесят стукнуло, — проговорил он и пожал бабушке руку. — Мне тогда не хотелось напрашиваться на праздничный кофе, а вот сейчас у тебя в кофейнике, наверное, чашечка наберется?

Бабушка трижды наполняла его чашку. Йоуаким все сидел и дул кофе. Он сообщил, что работы у него, как обычно, по горло, всегда где-то что-то ломается да портится.

— Может, я и тебе, Сигридюр, могу чем-нибудь помочь?

— Да нет, пожалуй. Разве что пустишь мои часы.

— А что с ними?

— Да ничего вроде. Просто стоят себе.

— Это новые-то часы?

— Они самые.

— Часы Женского союза? — изумился Йоуаким, вскочил со стула и кинулся в гостиную. Схватив часы, он принялся трясти их, наклонять налево и направо, вперед и назад, двигать стрелки и щелкать по маятнику — словом, проделывать все то, что проделывали мы с бабушкой.

— Вот гадина! — сказал он через некоторое время. — Сбегаю-ка я домой за инструментом и тотчас вернусь.

Вернулся он через двое суток, вооруженный отверткой, плоскогубцами, напильниками, сверлами и магнитом. Раскурив трубку, он глубоко задумался и как бы в нерешительности вперил взгляд в часы.

— Я, правда, не часовщик, — пробормотал он, — но ничего страшного не стрясется, если я взгляну на их потроха.

С этими словами он стал отвинчивать заднюю стенку часов, непрерывно посасывая трубку. Из уголка его рта поднимался столб синего дыма, словно из пароходной трубы. Как сейчас помню, пальцы у него были длинные и гибкие, волосы взъерошенные, лоб морщинистый, однако всего удивительнее мне казалось то, как винтики и другие металлические детальки прилипали к магниту. Я стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и с любопытством ждал, когда откроется сам часовой механизм, а клубы дыма то и дело летели мне в лицо, окутывая таким плотным облаком, что я начинал задыхаться, отступал, кашляя и чихая, назад и вытирал слезящиеся глаза. Порой у меня даже кружилась голова. Наконец Йоуаким извлек последний винтик из задней стенки этих удивительных часов и принялся мурлыкать старинный псалом, бормоча себе под нос:

— Хитрые у них потроха — тра-ля-ля, тра-та-та-ля-ля, — и все же они стоят, вот ведь какие вредные, черт их возьми.

Он долго изучал механизм, вдувая в него струи табачного дыма, совал внутрь указательный палец, напевал над часами свой псалом, ковырялся в них отверткой, узеньким напильничком подпиливал колесики и при этом беззлобно ругался. Время от времени он резко поворачивал часы и щелкал по маятнику. А в следующий миг вновь хмурился, от чего лоб его приобретал сходство с крышей из красного гофрированного железа, пение обрывалось, а губы еще крепче сжимали чубук. Так продолжалось довольно долго. Наконец он виновато посмотрел на бабушку и, не допев заключительных тактов похоронного псалма, шумно перевел дух.

— Ну ладно, Йоуаким, — сказала бабушка.

— Видишь, Сигридюр, я ведь не часовщик, — произнес он, выколачивая пепел из трубки. — Ни черта у меня с этими паршивыми часами не выходит, и ни черта не выйдет. Надо бы их разобрать до последнего винтика.

Бабушка ответила, что, если нужно, пусть он их разберет. Такому умельцу снова собрать их — плевое дело.

Йоуаким пропустил эту лесть мимо ушей, рванул себя за волосы и испустил стон.

— Такие вот дела, — сообщил он. — Ума не приложу, как быть.

— Может, тебе сейчас не с руки заниматься моими часами? — спросила бабушка.

Йоуаким взглянул на потолок, поежился, потрогал отвертку и, посмотрев с мученическим видом на часы, начал оправдываться. Разумеется, дел у него невпроворот, прямо-таки чертова пропасть, никогда столько всего не выходит из строя, как весной, — и лодки, и дома, и машины, и инструменты. И все же он бы с удовольствием сразился с этими норовистыми часишками, если бы счел такие действия верными.

— Ты что имеешь в виду? — спросила бабушка.

Ну, мало ли что он имеет в виду. Он никогда не обучался часовому ремеслу и поэтому ни за что не может поручиться — даже если он из кожи вон вылез и разобрал часы до последнего винтика. Он, вообще-то, считает, что самое разумное — отправить их с оказией в Рейкьявик. Часы ведь подарены ей к юбилею могучей организацией — Женским союзом Дьюпифьёрдюра. Как вам известно, жена председателя коммуны Раннвейг возглавляет этот Союз, а Унндоура там казначеем…

Бабушка улыбнулась.

— Умный ты человек, Йоуаким, — сказала она. — Правильно говоришь.

Йоуаким слегка смутился и принялся набивать трубку.

— Я никого ни в чем не виню, — сказал он, подумав, — и уж вовсе не желаю вмешиваться в дела Женского союза. Мне жаль, Сигридюр, что я не могу тебе помочь. Конечно, паршиво жить без часов…

— Да нет же, — перебила его бабушка. — Что мне время — дел у меня больше никаких нет, женщина я старая и ленивая.

— Я знаю одного часовщика в Рейкьявике, зовут его Гвюдмюндюр, если он еще не помер.

— Там, конечно, немало часовщиков, — ответила бабушка. — Я как-нибудь, когда будет настроение, попрошу кого-нибудь свезти их туда.

Йоуаким принялся привинчивать на место заднюю стенку часов, выпуская громадные клубы дыма, но на сей раз молча, не напевая ни веселых, ни печальных псалмов.

— Паскуда поганая! — произнес он, сокрушаясь, что не сумел пустить в ход все свое мастерство и изобретательность. — Скорее всего, в них что-то поломалось или по крайней мере заскочило, — буркнул он, продолжая гадать, что могло приключиться с часами, и понося их последними словами. Рассуждения его перемежались тяжелыми вздохами. — Не иначе как в них какая-нибудь тварь забралась, — заключил он. — Уверен, в этом все дело, они встали из-за этой твари.

Прошло немало времени. В начале июня я простился с бабушкой и все лето провел в Грайнитейгюре. Как и в прошлом и в позапрошлом году, обитатели хутора были со мной предельно дружелюбны — и Сигхватюр, мой родственник, и жена его Адальхейдюр, и моя ровесница Ингюнн и малыш Бьёсси, рыжий бутуз лет шести. Обращались со мной как с членом семьи и не заставляли работать больше, чем положено детям моего возраста. Старик Торгейр вызвался научить меня нюхать табак, когда я начну носить длинные штаны, а Сина Свейнс, нанятая на время сенокоса поденщица с юга, сказала, что выйдет за меня замуж, как только у меня станут пробиваться усы. И все же, несмотря на доброе ко мне отношение, дня не проходило, чтобы я не вспомнил, как одинок я на белом свете: Адальхейдюр ласкала меня не совсем так, как она ласкала Ингюнн и Бьёсси, а дядя Сигхватюр порой бывал резковат и называл меня бездельником. Нередко я смотрел туда, где кончается долина, и думал о бабушке или мечтал, какая у меня была бы жизнь, если бы мама была жива, а еще лучше — и мама и папа. Мама умерла, когда мне шел второй год, а папу моего звали Йоуном, и был он моряком. Бабушка мне как-то сказала, что он погиб за полгода до того, как я появился на свет, но, когда я начинал расспрашивать о нем — откуда он родом, кто его родственники, — она либо переводила разговор на другую тему, либо отвечала молчанием. В Грайнитейгюре моих родителей никогда не упоминали, и все же я был абсолютно уверен, что хозяева знают о них больше, чем я, а из того, что ни Сигхватюр с Адальхейдюр, ни бабушка не желали говорить о них, я заключил, что в их истории есть что-то для меня позорное. Порой мысль, что я сирота, придавала мне силы. Я им всем еще покажу, на что способен, вот вырасту, куплю орган, буду возить его по долине на грузовике, останавливаться на каждом хуторе и наполнять все небо могучим половодьем звуков. Чаще, однако, я мирился со своей долей и делал вид, будто не замечаю, что Адальхейдюр обращается с Ингюнн и Бьёсси ласковее, чем со мной. Кормили меня досыта, жилось мне хорошо, и ни у кого не было и не будет основания упрекнуть меня в неблагодарности. В России, говорил Сигхватюр, дети умирают от голода, просто мрут как мухи.

Не следует, впрочем, полагать, что у меня не было в Грайнитейгюре счастливых часов. Впоследствии я часто думал, что много потерял бы в жизни, если бы все мое детство прошло только в нашем селении, в Дьюпифьёрдюре. Мне очень нравились взрослые люди на хуторе, я полюбил лошадей, особенно Стьярдну и Фахси. Играл я не только с малышом Бьёсси и Ингюнн, но и с ягненком и теленком, с псом Чернышом и котом Бородачом. Едва ли есть нужда упоминать ржанку и кроншнепа, щеврицу, трясогузку и красноножку: все дети любят птиц. Но на третье лето в Грайнитейгюре у меня появились новые друзья — цветы.

Я непрестанно открывал для себя цветы, на которые раньше не обращал внимания, — цветы на дворе и на лугу, цветы на склонах и холмах, цветы, растущие на песке, и цветы, растущие среди камней, маленькие душистые цветочки в укромных уголках среди кустов или ивняка. Некоторые из этих цветов стали удивительно близки мне, в особенности оттого, что росли они в бесплодных, каменистых местах. Я наблюдал, как они пробивают землю, вылезают среди камней, их лепестки играли на солнце спокойными, мягкими красками либо печально мокли под низким, затянутым тучами небом. Я наблюдал, как они постепенно утрачивали свою молодость, как сгибались их стебельки, как венчики начинали напоминать лицо моей бабушки, как потом они вдруг жухли и вяли. Их жизнь, жизнь всего, что рождается и умирает, была для меня тогда такой же загадкой, как и теперь. Случалось, я разговаривал с цветами, тихонько спрашивал их, уносятся ли они на небо, когда умирают. Порой мне казалось, что они меня понимают и тоже обращаются ко мне, но, как я ни напрягал слух, ответа не слышал. Вот я пишу сейчас эти воспоминания, человек уже широко известный и, по мнению многих, суровый, и снова чувствую запах подмаренника и чабреца, я снова на выгоне в Грайнитейгюре пасу коров тихим воскресным утром под небом в светлых облаках. Вот я иду — маленький мальчик в коротких штанишках, в бежевой шерстяной кофте, ужасно некрасивый и, наверное, куда более простодушный, чем положено быть в десять лет. Господи, до чего же хороша погода! Я усаживаюсь на поросшую вереском кочку, вслушиваюсь в ровный гул реки, и мне хочется, чтобы время остановилось. Но оно не считается с моими желаниями, оно идет и даже бежит. Однажды вечером долину заливает туман, становится прохладно, просто, можно сказать, холодно, вдали хрипло каркает ворон. Наутро земля покрыта инеем и все цветы погибли. Кончилось мое третье лето в Грайнитейгюре, и осенний ветер колышет жухлую траву. Я прощаюсь с обитателями хутора и отправляюсь домой, к бабушке.

На первый взгляд в нашем селении за это время ничего не произошло, но вскоре я узнал, что по спокойной поверхности не всегда можно судить о том, что творится в глубине. Женщины разделились на партии, чуть ли не на враждебные лагери, они стали все чаще собираться на чашку кофе, во многих домах заговорили таинственным шепотом, на многих лицах появилось угрожающее и воинственное выражение. А причиной всех этих раздоров и смятений чувств явился неодушевленный предмет — часы моей бабушки.

Дело в том, что казначей Женского союза Унндоура, жена торговца Сигюрвальди, еще зимой объявила на заседании правления, что, по ее мнению, серебряная брошь и каллиграфически надписанный адрес — предпочтительно в стихах — были бы более удачным, да и более дешевым, подарком, нежели часы. Она даже намекнула, что не прочь бесплатно подготовить для общества такой адрес, благо ей ни к кому обращаться не придется, поскольку муж у нее и каллиграф, и хороший поэт; его стихи, посвященные исландской оптовой торговле, были недавно напечатаны в одной столичной газете: «Господь благослови сие сословье мощно, права его храни, как денно, так и нощно», Сигюрвальди Никюлауссон, торговец, Дьюпифьёрдюр. Правление Женского союза так и не успело принять никакого решения относительно подарка к юбилею бабушки, когда жена председателя коммуны отправилась в Рейкьявик к зубному врачу. Вернулась она с новой улыбкой и этими уникальными часами. Казначей Унндоура сделала озабоченное лицо и заявила, что едва ли есть юридическое основание для оплаты стоимости часов из фонда Союза, поскольку вопрос этот так и не был решен на заседании правления, и почему это вдруг у председателя в руках ею же написанный счет, а не счет из магазина? Жена председателя, коммуны ответила, что забыла попросить счет у часовщика, вернее, сочла это ненужным, у него было полно покупателей, и не дело было доставлять ему лишние хлопоты; с другой стороны, вполне естественно вынести этот вопрос на заседание правления во избежание ненужных разговоров и споров — нет, она не рассчитывает, что ей тотчас же заплатят, но предлагает немедленно созвать заседание правления.

— Я полагаю, ты сможешь через несколько минут зайти ко мне домой?

Было проведено заседание правления, и покупка часов снискала полное одобрение, если не считать занесенного в протокол особого мнения Унндоуры, что серебряная брошь и каллиграфически написанный адрес — предпочтительно в стихах — были бы более удачным, нежели часы, подарком к юбилею Сигридюр Паульсдоухтир, бывшей акушерки.

Вот так милейшая супруга председателя коммуны, как обычно, одержала победу. Но в один прекрасный летний день, когда на всех улицах распустились ромашки, а крачки кормили своих едва начавших летать птенцов на осыхающем рифе, Унндоура отправилась на кладбище — выполоть сорную траву и полить цветы на могиле свекрови. Возвращаясь домой, она сделала небольшой крюк и заглянула к бабушке — просто чтобы узнать, как та поживает, она ведь не видела ее с весны, с самого дня ее рождения. Горячего кофейку? Ну что же, от глоточка она не откажется, хотя руки у нее грязные, она возилась с могилой Гвюдрун.

— Мы надеялись, что к лету будет готова плита — ее в Дании делают, но получим мы ее, оказывается, только к весне, на плите будет мраморная голубка. Кстати, Сигридюр, который теперь час? Что это, часы стоят?

Бабушка ответила, что, наверное, забыла их завести, летом ей незачем смотреть на них, даже в пасмурную погоду: она как-то сама чувствует, который час.

Казначей Женского союза Дьюпифьёрдюра поспешно допила свой кофе и собралась уходить.

— Милая Сигридюр, я понимаю, я все понимаю, — грустно проговорила она. — Будь моя воля, у тебя был бы к юбилею другой подарок.

Бабушка растерялась.

— Другой подарок? — спросила она. — Да мне вроде бы нечего жаловаться на эти часы…

— Милая Сигридюр, я понимаю, я все понимаю, — повторила Унндоура, на прощанье целуясь с бабушкой. — Забудем некоторых, с их наглостью и диктаторскими замашками, мы ведь эту публику знаем.

Когда она вернулась домой, у мужа сидел Йоуаким. Не переводя дыхания, не помыв рук, она направилась прямо к Сигюрвальди и сообщила, что предсказание ее сбылось: бабушке так не понравился юбилейный подарок Женского союза, что ей даже не хочется заводить часы, они стоят, и, наверное, с самой весны.

Тут Йоуаким, обычно умеющий держать язык за зубами, дал промашку. Он принялся чесать затылок и стонать.

— Проклятые часы, — произнес он и рассказал чете о своем поединке с юбилейным даром Женского союза. — Тут одно из двух: либо что-то в этой дряни паршивой поломалось, либо в них забралась какая-то тварь!

Вскоре грянула война — из тех, что зовутся войнами нервов. У каждой из обеих великих держав — Унндоуры и жены председателя коммуны — насчитывалась могучая рать. Немало женщин всеми силами старались сохранить нейтралитет или примирить враждующие стороны, а Лина из Литлибайра и Катрин из Камбхуса бескорыстно обеспечивали обмен информацией между войсками, поддерживая оба лагеря. Унндоура, непрестанно ссылаясь на Йоуакима, этого мастера золотые руки, настаивала на том, что часы изначально были с дефектом, возможно, вообще бракованные, и уже от себя добавляла, что жена председателя коммуны, видимо, приобрела их за бесценок и хорошо нагрела руки на этой покупке. Жена председателя коммуны, чтобы пресечь клеветническую кампанию, нашла простой выход — позвонить в Рейкьявик часовщику, пусть подтвердит, что стоимость часов указана ею правильно, и объявит, что согласен починить их для Женского союза Дьюпифьёрдюра безвозмездно. Она вызвала к себе бухгалтера и своего заместителя, чтобы телефонный разговор протекал в присутствии свидетелей. Однако тут, на беду, выяснилось, что днем раньше у часовщика приключилось кровоизлияние в мозг, что он лежит в больнице и говорить не может. Бухгалтер Союза, женщина мирная и широкой души, пыталась отправить часы в столицу и оплатить все снизанные с этим расходы, но жена председателя коммуны предпочла выждать время: возможно, ее часовщик поправится и сможет дать свои свидетельские показания. Вдобавок она не исключает того, что сломал часы злодей Йоуаким, а если это так, что ей тогда делать? Она собирается сама купить для Сигридюр Паульсдоухтир другие часы, в полтора раза дороже — да-да, не будь она Раннвейг! — вот тогда-то она и скажет несколько веских слов некоторым здешним клеветникам.

Когда Лина из Литлибайра и Катрин из Камбхуса сообщили Унндоуре печальную весть, что часовщика жены председателя коммуны хватил удар, ее эта беда ничуть не растрогала, напротив, она стала призывать к борьбе свое воинство, сидевшее над чашками с дымящимся кофе — по уверению некоторых, пуншем, — и объявила, что кровоизлияние у часовщика — чистейшей воды выдумка и увертка.

— Мало того, что мы долгие годы терпели диктатуру, так теперь еще и с мошенничеством надо мириться? А что, если созвать общее собрание Женского союза, самое позднее — в конце октября, объявить о скандале, сместить жену председателя коммуны с ее поста и выбрать нового председателя?

Лине из Литлибайра и Катрин из Камбхуса было уже некогда заниматься своими домашними делами: грозные тучи войны сгущались все сильнее, жестокая схватка двух великих держав в Женском союзе казалась неотвратимой. Как-то вечерком Йоуаким заглянул к бабушке и, убитый горем, признался ей, что всему виной он: взял да и ляпнул, что часы не в порядке.

— Эх, — сказала бабушка, — хорошенькое семидесятилетьице!

— Какой же я осел! — продолжал Йоуаким. — Вечно я так!

На следующий день произошли чудесные события, положившие конец этому отвратительному конфликту. Бабушка рылась в нижнем ящике комода, разыскивая шаль — видимо, собиралась отправиться улаживать распрю между великими державами, — а я, вернувшись с берега, где собирал моллюсков, сидел на табуретке за кухонным столом и ел кашу. Только я доел кашу и отодвинул пустую тарелку, как ощутил, будто какая-то странная волна прокатилась по моей спине, и даже оглянулся узнать, в чем дело. В следующий миг все в кухне заскрипело и затрещало, табуретка подо мной заходила ходуном, ложка задребезжала в тарелке, крышки кофейника и кастрюли зазвенели, словно дрожь охватила все предметы. Но не успел я выразить свое изумление по поводу этих чудес, как все прекратилось, и вновь воцарился покой.

— Бабушка, что это было? — крикнул я, вскакивая.

— Господи, помилуй нас, — сказала бабушка, — шуму-то сколько!

Она держала в руках часы, которые машинально схватила, чтобы уберечь их от падения, если толчки усилятся. Затем, видимо решив, что опасность миновала, поставила юбилейный дар Женского союза на место и как ни в чем не бывало продолжила поиски шали.

— Что это было? — снова спросил я.

— Землетрясение, голубчик, и не слабенькое, — ответила бабушка. — Ну и перепугалась же я!

— Как все затрещало! — возбужденно воскликнул я. — А скоро будет новый толчок?

— Не приведи господь.

— Почему? — удивился я. — Так здорово, когда все трясется.

— Дитя ты неразумное, как можно такое говорить! — рассердилась бабушка. — Ты что же, в школе историю Исландии не проходишь?

— Прохожу.

— Тогда не говори глупостей!

Тут мы оба взглянули на комод. В комнате слышался неожиданный звук: часы, оказывается, не испортились, а просто брали передышку. Когда земля под ними задрожала, они испугались и снова начали исправно выполнять свои обязанности. Тик-так, тик-так! Мы с бабушкой долго стояли перед комодом в безмолвном изумлении, можно даже сказать, благоговении, наблюдая за качанием маятника. Время текло у нас перед глазами, часы шли.

Они шли без перебоя, пока не промчались, подобно весеннему потоку, мои детские и юношеские годы. В общем, они не спешили и не отставали, и все единодушно сходились на том, что часы эти были просто образцовые. Я положил их в свой старый чемодан, когда уезжал в Рейкьявик через полтора года после кончины бабушки, а незадолго перед рождеством 1939 года, взяв их под мышку, долго ходил с ними по морозным улицам и наконец продал мрачному старьевщику. Я был тогда в стесненных обстоятельствах, а кроме того, мне хотелось подарить одной молоденькой девушке только что вышедший сборник стихов или небольшой подсвечник с красной свечкой, а лучше и то и другое.

Странно, однако, что когда я вспоминаю свою жизнь в пятом десятилетии нынешнего века, то мне всегда приходят на ум эти часы. Какой-то маятник перестал качаться у меня в груди, какое-то движение прекратилось, я не понимал ни себя, ни окружающих, долгое время был словно в оцепенении. И пока я пребывал в этом странном состоянии, со мной случилось много такого, что я долго буду помнить, а многие события оказались поистине удивительными.

2

Людям Земля кажется огромной, на деле же она лишь пылинка во Вселенной. В Северном ее полушарии из океана поднимается гористый островок, называемый Исландией, на этом островке находится крохотная столица, называемая Рейкьявиком, и в этой столице много-много улиц, по большей части коротеньких и узеньких. Пятьдесят четыре дома образуют улочку Сваубнисгата, пятьдесят четыре непохожих друг на друга творения рук человеческих высятся под переменчивым небом. Некоторые дома совсем обветшали, новых — раз, два и обчелся, все они исхлестаны непогодой. Многие здания являют собой свидетельство человеческой нищеты и неумелости. Над входной дверью одного из них прибита табличка с цифрой 19, это — двухэтажный дом, построенный вскоре после первой мировой войны. Внутри он деревянный, но наружные стены каменные, с облупившейся штукатуркой, крыт он гофрированным железом. Морозный январский день 1940 года. В окне под самой стрехой на северной стороне дома два стекла из четырех заиндевели, и я от нечего делать разглядываю морозные узоры.

Комнатка у меня маленькая и находится в мансарде, отчего половина потолка скошена, вся обстановка состоит из комода покойной бабушки, стула, лишившегося спинки, старой кушетки, ветхого стола и чемодана, еще есть книги, в том числе несколько учебников. Не тикают больше часы, я продал их перед рождеством, в доме царит непривычная тишина. О чем я думаю? Не помню уже, но, скорее всего, я думал тогда сразу о многом, например о войне в Европе, о том, как я борюсь за существование, и о молодой девушке, недавно пожавшей мне руку и спросившей, бываю ли я по вечерам дома. Вполне возможно, я забыл тот утешительный факт, что Земля лишь песчинка в бескрайней Вселенной, а люди так малы, что и словами не выразишь. Мне грустно, и для этого, пожалуй, есть все основания. После бабушкиной смерти я так и не смог решить, как мне жить дальше, студенческая фуражка меня уже не влекла, еще меньше манили меня пасторский сюртук и церковный приход, в эту зиму работы у меня не было, и кошелек был, можно сказать, пуст. Наконец, в самый неподходящий момент в моем сердце поселилась любовь — впрочем, для нее это весьма характерно. Короче говоря, я разглядываю морозные узоры на стекле, и у меня даже нет желания открыть книгу.

Тихий январский день уже на исходе, и воздух мало-помалу наливается синевой, когда я вдруг слышу, как открывается входная дверь. Стертые ступени лестницы как-то непривычно для меня скрипят под ногами человека, поднимающегося на второй этаж. На площадке медленные и неуверенные шаги замирают, человек долго стоит перед моей дверью и наконец стучит.

Я никого не жду и с любопытством отвечаю:

— Войдите!

Неизвестный нажимает на ручку, но дверь открывает так нерешительно, что я вскакиваю. На пороге стоит тоненькая девушка-подросток. Она в черном пальто и вязаных узорчатых перчатках, с непокрытой головой. Лицо девушки кажется мне знакомым, я уже видел ее, но не могу вспомнить — где. Мы смотрим в глаза друг другу — два существа на крохотном шарике во Вселенной. Затем она кивает, здоровается и спрашивает, не в этом ли доме живет Паудль Йоунссон.

— Это я, — отвечаю я с легким испугом, решив, что она пришла взыскать с меня деньги за журнал, на который я подписался, но от оплаты увильнул.

— Это ты… это вы — Паудль Йоунссон? — снова спрашивает она.

— Да, — уже смелее отвечаю я, потому что девушка снимает перчатку и вместо счета протягивает мне руку.

— Меня зовут Хильдюр Хельгадоухтир, — сообщает она. — У меня к вам небольшой разговор.

Я включаю свет, хотя еще едва начало темнеть, затворяю за ней дверь и указываю на кушетку.

— Прошу вас, садитесь.

Сам я усаживаюсь на стул без спинки и принимаюсь крутить в руках лежавший на столе огрызок карандаша в ожидании, что скажет эта девушка, вернее, девочка — ей от силы лет пятнадцать. Проходит минута, а то и две. Гостья сидит совершенно прямо, узорчатые перчатки лежат у нее на коленях, взгляд и смущенный, и открытый. Она то разглядывает мое пальто, висящее на крючке у двери, то глядит на фотографии моей мамы и бабушки и молчит. Волосы у нее очень темные, а руки слегка загорелые, словно лето для них еще не кончилось. Она явно неглупа, лоб у нее высокий и выпуклый, лет через пять она, без сомнения, станет красивой женщиной.

— Хильдюр Хельгадоухтир? — спрашиваю я, чтобы отвлечь ее от разглядывания моего пальто. — Имя мне незнакомо, но, по-моему, я вас видел.

— Я живу в зеленом доме на углу улиц Сваубнисгата и Киркьюстигюр, — просто отвечает она. — И я наверняка встречала тебя… встречала вас по дороге из школы.

— Конечно, — говорю я, недоумевая по поводу цели этого визита. — И не надо говорить мне «вы», перейдем на «ты», ладно?

— Ладно. — Девочка улыбается, но краснеет. — Мне так непривычно говорить людям «вы». Учителя все время обижаются.

— Какие учителя?

— В реальном училище, что в центре.

— Они хотят, чтобы к ним обращались на «вы»?

— Почти все. Иначе они злятся.

— Ты учишься в первом классе[13]?

— Нет, во втором. — Помолчав, она добавляет: — Мне стыдно, что я такая невоспитанная. Надеюсь, что, когда кончу гимназию, научусь обращаться к людям на «вы».

Речь у нее не такая, как у молодежи в Рейкьявике, выговор наводит на мысль о журчащих ключах на склонах гор. Безусловно, она выросла в деревне, скорее всего в каком-нибудь медвежьем углу. Что привело ее ко мне и откуда она знает мое имя? Она уже явно преодолела застенчивость, с любопытством рассматривает мои книги, чемодан и древний комод, но особенно привлекают ее внимание портреты мамы и бабушки. Когда ее взгляд снова падает на мое видавшее виды пальто, я начинаю беспокойно ерзать на стуле и откашливаюсь.

— Так, — говорю я и поглядываю на часы, как будто у меня мало времени. — У тебя ко мне дело?

— Да, — отвечает она, — речь идет о моем дедушке.

— Что-что?

— О дедушке, — повторяет она, растягивая перчатки за большие пальцы. — Через три недели ему исполнится семьдесят.

Либо мне не удается скрыть удивления, либо девочка сама приходит к выводу, что сообщение о юбилее ее дедушки должно быть загадкой для незнакомого человека, — во всяком случае, она тотчас же принимается объяснять мне суть дела. Говорит она быстро, но тем не менее толково — похоже, она все заранее продумала. Ее дедушку с материнской стороны зовут Торлейвюр Эгмюндссон, он живет на хуторе Федль в Тиндадалюре со своим сыном Хёрдюром, а бабушка ее, Хильдюр, жена Торлейвюра, умерла несколько лет назад. Девочка говорит, что каждое лето, сколько себя помнит, проводит на этом хуторе — либо с мамой, либо одна; папа ее тоже много раз приезжал туда и ловил в реке форель, но редко жил там дольше чем неделю-другую: мотористы на траулерах не хозяева себе. Мне ясно, что девочка просто боготворит своего деда: он всегда — и в вёдро, и в непогоду — весел и приветлив, только раз, когда умерла бабушка, она видела его печальным. А сколько он знает историй, сказок, стихов и рим[14]! Ни у одного крестьянина в Тиндадалюре нет такого множества книг, в том числе и весьма редких, но, к сожалению, он не может много читать, у него очень ослабло зрение. Прошлым летом они выписывали газеты из Рейкьявика, и в одной из них было напечатано стихотворение Паудля Йоунссона и помещена фотография поэта…

— А сколько оно провалялось до этого у редактора! — перебиваю я ее, и мне становится стыдно. Теперь бы я такое не сочинил.

— Однако фотография была новая, — говорит гостья. — Я тебя по ней узнала.

— Нет, ее сделали в позапрошлом году.

— Значит, ты не изменился. — Она внимательно смотрит на меня. — Ни капельки!

Утверждение это представляется мне сомнительным, но я молчу. Кто его знает, может, по мне и не видно, что я теперь уже не тот, что в позапрошлом году, когда мне было девятнадцать. Одному богу известно, каким я стану в будущем году. Во всяком случае, я больше никогда не буду предлагать редакторам свои сочинения и не буду радоваться в душе, что мой снимок помещен в газете. Я уже достаточно взрослый.

Девочка возвращается к своей теме и сообщает мне, что дедушка ее не только прочитал стихотворение Паудля Йоунссона, но и выучил его наизусть. Он постоянно учит стихи, которые ему нравятся, и даже отрывки из рассказов, чтобы они были у него в голове, если он ослепнет. О моем стихотворении он сказал, что оно напоминает ему весеннюю оттепель.

Я растерян, не знаю, стыдиться мне или радоваться, благодарить бога или просить у него прощения. Стихотворение мое — вялый отголосок творчества знаменитых поэтов, как выразился один мой знакомый, мыслей в нем на грош, а рифмы хромают. Увидел я это, к сожалению, слишком поздно. Следовало бы вовремя забрать его и вернуть редактору пять крон.

Девочку мое молчание не смущает, и она наконец переходит к сути своего дела. Дедушке через три недели исполнится семьдесят лет, и она долго думала, чем бы порадовать его к юбилею, он заслужил, чтобы о нем вспомнили. К рождеству она послала ему две книжки — новый сборник стихов и роман, а теперь хочет сделать ему сюрприз, необычный подарок — семьдесят лет исполняется не каждый день. И вот несколько дней назад ей в голову пришла одна мысль, поэтому она и сидит сейчас здесь.

Меня начинает разбирать любопытство, я перестаю пялиться на огрызок карандаша, который держу в руках, но тут девочка снова смущается и начинает теребить перчатки. Однако вскоре она собирается с духом, поднимает глаза и говорит:

— Мне пришла мысль попросить тебя написать стихи о моем дедушке.

— Что? — изумляюсь я. — Стихи?

— О дедушке, — отвечает она. — Стихи к семидесятилетию.

Я сразу понимаю, что девочка, как ни странно, не смеется надо мной, а говорит всерьез. Ее детская непосредственность и полный ожидания взгляд производят на меня такое впечатление, что я краснею от стыда, словно меня уличили во лжи и притворстве.

— Времени в обрез, — добавляет она, пояснив, что зимой почту в Тиндадалюр доставляют редко и подарок к дедушкиному семидесятилетию нужно отправить с пароходом, который уходит через три дня.

Я молчу.

— Конечно, для поэта плохо, когда времени мало. Я заходила к тебе вчера и позавчера, но не застала.

Меня бросает в жар.

— Стихотворение не обязательно должно быть длинным, хватит нескольких строф, — продолжает она. — Главное для него будет, я уверена, что автор — ты.

Я мотаю головой.

— Да-да, — говорит девочка, — поверь мне. Летом он предсказывал тебе большое будущее.

Чувство вины и унижения охватывает меня с еще большей силой, дольше молчать нельзя, надо что-нибудь ответить.

— В прошлом году, — отвечаю я, опустив глаза и рисуя пирамиду на листке, — в прошлом году, пожалуй, имело смысл просить меня сочинить юбилейное стихотворение. Теперь же я с этим делом покончил.

— С чем покончил?

— С писанием стихов, — выдавливаю я из себя. Таким тоном обвиняемый отвечает судье.

— Почему?

Мне не до смеха, но вопрос так наивен, что я с трудом сдерживаю улыбку. Попытайся я ответить ей со всей искренностью, она, юный подросток, не поняла бы меня, не поверила бы мне и, возможно, почувствовала ко мне жалость. По правде говоря, я и сам-то плохо понимаю себя, такое ощущение, будто в груди у меня некий часовой механизм тикает реже, чем раньше, и порой на меня накатывает страх перед будущим. Не дорисовав третью пирамиду, я поспешно начинаю набрасывать контуры цветка. А затем рисую пушку.

— Почему? — повторяет девочка и смотрит на меня с любопытством, даже весело, моим отговоркам она явно не верит.

У меня не то настроение, чтобы разыгрывать какую-нибудь роль, и неожиданно для себя я зачем-то начинаю делиться с ней своими мыслями. Я говорю ей, незнакомому мне ребенку, что человек я страшно непостоянный, когда-то собирался стать пастором, потом археологом, затем естествоиспытателем и наконец поэтом. Эти мои стихи, сообщаю я ей, — беспомощные вирши, дилетантские поделки, вялый отголосок…

— Чепуха какая! — перебивает меня гостья. — Дедушка считает иначе! И мама!

Я чувствую, что моя искренность смешна, и, чтобы скрыть замешательство, гляжу на часы.

— Когда ты бросил сочинять стихи? — спрашивает девочка, ничуть не смутившись.

— Ранней осенью, — отвечаю я. — Третьего сентября.

— В тот день, когда разразилась война, — говорит она, немного подумав.

— Да.

Она смотрит на меня так, словно я предстал перед нею в новом свете.

— Я была в Федле в воскресенье третьего сентября и уехала оттуда на следующее утро. Я помню, что сказал дедушка вечером, когда мы слушали известия по радио. Он сказал: «Теперь каждый должен писать стихи».

— Незачем писать стихи в военное время.

— Ну-у, — тянет она. — Всегда где-нибудь да шла война.

— Не мировая.

— Значит, всем поэтам надо прекратить писать стихи?

Я не знаю, что сказать, я не готов к дискуссии на такую серьезную тему, тем более с девочкой, меня бросает в пот.

— Папа мой — моторист на траулере. Он не перестал выходить в море.

— Это разные вещи.

— В море он рискует жизнью. А наши поэты жизнью не рискуют.

— Верно, но, может быть, опасность грозит их душам.

— От этого им не хуже, — напрямик отвечает она. — Дедушка говорит, что поэт сочиняет лучшие свои стихи именно тогда, когда его душе грозит опасность.

Я совершенно запутался, мне не поколебать мою нежданную гостью. Надо либо сложить оружие и пообещать состряпать стихотворение по случаю семидесятилетия ее дедушки с хутора Федль, либо еще раз попытаться убедить ее, что она обращается не по адресу — как гласит поговорка, пришла за шерстью в козий хлев. Я испытываю беспредельное унижение и все же предпочитаю быть откровенным до конца.

— Очень может быть, что поэты сочиняют лучшие стихи, когда их душе грозит опасность, — говорю я. — Да вот беда — я-то никакой не поэт и даже не рифмоплет.

— Какая чепуха! Какая несусветная чепуха!

Глаза девочки, темные и ясные, не замутненные опытом и зрелостью, лучатся теплом. Когда же до нее наконец доходит, что я говорю совершенно серьезно, выражение веселой доброжелательности сходит с ее лица, уступая место сосредоточенной задумчивости, словно она решает заковыристую арифметическую задачу. Она опускает взгляд и принимается теребить перчатки, лежащие на коленях.

— Эх, — разочарованно произносит она, — мне так хотелось доставить дедушке удовольствие! Я радовалась, что пошлю ему твои стихи.

Звучание ее голоса, ее руки, длинные веки, добрый взгляд, щека, рот — все это вдруг трогает меня, напоминает минувшие годы, былые весенние дни.

— Если бы я когда-нибудь бывал в Тиндадалюре, — слышу я свой голос, — знал твоего дедушку или хотя бы его биографию, то, быть может, я и попытался бы…

— Он седой, — говорит она. — Бородатый. Хочешь, я сбегаю за его снимком?

— От снимков не много проку, — замечаю я. — Он давно живет в Федле?

Она, не задумываясь, отвечает:

— Дедушка женился рано, в самом конце века он взял хутор своего отца, поначалу едва-едва сводил концы с концами, но во время первой мировой войны дела его поправились, а в двадцать восьмом году он построил добротный жилой дом, двумя годами позднее — амбар и хлев, потом опять обеднел, когда начался кризис, но перебился и сейчас, можно сказать, живет неплохо. — Правда, она считает, что оба они — дедушка и Хёрдюр — такие добрые, так готовы поддержать любого, помочь, что хутор Федль давным-давно пошел бы с молотка, если бы не покойная бабушка — прекрасная хозяйка, щедрая, но и осмотрительная, решительная, но не властная. Гвюдридюр, жена Хёрдюра, во многом похожа на бабушку, да это и понятно, они в дальнем родстве.

Некоторое время в комнате царит молчание. Я рисую старинный крестьянский двор с тремя фронтонами[15] и флюгером на одном из них. На улице зажигаются фонари, на лестнице слышны шаги — это возвращается мой сосед, безработный.

— Нехорошо хвалить своих родственников, — говорит девочка. — Но они такие славные люди.

Я не нахожусь, что ответить, и, чтобы выйти из затруднительного положения, задаю несколько вопросов. В результате гостья рассказывает мне несколько историй про своего дедушку. Большую часть их я перезабыл, но кое-что до сих пор в памяти. Например, дедушка очень любил животных и, в частности, полностью запретил охоту на куропаток в Федле. Однажды весенним днем много лет тому назад он увидел, что на другом берегу реки в болоте увязла овца и два ворона, каркая, прыгают с кочки на кочку, подбираясь к ней, чтобы выклевать глаза. Шел теплый дождь, в горах таял снег, вода в реке была бурой. Дедушка понял, что, если пойдет за лошадью, вороны искалечат овцу, и решил не терять даром времени. Он нагрузился камнями — тяжелого человека течению смыть труднее — и вошел в реку. Вода в самом глубоком месте доходила ему до груди, чуть ниже по течению поток пенился над подводной ямой, но он целым и невредимым перебрался на противоположный берег и вытащил овцу из трясины. До шестидесяти лет он каждую осень один отправлялся на последние поиски овец[16], на несколько дней уходил далеко-далеко в горы, ночуя под нависающими скалами или в широких трещинах. Порой он попадал в такие переделки, что чудом оставался жив, но обязательно находил несколько овец и в любую непогоду пригонял их домой. Однажды в середине зимы на соседнем хуторе заболел хозяин, и дедушка пошел на лыжах за доктором через пустошь. Они — дедушка и врач — пустились в дорогу под вечер, а погода не сулила ничего хорошего. Только они вышли на пустошь, как их накрыл страшный буран. Доктор хотел было повернуть назад, но дедушка сказал, что он с пути не собьется, а доктору, крепкому и здоровому человеку в расцвете лет, не трудно будет идти за ним следом; кроме того, до ближайшей горной хижины[17], правда полуразвалившейся, всего два часа ходу, а там, если будет нужда, они смогут укрыться от непогоды, подкрепиться взятыми на дорогу припасами, хлебнуть коньяку, почитать друг другу римы и порассказать истории о привидениях[18]. Лишь часам к трем на следующий день они добрались до человеческого жилья — порядком усталые, но не обморозившиеся и очень оживленные. Через два дня, когда болезнь отступила и пациент совсем поправился, доктор признался, что поход у него был чертовски приятный и интересный.

Снова шаги на лестнице — это поднимается старый рабочий, отец безработного, он проходит в кухню и зовет свою жену.

Как-то с одной бедной вдовой в Тиндадалюре приключилась беда: во время весенних холодов у нее погибло пять суягных овец. Узнав об этом, дедушка промолчал, только бросил быстрый взгляд на бабушку. А когда овец согнали на клеймение и стрижку, сказал, что никогда еще не было в Федле такого хорошего окота, несмотря на то что времена сейчас трудные, и пометил клеймом вдовы десяток своих ягнят. Сыновьям этой вдовы он часто давал почитать свои книжки — как, впрочем, и многим другим толковым молодым людям в долине, — а одного из них убедил пойти учиться. Если он протягивал соседям руку помощи, то никогда не распространялся об этом, и мало кто знал, что он оплатил учение трех неимущих юношей, ради чего даже сам залез в долги. Один из этих юношей стал врачом, а другой — директором школы. Оба они, как только начали прилично зарабатывать, хотели вернуть дедушке деньги, которые он на них истратил, но он сказал, что пусть они лучше сочинят стихи о бекасе. Третий юноша стал пастором в богатом приходе и, видимо, так и не отблагодарил дедушку.

Девочка умолкает. Соседи — отец и сын — затевают на кухне ссору, очереди брани проникают в мою комнату через дверь и стены. Старуха, как обычно, пытается их помирить.

— Очень уж любит дедушка бекаса, особенно когда тот весной заводит свои песни, — говорит девочка.

Я не могу допустить, чтобы она начала прислушиваться к перебранке за стеной. Взглянув на часы, я спрашиваю ее, не может ли она завтра зайти ко мне в это же время.

— Значит, ты сочинишь стихотворение? — Она смотрит на меня так, словно я посулил ей златые горы. — Так я и думала! Я ужасно рада!

— Я ничего не обещаю, быть может, попытаюсь…

Гостья уже не тянет свои перчатки за большие пальцы, она просит у меня прощения за доставленное беспокойство и за все, что наболтала.

— Надеюсь, на тебя найдет вдохновение, — говорит она и протягивает мне на прощанье руку. — До свиданья.

Она уходит, а я все думаю и думаю о ее поручении, беспрерывно кружу по комнате между комодом и столом и уже не слышу, как лаются отец с сыном. «Он выучил мое стихотворение наизусть, — говорю я себе, — он хочет помнить его на случай, если ослепнет». Я забываю о войне и смерти, меня словно обвевает теплый горный ветерок, что-то начинает шевелиться у меня в груди, что-то начинает расти. Перед моими глазами возникают далекая долина, пустоши и горы, золотисто-зеленый луг, выгон и поровшие вереском склоны. Гул реки, протекающей в долине, наполняет мою комнату, бекас летает над книгами и газетами. Навстречу мне идет старик — он приветливо смотрит на меня, показывает на свой хутор и декламирует короткий стишок. Постепенно лицо его увеличивается в размерах, оно четко вырисовывается на фоне неба, как диковинной формы гора, а седые волосы и борода развеваются на ветру. Я сажусь за стол и отдаюсь во власть неожиданно возникшего ритма, пишу строчку стихов, вскакиваю, расхаживаю по комнате, снова хватаю карандаш и записываю еще две строки. Я начал писать стихотворение о дедушке с хутора Федль!

Часы идут, но я словно в угаре и не замечаю этого. Уже поздно вечером я быстро надеваю пальто и кратчайшим путем несусь в центр, чтобы перекусить. Перед гостиницей «Исландия» я спохватываюсь, быстро ощупываю свой кошелек и захожу в тесное, грязноватое помещение на Хабнарстрайти, где женщина-инвалид и рыжеволосый, краснолицый здоровяк держат дешевую забегаловку. Народу совсем немного: два парня в поношенной одежде, покуривая, читают каждый свой кусок газеты, да пьяный над бутылкой пива разглагольствует о том, как ужасна жизнь. Здесь я уже давно постоянный клиент, и здоровяк кивает мне, а женщина произносит «добрый вечер». Я ем бутерброды и пью горячий кофе из треснувшей глиняной кружки с синим ободком, а перед глазами у меня стоит незнакомая долина, на меня глядит обветренное лицо, и на мгновение, словно луна, проглядывающая сквозь облака, откуда-то выплывают строки стихов. Я заказываю еще кружку кофе, пью, обжигаясь, достаю подаренный мне к конфирмации кошелек и расплачиваюсь. Пьяный, качаясь, подходит ко мне, кладет руку на плечо и говорит:

— Ты счастливый человек.

Я не отвечаю и хочу уйти, а он не отпускает меня, несмотря на окрики здоровяка, и, протянув ладонь, говорит:

— Только крону, завтра верну.

— Калли! — кричит здоровяк. — Стреляй в другом месте!

Я даю ему крону, но он тут же просит вторую; когда я даю ему третью, хмель вдруг слетает с него, он смотрит на меня довольно трезвыми глазами и произносит:

— Погадать тебе?

— В другой раз.

— Друг, — говорит он, — тебе грозит большая опасность, тебя хотят убить, на земле нет места свободному человеку.

— Веди себя прилично! — одергивает его здоровяк. — Иначе я вызову полицию!

— Ты молод, и тебя хотят убить, — повторяет пьяный. — Друг, остерегайся их, они жаждут завладеть твоей душой.

Я поспешно ухожу, тороплюсь домой, словно меня ждут неотложные дела, сажусь за стол, кладу перед собой листок бумаги и вновь оказываюсь во власти удивительного ритма. Тиндадалюр превращается в самое Исландию, Торлейвюр с хутора Федль — в весь исландский народ с его тысячелетней историей, юбилейное стихотворение принимает новый облик, оно само отбрасывает некоторые уже написанные строфы и впитывает в себя новые. Какая ночь! За обледенелым окном царит мрак, меня всего трясет, я сочиняю стихи не переводя дыхания, меня бросает то в жар, то в холод, я преисполнен чувства благодарности и возношу хвалу богу. Под утро я перечитываю стихотворение от начала до конца — да, ошибки быть не может, наконец-то мне удалось создать произведение искусства. Я гляжу на фотографии мамы и бабушки, укладываюсь на кушетку, гашу свет. И засыпаю, едва коснувшись головой подушки.

Когда я просыпаюсь, в комнате адская стужа, в мою мансарду сочится сероватый рассвет, все не такое, каким было шесть-семь часов назад. Я бреюсь, умываюсь и, не взглянув на стихотворение, иду на Хабнарстрайти, ем в забегаловке бутерброды, пью молоко и кофе. На обратном пути захожу в читальный зал при библиотеке на Ингоульфсстрайти и просматриваю три газеты. Слава богу, ничего нового, на фронтах без перемен. Я иду обратно в центр, покупаю в маленьком канцелярском магазинчике несколько листов дорогой писчей бумаги, неторопливо бреду домой на улицу Сваубнисгата, попутно разглядывая в витринах самые невероятные предметы, включая дамские шляпки и стиральный порошок. И вот я уже в своей комнате, и мое пальто висит на крючке. Я отодвигаю стул от стола, вынимаю из верхнего ящика комода трубку и кисет, закуриваю и начинаю пускать дым. Курильщик я никудышный, трубку эту мне почему-то вздумалось купить весной 1938 года, когда я готовился поехать на строительство дороги, где потом и посасывал ее иногда вечерами в палатке. На сей раз я решаю, что трубка даст мне заряд бодрости, я сижу и непрерывно выпускаю струи синего дыма, как Йоуаким Йоунссон за работой. Однако волшебная уверенность минувшей ночи никак не желает вновь прийти ко мне. В конце концов я опять пододвигаю стул к столу и перечитываю юбилейное стихотворение.

Боже милостивый! У меня опускаются руки. Дневной свет оказывается губительным для этого длинного стихотворения. Никакое это не произведение искусства, а всего лишь убогие вирши. Одни строки ходульны, словно заимствованы из речи на собрании молодежного союза, из других выпирают затертые рифмы — «счастье» и «ненастье», «хладный» и «отрадный». Как я ни ищу, не могу найти тех грандиозных образов, которые виделись мне ночью. Я бы с удовольствием разорвал стихотворение и выкинул клочки в окно, но я дал девочке слово написать стихи о ее дедушке и велел сегодня прийти за ними. Обескураженный и опечаленный, я кладу перед собой листы дорогой бумаги, готовясь переписать стихотворение — обрядить моего рифмованного уродца в парадные одежды. «Торлейвюру Эгмюндссону семьдесят лет», — старательно вывожу я в верхней части листа, как будто тщательность оформления способна до некоторой степени компенсировать убожество моего опуса. Я пытаюсь кое-что подправить, меняю слова и целые строчки, но убеждаюсь, что из лужи океана никак не сделать. Ночь еще раз обманула меня. Больше я никогда не буду пытаться сочинять стихи.

Уже начинает смеркаться, когда девочка стучит в дверь. В руке у нее черный портфель. Как и накануне, она здоровается со мной за руку. Я сконфуженно протягиваю ей стихотворение и говорю:

— Плохо получилось. Будь у меня достаточно времени, скажем месяца два-три, тогда, может, и вышло бы что-нибудь поприличнее.

— Какое длинное стихотворение! — радостно вскрикивает она, мгновенно развернув лист. — Ты не спал всю ночь!

Она хочет тут же прочитать его, но я смотрю на часы и сообщаю, что у меня мало времени: надо срочно написать одно письмо. Я не предлагаю ей сесть на кушетку. От ее радости я чувствую себя еще более несчастным.

— Ну, огромное тебе спасибо, — говорит она, роясь в портфеле. — Сколько я тебе должна?

— Я не коммерсант, — резко отвечаю я, — эти стихи не товар для продажи.

— Ты с ума сошел! Такое длинное стихотворение! Если ты не дашь мне заплатить, я его не возьму.

— Тогда выкинь его.

Какое-то время мы препираемся, и, чтобы положить этому конец, я отвинчиваю колпачок от ручки и второй раз вру, что должен срочно написать письмо.

— Ты всю ночь не спал и не даешь мне заплатить, — говорит она. — Может быть, я могу отблагодарить тебя как-нибудь иначе?

Я качаю головой.

— Никак? — Она краснеет от смущения и бросает быстрый взгляд на мое пальто, на разошедшиеся швы. — Мама очень хорошо шьет, она такая мастерица…

— Нет, — перебиваю я ее, — мне ничего не нужно.

— Ладно, не буду тебя больше задерживать. — В голосе ее снова звучат взрослые интонации. — Надеюсь, мы с мамой когда-нибудь сумеем отблагодарить тебя за стихотворение.

Морозные узоры на окне слегка побледнели, сегодня батарея теплее, чем вчера. Через две-три недели старик в далекой долине получит толстое письмо от своей внучки. Он наденет очки и прочитает двенадцать строф, сочиненных к его юбилею Паудлем Йоунссоном. Возможно, они не произведут на него особого впечатления, а возможно, доставят ему некоторое удовольствие. Да какое это имеет значение, ведь Земля — лишь песчинка в бесконечной Вселенной, а люди так малы, что этого не выразишь словами.

Вспомнив о разошедшихся швах, я принимаюсь искать швейные принадлежности покойной бабушки. Да, какое-то время я был во власти детских мечтаний, но теперь это позади. Теперь мне хочется одного: быть добропорядочным и выглядеть благопристойно. И еще надо позаботиться об обеде.

3

То, что я сейчас пишу, — не роман и не повесть о любви. Я пытаюсь описать удивительное состояние души — моей собственной и других людей. Страниц написано немного, и все же я в затруднении. «Кое-что лучше обойти молчанием», — вполголоса говорю я себе, разглядывая фотографию молоденькой девушки с бусами на шее. Эту фотографию я получил в подарок примерно в то время, когда сочинил стихотворение в честь юбилея Торлейвюра с хутора Федль. Грустный и озабоченный, я остановился перед книжным магазином на Эйстюрстрайти, стараясь рассмотреть витрину сквозь полузамерзшее стекло, как вдруг услышал знакомый голос:

— Никогда ты вечерами дома не бываешь!

Я заливаюсь краской, как-то весь слабею и снимаю шляпу.

— Здравствуй, — выдавливаю я из себя.

Девушка смеется.

— Я ходила к родственнице, — сообщает она. — Пошла по твоей улице, а у тебя в окне света не было. Вчера я там тоже ходила со знакомыми девочками.

— Вчера я рано лег спать. Не спал накануне.

— А что ты делал?

— Да так, ерунда.

— Фу! Ты, конечно, развлекался в «Борге»[19]!

— Нет, я там за всю зиму ни разу не был.

— Врешь! Разве ты не любишь танцевать?

— Я не умею танцевать.

— Бабушке рассказывай!

— Ей-богу, — отвечаю я, стыдясь своего невежества и одновременно чувствуя укол в груди. — А ты часто ходишь в «Борг» на танцы?

— Часто? — переспрашивает она. — Нет. Меня никто не приглашает.

Я предпочитаю промолчать. Стою влюбленный на Эйстюрстрайти — бедный, безработный мечтатель — и даже не могу пригласить девушку в приличное кафе и угостить ее кофе с пирожным. Вечер ясный и морозный, прохожие смотрят на нас, особенно на меня, и кажется, они в курсе моего финансового положения, знают, что в моем похожем на гармошку кошельке со множеством отделений всего две монетки — две кроны. Надеяться мне не на что, и самое правильное было бы попрощаться и поскорее уйти. Я благодарю бога, что вовремя зашил прорехи на пальто.

— Что это ты такой официальный? — спрашивает она. — Все о книжках думаешь?

— Нет, — растерянно отвечаю я.

— Кстати, ты куда идешь?

— Да так, никуда. Домой возвращаюсь.

— Девять уже есть?

Я смотрю на часы.

— Без шести.

— Давай попробуем попасть в кино.

— Не сегодня, — пугаюсь я. — Завтра.

— А почему не сегодня?

Я не знаю, что сказать. Лепечу, что нет настроения, да и с головой что-то, наверное, следует очки выписать.

— Завтра мне надо сидеть дома, — отвечает она. — К маме завтра ее знакомые тетки придут.

— Ну а потом? Скажем, в субботу?

— Хорошо, — говорит девушка. — Наверное.

Она тем не менее не сдается, идет со мной по улице и расспрашивает о здоровье. Ей хочется знать, часто ли у меня бывают головные боли, что у меня со зрением, я ведь такой молодой. Ее внимание трогает меня, так хочется сказать ей правду, но решиться на это я не в силах и поэтому пытаюсь вести себя как мужчина. Ничего страшного, вообще-то я здоров как бык, а голова болит оттого, что я слишком много сижу без воздуха, мне уже получше.

— Все-таки сходи к глазнику, — говорит она. — А то совсем глаза загубишь чтением.

Мы идем от центра по улице Лайкьяргата, выходим к Озерцу; в спину нам дует ветер, холодный ветер пронизывает нас в этот январский вечер 1940 года. На фоне усыпанного звездами неба четко вырисовывается шпиль Свободной церкви, лунный свет сливается с заревом огней, ниже Млечного Пути всеми цветами радуги играют волны северного сияния.

Мне не по карману угостить девушку кофе с булочкой, зато я могу обратить ее внимание на бесконечность, на луну и звезды.

— Посмотри на северное сияние, — говорю я ей. — Какое это счастье, когда в военное время можешь любоваться северным сиянием.

— Как ты высокопарно говоришь, просто жуть, — отвечает она. — А коньки у тебя есть?

— Нет, а у тебя?

— Я отдала их в ту осень, когда конфирмовалась.

— Какой прекрасный вечер, — говорю я. — Ты видишь Скотниц[20]?

— Каких скотниц?

Я показываю на небо.

— А Плеяды?

— Да-а, — говорит она в ответ. — Я и не знала, какой ты молодец.

Я останавливаюсь и окидываю взглядом небосвод.

— Вон Северная звезда, точнее, Полярная…

— Холодно что-то, — перебивает она. — Ты куда идешь?

— Как скажешь.

— Пойдем обратно?

Бесконечность Вселенной, мириады искрящихся небесных тел, движущихся по своим таинственным орбитам, луна и полярное сияние — от всего этого безмолвного великолепия зимнего вечера мне мало проку. Как грустно, когда у тебя ни гроша — и ты не знаешь, что делать. Теперь холодный ветер дует нам в лицо, мы лишь изредка перебрасываемся словами. Наконец дома снова защищают нас от ветра. Я знаю, девушке надоело бродить по городу, сейчас она попрощается и пойдет домой. Но когда мы доходим до площади Лайкьярторг, она вдруг спрашивает:

— У тебя дома, наверное, уйма книг?

— Кое-что есть.

— Дашь мне какой-нибудь роман? Мне сейчас читать нечего.

— С радостью покажу тебе свои книжки, — отвечаю я, воспрянув духом. — Среди них есть и хорошие.

— Ужасно люблю почитать перед сном в постели, — говорит она. — Особенно если книжка занимательная.

Мы направляемся ко мне домой, и по пути, в самом конце переулка Скоулавёрдюстигюр, мне приходит в голову блестящая мысль. Я прошу девушку подождать, забегаю в магазинчик и, опустошив кошелек, покупаю на две кроны шоколада. Настроение у меня исправляется, все пути вдруг кажутся мне открытыми и доступными. Завтра что-нибудь подвернется, покойная бабушка говаривала, что богу противно, когда люди беспокоятся о куске хлеба. На самый худой конец я продам замечательную старинную книгу, напечатанную в Храхпсее, или напомню о долге Стейндоуру Гвюдбрандссону, знакомому, с которым мы вместе работали на строительстве дороги и который брал у меня взаймы в позапрошлом и прошлом году.

— Вот ты говорил насчет кино в субботу, — начинает девушка. — В «Старом кино» идет отличный фильм. На какой сеанс пойдем — на семь или на девять?

— Тебе решать.

— Я бы пошла на девять. Ты купишь билеты?

— Конечно.

— Мне не хочется, чтобы ты на меня тратился, я могу заплатить за себя сама.

— Ерунда какая, я тебя приглашаю.

— Ну хорошо, спасибо. А можно потом я тебя приглашу?

— Можно, если у тебя окажется миллион.

— Долго тебе придется ждать. Разве что я поеду в Голливуд и стану кинозвездой.

Я не решаюсь сказать ей, что она уже сейчас прекрасна, как кинозвезда, и ездить в Голливуд ей незачем. Я вновь чувствую свою серость, поскольку речь заходит о кино и знаменитых артистах. Кто, по-моему, самая очаровательная — Марлен Дитрих, Дороти Ламур, Динна Дурбин или Джинджер Роджерс? По ее мнению, Клодетт Кольбер как актриса на голову выше Греты Гарбо. Девушка сообщает мне, что терпеть не может Питера Лорра и Чарлза Лаутона. Она без ума от Кларка Гейбла и Роберта Тейлора. А какого артиста я считаю самым великим?

— Чаплина, — отвечаю я и в тот же миг обнаруживаю, что презираю Кларка Вилку и не выношу Роберта Портного[21]. Но завидую их сложению, манере держаться и цвету волос.

— Чаплин ужасно смешной, — говорит девушка. — Но некрасивый. Я не могла бы влюбиться в Чаплина.

— Он великий художник.

— Может быть. Но он некрасивый.

Мы входим в дом № 19 на улице Сваубнисгата и поднимаемся по лестнице. Судьба благосклонна ко мне: соседи не собачатся, а слушают радио. Я зажигаю свет и вешаю пальто на крючок, но девушка пальто не снимает, она задерживаться не собирается, только хотела взглянуть на мою комнату. Ну, и книжку взять.

Я показываю на кушетку. Может быть, она все-таки присядет на минутку?

— Почему ты так тихо говоришь?

— Тут так слышно все.

— Ну и что?

Я заливаюсь краской и не смею посмотреть ей в лицо.

— Ничего, — вконец смешавшись, отвечаю я, — ничего.

— Я, во всяком случае, не боюсь, меня пусть хоть все слышат, — говорит она, садясь, и показывает на снимки. — А кто эти женщины?

— Мама и бабушка.

— Они живы?

— Обе умерли.

— И отец твой тоже?

— Да.

— У тебя нет его фотографии?

— Нет.

— А братья или сестры есть?

Я качаю головой.

— И нет никаких родственников в Рейкьявике?

— Насколько я знаю, нет.

Воцаряется короткое молчание. От сочувственного взгляда девушки я теряюсь еще больше, чувствую себя самым жалким, самым рыжим, самым тощим, самым невзрачным человеком на свете, одетым хуже всех и менее чем кто бы то ни было способным понравиться красивой девушке. Наконец я вспоминаю про шоколад в кармане пальто, вскакиваю, достаю плитку и сдираю с нее обертку с такой поспешностью, словно от этого зависит моя жизнь.

— Вот шоколад, — говорю я. — Угощайся.

— Очень вкусно. А что ты сам не берешь?

— Не хочется.

— Ну нет, составь мне компанию.

Я отламываю крохотный кусочек, отправляю в рот, собираясь пососать его, но неосторожно делаю глотательное движение и уже чувствую, как в желудке поднимается буря. Я молю бога, чтобы в животе не заурчало. Тем не менее мои внутренности начинают глухую песнь, и, спасая положение, я спокойно и невозмутимо закуриваю трубку и постукиваю пальцами по столу, выбивая какую-то мелодию. Мало-помалу строптивые звуки утихают, во всяком случае на время. Кажется, девушка не обратила на них никакого внимания. Она задумалась. Я снова угощаю ее шоколадом, но она лишь рассеянно кивает головой. Ее шляпа украшена двухцветным пером. Волосы отливают червонным золотом.

— Знаешь, — вдруг говорит она. — Не надо было покупать мне рождественский подарок.

— Я ничего не покупал.

— Ты подарил мне книжку стихов. И подсвечник.

— Мне хотелось… Я подумал, вдруг у тебя нет подсвечника.

— Я сказала маме, что подсвечник мне подарила подруга. А книжку стихов — другая подруга. Мне так повезло, почтальон отдал посылку именно мне. Ну и удивилась же я!

— Я думал, может, ты любишь стихи.

— Конечно, я ужасно люблю стихи. И подсвечник — он такой красивый и необычный. А свечка красная. Я, наверное, никогда не решусь ее зажечь, жалко будет. Она стоит на столе, в нашей с Гюггой комнате.

— Какое стихотворение тебе больше всего понравилось?

— Не знаю. Пожалуй, надо их перечитать.

— Покажу-ка я тебе мои книжки со стихами. — Я иду к комоду и выдвигаю ящик. — Хочешь почитать — бери любую.

— Лучше ты покажешь их мне в другой раз, — просит она. — Я жутко люблю стихи, но… я их иногда плохо понимаю.

Я задвигаю ящик, снова усаживаюсь на стул и неумело пускаю дым. Девушке скучно, что мне делать? Я не решаюсь ни прочитать ей стихи Йоунаса Хадльгримссона, которые всего лучше могли бы передать мои чувства в этот момент, ни предложить посмотреть цветы, которые собрал этим летом и наклеил в альбом. Таволга на белой бумаге, увядший горный одуванчик, выцветший луговой сердечник — это всего-навсего тень былого. Они лишены аромата, и здесь нет ни травы, среди которой растут эти цветы, ни мха, ни вереска, нет неба над ними, нет великолепного света, нет легких облаков. И еще мне хочется посоветоваться с девушкой о моем будущем, раскрыться перед ней, рассказать о моей любви и надеждах. Я ждал этого вечера пять недель, а теперь совершенно оробел, у меня отнялся язык — хоть я и читал Фрейда и Адлера. Ужасно.

— Зря ты делал мне рождественские подарки, — повторяет она. — Между прочим, я сразу же поняла, что посылка от тебя. На карточке не было подписи, только слова: Привет от чудака. Как это на тебя похоже. А ведь говорила-то я с тобой всего два раза и почерка твоего не знаю. Хотелось бы мне иметь такой красивый почерк.

— Еще шоколаду?

— Я скоро его докончу. А это верно, что на карточке написано — что ты чудак?

Я выковыриваю пепел из трубки, не зная, что ответить. И как это меня угораздило написать такое идиотское рождественское поздравление и назвать себя чудаком!

В этот момент за стеной слышатся громкие голоса: папаша с сыном начинают собачиться.

— Ты не такой, как другие.

— Чем же?

— Кое-чем.

— Я у бабушки воспитывался, — говорю я.

— Послушай, — она неожиданно понижает голос, — чудакам нравится иметь фотографии своих знакомых?

— Ты это о чем?

— Ни о чем, — отвечает она. — Угадай.

Я с любопытством смотрю на нее, но ничего не понимаю, а от ее улыбки теряюсь еще больше. Отец с сыном перестали, слава богу, ругаться, старуха разговаривает с невесткой, сквозь стену доносится тихое звучание радиоприемника. Играет струнный оркестр.

— Это я так, ни о чем, — говорит девушка. — Ну, пора домой.

Мне кажется, сердце сейчас выпрыгнет у меня из груди.

— Ты же только что вошла, — говорю я. — У тебя что, срочные дела?

— Как знать, — отвечает она. — Так где же тот роман, который ты хотел дать мне почитать?

Я вынужден признаться, что романов у меня, к сожалению, немного. А она читала «Викторию»?

— Английскую королеву, что ли?

— Нет, «Викторию» Гамсуна.

— Ее я не читала. Интересно?

— Это любовная история, — говорю я, и сердце мое бешено колотится. Я показываю на угол: — По-моему, она среди верхних книг в чемодане.

Девушка идет в угол, оглядывает чемодан, берет несколько книжек, сдувает с них пыль, но «Викторию» найти не может. Я тоже принимаюсь за поиски, стена под крышей косая, и мне приходится согнуться, руки мои трясутся так, что несколько книг падают на пол. Когда я в конце концов обнаруживаю «Викторию», волосы девушки — удивительно мягкие, золотистые и благоухающие — касаются моего лба. В тот же миг я перестаю видеть «Викторию» и весь чемодан с книгами, я забываю о своей робости, наклоняю голову к этому мягчайшему золоту и вот уже касаюсь еще более мягкой щеки. Один из нас говорит: «Я люблю тебя». Другой отвечает: «Я люблю тебя на всю жизнь». Мы падаем в объятия друг друга, молча и дрожа, затаив дыхание и закрыв глаза, будто для нас нестерпимо ярок слепящий свет тех миров, которые мы ощущаем друг в друге. После первого поцелуя я чувствую себя так, как перед алтарем во время конфирмации.

— У меня в сумке есть для тебя одна вещичка, — шепчет она. — Подарить тебе мою фотографию?

Я в состоянии только произнести ее имя.

— Кристин, — говорю я. — Кристин.

— Любимый мой чудак, — шепчет она. — Любимый мой отшельник. Называй меня Дилли.

4

На следующее утро я все еще находился во власти очарования минувшего вечера, хотя был голоден и сидел без гроша. Будущее рисовалось мне в радужных красках. Любовь как бы завела в моей груди некий часовой механизм. Чего бояться молодому человеку, жениху красивой девушки, надеющемуся на себя да на бога? Тем не менее я стал думать, не продать ли сегодня же замечательную старинную книгу, напечатанную в Храхпсее. И невольно взглянул на фотографию бабушки. Книга эта принадлежала ей, молодой девушкой она читала ее в доме своих родителей и, несомненно, почерпнула в ней немало мудрости. И я тут же понял, что никогда без боли душевной не смогу продать эту книгу, эту древнюю фамильную реликвию, эти пожелтевшие страницы с плотным готическим шрифтом, переплетенные в прочную кожу. К тому же несколько крон не спасали положения, они лишь дали бы мне передышку на короткое время: так было, когда я под рождество продал часы Женского союза и кое-какую мелочь. «Может, что-нибудь подвернется», — сказал я себе и надел пальто. В этот момент старуха соседка пригласила меня на кухню и угостила кофе с белым хлебом. Не помню, чтобы когда-нибудь я испытывал такое глубокое чувство благодарности и радости.

— Сегодня рано утром здорово мело, — сказала старуха. — И небо хмурое, просто ужас.

— К полудню разгуляется, — ответил я.

— Прямо до костей пробрало, когда я за молоком ходила. Зима, видно, суровая будет.

— Нет, — возразил я, — скоро потеплеет.

— Мне осенью приснился сон, — продолжала старуха. — Будто я вышла проверять сеть, что мой покойный отец поставил. Только стала кумж пересчитывать, как проснулась. Я заметила, что кумжа во сне к долгой и морозной зиме.

— А мне бабушка говорила, что рыба во сне к солнечной погоде.

— Самое для меня скверное — это когда погода меняется. Просто гроб. Сразу на сердце действует.

Она сидела напротив меня за кухонным столом и, как обычно, вся тряслась. Взгляд у нее был неподвижный и пустой, лицо бледное, кожа болезненно-дряблая, уголки рта опущены, волосы седые. До сих пор явственно вижу этот взгляд.

— Что думаешь о войне? — спросила она. — Долго она продлится?

На этот вопрос при всем моем несгибаемом оптимизме я ответить не мог и не хотел и потому пророчествовать не стал. В это утро война казалась мне бесконечно далекой, словно шла на другой планете.

— Как по-твоему, все подорожает?

— Трудно сказать.

— Я помню, как все подорожало в первую мировую войну. Мы тогда только переехали в Рейкьявик и ютились в жутком подвале. Все дорожало с каждым днем. А испанка унесла наших старших дочек, Сольвейг и Гвюдлёйг. Я тоже чуть не отправилась на тот свет, с тех пор я совершенная развалина. Уж не говорю о том, что со мной теперь стало.

Молчание.

— Наверное, и эта война нам какую-нибудь эпидемию принесет.

— Мама! — раздался грубый голос. — Мама!

— Да-да, — ответила старуха, поднимаясь.

— Ты что, хочешь нас без кофе оставить?

— Несу, Хьялли. Я думала, вы спите.

— Мы давно проснулись, — крикнул ее сын.

Я поблагодарил за угощение и ушел. На душе у меня было легко и радостно, я будто заново родился в новом мире. Холодный ветер почти утих, правда, над городом висели мрачные серые тучи, а Эсья[22] была закрыта пеленой снега. Куда я пошел? Я двинулся кратчайшим путем в центр, на Ингоульфсстрайти, где размещается биржа труда, зарегистрировался и спросил хмурого чиновника, не подскажет ли он мне что-нибудь насчет работы. Он бросил на меня быстрый взгляд и сказал: «Наведывайся». Я был так оптимистически настроен, что его слова прозвучали для меня как обещание хорошей должности. «Наведывайся»! Этот молчаливый и серьезный человек едва ли произнес бы такие слова, если б не надеялся мне помочь. А пока он подыскивает мне работу, я как-нибудь перебьюсь.

Я поднял воротник пальто и быстрыми шагами направился в гавань. Ничего хорошего: сарай, где грузчики проводят время в ожидании работы, был битком набит угрюмыми людьми. Правда, у здания Пароходной компании я встретил старого знакомого, толстяка лет шестидесяти, который одно время жил в нашем селении и сушил палтуса. По его предсказаниям, скоро обязательно настанут лучшие времена: из-за войны резко подпрыгнут цены на рыбу и ворвань, и работы для всех будет сколько душе угодно.

— Не верю ни капли, что немцы начнут обстреливать наши суда. На что им наши скорлупки? А вот с англичанами они сведут счеты, — с важностью произнес он и угостил меня нюхательным табаком. — При хорошей путине и в Дьюпифьёрдюре жизнь наладится. Я бы и сейчас там оставался, если бы моей бабе не приспичило переехать сюда к детям.

Война. Все только и говорят что о войне. Я пошел дальше, думая об одном — о событиях вчерашнего вечера и нашем с Кристин будущем, — и вдруг лицом к лицу столкнулся с человеком, под началом которого два лета проработал на строительстве дороги. Я сказал, что не собираюсь задерживать его, просто случайно шел тут мимо. Не поможет ли он мне найти работу, хоть на несколько дней?

— А что, — спросил он удивленно, — ты уже закончил гимназию?

Я замялся.

— Нет, не совсем.

— Экстерном готовишься, как в прошлом году?

— В эту зиму я мало занимался.

— А что же ты делал?

— Я просто хотел сказать, что мало сидел за учебниками.

— Значит, работу ищешь? А какая сейчас работа? Всюду застой, и до начала путины оживления ждать нечего. В Эйяр[23] или, скажем, в Сандгерди[24] ты тоже не поедешь, если намерен весной сдавать экзамены. — Он добродушно оглядел меня. — Да возьмись ты, Палли, дорогуша, рыбку-то чистить, тут тебе и крышка, уж больно вы все, книжники, узкоплечие и тощие, лишь голова у вас да ученость!

Он ненадолго задумался и продолжал:

— Я тут вчера вечером беседовал о нынешнем положении и видах на будущее с депутатом альтинга, добрым моим другом и родственником Баурдюром Нильссоном из Акрара. Человек он всем известный. Так вот, по его мнению, положение сейчас хуже некуда. Он ратует за то, чтобы правительство отправило несколько тысяч рейкьявикцев в деревню, где бы они работали у фермеров за харчи и кое-какую одежонку — вместо того чтобы без дела толочься в городе да сосать деньги из городского фонда. Хоть мы с ним в политике и противники, по моему разумению, он верно рассуждает: всякому здравомыслящему человеку ясно, что бегство из деревни — сущее бедствие для народа, особенно в нынешние тревожные времена. Надо ломать наш жизненный уклад. Что станет с нами, если война затянется и из-за торпедных катеров и мин суда не будут выходить в море? Что станет с рыболовством? Как будем жить, когда прекратится ввоз продуктов, рыболовных снастей, нефти, угля и соли? Вся эта недовольная публика в Рейкьявике только рада будет отправиться в деревню и получить кусок хлеба! Так не лучше ли, не дожидаясь, пока начнется всеобщий кавардак, услать их из города?

Я ничего не ответил. Я знал, что мой десятник — неутомимый и недюжинный полемист, что он пописывал в газете Партии прогресса статейки о животноводстве, гражданском долге и защите родного края. Особенно активен он стал, когда, не дотянув до сорока, оставил свой хутор и поселился в столице.

— Лошадки не жрут ни керосина, ни бензина, коровки никогда не напорются на мину, а овечкам нашим нечего бояться немецких подводных лодок.

— Верно, — пролепетал я.

— Так вот, голубчик Палли, — сказал он, — заходи-ка весной. Не берусь обещать, но, если летом не прикроют все дорожное строительство, я снова возьму тебя в свою артель.

Что и говорить, оптимизма у меня поубавилось, но едва я распрощался с десятником, как меня, словно молния, осенила блестящая идея, и я воспрянул духом. Сколько есть примеров, когда бедные гимназисты зарабатывают на жизнь, давая уроки туповатым юнцам, которым состоятельные родители во что бы то ни стало хотят дать образование! И как это мне раньше не пришло в голову поместить в «Моргюнбладид» вот такое объявление:

ДАЮ НАЧИНАЮЩИМ УРОКИ

английского и датского за невысокую плату.

Паудль Йоунссон, Сваубнисгата, 19.

Обращаться с 10 до 12 и с 13 до 19.

— Во всяком случае, попытаться стоит, — произнес я и быстро зашагал к дому Стейндоура Гвюдбрандссона. Он мне задолжал то ли полторы, то ли две сотни крон, я точно не помнил. В позапрошлом году мы с ним работали на строительстве дороги. Чем он занимался этим летом, я не знал, вытянуть это из него не удалось, но у меня сложилось впечатление, что дела его идут неплохо, ведь он единственный ребенок в семье, а отец у него почтенный служащий в кооперативе на севере страны. Небольшое объявление в «Моргюнбладид» едва ли стоит дорого, и, если Стейндоур вернет мне хотя бы половину долга, я пока не помру с голоду, независимо от того, даст оно результат или нет. Конечно, требовать у знакомого вернуть долг — штука малодостойная, но пятьдесят-то крон он сможет отдать без особых затруднений, или на худой конец хотя бы двадцать пять. Это будет уже кое-что.

Раунаргата, 70. С некоторым сомнением я осматриваю дом, он как две капли воды похож на соседние — 72 и 74. Пожалуй, искать Стейндоура надо во всех трех, кто знает, вдруг я спутал номер. Прошлой зимой я дважды провожал его сюда, на окраину, но оба раза он ждал в гости женщину и не приглашал меня в дом. Мы прощались на углу, у лавчонки.

После некоторых колебаний я поднялся по заснеженным каменным ступенькам и позвонил. Дверь открыла почтенная женщина необъятной толщины. Она устремила на меня ясный взгляд святой, я поспешно сдернул шапку и произнес:

— Добрый день. Студент Стейндоур Гвюдбрандссон здесь живет?

Тень набежала на лицо женщины, словно облако закрыло полную луну. Круглое лицо перестало излучать спокойную святость, ее сменило выражение печального недоверия и даже подозрительности.

— Нет, — ответила она, и в голосе ее прозвучали грустные ноты, — он здесь не живет.

Я извинился: мол, видимо, я ошибся номером.

— Ничуть, — возразила женщина, — он торчал здесь до осени, а первого октября съехал.

— Вот оно что, — огорченно сказал я, — и куда же?

— Этого мы не знаем, — ответила женщина и оглядела меня с ног до головы. — Вы кредитор?

Я растерялся.

— У меня к нему срочное дело, — сказал я, подумав.

— Вы его знаете?

— Немного, мы работали вместе на строительстве дороги.

— Зайдите-ка, в дверях стоять холодно, — сказала женщина и отпустила дверную ручку. Переваливаясь с боку на бок, она сделала несколько шагов в глубь квартиры и, поравнявшись с первой дверью, показала на нее толстым пальцем: — Стейндоур жил в этой комнате. Вход, как видите, из прихожей, окно смотрит на юг, в сад с деревьями. Уж мы всё для него делали, ведь он родственник моего мужа, маляра Лаурюса Сванмюндссона: прадед Гвюдбрандюра, отца Стейндоура, был двоюродным братом прабабки Лаурюса, а они оба были из строукахлидского рода. Брали мы с него за комнату всего-то тридцать пять крон в месяц, включая свет, отопление и уборку, он мог, когда хотел, слушать наше радио, а порой я даже стирала его рубашки, носки и носовые платки. Когда он здесь поселился, мы ему и мебель поставили и ничего за это не взяли… А как он наш диван разделал!

Многозначительно помолчав, женщина продолжала:

— Нам искренне хотелось, чтобы он чувствовал, что живет у родственников — по крайней мере у родственников отца, но, видит бог, когда он осенью уехал от нас, я от всей души благодарила судьбу, да и Лаурюс тоже, хотя Стейндоур и задолжал нам за четыре месяца. И плакали бы эти денежки, если бы не его отец — сама честность и порядочность, это у них в роду, да к тому же должность у него неплохая. Неприятно, когда приходится так говорить о родственниках мужа, но я смертельно боялась, чтобы из-за него у нас в доме не приключилось разных бед и напастей.

— Что? — удивился я. — Бед?

— Да, бед! — повторила она, шумно переводя дух. — Вы разве не знаете, что Стейндоур за человек?

Я испуганно покачал головой. Женщина явно располагала какими-то ужасными сведениями, лицо у нее стало пунцовым, а грудь заходила так, что напомнила мне океанские волны в шторм.

— Держи язык за зубами, учит нас народная мудрость, — сказала она, потирая руки. — Нет у меня такой привычки — перебывать людям кости, особенно в разговоре с незнакомыми, и я не собираюсь вспоминать, как Стейндоур вел себя у нас. Правда, начал он хорошо, ума у него не отнимешь — это у него родовое по отцовской линии, и язык у парня тоже неплохо подвешен. Помню, как вежливо он попросил у нас диван. Потом он пил у нас с Лаурюсом кофе и весьма разумно беседовал о бессмертии души. Мы спросили его, что он намерен делать, когда сдаст экзамен по философии, и из его ответа заключили, что он чувствует призвание к богословию. Он заявил, что для его занятий необходим полный покой. Мол, по ночам, когда царит тишина, так хорошо думается, и поэтому он иногда будет поздно вставать. Он разрешил мне прибирать у себя в комнате лишь два раза в неделю, по понедельникам и пятницам, после обеда, если я не возражаю. После обеда!

Женщина умолкла. Глаза ее метали молнии.

— Конечно, поначалу мы верили каждому его слову, человек я, смею сказать, доверчивый, да и Лаурюс тоже. Насколько мне известно, в нашем доме никто еще никогда не имел оснований обвинить меня в том, что я любопытна и сую нос в чужие дела, однако он — Стейндоур — пробыл у нас всего несколько недель, как у меня зародились кое-какие подозрения. К примеру, о священниках он стал говорить как самый последний безбожник, бессмертие души обозвал басней, а когда я предложила ему пойти с нами в церковь, рассмеялся мне в лицо. Мы с мужем оба состоим в обществе трезвости, но это не мешало ему выпивать. А на второй день рождества и под Новый год он пригласил к себе какой-то сброд, и от пьяных криков и пения мы всю ночь глаз сомкнуть не могли. Но это были еще цветочки. Я не собираюсь рассказывать незнакомому человеку обо всех его безобразиях, кое о чем я даже мужу не рассказывала. Вполне возможно, Стейндоур по ночам и размышлял о чем-то, но над книжками он не сидел — это как пить дать. Ни капельки не думал он о том, чтобы стать достойным своего отца и всего строукахлидского рода. Когда же я в прошлом году под пасху узнала, что он завел себе пятую невесту, то не стала церемониться и напрямик сказала ему: либо веди себя как положено христианину, либо ищи себе другое жилье. Отец твой платит за твое учение, сказала я ему, он родственник моего мужа, и сдали мы тебе комнату не для того, чтобы ты молоденьких девочек портил. И что же, вы думаете, он сделал?

Вопрос поставил меня в тупик, но тут же последовал ответ.

— Он перестал ночевать дома три раза в неделю, а иногда и четыре, — поведала мне женщина таким трагическим шепотом, словно речь шла о последствиях грандиозного пожара. — «Ты это откуда, Стейндоур?» — спросила я однажды, когда он утром притащился домой. И что же, вы думаете, он ответил? «С мессы», — сказал он, смеясь, и попытался похлопать меня по спине. Нечего было и пытаться вразумить его, нет у него ни стыда, ни совести, ума не приложу, в кого он таким бабником уродился. Летом он не поехал на север к родителям, как собирался, нет, у него другие дела были на уме. Я видела, как шестая мелькала тут в прихожей — кстати, прехорошенькая девушка, — и два с половиной месяца — июнь, июль и пол-августа — он лишь иногда ночевал дома, порой исчезал сразу на несколько дней, даже на неделю. А потом, как и следовало ожидать, эта помолвка расстроилась. Затем случилось нечто удивительное: он начал заходить к нам по вечерам и слушать радио; вел он себя при этом как ангел. «Кто знает, может, бедняга взялся за ум», — думала я, без конца потчуя его кофе, хоть он и задолжал нам за комнату. И вот представьте себе! Как-то субботним вечером сидит он в нашей гостиной, видно считая, что я, как и мой муж, легла спать: вечер мы проговорили о вещах серьезных, о войне, и я устала. Закуривает он, значит, сигарету — и ну насмехаться над христианством и непорочным зачатием девы Марии, смотрит как кот на нашу дочку Роусамюнду и пододвигает свой стул поближе к ней, трещит без умолку, а она смеется. Я смекнула, чем это пахнет, и прямиком к ним. «Стейндоур, я еще не легла и все слышу, — говорю, — и не допущу таких речей! В моем доме я требую целомудрия. Чтобы первого октября здесь духу твоего не было!» Моя совесть не могла примириться с мыслью, что в комнате, соседней с той, где живет невинное семнадцатилетнее дитя, совершается такой ужасный разврат. Просто чудо, что наша семья не опозорена и не пострадала.

— Да-да, — произнес я, потихоньку двигаясь к порогу. — Значит, вы не знаете, где он теперь живет?

— Нет, и меня это нисколько не интересует! — ответила женщина. — Я не видела его с тех пор, как он уехал отсюда, и слава богу. Осенью его тут много народу спрашивало, все больше бабы да кредиторы, он ведь в долгах как в шелках. Бедный его отец, частенько думаю я, бедный его отец. Платить такие огромные деньги за то, чтобы этот шалопай учился в университете!

Холодное дыхание действительности сорвало с меня плащ беспочвенных упований. Я уже не чувствовал себя возрожденным человеком в новом мире, полном радости и надежд. Я вновь оказался в старом мире, где господствует кризис и где безработному парню нечего ждать — ни от себя, ни от бога. А я-то мчался сюда, на Раунаргата, 70. Какая наивность! Какой невероятной фантазией надо обладать, чтобы вообразить, будто Стейндоур Гвюдбрандссон сейчас же раскошелится. Состоятельные родители уже давно внесли сколько положено за учение своих детей. А разве не глупость — надеяться на скорую помощь биржи труда? Что же мне теперь делать? Неужели нет в эти трудные времена никакого выхода? Знакомых у меня в Рейкьявике было раз, два и обчелся, и к тому же я не владел искусством просить у людей взаймы с таким видом и в таких выражениях, словно оказываю им услугу. Мой десятник, к примеру, в ответ на такую просьбу разразился бы речью о бережливости, умеренности, гражданском долге, сельском хозяйстве и благородных идеалах Партии прогресса. Нет, мне оставалось одно: продать старинную бабушкину книгу, а может быть, и мои часы. Как ни крути, каждый день надо есть, в конце месяца платить за комнату, время от времени ходить к парикмахеру, чинить у сапожника ботинки, отдавать в стирку белье. Еще даже не середина зимы, до весны далеко, на что же мне жить, когда станет нечего продавать? Господи, что скажет Кристин, если узнает о моей бедности? А я пригласил ее на завтра в кино!

Вот над чем я, сжав кулаки в карманах, ломал себе голову под хмурым зимним небом в январе 1940 года. Холодный ветер усилился. Во мне ли самом было дело, или в мире, или в нас обоих, но на душе у меня стало горько и тревожно. Казалось, каждая витрина напоминает мне, что я, в общем-то, лишний на Земле, этой пылинке в бесконечной Вселенной. От мысли, что таков удел и многих других на свете, охватившее меня чувство тревоги и безнадежности только усилилось. Я вышел на Эйстюрстрайти и поплелся домой. На углу у «Рейкьявикской аптеки» беседовали трое мужчин. Я рассеянно взглянул на них, не подозревая, что через несколько минут решится моя судьба.

Один из беседующих — если я правильно разглядел, заведующий Управлением культуры, — прощаясь, пожал другим руки и стал пересекать Постхусстрайти. Он делал огромные шаги, широко разворачивая ступни в гигантских галошах и размахивая желтым портфелем, на голове его красовалась меховая шапка, изо рта торчала сигара. Знакомым показалось мне и лицо одного из оставшихся: унылого вида бледный человек с темными бровями был тем редактором, что летом опубликовал мое стихотворение. Когда я поравнялся с ним, он окликнул меня по имени и, обращаясь к товарищу, сказал:

— На ловца и зверь бежит. Перед тобой молодой поэт. Позвольте познакомить вас: Паудль Йоунссон — Вальтоур Стефаун Гвюдлёйхссон. Вам обоим явно будет полезно побеседовать.

С этими словами он кивнул нам, улыбнулся улыбкой пастуха, уставшего от выполнения долга, поднес руку к полям шляпы и плавно скользнул за угол.

Я стоял в растерянности. Меня ни с того ни с сего представили абсолютно незнакомому мне человеку, некоему Вальтоуру Стефауну Гвюдлёйхссону, и я не мог решить, что лучше: тотчас распрощаться с ним и двинуться дальше или же остаться на месте, если он сочтет, что этикет требует сказать мне несколько слов. Это был мужчина лет тридцати, невысокий, но очень импозантный и решительного вида, и мне потом нередко думалось, что многие наши государственные мужи могли бы позавидовать его облику и манерам. На нем было новое серое в клетку пальто, которое очень шло ему и делало его плечи раза в полтора шире, чем их создал творец. Шляпа была примята, как у звезд киноэкрана, а светло-коричневые туфли на толстой каучуковой подошве свидетельствовали о том, что либо у него есть друг моряк, либо он недавно вернулся из-за границы: такие туфли не продавались ни в одном магазине Рейкьявика.

— Паудль Йоунссон? Точно. Я узнал вас, — дружелюбно произнес он и замолк, внимательно разглядывая меня. — Куда вы направляетесь?

— К себе домой, на улицу Сваубнисгата.

— Тогда нам не по пути, — сказал он. — Вы не торопитесь? Если нет, может быть, потолкуем до обеда? Сейчас без четверти двенадцать.

— Я не тороплюсь, — ответил я.

— Тогда давайте забежим в мою контору, это на Эйстюрстрайти, тридцать два.

Мы молча миновали несколько магазинов, вошли в каменный дом и по широкой лестнице поднялись на третий этаж. Мой спутник вытащил из кармана связку ключей, отпер дверь и сказал: «Прошу». Контора мне показалась не совсем обычной. В ней никого не было, шторы на окнах отсутствовали, вся мебель состояла из двух сравнительно новых письменных столов соснового дерева, трех старых стульев и нескольких полок на стене, пустых, как непроданные гробы. На одном из столов стоял телефон и лежала телефонная книга, на другом стояли пепельница и чернильница, лежала стопка бумаги и несколько датских журналов — «Родной очаг» и «Семейный журнал». Я не увидел ни сейфа, ни какого-нибудь запирающегося тайника, ни других предметов, украшающих большинство контор, вроде пишущей машинки, арифмометра, писем, документов, книг с записями кредита, не говоря уже про разные мелочи типа сшивателей, дыроколов, штемпелей, губок, красочных реклам и календарей. Вальтоур Стефаун Гвюдлёйхссон распахнул дверь в маленькую комнатку позади конторы, скинул пальто, повесил его на плечики, а шляпу на крючок. Я увидел конец кушетки, раковину с двумя кранами, полотенце и зеркало. Он сразу же вернулся в контору и закрыл за собой дверь.

Указав мне на стул, он сел напротив меня за один из столов, провел ладонью по своим волнистым каштановым волосам, солидно откашлялся и слегка нахмурился. Костюм у него был почти так же великолепен, как и пальто, шляпа и туфли. Я обратил внимание, что запонки у него были разные: одна представляла собою блестящий, как золото, кружок, другая — голубой эмалевый клинышек. Я вдруг начал проникаться симпатией к этому незнакомому человеку, он показался мне дружелюбнее, чем раньше, серо-карие глаза его располагали к доверию и откровенности. Вместе с тем у меня сложилось впечатление, что человек он настырный и любитель красивой жизни.

— Приятно встретиться с молодым поэтом, — сказал он. — Вы много выпустили книг?

— Ни одной.

— И все же я что-то написанное вами читал. Только не помню, стихи или прозу.

— Я бы не назвал это стихами, — ответил я и только собрался сообщить ему, что уже покончил с этим ребячеством, как он спросил, сколько мне лет, и я ответил, что мне двадцать один год.

— Что, двадцать один? — переспросил он и бросил быстрый взгляд на портрет девушки на обложке датского журнала. — Стало быть, вам двадцать один год. Отличный возраст. Студент?

Я робко сообщил, что экстерном кончаю гимназию, выбрав филологический уклон[25], но еще не решил, учиться ли дальше. Во всяком случае, в настоящий момент я занимаюсь мало.

— Аттестат зрелости — не главное в жизни, окончить реальное училище, ей-богу, вполне достаточно, — сказал он. — Вы родились в Рейкьявике?

— Нет, я из Дьюпифьёрдюра.

— Очень хорошо. Сестра моей матери переехала туда несколько лет тому назад. Ее зовут Вильборг Пьетюрсдоухтир. Вы знаете ее?

— Да, это жена Йоуакима Йоунссона.

— Совершенно верно, она вышла замуж за какого-то Йоуакима, кажется кузнеца. Как она поживает?

— Неплохо, в общем, ничего. Правда, я не был в Дьюпифьёрдюре уже три года.

— Ваши родители там живут?

— Нет, я воспитывался у бабушки. Она умерла.

— Холостяк?

— Да, — ответил я и, спохватившись, добавил: — Я считаю себя помолвленным с одной девушкой.

К моему великому удивлению, это сообщение так развеселило его, что он, казалось, с трудом сдержал смех. Затем он посерьезнел, снова стал похожим на государственного мужа и принялся вертеть в руках авторучку.

— Вы, Паудль, наверное, сильны в исландском?

— Нет, — чистосердечно признался я, — к сожалению, это не так. Я знаю только тот исландский, которому научился у моей покойной бабушки.

— Вы когда-нибудь держали корректуру?

— Нет, — удивленно ответил я.

— И не писали статей в газеты и не переводили рассказов?

— Нет.

— А выпить любите?

— Сам не знаю. Я пробовал спиртное всего два раза в жизни.

— Чем вы занимаетесь — помимо литературы? На что живете?

Зачем он привел меня в эту странную контору? Выпытывать подноготную? У меня не было ни малейшей охоты посвящать незнакомого человека в мои личные дела, но тем не менее я сообщил, что прошлое лето провел на строительстве дороги, а теперь ищу работу.

— Вы состоите в каком-нибудь политическом союзе?

— Я никогда не интересовался политикой.

— Превосходно, стало быть, такой же независимый, как и я, — сказал он, протягивая мне руку. — Не перейти ли нам на «ты»?

Он поднес вечную ручку ко рту, словно губную гармошку, устремил задумчивый взгляд в потолок и принялся отстукивать носком ботинка какую-то мелодию. Видимо, он решил, догадался я, что уже в достаточной мере проявил любезность, и желает закончить беседу. Все, однако, оказалось не так.

— У тебя нет работы, — вдруг сказал он, — а у меня нет приличного и честного журналиста. Что скажешь, если я тебе предложу поступить ко мне?

Прежде чем я успел вникнуть в смысл его фантастического предложения, он встал и принялся расхаживать по комнате. Потом сообщил, что еще летом задумал издавать журнал и в первой половине августа съездил в Данию, чтобы предварительно набраться опыта. Начать издание планировал с осени, однако так не получилось, в частности из-за того, что прежний съемщик этого помещения, фирма «Бьёрднссон, Йонссон и Ко», переехал в свое новое здание лишь в ноябре. Считает, ему повезло, что он разместил редакцию на Эйстюрстрайти, хорошее место в таком деле может сыграть решающую роль. К примеру, «Бьёрднссон, Йонссон и Ко». Всего несколько лет назад начали ввозить в страну дамские чулки и резиновые куклы, а теперь превратились в гигантское предприятие с миллионным оборотом. Он с улыбкой взглянул на меня. Затаив дыхание, я ждал продолжения.

— Журнал, — сказал он, расхаживая по конторе и размахивая вечной ручкой, — журнал мой будет выходить раз в неделю и посвящен будет литературе, искусству и различным культурным вопросам — во всяком случае, со временем. Вначале самое главное — это сделать журнал интересным для всех — старых и молодых, мужчин и женщин, богатых и бедных, для крестьян и для столичных жителей.

Он подчеркнул, что журнал будет совершенно аполитичным. Уже есть договоренность о сотрудничестве с Управлением культуры, и он собирается познакомить народ с его работой и штатом, публикуя как фотографии ведущих его деятелей, так и статьи о важнейших его мероприятиях. Он доверительно сообщил, что основано издание при недостатке средств, откровенно говоря, он кругом в долгах и по этой причине не может предложить мне такое жалованье, как хотелось бы. Нам обоим придется выкладываться с утра до ночи, пока журнал не окрепнет настолько, что он сможет увеличить штат.

— Понятно, — сказал я.

— Кроме того, — продолжал он, — нам придется на первых порах самим заниматься рассылкой и взысканием абонементной платы. Я попытаюсь платить тебе к весне сто двадцать пять или сто пятьдесят крон в месяц, если не вылечу к тому времени в трубу. Разумеется, я повышу тебе жалованье, если ты мне придешься по душе, а журнал будет хорошо расходиться. Ну, что скажешь?

— Хорошо, — сказал я, мысленно благодаря бога, но все-таки добавил, что с журналистикой я незнаком и не рискую говорить о своих способностях в этой сфере.

— Ну, ты-то справишься, — ободряюще сказал он, точно был уверен, что кто-кто, а я способен на великие подвиги. — Тут и говорить нечего, месяца за два нам надо сделать такой рывок, чтобы журнал стал для народа предметом первой необходимости, который будут покупать без колебаний, как… как, например, молоко.

Я кивнул. Его слова, весь его облик так вдохновили меня, что просто руки зачесались.

— Мне бы хотелось подчеркнуть один момент, — продолжал Вальтоур, глядя мне в глаза. — Я требую, чтобы все, что касается журнала, его редакции, его дел, тиража и так далее, держалось в полной тайне. Я должен быть на сто процентов уверен, что мой сотрудник не станет разглашать мои секреты направо и налево.

— Разумеется, — ответил я.

— Хорошо, стало быть, договорились?

— Да, — сказал я. — Когда приступать?

— Журнал должен выйти в начале следующего месяца. Мне тут сегодня надо переговорить с несколькими подонками, сходить в банк да уладить еще кое-какие дела. Можешь приступить завтра, суббота — день счастливый, приходи к десяти утра, я тебя введу в курс дела и передам ключи от редакции и от парадной.

Вдруг он заторопился и взглянул на часы.

— Уже больше половины первого! — воскликнул он. — А мне до обеда еще надо сделать три звонка!

Он схватил телефонную книгу и принялся лихорадочно листать ее. Я встал и прочувствованно поблагодарил его.

— Счастливо, дружище, — ответил он, — надеюсь, мы поладим.

— И я надеюсь, — сказал я и с шляпой в руках направился к дверям. Но на пороге остановился. — Прости, пожалуйста, а как будет называться журнал?

— «Светоч», — тихо ответил он. — Так его вчера окрестил заведующий Управлением культуры.

— Ясно, — сказал я. — «Светоч»!

— Хорошее название. Отличное. Но никому ни слова. Это должно быть для всех полной неожиданностью.

Выйдя на улицу, я не просто вдохнул морозный зимний воздух. Я стал пить его огромными глотками — так пьяница пьет вино. Все изменилось: улица, дома, небо, облака, но прежде всего я сам. Я не узнавал себя. Со вчерашнего вечера в моей жизни произошли такие перемены, что мне захотелось пойти в собор и под аккомпанемент органа вознести благодарственную молитву всевышнему. Никогда больше не придется мне бродить по городу полуголодным, одиноким, трясущимся над каждой кроной, над каждым медяком. Мне не надо будет питаться бутербродами и кофе в занюханной забегаловке на Хабнарстрайти, вместо этого я дважды в день буду за умеренную плату есть в опрятной столовой у Рагнхейдюр, женщины чистоплотной, читающей на досуге журнал Теософского общества. Я смогу аккуратно платить за комнату, покупать любые книги, делать небольшие подарки своей невесте и даже водить ее в театр. Жалованье, что и говорить, невелико, но Вальтоур Стефаун обещал, если все пойдет хорошо, повысить его через два-три месяца. К тому же работа необычная: журнал будет освещать вопросы литературы и искусства, различные другие проблемы культуры. Первое, что я сделаю, — укажу моим будущим читателям на то, что безработица делает человека малодушным и озлобленным. Я призову их учить наизусть стихи Йоунаса Хадльгримссона и собирать цветы. Я познакомлю их с некоторыми ценимыми мною иностранными писателями — Томасом Манном, Францем Верфелем, Роменом Ролланом, Теодором Драйзером. Я буду писать статьи о жизни на нашей планете, напомню людям о том, как краток отпущенный нам век, внушу, как важно прожить его с толком, призову их помогать друг другу, вместо того чтобы толкать и отпихивать ближнего. Культура сердца, подумал я и вспомнил покойную бабушку. «Светоч»! Название предвещало, что воссияет заря и возгорится светоч, указующий путь во мраке. Я поспешил домой, весь во власти музыки нового зова, начисто забыв, что пока у меня за душой ни гроша и что жалованье я получу, лишь проработав неделю, а то и две.

Старуха соседка, услышав на лестнице мои шаги, высунула голову из кухни:

— Тебе письмо принесли. Вот.

Я взял письмо, прошел к себе в комнату и прочитал на белом конверте свое имя, напечатанное на машинке. В следующий миг я держал в руках чистый листок и четыре ассигнации по пятьдесят крон. Я зачарованно глядел на бумажки, как глядит на апельсин никогда не пробовавший его ребенок, заглядывал в конверт, так и сяк вертел листок, но на нем ничего не было — ни слова, ни буковки. От кого бы? — ошеломленно подумал я и посмотрел на марку. Судя по штемпелю, письмо было отправлено вчера в три часа дня с рейкьявикского почтамта. От Стейндоура, подумал я вслух, от кого же еще! Разжился деньгами, вспомнил обо мне и прислал долг!

Я позвал старуху и дал ей пятьдесят крон.

— Ты что же, за два месяца платишь? — спросила она.

— Нет, оставь себе половину, — ответил я. — Ты меня столько раз кофе угощала, вот и сегодня утром.

С этими словами я закрыл дверь, продолжая благодарить бога.

5

День, ознаменовавшийся описанными выше событиями и смятением чувств, пролетел быстро. Я отнес в прачечную узел с бельем и купил кое-какие мелочи — рубашку, носки, бритвенные лезвия, зубную пасту и гуталин. Рагнхейдюр, содержательница столовой, встретила меня с распростертыми объятиями и, выразив радость по поводу того, что я буду столоваться у нее, и расспросив о здоровье и денежных моих делах, долго беседовала со мной о переселении душ и восточной мудрости. Единственное, чего мне не хватало, так это возможности повидать Кристин и рассказать обо всех этих новостях. Я непрестанно вынимал и разглядывал фотографию, которую она подарила мне после третьего поцелуя. Какая она красивая, думал я. Скоро начнет помогать матери накрывать стол для гостей.

Когда настал вечер, я не мог усидеть один в своей комнате. Решил, что могу позволить себе слегка подкрепиться — ведь карманы у меня набиты деньгами, — и отправился в центр. Вскоре я уже сидел за пустым столиком во внутреннем зале ресторана «Скаулинн».

— Кофе и булочку, — сказал я официантке в темном платье, белом переднике и с огромным кошельком у пояса.

В первом зале было довольно малолюдно, патефон молчал, но во внутреннем зале народу было и того меньше: кроме меня, там сидело всего три посетителя. Лица двух из них были мне знакомы: лысый, странного вида человек был писателем, выпустившим много лет назад любовный роман, другой — известным журналистом, писавшим на досуге стихи и переводившим на исландский язык иностранные книги. Писатель восседал за столиком в углу напротив меня, время от времени прихлебывая кофе и глубокомысленно глядя в пространство, а журналист курил сигарету над пустой чашкой, сидя за другим столиком со своим приятелем, симпатичным великаном, на вид столь же спокойным, сколь добродушным. Все молчали. Я то и дело непроизвольно посматривал на журналиста и чувствовал, что похож на неопытного матроса, благоговейно взирающего на овеянного славой морского волка и задающего себе вопрос: неужели и я когда-нибудь стану таким же? Мой собрат по перу, полноватый мужчина лет тридцати пяти, был бледен лицом и слегка женствен, губы имел толстые и вытянутые, но в остальном выглядел вполне благообразно. Руки у него были неестественно белые, с невероятно гибкими пальцами. Бросались в глаза светлая рубашка и добротный пиджак, но — трудно сказать почему — у меня возникло подозрение, что белье на нем дешевое и заношенное.

Когда великан заговорил, я невольно стал прислушиваться. Он назвал известного всей стране редактора газеты и сообщил, что видел его сегодня издалека, и вид у него был неважный — он что, болел?

— Нет, — ответил журналист, — он здоров как бык, он никогда не болеет.

— Что будет завтра в газете?

— То же, что всегда: какие гадкие русские и какое хорошее у нас правительство.

— Ясно, — сказал великан. — Пожалуй, двину домой.

— Ты не назовешь мне хорошенький бульварный романчик? — спросил журналист таким высоким и торжественным голосом, словно декламировал новые стихи перед женской секцией Общества спасения на водах. — А лучше парочку. На датском или на английском.

Великан покачал головой.

— Я против бульварщины.

— Значит, ты против народа, — ответил журналист. — Один мой родственник попал как-то в страшную пургу и сбился с пути. Так вот, он дал обет, что ежели доберется до человеческого жилья, то даст своей дочке имя Капитолия.

— Не уверен, что твой родственник — это народ.

— Бульварные романы — прекрасная литература, и раскупается она как нельзя лучше. Вдобавок они так умно написаны, что перевести их для меня — раз плюнуть, и пожалуйста — сразу денежки можно получить.

— Ты прекрасно можешь прожить на свое жалованье, — сказал великан. — Ты что, на мели?

— Видишь ли, в позапрошлом году я был у Скага-фьорда[26] и останавливался у одной портнихи.

— Ты в своем репертуаре.

— Тамошние портнихи — самые неблагодарные женщины на свете и требуют алименты даже за одного ребенка.

— Компенсация не так уж велика. Кто плутует, тот горюет.

— Голубчик, я бы не назвал плутовством народное развлечение.

— Ну-ну, — сказал великан. — Не много надо ребеночку для забавы.

— Так что, понимаешь, расходы у меня в эту зиму большие. Вот и надо бы быстренько перевести двести пятьдесят страниц.

— Ты как-то говорил, что бьешься над Данте…

— Да, — ответил журналист. — Мой идеал — вдовушка лет пятидесяти, у которой было бы хорошее дело, к примеру магазин головных уборов, приличный домик или квартирка. Если ты мне такую вдовушку раздобудешь, я поведу ее к алтарю счастливый, как невинный крестьянский парень, и сразу же засяду за «Божественную комедию», уйду с головой в терцины и не буду изменять старухе, пока не переведу всю поэму или по крайней мере «Ад»!

Тут в разговор вмешался писатель.

— Вы оба люди знающие и ученые, — с уважением произнес он. — А знакомо вам имя Д. Г. Лоренса[27]?

— Знаю я этого охальника, — сказал журналист.

— Он, видимо, великий гений, — продолжал писатель. — Я, правда, ничего его не читал, но мне сегодня намекнули, что на его творчество, по всей вероятности, оказала влияние одна исландская книга — как с художественной, так и философской точки зрения.

— Какая книга?

— Ну, мой роман, «Огонь любви».

Журналист ухмыльнулся.

— Занятная тема для исследования.

— Меня порой сердило, когда кое-кто из наших горе-писателей пытался пробиться на Парнас, воруя у меня идеи, — сказал писатель. — А вот теперь мне хочется написать Д. Г. Лоренсу и выяснить, знает ли он исландский и читал ли «Огонь любви», или же здесь мы имеем дело со своего рода… как бы это сказать… духовным родством. И если моя книга действительно оказала художественное и философское влияние на английского гения, то, возможно, следовало бы упомянуть об этом в печати.

— И поместить твою фотографию, — добавил журналист.

Мне показалось, что писатель просиял.

— Я полностью выложился, когда писал «Огонь любви», — доверительно сообщил он. — До сих пор еще не совсем оправился.

— Истинная правда.

— Роман недооценили.

— Как и Иисуса Христа.

— К сожалению, я не привык писать по-английски, и мне придется попросить кого-нибудь знающего язык помочь мне. Я не знаю адреса Д. Г. Лоренса, но, быть может, вы могли бы сказать мне, кто его издатель? Тот наверняка перешлет ему письмо.

Великан покачал головой и встал, но журналист попросил его задержаться.

— Тут есть одна сложность, — сказал он. — Так что, пожалуй, лучше всего написать на конверте «Небеса, до востребования».

— Я пошел — сказал великан.

— Когда издали твой роман, — осклабился журналист, — бедняга Д. Г. Лоренс уже был на том свете. Если память мне не изменяет, охальник отдал богу душу в тридцатом году!

С этими словами он двинулся вслед за великаном в передний зал и скрылся. Писатель напомнил мне обиженного маленького ребенка. Он покраснел, уставился в свою пустую чашку, порылся в карманах, обтер пятнистым платком лоб. Затем встал, облачился в мешковатое, потрепанное пальто и покинул ресторан с такой поспешностью, словно бежал от заразы. В ту же минуту в зал вошли молодой человек и девушка, уселись за его столик и устремили друг на друга полный восхищения взгляд, оба довольно некрасивые; он — какой-то пришибленный, со сросшимися бровями, красноносый, она — толстая, с грубыми чертами лица. Заиграл патефон, и зал наполнился звуками избитой танцевальной мелодии. Артистка пела:

— «Ich spür’ in mir, ich fühl’ in dir das gleiche wilde Blut»[28].

И тут я вдруг вспомнил, что мир сейчас охвачен войной. Мне захотелось тут же забыть об этом, и я стал думать о том, как стойки ветви зимних деревьев. Шторы закрывали окна лишь наполовину, и на сад за домом падал тусклый свет. Когда я осенью вернулся в город, на деревьях пылала увядающая листва. Луна на мгновение вышла из-за облаков и осветила кривые деревья в саду. Голые и заиндевелые, они казались совершенно мертвыми, и невозможно было представить себе, что когда-нибудь они снова наденут зеленые плащи. И все же я знал, что они переживут и меня, и других сегодняшних посетителей ресторана. Эта мысль настолько заворожила меня, что я уже не слышал ни гула голосов, ни рулад немецкой певицы. Сколько людей погибнет на войне, сколько крови прольется на землю в разных странах, прежде чем эти голые и мертвые с виду деревья прекратят свое существование? Уйдя ветвистыми корнями глубоко в почву, они томятся всю долгую зиму в ожидании светлых весенних ночей и теплых летних дней. Но стоит лишь оттаять земле, как они начинают пить из нее соки, мощная жизненная сила распирает их, набухают и лопаются почки, деревья одеваются листвой и цветами. Их ароматом полнится сад. Чем дольше солнце освещает их стволы и ветви, тем более терпким становится сок, струящийся по их жилам. И тихо потечет время над мягкими плащами листвы, напоенными теплом и светом, пока не станут холодными дожди, не задуют ветры, не усилится грохот морских волн. А однажды ясной звездной сентябрьской ночью роса превратится в иней. На следующий день плащи деревьев окрасятся в прощальный цвет — в густеющий багрянец осеннего увядания, и вскоре сад станет похож на рдеющие закатные облака. Пурпурно-желтые листья начнут покидать деревья, сперва поодиночке, затем охапками, одни будут отделяться сами и бесшумно ложиться на землю, другие оторвут от ветвей ветры и бури, погонят через крыши, закружат по улицам. Под конец от летнего убранства не останется ничего — ни листьев, ни ягод, ни семян, в права вступит темная зима, и начнется долгое ожидание новой весны.

Конечно, они сейчас как бы погружены в спячку и не чувствуют холода, размышлял я. Они одеты в твердую кору и хранят в себе силу, данную им солнцем и почвой. У них ветви двоякого рода: одни медленно тянутся к сиянию дневного света, другие все глубже уходят в лоно земли. Быть может, люди жили бы счастливее, быть может, они лучше понимали бы самих себя, свою страну и горний мир, если бы додумались поучиться мудрости у деревьев. По крайней мере они обрели бы корни и утратили свою агрессивность, думал я, глядя в окно. Милые деревья! Если бы я мог воспеть их в стихах!

Немецкая певица умолкла, и на патефоне закрутилась следующая пластинка, когда меня окликнули, и я удивленно поднял глаза. Кто же, как вы думаете, стоял передо мной — без шапки, в расстегнутом пальто, с сигаретой в уголке рта? Не кто иной, как мой знакомый, отпрыск строукахлидского рода собственной персоной, студент Стейндоур Гвюдбрандссон.

— Привет, — тихо сказал он. — Угощаешь бедняков кофе?

— Конечно, — ответил я.

— И кексом?

— Да, или пирожным.

— Благодарим.

Он небрежно швырнул пальто на пустой стул, уселся напротив меня и недовольным взглядом обвел ресторан — словно усталый создатель осмотрел дело рук своих и остался неудовлетворенным.

— Ну-ну, — произнес он и выпустил струю табачного дыма, — я уж думал, ты оглох. На что это ты таращился?

— Так просто. Я думал о жизни деревьев и жизни людей.

— Почему вдруг?

— Я думал о ветвях в саду.

— Бедняжка.

— И о войне.

— Н-да, ты, видно, никогда не повзрослеешь, — вздохнул он. — А где же твое угощенье?

Я окликнул официантку и заказал для него кофе и пирожное.

— Давненько мы не виделись, — начал я. — Когда я сегодня получил твое письмо…

— Какое такое письмо?

— Твое…

— Ни черта не понимаю, — ответил он. — Чтобы я тебе письма писал? Меня тогда в желтый дом надо упрятать.

Я замолчал. Конечно, Стейндоур, когда хотел, умел притворяться как никто другой, но на этот раз он явно говорил правду и действительно не понимал, о чем речь. Вдруг я догадался, откуда эти деньги, и радость моя сразу померкла, я ощутил себя торгашом, хотя и не чувствовал за собой вины. Я тут же дал себе слово вернуть эти деньги, как только смогу, — мне не нужна плата за незначительную услугу, а тем более милостыня, с приветом — Паудль Йоунссон. Но как мне узнать, правильно ли я угадал? Если я сам учиню следствие, толку не будет, даже в случае моей правоты, а если я ошибаюсь, то стану посмешищем.

— Ты получил какое-то письмо? — спросил Стейндоур. — Или ты во сне разговаривал?

— На меня затмение нашло.

— Таинственности в тебе — как в старой оккультистке.

— Ты, пожалуй, прав.

Подошла официантка и поставила на стол кофе и пирожное. Я вынул кошелек — память о конфирмации — и стал выуживать мелочь. Когда официантка удалилась к другим посетителям, Стейндоур принялся шумно восхищаться моим кошельком. Какая у него изумительная латунная защелка, как он возвышает душу, такой кошелек похож одновременно на церковь и на банк: грядите ко мне все, кто пропился под Новый год, и я ссужу вам в долг.

— Не поддержишь неимущего пятью кронами? — тихо спросил он.

— Изволь.

— Ты вроде при деньгах.

Я начал рыться в кошельке.

— Пятнадцать или двадцать были бы щедрым вспомоществованием. И незачем посторонним глазеть на эти наши операции. Всего лучше передать мне спасительную сумму под столом.

Я исполнил его просьбу, а он, рассеянно глядя в потолок, нашарил под столом мою руку, выхватил деньги и сунул их в карман пиджака.

— Орден тебе надо дать, — сказал Стейндоур. — Ты что, все еще остатки бабушкиного наследства проедаешь?

— Нет, она не много мне оставила.

— Страшно мне не повезло, что нет у меня такой бабушки. Мой папаша-жмот меня в черном теле держит. Того, что он мне сейчас высылает каждый месяц, хватает лишь, чтобы с голоду не помереть. Ему просто невдомек, что молодому человеку на рождество хочется выпить, как всем людям, а в ночь на Новый год шутиху пустить.

— Послушай, — сказал я, — ты ведь больше не живешь на улице Раунаргата, семьдесят.

— И слава богу. Я не пожелал стать монахом, но и со старухой спать мне тоже не захотелось.

— Где ты снял комнату?

— Этого я в трезвом виде никому не говорю, — ответил он, заглатывая пирожное. — Не желаю видеть ни гостей, ни кредиторов, если только они не бабы, и притом покладистые.

Молодой человек и девица продолжали шептаться и застенчиво улыбаться друг другу, патефон извергал новую танцевальную мелодию, был двенадцатый час. Он перебесился, сидит теперь себе дома, читает и пишет, только виду не подает, подумал я, глядя, как Стейндоур расправляется с пирожным. Мой замечательный знакомый во многом вел себя весьма необычно, он даже ел не так, как все люди. Его движения за столом скорее походили на фехтование или игру на рояле, нежели на еду. Кофейник и кусочки сахара, ложечка и чашка становились в его руках элементами некоего изящного ритуала. Через десять лет, подумалось мне, он станет крупным ученым, почтенным доктором, уважаемым профессором или, быть может, знаменитым писателем, почитаемым и ненавидимым за талант и прямоту. Если я скажу ему, что собираюсь стать журналистом, на него это не произведет особого впечатления, он назовет меня рабом с примитивным мышлением и, скорее всего, почувствует ко мне полное презрение.

— Закуривай за компанию, — сказал он, предлагая мне сигарету. — О чем это ты задумался? О жизни деревьев и жизни людей?

— Видишь эти ветви? Они нас переживут.

— Я тут ни при чем!

— Жизнь человеческая так коротка.

— А по-моему, ее за глаза хватает! Сколько же ты хотел, чтоб она длилась?

— И война…

— Давай мне сюда специалиста по военным вопросам, вот с ним я поговорю о войне!

— Грустно, что люди пока не научились разумно распоряжаться своей короткой жизнью…

— А что, по-твоему, значит «разумно»?

— Если бы люди жили как деревья, земля стала бы через несколько лет раем…

— Н-да, ты, видно, никогда не повзрослеешь! — сказал он, снисходительно глядя на меня. — Такая чушь простительна конфирмантам, которые знают жизнь не лучше, чем щенки. Подобная сусальная романтика простительна незамужним бабам в переходном возрасте. Человеческая жизнь коротка! На мой взгляд, большинство людей — своего рода привидения: они продолжают есть и пить, спать друг с другом и размножаться, читать газеты и думать о деньгах долгое время после смерти. Большинство людей умирают молодыми, обычно между двадцатью и тридцатью. Кое-кто умирает скоропостижной смертью при первом соприкосновении с жизнью. Кое-кто тихо переходит в лучший мир, словно больные овцы, у них нет ни желания, ни смелости жить. Одних убивает общество, других — семья, третьих — водка. Однако все это сонмище привидений продолжает как ни в чем не бывало шаркать по земле, они кажутся живыми и еще утверждают, что у них есть душа. Если ты, приятель, считаешь, что жизнь человеческая слишком коротка, ступай-ка в университет!

Это было для меня слишком сложно.

— Ты это о чем?

— Другого такого скопища привидений я не знаю. Мои ровесники и одноклассники или уже отдали концы, или корчатся в предсмертных судорогах. Парни, которые еще два года назад были талантливыми, одаренными ребятами, превратились не просто в привидения, а в привидения-обывателей. На моем факультете все пишут и пишут как одержимые, пишут одну и ту же дурацкую нудятину, одни и те же имена, одни и те же даты, потому что нет книжки по истории исландской литературы, нет даже курса лекций, отпечатанного на ротаторе. Называется эта петрушка скандинавской филологией, и они в восторге от своего занятия. А еще у всех этих привидений один и тот же идеал: как можно скорее занять должность, которая так же надежно обеспечивала бы им корм, как корове в стойле обеспечена жратва, и дала бы им возможность купить шляпу с загнутыми кверху полями и обзавестись бабой-привидением, чтобы потом на ней жениться. Собираются они писать махонькие диссертации о махоньких поэтишках, которые уже два-три века лежат в земле сырой, и, разумеется, сразу же подумывают о том, как эти свои будущие научные подвиги обратить в денежки — прочитать их по радио или продать какому-нибудь дураку редактору. Единственный случай, когда они ведут себя как живые люди, — это при разговоре о знаках препинания. Ничто их не волнует, кроме точки с запятой. Они ненавидят точку с запятой!

— Что ты думаешь делать, когда станешь магистром или доктором наук? — спросил я.

— Во-первых, чихать я хотел на докторскую степень, — ответил он. — Во-вторых, я собираюсь выдать им всем сполна, этим гадам: сочиню двухтомный труд об исландских привидениях!

— Перестань, — попросил я.

Он ехидно рассмеялся и встал.

— Скоро половина двенадцатого. Пошли-ка отсюда.

Когда мы вышли из ресторана, он попросил меня немножко проводить его. Было тихо, но довольно холодно. Мы прошли Эйстюрвёдлюр, а затем свернули на Тунгата. Стейндоур шел в пальто нараспашку, без шапки и перчаток. Он часто задирал голову — есть такая привычка у людей небольшого роста. Когда мы приближались к фонарю или навстречу нам ехала машина, волосы его словно вспыхивали, как грива у вороного коня.

— Как ты легко одет, страшное дело, — сказал я. — Почему ты пальто не застегнешь?

— Потому что я не зябкий обыватель, — ответил он. — А ты все стихи пишешь?

— Нет, кончил.

— Я, в общем-то, верю в тебя, — сообщил он мне. — Конечно, стихотворение, что ты напечатал, — кошмарные вирши, я тебе как-то в прошлом году говорил об этом, расстрелять тебя за них надо, но кто знает, вдруг из тебя выйдет поэт, когда ты достигнешь половой зрелости и перестанешь думать о своей покойной бабушке и о погоде.

Он остановился на правой стороне улицы Соульвадлагата и бросил быстрый взгляд на ничем не примечательный дом.

— А ты по-прежнему считаешь, что «Потеря сыновей»[29] — совершенное произведение искусства? — спросил я.

— Быть может, я и считал так, пока ходил в коротких штанишках. Но когда немножко познакомишься с Ду Фу и Ли Бо[30], то Эгиль Скаллагримссон кажется всего-навсего мужланом и убийцей.

— Ты что же, китайский начал учить?

— Пока нет. Приходится пользоваться английскими переводами и моим другом Линь Юданом.

Я и сейчас вижу, как судорожно задвигались его пальцы и лицо исказилось от боли, когда я имел неосторожность выразить свое восхищение некоторыми последними стихами наших поэтов.

— Пощади меня, не говори при мне об исландской поэтической промышленности! — воскликнул он. — Всех этих допотопных рифмоплетов надо бы примерно наказать — оштрафовать и отправить работать скотниками на какие-нибудь хутора у черта на рогах. Ты читал Элиота?

— Немножко. И половины не понял.

— Стыдись.

— У него полно переиначенных цитат из классики, — попытался оправдаться я.

— Плохо твое дело, если ты Элиота оценить не в состоянии, — ответил он и глухим, низким голосом, словно произнося заклинания, стал декламировать:

Should I, after tea and cakes and ices,

have the strength to force the moment to its crisis?

But though I nave wept and fasted, wept and prayed,

though I have seen my head (grown slightly bald)

brought in upon a platter,

I am no prophet — and here’s no great matter;

I have seen the moment of my greatness flicker,

and I have seen the eternal Footman hold my coat, and

snicker,

and in short, I was afraid[31].

Феноменальный гений, — сказал он. — Или вот это:

I grow old… I grow old…

I shall wear the bottoms of my trousers rolled.

Shall I part my hair behind? Do I dare to eat a peach?[32]

Ха-ха-ха! А его размышления о русалках! «We have lingered in the chambers of the sea!»[33] Нет, приятель, никто еще не писал таких стихов, как Элиот, об обывателе, об этом идиоте в котелке, об этом нудном, ленивом, жеманном и трусливом выродке, который и жизни боится, и смерти. Если ты когда-нибудь сочинишь такое же ядовитое стихотворение, как «Любовная песнь Пруфрока», я куплю себе шляпу, чтобы снять ее перед тобой! Более того, я куплю револьвер, пойду к какому-нибудь миллионеру и пригрожу застрелить его как собаку, если он тотчас же не окажет тебе поддержку!

— Если миллионер, конечно, не успеет вызвать полицию, — вставил я.

— В Рейкьявике никогда не было и никогда не будет меценатов. А хорошие стихи и пистолет — могучее оружие…

— Ты одно упускаешь из виду, — перебил я.

— Что же?

— Войну.

— У тебя что, с нервами плохо? Или ты тоже в привидение обращаешься?

— Ради бога, — взмолился я, — прекрати эту болтовню о привидениях! Кстати, куда это мы идем? Ведь уж до моря дошли, а я живу в другом конце города.

— Нам как раз пора поворачивать, — ответил он. — Тогда семейство еще не улеглось.

— Какое семейство?

— Я шел на свидание, — сообщил Стейндоур. — Моя девушка работает прислугой а очень приличном доме. Она просила меня не приходить, пока публика не уляжется по кроватям и не прочитает вечернюю молитву.

Затем он поведал мне по секрету, что прошлым летом был на волосок от гибели, нарушив первую свою заповедь в любовных делах, и после этого до самой зимы не имел дела с женщинами. Он познакомился с одной пасторской дочкой из Южной Исландии, крупной девицей лет тридцати, тайком пописывавшей стихи, но страшно ограниченной и непросвещенной в житейских вопросах. Она была тогда полностью предоставлена себе, потому что отец ее укатил в Скандинавию на какой-то церковный конгресс, а мать легла в больницу — что-то там у нее с животом было не в порядке. Он сообщил девице, что его правило: приятная связь длится месяц, от силы полтора, а затем надо тихо и мирно расстаться навсегда. Девица подвергла это замечательное правило резкой критике и ни за что не соглашалась последовать ему, пока не возвратился ее папаша, еще более благочестивый, чем до конгресса, а мамаша вышла из больницы и принялась трескать в огромных количествах такую тяжелую пищу, как жареная говядина.

— Да, испытаньице это было, — сказал Стейндоур, — иметь дело с тридцатилетней пасторской дочкой из Южной Исландии, набитой стихами и идеями девятнадцатого века, без конца разглагольствующей о браке, занятиях теологией и призвании своего батюшки. А вот восемнадцатилетняя прислуга из глухого селения, пухленькая, веселенькая и без предрассудков, — отрада для плоти и источник душевного здоровья.

Я не выдержал:

— Перестань похабничать, Стейндоур! Моя бабушка выдрала бы тебя за такие речи!

— Разве плохо быть откровенным? — спросил он. — Разве лучше грешить мысленно?

— Пора бы тебе покончить с этим распутством и жениться.

— И стать рабом в инкубаторе по выведению детей?

— Скажи лучше — отцом и защитником нового поколения.

— И распять свою душу и тело, вставать по будильнику, зимой и летом ходить из экономии в галошах, раз в пять лет покупать себе черную шляпу с загнутыми кверху полями, в субботний вечер играть в бридж, по воскресеньям слушать, как бабы сплетничают за чашкой кофе, годам к тридцати стать махровым реакционером, подписаться на журнал Общества спиритов и вскоре после сорока помереть от рака? Нет, приятель, я убивать себя не намерен!

— Неужели тебе никогда ни одна девушка не нравилась настолько, чтобы тебе захотелось пожертвовать чем-нибудь ради нее?

— Ни обществу, ни женщинам не сорвать меня словно ягоду-голубику и не держать вареным в банке, — ответил он. — Однако сдается мне, что ты со временем станешь серым обывателем.

— А может быть, ты просто жизни боишься?

— Ни черта ты о жизни не знаешь, целомудренный бабушкин внучек! — сказал он и щелкнул языком. — Вот когда ты выйдешь из девятнадцатого века, выучишь наизусть Фрейда и ван де Велде, когда тебе будет что брить, когда ты переспишь с двумя десятками баб и так далее — тогда приходи ко мне, и мы поговорим о любви и жизни!

Сам того не желая, я начал закипать. Он говорил со мной таким тоном, каким немолодой священник вразумляет непонятливого юнца. Мне захотелось откровенно объявить ему, что я, можно сказать, уже помолвлен и всерьез собираюсь в самое ближайшее время жениться, но он продолжал говорить о браке в таких мерзких выражениях, что я совершенно онемел и даже испугался. Он назвал брак отжившим институтом, отвратительным алтарем, на который в жертву приносятся свобода и счастье. По его словам, фундаментом короткой, приятной связи являются разумные отношения, моральная чистота и взаимное уважение, искренность и бескорыстие — в той мере, в какой можно говорить о бескорыстной любви мужчины и женщины. Брак же в лучшем случае строится на песке — романтическом песке — и смехотворной глупости, а чаще всего — на тупой нравственности и недостатке самоуважения, бескультурье, ханжестве, предрассудках, трусости и лени либо же на болезненном стремлении к самоистязанию. Какая любовь выдержит из года в год подгорелую кашу и скверный кофе, бесконечные заботы, борьбу за кусок хлеба и детский рев, брюзжание из-за мелочей, ссоры и, возможно, драки? Или же глубокие кресла, вылизанные комнаты, праздность, изобилие благ, мягкую, как пух, постель и обязательное пользование новейшими противозачаточными средствами? Или же неэстетичные дефекты человеческого тела, которые никому не удается долго скрывать, к примеру перхоть, гнилые зубы, храп по ночам, шумное дыхание? Нет, короткая, приятная связь для обоих полов самое полезное и перспективное уже хотя бы потому, что она по самой своей сути подразумевает непродолжительность, благодаря чему пламя любви пылает как факел.

Я слабо попытался возражать: брак столь же древен, как и человечество, что станется с детьми, что станется с обществом, если все предпочтут короткие, приятные связи? Но Стейндоур только пуще разошелся, стал сыпать цитатами из разных знаменитых трудов и насмехаться над моей невинностью и рассказал несколько таких кошмарных историй из супружеской жизни, что вконец запугал меня. Мы долго кружили по городу, и я уже совсем замерз, как и полагается обывателю, Когда Стейндоур вдруг кивнул головой.

— Ага, семейка уже свет погасила!

— Слушай, а ты все эти истории не выдумал? — спросил я.

— Заткнись! Мне сейчас не до болтовни!

Мы в третий раз направились к дому на улице Соульвадлагата, за которым Стейндоур так внимательно следил. Когда мы подошли, Стейндоур поднял взгляд на окна и стал насвистывать рождественский псалом. В тот же миг в одном из окон вспыхнул и погас свет, снова вспыхнул, и снова погас.

— Все в порядке, она считает, что народишко уснул, и приглашает меня, — тихо произнес он и быстро распрощался со мной. В лице у него появилось что-то хищное, он напомнил мне птицу, устремляющуюся за добычей. Я поспешил кратчайшим путем к себе домой.

Когда я добрался до дома, безработный, вдребезги пьяный, что-то бормоча, карабкался по лестнице. Жена поддерживала его, а мать следила из кухни и непрерывно умоляла не шуметь, чтобы не разбудить отца.

Часть вторая

1

Моя журналистская деятельность началась, однако, лишь в понедельник. В субботу я проснулся ни свет ни заря и помчался к шефу в том же настроении, какое я испытывал, когда впервые в жизни бежал с бумажным змеем навстречу весеннему ветру. Но редакция оказалась заперта, и, сколько я ни стучался, никто не отвечал. Мне было велено прийти к десяти, размышлял я, стоя возле двери со шляпой в руке, периодически поглядывая на часы и прислушиваясь к хлопанью дверей, телефонным звонкам и стрекоту пишущих машинок. Дом этот, видимо, был средоточием бурной деловой жизни, вверх и вниз по лестнице все время двигались люди, большей частью солидного вида, с портфелями. Шеф заставлял себя ждать. Я решил, что накануне он поздно лег или же сегодня с утра ему пришлось заняться не терпящими отлагательства делами: шутка ли — подготовить издание замечательного журнала, который будет освещать вопросы литературы, искусства и вообще культуры. Все же, прождав полчаса в полной боевой готовности — с вечным пером, карандашом и блокнотом, — я начал томиться, а спустя еще четверть часа пришел к выводу: видимо, что-то случилось.

Этого следовало ожидать, думал я, все больше нервничая и мрачнея. У него приступ аппендицита. Он отказался от мысли издавать журнал или решил отложить это начинание. Он встретил человека, который показался ему более перспективным, чем я. Если он и придет сюда, как было договорено, то наверняка скажет, что произошло досадное недоразумение, очень жаль, но он не может взять меня в сотрудники. Что мне тогда делать?

Время шло. Я уже не только уверовал, что шефа нет в живых, что он скоропостижно скончался или погиб от несчастного случая, но даже начал раздумывать, следует ли мне пойти на похороны, когда он торопливо поднялся по лестнице, размахивая связкой ключей.

— Извини, — сказал он. — Давно ждешь?

— Нет, — с неподдельной радостью ответил я, — всего часа полтора.

— Завтрак в отеле «Борг» затянулся, — сообщил он, отпирая дверь в редакцию, вошел и бросил шляпу и перчатки на стул. — Сегодня здесь не поработаешь, чересчур суматошно, я договорился, ко мне сюда кое-какие личности будут приходить.

— Тогда я пойду домой? — спросил я.

— Захвати работу с собой, суббота — день счастливый. — Он взял со стола журнал. (Мне показалось, что это датский «Семейный журнал».) Переведи-ка за выходные вот этот рассказ, «Kærlighed og Smugleri»[34]. Автор — молодой исландец, но пишет по-датски и поэтому приобретает все большую известность. Я виделся с ним летом в Копене[35] и обещал, если стану редактором, напечатать его.

— «Kærlighed og Smugleri», — сказал я, беря журнал. — Странное название. Переведем как «Любовь и контрабанда»?

— Разумеется, — с легким нетерпением ответил он. — А в понедельник нам предстоит здорово потрудиться. Придешь к девяти.

— Не проще ли дать мне ключи от редакции и от парадной?

— После получишь. Я не успел заказать дополнительный комплект.

Поев в столовой у Рагнхейдюр, я помчался домой, прочитал рассказ и принялся переводить это творение на родной язык автора. Насколько я помню, содержание было приблизительно таким.

В тихом уголке Исландии жил молодой крестьянский парень по имени Каури Скарпхьединссон[36]. Среди сверстников он выделялся духовным и физическим совершенством и был не только искуснейшим столяром и кузнецом, а также прославленным косарем, но вдобавок обладал голосом красивее, чем у соловья, и неизменно побеждал всех своих товарищей в глиме[37] и прочих состязаниях. Для него было пустячным делом нырнуть под огромный водопад, переправиться на лошади через ревущую реку или вскарабкаться по отвесной скале. Когда извергались вулканы и раскаленные каменные глыбы со свистом падали на двор, а дома дико сотрясались, он не ведал страха и, случалось, с непокрытой головой бежал под градом камней, сквозь черную завесу пепла к соседу, чтобы подбодрить его.

Однажды, солнечным воскресным днем, Каури Скарпхьединссон брел по краю глубокого и широкого ущелья, на дне которого бурлил бешеный поток, и вдруг увидел, что по другому берегу навстречу ему во весь опор скачет на красавце коне девушка в национальном костюме. Он узнал ее: это была сама королева красоты здешней округи — Эдда Кароулина, девятнадцатилетняя дочь сельского старосты Махтияса, владельца богатого хутора Стоурагерди. Девушка мчалась, не чуя беды, но тут с тропы взлетела куропатка, и конь с перепугу взвился на дыбы. Всадница рухнула в вереск и осталась лежать, не подавая признаков жизни. В тот же миг Каури Скарпхьединссон огромным скачком перемахнул через зияющее ущелье, подбежал к девушке, взял ее на руки, отряхнул с нее мох, привел в порядок одежду и вознес благодарственную молитву богу. К счастью, девушка не убилась, ничего себе не сломала и вообще не пострадала, а просто от испуга потеряла сознание. Очнувшись и открыв глаза, она увидела, что лежит в объятиях Каури Скарпхьединссона, и залилась краской, как, впрочем, и он. Вскоре, однако, их смущение уступило место ласковым речам, долгим поцелуям, нежным объятиям и блаженству взаимной любви. Каури Скарпхьединссон хотел было отправиться вместе с Эддой Кароулиной к ней домой в Стоурагерди и немедля просить ее руки, но девушка сказала, что с этим благоразумнее подождать, пока на хуторе не управятся с сенокосом, то есть недели две. Эдда Кароулина опасалась, что отец ее будет против их брака. «Папа у меня такой богатый, — со слезами в голосе молвила она, — а ты совсем бедняк, друг мой сердечный». Тем не менее они решили, что надо не падать духом и уповать на бога, и, поклявшись друг другу в любви и верности до гроба, нежно распростились. Каури Скарпхьединссон внял просьбам Эдды Кароулины не прыгать назад через ущелье и, не раздеваясь, переплыл пенистую реку под грохочущим водопадом.

Через две недели он поехал просить руки Эдды Кароулины. По дороге не произошло ничего особенного, если не считать того, что он скрутил и повалил на землю двух кидавшихся на людей злобных быков и вытащил из болота уже почти окоченевшую верховую лошадь соседа. Богатый хуторянин Махтияс встретил его хорошо, велел Эдде Кароулине подать гостю «Jordbaer med Fløde»[38], угостил голландской сигарой и завел речь о благе и нуждах страны. Но едва председатель Союза молодежи набрался смелости и попросил руки его дочери, лицо крестьянина исказилось от злобы, он закричал, что никогда не отдаст дочь за такого бедняка, выгнал парня из дома и пригрозил спустить на него злых псов. Эдда Кароулина горько разрыдалась, а затем лишилась чувств. Каури Скарпхьединссон покинул усадьбу Махтияса, тихо напевая: «Свинцовым грузом на душе лежит моя печаль».

Поздним вечером он решил покончить с собой и, подавленный горем, побрел к морю. Было безветренно, светила луна. Он шел прямо к узкой бухточке, вдававшейся в берег. На краю тридцатисаженного утеса Каури перекрестился, прочитал молитву и совсем уже собрался кинуться вниз, как вдруг услышал человеческие голоса, удары весел и увидел небольшую шхуну, стоявшую на якоре посередине бухточки. Каури Скарпхьединссон забыл свои горести и, весьма заинтригованный, высунул голову за край обрыва. Четыре контрабандиста, громко переговариваясь, гребли на лодке от шхуны. Они выгрузили на берег водку и перенесли ее в пещеру под нависающей скалой. «Надо успеть перевезти всю водку на берег до полуночи», — сказал один. «А потом перетащим ее по тропке наверх», — сказал другой. «Да, к шоссе», — сказал третий. «Соуфюс приедет за ней на грузовике в два, — сказал предводитель и упомянул, что выручка от этого рейса составит, видимо, полмиллиона крон, по сотне тысяч на брата. — Нас ведь пятеро, — сообщил он. — Вперед, ребята!»

Не теряя времени, Каури Скарпхьединссон побежал домой за двумя своими братьями, а также прихватил веревки и палки. Затем он устроил засаду и по очереди переловил всех негодяев: как только один из них, нагруженный водкой, появлялся на тропке, он отнимал у него нож и заряженный пистолет, запихивал ему в рот носовой платок и связывал руки и ноги. Все это он проделывал совершенно бесшумно и абсолютно спокойно. Шофер Соуфюс, правда, оказался крепким орешком: сил у него было как у трех здоровых мужиков, и характерец соответствующий, но и он, борясь с Каури, в конце концов выбился из сил, сдался и был крепко связан по рукам и ногам. Затем Каури Скарпхьединссон перетащил всех пятерых мерзавцев в кузов грузовика, оставил братьев сторожить контрабанду, нажал на акселератор и, напевая, двинулся в Стоурагерди. Разбудив старосту Махтияса, он подробно рассказал обо всем происшедшем, описал и шхуну, и лодку, и водку, и схватку с контрабандистами, и борьбу с шофером Соуфюсом, и путь в Стоурагерди: я, мол, приехал сюда, чтобы передать в руки окружных властей «hele Banden»[39]. Староста Махтияс обнял Каури Скарпхьединссона, назвал его настоящим героем, попросил извинить за тот холодный прием, какой оказал ему несколько часов назад, велел дочери от души попотчевать гостя «Jordbaer med Fløde» и объявил, что сей же час отдаст будущим супругам половину Стоурагерди, а когда его не станет, к ним отойдет весь хутор. Рассказ завершался долгими поцелуями Каури Скарпхьединссона и Эдды Кароулины. «Любимый мой, — прошептала она. — Скоро мы поженимся».

За стеной шумно ворочался, бранился и стонал безработный, жена то пилила его за беспутство и никчемность, то поила и обихаживала. Я пытался придать моему переводу пристойный вид, грыз карандаш, обдумывая каждую фразу, но, честно говоря, эта «henrivende Novelle fra Sagaøen»[40] казалась мне произведением несколько сомнительных литературных достоинств. Я решил, что превращу соловья в лебедя, «Jordbaer med Fløde» в скир[41] со сливками, а голландскую сигару в нюхательный табак. Меня также подмывало поубавить извержений вулканов, землетрясений и града камней, сделать ущелье поуже, водопад пониже, а Каури Скарпхьединссон у меня повалил бы на землю молоденького бычка вместо двух здоровенных быков и вытащил из болота овцу вместо лошади, но — боже милостивый! — рассказ все равно остался бы совершенно неправдоподобным. Конечно, таможенникам порой случалось отобрать кое у кого при досмотре бутылку-другую, но что скажут исландские читатели про вооруженных контрабандистов на шхуне? К тому же с гигантской — явно на много тонн — партией водки, поскольку выручка должна была составить полмиллиона крон! Н-да, лучше не трогать произведение, написанное автором, приобретающим популярность на берегу Эресунна, а переводить его дальше на язык моей бабушки. Мы с Кристин уговорились встретиться перед «Старым кино» сегодня в девять вечера. А завтра я приглашу ее в театр.

И вот выходные позади, наступил понедельник. Ждать шефа пришлось всего четверть часа. Он тут же вручил мне ключи от редакции и от парадной и сообщил, что не представляет себе, как управится со всеми делами, намеченными на первую половину дня. А заодно поинтересовался, перевел ли я рассказ.

— В общем, да.

Он схватил рукопись, быстро пролистал ее и кое-где даже пробежал глазами две-три строчки. При этом он отбивал такт носком ботинка. Затем сказал, что перевод отличный.

— Ты намерен печатать этот рассказ? — спросил я.

— Конечно. А что, по-твоему, он плохой?

— Не уверен, что это великое произведение искусства.

— В Дании автор получил за него две сотни крон. Я обещал, если стану редактором, напечатать его.

— Ясно, — ответил я, восхищаясь его великодушием и верностью слову. — Что мне делать сегодня?

— Да, кстати, — сказал он, — ты умеешь сочинять слова к танцевальной музыке? Я собираюсь в каждом номере давать «танцевальную мелодию недели».

— Не умею, — удивленно и испуганно ответил я.

— Слуха нет?

— Не совсем.

— Я, правда, уже договорился тут с одним молодым интеллектуалом, — сказал шеф, — но мне придется отваливать этому хаму по крайней мере десятку за каждый текст. Если бы ты взялся за это дело, я бы, разумеется, приплачивал тебе, скажем пятерку в неделю.

— Не… не могу, — пролепетал я и хотел было доверительно сообщить шефу, что бросил писать стихи, но он сказал «ладно», оставил эту тему и вытащил из портфеля рукопись. Знаком ли я с Ароном Эйлифсом?

— Кто это?

— Философ и поэт. Иногда выступает по радио. Все бабы от него без ума.

— Ну да, — сказал я. — Как же! Арон Эйлифс!

— У него триста неопубликованных размышлений и кило двадцать пять стихов. Вчера я получил от него эту «Смесь», а мог бы взять раза в два больше — даром, сам понимаешь. Почитай-ка — да выбери одно размышление и какое-нибудь стихотвореньице, строф на десять, не больше. И еще просмотри мое «Обращение к читателям»… или лучше озаглавим его «От редактора»? Если потребуется, можешь подправить кое-где язык, я все это дело накатал глубокой ночью. А вот тебе основные сведения о заведующем Управлением культуры. Состряпаешь о нем статейку странички на две-три, мне этим заниматься недосуг.

— Заведующий умер? — осведомился я.

— По счастью, нет. — Шеф рассмеялся и стал собираться. — Мне надо встретиться с парочкой прохвостов и вытянуть из них рекламные объявления, сходить за иллюстрациями и поругаться с одним знакомым, который делает клише. Вернусь после обеда.

— Да, но я не знаю заведующего Управлением культуры…

— Он оказал мне большую дружескую поддержку, — сказал шеф. — Расхвали его, не скупись, назови человеком большой духовной силы, поборником прогресса, бескорыстным служителем идеи, реформатором, дельным и энергичным работником, талантом и провидцем. Намекни, что человек он во всех отношениях умеренный и имеет безупречную репутацию.

— Не могу я писать о человеке совершенно мне незнакомом…

— Попытайся! — С этими словами шеф скрылся за дверью.

Я повесил пальто на вешалку, сел за один из двух редакционных столов и приступил к работе. Начал я с «Обращения» шефа, где сообщалось об издании «Светоча», вернее, о той роли, которая предназначена журналу. Во-первых, журнал не будет касаться политики, но вместе с тем будет поддерживать любое благое начинание, споспешествовать свободе мысли и по мере сил препятствовать проникновению иностранных экстремистских течений. Во-вторых, предполагается, что журнал будет знакомить читателей с национальной литературой и приобщать к изящным искусствам, публикуя, к примеру, рассказы и стихотворения, исландские тексты к танцевальным мелодиям, статьи о Государственном управлении культуры и, возможно, помещая фотографии картин и произведений скульптуры. В-третьих, журнал станет форумом для самих читателей, задумано регулярно брать у представителей всех классов и сословий интервью, в которых будет рассказываться об их жизни, взглядах и проблемах. Короче говоря, журнал должен в наши тревожные времена стать мечом и щитом исландской культуры, он будет разнообразным по содержанию, занимательным, народным, будет нести знания. Ряд известных всей стране людей обещали сотрудничать в «Светоче», в частности заведующий Управлением культуры, и редактор надеется, что в скором времени «Светоч» станет столь же необходим в каждом доме, как, например, молоко. Всего желательнее было бы, чтобы предполагаемые подписчики внесли плату вперед за полгода или год.

Про моего шефа впоследствии говорили, что он владеет пером, как ни один журналист в Исландии. Однако всякий первый шаг труден, особенно на ниве публицистики. Я не лингвист, но все же кое-где в «Обращении» изменил у слов окончания и выправил несколько загадочных орфографических ошибок, которые объяснялись, видимо, торопливостью или усталостью автора. После этого взялся за чтение размышлений и стихов Арона Эйлифса. Размышления были написаны черными и синими чернилами на гербовой бумаге, а стихи — красными и зелеными на ярко-желтых, голубых, серебристо-серых и розовых листах, явно очень дорогих. Я читал о субъективном эгоизме и эгоистическом субъективизме, о рационалистическом психологизме и психологическом рационализме, о музыкальной креативности и креативной музыкальности, о мечтательной поэтичности и поэтической мечтательности. Слегка обалдев, я прочитал о Будущности и Настоящности, о Всесущности и путях к достижению Всесущности, о Тайне, Ступени Совершенства, Стезе к Мудрости, Заветах Учителей и Великом Чуде, но в конце концов остановил выбор на полемической статье о вреде сахара-рафинада, носившей заглавие «Похититель здоровья», и коротеньком стихотворении — всего из семи строф — о планетарном душевном покое:

У полюса в мансарде я творю,

И ночности я трепетно внемлю.

Затем я быстро пробежал основные сведения из биографии заведующего Управлением культуры, длинный отчет о его подвигах, совершенных на благо страны и народа, о его политической и служебной карьере. Я был в полной растерянности. С чего это вдруг шеф вообразил, что я стану писать о совершенно незнакомом мне человеке, да еще не скупясь на похвалы. Почему бы ему не написать эту статью самому, раз заведующий оказал ему дружескую поддержку? Я совершенно не разбирался в политике, и все же мне было известно, что ни об одном государственном деятеле не было таких противоречивых мнений: в одних газетах его превозносили до небес и называли святым, в других — бранили и обвиняли во всяческих мерзостях и преступлениях, кроме разве что убийств. Мне лично и то и другое представлялось одинаково правдоподобным. Я часто видал его на улице: небольшой животик и темные бритые щеки, на лице всегда улыбка, впечатление такое, будто сигара его плывет по воздуху, а он следует за ней, выворачивая наружу носки своих огромных ступней. Но разве в газете так напишешь? Что же делать? Бабушка всегда внушала мне: говорить надо только то, за что можешь поручиться. А она была хорошая женщина.

Я долго сидел в полном отчаянии, как вдруг увидел выход, и выход этот состоял в полнейшей беспристрастности. Зачем мне расхваливать заведующего Управлением культуры или порочить его, надо просто-напросто пересказать его биографию, вставив для удобочитаемости несколько невинных фраз. Я с жаром принялся за дело. Писал я как одержимый. Помнится, обратил внимание на то, что заведующий по всем вопросам неизменно поддерживал премьер-министра, что он холост, что в течение одной зимы изучал сельскохозяйственные науки и, по-видимому, верит в загробную жизнь, ибо недавно был избран почетным членом Общества исландских спиритов. Заканчивалась статья следующими словами: «Редакция „Светоча“ подчеркивает, что заведующий Государственным управлением культуры — человек большой духовной силы, поборник прогресса, бескорыстный служитель идеи, а также реформатор и дельный, энергичный работник, равно как талант и провидец, к тому же еще человек безупречной репутации и во всех отношениях умеренный».

Когда шеф распахнул дверь, я уже успел вернуться из столовой Рагнхейдюр и не знал, чем заняться.

— Салют, — произнес он, небрежно швыряя шляпу. — Кто-нибудь спрашивал меня?

— Нет.

— У нас, видимо, в первом номере рекламы будет маловато, — сказал он, усаживаясь напротив меня. — Но как знать, может, еще настанет времечко, когда тираж у нас будет пять тысяч и эти сукины дети будут рады-радешеньки, если мы поместим в «Светоче» их рекламу.

— Пять тысяч! — ахнул я.

— Со щитом или на щите — вот наш девиз! — воскликнул шеф и начал просматривать «Обращение к читателям». — Черт, где это мои мысли витали, когда я писал эту штуку: что ни строчка, то ошибка! А почему ты переправил «попервоначалу» на «поначалу»?

— Мне кажется, это не очень литературно.

— Ты, наверное, прав. Выбрал что-нибудь из эйлифсовской «Смеси»?

Я назвал полемическую статью о сахаре и стихотворение о планетарном душевном покое.

— Хорошо, — сказал шеф. — Если эта чушь народу понравится, будем безжалостно доить «Смесь», пока тираж не дойдет до двух тысяч. А статью о заведующем Управлением культуры написал?

Я молча протянул ему свой опус. Он углубился в чтение и чем дальше, тем больше мрачнел.

— Нет, — сказал он наконец и высокомерно посмотрел на меня, — мне эта статья не нравится.

Я пролепетал, что не мог написать иначе о человеке, которого совершенно не знаю.

— Черт возьми, что делать? — Шеф зашагал по комнате. — Мужик мне здорово… да, здорово помог, и я обязан в первом же номере посвятить ему умную статью.

Я предложил — правда, не слишком уверенно, — чтобы шеф написал статью сам, однако он мое предложение отверг, сказав, что не хочет ставить под удар их сотрудничество: есть множество примеров тому, как одно-единственное слово в хвалебной статье о добром знакомом бывало причиной недоразумений и даже разрывов.

— Может быть, заведующий сам укажет подходящего человека, который мог бы написать статью? — спросил я.

Шеф уставился в потолок, выстукивая сразу две мелодии: одну пальцами по столу, другую носком ботинка.

— Дельная мысль! Как это я не додумался! Сейчас же позвоню ему. А ты вот что, дуй-ка прямиком в Старый госпиталь и поговори с одной женщиной, которая лежит там уже тридцать лет. Зовут ее Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир.

— Передать ей что-нибудь?

— Спрашивай ее о чем угодно и тут же записывай ответы. Это интервью мы опубликуем — со старухиным портретом — в «Светоче». Некоторые любят читать о больных.

Меня охватила странная дрожь. Так бывало, когда мой родственник Сигхватюр из Грайнитейгюра отправлял меня в туманный, пасмурный день искать заблудившихся коров.

— Я же не знаком с этой женщиной, — возразил я.

Эту детскую отговорку шеф оставил без внимания и велел мне расспросить Гвюдфинну Хадльгримсдоухтир, где она родилась, где росла, была ли замужем, есть ли у нее дети, когда она заболела, как ей нравится в больнице, как она относится к врачам, хочется ли ей снова встать на ноги, что ей по душе и что не по душе. Однако прежде всего я должен вытянуть из старухи сведения о ее любовных делах — со сколькими мужчинами она целовалась, сколько мужчин домогались ее руки, перестала ли она влюбляться.

— Бабы ни о чем, кроме любви, не думают, — сказал шеф.

— Но… но ведь к больным пускают только во второй половине дня.

— Не имеет значения! Скажешь сестрам, что ты журналист.

— А… вдруг она не захочет говорить со мной?

— Не захочет? Ты что, спятил? Ее хлебом не корми, только напечатай в журнале! Постарайся, чтобы интервью было живым и хлестким. Раздобудь старухину фотографию и спроси, кого она всего больше любила!

2

Если паче чаяния кто-нибудь — кроме моей жены — станет читать эти мои воспоминания, прошу извинить меня за многословие в описании рождения «Светоча». Долго начало сказывается, говаривала моя бабушка, и редко яблоко далеко от яблони падает. Мне представляется нужным упомянуть, что шел я в Старый госпиталь отнюдь не в самом радостном расположении духа. Я никак не мог уразуметь, зачем шеф послал меня беспокоить больную женщину, уже больше четверти века прикованную к постели. К тому же, как только я почувствовал запах лекарств, мне стало страшновато, что я могу заразиться.

— Вы к кому? — спросила меня девушка в белом халате.

— К Гвюдфинне Хадльгримсдоухтир.

— Посещения у нас с трех.

— Я… я, видите ли, журналист.

— Журналист! — Взгляд девушки затуманился. — Садитесь, пожалуйста. — Она указала мне на стул в другом конце коридора и поспешно скрылась, однако сразу же вернулась в сопровождении немолодой, весьма почтенного вида женщины, отрекомендовавшейся старшей сестрой и поздоровавшейся со мной за руку.

— Вы журналист? — спросила она.

— В общем, да.

— И хотите поговорить с Гвюдфинной Хадльгримсдоухтир?

— Да, взять интервью для «Светоча».

— «Светоч»? А что это такое?

— Новый журнал. Редактор хочет напечатать интервью с Гвюдфинной, она ведь болеет уже тридцать лет.

— Это верно. — Старшая сестра улыбнулась. — Сегодня она как раз на редкость бодра. Бедняжке осенью стукнуло семьдесят. Ей уже не встать.

Она пошла вперед, я за нею. Мы поднялись по лестнице и очутились в широком и светлом коридоре.

— Вот палата Гвюдфинны, номер двадцать два. Войти с вами и объяснить, зачем вы пришли?

— Спасибо, не надо, — смущенно ответил я.

— Странный вы, журналисты, народ, — сказала старшая сестра. — Что и говорить, благое это дело — побеседовать с больными, а потом поместить в журнале интервью, да только мне думается, кое-кто другой может получше рассказать вам о нашей больнице и вообще о здравоохранении. Вот я еще девушкой начала работать сестрой — в здешних больницах и в Дании, в Копенгагене, — и вынесла впечатление…

— Это не я решаю, — ответил я, — меня послал сюда редактор.

— Ладно-ладно, надеюсь, вы хорошо напишете о старой женщине. — Она улыбнулась какой-то другой улыбкой, не так, как в первый раз. — Будьте здоровы.

Я постучал в дверь и вошел в палату. Три женщины, все немолодые, подняли головы с подушек и с любопытством взглянули на меня. Четвертая не шевельнулась: видимо, дремала. Лицо у нее было такое старое, что я просто оторопел.

— Здравствуйте, — сказал я и для приличия спросил, кто из них Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир.

Гробовое молчание.

Я повторил вопрос, хотя с радостью ретировался бы, ослушавшись шефа.

Крупная круглолицая женщина приподнялась на локте и крикнула:

— Гвюдфинна! Тебя тут спрашивают!

Старуха проснулась и тупо посмотрела на дверь.

— Вы Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир? — Я направился к ее кровати.

— Да, — тихо ответила она, скрестила руки поверх перины и уставилась в потолок.

— Меня зовут Паудль Йоунссон. Я журналист.

Круглолицая толстуха с интересом взглянула на меня, а две другие женщины зашушукались. Старуха долго молчала, потом сказала:

— Меня смотрели сегодня утром.

— Можно поговорить с вами? Я от «Светоча».

— Что это за доктор?

— «Светоч» — это новый журнал. Редактор хочет напечатать интервью с вами. Вы мне ответите на несколько вопросов?

— Мне живется хорошо. Доктор Финсен смотрел меня нынче утром.

Круглолицая толстуха опять приподнялась на локте и поманила меня к себе.

— Видно, думает, вы практикант, она не привыкла, чтобы ее беспокоили в это время. Но вы спрашивайте, она ответит. Жаль, правда, утомлять ее — она совсем одряхлела и в детство впала, да и здоровье никудышное.

Я вынул блокнот и авторучку, уселся на стул возле изголовья и стал рассматривать старую женщину, в особенности ее руки, высохшие, костлявые. Казалось, жизнь покинула ее еще до того, как сердце перестало биться, обликом она напомнила мне покойную бабушку. На маленьком столике по другую сторону кровати стояло в вазочке несколько мятых бумажных цветов, лежала Библия в потрепанном переплете, черный футляр с очками и расческа. Мне стало стыдно.

— Гвюдфинна, где вы родились? — задал я свой первый вопрос.

— На севере, — ответила она. При этом пальцы ее слегка шевельнулись, словно она желала показать мне, что они еще живы.

«На севере», — записал я.

— А где именно?

Гвюдфинна назвала долину и хутор.

— В низовье долины, — добавила она. — Там теперь, поди, никто уже не живет.

— А когда вы родились?

— В конце месяца гоуа[42].

— Как? Разве вам не исполнилось семьдесят минувшей осенью?

— Нет, не исполнилось! — сказала старуха. — Мне лучше знать, когда мой день рождения. А день рождения у меня в конце месяца гоуа. Очень, конечно, может быть, что он там что-то поменял, наш сьера Кьяртан, но я не позволю ему распоряжаться моим днем рождения, как ему заблагорассудится, хоть он и пастор. Пусть чем-нибудь другим распоряжается.

«Говорит, что родилась в конце месяца гоуа», — записал я и, вспомнив инструкции шефа, решил максимально ускорить ход интервью.

— Гвюдфинна, когда вы заболели?

Тонкие губы старухи задвигались, словно она начала с кем-то мысленный разговор. Наконец она произнесла:

— Все дело, видать, в том, что, когда покойница мать носила меня, она плохо питалась. Я всю жизнь была хилой и слабой. Да и в детстве меня совсем замучили.

— Вы это о чем?

— У чужих людей жила. Не хочу никого хулить, но, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, жизнь у меня была не мед.

— Как называется ваша болезнь?

— Ай, не знаю. Сперва было что-то наружное, потом внутреннее. Меня девять раз резали.

На моем лице, очевидно, отразилось изумление, и круглолицая толстуха, решив, что причиной тому непонимание, снова приподнялась на локте и прошептала, как бы переводя:

— Бедняжку девять раз оперировали.

— Меня смотрели утром, — сказала старуха. — Нынче я себя хорошо чувствую. Меня ведь больше не надо резать?

— Нет, — ответил я. — А как вам нравится в больнице?

— Мне больше всего понравилось, когда я лежала в четырнадцатой палате. Потом меня сюда перевели. В четырнадцатой окно больше.

— Как вы относитесь к врачам?

— Все они добрые и внимательные, но всех лучше доктор Финсен.

«Добрые и внимательные, всех лучше Финсен», — записал я.

— Вы много читаете?

— Да, я читаю Библию, когда могу.

— К вам приходит много народу?

— Нет, теперь никто, одна Стина.

— Какая Стина? — спросил я, вспомнив вдруг свою невесту[43].

— Мы со Стиной вместе конфирмовались. Она мне вот эти цветы принесла. И вазочку. Какая она преданная, какая добрая.

— Вам, конечно, хотелось бы встать?

— Едва ли я когда-нибудь встану, — тусклым голосом ответила она и посмотрела в потолок. — Господь скоро заберет меня к себе.

— Что у вас в жизни было хорошего?

Старуха оторвала взгляд от потолка и сложила пальцы как для молитвы.

— Разве все назовешь? Вереск у нашего хутора. И холмы.

— А… что было плохого?

Ответ последовал не сразу:

— Не знаю, право. Никогда мне, наверное, не позабыть, что я не смогла присутствовать на маминых похоронах.

— Вы были замужем?

Молчание.

— У вас есть дети?

Толстуха энергично кашлянула, но старуха сказала:

— Был у меня когда-то светленький мальчик.

— Он умер?

— Мюнди-то? Да, он у доброго боженьки. — В голосе старой женщины не слышалось боли, скорее в нем звучали покой и безграничная умиротворенность. — Господь забрал его к себе, когда ему шел десятый год.

— У вас есть ваша фотография?

Нет, она снималась в самом начале века, получила два приличных снимка. Один подарила Стине, а другой… потеряла.

Здесь наша беседа оборвалась. Я перечитал те несколько слов, которые записал в блокнот, еще раз восстановил в памяти инструкции шефа и испытал такие муки, что на лбу выступил пот, а всего меня бросило в жар. Ощущение было такое, словно мне приказали прыгнуть через широкое ущелье, как в рассказе «Любовь и контрабанда». Я без конца твердил себе: не слушай шефа, попрощайся со старухой и ступай отсюда, не касаясь ее любовных дел, но тем не менее сидел, как приклеенный к стулу, тупо смотрел на вечную ручку и продолжал обливаться потом. Человек я от природы добросовестный, да и бабушка внушала мне, что всегда надо выполнять свой долг, не поддаваясь искушению увильнуть от обязанности. Мне не хотелось обмануть доверие шефа, но, с другой стороны, я холодел при мысли, что придется задать Гвюдфинне те вопросы, которые мне было велено повторить как попугаю. Бедной женщине уже семьдесят, она тридцать лет болеет и впала в детство. Бабушка приучила меня быть вежливым и особое внимание проявлять к людям слабым.

Внезапно мои терзания окончились. С изумлением я услышал собственный голос — заикающийся и тихий:

— В-вы со многими целовались?

Старуха ничего не ответила, а круглолицая толстуха шумно задышала и произнесла:

— Да что же это такое!

— Вы больше не влюбляетесь?

— Безобразие! — вскричала толстуха, а две другие женщины возмущенно зашушукались и зацокали. У меня было такое чувство, словно в затылок и в спину мне воткнули несколько острых спиц, я взмок как мышь, авторучка и блокнот заплясали у меня в руках. Настроение Каури Скарпхьединссона, когда он одиноко брел к морю, явно можно было бы назвать праздничным по сравнению с моим.

— Многие домогались вас? — продолжал я как заведенный. — Кого вы любили больше всего?

— В жизни ничего подобного не слыхала! — воскликнула толстуха.

— Позвать сестру? — спросила ее соседка.

— Его-то девять раз не оперировали! — произнесла третья.

Интервью закончилось. Я спрятал блокнот и авторучку, обтер лоб и собрался было распрощаться со старой женщиной, когда она слегка пошевелилась и впервые посмотрела мне в глаза. На лице ее было написано сострадание.

— Я любила свою мать, — сказала она. — Я любила своего мальчика. И я всегда любила Спасителя моего Иисуса Христа.

Мне до смерти хотелось попросить у нее прощения и объяснить, что я лишь выполнял инструкции шефа, редактора Вальтоура Стефауна Гвюдлёйхссона, но шушуканье и возмущенное фырканье впивались в меня раскаленными спицами. Я вскочил со стула.

— Я могу чем-нибудь помочь вам? — спросил я на прощанье.

Нет, у нее есть все, что нужно, ее смотрели сегодня утром, она чувствует себя хорошо. Правда, она была бы бесконечно благодарна практиканту, если бы он напомнил девушкам на кухне иметь ее в виду, когда варят рыбу.

— Я не практикант…

— Они иногда забывают дать мне хвост.

— Да-да, всего доброго.

С этими словами я обратился в бегство. Я бежал, как трусливый преступник. Круглолицая толстуха приподнялась на локте и грозным голосом велела мне подойти к ней, но я сделал вид, что не слышу. В голове вертелись одни и те же слова: «Я не виноват, я не виноват». Закрыв за собою дверь, я рысью пробежал по коридору, по лестнице и выскочил на улицу. Свежий, морозный зимний воздух высушил пот у меня на лбу и выветрил из легких запах лекарств. Но я отнюдь не обрел того душевного равновесия, которое дается чистой совестью и христианскими поступками. Я чувствовал себя измаранным с головы до пят и с удовольствием полез бы в горячую ванну, долго намыливался, терся и споласкивался. Никогда еще в середине рабочего дня я не испытывал такого стремления к чистоте. Мне стоило больших усилий заставить себя отправиться на Эйстюрстрайти.

Шефа на месте не было, но, имея ключи, я проник в редакцию и сразу же начал готовить для печати интервью с Гвюдфинной Хадльгримсдоухтир, дословно записал все ее ответы — равно как и свои вопросы, вернее, вопросы шефа, но упоминать высказывания трех ее соседок по палате не стал. Тут в дверь постучали, и какой-то подросток, видимо посыльный, вручил мне солидное письмо в желтом конверте, на котором значилось: «Господину редактору Вальтоуру Ст. Гвюдлёйхссону». Закончив интервью, я не мог найти себе занятия и принялся расхаживать по редакции, поглядывая в окно на только что вспыхнувшие уличные фонари, на прохожих, на автомашины. «Я поступил дурно? — спрашивал я себя. — Наверное, не надо было тревожить эту измученную страдалицу, у которой никого нет на свете».

Вскоре вернулся шеф, вскрыл конверт, пробежал глазами несколько машинописных страниц и заметил:

— Быстро пишет, ничего не скажешь!

— Кто? — спросил я.

— Вот теперь у нас две первоклассные статьи для журнала — одна о заведующем Управлением культуры, другая о самом Управлении. Статью о себе он накатал за несколько минут.

— Кто? — повторил я.

— Ну этот мужик, заведующий, — ответил шеф. — Только смотри никому ни слова, помалкивай себе в тряпочку!

Меня разобрало любопытство. Неужели заведующий сам написал о себе статью?

Шеф кивнул.

— А как старуха? — спросил он. — Снимок достал?

— У нее нет фотографии, — ответил я, протягивая ему свой опус о Гвюдфинне Хадльгримсдоухтир.

— Нет, — сказал он, закончив чтение, и отечески посмотрел на меня, — это и не живо, и не хлестко. Тебе надо расковаться.

— Ее девять раз оперировали…

— Надо расковаться, — повторил шеф. — Я переделаю интервью, и ты увидишь, удастся ли мне принарядить старуху и сделать ее интересной для читателей.

Я стал было возражать, но шеф вытащил из кармана три рекламных текста, которые выжал из государственных учреждений, а кроме того, свеженькое стихотворение — слова к «танцевальной мелодии недели».

— Читай, — торжествующе произнес он. — Вот как надо писать стихи!

И я прочитал:

МАГГА И МАУНГИ[44]

У сини морской я увидел тебя

И понял, о Магга: ты — счастье.

Ты дом мой и тело согреешь, любя,

И все утолишь мои страсти.

Коль возраст — полвека, то жизнь не мед,

Когда ни одна за тебя не идет.

Уж куплены кольца, уж пастор спешит,

Приди же, о Магга, ведь время летит!

У сини морской увидавши тебя,

О Маунги, я в миг тот чудесный

Решила: меня ты изменишь, любя,

И скоро все станет мне тесным.

Коль девушке сорок, то жизнь не мед,

Когда тебя в жены никто не берет.

Покрашены волосы. Ждут меня путы.

Скорее, о Маунги, мне жаль и минуты.

Студиозус

— Вот он, нужный тон!

Я перечитал стихи.

— Сразу дойдет до народа.

— А кто такой Студиозус? — спросил я.

— Секрет. Пятнадцать крон потребовал, сукин сын, но поэт хоть куда, очень остроумен и быстро пишет. Уверен, этот текст станет популярным.

Я промолчал.

Шеф нахмурился, словно я вызвал его неудовольствие, и принялся расхаживать по комнате.

— Что проку в высокопарной поэзии, которую никто не понимает? Наш журнал не должен быть слишком сложным, иначе его покупать не станут.

Я не ответил. Невольно подумалось о Стейндоуре Гвюдбрандссоне. Он бы на моем месте нашел что ответить.

— Народ умеет ценить беззлобную шутку, — продолжал шеф. — Послушай, сгоняй-ка в Национальную библиотеку, возьми старые комплекты календаря Патриотического общества[45] и сдуй оттуда несколько сочных анекдотиков. У нас маловато легкого материала!

— Что? — удивился я. — Сдуть несколько анекдотов? Как это?

— Не прикидывайся простачком! Захвати с собой бумагу и спиши из старых календарей два-три десятка анекдотов. Забеги по дороге в контору Комиссии по защите от норок, это на самом углу улиц Ингоульфсстрайти и Квервисгата, забыл номер дома, поговори с председателем о главных задачах Комиссии и добудь его фотографию для нашей газеты.

— Что ему сказать?

— О боже! — простонал шеф. — Там разберешься. Но интервью должно быть толковым и энергичным. Все против этих чертовых норок!

Я подчинился. И вскоре уже стоял у дверей в контору Комиссии по защите от норок, изо всех сил стараясь не думать о старой женщине и ее взгляде, полном сострадания. Только я собрался постучать, как изнутри донесся голос: «Одна трефа!», а другой голос ответил: «Одна черва!»

Я постучался.

— Пас! — отозвалась контора. — Две бубны!

Я снова постучал и, набравшись смелости, нажал на ручку, но дверь оказалась заперта.

— Две пики! Три трефы! Тс-с-с!

Воцарилось гробовое молчание. Я постучал в третий раз и в тот же миг оказался лицом к лицу с прилизанным и каким-то перекореженным человеком, которого порой встречал в городе, — если не ошибаюсь, консультантом по птицеводству.

— Председатель Комиссии утром уехал в Боргарфьёрдюр и вернется не раньше пятницы.

Камень свалился у меня с души.

— Хорошо, — сказал я. — Извините.

И я отправился красть анекдоты для шефа. Вечером Кристин отметила, что я необычно рассеян.

3

— «Светоч», новый журнал! «Свето-о-оч», ноо-вый журнаал! «Све-ее-е-е-та-а-а-ач», «Магга и Маунги» — танцевальная мелодия недели! — выкрикивали, пели, заливались наперебой мальчишки-газетчики.

Был погожий день. Шеф, бледный и нервный, смолил одну сигарету за другой, то бегал по редакции, то застывал, прислушиваясь, у окна. Я тоже нервничал: мне казалось бесспорным, что журнал опозорит нас обоих и что ему после этого больше не выходить. Новелла о Каури Скарпхьединссоне, филиппика против сахара, стихотворение о планетарном душевном покое, статья заведующего Управлением культуры, анекдоты из календаря Патриотического общества, текст к танцевальной мелодии недели — все это было весьма далеко от моих представлений о роли «Светоча», но волновало меня не это: из хилого ростка может вырасти большое дерево. Что меня действительно уязвило и расстроило, так это то, что шеф по собственному усмотрению переделал мое интервью с Гвюдфинной Хадльгримсдоухтир, приписал старой женщине высказывания, которых она не делала, превратил ее в возбужденную болтунью, туманно намекавшую на свои сомнительные похождения и даже на то, что сейчас она влюблена в знаменитого врача. Он остался глух к моим увещеваниям и мольбам и, оправдывая свое поведение, ссылался на датского журналиста Кая Мадсена. «Когда старуха увидит напечатанный текст, — сказал он, — она, быть может, сначала немножко удивится, но потом поверит каждому слову и придет в восхищение от самой себя: как по ней парни с ума сходили, какая она веселая и разбитная, несмотря на то что уже давно не встает и перенесла девять операций. Через несколько дней она вызубрит это интервью наизусть, как „Отче наш“, и, весьма вероятно, для ее самочувствия от этого будет больше толку, чем от всей той хреновины, которой ее пичкают в больнице».

— …«Магга и Маунги», танцевальная мелодия недели!

Боже милостивый, думал я, журнал продают на улицах, скандал уже не предотвратить.

Шеф растянулся на кушетке в задней комнате редакции и испустил серию тяжелых стонов. Дверь за собой он не закрыл. Когда стенания прекратились, я не удержался и спросил:

— Вальтоур, тебе плохо?

— Черт его знает, сам не пойму, что со мной творится.

— Может, я начну переводить рассказ «Kærlighedsvejen»[46]?

— Не горит. Давай лучше поболтаем.

Я прошел в его комнату и уселся на стул возле небольшого письменного стола. Шеф продолжал стонать.

— Сходил бы к врачу.

— Ни к чему это. — Он принялся отстукивать у себя на груди какую-то скорбную мелодию, ритм ее напомнил мне генделевское «Ларго». — Как ты думаешь, народу журнал понравится?

— Не знаю. Только бы нас за него в тюрьму не упрятали.

— За что это?

— За интервью со старой женщиной.

Он улыбнулся.

— Тебе было бы полезно познакомиться с Каем Мадсеном. Летом в Копене я с ним частенько виделся. Вот кто умеет дуть пиво и с бабами разговаривать!

— Она говорила, в детстве ее совсем замучили. К тому же девять операций…

— Ой, — простонал шеф и перестал отстукивать на своей груди скорбный мотив. — Хватит об этом. Как, по-твоему, расходится журнал?

Я не отважился пророчествовать, однако высказал предположение, что он расходился бы хорошо, если б… если б был солидным во всех отношениях.

— Что ты называешь «солидным»?

Я замялся.

— Ну, мало ли что… Например…

— Знаю я, что ты хочешь сказать, — перебил он. — Конечно, когда журнал станет помаленьку окупаться, я изменю его характер. Чтобы народ начал покупать хорошую литературу, его надо подготовить, постепенно приучить к этой пище. — Он помолчал. — Я не буржуа. Взгляни на мои запонки. Мне приходится пользоваться разными запонками уже две недели! Представляешь себе, что будет со мной, если журнал перестанем выходить?

Лежа, шеф полностью утратил свою импозантность. Он был очень бледен и напоминал рухнувшее дерево. Мне стало искренне жаль его. Очень хотелось успокоить его радужными прогнозами, но я не мог.

— Вальтоур, — спросил я, — отчего ты решил издавать этот журнал?

— Надо что-то делать, если хочешь выбраться из дерьма.

— А почему ты вместо этого не занялся торговлей?

И тут вдруг выяснилось, что мой шеф успел перебрать множество профессий. В частности, одну зиму он преподавал в начальной школе на малолюдном островке, был коммивояжером у «Бьёрднссона, Йонссона и Ко», ночным дежурным на телефонной станции, приказчиком в магазине тканей, агентом страхового общества и несколько месяцев торговал сладостями. Кроме этого, он продавал оловянных солдатиков, бумажные елочные украшения и человечков из крашеных лучинок — все это собственного производства.

— Не надо мне было соваться в политику, — вздохнул он. — Ничего у меня не клеится с тех пор, как я столкнулся с этими чертовыми коммунистами.

— Значит, ты не коммунист? — изумился я.

— Разве я похож на бабу из Армии спасения?

— Нет.

— Я против бедности и безработицы, но я вижу другие пути, кроме Маркса и России. Правда, я дал зарок никогда больше не говорить о политике. От этого одни только неприятности. Я пришел к убеждению, что коммунизм — не для Исландии. Мы не такой народ, как русские. После ближайших выборов от здешней партии и следа не останется.

— Ты сможешь расплатиться с типографией, если журнал не станут покупать? — спросил я, помолчав.

В голосе шефа вдруг зазвучала легкая насмешка:

— Боишься за свое жалованье?

Я чистосердечно ответил, что такого у меня и в мыслях не было.

— Заведующий Управлением культуры — отличнейший мужик, — сказал шеф и принялся наигрывать у себя на груди новое музыкальное произведение, по-моему польку. — Как бы там ни обернулось, я твердо решил не сдаваться два-три месяца. А потом — крышка, больше мне не продержаться. Терять мне нечего. Пусть заведующий…

Он вдруг умолк и как-то странно посмотрел мне в лицо, словно удивляясь, что я здесь. В этот момент в редакцию ворвался мальчишка-газетчик, тот, что кричал «Све-е-е-е-та-а-ач». Задыхаясь, как марафонец, он доложил, что распродал все номера, какие у него были, и потребовал еще «пятьдесят „Светочей“ — да поживее». При этом известии шеф вскочил с кушетки, все его хвори как рукой сняло. Зазвонил телефон. Дружелюбный женский голос сообщил мне, что в одном книжном магазине «Светоч» кончается, и попросил прислать туда еще тридцать экземпляров. После этого мальчишки стали являться один за другим, чтобы либо запастись новыми пачками, либо передать деньги. Даже два малыша, от которых мы не ждали ничего путного, трижды выходили из редакции с журналами под мышкой и лишь вечером торжественно отбыли домой.

Я действительно ошибся. «Светоч» брали нарасхват. Он влетал в натопленные гостиные состоятельных граждан, впрыгивал на чердаки к мерзнувшим швеям и мрачным бобылям, озарял своим блеском жилища бедняков — подвалы и деревянные хибарки, выходил с рыбаками в море, на автомашинах и в почтовых сумках двигался в деревню. Четыре редактора написали хвалебные статьи об этом еженедельнике, который начал с такого успеха. Правда, орган радикальных социалистов, печатающийся на отвратительной бумаге, опубликовал отрывки из новеллы о Каури Скарпхьединссоне и выдержки из статей шефа, Арона Эйлифса и заведующего Управлением культуры, обильно пересыпая их восклицательными знаками и оценками умственных способностей авторов. Однако подобная критика, исходящая от антинациональных элементов, не имеющих ни денег, ни недвижимости, ни доходных предприятий, скорее способствовала победоносному шествию «Светоча», нежели препятствовала ему. Народ звонил в редакцию с утра до вечера и подписывался на журнал. Люди с шумом врывались к нам и оформляли годовую подписку, кое-кто слал растроганные письма и желал успеха, множество умельцев-поэтов направляли нам свои стихи и поэмы, порой весьма искусные. Молодежь и старики, богачи и бедняки приняли «Светоч» восторженно, словно долгожданное культурное событие. Все распевали песенку о Магге и Маунги.

Утром раздается телефонный звонок, я снимаю трубку:

— Редакция и экспедиция «Светоча».

— Здравствуйте, — говорит могучий женский голос, чем-то мне знакомый. — Мы с мужем вчера вечером читали ваш журнал, и он так нам понравился, что я сказала: «Этот журнал мы будем читать». Вы собираетесь печатать еще такие рассказы, как «Любовь и контрабанда»?

— Собираемся.

— Мы с мужем умеем ценить хорошие и красивые рассказы, которые хорошо кончаются и оказывают на народ благотворное влияние. Я сказала мужу: «Вот есть все-таки хоть один исландский писатель, который пишет о здоровых людях и настоящих чувствах». Я всегда молила бога, чтобы он оградил меня и мой дом от этих писателей-агитаторов, которые только и делают, что пишут о духовных и физических уродах и без конца смакуют безбожие и развращенность нынешней молодежи.

— Вы намерены подписаться? — спросил я.

— Я прочитала мужу вслух стихотворение Арона Эйлифса, и мы решили, что автор, наверное, священник. Он не пастор?

— Нет, он бухгалтер.

— Ну, неважно, такое изумительное стихотворение мог и пастор написать, — сказал голос. — А еще он написал замечательную статью о рафинаде. Признаться, я и понятия не имела, что сахар просто губителен для здоровья. Вы не собираетесь напечатать другие стихи и статьи Арона Эйлифса?

— Планируем.

— С другой стороны, я поражена, что вам вздумалось напечатать такую чушь, как этот текст к танцевальной мелодии недели. Мне вовсе не по душе, чтобы моя дочь, невинный ребенок семнадцати лет, распевала дурацкие песни, смысл которых ей непонятен. Я сказала мужу, что лучше бы вам поместить в этом хорошем журнале новый псалом или назидательную проповедь о богобоязненности и целомудрии. Все газеты и журналы будто стыдятся писать о христианской религии.

— Я передам это редактору.

— Все же мы с мужем решили подписаться для пробы на ваш журнал. Запишите: маляр Лаурюс Сванмюндссон, Раунаргата, семьдесят. Мы всегда за все платим вовремя.

В конце дня, сняв трубку, я привычно произнес:

— Редакция и экспедиция «Светоча».

— Вас не тошнит от этого названия? — резко спросил грубый мужской голос. — Не могу понять, что вы такое — идиоты или мерзавцы.

— Кто это? — удивленно спросил я.

— Доктор Хьяульмюр Финсен, — ответил голос.

Я похолодел. Господи, пронеслось у меня в голове, неужели старая Гвюдфинна умерла?

— Советую вам оставить моих пациентов в покое, — продолжал голос. — Вы редактор этого журналишка?

— Н-нет, — пролепетал я, подзывая шефа: — Вальтоур, к телефону!

И обратился в бегство. Выскочил в коридор, скрылся в известной комнатке без окон, запер дверь и вытер пот со лба. «Идиоты или мерзавцы»! Мало приятного заработать такие титулы. Я не сомневался, что шеф мой хороший человек, но… зачем ему понадобилось позорить Гвюдфинну Хадльгримсдоухтир, приписывать ей слова, которых она не только не произносила, но которые вообще звучали по-дурацки? И я тоже хорош: возразил — и успокоился, а надо было треснуть кулаком по столу и пригрозить шефу! «Идиоты или мерзавцы»! Ведь не ровен час бесцеремонность (или опрометчивость) шефа могла отправить на тот свет больную, много раз оперированную женщину. Может быть, ее уже нет в живых. Может быть, я стал в некотором роде соучастником убийства? Меня заколотило. Разве покойная бабушка так воспитала меня, чтобы были основания называть меня идиотом или мерзавцем?

Когда я вернулся в редакцию, Вальтоур все еще разговаривал по телефону:

— Весьма сожалею. — Он, отвернувшись, посмотрел в окно, импозантный, как народный трибун. — Разумеется, я не опубликовал бы интервью, приди мне хоть на минуту в голову… Послужит мне хорошим уроком… Эти ослы считают, что все им дозволено… Так не забудьте о том, что я говорил, и если у вас будет желание… Всего доброго, доктор Финсен, спасибо вам!

Он положил трубку, скорчил гримасу и пожал плечами.

— Она умерла? — спросил я и затаил дыхание.

— Кто?

— Старуха. Гвюдфинна.

Шеф посмотрел на меня, как король на недалекого подданного.

— Тебе надо было бы познакомиться с Каем Мадсеном. У тебя болезненная фантазия.

— Что сказал доктор?

— Ругался.

— А ты что сказал?

— Попросил его написать для «Светоча» заметку о раке и статью о здравоохранении.

От изумления я онемел.

— И как он к этому отнесся? — спросил я, опомнившись.

— Не обещал ничего определенного, — сухо ответил шеф. — Какие все эти сволочи надутые и важные. Хорошенькая у нас в Исландии была бы свобода слова, если бы все надо было со всеми согласовывать!

— А как Гвюдфинна?

— Можешь быть уверен, ей лучше, — ответил шеф и быстро надел пальто. — До чего же мне обрыдло это твое нытье, и все из-за какой-то занудной старухи! Ты закончил перевод из «Семейного журнала»?

— А, «Путь любви». Лежит у меня дома, доделал сегодня ночью.

— Завтра сдаем рукописи в типографию. Смотайся-ка вечерком в Национальную библиотеку и надергай анекдотиков. Хорошо бы еще прихватить историй про шотландцев из старых журналов.

Он быстро нацарапал что-то на листке бумаги, вынул из бумажника две купюры, задумчиво посмотрел на них и отстукал пальцами мелодию на новом в нашей редакции предмете — небольшом сейфе, черном, с золочеными краями.

— Надо сходить к портному и не забыть купить запонки.

— Понятно.

— Заведующий Управлением культуры может прийти в любой момент. Больше я ждать не могу. Вот двести крон. Заплатишь ему. Пусть поставит свое имя на этой расписке.

Он протянул мне листок, и я прочитал: «Г-н Вальтоур Ст. Гвюдлёйхссон выплатил мне сегодня гонорар, 200 (двести) крон, что я и удостоверяю настоящим».

Я изумленно посмотрел на шефа.

— Огромный гонорар. За что?

— По сотняге за каждую статью для «Светоча». Но это между нами. Никому ни слова.

Я обещал помалкивать, хотя меня поразили и непрактичность шефа, и цена духовной продукции заведующего. Лишь спустя несколько лет я наконец понял что к чему.

4

Незаметно промчались шесть-семь недель. Работы у нас прибавлялось с каждым днем, мне случалось трудиться до глубокой ночи. Я переводил рассказы, крал анекдоты, правил орфографию в рукописях шефа и других авторов, читал корректуру, участвовал во всех этапах мучительного рождения очередного номера. Рассылка журнала лежала в основном на мне, я надписывал адреса абонентов, варил на плитке клей, обряжал «Светоч» в дорожную одежду и относил на почту. В мои обязанности входило также еженедельно взыскивать плату за рекламу: номер еще не успевал выйти, как Вальтоур выписывал счет. Кроме того, если возникала надобность, я бывал бухгалтером и даже кассиром.

Работа отнимала у меня массу времени. Число подписчиков неуклонно росло, все время кто-то звонил по телефону или приходил в редакцию по различным делам. Одни просили новых статей Арона Эйлифса, другие — новых текстов к танцевальным мелодиям, третьим хотелось, чтобы в журнале печатался увлекательный роман с продолжениями, а еще кому-то обязательно подавай спортивный отдел, рубрику «Полезные советы», уголок домашней хозяйки, экономическую страницу или раздел «Вопросы церкви». Многие восхищались стихами поэтов-любителей. Несколько юных авторов, имен которых я никогда не слышал, предложили нам свои стихи и рассказы, вернее, тот сорт литературы, который они называли «зарисовками» или «прозаической лирикой», однако эти ростки словесности нового типа у шефа интереса не вызвали. На первых порах он иногда советовался со мной по поводу туманных «зарисовок» или загадочной «прозаической лирики», но вскоре перестал, сказав, что, дай мне волю, я бы за полмесяца загубил журнал. «Вам надо писать то, что народу нравится читать, — поучал он и так смотрел на авторов, что они либо терялись, либо обиженно надувались, потом добавлял — Иначе вы никогда не прославитесь».

Когда я оставался один, меня одолевали сомнения. Вправе ли я, человек молодой, невежественный и к тому же пленник вконец устаревших идей, судить о культурной деятельности шефа — причем не только о литературе и публицистике, но и вообще о человеческой жизни на нашей планете? Может быть, я такое же дитя минувшего века, как та скучная пасторская дочка, о которой рассказывал Стейндоур Гвюдбрандссон? Культурное начинание шефа, во всяком случае, было встречено с явным одобрением: ряд государственных деятелей, министров, университетских профессоров, писателей и духовных лиц стали подписчиками «Светоча». Я был далек от мысли, что все эти видные люди глупее меня, рыжего парня из Дьюпифьёрдюра, и тем не менее все возрастающая популярность журнала оставалась для меня загадкой. Я старался приучить себя держаться нейтрально, скрывать свои взгляды, помалкивать, когда Вальтоур расхваливал новые стихи Студиозуса или новую статью заведующего Управлением культуры либо просил меня перевести рассказ из «Родного очага», например «Kærlighedsblomsten»[47]. Тебя это не касается, внушал я себе. От тебя, Паудль Йоунссон, здесь ничего не зависит.

До сих пор помню одно небольшое событие, происшедшее в конце февраля, через несколько часов после того, как шеф попросил меня перевести «Цветок любви». Утомительный рабочий день подошел к концу, я уже собрался в столовую к Рагнхейдюр, когда кто-то нерешительно постучался, открыл, не дожидаясь ответа, дверь и сказал:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — удивленно отозвался я.

Посетитель оказался низеньким, тщедушным, забитым существом лет пятидесяти, оборванным, с жидкими усиками, полоской пластыря на лбу и фонарем под глазом. Лицо у него было обиженное.

— Хотите подписаться? — спросил я его.

— Нет. Не знаю.

— Вы, верно, ошиблись дверью.

— Чего? Нет. Я свет увидел. И решил с вами поговорить.

Внимательно оглядев его, я убедился, что он совершенно трезв. Руки у него никак не подходили к туловищу — здоровенные лапищи, все в шрамах. Один глаз был голубой и глядел на мир невинно, другой — налитый кровью и заплывший, как у раненой птицы.

— Как вас зовут?

— Чего? — переспросил он. — A-а. Йоун Гвюдйоунссон.

— Если у вас ко мне дело, изложите, пожалуйста. А то мне пора идти ужинать.

Он недвусмысленно дал мне понять, что у него ко мне важное дело.

— Всю зиму таскаюсь по редакциям, — поведал он. — Но они ни черта не могут, да и что от них можно ждать.

Я попросил его закрыть дверь и предложил сесть.

— Йоун, вы принесли стихи?

— Чего? — Он уселся напротив меня. — Я-то?

Внутренний голос шептал мне, что ему хочется что-то напечатать. Я стал перечислять: благодарственное письмо, поздравление к юбилею, некролог, посвященный покойному другу или родственнику. Спросил даже, не написал ли он письмо на радио с просьбой о более интересной программе — чтобы было побольше аккордеона и поменьше симфонической музыки. Однако Йоун Гвюдйоунссон лишь мрачно качал головой, как бы намекая, что дело у него гораздо серьезнее. Фантазия моя истощилась, и я принялся рисовать цветок, как вдруг он произнес:

— Скверная история.

Я вздрогнул:

— Какая история?

— Чего? — опять переспросил он и вытащил из кармана баночку с табаком. — Нюхаете?

— Нет, спасибо.

Дрожащей рукой он заправил в нос понюшку, завинтил крышку и смахнул табачные крошки с усиков. На баночке была наклейка — «Миндальные капли».

— Какая история? — повторил я.

— Вон как меня вчера вечером разукрасили, — сказал он, показывая на фонарь под глазом. — Я бы не стал без нужды обращаться к незнакомым людям.

— Вы о чем?

— Все из-за этой сволочи. — Он шумно вздохнул. — И из-за Йоуханны.

— Йоуханны?

— Ну да, Йоуханны. Жены моей!

Я перестал рисовать и попросил его рассказать все как есть и по порядку, уже восьмой час, мне надо поужинать. Йоун Гвюдйоунссон все бормотал «чего» и «ну да». А затем приступил к рассказу. Говорил он очень ясно — видимо, помнил всю историю назубок. Ко мне обращался во множественном числе. Непрерывно ерзал на стуле.

Он сообщил, что человек он мирный и порядочный, родом из Флоуи, что в юго-западной части страны, а вырос на Сюдюрнесе. Родители у него были весьма почтенные люди. С детства он зарабатывает себе на жизнь, живет в Рейкьявике уже двадцать лет ни разу в жизни ни у кого не брал взаймы ни кроны, никогда не просил у властей никакого пособия. Очень ему затрудняло жизнь то обстоятельство, что трудиться он может только на суше. Совершенно не переносит моря. Такая у него морская болезнь, что его начинает рвать, как только судно выходит из гавани, и он блюет всю дорогу, пока судно вновь не пришвартуется. Чего он только не пробовал — и таблетки, и порошки, и капли. Корабли тоже менял — плавал и на больших, и на маленьких, на каботажных, на траулерах, на открытых моторках, на весельных лодках, на лихтерах. Все без толку, ничего с его морской болезнью не поделать, она неизлечима. Не будь ее, работал бы он себе летом на селедке, а зимой, когда на берегу с работой туго, нанимался бы на какую-нибудь посудину. Из-за этой жуткой болезни он даже в здешние проливы за пинагором выходить не может. И все же ему всегда удавалось заработать достаточно, чтобы не быть голодным и раздетым, чтобы у Йоуханны были все нужные ей тряпки, чтобы не быть в долгу ни перед богом, ни перед людьми и исправно платить налоги. Случалось, он по целым неделям и даже месяцам сидел без работы, но не его это вина, он всегда вставал ни свет ни заря, чтобы заполучить хоть какую-нибудь работенку в порту. Так что он не виноват, если ему этой зимой частенько не доставалось работы. С кризисом он ничего поделать не может. Как сказал депутат альтинга Аурдни Аурднасон, кризис — это своего рода стихийное бедствие, с ним никому не справиться.

Он ненадолго умолк, еще энергичнее заерзал на стуле и продолжал. Как-то осенним вечером — было это в конце сентября — он просто так, без всякой цели побрел в гавань. У одного из дальних причалов ему неожиданно встретился знакомый — Торвальдюр Рюноульфссон, здоровый такой детина, высоченный, широкоплечий. Лет ему под сорок, он холостяк и моряк замечательный. Зовут его обычно уменьшительно: Досси Рунка. «Здорово, приятель, — сказал он Йоуну Гвюдйоунссону, — помнишь, как мы на море вкалывали?» Потом достал из кармана едва початую бутылку водки и сообщил, что только-только вернулся с промысла селедки, и назвал траулер, у которого в этом сезоне был чуть ли не самый большой улов. Йоуну Гвюдйоунссону очень захотелось выпить даровой водки. Знал он Досси Рунку только с хорошей стороны, так что смело приложился к бутылке; и вот что случилось. Они гуляли по гавани и задушевно беседовали, пока оба не захмелели. Досси Рунка предложил зайти куда-нибудь и «разбавить это дело», но Йоун Гвюдйоунссон терпеть не может забегаловок и вообще всяких там кафе да ресторанов и потому свалял дурака: пригласил приятеля к себе домой на чашку кофе. Там они продолжали пить и угостили Йоуханну. Досси Рунка спел песню про Николину, Йоуханна — про Иосифа, а Йоун Гвюдйоунссон — самую свою любимую, про старика Ноя. Досси Рунка показал им туго набитый бумажник и во что бы то ни стало хотел дать Йоуханне денег на новое платье — пятьдесят или сто крон. Затем он куда-то сбегал и вернулся с новой бутылкой водки. Потом они втроем пели «Веселые были то парни». А дальше у Йоуна Гвюдйоунссона что-то приключилось с головой — он откинулся на спинку стула, перестал соображать и безмятежно уснул в середине куплета.

Посетитель умолк и бросил на меня быстрый взгляд, точно глянул на барометр.

— Конечно, — сказал он, яростно ерзая на стуле, — я и не ожидал, что у вас возникнет подозрение, ох и тяжелое это дело — говорить о таких вещах с незнакомыми людьми.

Жена его, Йоуханна, прямо-таки изменилась за несколько дней, стала ворчливой и придирчивой, начала издеваться над его морской болезнью и безынициативностью: кое-кто, мол, ездит вот на селедку и возвращается с кучей денег. Стала также жаловаться, что он своим храпом не дает ей ночью спать, что он занудливый и… старый, да, так она и сказала, старый! Он, конечно, не придал этим попрекам значения: ни храп по ночам, ни возраст от тебя не зависят, а он когда-то читал, что все бабы с придурью. Но вот однажды — дело было в конце октября — возвращается он домой с работы и слышит: из комнаты доносится смех. И кто же, вы думаете, сидит за столом и пьет с Йоуханной водку, словно в большой праздник? Конечно же Досси Рунка, вдобавок без пиджака. «Здорово, кореш! — сказал он Йоуну Гвюдйоунссону. — Помнишь, как мы на море вкалывали?» Йоун Гвюдйоунссон ничего на это не ответил, спросил только, с чего это они так расшумелись в будний день. «Расшумелись? — переспросил Досси Рунка и, показывая на бутылку, предложил: — Тяпни-ка с нами». Но пить водку Йоуну Гвюдйоунссону не хотелось, он сказал, что устал, и попросил Йоуханну подать ужин. Что же, вы думаете, сказал Досси Рунка? Он спросил: «У тебя морская болезнь?» — и хитро так посмотрел на Йоуханну, словно играл в карты и козыря получил. «Да, — ответил Йоун Гвюдйоунссон, — конечно, у меня морская болезнь». Досси Рунка расхохотался и даже треснул кулаком по столу. «Морская болезнь! — повторил, он, страшно это его развеселило. — У мужика морская болезнь!» Йоуну Гвюдйоунссону было непонятно, что их так забавляет, и он обиженно замолчал. Досси Рунка сказал, что захмелел, дал ему десять крон и попросил сбегать за лимонадом — чтобы «разбавить это дело». Йоун Гвюдйоунссон всегда слыл человеком покладистым и поэтому отправился за лимонадом — ссориться с пьяным ему не хотелось, да и что толку. Когда же он вернулся с бутылками, дома никого не было: Досси Рунка бесследно исчез, и Йоуханна с ним. Он съел холодную отварную рыбу с остатками каши и стал ждать Йоуханну. Много он передумал, пока она не явилась около полуночи, осыпала его бранью и сообщила, что развлекалась в городе. Развлекалась!

Весь пунцовый, он посмотрел на меня, словно больной на врача.

— Скверно, что приходится этак говорить о своей жене, — голос у него задрожал, — но, видит бог, я это делаю не для своего удовольствия.

Поколебавшись, он понюхал табаку, вновь ожесточенно заерзал на стуле и, взяв себя в руки, продолжил свое безыскусное повествование. Йоуханна вела себя по-прежнему, всё ей было не так, она винила его в безработице в Рейкьявике, а морскую его болезнь объявила выдумкой: просто он ленив и безынициативен. Купила гипсового петуха, цветастый платок, юбку, шляпу с перьями и два платья — на какие шиши, он не знает. Иногда она исчезала по вечерам. А когда он однажды в субботу вернулся из города, то увидел в комнате мужское пальто. «Йоуханна! — крикнул он. — Чье это пальто?» В этот момент щелкнул ключ, и из их супружеской спальни вышел не кто иной, как красавчик Досси Рунка — с расстегнутым воротом и бутылкой в руке. «Здорово, друг, — сказал он как ни в чем не бывало, — помнишь, как мы на море вкалывали?» Тут у Йоуна Гвюдйоунссона лопнуло терпение. Он спросил Досси Рунку, что ему надо в их спальне, и велел выметаться: он не допустит безобразий в своем доме. Досси Рунка расхохотался, сунул голову в дверь спальни и сказал: «Йоуханна, у него морская болезнь!» Такого нахальства Йоун Гвюдйоунссон вынести не мог и попытался выставить негодяя — схватил его и пристыдил. Что было дальше, он помнит плохо. Пришел в себя, когда Досси Рунки уже не было, а Йоуханна обтирала ему лицо мокрым полотенцем. «Сам виноват, — сказала она, — ты первый начал!» Разве это справедливо?

Я покачал головой.

Нет, Йоун Гвюдйоунссон перестал понимать жену, она словно ослепла. Он все надеялся, что Досси Рунка раскается и оставит их в покое, но не тут-то было. Этот детина и в море выходит, и на берегу работает, у него бездна знакомых среди капитанов траулеров и десятников, когда нужно, он за двоих вкалывает. В эту зиму он частенько бывал на берегу и широко гулял, особенно по воскресеньям, и все норовил напоить Йоуханну, чтобы соблазнить ее. Дома у них порой черт те что творилось, Йоун Гвюдйоунссон не собирается перечислять все это свинство. Вчера вечером, к примеру, его наградили новой кличкой. «Недотепа» — так обозвал его Досси Рунка. Он на это не ответил, а невинно так спросил, сколько кое-кто капусты-кольраби в детстве наворовал, что кое-кто пытался сделать с одной девушкой в Сиглюфьёрдюре четыре года тому назад и верно ли, что чей-то папаша по имени Рюноульвюр был известным бузотером и выпивохой и кличку имел Рунки Круглопёр.

— И вот результат. — Йоун Гвюдйоунссон показал на фонарь под глазом. — Как вам это нравится?

— Не нравится, — ответил я. — А дети у вас есть?

— У нас с Йоуханной? Нет.

Он, видимо, закончил свой рассказ, но продолжал ерзать на стуле, косясь на меня и словно дожидаясь мудрого решения. Мне было невдомек, с чего он вдруг надумал посвятить меня в свои личные дела, но он молчал, и надо было что-нибудь сказать. Я задал вопрос:

— Сколько лет вашей жене?

— Йоуханне? Она еще совсем молодая. На рождество сорок стукнуло.

— Вы давно в браке?

— Не так чтобы очень. Пять лет.

Он расстегнул потрепанный пиджак, извлек из бокового кармана грязный жеваный конверт, несколько раз проглотил слюну и пригладил усики.

— Тут у меня снимок Йоуханны. Вот она какая.

То, что представилось моим глазам, было столь невероятно, что я потерял дар речи. Потрясенный, я молча переводил взгляд с фотографии на Йоуна Гвюдйоунссона и обратно. Лицо этой столь вожделенной женщины до сих пор стоит перед моим мысленным взором, убеждая меня в том, что творец, создавший меня и все сущее, никоим образом не был лишен чувства юмора. Женщина на снимке улыбалась бесстыдной улыбкой, обнажая белоснежные фарфоровые зубы. Улыбка эта была не деланная, а вполне естественная: так улыбается полководец, уверенный в своей власти и таланте. Эта могучая улыбка начиналась в уголках рта, глубокими складками пересекала толстущие щеки и разбивалась об уши женщины подобно тому, как волны разбиваются о шхеры. Я удивленно взирал на неописуемой густоты шевелюру, низкий лоб, угольно-черные брови, крохотные глазки, нос, напоминающий слоновый хобот, два тугих подбородка и, наконец, такой необъятный бюст, какого не только что у людей, но даже у китов не встретишь. Посередине этого бюста сверкала овальная брошь размером чуть поменьше коробок с леденцами, что некогда продавались у Сигюрвальди Никюлауссона в Дьюпифьёрдюре.

По-видимому, Йоун Гвюдйоунссон решил, что мое удивление объясняется восторгом. Он привстал, сглотнул слюну и протянул руку за снимком, явно полагая, что хватит мне таращиться на его жену. Спрятав фотографию, он сообщил, что у Йоуханны всегда не было отбою от поклонников: она сама говорила, что, когда ей было лет двадцать, ее домогались солидный капитан траулера, богатый коммерсант и молоденький сельский учитель, который теперь стал философом, известным всей стране под именем Арона Эйлифса. Сам он, бедный рабочий человек, привязанный по причине морской болезни к берегу и временами безработный, не мог обещать ей роскошной жизни, но тем не менее жилось им во всех отношениях хорошо, пока этот подлец не начал ее преследовать. Быть может, она бы и не взглянула на этого Досси Рунку, если б Йоун Гвюдйоунссон первым подарил ей шляпу с перьями и гипсового петуха. Но он готов поклясться, что она не просила у него денег ни на шляпу с красными перьями, ни на крашеного гипсового петуха. Да он таких петухов никогда и в продаже не видел, все сплошь соколы из глины, куропатки, дрозды или воробушки. Он ничего не берется утверждать, но сдается ему, что этот гипсовый петух от Досси Рунки — контрабандный.

Я подумал о Рагнхейдюр и ее столовой, она не любит опозданий, а скоро уже восемь.

— Так что же, — вырвалось у меня, — вы хотите развестись с женой?

Чего? Развестись? Он перестал ерзать и изумленно воззрился на меня. Развестись с Йоуханной? Оставить ее в лапах Досси Рунки? Этого гуляки и пропойцы! Этого развратника, которому едва ребра не переломали в Сиглюфьёрдюре за его штучки! Нет, Йоун Гвюдйоунссон сдаваться не намерен, хоть и вытерпел много несправедливостей. Наоборот. Ему даже пришло на ум просить нашей помощи, чтобы избавить Йоуханну от приставаний этого козла.

— Нашей помощи? — переспросил я.

— Вы можете написать, — пояснил он. — И напечатать.

— Вы это о чем?

Йоун Гвюдйоунссон опять заерзал на стуле. Он, дескать, переговорил со многими журналистами, но ни один не захотел помочь ему, все только отмахивались. Пусть кто-нибудь напишет о поведении Досси Рунки, путь это напечатают жирным шрифтом, пусть весь народ узнает, что это за человек. По его убеждению, правда в журнале так напугает Досси Рунку, что он сразу отступится и оставит Йоуханну в покое. Йоун Гвюдйоунссон и пришел сюда с просьбой, чтобы я написал и напечатал такую статью о Досси Рунке.

Я хотел было сказать, что я не редактор «Светоча», но передумал: не всегда правда необходима. Конечно, я был уверен, что шеф отвергнет эту нелепую просьбу, но тем не менее счел весьма вероятным, что статья о безобразиях Досси Рунки поднимет тираж «Светоча», по крайней мере на время, я даже явственно услышал, как читатели газеты потешаются над проблемами Йоуна Гвюдйоунссона, смеются над его морской болезнью и семейными огорчениями, словно над скабрезным анекдотом. Нет, мне вовсе ни к чему вводить шефа в такое искушение, вернее говоря, ни к чему лишний раз доказывать собственную неспособность принять разумное решение. И я спросил Йоуна Гвюдйоунссона:

— Вы обращались за помощью к пастору?

— Без толку это.

— А в полицию?

— Я не собираюсь напускать полицию на Йоуханну.

— Но вы должны понять, такие дела не для прессы. «Светоч» же вообще занимается вопросами литературы и искусства.

— Несправедливость есть несправедливость, — упрямо ответил он. — Не знаю, какие уж там дела годятся для прессы, коли нельзя напечатать статью об этом сукине сыне и всех его мерзостях в нашем доме.

— А вам не кажется, что вашей жене будет неприятно, если ее имя попадет в газету?

— Чего? — Он покраснел еще больше. — А зачем упоминать ее имя? Достаточно Торвальдюра на чистую воду вывести.

Его наивность и горе глубоко тронули меня. «Путь любви, — написал я на листке, — судьба Йоуна Гвюдйоунссона». А потом без обиняков сказал, что помочь, к сожалению, ничем не могу и на его месте попросил бы какого-нибудь хорошего пастора вразумить Йоуханну и не стал бы делать поведение Досси Рунки достоянием прессы. Кроме того, я посоветовал ему не сносить побои молча и безропотно, а пожаловаться в полицию.

Однако мои речи не обескуражили Йоуна Гвюдйоунссона. Он сказал, что Йоуханна, по его мнению, человек не религиозный и плевать хотела на пасторов, а сам он не желает иметь дела с полицией, с тех пор как во время забастовки полицейские избили одного его родственника, и продолжал настаивать, что Досси Рунка не боится ничего, кроме прессы. Он все задавал мне один и тот же вопрос (неизменно обращаясь во множественном числе): нельзя ли быстро описать поведение этого типа либо в нескольких строчках пригрозить ему разоблачением в газете, если он не оставит супругов в покое? После длительной и серьезной дискуссии я пошел на попятный и написал Досси Рунке следующее письмо:

Господин Торвальдюр Рюноульфссон!

Как мне стало известно, в последнее время Вы зачастили в дом рабочего Йоуна Гвюдйоунссона, где ведете себя во многом непристойно. Скверно, когда короткая человеческая жизнь тратится на беспутство и разврат, но вдвое хуже, когда гадко поступают по отношению к человеку слабому, когда у бедняка убивают его единственного ягненка. Посему позволю себе рекомендовать Вам немедля порвать с женою Йоуна Гвюдйоунссона и отныне держаться с ним вежливо и благородно, отказавшись от прежних грубостей и насилия. В противном случае Вы должны быть готовы к тому, что Ваше поведение будет подвергнуто резкой критике в печати, каковая крайняя мера навлечет на Вас большой позор. Примите во внимание это мое предостережение и тем самым воспрепятствуйте возникновению новых осложнений, бесчестия и обид.

С уважением Паудль Йоунссон.

Мне казалось, будто я вручил Йоуну Гвюдйоунссону и лекарство от опасной болезни, и удобное орудие мести зловредному миру. Мы вместе спустились по лестнице. Он поблагодарил меня (по-прежнему обращаясь во множественном числе), пожал на прощание руку и сказал, что сейчас же отправит письмо, марка у него в кошельке. Позже я узнал, что этот наш ребяческий поступок возымел действие. А вот чего я не мог предвидеть, так это того, что Йоун Гвюдйоунссон и Досси Рунка впоследствии окажутся соратниками и уважаемыми членами одного странного сообщества.

5

Однажды в начале месяца гоуа я, имея при себе солидный запас карандашей и бумаги, вновь стоял у входа в контору Комиссии по защите от норок. За дверью слышался оживленный спор: один голос говорил о неверном объявлении козырей, другой — об идиотской игре. Я вежливо постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Двое мужчин за великолепными письменными столами вытянули шеи и изумленно уставились на меня. Оба были некрасивы: один — консультант по птицеводству — длинный, невероятно тощий и весь какой-то перекореженный, другой — специалист по пушным зверям — плотный, смуглый, с редкими зубами и вывороченными губами.

— Председатель Комиссии вышел попить кофе, — сообщил консультант по птицеводству. — Скоро вернется.

— Должен вот-вот вернуться, — подтвердил специалист по пушным зверям и взглянул на часы. — Ушел минут тридцать назад.

— Может быть, подождете? — спросил консультант по птицеводству.

— Хорошо, — кивнул я.

— Присядьте, пожалуйста, — сказал специалист по пушным зверям и указал на стул в углу.

Я принялся разглядывать висевшие напротив изображения капканов и график, состоящий из черных вертикальных столбиков различной высоты, а оба сотрудника перестали таращиться на меня и снова взялись за работу. Консультант, изогнув спину вопросительным знаком, вписывал слова и цифры в гигантскую простыню-ведомость, прищуриваясь перед каждым движением пера и бормоча что-то себе под нос. Специалист старательно печатал двумя пальцами на машинке, видимо освоив метод, который секретарши окрестили цитатой из Нагорной проповеди: «Ищите и обрящете». Периодически он устремлял изумленный взгляд на машинку, затем на лице его отчетливо изображалось страдание, и уголки губ трагически опускались. Потом он хватал резинку и долго сосредоточенно тер бумагу. Правда, временами его лицо принимало торжествующее выражение, как будто он преодолел огромную трудность, тогда он воинственно поднимал пальцы и быстрыми ударами поражал цели одну за другой: раз-два, раз-два. Так продолжалось несколько минут. Наконец консультант но птицеводству оторвался от работы и с мягким упреком произнес:

— Тебе надо было пики объявить.

Специалист по пушным зверям схватил резинку и начал стирать.

— Пики? — переспросил он многозначительно. — Ты ведь не просил короля.

— Да как же я мог? — отвечал консультант по птицеводству. — А ты зачем все твердил: червы, червы?

— Я бы короля попросил, — сказал специалист и подул на машинку. — А еще я бы сбросил бубновую даму — и дело в шляпе.

Консультант расхохотался.

— Цепляться за слабенькие червы и не объявить пики! — возмущенно воскликнул он. — Да председатель побил бы бубновую даму королем, а мне пришлось бы выложить туза!

— Нет, — возразил специалист по пушным зверям. — Председатель придержал бы короля, он не рискнул бы шлепнуть им даму.

— И сыграл бы как сапожник!

— Ты был обязан зайти с дамы.

— Обязан? Я обязан?

— Иначе мы бы проиграли.

— Мы бы и так проиграли, как ни крути! — воинственно воскликнул, почти взвизгнул консультант по птицеводству. — Разве я дважды не сбрасывал трефы? А червы? Интересно, как бы ты взял три взятки в червах на неберущую карту?

На этот вопрос специалист по пушным зверям отвечать не стал, поднял указательный палец, ткнул им в нужную букву, поискал взглядом следующую мишень, на диво быстро нашел ее и ткнул снова. Консультант по птицеводству также взялся за работу. Он скрестил ноги под стулом, изогнулся и долгое время писал без передышки, бормоча что-то себе под нос и непрерывно прищуриваясь. Совершив это трудовое усилие, он вдруг задумался, распрямил спину, щелкнул по столу, повернулся к коллеге и доверительно сказал:

— А ведь был малый шлем!

Специалист по пушным зверям угодил не в ту букву, схватил резинку и начал тереть лист, сдувая катыши.

— Малый шлем? — низким голосом переспросил он и вперил взгляд в машинку. — Собачий бред!

— Малый шлем на пиках! — В голосе консультанта по птицеводству звучал триумф. — Бесспорный малый шлем!

Специалист по пушным зверям пожал плечами и отрезал:

— Чепуха!

— Я докажу, я помню расклад! — почти закричал консультант по птицеводству и принялся бубнить, словно читал по книге. Товарищ слушал, открыв рот и украдкой косясь на него, все больше нервничал и мрачнел и под конец залился краской. После длинной речи, которая была для меня столь же непонятна, как если бы ее произнесли по-древнееврейски, консультант по птицеводству сделал финишный бросок и, щелкнув по столу, объявил:

— Малый шлем на пиках! А мы объявили бескозырку!

Однако специалист по пушным зверям не сдался.

— Сомнительно. Всем этим расчетам грош цена. Они сыграли бы не так.

— Спросим председателя?

— Для чего?

— Для интереса.

Специалист по пушным зверям прицелился указательным пальцем и ударил по клавише.

— Это из-за тебя мы бескозырку объявили!

Новый удар по клавише.

— Ты два раза червы называл, — сказал консультант по-птицеводству. — Из-за этого мы роббер продули!

Специалист по пушным зверям снова принялся тереть.

— Ведь пять одной масти было, — произнес он.

— Мелочь одна!

— Я по правилам был обязан так играть.

— Плевать я хотел на правила! — Консультант по птицеводству даже рассмеялся. — Ты был обязан объявить пики!

Специалист по пушным зверям отшвырнул резинку и почти вертикально ткнул пальцами в две клавиши.

— Сапожником надо быть, чтобы такую игру продуть, — отчеканил он, переходя от обороны к наступлению. — Сам ты во всем виноват.

— Ха-ха! Сапожником!

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошел человек, знакомый мне по газетным фотографиям, — крепкого телосложения, внушительный, с пучками волос, торчащими из ноздрей, густыми бровями и тяжелыми, как ставни, веками. Консультант по птицеводству заговорщически улыбнулся ему, свернулся спиралью на своем стуле, подмигнул и сказал, указывая на меня:

— Вот он ждет тебя. А нам надо с тобой после кое о чем посоветоваться.

— Нам? — повторил специалист по пушнине, бросая на товарища злобный взгляд. — Мне не надо.

— Паудль Йоунссон? Я вас не знаю, — проговорил председатель Комиссии по защите от норок и сообщил, что сегодня он безумно занят, важные дела ждут решения, по-видимому, вечером ему придется созвать экстренное заседание Комиссии, и все время наваливается что-то новое. Однако, едва я пролепетал, что я журналист и послан редактором «Светоча», он бурно обрадовался столь желанному гостю, выказал готовность предоставить в мое распоряжение всю требуемую информацию, пригласил меня в другую комнату, которую назвал своей «приватной», и запер за нами дверь.

«Приватная» председателя Комиссии по защите от норок во многом напоминала штаб полководца в военное время, если верить иностранным кинофильмам. Большой стол был завален документами и донесениями, стены увешаны картами, часть которых была испещрена красными стрелками и черными крестиками, часть — синими и зелеными линиями, на невысокой подставке лежали два капкана и пять-шесть различных ловушек, в углу стояли ручной пулемет и корзинка для бумаг, полная хвостов, причем к каждому хвосту была привязана бирочка с какой-то надписью.

Председатель Комиссии по защите от норок расчистил половину стола, пододвинул стул и предложил мне сесть напротив. Он молча наблюдал, как я достаю бумагу и карандаш, затем сцепил руки и возвел глаза к потолку.

— О себе я распространяться не буду, — мягко и скромно начал он. — Я родился первого января тысяча восемьсот девяносто седьмого года на отцовском хуторе Хоудль в Хоуласвейте, на том самом хуторе, где поэт сочинил известное всем исландцам стихотворение «Жемчужина округи, блаженный рай земной». Отец мой Эйнар, сельский староста и кавалер ордена Даннеброга[48], был по прямой мужской линии потомком Эгиля Скаллагримссона[49] и состоял в ближайшем родстве с Абиссинскими братьями, министром Йоуном, сислюмадюром[50] Финнюром и председателем общины и учителем Адальмюндюром. Мать моя Гейрлёйг из строукахлидского рода была дочерью Хроульвюра, владельца хутора Стримпа и, как всем отлично известно, двоюродного брата епископа Хадлюра. Я вырос у родителей в Хоудле, сразу же после конфирмации был избран председателем Союза молодежи, в двадцать лет сдал экзамен за реальное училище, тремя годами позже закончил сельскохозяйственное училище в Кваннейри, после чего отправился в Норвегию познакомиться с новшествами в земледелии. По возвращении домой я счел своей первейшей задачей развить на севере страны активную лекционную деятельность по вопросам сельского хозяйства, и, скажу без ложной скромности, лекции мои принесли большую пользу. Вскоре после смерти отца зимой двадцать пятого года я женился на Фрейе Конраудсдоухтир, дочери пробста и ученого из Кулы, она из силалайкарского рода. Мы с супругой вели хозяйство в Хоудле пять лет и за это время возвели двухэтажный каменный дом, очень хороший, со своей электростанцией, всеми удобствами и даже ванной. Я был председателем общины и членом совета сислы, председателем правления кооператива, председателем Хоуласвейтского общества прогрессистов, секретарем Североисландского общества улучшения породы домашних животных, казначеем Общества любителей декоративных растений нашей сислы и уполномоченным по кооперации в нашей сельской коммуне. Супруга была председателем женского союза «Солнце» и Хоуласвейтского общества прогрессисток, а кроме того, учредительницей местных организаций: общества рукодельниц, драматического кружка, хора, общества культуры и группы народных танцев. Весной тридцатого года мы с супругой прекратили занятия сельским хозяйством, продали государству землю со всеми постройками и сооружениями и переехали сюда, в Рейкьявик. Государство подверглось за эту покупку критике со стороны моих политических противников, но, по правде говоря, эта сделка совсем не была для меня выгодной, и пошел я на нее лишь потому, что хотел передать наш знаменитый родовой хутор в хорошие руки, да и надо ведь кому-то на деле проявить благородство души и самоотверженность. Разумеется, я лично предпочел бы до конца своих дней крестьянствовать в Хоудле, где родился и вырос, однако, когда мне стало очевидно, что я могу принести большую пользу нашему сельскому населению здесь, в столице, и таким образом споспешествовать скорейшим переменам в образе жизни крестьянства, я решил пожертвовать своими личными интересами ради народного блага. Тут, в Рейкьявике, я занимал разнообразные посты, к примеру был секретарем правления Партии прогресса, секретарем пресс-комиссии этой партии, кандидатом от нее в двух избирательных округах, председателем Кризисной комиссии, председателем Комиссии по вопросам крупного рогатого скота и Комиссии по предложениям в области сыроварения, возглавлял Межсессионную комиссию альтинга по вопросам развития сельского хозяйства в отдаленных районах страны, а также был консультантом-психологом при Комиссии по делам родного края, учрежденной в свое время для того, чтобы приостановить бегство из деревни. Когда незадолго перед выборами в тридцать седьмом году началось осуществление практических мер по борьбе с норками — этим бичом страны, я по побуждению премьер-министра и нынешних добрых друзей стал председателем Комиссии по защите от норок. С тех пор я и выполняю эту трудную работу, всеми силами стараясь обходить острые углы, ибо, по моему мнению, должность председателя Комиссии по защите от норок в силу самой своей природы столь же высоко поднята над межпартийными раздорами, столь же независима от политики и столь же ответственна, как, например, должность епископа или заведующего Управлением культуры. У нас с супругой две дочери, Дёгг и Фьоула, и сын, Йоунас Хафстейн.

Закончив это четкое выступление, которое мне удалось записать слово в слово, председатель Комиссии по защите от норок перешел к вопросу о великом бедствии страны. Он был краток. Некоторые предприимчивые люди, вознамерившиеся превратить исландский народ в крупнейшего поставщика пушнины на мировом рынке, много лет назад завезли на остров некое количество норок. По несчастью, большая часть зверьков сразу же выбралась из, казалось бы, крепких клеток и, очутившись на свободе, начала плодиться, словно крысы, селиться у рек, озер и гнездовий, красть из сетей рыбу и со страшной жестокостью нападать на птиц, даже на кур. Когда норки за одну ночь прикончили десяток гусей, принадлежащих депутату альтинга от Кьяларнесского избирательного округа и средь бела дня утащили лосося, только что выловленного самим премьер-министром на берегу реки Эдлидаау, всем стало ясно, какой враг завелся в нашей стране. Летом тридцать седьмого года работа председателя Комиссии по защите от норок и самой этой Комиссии в основном заключалась в том, чтобы собрать точные данные о местопребывании врага, необходимые для разработки плана операций против него, воспрепятствования его дальнейшему распространению, а затем попыток постепенного уничтожения в тех районах, которые он уже захватил. Как только была закончена необходимая подготовка, началось наступление. Были наняты десятки людей, задачей которых было травить норок, коммуны были перегорожены заборами из металлической сетки, у мостов через крупные реки была выставлена вооруженная охрана, прошли специальную выучку охотничьи собаки, бесплатно выдавались ловушки и капканы, за убитых норок была обещана награда, в газетах всех демократических партий публиковались статьи, призывающие уничтожать вредителей, по радио постоянно читались научные лекции. Этой тяжелой и сложной борьбой на протяжении двух лет повседневно руководили председатель Комиссии по защите от норок и его консультанты. До сих пор им не удалось приостановить ни распространение противника, ни его численный рост, что объясняется как значительными трудностями, характерными для начального этапа дела, так и разного рода неудачами, обусловленными недостатком средств и естественным отсутствием знаний относительно повадок и характера этого заморского пушного зверя. Так, в первое время в качестве приманки широко использовались копченая баранина и ржаной хлеб, что привело к ужасным последствиям: стало гибнуть от яда и попадаться в ловушки и капканы огромное количество собак, в том числе и специально обученных охотничьих, стоящих бешеных денег. Все время поступают сообщения о появлении норок в пределах огороженных участков, и единственной мерой является возведение новых заборов близ населенных пунктов либо перенос уже существующих, что сопряжено со значительными трудностями; впрочем, недавно один изобретательный человек из отдаленного района придумал метод, значительно облегчающий такую работу, в особенности перенос заборов. Выступления в печати безответственных элементов, утверждающих, будто все эти проволочные заграждения ничего не дают и не окупаются, с его точки зрения, суть пропаганда, ставящая под угрозу интересы народа. Конечно, кое-где заборы не вполне норкоустойчивы, поскольку животное либо прорывает себе ходы под ними, либо же взбирается по столбам и спрыгивает на огражденную территорию, но они, эти заборы, тем не менее замедляют продвижение неприятеля и причиняют ему неудобства, а также пользуются большой популярностью у крестьян, ибо их юные сыновья убивают разом двух зайцев: делают полезную работу и деньги в дом приносят. С другой стороны, будущим летом, видимо, придется снять охрану мостов и освободившиеся силы направить на раскладывание яда и присмотр за ловушками: как выяснилось, зверек плавает значительно лучше, чем это могли представить себе самые сведущие люди, так что большие реки и даже весьма широкие фьорды для него не препятствие. Короче говоря, набираемся опыта. И борьба будет продолжаться до победного конца.

Председатель встал и начал пояснять мне, что изображено на картах. Зеленые линии обозначают заборы из металлической сетки, синие указывают границы районов, где организована охрана, установлены ловушки и капканы и раскладывается яд, красными стрелками отмечены направления переноса защитных полос, черные крестики нанесены в местах рыбной ловли, где враг похищал из сетей форель, и у жилищ, где он крал домашнюю птицу.

— Тут мне придется добавить еще один, — сказал председатель и печально вздохнул, ставя на карте крестик возле хутора, расположенного по крайней мере в двух днях пути к северу от линий и стрелок. — Вот ведь какая история. Один прекрасный человек, бескорыстный борец за идею и близкий родственник министра по делам церкви, построил в прошлом году в этом округе отличную норковую ферму, но с ним приключилась беда: в сочельник все животные удрали. Недавно они посетили своего бывшего хозяина, этого самого идеалиста: прорыли ночью ход в птичник и передушили всех обитателей — пять уток, двадцать кур-несушек и исключительно красивого петуха итальянской породы. Когда утром хозяин вошел в птичник, норок, естественно, уже и след простыл. Уток они оттащили в угол, а кур аккуратненько разложили посередине птичника вокруг гордости хозяина — породистого петуха.

Меня пробрала дрожь. Я не только почувствовал сострадание к домашней птице бескорыстного борца за идею и близкого родственника министра по делам церкви, но даже явственно услышал, как отчаянно кричат, кудахчут и колотят крыльями утки и куры, спасаясь от окровавленных морд и злобных взглядов убийц, этого воплощения жестокости и коварства.

Председатель Комиссии по защите от норок, казалось, еще больше проникся чувством ответственности за происходящее.

— Трагическое событие, — сказал он. — Теперь нам придется либо установить заборы еще в двух округах, либо создать новую систему защиты вокруг хутора, подвергшегося нападению.

— Неужели нет закона, запрещающего разведение норок? — наивно спросил я: судьба тех кур не давала мне покоя.

Он покачал головой.

— Люди, которым доверено принятие важных решений, не считают своевременными столь радикальные меры. Но как раз вчера мы — премьер-министр, министр сельского хозяйства и я — пришли к выводу, что, по-видимому, настанет время, когда мы будем вынуждены добиваться такого законодательства.

— Разве нет возможности помешать норкам забираться ночами в курятники?

— Есть, и в принципе это вполне осуществимо, были бы только решимость и добрая воля. Большая часть курятников крыты гофрированным железом, и непрошеному гостю не прорыть ход внутрь, если забетонировать пол, а стены и двери обить — изнутри или снаружи — мелкоячеистой металлической сеткой. Я склонен считать, что подобные меры безопасности обойдутся сравнительно недорого.

Мне было очень жалко кур, и я задал явно неуместный вопрос, объясняемый только моим невежеством:

— А ведь этим делом можно было бы, наверное, множество курятников обшить? — Я указал на зеленые линии на карте. — Самое разумное было бы отдать крестьянам часть этих металлических сеток из заборов, от которых мало проку.

Председатель Комиссии смолк. Он прикрыл веки и долго разглядывал меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Затем лицо его осветилось снисходительной улыбкой видавшего жизнь человека. Так умные миссионеры улыбаются язычникам.

— Не так это просто, — принялся он объяснять. — Защитная система оказалась бы бесполезной, если бы у нас не было мощных заграждений. Но, безусловно, очень приятно встретить молодого журналиста, питающего живой интерес к величайшей идейной схватке нашего столетия. Вы состоите в Партии прогресса?

— Нет, я не состою ни в какой политической партии.

— Многие одаренные люди, желающие выдвинуться и отдать свои силы служению родине и нации, вступают в Партию прогресса. Но вернемся к борьбе с нашим врагом. Суть в том, что мы испытываем острейшую нехватку важнейшего — денег, и еще раз денег. Государство ежегодно отпускает на защиту от норок два с половиной миллиона крон — сумму на первый взгляд весьма значительную, однако деятельность наша столь многообразна, а борьба требует таких огромных средств, что нам требуется в два раза больше. Я хотел бы отметить, что мой оклад и оклады моих сотрудников более чем скромны и что на эти два с половиной миллиона крон мы должны закупать металлическую сетку, столбы для заборов, петли, гвозди, инструменты, ловушки, капканы, яд, ружья и патроны, платить жалованье охранникам, деревенским ребятишкам и шоферам, возмещать стоимость проезда, выплачивать премии за норочьи хвосты, компенсацию за погибшую домашнюю птицу, оплачивать охотничьих собак, возмещать ущерб владельцам гнездовий диких уток, владельцам участков рек, где водится лосось, владельцам пастбищ, уменьшившихся из-за системы ограждения, субсидировать покупку добровольцами ловушек, капканов, приманки, ружей, яда. Сами видите, на два с половиной миллиона тут не разгуляешься. Скажу вам доверительно — но если вы хотите оказать нам помощь в борьбе с этим бедствием, то могли бы это напечатать, разумеется как ваше личное мнение или мнение подавляющего большинства избирателей, — что на защиту от норок следовало бы ассигновать минимум пять миллионов крон, ежегодно. Кроме того, я считаю благородной задачей укреплять в широких массах дух истинной самоотверженности. Народ постоянно жертвует от щедрот своих деньги Прибрежной церкви[51], что, конечно, дело прекрасное и благородное, однако вы, думается, могли бы намекнуть в своем журнале, что пожертвования не грех бы направлять также и нам — либо лично мне, либо всему составу Комиссии, содействуя таким красивым способом успеху величайшей и труднейшей идейной схватки нашего столетия и в то же время дела, затрагивающего всенародные интересы. Действительно, на карту поставлено очень многое. Неужели нам придется оставить нашу прекрасную страну грядущим поколениям без кур, без уток, без гусей и даже без дроздов, без кроншнепов, без ржанок, кишащей одними норками?

— Нет, — ответил я, восхищенный его красноречием и энтузиазмом.

— А яйца разве не прекрасная еда?

— Конечно.

— А гусятина разве не лакомство?

— Безусловно.

— О чем бы пришлось писать нашим поэтам, если бы у нас не было птиц? — спросил он и потом еще долго говорил о борьбе с норками. До сих пор помню, как я изумился, когда он вдруг поведал мне, что начато производство тайного оружия — изготовление новой ловушки по указаниям одного знаменитого человека, вернее говоря, существа из другого мира, девятисотлетней женщины, персидской княжны.

— К-как, — пролепетал я, — персидской княжны?

— Это тайна, сообщаю вам конфиденциально, — председатель Комиссии по защите от норок почти перешел на шепот и показал мне чертеж весьма странного приспособления. Один знаменитый человек, выдающийся медиум, вступил в контакт с дочерью персидского султана, которую так волнуют судьбы птиц в Исландии, что она, водя в минуты духовного контакта рукой этого своего друга (не будем называть его по имени), нарисовала чертеж ловушки и просила передать его по назначению. У председателя нет ни малейшего сомнения в том, что ловушка дочери султана значительно превосходит другие средства борьбы с норками, и он договорился с одним фабрикантом, весьма энергичным человеком, прогрессистом и идеалистом, о производстве пяти тысяч штук к весне. Ловушка уже получила название, оно согласовано с другом этой девятисотлетней султанской дочери. Она называется «Юссадулла».

— Странное название, — сказал я.

— Очень красивое. «Юссадулла». Персидское имя, прекрасно подходит для ловушки.

Он аккуратно спрятал чертеж в ящик письменного стола, затем показал на корзинку для бумаг и спросил, видал ли я когда-нибудь норочий хвост.

— Никогда, — ответил я.

Эти хвосты — их было четырнадцать — все принадлежали норкам, которых он собственноручно застрелил из винтовки. Попасть в норку из дробовика — не фокус, подчеркнул он, а вот угодить в нее пулей — большое искусство. Когда неглупые люди хвастаются тем, что застрелили норку из дробовика, он с трудом сдерживает улыбку. Тут ведь такая же огромная разница, как при ловле лосося: одно дело — на червя, и совсем другое — на муху.

Собственно говоря, беседа наша закончилась, но я не трогался с места. Какой-то странный вопрос все время крутился у меня в голове, я сам не понимал — какой, но чувствовал, что он вот-вот всплывет на поверхность и выпрыгнет из меня. Из-за закрытой двери доносился гул голосов: консультант по птицеводству и специалист по пушным зверям опять начали спорить.

— Скажите, — вдруг спросил я, — а кто сейчас живет на хуторе вашего отца, в Хоудле?

Веки председателя Комиссии по защите от норок мгновенно прикрылись. Он бросил на меня из-под них острый, даже подозрительный взгляд, видимо снова пытаясь понять, что у меня на уме, — взгляд еще более надменный, чем раньше, но при этом и несколько озадаченный. Такой взгляд бывает у дальнозоркого человека, который читает плохо напечатанный текст и вдруг наталкивается на подозрительное предложение. Я уже подумал было, что совершил какую-то неведомую мне ошибку, как лицо его вновь прояснилось и засветилось доброжелательством.

— Личный вопрос?

— А? Да, конечно, — отозвался я, хотя не вполне понял, что подразумевал под этим мой собеседник.

— В настоящее время в Хоудле не живет никто, — ответил он. — С тех пор как мы с супругой продали хутор государству, там трижды менялись арендаторы. Двое из них потерпели неудачу отчасти из-за кризиса и невозможности получить требуемый заем, отчасти из-за недостатка оптимизма и плохого понимания прекрасного характера земель и красот тех мест. Что же касается моего молодого родственника Гисли из Дьяухнаскьоуля (он тоже из строукахлидского рода), то тут дело другое. Он и не собирался долго заниматься сельским хозяйством. В позапрошлом году он переехал сюда, на юг, и сразу же прогремел по всей стране как автор талантливых статей, посвященных изменениям в быте деревни и различным вопросам культуры, как-то поэзия и музыка. С этой осени он сотрудничает только в органе Партии прогресса. Возможно, вы его знаете.

Я покачал головой.

— Идеалист, исключительно одаренный и на редкость дельный человек, гордость округи, всем ученым даст фору, — сказал председатель, но тут же вернулся к вопросу об отцовском хуторе. — Да, к сожалению, никто не ведет хозяйство в Хоудле, с тех пор как Гисли переселился сюда в позапрошлом году, однако государство разрешило хозяину соседнего хутора косить сено на лугу и сдает на лето дом рыболовам, приезжающим туда за лососем. Надо стимулировать оптимизм у молодежи…

В этот момент в дверь постучали, и в комнату заглянул консультант по птицеводству.

— Прошу прощения, я не помешал? — произнес он. — Нам надо с тобой кое о чем посоветоваться.

— Да, — сказал председатель Комиссии по защите от норок и посмотрел на часы, а затем на меня. — Боюсь, нам придется закончить беседу. Вздохнуть некогда от неотложных дел.

6

В эту пору в мою душу начало закрадываться подозрение, что мне не суждено стать украшением клана журналистов. Я только что перепечатал начисто довольно длинную статью о беседе с председателем Комиссии по защите от норок, когда вернулся шеф — напевающий и насвистывающий какой-то мотив и радостный, как конфирмант, севший на велосипед.

Можно доверить тебе тайну? — спросил он и принялся разгуливать по редакции, расстегнув пальто и засунув большие пальцы в жилетные карманы. — Я был на примерке. На той неделе будет готов. Что? Фрак. Фрак? Мне шьют фрачную пару. Первую в моей жизни.

Я собрался было спросить его, неужели ему нравится такой неуютный костюм, к тому же еще чудовищно дорогой, но Вальтоур вдруг остановился посреди комнаты и ткнул себя в грудь.

— Редактору без фрака никак нельзя.

— И без цилиндра?

— Цилиндр — могучий головной убор. Человек в цилиндре личность гораздо более почтенная, чем человек в кепке.

Я никак не мог взять в толк, искренне ли он говорит, впрочем, это не играло роли. Что же он собирается доверительно сообщить мне?

— Фрачная пара, — отозвался я. — Какая же это тайна?

Вальтоур постоял, насвистывая, у окна, он не торопился с ответом. И тут настала одна из тех минут, из-за которых я всегда буду с симпатией относиться к шефу, невзирая на все последующие наслоения. Он посмотрел на меня, улыбаясь, и без обиняков сказал:

— Если все пойдет по плану, то я собираюсь связать себя весной священными узами брака.

— О! А ты давно помолвлен?

— Две недели.

Я вскочил и пожал ему руку.

— Поздравляю. Как ее зовут?

— Инга. Дочь коммерсанта Магнуса Тораренсена. Он умер в прошлом году.

— Сколько ей лет?

— Двадцать три. Единственный ребенок в семье.

— Хорошая девушка?

— Элегантная. А мать ее — сестра Аурдни Аурднасона.

Мне это имя ничего не говорило.

— Кто такой Аурдни Аурднасон?

— Директор банка и депутат альтинга.

— Понятно.

Мы начали обсуждать такие волнующие нас обоих темы, как любовь и супружество, и тут шеф доверил мне еще одну тайну.

— Только никому ни слова, — произнес он, закуривая. — Я собираюсь основать акционерное общество.

— Для чего?

— Чтобы издавать «Светоч».

Я не сумел скрыть удивления.

— Зачем это? Журнал ведь скоро начнет окупаться.

— Не очень-то скоро.

Я напомнил, что число подписчиков непрерывно растет, сегодня прибавилось двадцать, вчера — семнадцать, да и от рекламных объявлений доходу тоже стало больше, но шеф перебил. Он все это знает гораздо лучше меня. Однако весной нам придется снять дополнительное помещение и взять на работу какого-нибудь типа, который будет заниматься рассылкой журнала и взысканием платы за подписку. Журнал раскупают, словно молоко, он в этом ни капли не сомневается, но акционерное общество тем не менее — единственный путь, чтобы обеспечить ему солидную основу.

— Что ты называешь солидной основой?

— Чтобы журнал при всех обстоятельствах выходил пять лет. Ведь идет война.

Это соображение было мне непонятно.

— Война? — переспросил я.

— Да, война. — Помолчав, он продолжал: — Кое-кто предсказывает, что в недалеком будущем, быть может уже в этом году, бумага будет лимитирована. Во всяком случае, подскочит в цене, как и все импортные товары. Лучше заранее себя обезопасить. Поэтому надо бы затянуть сюда министра.

С таким же успехом он мог бы рассказывать о своих планах по-древнееврейски, я только хлопал ушами.

— Не понимаешь?

— Нет.

— Проще пареной репы. Если у министра будут акции «Светоча», то, пока в Исландию будут привозить хоть несколько рулонов бумаги, нам в ней недостатка испытывать не придется. Таким образом я прибираю к рукам директора банка и влиятельного политика, а когда заарканю еще и министра…

Он оборвал себя на середине фразы, взглянул на меня, несколько раз задумчиво затянулся сигаретой и переменил тему.

— Вот так-то, братец, — сказал он. — Как писалось?

Я протянул ему статью о беседе с председателем Комиссии по защите от норок. Шеф внимательно прочитал начало рукописи, небрежно пролистал ее, бросил на стол и покачал головой.

— Почему он тебе так не понравился? — спросил он уже совсем другим тоном. — Зачем ты издеваешься над ним?

Я оторопел. Издеваюсь над председателем? Да мне бы такое никогда и в голову не пришло. Он так хорошо принял меня, что я испытываю к нему лишь чувство благодарности.

— Какого же черта ты написал всю эту чушь? — спросил шеф, показывая на рукопись.

Я забеспокоился.

— Чушь? Я только записал то, что председатель сам рассказал мне, это в точности его слова.

— Он у тебя в статье выглядит совершенным придурком.

— Не моя вина.

От дружелюбия и доверительности шефа не осталось и следа. Он вперил в меня долгий взгляд, который я даже не знаю с чем сравнить. Пожалуй, таким взглядом правитель смотрит на глупого повара. Я не смутился, не отвел глаз, и это явно рассердило шефа. Он отвинтил колпачок у вечной ручки, снова схватил рукопись, перечитал несколько предложений, что-то переправил.

— Придется, верно, самому ею заняться, хотя мне это и не с руки, — сказал он и вздохнул. — Разве ты сам не видишь, как глупо и по-детски все это звучит? У тебя совсем нет воображения?

Я стал оправдываться. Неужели мне следовало приписать председателю Комиссии по защите от норок слова, которых он не произносил?

— А почему бы и нет? — ответил шеф. — И уж по крайней мере тебе должно было хватить ума сократить наполовину весь этот вздор. Кай Мадсен говорил мне летом, что у хорошего журналиста последний осел может заговорить словно индийский философ. А у тебя все наоборот — добросовестный и толковый государственный служащий говорит как последний осел!

На это обвинение я ничего не ответил. Что тут скажешь? Даже если бы моя покойная бабушка восстала из мертвых, ей и то было бы далеко до Кая Мадсена. Видя, как я расстроился, Вальтоур пожалел меня и решил подбодрить.

— Послушай, — сказал он, — напиши-ка статью!

— О чем?

— О чем хочешь! Сам решай!

Я ответил, что попробую. А к какому сроку?

— Чтобы через неделю была. Покажи хоть раз, на что ты способен!

Оказалось, что способен я на немногое, на гораздо меньшее, чем мне поначалу думалось. Попытка шефа подвигнуть меня на действие обернулась для меня таким тяжким испытанием, что я помню его и по сей день. Ночь за ночью я грыз карандаш, прислушиваясь к себе, но в груди у меня звучал не властный зов, а лишь тихий голос, похожий на голос бабушки, беспрерывно шептавший: ты собираешься написать статью для «Светоча» — для «Светоча»! Мне хотелось рассказать читателям журнала о некоторых иностранных романах, которые мне нравились, но я сразу обнаружил, что для этого мне не хватает ни знаний, ни опыта. Потом начал было статью о красивых стихотворениях, но в голове крутились тексты к танцевальным мелодиям, особенно стихи о Магге и Маунги, и статью пришлось бросить. Размышления о быстротечности человеческой жизни, о земле, цветах, небосводе тоже не получились: меня не оставляло чувство, что я состязаюсь с Ароном Эйлифсом. Так прошло пять ночей. Не успевал я написать фразу, а мысли начинали вертеться вокруг ее дальнейшей судьбы: как она превратится в поблескивающие свинцовые литеры, как попадет в типографскую машину, как будет напечатана в сотнях экземпляров, станет продаваться на улицах, как почтальоны понесут ее в своих сумках в дома читателей всех возрастов. Может статься, какой-нибудь толковый библиотекарь в 2040 году начнет листать «Светоч», наткнется на мое имя, почитает немножко мою статью и покачает головой: Паудль Йоунссон? Кто он был, этот болван? Я торопливо зачеркивал написанное и сочинял новое предложение, но ничего путного не выходило, слова и мысли рождались мертвыми. Я грыз карандаш, глядел воспаленными от бессонницы глазами на белый лист бумаги, начинал новую попытку. А голос все шептал: ты собираешься написать статью для «Светоча»!

В конце концов страдания мои кончились: я отнес шефу статью, которую написал в прошлом году. В ней говорилось о прибое и травах, растущих на берегу. Я написал ее просто так, для себя, хранил среди разного хлама и не собирался делать ее достоянием общественности. Когда же я потерял всякую надежду на то, что господь смилостивится и ниспошлет мне силы для статьи в «Светоче», я вдруг вспомнил про этот плод воспоминаний и раздумий в одно тихое воскресенье. Отчаявшись, извлек статью из комода и сунул в карман. Кто любит возвращаться без улова после долгих часов на море? По правде говоря, мне не хотелось — по разным причинам — демонстрировать свою никчемность и тупость.

Закончив чтение, Вальтоур уставился в пространство.

— Красиво написано, — произнес он. — Своего рода прозаическая лирика.

Такая характеристика была для меня неожиданной. Прозаическая лирика? Само значение этого выражения было мне неясно.

— Кому интересно читать про водоросли?

Этого я не знал.

— Или про твоих дурацких крабов, морских ежей, ракушек, морских звезд?

Этого я тоже не знал.

Шеф принялся отстукивать мелодию на столе.

— Если хочешь, могу напечатать, — сказал он. — Однако сильно сомневаюсь, чтобы кто-нибудь стал это читать. Крабы — штука малоувлекательная, я уж не говорю про водоросли. А вот тут у тебя безвкусное предложение, оно может тебе здорово навредить: «Белоснежный прибой накатывает на берег, словно революция». Словно революция! Знаешь, что народ подумает? Что ты коммунист!

Увидев мой испуг, он дал мне понять, что моему произведению лучше пока полежать.

— Я ведь тебе добра желаю, — сказал он. — Неужели ты не можешь состряпать статью получше? Что-нибудь оригинальное и смешное? К примеру, о жизни в Рейкьявике?

Я ответил коротко: сомнительно, чтобы жизнь в Рейкьявике была оригинальнее и смешнее, чем в других городах.

— Мне хочется, чтобы ты стал знаменитым. Ты умеешь сочинять любовные или шуточные стихи? Студиозус получил вчера за текст к танцевальной мелодии недели тридцать крон.

— Я бросил писать стихи.

— Это почему?

Мне показалось, что лучше рассказать все как есть.

— У меня словно часовой механизм внутри тикает теперь медленнее, чем раньше, — начал я. — Он стал отставать осенью, когда разразилась война. И не требует, чтобы я его слушал. Если же я пытаюсь завести его, как часы, то ощущаю только пустоту и боль.

Шеф наклонил голову, В обличье его появилось нечто соколиное.

— Ты, приятель, часом не пьян? Что ты несешь? Какой часовой механизм?

— Ну, своего рода ду… духовный часовой механизм, — залепетал я. — Не сердись, но… я не могу сочинить ничего специально для «Светоча». Разве только механизм этот велит мне — когда я сплю или бодрствую — написать что-нибудь. Так уж я устроен. Я вырос у бабушки.

Шеф смотрел на меня как на существо из другого мира.

— Бросил писать стихи! — наконец воскликнул он. — А я-то считал, что взял на работу восходящую звезду поэзии.

— Люди часто ошибаются, — буркнул я.

— Ладно, оставайся часовым механизмом, сколько тебе угодно. Мне все равно, будешь ты писать стихи для «Светоча» или нет: если я захочу, для меня станут писать лучшие поэты страны.

И тут Вальтоур снова удивил меня. Я, в общем-то, был готов к заявлению, что он, видимо, купил кота в мешке и хотел бы поскорее расстаться со мной. Вместо этого он начал превозносить меня за различные добродетели — толковость, честное отношение к труду и требовательность к себе — и вогнал в краску (по разным причинам).

— Мне хотелось дать тебе дополнительно подзаработать на текстах к танцевальной мелодии недели, — сообщил он. — У Студиозуса аппетиты все растут. Вчера он из меня тридцать крон вытянул!

Я спросил, кто такой Студиозус, но шеф, как и в прошлый раз, ответил, что это секрет.

— Мне звонили? — переменил он тему.

— Утром кто-то звонил, сказал, что его зовут Аурдни Аурднасон.

— Дядя Инги, директор банка и депутат альтинга, — веско произнес шеф. — Уже говорил с ним, я как раз от него.

Он прошел в свою комнату, вынул из сейфа деньги, отсчитал какую-то сумму, а затем попросил меня сбегать «к этому мужику».

— Какому мужику?

— Ну, к этому, — он вздохнул, — к заведующему Управлением культуры. Заберешь у него статью. Конечно, придется напечатать, хотя мне блевать хочется от его словесного поноса. Только о себе и пишет!

— Он пьет? — вырвалось у меня.

— С чего ты взял?

— Я вроде бы его на днях видел. В машину садился. Его четыре девушки сажали.

— Четыре! Здоров, сукин сын!

Смеясь, он пояснил, что заведующий Государственным управлением культуры весьма охоч до женского пола и выпить тоже не дурак. Вчера он лежал в постели — приходил в себя после основательного веселья, — но сегодня он, безусловно, бодр и свеж, вот, статью написал.

— Послушай, — добавил он, — ты не очень-то отвечай на его расспросы о том, как расходится наш журнал. Не его это дело.

— Хорошо.

— А о том, что я тебе давеча об акционерном обществе рассказывал, ни гугу.

Я кивнул.

— Он любопытен как черт. Во все нос сует.

7

Едва я позвонил, дверь открылась. Передо мной стояла экономка — маленького роста, с седеющими висками, вся чистенькая и аккуратненькая. Она молча сжимала крохотными пальчиками дверную ручку, не сводя с меня вежливо-безразличного, но вместе с тем и настороженного взгляда, словно человек, давно жаждущий тихой, спокойной жизни и вместо этого ежедневно сталкивающийся с нежданными событиями.

Я сказал, что мне нужен заведующий Управлением культуры. Он сейчас занят, вполголоса сообщила она. Я, наверное, консультант по птицеводству?

Я вздрогнул. Консультант по птицеводству? Нет, я пришел за статьей для «Светоча».

— «Светоч» — это его новый журнал, — доверительно прошептала экономка. — Он что-то писал утром, но не знаю что. Сейчас у него общение.

Она отпустила ручку, переминаясь с ноги на ногу и потирая ладони.

— Звонил консультант по птицеводству, собирался сегодня зайти. А вас заведующий тоже ждет?

— Полагаю.

— И сказать ему об этом нельзя! — простонала она. — Он терпеть не может, когда его беспокоят во время общения, я и чихнуть не смею, а сам на это время с людьми договаривается!

Я ничего не ответил.

— Он сегодня не пошел в Управление, писал, больше ничего не знаю, — продолжала она. — А эта статья, за которой вы пришли, — она важная?

— По-моему, да. Меня за ней послал шеф, Вальтоур Стефаун Гвюдлёйхссон, редактор «Светоча».

Поколебавшись, она предложила мне войти, аккуратно заперла за мной и бесшумно приблизилась к другой двери.

— Лучше вам пройти в его кабинет, — прошептала она. — Сможете книжку почитать, если ждать наскучит.

— А долго придется ждать?

— Тс-с-с! Тише! — простонала экономка, заламывая руки, словно я совершил святотатство. — Не от него зависит, когда кончится общение. Днем оно обычно бывает коротким — от тридцати до сорока пяти минут, а вечером может и до глубокой ночи продлиться.

С этими словами она беззвучно открыла дверь, вытянула руку и прошептала:

— Садитесь.

Я молча последовал совету: на цыпочках прошел в кабинет, опустился в кресло и затаил дыхание. В тот же миг дверь бесшумно затворилась.

Только я стал обдумывать, что означает этот таинственный прием, как меня отвлек запах — сильный и в то же время приятный, как аромат в роще после ливня в жару. Да, ошибиться я не мог, здесь курили ладан. С благоговейным любопытством я обвел взглядом сотни, если не тысячи, книг, стоящих на полках и в шкафах, дубовый письменный стол с красивым чернильным прибором, белоснежными листами бумаги и старинной Библией, цветы на окнах, фигурки богинь, торвальдсеновского «Христа», бронзовую голову заведующего Управлением культуры, рисунок, изображающий караван верблюдов, резной ящичек для сигар, серебряный ларец, глиняного сокола. Не успел я оглядеть и половины всего этого собрания ценностей, как вдруг услышал такое, что от изумления выронил шляпу. Я поспешно поднял ее и прислушался, не сводя взгляда с раздвижной двери напротив. Снова из соседней комнаты донесся низкий мужской голос — хрипловатый, сипловатый, но тем не менее нежный и проникновенный. Нет, я не ослышался. Голос дважды назвал имя девятисотлетней персиянки из княжеского рода:

— Юссадулла! Юссадулла!

Мне показалось, что запах ладана почему-то стал явственнее, а из-за раздвижной двери послышался прерывистый монолог — или, пожалуй, скорее, разговор двух человек, одного из которых мне было слышно. Я прекрасно понимал, что разговор этот едва ли предназначался для моих ушей, — но что мне было делать? Дать знать, что я здесь, или убраться? Несмотря на запрещение экономки, я принялся энергично кашлять, но безрезультатно: голос даже зазвучал громче. Мне не хотелось уходить, не выполнив поручения шефа, кроме того, меня ведь сюда провели, а я вовсе не желал подслушивать. Потерзавшись некоторое время, я принялся рассматривать торвальдсеновского «Христа». Я старался не слушать, но тем не менее до меня доносилось гораздо больше, чем следовало. Простая мысль заткнуть уши, как ни странно, не пришла мне в голову.

— Высокородная подруга, — сказал голос, — прости меня!

К счастью, часть беседы, слышимая в кабинете заведующего Управлением культуры, в значительной мере была выше моего разумения. И все же мне показалось, будто женщина упрекала обладателя голоса в каких-то прегрешениях, а он горько каялся и обещал, что больше такое не повторится, но при этом пытался оправдаться.

— Я ничего не мог поделать, — говорил голос. — Я заблудился в тумане материи. Я согрешил в тумане.

Отец Торвальдсена был исландец, старательно думал я, а мать — датчанка.

— Правильно, — сказал голос.

Я вздрогнул. Голос ответил моим мыслям?

— Скользки пути земные, — изрек голос. — Я не лучше других детей рода человеческого, дух жаждет воспарения, но тяжелы его одежды, и слабы силы… Ты царица мира света! Ты солнце души и тела! Ты светоч мой во мраке немощи!

«Светоч»? — поразился я и, тут же раскаявшись, вперил взгляд в торвальдсеновского «Христа». Интересно, где он создал эту статую? В Риме? В Копенгагене? Любопытно бы узнать, похожа ли она на Спасителя?

— Юссадулла! — благоговейно произнес голос. — Прощение твое для меня целительный бальзам. Ты все понимаешь! Ты не осуждаешь ищущую душу, что оступилась на скользком месте! Ты помогаешь ей выбраться из тумана!.. Ты даешь ей эманацию! Высокородная подруга! Благородная дева! Ты даешь душе эманацию для воспарения!..

Я принялся разглядывать караван верблюдов, который какой-то гений, по всей вероятности иностранный, изобразил на холсте. Верблюдов было девять, все они, кроме первого, были навьючены. Они стояли на светло-желтом бархане среди зеленых финиковых пальм, а по другую сторону, на фоне пылающего закатного неба, виднелись золоченые купола восточного города, голубые пирамиды, похожие на нашу гору Кейлир, и колоссальных размеров красногубый сфинкс. Стыдно признаться, но эта картина в большей степени завладела моим вниманием, нежели торвальдсеновский «Христос». Верблюды, эти терпеливейшие из животных, стояли на своем бархане в тысячу раз спокойнее, чем я сидел в своем кресле. Может быть, их хозяин, несчетное число раз пересекший пустыню, сидит за пальмами, ест свою дорожную снедь, пьет из бурдюка кислое вино и любуется красотой заката? А где он собирается остановиться на ночлег, когда стемнеет? Идет ли он с караваном в этот золоченый город, где дворец соседствует с дворцом, или, напротив, уходит со своим караваном в ночь? Куда он направляется? Что во вьюках? Фрукты и пряности? Фиги, финики, орехи, гвоздика, перец и имбирь? Или же полотно и шелка? Или тонкий фарфор, драгоценные камни и жемчуг, украшения из слоновой кости, золота и серебра? А может быть, этот сказочно богатый хозяин каравана просто остановился, чтобы насладиться покоем и волшебством небесных красок? Что, если ему захотелось посмотреть, как красиво пылают облака над куполами, пирамидами и сфинксом? Намерен ли он сразу же продать все свои товары и купить новые? Вдруг мне вспомнилось старинное изречение, которое я узнал еще в детстве: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное.

— Да, — сказал голос, — твою ловушку уже начали делать.

Какую ловушку? — подумал я и поймал себя на том, что смотрю уже не на зеленые пальмы, а на раздвижную дверь.

— Враг будет побежден! — сказал голос. — Птицы нашей страны будут вечно благодарить тебя!..

В этом было что-то знакомое. Враг? — подумал я и вспомнил про кур идеалиста, близкого родственника министра по делам церкви.

— Нет, Юссадулла, — благоговейно и проникновенно произнес голос, — ты никогда не состаришься. Ты вечно юна! Твоя красота…

Не слушай, подумал я, стараясь найти, на чем остановить взгляд. Скользнув глазами по глиняному соколу и статуэткам богинь, я вернулся к разглядыванию каравана. Этот светло-желтый бархан, надо полагать, край пустыни, а пальмы — форпосты растительного мира и обитания человека. А когда солнце через несколько минут закатится, пламя облаков погаснет и египетская тьма опустится на купола этого города, на пирамиды и на сфинкса — выскользнут ли в этот час хищные звери из своих логовищ и выйдут ли на промысел вооруженные грабители, алчные, словно норки? Вот еще над чем надо подумать: почему тьма египетская? Ну конечно картина изображает Египет, хотя у золоченых куполов вид, скорее, турецкий, а два из них как две капли воды похожи на железную репу, что украшает один из домов у нас на Тингхольтсстрайти. Всего вероятнее, видимо, вблизи таких дворцов не водится никаких хищных зверей и не скрываются разбойники, а обитают лишь безобидные животные да мирный люд. Неплохо было бы еще изобразить на картине каких-нибудь птиц, скажем парочку страусов с нарядными перьями в хвостах. Интересно, решится ли норка напасть на страуса? И что тогда делать бедному страусу? Зарыться головой в песок?

— Всего доброго, Юссадулла, — снова раздался голос. — Всего тебе доброго, высокородная моя подруга. Всего доброго!

Прощаются, радостно подумал я. Слава тебе господи, кончилось мое ожидание.

За раздвижной дверью откашлялись и что-то передвинули — то ли стол, то ли стул. Затем голос обратился ко всемогущему творцу небес и земли, поблагодарил за наставления, любовь и милосердие, попросил помочь вести непорочную жизнь и направить на стезю христианских добродетелей, укрепить в стремлении к свету, самопожертвованию и бескорыстию, придать силы и мудрости для успешного отправления на благо страны и народа столь трудной должности. «Жажду воспарения, но тяжелы одежды, ищу пути, но темен туман материи», — произнес голос и попросил доброго бога, чтобы тот даровал ему возможность постоянного живительного общения с окрылителем его души и светочем во мраке немощи — с благородным существом из Седьмого Млечного Пути, мудрость и совершенства которого он, косноязычный обитатель Земли, не в силах выразить словами. Аминь.

Имя творца было произнесено с такой неподдельной верой, молитва прозвучала так проникновенно, в ней слышалось такое радостное ожидание, что мне вспомнилась покойная бабушка и я даже слегка растрогался. На какое-то время воцарилась тишина. Я принялся раздумывать, что такое Седьмой Млечный Путь: имеется ли в виду некое определенное место, например улица в городе, или же сверкающее звездное скопление, находящееся так далеко от нас, что у меня дух захватило, когда я попытался представить его себе. Но долго размышлять над этой загадкой мне не пришлось, ибо раздвижная дверь внезапно отъехала в сторону и ушла в стену, а на пороге возникла фигура заведующего Государственным управлением культуры. По всей видимости, он только что встал с постели: на нем были отделанный шелком халат, полосатые пижамные штаны и мягкие домашние туфли. Его окутывало голубоватое облачко ладана.

Сомневаюсь, чтобы мне когда-нибудь приходилось видеть столь же красивого человека, каким был в этот момент заведующий Управлением культуры — с ним мог сравниться разве что Аурдни Аурднасон. Казалось, за всю жизнь у него не было ни одной мысли, которую нельзя было бы прямо поместить в молитвенник. Лицо его свидетельствовало одновременно о чистоте духа и блаженстве истинно верующего, голова как бы излучала спокойное сияние — большие глаза, покатый лоб, блестящая лысина, миниатюрные уши, массивный подбородок, толстые губы и даже синеватые щеки и красноватый кончик носа, но особую святость его облику придавало голубоватое облачко ладана, аромат, который сделал бы честь любому монастырю.

Я вскочил.

Легкая тень удивления на секунду омрачила ясный лик заведующего. Он задвинул дверь, подошел ко мне и сердечно поздоровался. Очевидно, я тот юноша, что работает у Вальтоура?

— Да, — смущенно ответил я. — Пришел за вашей статьей.

— А что делает Вальтоур? Почему он сам не пришел?

Я сказал как было: когда я уходил, шеф считал мелочь.

Заведующий Управлением культуры поднес ко рту носовой платок и закашлялся.

— Я болел, — сообщил он. — Страшно простудился. Не снимете ли пальто, молодой человек?

Я сказал, что не хочу задерживать его, меня прислали за его статьей.

Заведующий, как бы затуманившись, посмотрел на меня. Статья, гм, написана совсем не им, он лишь обещал переработать ее и выправить ошибки, поскольку в ней рассказывается о его работе в Управлении. Работу эту он из-за простуды не кончил и потому вынужден просить меня немножко подождать.

— Снимите-ка пальто и возьмите сигару, — предложил он и открыл резной ящичек. Однако, когда я отказался от этого грандиозного порождения голландской табачной промышленности, он сказал, что всегда приветствует любое проявление умеренности среди молодежи, и позвал экономку.

Она появилась в дверях, через которые я вошел.

— Да? — вопросительно произнесла она. — Да?

— Хорошего кофе этому молодому человеку, — распорядился заведующий Управлением культуры. — Он подождет, пока я напишу несколько строчек.

— Слушаюсь, — ответила она, беря мое пальто и шляпу. — Слушаюсь. А тебе? Принести тебе чего-нибудь?

— Кипяченой воды.

Экономка застыла, озабоченно глядя на стоящего посреди комнаты хозяина. Прямой, с высоко поднятыми плечами, полноватый, он высился, словно церковь.

— Кипяченой воды? — переспросила она. — И больше ничего?

— Ничего, — подтвердил заведующий, садясь за письменный стол. — Мне только стакан кипяченой воды.

— Хорошо, — ответила экономка, не двигаясь с места. — Хорошо. А носки? — В ее голосе послышалась мольба. — Ты ведь замерзнешь в домашних туфлях на босу ногу.

— Нет, голубушка, не замерзну. И хорошо бы поскорее принести кофе. Молодой человек торопится.

— Секундное дело, вода уже кипит. — Экономка засеменила к двери. — Секундное дело, — повторила она, закрывая дверь.

— Извините, пожалуйста, я хочу закончить эти исправления, — сказал заведующий Управлением культуры и кивнул мне. — Сожалею, что вам приходится ждать.

Запах ладана несколько выветрился, голубоватое облачко растаяло, в кабинете воцарилась величавая тишина. Я сидел не шевелясь и размышлял о том, как неисповедимы пути господни и как мало знают люди о том, что их ждет. Еще несколько недель назад мне и в голову не могло бы прийти, что этой зимой я буду удостоен чести сидеть дома у заведующего Государственным управлением культуры и наблюдать его за работой. Он писал, как пишут опытные гении, в совершенстве владеющие языком и материалом: ни один мускул ни разу не дрогнул на его лице, ни одна морщинка не прорезала его ясный лоб, а золотое перо безостановочно скользило по листу бумаги. Казалось, слова выскакивали сами собой и тут же складывались в безукоризненные фразы. Должно быть, он выучил эту статью наизусть и выправил ее в уме, потому что за все время не заглянул ни в какую бумажку и ни разу не задумался. Такой способ работы требует больших талантов и исключительной памяти, почтительно подумал я. Образования у него еще меньше, чем у меня, и тем не менее ему доверено духовное воспитание народа. Изо дня в день то, что он делает, оказывает влияние на молодых и старых — как в море, так и на суше, как в самых глубинных долинах страны, так и на вдающихся в море мысах. Эта голова управляет не только красивым, полноватым телом, но и самим Государственным управлением культуры. А я, рыжий парень из Дьюпифьёрдюра, сижу в кресле, окруженный произведениями искусства и книгами, принадлежащими известному всей стране человеку, гляжу, как он пишет статью для «Светоча», и жду угощения. Воистину неисповедимы пути господни.

Запах ладана почти улетучился. Я покосился на ближайший книжный шкаф и, заинтересовавшись, стал вчитываться в корешки. Большая часть книг была на английском. Слово spiritualism[52] фигурировало, если память мне не изменяет, в двадцати трех названиях, a reincarnation[53] — в восьми. Мне невольно подумалось о Рагнхейдюр, у которой я столовался, так как она постоянно сокрушалась, что не может читать иностранные книги о любимых своих предметах — спиритизме и перевоплощении. Иные заглавия свидетельствовали, с другой стороны, об интересе заведующего Управлением культуры к земным знаниям: «How to Get Things Done», «How to Enjoy Life», «How to Be an Opinion-Maker», «How to Succeed As a Politician», «How to Influence People», «How to Make Speeches», «How to Be a Prolific Writer»[54] и т. д. Две книги были посвящены самой высокогорной стране в мире: «In Secret Tibet» и «Darkness Over Tibet»[55], обе написаны неким Т. Иллионом (почему-то мне подумалось: Или он, Или не он). Вдруг я увидел датскую книжку, о которой мне на строительстве дороги рассказывал Стейндоур Гвюдбрандссон, — роман «Лук» Харальда Хердаля. Было это в позапрошлом году, тихим летним вечером, спать не хотелось, и мы прогуливались неподалеку от палатки. Стейндоур рассказывал о романе и его авторе. «Он подражает Дос Пассосу, — говорил Стейндоур, — но написано живо и немножко похабно. Почитай, когда повзрослеешь!»

Заведующий Управлением культуры отложил свое золотое перо и собрал листки.

— Ну вот, — сказал он, — с этим все.

Послышался легкий стук, и дверь отворилась. Экономка вкатила низенький столик на колесиках, уставленный такими лакомствами, что я тут же проглотил слюну и впился ликующим взглядом во всю эту роскошь: кофейник, сливочник, чашки японского фарфора, серебряные ложечки и сахарные щипцы, графин с водой, клубничное варенье в хрустальной вазочке, печенье двух сортов, нарезанный ломтиками черный от изюма кекс, круглый торт, пряники, миндальные пирожные и прочее. Экономка подкатила этот обольстительный столик прямо к моим коленям и озабоченно посмотрела на хозяина.

— Принести тебе стакан молока? — спросила она.

— Нет, спасибо, сегодня я пью кипяченую воду, — ответил заведующий Управлением культуры, вкладывая рукопись в желтый конверт.

— А яйцо? Хлеб с маслом и яйцо?

— Не хочется.

— Ну ладно, — вздохнула экономка. — Как бы ты еще больше не простудился без носков.

Заведующий прикрыл ладонью лицо и закашлялся.

— Мне лучше, — сухо ответил он, помог ей пододвинуть глубокое кресло к столику на колесиках, уселся напротив меня и, сцепив руки, уставился в пространство.

Экономка наполнила чашки — в одну налила кофе, в другую — кипяченой воды.

— Прошу, — произнесла она, — прошу. — Она направилась к двери, но на пути остановилась и спросила: — Как прошло общение?

Заведующий просиял.

— Великолепно. Лучшее дневное общение и максимальная эманация с рождества. Прекрасный был резонанс.

Экономка сделала шаг назад.

— Ты что-нибудь узнал?

— Немало, голубушка, немало. — Управляющий с улыбкой посмотрел на нее. — Должен передать тебе привет.

— От кого?

— От одного благородного существа из Седьмого Млечного Пути.

— Благослови его господь, — сказала экономка, потирая руки. — А ты не забыл про Боггу?

Заведующий Управлением культуры наклонил голову.

— Боггу?

— Я тебе на днях о ней рассказывала, ты собирался попросить этого знаменитого французского доктора посмотреть ее, если он не возражает.

— У меня никогда не было личного контакта с Пастером, но медиум Гвюдстейдн обещал сказать ему, — произнес заведующий и протянул мне сахарницу. — Я напомню об этом на вечернем сеансе.

— Благое было бы дело. Вот уже два года, как она мучается от страшного гастрита.

— Будем надеяться, что Пастер сможет взглянуть на нее. — Заведующий показал на сливочник. — Сливки, пожалуйста.

— Она все худеет и худеет, — сказала экономка. — Два года назад весила семьдесят девять кило, а теперь всего шестьдесят восемь. Кофе ей нельзя. Питается только размоченными сухарями да овсяным отваром.

— Хорошо, голубушка, — с легким нетерпением произнес заведующий, поднимая и опуская ладонь, словно успокаивая ребенка. — Постараюсь, чтобы ее упомянули на вечернем сеансе, если Гвюдстейдну удастся войти в контакт с Пастером.

— Когда начнется сеанс?

— В девять.

— Благое было бы дело, если бы этот Пастор помог нашей Богге, такой она славный человек.

С этими словами экономка покинула комнату и закрыла за собой дверь.

Я буду долго помнить радушие и сердечный прием, оказанные мне заведующим Управлением культуры. Не успевал я проглотить одно лакомство, как он уже потчевал меня следующим, просил не стесняться и налегать на еду: мне ведь необходимо подкрепиться, я проделал длинный путь от центра города и долго ждал, пока он выправит статью для журнала. Сам он только прихлебывал кипяченую воду, притом без сахара, и больше ни к чему не притронулся. После каждого глотка он сцеплял руки и смотрел в пространство. Лицо у него было ясное, как у святого, он излучал тихую доброту и торжественное спокойствие.

— Я надеялся, что Вальтоур заглянет сегодня, — нарушил он молчание. — Надо обсудить с ним неотложные дела, но разговор не телефонный. Чем он там занят? Почему не пожелал прийти ко мне?

Я повторил, что он считал мелочь, когда отправлял меня за рукописью.

Заведующий Управлением культуры беспокойно заерзал в кресле.

— Считал что?

— Мелочь.

Он поглядел на меня, глотнул воды, сцепил руки и сказал, как бы размышляя вслух, что очень ценит моего шефа и живо интересуется его финансовыми делами, Вальтоур ведь необычайно привлекательный и цельный человек идеи, он прекрасный работник и все схватывает на лету, но, пожалуй, натура увлекающаяся и в практических вопросах не всегда реалистически мыслящая. Это он подвиг Вальтоура на благородное дело издания журнала, посвященного проблемам культуры, по мере сил поддерживает это его начинание и направляет работу. С другой стороны, ему представляется, что еще рано говорить, принесла ли эта поддержка желаемые результаты. Как, на мой взгляд, расходится журнал?

Я был совершенно не подготовлен к этому вопросу и сказал (с удовольствием ощущая во рту вкус клубничного варенья), что, как мне кажется, журнал покупают хорошо, но тут же вспомнил, что как раз о тираже «Светоча» шеф мне говорить запретил.

— Что? — переспросил заведующий. — Хорошо?

— А почему бы и нет? — ответил я и смутился. — Я бы сказал, относительно неплохо.

— Стало быть, кое-какую прибыль дает?

— Н-не знаю, — пролепетал я. — Вальтоура надо спросить.

Заведующий Управлением культуры снова отпил глоток кипяченой воды, протянул мне тарелку с печеньем, настойчиво приглашая чувствовать себя как дома.

— Способный он человек, Вальтоур, — задумчиво проговорил он. — Слишком мало, к сожалению, людей, желающих, не щадя сил, отстаивать культуру нашего маленького народа.

— Да, — подтвердил я и вонзил зубы в кусок торта.

— Нелегкое это дело — издавать хороший журнал.

Я снова согласился.

— Сколько раскупается экземпляров «Светоча»?

Что мне делать? Бабушка учила меня говорить только правду, а шеф велел помалкивать о состоянии дел «Светоча».

— Ра… Раз на раз не приходится, — выдавил я из себя. — Пожалуй, больше, чем можно было рассчитывать.

— Тысяча?

Я промолчал.

— Полторы? Две?

— Ва… Вальтоура надо спросить, — снова сказал я и, показывая на караван верблюдов, поинтересовался: — Это Египет изображен?

Заведующий Управлением культуры обернулся.

— Нет, Персия.

— А я думал, что такие пирамиды есть только в Египте, — наивно высказался я, глядя на золоченые купола, сфинкса и финиковые пальмы.

— Я велел изобразить на ней видение одного медиума. — Заведующий тоже посмотрел на картину. — Пирамида, что вы видите, построена в Персии за много веков до рождества Христова, в дни Карема, если мне память не изменяет. Последней в ней похоронили девять столетий назад знатную молодую женщину по имени Юссадулла, дочь Аль-Кади, знаменитого персидского султана и халифа. Еще в ранней молодости Юссадулла основала в Багдаде своего рода спиритическое общество и побуждала своих соотечественников вступать в контакт с обитателями иных планет. Ей было лет двадцать с небольшим, когда она скончалась.

Я совершенно растерялся.

— Карем? — промямлил я. — Аль-Кади, знаменитый султан и халиф? Нет, эти имена мне ничего не говорят, о персидских пирамидах я тоже никогда ничего не читал. Правда, этот пробел в знаниях легко восполнить: у меня дома есть всемирная история, превосходное сочинение в двух томах.

Заведующий Управлением культуры оторвался от картины. Он расправил свой отделанный шелком халат и прищурился.

— Гм. Историки пользовались ранее и пользуются в наши дни устарелыми приемами исследования, игнорируя, гм, научные методы, применяемые нами, спиритами, для знакомства с древней культурой далеких стран, скажем Персии. Я прочитал много книг по всемирной истории, но все они были с лакунами, все они были ненаучны и просто ошибочны, потому что их авторы и не обладали способностями к спиритическим контактам, и не прибегали в процессе работы над своими сочинениями к помощи медиумов. Воистину настало время издать всемирную историю, которая опиралась бы, гм, на надежные источники.

Он подлил мне кофе, предложил еще торта и кекса с изюмом, отхлебнул кипяченой воды и уселся поудобнее.

— Вас интересует наше учение — учение спиритов? — спросил он.

— Даже не знаю.

— Вы никогда не говорили с усопшими друзьями?

— Нет.

— Никогда не покидали свое тело?

По счастью, я заглядывал в книжки Рагнхейдюр и беседовал с ней о переселении душ. Поняв, как мне показалось, вопрос, я без обиняков ответил, что тело свое никогда не покидал.

— Вы еще так молоды, спиритический опыт редко приходит к тем, кому еще нет тридцати, — отеческим тоном произнес заведующий Управлением культуры и улыбнулся, как бы прощая мне все: и молодость, и отсутствие интереса к учению спиритов, и то, что я не покидал своего тела, и отсутствие опыта в общении с духами. — Вам еще предстоит развиться, — продолжал он. — Вы, Паудль, откуда родом?

— Из Дьюпифьёрдюра.

— Красивое место.

— Да.

— Райский уголок этот Дьюпифьёрдюр, — кивнул он. — А как вам нравится быть журналистом в Рейкьявике?

— Я бы сказал, относительно неплохо, — неуверенно произнес я, повторяя свой ответ, когда он допытывался, как расходится «Светоч».

— У вас хорошее жалованье?

— Да, относительно.

— Нужно будет поговорить с Вальтоуром, чтобы он как следует платил вам. — Сцепив руки, заведующий Управлением культуры уставился в пространство. — Надо, чтобы молодые люди могли себе кое-что позволить: некоторые мелочи делают жизнь красивее и интереснее как для самих молодых людей, так и для, гм, их подруг. Надо, чтобы вам платили минимум двести пятьдесят крон в месяц, раз журнал теперь хорошо раскупается. Нельзя допустить, чтобы способные, одаренные молодые люди были из-за недостатка средств лишены тех радостей, которые дает юность. Молодые годы, гм, — они быстро пролетают и уже никогда не возвращаются.

«Чтобы он как следует платил вам»? Я вздрогнул и удивленно посмотрел на него. Во-первых, я не давал ему оснований считать, что недоволен жалованьем, которое мне платит Вальтоур — мой шеф и благодетель, взявший меня с улицы в момент, когда я был в отчаянном положении. Во-вторых, для меня было полной неожиданностью, что заведующий Государственным управлением культуры считает себя вправе и более того — обязанным вмешиваться в дела «Светоча». «Подруги молодых людей»? Я, естественно, покраснел и очень смутился, ибо передо мной возник образ Кристин — стройной, красивой, золотистой, с очаровательной улыбкой на лице. Почему он так выразился? Прочел мои мысли? Или существо из другого мира рассказало ему о нашей с Кристин тайной помолвке? Когда он назвал меня способным, одаренным молодым человеком и тут же заговорил о радостях, которые дают юные годы, быстро пролетающие и никогда не возвращающиеся, его благожелательность и понимание тронули меня чуть не до слез. Боже милостивый! Если я стану получать двести пятьдесят крон в месяц, то смогу подумать о женитьбе! Но, к сожалению, мне было абсолютно ясно, что у меня нет никаких оснований получать двести пятьдесят крон в месяц. Журналист я никудышный, не могу написать ни одной статьи так, чтобы она пришлась по душе шефу, даже не желаю сочинять тексты к танцевальной мелодии недели.

— Я всегда придерживался взгляда, что молодые люди, если они дельные и добросовестные, должны получать хорошее жалованье, действительно хорошее жалованье. Нужда и безденежье столь же вредны, как и стремление к бездуховному обогащению, стяжательству и расточительности. И то и другое губительно для добродетелей, которые должны быть прочны, как скала… Прошу вас, Паудль, пейте кофе и ешьте.

Я был уже сыт, воздав должное печенью, клубничному варенью, вкусному кексу и другим лакомствам, но голос заведующего был проникнут таким искренним гостеприимством и дружелюбием, что я не устоял и надкусил новое пирожное.

— Опыт подсказывает мне, что всем, даже гениям, очень трудно достигнуть высшей степени духовного развития до тридцатилетнего возраста, если нет полного телесного благополучия. А разве не бывает так, что счастье молодого человека порой зависит от мелочи — например, от жалованья? А разве не бывает так, что для молодого и способного человека крайне существенно, гм, повысится ли его жалованье на сто — или даже на пятьдесят — крон в месяц?

— Конечно, — тихо ответил я.

Заведующий Управлением культуры долго смотрел на меня отеческим взглядом. Потом вдруг беспокойно поерзал в кресле, нахмурился и с важным видом произнес:

— Мы оба — друзья Вальтоура, добрые его друзья, гм, и его интересы нас волнуют. Поэтому мне хочется спросить у вас одну мелочь, разумеется по секрету: Аурдни Аурднасон уже имеет отношение к изданию журнала?

— Что-что?

— Вы, несомненно, знаете депутата альтинга и директора банка Аурдни Аурднасона. Так вот: он уже начал плести сети вокруг «Светоча»?

Я сказал как есть: Аурдни Аурднасона я не знаю, но слышал осенью два его выступления по радио: одно о Хадльгримюре Пьетюрссоне[56], другое о гражданской чести.

— Как часто Вальтоур бывает у него дома по вечерам?

Я пролепетал, что понятия не имею, где шеф бывает после работы.

— Он подумывает продать ему долю в «Светоче»?

— Этого я не знаю, — сказал я, глядя мимо заведующего на торвальдсеновского «Христа». — Э-это только ему известно.

Но заведующий Управлением культуры не сводил с меня глаз.

— По моему разумению, такой шаг был бы крайне неудачен, — отчеканил он и даже сдвинул брови. — Наш друг Вальтоур склонен совершать необдуманные поступки. Этого шага ему делать не следует. Я отношу Аурдни к числу своих близких знакомых и считаю его одар… гм, прекрасным человеком. Однако он никогда не был движим пламенными идеями и никогда не был в первых рядах борцов за национальную культуру. Все, к чему он прикасается, становится дряблым и склизким. Мне не верится, что Вальтоуру может быть полезным союз с человеком, который, готовясь к выступлению о Хадльгримюре Пьетюрссоне, даже не пытается вступить с ним в личный контакт. Да Вальтоур и не нуждается ни в какой поддержке, кроме духовной. Журнал ведь раскупают, как молоко.

Как молоко? Совсем недавно я слышал это сравнение. Но виду не подал, а молча и безучастно допил свой кофе.

Заведующий Управлением культуры еще некоторое время разглядывал меня, затем вздохнул и посмотрел на часы.

— Однако время идет, скоро заседание, а вечером еще одно, — сказал он, поднес платок к лицу, легонько кашлянул и отпил глоток кипяченой воды. — Хочу просить вас передать Вальтоуру, если я не дозвонюсь до него, что жду его у себя дома завтра утром, желательно не позднее половины десятого. И скажите ему, пожалуйста, что дело не терпит отлагательства.

С этими словами он встал и направился к письменному столу, вручил мне выправленную рукопись, а затем выдвинул ящик и с улыбкой спросил, не приму ли я от него маленький подарок — только что вышедший из печати номер «Солнечного света», журнала Общества исландских спиритов, там есть его статейка, маленькая научная заметка о мистическом опыте, что молодым людям, гм, быть может, полезно почитать. С торжественным выражением на открытом лице он проводил меня в прихожую, подал, словно слуга, пальто, похлопал на прощанье по плечу и выразил надежду на скорую встречу.

— Всего вам наилучшего, милый Паудль, всего вам наилучшего.

Едва я оказался на улице, как увидел длинного, тощего человека, который, вытянув шею, большими шагами быстро приблизился к дому заведующего Управлением культуры и как бы ввинтился в дверь.

Консультант по птицеводству из Комиссии по защите от норок, сказал я себе, что это он так торопится?

В конце улицы я остановился и, не в силах совладать с любопытством, извлек рукопись из конверта и прочитал заголовок: «О некоторых подвигах заведующего Управлением культуры». И пошел дальше, размышляя о том, как загадочна человеческая жизнь.

Часть третья

1

День весеннего равноденствия 1940 года. Если память мне не изменяет, небо затянуто облаками, но снег не идет, тепло. Завтра страстной четверг. Сквозь полуоткрытое окно непрерывно доносятся крики:

— Пасхальный номер «Светоча»! «Южная любовь» — танцевальная мелодия недели!

Уже полдень, но шефа почему-то нет, может быть, он заболел.

Я отправил мальчишек-газетчиков и в бешеном темпе обряжаю «Светоч» в дорожное платье: мажу клеем оберточную бумагу, упаковываю и штемпелюю. Бегу к Рагнхейдюр, проглатываю рыбу с кашей, рысью возвращаюсь на Эйстюрстрайти и засучиваю рукава. Трудно в такой день одному: завтра и в страстную пятницу почтамт будет закрыт, а что скажут рейкьявикские подписчики, если не получат журнал ко дню Христова воскресения? А жители Хабнарфьёрдюра, Сюдюрнеса, Стохсейри, Эйрарбахки, Кверагерди?

— Пасхальный номер «Светоча»! «Южная любовь» — танцевальная мелодия недели!

Около трех в дверь вежливо постучали. В редакцию вошел Арон Эйлифс, как всегда с устремленным ввысь взглядом. Он снял засаленную, видавшую виды черную шляпу с загнутыми кверху полями, поклонился и, выжидательно улыбаясь, произнес:

— Добрый день!

— Добрый день, — ответил я и отложил кисть. — Два экземпляра?

Арон Эйлифс сделал вид, что не расслышал моего нелюбезного вопроса, и выжидательная улыбка на его лице сменилась выражением радостной уверенности, словно он выиграл в лотерее. Он явно хотел продлить этот радостный для него момент и, прежде чем перейти к делу, начал с предисловия: он оторвался от своих служебных дел, хе-хе, убежал сюда в рабочее время, правда, разумеется, с согласия своего начальника в хлебностном труде, управляющего Бьярдни Магнуссона. Он убежден, что мы отбираем материал для нашего превосходного «Светоча» самым тщательным образом, а выбор, хе-хе, штука нелегкая. Нам, без сомнения, возами доставляются стихи, рассказы и статьи, написанные знаменитыми поэтами, писателями и деятелями культуры, для коих, если можно так выразиться, Духовное творчество является профессией, вследствие чего они находятся в более предпочтительном положении, нежели те, кто, не получая никаких пособий, должен довольствоваться редкими и короткими часами досуга. Конечно, в этом номере «Светоча» никаких его произведений не опубликовано?

— Напротив, — ответил я. — Вам два экземпляра, как обычно?

Арон Эйлифс изобразил изумление. Значит, мы и на этот раз напечатали его? Нашли в его «Смеси» такое, что, по нашему суждению, можно предложить общественности? Это проза или поэзия?

— И то и другое. Статья и отрывок из стихотворения. Два экземпляра?

Что? И то и другое? Он не ослышался? Проза и поэзия? Вот как! Он благодарит и хотел бы получить два экземпляра, даже, пожалуй, три, если нам не жаль, — один для себя, один для доброго друга и один для его начальника в хлебностном труде. Он понимает, что это не бесплатно, хе-хе, будет справедливо, если он заплатит за два?

— Нет, вы их заработали, — сказал я и протянул ему журналы. — Прошу.

В мире шла война, а Арон Эйлифс упивался своей детской радостью. Он шумно дышал и сиял от блаженства, словно не бывало в его жизни разочарований, когда он странствующим учителем переезжал с хутора на хутор, не было насмешек злых людей, не было любовных мук из-за девушки по имени Йоуханна, которая впоследствии вышла замуж за Йоуна Гвюдйоунссона из Флоуи и вступила в интимные отношения с Досси Рункой. Сейчас он был не одиноким чудаковатым мелким бухгалтером с длинными, до плеч, волосами, низкорослым, тощим, большеголовым, словно рыба-подкаменщик, скверно одетым — в выцветшем пальто, несвежей сорочке, потрепанных брюках и, вероятно, дырявых носках. В этот миг он был уважаем и почитаем, он был маяком человечества, великим поэтом и философом — Гёте, Шиллером, Хенриком Ибсеном и Бьёрнстьерне Бьёрнсоном в одном лице. Он принялся листать «Светоч» приговаривая: «От редакции» — это, надо думать, превосходная статья, следует почитать в спокойной обстановке. «О некоторых подвигах заведующего Управлением культуры», часть вторая, очень полезная информация. «Солнечный свет и любящая пара», рассказ датского гения. «Южная любовь», стихи Студиозуса к танцевальной мелодии недели — да, кстати, он не очень-то доволен творчеством этого поэта, можно сказать, просто не в восторге, стихи эти, на его взгляд, звучат как-то буднично. Постойте-ка, а вот и его статья «Белое сияние звезд». Хе-хе, нелегко она ему досталась, сколько бессонных ночей он провел, обдумывая каждую мысль, каждое слово, короче говоря, стремясь сделать ее такой, чтобы она, кто знает, стала бы классической. Он в экстазе смотрел на свое имя, набранное типографским шрифтом. Перелистнул несколько страниц, поискал — и нашел. Его стихотворение было помещено в самом конце «Светоча»: набранное петитом, оно приютилось под рекламой страхового общества.

Три строфы? Радость его была слегка омрачена. Всего три строфы? Их ведь шестнадцать — и должно бы быть шестнадцать. Это стихотворение, «Небесность», создано несколько лет назад, во время летнего отпуска. Оно возникло не спонтанно, хотя он жил в тихом пасторском доме, он долго и медленно работал над ним, чеканил и шлифовал каждую строфу, общим числом шестнадцать.

Мне не хотелось говорить ему правду: шеф выхватил это стихотворение из «Смеси»; не читая, взял начало, чтобы заполнить в «Светоче» пустое место, а затем выкинул рукопись. Чего он ждет, думал я, продолжая работу. Кому-кому, а ему бы надо знать, что «хлебностный труд»…

— Редактор не занят? — спросил Арон Эйлифс.

— Еще не приходил, — ответил я. — Наверное, заболел.

В этот момент Вальтоур, здоровый и элегантный, открыл дверь и вошел в редакцию.

— Привет, братья! — прокричал он, срывая с себя шляпу и пальто. — Привет, Эйлифс! Что скажет поэт?

Поэт благодарен: редактор снова опубликовал его произведения в «Светоче», нашем великолепном журнале, выбрал и прозу и поэзию из «Смеси», предпочтя, возможно, несовершенные плоды его досуга искусству тех, кто пользуется стипендией из государственного фонда, чтобы следовать, своему призванию[57]. Однако поэту непонятно, как могло получиться, что опубликован только отрывок «Небесности», стихотворения из шестнадцати строф, созданного во время летнего отпуска несколько лет назад в красивом пасторском доме.

— Это вина паршивцев типографов, — ответил Вальтоур. — Они рукопись потеряли.

Арон Эйлифс в ужасе посмотрел на него.

— Потеряли «Небесность»? Всю «Небесность» — кроме этих трех строф?

— Остального мы, сколько ни искали, не нашли.

Эта потеря страшно расстроила Арона Эйлифса. Он совсем не уверен, что сумеет точно восстановить стихотворение по памяти. Первоначальная рукопись погибла в прошлом году: старая женщина, которая прибирала у него в комнате…

Вальтоур снова обругал типографов, выразил глубокое сожаление по поводу утраты тринадцати строф, но тут же добавил, что один знаменитый литератор всего несколько минут назад всячески расхваливал «Небесность», назвал стихотворение шедевром, в котором есть все и нет ничего лишнего.

Знаменитый литератор? Шедевром? Хе-хе. По правде говоря, эти три начальные строфы являются, в сущности, самостоятельной частью произведения, он долго и медленно работал над ним, чеканил и шлифовал его.

— Эйлифс, милый, вы никогда не получали стипендии? — спросил Вальтоур.

— По бюджету — никогда. Министерство образования как-то выплатило мне скромный знак поощрения — пятьсот крон.

— Странно, что вас обходят, тут какое-то недоразумение, — заключил Вальтоур и недвусмысленно дал понять, что более с такой несправедливостью мириться нельзя: популярный поэт имеет право на солидную стипендию по пятнадцатой или восемнадцатой статье бюджета. — Ладно, об этом позднее. Сегодня много дел. Безумный день.

Лицо благодарного Арона Эйлифса засветилось тихим блаженством, но он не ушел, а вытащил из кармана конверт и голубоватый листок. Он, видите ли, обнаружил в своем «Размышлении о вдохновении», недавно опубликованном в «Светоче», досадную опечатку, если позволительно так выразиться: вместо «провиденческая творчественность» оказалось набранным «привиденческая творчественность». Он написал об этом несколько слов на случай, если редактор согласится исправить эту опечатку.

Вальтоур бросил на него взгляд.

— Ради бога, пожалуйста, но это совершенно излишне, — сказал он. — Никто этого и не заметил.

— Тогда не надо, редактор, безусловно, прав, — согласился Арон Эйлифс, засовывая голубоватый листок обратно в карман и помахивая конвертом: Тут у него, хе-хе, его фотография, захватил шутки ради, ему говорили, что читателям, наверное, интересно, как он выглядит, скажем в профиль…

— Прекрасно, дорогой мой Арон Эйлифс, большое вам спасибо, — поблагодарил Вальтоур, разглядывая снимок. — Поместим в следующем номере.

Растроганный и обрадованный, Арон Эйлифс распрощался, вызвавшись принести редактору новые материалы, когда «Смесь» придет к концу. У него дома лежит немало готовых рукописей, и, так сказать, находится в работе тоже многое — длинные стихотворения…

— А короткие? — спросил Вальтоур.

Конечно, конечно, и короткие также, масса коротких стихотворений, философских размышлений и статей о питании. Редактор мог бы выбрать, что ему нравится, из этих плодов досуга как в прозе, так и в стихах.

— Прекрасно, дорогой мой Арон Эйлифс, всего вам наилучшего.

Вальтоур закрыл за ним дверь и закурил.

— Да, чего-чего, а амбиции у него нет, такими поэты и должны быть! — заключил он. — Я решил вовсю печатать этого сукина сына, бабы совершенно без ума от его писаний.

— Кто этот знаменитый литератор? — спросил я.

Шеф рассмеялся.

— Ты бы лучше корректуру повнимательней вычитывал. Скоро Эйлифс будет бюджетным поэтом и не станет мириться с опечатками. А в магазины ты журналы отнес?

— Да.

— Сколько мальчишек?

— Двадцать с лишним.

— Меня спрашивали?

— Заведующий Управлением культуры звонил два раза.

— Ну его к черту!

Услышав этот неожиданно грубый ответ, я оторвался от работы и поднял глаза. Вальтоур расхаживал по редакции, точнее говоря, медленно прогуливался от окна к двери и обратно. Вид у него был довольный и несколько воинственный.

— Как ты с ним сегодня круто! — сказал я, продолжая клеить и штемпелевать. — И посылаешь его не в Управление культуры, а подальше.

— Я теперь сильный. Вчера вечером я основал акционерное общество.

— Зачем?

Вальтоура даже возмутила моя забывчивость:

— Разве я тебе не говорил по секрету, что собираюсь основать акционерное общество и тем самым создать для журнала солидную основу?

— Как это общество называется?

— Мы назвали его «Утренняя заря».

— Ага, а/о «Утренняя заря». И сколько вас?

Первым шеф назвал дядю своей невесты — депутата альтинга и директора банка Аурдни Аурднасона, одного из главных инициаторов основания общества. По образованию он теолог и считается в Исландии одним из самых дальновидных и практичных людей. Затем Вальтоур упомянул двух министров, председателя Импортной комиссии, одного видного члена городского муниципалитета, одного веселого оптовика, богатого рыбопромышленника, известного адвоката и, наконец, почтенного пастора восьмидесяти с лишним лет, включенного, правда, в состав общества ради, как он выразился, спортивного интереса.

— Тоже мне акционерное общество! Одни тузы.

— Это у меня ширма. Все они — только ширма!

— Что же вы собираетесь делать?

— Что делать? Они будут обеспечивать мне издание журнала, пока в стране можно будет достать хоть кусочек бумаги. Теперь мы развернемся!

— Как именно?

Шеф ответил, что уже снял подходящую комнатушку на Лайкьярторг. Там один дельный и добросовестный человек — он, правда, калека — будет после четырнадцатого мая рассылать журнал, вести всю бухгалтерию и взыскивать плату. У шефа есть план в скором времени расширить журнал, сделать его более разнообразным, более удобочитаемым. Однако возможно, что наряду с редакторской работой ему придется занять еще одну ответственную должность: Аурдни Аурднасон намекнул ему, что демократические партии договорились основать в этом году Комиссию по делам культуры и подыскивают политически нейтрального человека, который играл бы в ней роль арбитра.

Я опять оторвался от работы и поднял глаза, но промолчал.

— Нам надо выстоять, — продолжал Вальтоур, расхаживая по комнате. Сегодня вечером он поговорит с одним молодым рейкьявикцем по имени Эйнар Пьетюрссон и, видимо, возьмет его в «Светоч», по крайней мере на несколько недель: он обещал одному из министров, акционеров «Утренней зари», посмотреть, на что этот паренек годится.

— Покладистый ты человек, — сказал я.

— «Свеее-тааач»! Танцевальная мелооодия недееели! — доносилось с улицы.

Вальтоур раздавил в пепельнице недокуренную сигарету, но помочь мне явно не собирался. Он твердо решил, заговорил он снова, весною, на троицу, связать себя священными узами брака.

— У старика денег было невпроворот, правда, старуха — Ингина мамаша — еще пока не разделила наследство. Но квартирка у нас будет что надо, нижний этаж дома!

— Какого дома?

— Нашего! Неужели ты не знаешь дом покойного Магнуса Тораренсена? Дом из исландского шпата на Лёйваусвегюр? Один из лучших в городе, к тому же с садом…

Зазвонил телефон. Какая-то писклявая учительница пожелала подписаться на «Светоч». А нельзя ли получить все предыдущие номера, с самого начала? В конце месяца она внесет деньги за годовую подписку.

Затем распахнулась дверь, и в редакцию вошел не кто иной, как заведующий Государственным управлением культуры.

— Привет, Вальтоур! — хмуро произнес он. Меня он, видно, не заметил либо счел необязательным здороваться с такой пешкой.

— Салют, салют! — несколько сконфуженно ответил Вальтоур и тут же вытащил из кармана новенький бумажник.

— Совсем неуловимым стал.

— Получи-ка гонорар за последнюю статью о себе. — Вальтоур помахал стокроновой бумажкой, как машут на прощание платком. — Прошу, пожалуйста! А вот квитанционная книга. Больше мне статей не надо…

Заведующий Управлением культуры выхватил у него из рук сотенную. От его величия и ореола святости, которые поразили меня в его пахнущем ладаном кабинете, не осталось и следа.

— Нам надо кое о чем потолковать, — быстро проговорил он, как бы не замечая квитанционной книги, увлек Вальтоура в комнатку за редакцией и захлопнул дверь.

Я был настолько занят упаковкой пасхального номера «Светоча» — до конца страстной недели оставались считанные дни, — что мне некогда было размышлять над загадками человеческой жизни, но заведующий Управлением культуры поначалу говорил так громко, что я невольно услышал много удивительного, хотя понял далеко не все.

— Вы основали акционерное общество! — угрюмо произнес он и обрушил проклятия на голову Аурдни Аурднасона. — Как прикажете вас понимать? Не знаю, что и думать! У тебя совсем стыда нет, что ли?

— Думай что хочешь, мне все равно. Разве я не имею права основать акционерное общество?

— Ты становишься стяжателем без принципов и идеалов!

— Я пытаюсь обеспечить будущее журнала, создать ему солидную основу.

Послышался удар, кто-то из спорящих стукнул кулаком по столу, скорее всего заведующий.

— Ты действовал за моей спиной! Солгал! Предал!

— Кому я солгал? Что я предал? — невозмутимо спросил Вальтоур, словно успокаивая расходившегося ребенка.

Заведующий Управлением культуры мгновенно ответил:

— Все предал! Я думал, ты человек идеи! Я думал, ты не потерял стыд!

Вальтоур расхохотался:

— Ха-ха-ха! Как и ты! Шутник ты, братец!

— Кто придумал название? — спросил заведующий уже поспокойнее. — Кто помог тебе…

Вальтоур перебил его. Они оба оказывали друг другу услуги, сказал он, так что вполне могли бы побеседовать мирно. Однако он не допустит, чтобы кто-нибудь совал нос в его дела, и не намерен сносить незаслуженные оскорбления.

— Ты выпускаешь «Светоч» из рук! Еще недавно ты обещал во всем советоваться со мной!

— Мне ни с кем не надо советоваться, следует ли создать журналу солидную основу.

Снова послышался удар кулаком по столу.

— Чушь! Пустые отговорки! Журнал раскупают, как молоко!

Ответа шефа я не расслышал. В редакцию ворвался конопатый и взъерошенный мальчишка-газетчик. Размахивая сумкой из мешковины, он попросил у меня еще «трицть „Светчей“, да пживей».

Я похвалил его за усердие:

— Молодчага!

— Идет нарасхват! — Он выхватил у меня из рук пачку журналов. — Привет!

— Ты забываешь о войне, — услышал я голос Вальтоура. — А что, если бумагу лимитируют?

Воцарилось длительное молчание. Наконец снова раздался голос заведующего:

— Рядом с таким человеком, как Аурдни, опошляются любые идеалы. Я тебя предостерегал от него. Управление может обеспечить тебя бумагой…

— Послушай, приятель, — сказал Вальтоур, — мне не по карману платить тебе по сотне за статью. Будешь получать по двадцать крон, если станешь писать о чем-нибудь, кроме Управления, и кончишь воспевать свои подвиги…

— Вот она, благодарность.

— Если я буду каждую неделю отваливать по сотне за нудятину, которую никому читать неохота, — стало быть, четыреста крон в месяц, — то к троице я в трубу вылечу.

— Твой долг — освещать нашу деятельность и наши идеалы!

— Странно.

— Моральный долг!

— Послушай, друг, мы не на собрании, — низким, необычно вальяжным голосом произнес Вальтоур. — Об идеалах и морали поговорим в другой раз. Захочу, так мне об Управлении за пятерку будут статейки писать. Да я и сам могу.

Невнятный шепот и новый удар кулаком по столу.

— Услуга?! — воскликнул заведующий. — Ты называешь десять тысяч крон услугой!

— Вычти проценты и гонорар.

— Я предоставил заем, — простонал заведующий, — потому что я доверял…

— Какой заем? Мы оба знаем, что это было пособие, и расписывался я в получении пособия.

Разгорелся ожесточенный спор, только и слышалось что «заем», «пособие из фонда», «по праву», «не по праву». Наконец Вальтоур, несколько бледнее обычного, открыл дверь, протянул мне деньги и попросил сбегать за сигаретами.

Я швырнул кисть в ведерко с клеем и без шапки выбежал на улицу, радуясь, что хоть на время буду избавлен от очередных жизненных загадок. Когда я вернулся, в пререканиях шефа и заведующего Управлением культуры явственно звучали угрожающие ноты.

— За подлость я никогда не платил добром! — сказал заведующий в тот момент, когда я открывал дверь.

— Обратимся к юристу? — спросил Вальтоур. Он вырвал у меня из рук сигареты и тут же отправил меня в книжный магазин с двадцатью экземплярами «Светоча»: оттуда уже звонили, пояснил он, журнал у них весь разошелся.

Я сделал, как он велел, сбегал в магазин и вскоре возвратился, но меня снова отослали, на сей раз за спичками. Нет у меня времени на эту ерунду, думал я, почта закроется в шесть. Когда я, зажав в руке спичечный коробок, открыл дверь в редакцию, заведующий Управлением культуры, совершенно багровый от ярости, собирался уходить.

— Ну вот, милейший, значит, договорились, — произнес Вальтоур. — Так ты мне скоро статью дашь?

Заведующий промолчал.

— Было бы славно получить от тебя статью о мистическом опыте, — продолжал шеф. — Ты мог бы также написать о поэзии. А как-то ты мне обещал свои стихи почитать…

Не удостоив его ни ответом, ни взглядом, заведующий Управлением культуры нахлобучил шляпу и, не прощаясь, покинул редакцию.

— Что он так рассердился? — спросил я.

Вальтоур уселся напротив, сыграл пальцами на столе торжественный марш, выпятил нижнюю губу и задумчиво посмотрел на меня.

— Он не рассердился, — наконец ответил он. — А если и рассердился, то, во всяком случае, не на меня.

— Он ушел в бешенстве. Даже не попрощался с тобой.

Вальтоур рассмеялся. Снова сыграл марш, на этот раз потише.

— Ну, он порой бывает немножко рассеян, забывает здороваться и прощаться. — Он опять посмотрел на меня взглядом, который я даже не знаю как определить, — одновременно и внимательным, и пустым — и продолжал — Симпатичный мужик, но очень уж властолюбив и в денежных делах ничего не смыслит.

— Понятно.

— Он ужасно непрактичен, и вообще большой ребенок. На этом он когда-нибудь и погорит, это точно.

Мне вспомнилось, что заведующий Управлением культуры что-то похожее говорил о моем шефе. Может, они оба непрактичны, каждый на свой лад, думал я, окуная кисть в ведерко с клеем: журнал должен вовремя поспеть к жителям Стохсейри, Эйрарбахки, Кверагерди…

— Какая наглость! — воскликнул вдруг Вальтоур.

— А?

Он не ответил, рассеянно наигрывая на столе свой торжественный марш, только пробормотал:

— Дурачок. Пошлю-ка я ему в субботу бутылку виски!

Он стряхнул с себя оцепенение, смачно выругался, скинул пиджак и принялся помогать мне упаковывать «Светоч».

2

Вечером я, совершенно измочаленный, тащился домой с увесистым пакетом в руках. Когда мы закончили работу, шеф вручил мне его со словами: «Съешь на праздники, и привет твоей девушке». В пакете были четыре здоровенных пасхальных яйца, коробка сладостей и красочная банка с консервированными фруктами — продуктом, который, насколько я помню, в 1940 году бывал в магазинах редко, чтобы не сказать, почти никогда. Я был искренне признателен шефу за этот щедрый знак дружеского расположения. Меня волновали теперь уже не загадки человеческой жизни, а датский рассказ под названием «Kærlighedens Flammer»[58], написанный то ли Хансеном, то ли Поульсеном, который мне предстояло за страстной четверг и страстную пятницу перевести на язык моей бабушки. Я шел, размышляя, как лучше по-исландски назвать этот рассказ — «Огонь любви», «Пламя любви», «Костер любви» или «Жар любви», и вдруг перед моим мысленным взором возникла незнакомая долина, горы и пустошь, золотисто-зеленый луг, грохочущая горная речка, бекас на болоте, и согбенный от старости крестьянин, седой, бородатый, обветренный, кивнул мне. О нем, дедушке с хутора Федль, я в свое время написал длинное стихотворение, очень традиционное, и называлось оно «Торлейвюру Эгмюндссону семьдесят лет». Кто-то прислал мне в письме двести крон, и от них давно следа не осталось.

— Здравствуй, — говорю я и снимаю шляпу.

— Добрый вечер, — отвечает она.

Нагруженная книжками, она направлялась домой, и мы пошли рядом.

— По-моему, ты с тех пор выросла, — заметил я.

— Очень может быть. А ты тоже вырос?

Я смешался. Тон был такой же странный, как и вопрос, — резкий, холодный, почти злой, но голос ее слегка дрожал.

— Я, скорее всего, перестал расти. Наверное, остановился, — ответил я. — Что у тебя за книжки?

— А это хорошо?

— Что?

— Остановиться в росте.

Я стал в тупик, девочка разговаривала совсем иначе, чем зимой. От дрожи в ее голосе я смутился еще больше, она как-то сбивала меня с толку. Видимо, девочка поняла, что товарец я ей подсунул неважный, сочинил убогонькое стихотвореньице о дедушке с хутора Федль и получил за него царский гонорар. Кто же еще мог прислать мне двести крон?

— Хорошая погода, — сконфуженно выговорил я. — А это у тебя учебники?

Да, она была у одноклассницы, они иногда готовят вместе уроки, натаскивают друг друга. И вот ее брат притащил новый журнал, этот «Светоч». Ох и мерзкий журнальчик!

Я никак не реагирую на эти слова. Не решаюсь сказать, что в кармане у меня лежит датский рассказ, который мой шеф, редактор «Светоча», велел мне перевести на наш родной язык. Внучка Торлейвюра Эгмюндссона гордо шагает рядом, высоко подняв голову, и у меня ощущение, будто я чем-то ее раздражаю. Поэт Арон Эйлифс гигант по сравнению со мной. Я чувствую полное свое ничтожество.

— Скоро весна, — сообщаю я. — Правда, на пасху, наверное, будет мороз.

— Ты думаешь? А мне кажется, будет хорошая погода.

Мы приближаемся к зеленому дому на углу улиц Сваубнисгата и Киркьюстигюр. Тянуть больше нельзя, я набираюсь духу и виновато спрашиваю, как поживает дедушка.

— Спасибо, хорошо. На днях письмо прислал.

Голос у нее потеплел, тон смягчился, но меня не покидает ощущение своего ничтожества и вины.

— Мне зимой письмо пришло, — говорю я, — не знаю от кого. А в нем были деньги.

Свет фонаря падает ей на щеку, похоже, девочка слегка покраснела, но возможно, мне это только кажется. Она бросает быстрый взгляд на зеленый дом, останавливается и вскидывает голову.

— Вот как, — медленно произносит она. — Приятно получить письмо с деньгами?

Мне не остается ничего иного, кроме как откровенно рассказать все и довершить полное свое унижение. Я взял эти деньги, говорю я, будучи в стесненных обстоятельствах и считая, что их прислал мой знакомый, Стейндоур Гвюдбрандссон.

Она молчит.

— Я собираюсь в скором времени вернуть эти деньги, я теперь уже не безработный, служу и получаю жалованье.

— Вернуть? — Она смотрит на меня, и лицо ее принимает совершенно детское выражение. — Как ты можешь вернуть их? Ты ведь не знаешь, от кого письмо!

— Ну, у меня на этот счет есть кое-какие мысли. Мне думается, эти двести крон прислал человек, который считал, что должен заплатить за небольшую услугу, за ли… литературную работу, а она оказалась мне не по плечу, как я ни бился. Мне лучше других известно, что результат моих усилий ни гонорара не заслуживает, ни благодарности.

Пока я лопотал, она наклонила голову, сняла узорчатую варежку и помахала ею.

— Бедняжка, — сказала она с улыбкой. — Ай-ай-ай, какое огорчение! А будь в нем четыреста крон, ты бы этого, наверное, просто не пережил!

Она явно потешается надо мной. Моя искренность, моя совестливость, видимо, смешны. Стейндоур Гвюдбрандссон часто называл меня бабушкиным внучком, говорил, что я прямо-таки вырезан из христианского детского журнала. «Продукция девятнадцатого века!» — так он меня тоже называл.

— Я не… не шучу, — в замешательстве пролепетал я и, подняв сверток, предложил — Хочешь пасхальное яйцо?

Она опять гордо подняла голову. Девочка-подросток на моих глазах превратилась во взрослую женщину.

— Нет, спасибо, уволь, другим дари, — холодно ответила она, но голос ее при этом дрогнул. — Спокойной ночи… Студиозус!

С этими словами она скрылась в зеленом доме, а я остался на тротуаре с пакетом — подарком Вальтоура. Я долго стоял в полной растерянности и даже не заметил свою невесту Кристин, пока она не подошла вплотную и не заговорила.

Ее зовут Хильдюр. Хильдюр Хельгадоухтир.

Она назвала меня Студиозусом!

3

На третий день пасхи, перед обедом, Вальтоур появился в своем царстве — редакции «Светоча». Его била мелкая дрожь, глаза ввалились, лицо было бледное как полотно.

— Ты заболел? — спросил я.

Он чихнул и запричитал:

— Совсем погибаю, видно, придется двигать домой — и под одеяло.

Из его портфеля на стол посыпались рукописи: слова к танцевальной музыке недели (довольно скверные), его собственная статья (в основном об учреждении а/о «Утренняя заря») и два коротких доклада, прочитанных осенью по радио дядей Инги, директором банка и депутатом альтинга Аурдни Аурднасоном: один о Хадльгримюре Пьетюрссоне, другой о гражданской чести (успех был колоссальный: слушатели таяли, а кое-кто даже рыдал).

— Сейчас тиснем Хадльгримюра, а гражданская честь подождет, — сказал Вальтоур и снова полез в портфель. — Вот портрет Аурдни. А вот еще несколько реклам. На этот раз ни одной от Государственного управления культуры. Мужик все еще зуб на меня имеет.

Он затрясся и опять яростно зачихал.

— Датский рассказ «Kærlighedens Flammer» — апчхи! ап-чхи! — поместим его в середину. — Стеная и чихая, он принялся отдавать распоряжения, ведь ему придется слечь из-за этой поганой заразы. Напомнил о хорошеньких анекдотиках из календаря Патриотического общества, о снимке (в профиль) Арона Эйлифса, попросил выбрать что-нибудь из «Смеси», к примеру стихотворение, если потребуется, обрубить хвост, для этого ублюдка одна страница и то большая честь. Кстати, Эйнар не приходил?

— Какой Эйнар?

— Эйнар Пьетюрссон, наш новый сотрудник! Он должен был приступить сегодня, хотел написать о всякой всячине, особенно о жизни в Рейкьявике. А кроме того, вызвался переводить с английского.

— Как он тебе нравится?

— Способнейший малый. Племяннице министра чуть было не заделал ребеночка. Пришлось отправить ее в Акюрейри.

Меня эта история заинтересовала, но Вальтоур снова расчихался.

— Вот хвороба проклятая привязалась, совсем концы отдаю. Стало быть, приятель, будешь заниматься культурой, — сказал он, собираясь уходить. — Если надумаешь что-нибудь занятное, сам напишешь.

— Я ничего не надумаю, — залепетал я. — У меня внутри словно часовой механизм стал тикать совсем-совсем медленно…

— Чушь! И слушать не желаю, — резко ответил Вальтоур. — Будешь еще говорить об этом чертовом механизме, то прямая тебе дорога в желтый дом.

Кашляя и чихая, он покинул редакцию. Лишь когда он ушел, я сообразил, что не знаю его адреса. Вроде бы он живет у родственницы, телефона там нет. Если он сляжет надолго, мне придется обнаружить, что я знаю о помолвке, забежать в дом из исландского шпата на улице Лёйваусвегюр и спросить его невесту, где он обретается.

Шеф хворал три дня.

По этой причине наш новый сотрудник, Эйнар Пьетюрссон, написал свою первую статью, вернее, свои первые случайные заметки, без его руководства или помощи. Так начался творческий путь, который сразу же принес ему славу и в течение семи лет неуклонно способствовал популярности «Светоча».

Эйнар Пьетюрссон… Я прерываю свои заметки, откладываю карандаш, закуриваю трубку и отдаюсь во власть воспоминаний. Эйнар Пьетюрссон — он знал, чего хочет. А хотел он выбиться в люди, приобрести известность, доказать измученному человечеству, что молодой человек еще может преуспеть лишь благодаря самому себе. Если бы летом 1940 года, когда он только-только обнаружил журналистские способности, ему явился архангел Гавриил и сообщил, что вся земная суша, за исключением Гримсея[59], недели через две взлетит на воздух, то, я полагаю, он не задумываясь велел бы Гавриилу устроить на Гримсее типографию, где бы мог как ни в чем не бывало продолжать публиковать свои статьи.

Да-да, говорю я себе, все у него получилось, как он хотел, парень действительно выбился в люди, прославился и, несомненно, прославится еще больше. Интересно, что он делает сейчас? Я вот сижу вечерней порой и записываю свои в высшей степени безыскусные воспоминания, пытаюсь разобраться в собственной жизни и в судьбах некоторых моих знакомых, а Эйнар Пьетюрссон, всеми уважаемый и почитаемый, пребывает в одном далеком огромном городе, как бы символизируя собой культуру маленького народа, затерянного в океане. Если он вдруг завтра вернется в Исландию и мы встретимся на Эйстюрстрайти, он, конечно, поздоровается со мною за руку — ведь человек он воспитанный и мягкосердечный, но говорить со столь низко павшей личностью дольше минуты будет для него пыткой. И все же, несмотря на славу и успех Эйнара, я бы не хотел быть на его месте. Если он и счастлив, мне такого счастья не надо. Предпочитаю свою небезгрешную жизнь и — как бы это сказать — часовой механизм, быстро тикающий в моей груди.

Оставим это.

Мы с Эйнаром очень быстро обнаружили, что совершенно непохожи друг на друга во всем — и внешне, и внутренне. Мы проработали бок о бок семь лет без единой размолвки, но за все это время ни разу не говорили по душам о личных своих делах или о том, что творится в мире, а тем более о тайне жизни и смерти. Мне думается, что в наши дни, когда страны и континенты залиты кровью, не сыскать на свете более спокойного журналиста, чем Эйнар Пьетюрссон. Он всегда являл собою некое воплощение благополучия, был свеж и учтив, а главное, солиден, как бы ни на секунду не забывая, что манеры часто определяют жизненный успех. Я помню, как не мог оторвать от него глаз, когда на третий день пасхи 1940 года он вошел в редакцию «Светоча», рослый, внушительный, красивый как бог, шикарно одетый — в клетчатом костюме и белоснежной рубашке, со множеством торчащих из кармашка цветных карандашей и превосходной портативной пишущей машинкой в руке. Единственное, что, на мой взгляд, портило его, так это лоб. Мне в жизни не приходилось видеть человека с таким низким лбом. Он уверенно отрекомендовался, сразу же обращаясь ко мне на «ты» (я в первый момент не решился ответить ему тем же), сообщил, что зачислен в штат, и обвел взглядом редакцию.

Я сказал, что Вальтоур болеет, и попросил отдать мне рукопись его статьи: журнал уже начали набирать, он ведь выходит по пятницам.

— Это я мигом, как писать, знаю, ол-райт. А можно я этот стол к окну передвину?

Я помог перенести стол.

— Ты тоже рейгвикец[60]?

— Нет, я из Дьюпифьёрдюра.

— Давно журналистом?

— Два месяца.

— Интересно?

— Даже не знаю. Иногда, пожалуй, — ответил я, указывая на наши с Вальтоуром запасы бумаги — листы разного формата и обрезки, которыми мы разжились в типографии. — Тебе сколько лет?

— Скоро девятнадцать. А тебе?

— Двадцать один.

На лице его отразилось изумление, он даже вздрогнул, как лошадь, которая услыхала странный звук и испугалась. Я хотел было спросить его, почему он мне не верит: неужели я кажусь таким старым, но он положил рядом с машинкой пачку бумаги, сел за стол, потер руки, поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее — ни дать ни взять пианист-виртуоз перед началом концерта, — и начал свою трудовую деятельность.

Сразу было видно, что искусством печатания на машинке Эйнар Пьетюрссон овладел не безупречно, хотя специалист по пушным зверям из канцелярии Комиссии по защите от норок мог бы позавидовать его сноровке и быстроте. Печатал он тремя пальцами и большей частью попадал в нужную букву. Когда на странице появилось несколько строчек, он закурил сигарету и угостил меня.

— Писать надо красиво?

— Что? — не понял я.

— Редактору, наверное, хочется, чтобы писали красиво?

— Думаю, да.

— Ясно. Гм.

Он откашлялся — столь же величественно, как заведующий Управлением культуры, — и продолжал творить, то хмуря брови, то впиваясь глазами в машинку, весь подавшись вперед, словно тянул кабель или пытался поднять слона. Я взял поэтическую «Смесь» Арона Эйлифса и еще раз убедился: там не было ни одного стихотворения, которое — даже набранное петитом — уместилось бы на одной странице «Светоча» вместе с портретом автора. Читал я эти опусы с сомнением, готовый в любой момент выполнить указания шефа: при малейшей возможности искромсать какое-нибудь стихотворение.

По вечерам уходит в даль заботность дня.

И грёзности Пегас спешит узреть меня.

Гляжу на мир, мне видимый в окне, —

Златая песнь рождается во мне.

Двадцать четыре строфы, проникнутые такой неподдельной серьезностью и такие законченные по форме, что у меня не хватило духу обкорнать стихотворение с начала или с конца. Я листал «Смесь», читал заголовки, большие стихотворения и короткие, отдельные строфы, уже совсем заносил было нож, но тут меня охватывала неуверенность, и я отказывался от своего намерения. Постой-ка, вот «Ода Духовному Цветку», название многообещающее, ее, пожалуй, можно будет безболезненно обрубить, даже, наверное, окажется хорошо.

Цветок Духовный, что во мне растет,

Труд хлебностный весьма мне облегчает,

От горестей и бед он вдаль меня несет,

Сапфирностью мне душу облекает…

Эйнар Пьетюрссон встал, скинул пиджак и сообщил, что придумывает себе псевдоним, желательно необычный. Вот на одного очень сейчас популярного журналиста никто не обращал внимания, пока он не стал подписываться «Амос с Эйстюрстрайти». Кстати, этот Амос пишет красиво.

Я возразил: Амоса с Эйстюрстрайти я бы блестящим стилистом не назвал, он питает явную антипатию к правильным окончаниям и злоупотребляет определенным артиклем.

Лицо коллеги снова напомнило мне испуганную лошадь.

— Чего? — переспросил он. — Что?

— Мне кажется, Амос слишком часто ставит определенный артикль.

— Верно, — поколебавшись, согласился он. — У него порой многовато определений.

— Я говорю об определенном артикле.

Коллега не растерялся:

— Прекрасно понимаю. Ты абсолютно прав.

Он снова принялся стучать на машинке. Без пиджака он работал с удвоенным ожесточением и энергией, словно пытался разломать стальную решетку или поднять нагруженного свинцом слона. Наконец распрямил спину и перевел дух.

— Трудно писать красиво.

— Да.

— Главное, чтоб фисако не потерпеть.

— Не понял.

— Главное, чтоб эта статья фисако не потерпела.

Я совершенно растерялся: слово «фисако» мне было незнакомо. Я промолчал.

Эйнар вытащил из кармана карандаш, что-то нацарапал на бумажке, долго качал головой, затем вскочил и подбежал ко мне.

— Глянь, — сказал он. — Так ол-райт?

На бумажке было написано: Исус.

— Пишется через два «и».

— Почему это?

Вопрос оказался мне не по зубам. Я мог лишь ответить, что так имя господа пишется в Библии.

— Учителя должны объяснять такие штуки. Грош им цена, учителям нашим!

Я протянул ему карманный орфографический словарик.

— Держи у себя в столе. Как засомневаешься — заглядывай в него.

Он поблагодарил, радостно схватил словарик и принялся с любопытством, я бы даже сказал, с удивлением листать его.

— Орфографический словарь, надо же, — произнес он и возобновил сражение с родным языком.

Я склонился над «Одой Духовному Цветку». Прочитав внимательнейшим образом девятнадцать облеченных сапфирностью строф, я так и не смог остановить выбор на какой-нибудь части. Кроме того, для меня осталось загадкой, что такое Духовный Цветок: вечно бодрствующий поэтический дар автора либо же его безнадежная любовь к прекрасной даме, по всей видимости замужней.

Когда даришь свою любовь одним,

В мансарде муками я тяжкими томим.

Вдруг мне пришли на ум Йоун Гвюдйоунссон, жена его Йоуханна и мерзавец Досси Рунка. Я аккуратно перегнул страницу, занес складной ножик — так хирург нацеливается скальпелем — и недрогнувшей рукой раскроил бледный листок, отхватив последние тринадцать строф «Оды Духовному Цветку». Ты не виновен в этом злодеянии, сказал я себе, шеф велел обкорнать стихотворение Арона Эйлифса.

Эйнар Пьетюрссон опять принялся ломать голову, придумывая псевдоним.

— Слушай, — заговорил он. — В Греции ведь когда-то были мудрецы?

— Вроде бы.

— Знаменитые?

— Да. Например, Сократ и Платон.

— А что, если я возьму псевдоним «Сократ»?

— По-моему, не стоит.

— А Пладон?

— Тоже не очень.

Эйнар Пьетюрссон нахмурился и снова стал печатать. Потом вдруг радостно откашлялся.

— Гм, — сказал он. — Теперь ол-райт.

Я поднял взгляд.

— Толковое придумал имечко.

— Да?

— Я буду «Сокрон из Рейкьявика».

— А кто такой Сокрон?

— Неужели не соображаешь? Я их, понял, вместе склеил, Сократа и этого, ну, Пладона.

Изобретательность Эйнара настолько потрясла меня, что я онемел.

— Отличный псевдоним. На все сто уверен, что фисако не потерпит.

Я был поражен тем, как быстро мой коллега освоился в типографии. Спустя полчаса после того, как Эйнар переступил порог, он уже во все вмешивался, делал замечания, с большим вкусом подбирал литеры для заголовков, расспрашивал о разных мелочах, которые могли бы украсить текст. «Такие стихи лучше смотрятся в рамочке», — поучал он наборщиков, просил подыскать розочки и звездочки, чтобы украсить «Оду Духовному Цветку», а под лекцией Аурдни Аурднасона о Хадльгримюре Пьетюрссоне посоветовал поместить рождественский колокольчик и ангелочка. Я показал ему, как правят корректуру, и дал на пробу полосу с бородатыми анекдотами из календаря Патриотического общества. Убедившись, что он не очень-то видит опечатки (впрочем, чего можно ожидать от неопытного журналиста?), я предложил, чтобы мы вместе вычитали его статью: два глаза хорошо, а четыре лучше. Он вежливо отказался, дав мне понять, что Сокрон из Рейкьявика опечатку не пропустит. Я еще несколько раз предлагал ему помощь, но безрезультатно. Он явно следил, чтобы я не лез в его статью, не подпускал меня к ней, стоя над душой то у страдающего с перепоя наборщика, то у мучимого жаждой метранпажа, видимо полагая, что его коллега Паудль Йоунссон из Дьюпифьёрдюра, выросший в доме акушерки Сигридюр Паульсдоухтир, может либо как-то помешать ему, либо позариться на золотые крупицы его таланта. Я оставил его в покое — пусть сам занимается своей статьей. С заметками Сокрона из Рейкьявика я познакомился лишь в пятницу, в редакции «Светоча», когда весь тираж журнала был уже отпечатан и началась рассылка.

Я прочитал коротенькую заметку, протер глаза и посмотрел на часы. Девять, ровно девять. Что это? То ли я еще не совсем проснулся, то ли я плохо понимаю стиль Сокрона из Рейкьявика. Я взял себя в руки и стал читать дальше.

Быстрая езда и дальний свет

В нашем городе много такого, что могло было бы быть и получше. Я собираюсь попервоначалу поговорить о наших шоферах. Я против их ничего не имею, это часто хорошие люди, и нельзя их во всем винить. Однако порой они слишком быстро ездиют в дождь, так что всего тебя могут заляпать грязной водой из луж. Конечно, там, где асфальт, луж поменьше, но весь город в миг не заасфальтируешь, ведь это денег стоит. Некоторые водители еще черезчур злоупотребляют дальним светом. Опасность аварии, каковая проистикает из дальнего света, не такая уж и незначительная, и водители должны этому воспрепятствовать и предотвротить, насколько в силах.

Швейные клубы[61] и гостеприимство

Блаженные дни пасхи миновали, и посему, как сказал поэт, время летит в лоно веков и не ждет тебя. Один мой знакомый пригласил меня в страстной четверг, который в этом году пришелся на четверг, к себе в гости. Мы собирались побеседовать с ним за жизнь, но когда я пришел к моему знакомому, жены его в наличии не оказалось. Она ушла в швейный клуб и оставила его с маленьким ребенком. Я не против швейных клубов, но в меру, чтобы они не губили совершенно наше старинное, доброе гостеприимство. Моему знакомому пришлось менять пиленки маленькому ребенку и качать колыбель и даже самому разливать кофе, каким образом нам вообщем совсем не привилось поговорить за жизнь. Конечно, свобода в браке — хорошее дело, однако жены обязаны быть в наличии по вечерам, когда мужья приглашают в гости знакомых.

Проблема христианского духа

Поговорим о проблеме христианского духа, которая является важной проблемой. Абсолютно ни в какие ворота недопустимо, что некоторая часть из учителей, которым Государство плотит большие деньги, относятся к христианской религии халатно спустя рукава. «Вы должны обещать детям прийти ко мне», — говорит наш спаситель в библейских сказаниях. Однако сегодня является изощренной истиной, что многие школьники в школах слишком маловато читают о христианстве и Иисусе. Чего бы сказали б такой школе Сократ или Пладон? Наши родители и покровители христианства должны предпринять меры и во-первых потребовать, чтоб учителя делали то, за что Государство, отрывая от себя, плотит им свои кровавые денежки. Я не против учителей, но они должны быть верующими и не делать из христианства кормушку. Мы не желаем, чтобы наши дети выросли безбожниками.

Проблема родного языка

У меня есть таинственное подозрение, что проблема родного языка в школах также является важной проблемой. Как сказал один мудрец, в Исландии есть достаточно слов для всего, что есть на земле. Правительство должно поставить задание учителям собрать все эти слова в один хороший и достаточно большой «Орфографический словарь», который бы стоил всего крону. По правде говоря, положение в проблеме с родным языком является таким отчаянным положением, что некоторые, можно сказать, совсем не владеют определенным артиклем. Я имею ввиду не только наших детей, потому что и люди постарше, которые вобще-то пишут совершенно превосходно, бывает буксуют на определенном артикле. Можно смело константировать, что все мы очень любим наш родной язык, и нам, конечно, всем хочется, чтобы он был хорошим…

В этот момент в редакцию вошел Вальтоур. Видимо, уже выздоровел. Радостно поздоровавшись, он спросил:

— Что нового? Отчего это у тебя такой таинственный вид?

Я и не подозревал, что вид у меня таинственный.

— Читал в «Светоче» статью Сокрона из Рейкьявика, он же Эйнар Пьетюрссон.

— Он себя называет Сокроном из Рейкьявика? — Вальтоура это очень заинтересовало. — Элегантное имя! — высказался он и принялся листать «Светоч». Отыскав заметки моего коллеги, он залпом проглотил их, не говоря ни слова, затем пробежал глазами «Оду Духовному Цветку» и поднял на меня взгляд. Я прочел в нем сомнение.

Беспристрастно, как Государственное радиовещание, я сообщил шефу, что мой коллега не показывал мне ни рукописи, ни корректуры, предпочтя взять на себя ответственность за первую свою статью, увидевшую свет. Стихотворение же Арона Эйлифса я сократил в соответствии с…

— Чья это машинка? — перебил меня Вальтоур.

— Его. Эйнара Пьетюрссона.

— Почему его нет?

Я ответил, что, насколько я понял коллегу, он поступил сюда не для того, чтобы заниматься рассылкой журнала, а чтобы писать статьи и переводить с английского. Вчера он сказал, что должен обдумать материал для новой статьи и просмотреть у одного своего знакомого английские юмористические журналы.

Неожиданно Вальтоур начал рассказывать грустную любовную историю. Девятнадцатилетняя племянница одного министра познакомилась под Новый год — скорее всего, в ресторане гостиницы «Борг» — с Эйнаром Пьетюрссоном и без памяти влюбилась в него, так что дядя в начале февраля отправил ее на север, в Акюрейри, к своей сестре, пожилой и весьма энергичной вдове, задача которой — охранять целомудрие девицы и позаботиться, чтобы она окончила весной гимназию.

Мне стало жалко любящую пару, и я резко высказался по адресу злого дяди.

— Тс-с! — Вальтоур покосился на дверь и с благоговением произнес имя министра. — Он пайщик «Утренней зари», — шепотом сообщил он. — Думай, прежде чем говорить, приятель.

— Зачем он их разлучил?

— Зачем? — Вальтоура рассмешила моя наивность. — Прикажешь богатому политическому деятелю, министру, спокойно смотреть, как его племянница, красивейшая, симпатичнейшая девчонка, правнучка ютландской графини, путается с безработным парнем, сыном сапожника? Как он, возможно, лишит ее невинности, а то и обрюхатит? Мне рассказывали, что в тот самый день, когда девчонку отправили на север, министр вызвал парня, угостил сигарой и дружелюбно пообещал спустить с него шкуру и упрятать за решетку, если тот сейчас же не выкинет его племянницу из головы. После этого он стал выяснять, чем бы Эйнар Пьетюрссон хотел заняться, и тот сказал, что желал бы стать полицейским или журналистом.

Вальтоур ухмыльнулся.

— Странный он парень. В Копене говорят «фиаско», а он — «фисако». Я думал, он кончил гимназию, но, оказывается, он дважды на выпускных срезался!

— Да ну? — поразился я. — Дважды?

Мне показалось, что по лицу шефа пробежала тень.

— Я не очень-то большое значение придаю всяким экзаменам да аттестатам. — Он принялся расхаживать по редакции. — Никогда терпеть не мог всех этих худосочных и вялых бездельников, которые протирают за партой брюки и начинают трудиться за кусок хлеба, лишь когда облысеют да геморрой заработают!

Я промолчал. Мысль об университете я уже оставил, по крайней мере на время, хотя бабушка говаривала, что учение — дело угодное богу и что ради хороших знаний ничего не жалко.

— Однако писать он не боится, — сказал Вальтоур. — Если только и знать, что нос задирать, ничего хорошего не получится.

Я поторопился вернуться к работе.

— Да, пока не забыл. — Он вынул из бокового кармана письмо и протянул мне. — Прочитай-ка!

И я прочитал:

Кёбенхавен, 2 марта 1940 г.

Дорогой Вальтоур!

Мои комплименты по случаю нового журнала! Я его бандеролью получил! Я в полном восторге от «Светоча» и верю, что ты основательно подлатаешь культуру в нашей Исландии! Присылай как можно поскорее гонорар за «Любовь и контрабанду»! В Валютном комитете меня знают и перечислят деньги той же секундой!

Должен с сожалением признаться, что я недоволен тем, как обошлись с «Любовью и контрабандой»! Ты поручал перевод какому-то идиоту, который не знает датский язык и начисто лишен эстетического сенса! Он, например, заменял клубнику со сливками скиром, соловья — лебедем, а сигару — нюхательным табаком! Новелла лишалась в переводе значительной части своего шарма и стала какая-то некультурная!

Собираюсь отправлять тебе две совершенно новые новеллы: «Kærlighedens Sødme»[62], которая была напечатана с иллюстрациями одного знаменитого художника в «Семейном журнале», и «Rytterens Elskerinde»[63], вышедшую в «SDT» в Ольборге! Обе две эти новеллы имели грандиозный суксесс, будучи воспринятыми как оригинальные, увлекательные и артистические! Не мог бы ты сейчас же присылать за них гонорар? Если будешь хорошо платить, я не продам их другим журналам — «Неделе», «Соколу», «Кооперации», «Локомотиву»! Но не давай их перевести этому идиоту, найди умного человека, знающего датского языка и являющегося тонким стилистом! Надеюсь, что ты по крайней мере будешь проконтролировать за идиотом!

Я пишу один большой роман, который назовется «Slægtens Stolthed» или «Kærlighedens Melodier»[64]! Он опубликуется, как только я его кончу, и наверняка переведется на немецкий и шведский! Становимся знаменитостью, или нет? Я все спекулирую над тем, чтобы создать кое-что для кино и для Королевского театра! Я иногда делаю свою публичную лекцию об Исландии, которая всегда имеет грандиозный суксесс! Вчера приходил ко мне редактёр из «Социал-Демократа» и заказывал статьи об Острове саг и исландской литературе! Напиши про это в твоем журнале! Вы там в Исландии пропагандируете за бесталантливых диллеттантов, которые ничего не могут, и молчите об нас, приносящих славу родине! Кстати: на днях встречал Кая Мадсена! Он о тебе сразу же спрашивал! Собирается брать мое интервью, когда роман готов!

Привет Исландии! Всего тебе доброго, и сразу же высылай деньги!

Вальтоур взял у меня листок, написал, поглядывая в него, восторженную заметку и выкинул письмо в корзинку.

— Напечатаем «Kærlighedens Sødme» в следующем номере.

— Кто будет переводить?

— Ты.

— Можно я возьму письмо?

— Зачем?

— Мне так хочется.

— Хочется держать у себя ругань по собственному адресу?

— Скорее, я тогда с большим пиететом буду переводить «Kærlighedens Sødme».

— Ладно.

Он осклабился и снова принялся листать «Светоч». Перечитав заметки моего коллеги, он задумчиво произнес:

— Конечно, кое-какие фразы небезупречны, но тон хорош. Помяни мое слово: Сокрон из Рейкьявика станет популярным журналистом.

И, конечно, предсказание шефа сбылось.

Все произошло удивительно быстро. Эйнар Пьетюрссон вдруг начал оказывать влияние на умы своих соотечественников, стал, можно сказать, важным фактором нашей духовной жизни. Он сочинил новые заметки, по качеству сходные с предыдущими, и перевел коротенький рассказик из английского иллюстрированного журнала. Ему удалось достойным образом оградить себя от цензуры шефа и моей корректорской правки. «Гм, — сказал он, — я абсолютно уверен, что сам все сделаю ол-райт». В английском рассказе говорилось об одном лондонском доме с привидениями, где загадочный «майор-лорд» (в оригинале, правда, стояло Lord Mayor[65]) руководил охотой за двумя женщинами-призраками и был вынужден капитулировать. В своих заметках Сокрон из Рейкьявика благодарил читателей «Светоча» за «поток писем» и даже приводил выдержки из них, где растроганные подписчики выражали свое восхищение, поздравляли его и желали дальнейших успехов.

Затем в прессе разгорелась дискуссия.

Директор одной из школ заявил, что инсинуации Сокрона из Рейкьявика в адрес исландских учителей свидетельствуют о вопиющем невежестве автора и омерзительном стремлении посеять подозрительность и вражду. Старый учитель начальной школы клятвенно заверял, что тридцать лет, не щадя сил, прививал ученикам истинно христианский дух. Средних лет учитель начальной школы обозвал Сокрона из Рейкьявика болваном и поставил в один ряд с «другим болваном, Амосом с Эйстюрстрайти». Молодой учитель начальной школы, автор недавно напечатанного псалма, признал, что некоторые его коллеги настолько заражены идущим с востока революционным духом, что насмехаются над непорочным зачатием девы Марии. Маститый лингвист вызвался доказать Сокрону из Рейкьявика, что язык наших отцов находится на пороге нового золотого века, ибо недавно было запрещено использовать точку с запятой в школьных учебниках, а в ближайшие годы этот знак вообще будет искоренен. Начинающий лингвист обрушился на тех, кто ополчается против точки с запятой и при этом обходит вниманием краеугольный камень исландского языка — букву «z». Вскоре множество учителей, священников и просто заинтересованных лиц уже вели в трех ежедневных газетах ожесточенную полемику о непорочном зачатии, орфографии и знаках препинания, особенно о точке с запятой.

Эйнар Пьетюрссон в эту войну, им самим развязанную, не вмешивался. (Несколько месяцев спустя, когда страсти улеглись и воцарилось спокойствие, он взорвал новую мину. Вообще, пока «Светоч» пользовался его услугами, он два раза в год, весной и осенью, неизменно писал о «проблеме христианского духа» и «проблеме родного языка», и его пророческие высказывания по этим «серьезным проблемам» всегда вызывали смятение в умах читателей и заставляли кое-кого браться за перо. С другой стороны, с каждым разом находилось все меньше народу — специалистов и дилетантов, желавших полемизировать с ним в печати: труд это был неблагодарный.) Я убедился, что мой коллега был наделен недюжинной силой духа и стойкостью: вместо того чтобы принять участие в полемике вокруг непорочного зачатия, орфографии и точки с запятой, он писал заметки о тухлых яйцах в некоторых продовольственных магазинах, хвалил оркестр Радиовещания, призывал мужчин ежедневно чистить ботинки, превозносил какую-то гостиницу. «Скоро наступит весна, — писал он и не без лиризма продолжал:

Теплее становится шхер наших ряд.

Гаги у гнезд своих звонко кричат,

как сказал наш поэт. Вчера я сделал променад на Эффрисей[66] и видел у воды кричащую гагу».

Нет, вся эта газетная полемика свидетельствовала лишь об одном: статья его не потерпела «фисако». Когда учитель средних лет обозвал его болваном, Сокрон не обиделся: успех всегда рождает зависть. «Комплекс неполноценности», — научно выразился он и пожалел автора. Ему и в голову не пришло отвечать на такое хамство, на такой комплекс, он был выше этого. Сокрон из Рейкьявика считал личные выпады делом недостойным и никогда не пользовался ими, чтобы защитить себя.

Впоследствии к нему действительно стали приходить письма от читателей «Светоча» — конечно, в первое время не «потоком», но ведь нередко упавший камень бывает предвестником камнепада. Он показал мне первое полученное письмо — от «матери восьмерых детей». Она горячо благодарила его за фразу: «Мы не хотим, чтобы наши дети выросли безбожниками» — и требовала, чтобы всех неверующих учителей немедленно повыгоняли из школ и отправили на принудительные работы: это наставило бы их на путь к богу.

4

Сегодня я остановился у дома 19 по улице Сваубнисгата и стал разглядывать облупившуюся штукатурку, исцарапанное гофрированное железо[67] и в особенности запыленное окно под самой стрехой на северной стороне дома. За этим окном я жил, когда стал журналистом. Через эту дверь я перед рождеством 1939 года вынес часы покойной бабушки и продал их мрачному старьевщику. Здесь потерпели крушение мои планы о высшем образовании. Здесь я не стал пастором, потому что решил сделаться хранителем древностей, — хранитель древностей уступил место естествоиспытателю, естествоиспытатель — поэту, а поэт… человеку, который крал анекдоты для «Светоча», держал корректуру и переводил с датского любовные рассказы. Иногда я смотрел на звезды и думал, что Земля — лишь пылинка в бесконечной Вселенной, а люди так малы, что этого и словами не выразишь. Однако, несмотря на подобные мысли и некоторое — весьма поверхностное — знакомство со Шпенглером, Фрейдом и разными иностранными романистами, как хорошими, так и плохими, я был всего-навсего парнем из Дьюпифьёрдюра, чужаком в столичном городе, нерешительным, невежественным, неопытным, неиспорченным и во многих отношениях ужасно ребячливым. Эта мансарда-клетушка много месяцев была моим домом. В ней я познал бедность и огорчения, в ней я трясся над каждой кроной, был бесконечно одинок, боялся нужды, вернее говоря, голода — спутника безработицы, жил в страхе, что мир погибнет, жаждал счастья (коря себя при этом: тебе еще хорошо, твоих сверстников сейчас убивают!), изведал надежды и разочарования, мечты, любовь. «Сколь счастлива юность!» — сказал поэт. Дом остался таким же, каким был тогда, по крайней мере снаружи, щербин и царапин вроде бы не прибавилось. Я распростился с ним 14 мая 1940 года, переехав на улицу Аусвадлагата, в превосходную комнату в доме управляющего Бьярдни Магнуссона. Далеко не сразу я сообразил, что он, Бьярдни Магнуссон, был начальником Арона Эйлифса в его «хлебностном труде».

В доме 19 по улице Сваубнисгата комнату мне сдавала семья, сама снимавшая квартиру. Я хорошо помню, как трясло старуху, когда она рассказывала мне, что хозяин дома отказал им.

— Сначала заказное письмо прислал, — шептала она, — а вчера сам явился.

— Понятно.

— Весной нам съезжать, — продолжала она, — но куда — ей-богу не знаю. Наверное, в подвал какой-нибудь.

— Бог даст, обойдется.

— Только бы не в подвал.

Я посмотрел на нее: руки дрожат, уголки рта опустились еще ниже, чем обычно, взгляд еще более потухший, кожа еще более дряблая и нездоровая.

— А у него, — сказала она как бы самой себе, — четыре дома.

— У кого?

— У хозяина, — прошептала она. — И он холостяк.

Для меня отказ этот не явился неожиданностью: мне доводилось видеть владельца дома — правда, со спины, — когда он приходил за квартирной платой, и я понял, что это за человек.

— Он уже распорядился насчет квартиры. Верно, жильцы снизу на нас жаловались.

— Да что вы!

— Точно, — прошептала она. — Мой Хьялли-то порой здорово напивается, да ты знаешь. Но платили мы всегда аккуратно. Живем тут уже три года. Я здесь давно освоилась, и мне нравится. Надоели вечные переезды.

Когда-то она была молодая, думал я. Молодая и здоровая, как Кристин. И вот что сделала с нею жизнь. Что сделает она с нами — с Кристин и со мной?

— Я это во сне видела, — продолжала старуха. — Один и тот же кошмар три ночи подряд снился. Перед испанкой у меня тоже вещий сон был, мы тогда в подвале жили. И обе они тогда померли, Сольвейг и Гвюдлёйг, а какие были толковые и ласковые. С тех пор и хвораю. А какая я сейчас развалина — и творить нечего.

Что сделала с нею жизнь, снова подумал я.

— Разве ж это здоровье? Разве ж это жизнь?

Почему ей не дано умереть? — подумалось мне.

— О-хо-хо. — Старуха смотрела потухшим взглядом в пространство, рот у нее открылся. — Только бы не в подвал.

Сваубнисгата, 19.

В те давние времена я, надо полагать, несколько повзрослел, приобрел некий жизненный опыт, порой горький и суровый. Признаюсь честно, что свою клетушку я оставил с радостью. Семейство, жившее на верхнем этаже, мне хорошо запомнилось, хотя общался я с ним мало. В доме была потрясающая слышимость, сквозь тонкие перегородки проникал даже шепот, и я слышал многое, что не всегда предназначалось для моих ушей. Кое к чему я быстро привык, кое-что меня иногда поражало, но вскоре забывалось, кое-что запало в память на всю жизнь.

Старуху мучила какая-то болезнь, не знаю ее названия. Она вся дергалась и дрожала, тряслась и корежилась, особенно когда волновалась, а это случалось раз двадцать на дню. Лицо ее, серое и дряблое, всегда было расслабленно-обвисшим, словно перестало подчиняться нервам. Мне кажется, она вообще не улыбалась. Лишь когда на кухню неуверенными шажками входил ее внучек и взбирался к ней на колени, лицо ее светлело. Улыбка начиналась со странных подергиваний и подрагиваний лица, рот принимал форму кривой подковы, а глаза — глаза сияли.

— Бутузик мой родненький, — приговаривала она, лаская малыша, — крохотный-то он какой!

Муж ее, невысокий, плотный крепыш лет шестидесяти с лишком, громогласный, широколицый, бровастый, обветренный, производил на первый взгляд несколько устрашающее впечатление, но был добрейшим существом. Каждое утро, выходя на улицу, он неизменно крестился, и я уверен, что он всегда молился на ночь. В церковь он ходил только по большим праздникам, а по воскресеньям просто слушал богослужение по радио.

— Да перестаньте же, черт возьми, шуметь! — кричал он и стучал кулаком по столу, если во время передачи ему казалось, что в доме недостаточно тихо. Всякие роскошества были ему ненавистны — за исключением копченой баранины, оладий и нюхательного табака в умеренных дозах. Кофе он любил, но обычно ограничивался одной чашкой: надо экономить! Он работал — и все еще работает — подметальщиком улиц и мусорщиком, «штатным служащим Города», как он сам выражался, считая, что за такое счастье во времена кризиса и безработицы надо благодарить бога.

— Они знают, что я голосую правильно! — важно сообщал он, угощая меня нюхательным табаком.

На днях я издалека видел его, и меня поразило, как мало он изменился. Его кряжистая фигура упрямо двигалась сквозь вьюгу, словно споря с ней: «Вытворяй что хочешь, а я, покуда жив, буду идти!»

Сыну их, Вильхьяульмюру — его обычно называли Вилли или Хьялли, — было тогда, в 1940 году, двадцать четыре года. Тонкий, узколицый, с черными бровями и ресницами, прилизанными волосами и маленькими руками, он, на мой взгляд, не походил ни на родителей, ни на сестру. Изредка он бывал весел, но большей частью угрюм и хмур, робок и боязлив, словно лесной человек[68], либо как-то неприятно тих и застенчив, словно просил прощения за то, что вообще существует. Случались недели, когда он бывал на общественных работах, которые устраивались для безработных, но в промежутках заняться ему было нечем, и он торчал дома либо околачивался в гавани в надежде на случайный заработок, слонялся по городу, болтал со знакомыми, курил дешевые сигареты, постоянно удирал вечерами из дому и возвращался навеселе, а то и вдрызг пьяный; частенько его приводили или даже приносили задастые полицейские. Человек без работы и денег, сам он мог купить водку в редчайших случаях, но тем не менее ему удавалось надираться каждое воскресенье и обычно также в середине недели. Он был женат и жил в соседней со мной комнате, тоже мансардной. Жена, тщедушная и довольно некрасивая, была родом откуда-то с Сюдюрнеса. У них рос сын, голубоглазый карапуз с мягким пушком на голове, ему шел третий год. Иногда он — всегда между завтраком и обедом или между обедом и ужином — настойчиво просился к бабушке, но мать не отпускала его и время от времени шикала: «Тс-с, сиди с мамой». Однако, когда ей приходилось обихаживать страдающего от жестокого похмелья Вильхьяульмюра, мальчуган мог беспрепятственно отправиться к бабушке. Он крутился вокруг нее, задавал бесчисленные вопросы или же сидел у нее на коленях, что-то напевая. Старуха умилялась:

— Крохотный-то какой!

Дочери их, Маульфридюр — обычно ее звали сокращенно Фридой, а иногда Маддой, — было лет восемнадцать-девятнадцать. Полная копия отца — широколицая, крупнозубая, коренастая, шумливая, — она, когда входила в раж, ругалась как извозчик. Работала она на каком-то заводике, кажется мыловаренном, а каждый субботний вечер ходила на танцы, и глубокой ночью у парадной или внизу на лестнице слышался шепот и смех: это она прощалась с кавалерами, которые во что бы то ни стало хотели подняться к ней или увести ее с собой — показать, как они живут.

— Из-за меня сегодня ночью трое подрались, и двое из них на полу лежать остались, — говорила она невестке в Новый год.

В начале марта состоялась ее помолвка. Жених оказался маленьким человечком с узкой грудью и покатыми плечами, но поразительно волосатым.

— Мать моя родная, какой же ты крохотный, Боуи! — воскликнула она, когда они с женихом обменялись кольцами. — Не больше лапы Руниного мужа! (Имя Руны, ее замужней сестры, жившей в Сандгерди, мне часто доводилось слышать в этом доме, но я никогда ее не видел.)

В будни старуха вставала ни свет ни заря. Ко времени, когда муж вылезал из постели и, шумно сопя, облачался в латаный-перелатаный нанковый костюм, она обычно успевала приготовить бутерброды, наполнить термос молоком, разведенным водой, и ставила на огонь кофейник. Муж напоминал, что необходимо экономить кофе, обвинял ее в безумной расточительности, ругал за опасную страсть к роскоши в трудные времена.

— Ничего вам не сделается, если и молоко с водой попьете! — Затем он выпивал чашку «чернил», съедал бутерброд, велел будить Фриду, брал сверток с едой, с шумом спускался по лестнице и, открыв входную дверь, осенял себя крестным знамением. Штатный служащий Города!

Маульфридюр просыпалась долго: полуночница пр натуре, она вставала с мучениями.

— Мадда! Мадда! — звала старуха. — Я уже налила тебе! Мадда! Мадда! Ну вставай же, кофе стынет! — Постепенно она теряла терпение, голос начинал дрожать. — Мадда! Мадда! На работу опоздаешь, на работу опоздаешь!

Наконец слышался протяжный зевок. Маульфридюр просила мать замолкнуть и принималась жаловаться: кофе холодный, а хлеб такой, что и есть не хочется. Мало-помалу она окончательно стряхивала с себя сон и, восклицая: «Господи!», поспешно одевалась. При этом обнаруживалось, что на одном чулке дырка, а юбка лопнула по шву. Куда девалась ее губная помада? Кто взял ее платок? Этот мальчишка, этот разбойник, все он рвет и портит! Никаких нервов не хватит!

Когда она уходила, старуха убирала в комнатах, мыла полы и лестницу, тихо разговаривая сама с собой. Иногда она перечисляла, что ей надо сделать за день, иногда беседовала с давно умершими родственниками, особенно с отцом и двумя дочерьми, Сольвейг и Гвюдлёйг, но всего чаще говорила «Такие вот дела» или «Жизнь наша — не мед». А с конца марта стала повторяться фраза «Только бы не в подвал».

Обычно она подавала в постель сыну с невесткой кофе, а мальчику молоко. Вильхьяульмюру кофе не нравился.

— Помои! — сердито говорил он, а невестка шумно втягивала воздух и, едва старуха закрывала за собой дверь, бурчала:

— Для нас он жидковат!

Меря поражала старухина активность и выносливость. Она ни секунды не была без дела, разве что когда ласкала малыша или начинала задыхаться от волнения. Готовила на всю семью. В любую погоду таскалась в магазины за молоком, хлебом и рыбой. Стирала, убирала, штопала, шила, хотя сама не могла вдеть нитку в иголку и просила об этом других, чаще всего мужа. Дочь ленилась помогать ей по вечерам, когда была дома, а невестка, казалось, всеми силами избегала общения с ней, кроме как за едой. Старуха была у них все равно что служанка, скорее, даже рабыня, я никогда не слышал, чтобы ей сказали хоть одно ласковое слово, спросили, не устала ли она, поблагодарили за труды и заботу. Зато ее без конца подгоняли, упрекали, что она медлительна, неаккуратна. Ее винили и в расточительности, и в прижимистости, и в том, что она покупает слишком много продуктов, и в том, что покупает их слишком мало, и в том, что плохо варит кашу, плохо моет полы, не экономит дорогое мыло и стиральный порошок. Она постоянно находилась как бы под перекрестным огнем: мужу хотелось одного, а детям подавай другое. В семье редко говорили тихо и спокойно, все непрестанно спорили, ругались, грызлись и собачились. Особенно яростные перебранки возникали по воскресеньям, когда даже в разговоре о погоде могла возникнуть ссора. А какие скандалы разгорались из-за того, что кто-то хотел читать «Моргюнбладид» весь день, или же из-за радио: одним оно было интересно, другим мешало. Маульфридюр называла богослужения по радио «пасторской жвачкой» и «занудными псалмопениями», а отец ее отзывался о танцевальной музыке как о «кошачьих концертах» и «воплях».

— Да выключите вы к чертовой матери это свинство, я спать хочу! — кричал он.

Правда, в двух пунктах они были единодушны: что нет ничего хуже так называемых симфоний и что песня Студиозуса о Магге и Маунги — отличная штука.

Причиной самых остервенелых ссор был Вильхьяульмюр, безработный пьяница. Старуха, когда не задыхалась от волнения, брала его под защиту. Конечно, кое в чем он виноват, говорила она, но не во всем. Кризис — не его вина. Война — тоже. Будь у Хьялли постоянная работа, да притом чистая, скажем на заводе, то, она убеждена, он бы бросил пить, кормил и себя, и семью, не швырял денег на ветер, в общество трезвости вступил.

— Безработица, — говорила она, задыхаясь, — разве он в ней виноват? — Она точно знает, что ее Хьялли честно пытается найти работу. Так как же можно винить беднягу в лени?

— Он бездельник, а ты покрываешь его! — кричал ее муж и ругал сына на чем свет стоит, обзывая и идиотом, и тряпкой, а приятелей его — пропойцами и паразитами. Кто виноват, что полиции раз за разом приходится волочить его домой, словно куль? Кто виноват, что он напивается как свинья, когда дорвется до водки? — Не знаю, в кого он такой уродился, в моем роду пьяниц не было, — говорил старик и безбожно ругался. Если б сын захотел, то при всей безработице и кризисе мог бы заработать на еду да на одежду. Экономить надо, экономить, а не хлестать водку, курить и дуть кофе точно воду. Бросить надо к черту всех этих дружков — шалопаев и алкоголиков, поладить с хорошими людьми и предложить им свои услуги — если придется, за небольшие деньги. А требовать высокое жалованье — от этого всем плохо: и рабочим, и хозяевам. Короче говоря, отца надо слушать, и тогда, кто знает, он, может быть, даже станет… да, штатным служащим Города!

Маульфридюр высказывалась в том же духе. Особенно нападала она на брата в отсутствие отца.

— Смотреть на тебя, Вилли, противно! — говаривала она. — Рожа у тебя с перепою зеленая, будто плесенью обросла! — Она неустанно попрекала его тем, что он с женой и ребенком сидит на родительской шее. — Я за себя деньги вношу, — шумела Мадда, — а ты что? Пьешь без просыпу, да еще маму заставляешь покупать тебе курево!

— Заткнись! — отвечал Вильхьяульмюр. С отцом он в пререкания старался не вступать, но все же порой срывался. Тогда, он ядовито осведомлялся, где старик хранит все те деньги, которые сэкономил на том, что пьет молоко пополам с водой. А позвольте полюбопытствовать, что отец выгадал, ползая на брюхе перед этими хорошими людьми, что заправляют Городом. Он краем уха слышал, что отец работает подметальщиком и мусорщиком, ворочает бочки с отходами и даже сортиры чистит. Быть того не может, чтобы отцу за его голос на выборах дали такую поганую работенку. А он не пытался поладить с хорошими людьми, которые правят Городом? Или ему нравится сидеть по уши в грязи и дерьме?

Иногда Вильхьяульмюр кидал на отца такой взгляд, что меня брала оторопь. В этом взгляде были и ненависть, и вызов, и стыд, но прежде всего боль. Вообще он скрывал, что ему плохо, однако как он несчастен и жалок, всего явственнее было видно после стычек с отцом. Я сочувствовал ему, но тем не менее он частенько вынуждал меня ругаться про себя, особенно по ночам. Напившись, он поносил жену, обзывал ее брюзгой и грозился развестись или же слезливо жаловался на свои несчастья, без конца повторял, что смертельно устал от беспросветной нужды и лучший для него выход — покончить с собой, чему все только рады будут. Она пыталась утешить его, прощала всю грубую брань, уверяла, что любит, и плакала вместе с ним. Иногда при этом просыпался малыш и принимал участие в этих скорбных ночных рыданиях, горько плакал и звал бабушку. Мать начинала тогда укачивать его, а отец бубнил: «Баю-бай, дружок, баю-бай!» Наконец мальчик снова засыпал, супруги ложились в постель, а я погружался в дремоту, но тут за стенкой, как правило, слышался нежный шепот, поднималась любовная возня, и все это завершалось бесстыдным шумом. Я говорил себе, что жизнь есть жизнь, а супруги — молодые люди, но если итогом этой ночи будет новый ребенок, какое его ждет существование, кто позаботится о том, чтобы он нормально рос? Вильхьяульмюр плохо переносил алкоголь, его рвало, он стонал и причитал, похмелье было тяжелым, он лежал большую часть следующего дня, каялся и божился, что больше капли в рот не возьмет. После таких обещаний он дня два-три уходил рано и либо торчал в порту, либо слонялся по городу. Но работы не находил и напивался снова.

— Если бы у него была постоянная работа, — говорила старуха, — да еще и чистая…

Мало-помалу я стал сомневаться. Не поздно ли?

Мечты. Любовь.

Я стою и разглядываю обшарпанный дом номер 19 по улице Сваубнисгата, и в груди моей что-то звучит, словно полузабытый припев. Я смотрю на запыленное окно моей прежней клетушки и прислушиваюсь к песне минувших времен. Как я был влюблен! «Твой до гроба», — сказал я Кристин. «Твоя до гроба», — сказала она мне. Когда я услышал из ее уст эти слова, я онемел от радости, задрожал от счастья, был до глубины души тронут ее любовью и незаслуженным доверием. Она самая очаровательная девушка на свете, прошептал я ей, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы оказаться для нее достойным спутником жизни, ее любовь — это весна в лесу.

— Как красиво ты говоришь, — отвечала она.

Я чувствовал себя парящим над облаками.

— Какая ты красивая. Ты напоминаешь мне сабельник.

— Это такой цветок?

— Да, — прошептал я. — Цветок.

И прошел вечер.

Прошли вечера.

Во время наших встреч я особенно отчетливо ощущал, как не похож на героев романов прославленных писателей, на этих блестящих молодых людей, которые непрестанно получают переводы от добрых родственников, носятся со своими невестами из города в город, из страны в страну и пьют шампанское словно воду. Быть рыцарем, хоть и маленьким, я мог, лишь если экономил на всем, трясся, как скряга, над каждой кроной, иначе я бы не смог аккуратно платить Рагнхейдюр и старой чете в доме 19 по улице Сваубнисгата. Иногда мы с Кристин ходили в кино, несколько раз бывали в кафе, а дважды я мог позволить себе пригласить ее в театр. Обычно, однако, мы проводили вечера в моей клетушке, а угощение состояло из шоколадки. Я показывал Кристин свой гербарий. Когда за стенкой начинались ссоры, я нередко хватал какой-нибудь сборник стихов и читал вслух, пока грызня не утихала, либо, если стояла хорошая погода, предлагал прогуляться вокруг Озерца. «Да», — отвечала Кристин и кивала, когда я указывал на луну, звезды и северное сияние, красивое облако, странный отсвет или же на заиндевелый сад, где стройная рябина дожидалась весны.

«Мечты, любовь», — написал я выше. Надо прибавить еще одно слово: страсть.

И все же я уверен, что некоторым знаменитым писателям, сочиняющим бестселлеры о жизни помолвленных, наши с Кристин ласки не показались бы заслуживающими описания. Мне даже ни разу не пришло в голову, что хорошо бы пересчитать родинки на теле Кристин. Она не требовала ни мехов, ни шампанского. В нас было еще столько детского, что мы клялись друг другу в вечной любви, сидя на краешке кушетки (которую я, правда, величал софой). Мы невинно целовались, возможно слегка откидываясь назад при объятиях, краснели и дрожали, но никогда не принимали горизонтального положения, никогда не гасили свет. Эти часы доставляли мне первое время такое полное наслаждение, были такими чистыми и прозрачными, что мне казалось, это происходит во сне. Когда я сказал Кристин, что ее любовь — весна в лесу, я видел перед собой рощу в Грайнитейгюре, одетую свежей листвой, влажную от росы и благоухающую. Когда я назвал сабельник, я видел перед собой темно-красный цветок на берегу окаймленного камышом озерка. Утренние облака, закатное небо, зыбь на глади Дьюпи-фьорда, горы в голубой дымке, рокот волн, пение птиц в Иванову ночь, речка в долине, цветы на дворе и выгоне, поросшие вереском кряжи под радужным небом — все это проносилось в моем сознании и каким-то непостижимым образом связывалось с Кристин. Наши свидания первое время вызывали во мне такой шквал красок и звуков, что порой я не мог произнести ни слова. Я молчал, держал ее за руку — и молчал.

Потом в моих жилах забушевала кровь. Все резко изменилось — по воле случая.

Однажды промозглым, дождливым вечером Кристин снимала пальто, задела локтем выключатель, и свет погас.

Нечаянно.

Зажгли мы его очень нескоро.

В этот дождливый вечер мы научились давать отдых лампе и обходиться тем, что нам давал город, — тусклым отсветом уличных фонарей, проникавшим сквозь окно. В комнатке царит полумрак, но всего темнее под косым потолком, под крышей, там, где стоит кушетка, «софа». Мы вдруг обнаруживаем, что, в общем, целоваться до этого не умели. Затем мы обнаруживаем, что кушетка создана для лежания. Мы больше не сидим на краешке, красные и смущенные, а ложимся, обвиваем друг друга руками, задохнувшись, прижимаемся друг к другу — все плотнее и плотнее, до тех пор пока любое движение наших тел, даже едва уловимое, не может не побудить самые таинственные их сферы к таинственному единению. Но… Когда наши ласки становятся такими, что их вполне уместно было описывать в бестселлерах о жизни помолвленных, когда я, трясясь, как электромотор, вдруг вижу, что юбка у Кристин задралась, открыв все, что можно, что колени ее уже не оказывают сопротивления, — кто, как вы думаете, является моему внутреннему взору и устремляет на меня пристальный взгляд? Конечно же, моя покойная бабушка, Сигридюр Паульсдоухтир, в прошлом акушерка селения Дьюпифьёрдюр. Она ничего не произносит, но ее спокойный облик останавливает меня, заставляет обратиться к моей совести, и вопросы — жестокие, серые, прозаические — вдруг врываются в сумеречно-алый мир любви и страсти. (Сколько безработных в Рейкьявике? Сколько надо зарабатывать, чтобы прокормить семью? Сколько надо платить за две самые дешевые комнаты и кухню? А за маленькую комнатку и кухню? А за приличную комнату и кухню? Сколько стоят кольца? Сколько стоят шторы — или можно обойтись без них? Сколько стоят стулья? Один стул? Лампы? Одна лампа? Сколько стоят чашки? Тарелки? Ножи? Вилки? Ложки? Кастрюли? Кофейник? Вафельница? Сколько стоит колыбель? Да-да, колыбель! Сколько стоит самая обычная колыбель? Кто обещал никогда не злоупотреблять доверием своей невесты? У кого едва хватает денег на билеты в кино да на плитку шоколада? Кто думал про себя: если итогом этой ночи будет новый ребенок, какое его ждет существование, кто позаботится о том, чтобы он рос нормально?) Я не знаю, что ответить. Я разжимаю объятия, сажусь на край кушетки, притворно откашливаюсь и, ссутулившись, жду, пока стихнут бешеные волны, сотрясающие мое тело.

— Как в доме все слышно.

Молчание.

— Каждый звук.

Она вздыхает.

— Я… ты… я тебе сейчас шоколада найду.

В полумраке я вижу, что она шевелится, оправляет одежду.

— Включить свет?

— Не сейчас. Чуть позже.

Нам можно было целоваться, можно было обниматься, можно было лежать вместе и ощущать сквозь ткань самые потаенные места наших тел, нам можно было все — но нам нельзя было соединиться.

Нельзя!

Мы томились от жажды у бьющего источника, но вместо того, чтобы утолить ее, мы принялись грызть шоколад. (Быть может, вода превратится в желчь в устах твоих, если дерзнешь пить до того, как добудешь чашу!) Мы уже стояли у незапертых ворот сада, играющего тысячью красок, видели розы, ощущали аромат, но в следующий миг повернули обратно — и стали разглядывать мой гербарий, поблекшие и увядшие цветы. (Если ты беспечно, не думая о последствиях, войдешь в этот сад, то он, возможно, превратится в чертополох и терновник, а скорее всего, в тесный подвал, где в каждом углу притаилась бедность. Ты молод, тебе придется подождать!)

И я сказал:

— Нам придется подождать.

Она промолчала.

— Нельзя.

Она вздохнула.

— Нельзя. — «Пока мы не поженимся», хотел сказать я, но губы не смогли произнести эти слова.

Кристин встала.

— Послушай, — прошептала она. — Мы когда поженимся?

Я не мог выговорить ни слова.

— Когда у нас будут деньги, — выжал я наконец из себя.

Она задумалась, сидя на краю кушетки, вложила свою маленькую руку в мою и уставилась в пространство.

— Ты собираешься всю жизнь быть журналистом?

— Не знаю. Во всяком случае, до лета.

Мы снова дышали нормально. Мне показалось, еще рано говорить Кристин, что я задумал: попытать летом счастья — наняться на траулер, промышляющий селедку, хотя в Дьюпифьёрдюре я никогда рыбаком не работал и жутко страдал от морской болезни, совсем как Йоун Гвюдйоунссон из Флоуи. Если повезет, я вернусь с туго набитым кошельком. Тогда я смогу…

Палец Кристин шевельнулся в моей ладони.

— Послушай, когда мы объявим о помолвке? — шепотом спросила она.

— Когда у нас будут деньги, — повторил я и добавил: — Скоро.

Я твердо решил бросить вызов морской болезни и наняться на какую-нибудь посудину. Если повезет…

Ее рука выскользнула из моей ладони.

— Зажги свет.

Так прошло несколько вечеров. Потом стало иначе. Разумеется, мы по-прежнему запирали дверь, но свет гасить перестали. За стенкой — бушевали соседи, на улице ярился пронизывающий зюйд-вест, рвал антенну и завывал под стрехой и у фронтона. Я не стал читать Кристин стихи наших замечательных поэтов, ботаника тоже не влекла меня: что такое засушенный лютик, наклеенный на бумагу, по сравнению с садом, играющим тысячью красок? Поначалу мы почти не говорили. Волосы Кристин, мягкие, золотистые, касались моей щеки, но всякий раз, когда мне хотелось встать и потушить свет, что-то невидимое останавливало меня. Соседи за стеной ссорились все громче. Теперь на повестке дня был Вильхьяульмюр.

— Ни на что ты не годен!

— Кто дал тебе табак?

— Заткнись!

— Если бы у него была постоянная работа…

— Тряпка он! — орал старик. — Тряпка, и ничего больше! Самая последняя тряпка!

Кристин прислушалась.

— Ну и грызня!

— Я бы не сказал.

— Что же это тогда такое?

— Дурная привычка.

— Что они, собственно, за люди?

— Хорошие.

— Почему же они так шумят? Почему всегда собачатся?

— Им тяжело приходится. Бедность…

Маульфридюр презрительно хмыкнула. Старик стукнул кулаком по столу. Старуха забубнила что-то, но ветер заглушил ее слова. Потом я услышал, что Вильхьяульмюр, не прощаясь с женой, кинулся вон из комнаты, сбежал по лестнице, хлопнул дверью и скрылся в круговерти, явно без пальто. Куда он направился, я не знал, но был уверен, что вернется он очень поздно и напившись. Меня ждала бессонная ночь.

Кристин сказала, что знает девушку, которая иногда по вечерам ходит в «Борг» с парнями, а родителям говорит, будто ночевала у подруги или у родственницы. Мамаша у этой девицы страшно набожная.

Бедняга Вильхьяульмюр, подумал я.

— Хорошо бы как-нибудь сходить в «Борг». Потанцевали бы.

— Я не танцую.

— Я бы поучила тебя.

— Не знаю даже…

— Ну пожалуйста, пригласи меня как-нибудь в «Борг». Как миленький будешь у меня учиться танцевать.

— Пожалуй.

Маульфридюр стала напевать произведение Студиозуса. Отец ее то чертыхался, то зевал. Старуха продолжала глухо бубнить — несомненно, что-то о сыне и о том, как несправедливо устроен мир. Жена Вильхьяульмюра убаюкала ребенка и принялась беспокойно расхаживать по комнате: мне иногда было слышно шарканье ее туфель, четыре шага до окна, как обычно, четыре шага до двери, там скрипели две половицы. Так она будет ходить без перерыва, пока не вернется Вильхьяульмюр, пока он пьяный не взберется по лестнице, скорее всего поддерживаемый здоровенным полицейским. Порывистый ветер стучался в ее окно, завывал, шептал и свистел, не переставая скрипела антенна…

— Милый, ты меня не слушаешь?

— Что?

— У нас дома все в восторге от «Светоча».

— Ага.

— Да, но…

— Что «но»?

— Папа не понимает, почему тебе так мало платят.

Я вздрогнул.

— Он говорит, ты должен или потребовать прибавки, или уйти на хорошую должность.

Я в замешательстве молчал.

— Он говорит, ты должен потребовать триста пятьдесят в месяц.

Голова пошла у меня кругом. Триста пятьдесят!

— Он говорит, тебе надо вступить в партию.

— В какую?

— В Народную.

Я ничего не ответил.

— Если вступишь в партию, может быть, станешь государственным служащим. Как папа.

Мне стало как-то неприятно, ничего я не мог с собой поделать. Конечно, я знал, что сама она не стала бы рассказывать родителям о таких деликатных вещах, как мое жалованье. Ее вынудили. Меня обсудили и не сочли достойным — если только я не заполучу хорошую должность, не стану зарабатывать хотя бы триста пятьдесят крон в месяц, не вступлю в Народную партию.

— Не вступлю я ни в какую партию!

Конечно, так она папе и сказала. Она ответила, что никогда я не стану агитировать на выборах, вербовать избирателей, я не такой, как он, я другой. Она спросила, почему он всего лишь дворник, он ведь знаком с этим Аурдни Аурднасоном, который неофициально все может устроить. Она сказала, что если я не вступлю в партию, то все равно выбьюсь в люди, я способен на большее, чем быть дворником…

Старик за стенкой снова завопил: он хочет слушать по радио лекцию, пусть жена замолкнет, а дочка перестанет мяукать. Шарканье в комнате молодых супругов прекратилось — невестка остановилась у окна: в такой ветер народу на Хабнарстрайти, наверное, почти нет, глядишь, Вильхьяульмюр вернется трезвым.

Кристин вздохнула.

— Папа на меня совсем не сердится, — продолжала она. — Ты не представляешь себе, как он любит нас, своих детей. Он только очень властный — и хитрый. Говорит и говорит, а мама все поддакивает и поддакивает. Даже когда газеты читает — и то говорит.

Она посмотрела на меня, стиснула мою руку, прижалась.

— Милый, почему ты такой грустный?

Нет, я уже не грущу, в груди у меня потеплело, взгляд ее согревает меня словно солнце. Боже, она любит меня, несмотря на мою бедность, ходит ко мне вопреки возражениям родителей, в любую погоду поднимается одна по Сваубнисгата, вносит весенние краски и утренние звуки в эту неуютную клетушку. Вдруг все пути открылись передо мной: я оправдаю доверие невесты, покажу этому ее папаше, на что способен, еще весной добьюсь от Вальтоура прибавки, а летом, бог даст, отправлюсь на лов сельди и заработаю кучу денег.

Нет, я уже не грущу. Я забыл про морскую болезнь, не слышу шарканья за стеной.

— Любимая, — лепечу я, — спасибо тебе за то, что ты пришла в такую непогоду.

И прошел вечер.

Прошли вечера.

Я всегда провожал Кристин до перекрестка у ее дома. Мы прощались за руку. Она не позволяла провожать ее до парадной: если нас увидят вместе, ее задразнят дома, особенно Гюгга, она никогда до нее не ложится и вечно подсматривает, дурочка, маленькая еще, недавно конфирмовалась. После этих встреч меня частенько ждала работа — либо дома, либо в редакции «Светоча». Порой кровь еще долго бурлила во мне, и, вместо того чтобы биться над переводом датской любовной новеллы или править корректуру, я думал о Кристин и ее ласках, снова превращался в электромотор, вскакивал, тупо глядел в окно, снова садился, пытался сосредоточиться, но ничего у меня не выходило. Случалось, я как одержимый работал допоздна, затем рвал в клочья «Родной очаг» или «Семейный журнал», мстя… даже не знаю кому или чему, скорее всего, всем и всему, в том числе и тем жизненным правилам, которые внушила мне покойная бабушка. Случалось, я ощущал только усталость, пустоту и грусть. Я ложился, поворачивался к стене и засыпал. Сплошь и рядом, однако, сон был тревожным из-за того, что кровь продолжала бурлить. Мне снилась Кристин, и в снах этих я полностью освобождался от всякого чувства ответственности… Внезапно я просыпался в ужасе и с ощущением вины. Господи, я, неимущий, на плохой должности, и стал отцом! Но, слава богу, Кристин со мной нет. Я один. Конечно же, я один. Конечно же, Кристин со мной нет. Нам нельзя, нельзя!

За стенкой ссорились, плакали, стонали и любили друг друга.

5

Личная жизнь незаметного журналиста на северной окраине мира — что она на фоне тех ужасных событий, которые происходили ранней весной 1940 года? Мысль об уничтожении и смерти, о том, что сбрасываются бомбы на невинные жертвы — женщин, детей и стариков, что сжигаются города, идут на дно суда, люди мучают, пытают, убивают друг друга, — эта мысль гвоздем засела у меня в сознании, все больше и больше овладевала моими чувствами. Мне было не до сияющего небосвода и готовых вот-вот лопнуть почек на деревьях. Тень насилия и порабощения придвигалась все ближе: немецкая армия, щелкнув пастью, за один день проглотила Данию. Шли бои в Норвегии.

— Может быть, им удастся выгнать немцев? — спросил я шефа.

Вальтоур, непривычно хмурый и беспокойный, просматривал газеты, жуя спичку и поминутно сплевывая щепочки.

— Выгнать немцев? Да что ты, милый! — резко ответил он. — По-твоему, у немцев оружие игрушечное?

— Неужели нет на свете справедливости?

— Справедливости? В войне-то? Господи, какой ты ребенок!

— Шведы и англичане должны помочь норвежцам.

Вальтоур покачал головой.

— Англичане в лучшем случае пошлют им несколько ржавых винтовок и сердечный привет, а шведы благодарят судьбу, что могут наживаться на своей стали. Норвежских парней всех поубивают, всех уложат за несколько дней.

Мне не хотелось верить этим мрачным прогнозам, но шеф пожал плечами и, выплюнув щепочку, произнес:

— Как бы до нас скоро очередь не дошла!

У меня мороз пробежал по коже.

— Да ты что!

— Исландия — прекрасная морская база. У нас тут полным-полно немцев, нацистов и разных подонков, которые спят и видят это. Кое-кто вчера просто сиял от радости. Тебе, брат, повезло, что ты никогда не состоял в коммунистической партии. Тебя-то не посадят!

Открылась дверь, и вошел Эйнар — Эйнар Пьетюрссон, Сокрон из Рейкьявика.

— Guten Tag![69] — улыбаясь, сказал он.

Меня это порядком удивило, я и не подозревал, что мой коллега знает немецкий.

— Добрый день, — буркнул я, не поднимая глаз от корректуры.

Вальтоур вдруг побелел.

— Быстро действуют, а? — заметил Эйнар.

— Кто? — спросил я.

— Немцы!

Вальтоур поднял взгляд и плюнул. Спичка, которую он жевал, пересекла всю редакцию, словно выпущенная из ружья, и пролетела подозрительно близко от носа Эйнара, но тот и глазом не моргнул. Он был так возбужден, что не обратил на выходку шефа никакого внимания, и продолжал:

— Отлично работают!

— Что ты называешь отличной работой?

— Мигом две страны оккупировали. Война через месяц кончится!

— Гарантируешь?

— Как пить дать! Немцы вовсю развернулись!

Мн£ не хотелось ссориться с коллегой, человеком воспитанным и уважаемым, хотя, на мой взгляд, судьбы мира были ему так же неведомы, как и мне. Я перевел разговор на другую тему:

— Слушай, ты читал статью этого учителя?

Эйнар сделал вид, что не понял:

— Какую статью?

— О Сокроне из Рейкьявика.

— Ту, что в «Народной газете»?

— Ее. Что думаешь ответить?

— Ответить? — Он улыбнулся, явно удивляясь моей наивности. — Мне незачем отвечать!

— Вот как?

— Конечно. Все знают, что с христианским духом в школах дело дрянь.

Вальтоур отшвырнул газеты и вскочил.

— Вы зачем сюда явились? Работать или языками чесать? — закричал он с такой яростью, что мне стало не по себе. — Паудль, читай дальше корректуру и не вздумай здесь заикаться о дурацком часовом механизме! А ты, Эйнар… — Он впился глазами в моего собрата по перу и дрожащим от бешенства голосом выговорил: — Поубавь-ка спеси, приятель, да не радуйся, пока… пока полного фисако не получил.

Он прошел в свою комнатку и с силой захлопнул дверь. Я снова взялся за корректуру. Неподдельно изумленный Эйнар все пытался понять причину этой внезапной вспышки.

— Что он сказал? Почему фисако? — тихо спросил он. — С чего это он так взвился?

— Не знаю.

Минут через пятнадцать-двадцать Вальтоур вернулся, необычно тихий и смирный, как ни в чем не бывало угостил Эйнара сигаретой и похвалил за мастерство: его «заметки на разные темы» делают ему честь и снискали подлинную популярность. А он силен в немецком?

Эйнар слегка привстал.

— Ну, немножко, — улыбнулся он.

— Можешь перевести мне кое-что?

Мой коллега смутился.

— Вообще-то я английский знаю куда лучше.

— Хорошо, оставим это.

— Я знаю одного парня, — сказал Эйнар, — он в прошлом году ездил в Германию. Переводит — будьте здоровы.

Вальтоур посмотрел на часы, вдруг вспомнил, что договорился о встрече с Аурдни Аурднасоном, директором банка и депутатом альтинга, схватил пальто и шляпу, но остановился на пороге, откашлялся несколько раз и сказал:

— Если меня будут спрашивать, вернусь после обеда. Auf Wiedersehen[70].

И ушел.

— Босс успокоился, — сказал Эйнар.

— Конечно, — согласился я.

За океаном бушевала война. Англичане ввязались в боевые действия в Норвегии, но тем не менее многие, основываясь на сообщениях, предсказывали, что поддержка эта не поможет, немцы в скором времени захватят всю страну. Часовой механизм в моей груди стал тикать еще медленнее. Почему люди на Земле, этой пылинке во Вселенной, живут такой нелепой и жестокой жизнью? Я совсем не разбирался в исландской политике, не говоря уже о политике других стран, но покойная бабушка всегда сурово отзывалась об угнетателях и насильниках. «Тем, дружок, кто обижает слабых, прямая дорога в ад», — убежденно говорила она, хотя по натуре была человеком мягким. Что бы она сказала об этой войне? — думал я порой. Кто эти слабые, если не малые, народы? Почки на деревьях переливались в лучах весеннего солнца, синела Эсья, люди гуляли по улицам, как будто ничего не случилось, смеялись и болтали, ели и пили, а в Довре[71] грохотали выстрелы, в Трёнделаге[72] парни — мои ровесники и моложе — гибли, защищая родину и свободу. Мысль о смерти и уничтожении за океаном словно гвоздь сидела в моем сознании, весна не вызывала у меня такого ликования, как раньше, радость была омрачена неизъяснимой болью. И в этом состоянии я как-то апрельским вечером отправился с Кристин в «Борг», поскольку она давно это предлагала, а я почти что обещал.

Ничего достойного упоминания там не произошло, и все же мне этот вечер запомнился. Едва мы сели друг против друга за маленький столик, как мною овладела тоска. Я пытался скрыть это, мне было стыдно, но я не мог ничего поделать, не мог изобразить веселье. Зачем мы сидим здесь, почему мы не пошли гулять? — думал я. Как было бы славно пройтись до Сельтьяднарнеса[73] или на Эрфирисей, поглядеть на рыбачьи суда, ощутить запах водорослей, послушать рокот волн. Я, наверное, немножко странный — во всяком случае, ни капельки не похож на молодых людей из романов знаменитых писателей. Мне противно находиться среди всей этой публики, которая напропалую развлекается: курит, пьет, болтает, произносит тосты и танцует. Мне противно смотреть на трех типов, сидящих за бутылкой неподалеку от нас и пересыпающих речь немецкими словами. Мне противно глядеть на официанта, когда я заказываю не вино, а кофе. Зачем мы пришли сюда? — снова подумал я и тут же ответил себе: чтобы развлекаться, как другие. Развлекаться? Развлекаться в эти страшные времена! Нет, сегодня я не буду думать о войне. Я в ней не виноват. Что может быть естественнее того, что молодой человек развлекается? Что может быть безвреднее? И Кристин…

Ей было хорошо. Она без умолку щебетала, она испытывала наслаждение от того, что наконец пришла в «Борг» с женихом, журналистом Паудлем Йоунссоном. Я рассеянно слушал, говорил, смотря по обстоятельствам, «да» или «нет». Вдруг глаза ее округлились, она наклонилась ко мне и ущипнула за рукав.

— Господи, да это же Гугу!

— Гугу?

— Вон там! Вон та в креп-сатиновом платье, рядом с девушкой в белой блузке и черной юбке! Видишь, оглядывается! Садится! Неужели не видишь?

Конечно, я видел ее, видел Гугу. Более того, я прямо-таки уставился на эту девушку с пышным бюстом и тонкой талией, стройную, с высоко поднятой головой и, несмотря на неумеренную косметику, красивую как богиня. В то же время в ее поведении была какая-то необузданность. Она напомнила мне молодую лошадь, точнее говоря, неприрученную кобылицу — с красивой гривой, необъезженную и готовую, если потребуется, кусать и лягать других лошадей. Девушка быстро окинула взглядом оба зала.

— Она нас не видит! — хихикнула Кристин.

— Кто такая Гугу?

— Гугу? Ты разве не помнишь? Я тебе про нее рассказывала, она иногда тайком пробирается с парнями в «Борг», я уверена, она и сейчас здесь тоже без разрешения.

— Как ее зовут?

— Гугу? Ее зовут Роусамюнда.

Роусамюнда? — подумал я. Роусамюнда? Где я слышал это имя? Кто рассказывал мне о Роусамюнде? Или у меня какое-то затмение? Может быть, это имя я только в книжке видел?

— А кто ее отец?

— Отец Гугу? Маляр Лаурюс Сванмюндссон. А мама у нее такая святоша, даже в кино ее не пускает.

— Где она живет?

— По-моему, на улице Раунаргата, семьдесят. Я ее часто у знакомой одной встречала…

Роусамюнда, соображал я, родственница Стейндоура Гвюдбрандссона! Как-то утром этой зимой ее необъятная мамаша смотрела на меня ясным взглядом святой и торопливо втолковывала, что прадед Гвюдбрандюра, отца Стейндоура, был двоюродным братом прабабки маляра Лаурюса — оба, как она выразилась, из строукахлидского рода. Она боялась, что Стейндоур может представить опасность для ее дочки: «Моя совесть не могла примириться с мыслью, что в комнате, соседней с той, где живет невинное семнадцатилетнее дитя, совершается такой ужасный разврат!» У меня, однако, сложилось впечатление, что Роусамюнда едва ли такое уж невинное дитя, как это представляла ее мамаша. Мне подумалось, что Студиозус больше соответствует ее вкусу, нежели Арон Эйлифс, если она, конечно, вообще читает поэтов «Светоча». Ее красное декольтированное платье переливалось, когда она двигалась. Как только оркестр снова заиграл, вокруг нее зароились кавалеры, почтительно склоняющие головы, как перед королевой.

Кристин забеспокоилась:

— Мы не потанцуем?

— Я… я не умею.

— Я поведу.

— Давай не сегодня, — попросил я. — Может быть, в другой раз.

— Ну как же так, ты ведь обещал потанцевать со мной! — Она встала. — Пошли!

Меня охватил страх. Что делать мне в этом людском водовороте — длинному, рыжему, краснолицему, абсолютно не умеющему танцевать, в стоптанных ботинках, к тому же неважно вычищенных, в старом, потертом выходном костюме, в мятых брюках? Но деваться было некуда: Кристин взяла меня под уздцы и вытащила к танцующим. Она изо всех сил старалась направлять мои движения — толкала меня вперед, тащила назад, заставляла качаться, поворачиваться, кружиться, но я был пень пнем, не понимал ее движений, сбивался с такта, кидался вперед, когда надо было пятиться, упирался, когда надо было кружиться, кружился, когда надо было слегка покачиваться. Я потел, мои нервы и мозг работали вразнобой, мы то и дело сталкивались, причем иногда так сильно, что едва не падали. Кто-то спросил, не слепой ли я, кто-то — сколько я выпил. Стиснув зубы, я всеми силами старался передать своим конечностям хоть немножко ума, который мне даровал господь, но постоянно наступал Кристин на ноги. Она мужественно терпела, не вскрикивала, не жаловалась, однако я чувствовал, что такой неловкий жених внушает ей страх. Мы оба были рады, когда смогли вернуться к своему столику.

— Этому мне никогда не выучиться, — сконфуженно произнес я, вытирая со лба пот.

— Чепуха, — прошептала она, — выучишься за милую душу!

— Нет. — Я все возвращался в мыслях к своему танцу. — А если бы мы упали…

— Просто встали бы и пошли дальше! — прошептала она, смеясь, и утешила меня: — Однажды один лысый старикан хлопнулся на танцах, а на него повалилась старуха в национальном костюме. У него несколько пуговиц отлетело.

Я был от души признателен ей за то, что она так весело отнеслась к происшедшему, и отважился поднять глаза.

— Я тебе ноги полностью оттоптал?

В этот момент к нам трусцой подбежала Роусамюнда.

— Хеллоу, Дилли!

— Хеллоу, Гугу!

— Ты здесь?

— Да! И ты тоже!

— Третий вечер подряд!

— Ничего себе! Все развлекаешься?

Роусамюнда ответила великосветским кивком, ни дать ни взять кинозвезда.

— Шикарно? — спросила она.

— Колоссально!

Роусамюнда через плечо бросила на меня мгновенный взгляд, произвела точную оценку и вынесла недвусмысленный приговор. Мне показалось, что она не только увидела, как поношен мой выходной костюм, мяты брюки и стоптаны ботинки, но также и заглянула мне в кошелек.

— О’кей, подруга! — сказала она затем. — Привет Фие!

— Кто это с тобой? — спросила Кристин.

— Адда Силла. Привет, Дилли!

— Привет, Гугу!

И Роусамюнда, стройная, красивая, рысью понеслась дальше, сверкая красным платьем, покачивая округлыми бедрами и окидывая быстрыми взглядами оба зала. Я снова вспомнил, что мамаша этой тоненькой девушки, святая с улицы Раунаргата, 70, была необъятной ширины.

— Красивая она, Гугу, — сказала Кристин. — Но ужасно равнодушная.

— Ага.

— Как тебе нравится ее платье?

— Я в платьях не разбираюсь.

— По-моему, оно вызывающее. А вот у девушки, что с ней, блузка шикарная.

Оркестр вновь принялся трудиться, извергая очередную танцевальную мелодию. Три типа, которые накачивались неподалеку от нас и щеголяли немецкими словечками, разом встали. Один из них двинулся прямо к нам и, подойдя, поклонился Кристин. Это был элегантный молодой человек лет двадцати, явно развлекающийся на папенькины денежки, бледный, с удивительно маленькими ручками, гладко прилизанный, франтовато одетый, со значком на лацкане — серебряной свастикой. Он был в подпитии, но держался весьма воспитанно и вторично поклонился Кристин: не угодно ли ей потанцевать?

Кристин посмотрела на меня.

— Не имеешь ничего против?

— Разумеется.

Разумеется, я ничего не имел против!

Я настолько ничего не имел против, что меня сразу же бросило в жар. Я уставился на них и пытался не терять из виду, когда они оказались в людском водовороте. Элегантный молодой человек, казалось, вырос на танцевальной площадке. Кристин не надо было стараться вести его, терпеливо сносить пинки или опасаться позорного падения. Он покачивался и кружился. Он непрерывно что-то говорил ей, держал ее за талию, наклонялся к ней, прижимал к свастике на своей груди. Они надолго — наверное, на полминуты — исчезли в толпе, вновь появились, опять исчезли. Но… какого черта я таращусь на них? Я налил себе кофе. Мне вдруг захотелось домой, в Дьюпифьёрдюр, я увидел перед собою рыбачьи суда и причал, дома нашего селения, милых моих земляков. Недавно мне рассказали, что доктор извлек из уха жены Йоуакима двух здоровенных рыбин — ската и зубатку. Аусмюндюр, с которым мы вместе конфирмовались, сообщил, что Йоуаким мастерит какую-то загадочную машину.

Кристин танцевала.

Я стал думать о том, что Земля — лишь пылинка в бесконечной Вселенной, а люди так малы, что этого и словами не выразить. Потом мысли мои переключились на войну. В Норвегии мои сверстники гибнут под немецкими бомбами и пулями. Их разрывает в клочья, они падают бездыханные на землю, истекают кровью в зеленеющих лесах и у тающих сугробов. Я же сижу за чашкой кофе в «Борге» и переживаю из-за ерунды — поношенного костюма, стоптанных ботинок, неумения танцевать.

А Кристин танцевала.

Кристин танцевала с нацистом!

Время тянулось мучительно медленно. Когда наконец минут через пять пара вернулась к столику, я продолжал пить кофе, притворяясь, что не замечаю их.

— Danke schön![74]

Молодой человек сухо поклонился, бросил на меня быстрый взгляд, пожал плечами и, ухмыльнувшись, удалился.

Кристин рассмеялась.

— Идиот паршивый!

— Что?

— К себе домой меня приглашал! — зашептала она. — Сказал, что хочет после ресторана устроить у себя вечеринку. У него, мол, патефон есть и новые танцевальные пластинки.

Я навострил уши.

— У него есть шампанское и еще какое-то вино, забыла название. Щеголял, что по-иностранному болтает.

— Ты заметила значок?

— Какой значок?

— У него нацистский значок. Свастика.

Кристин засмеялась.

— Идиот паршивый! Делает вид, что нацист. Все время меня тискать пытался!

Я промолчал.

— Сказал, что у него сегодня день рождения, — шептала она. — А ты когда-нибудь шампанское пробовал?

Я покачал головой.

— Наверно, неплохо, а?

Из романов я знал, что шампанское — приятный напиток, но вместо ответа посмотрел на часы.

— Черт, половина одиннадцатого! А у меня еще на сегодня работа есть, надо закончить перевод с датского!

— Ну пожалуйста, побудем немножко, — попросила Кристин. — Тут так здорово!

— Еще раз попробуем?

Едва произнеся эти слова, я поразился собственной отваге и безответственности: что будет, если я споткнусь, грохнусь на пол, так, что полетят пуговицы?

— Попробуем потанцевать?

— Да, если хочешь…

— Конечно, — улыбнулась она. — Но только туфли мне не испорти!

Мы нырнули в толпу. Вдруг я обнаружил, что суставы у меня есть не только голеностопные и коленные, но также и прекрасные тазобедренные. Затем к ним прибавились позвонки, плечи и шея. Короче говоря, я внезапно оказался состоящим из сплошных суставов. Удивительное дело, все эти суставы стали почти что беспрекословно подчиняться ритму музыки и движениям Кристин. Она всячески расхваливала меня.

— У тебя уже гораздо лучше получается! — шептала она. — Растешь! Скоро сможешь меня вести!

Когда музыка кончилась, Кристин спросила, хорошо ли мне, и я ответил, что хорошо, и тут же услышал суровый внутренний голос: «Хорошо? Тебе хорошо? Хорошо в это страшное время?»

Пробило одиннадцать. Лишь в четверть двенадцатого Кристин согласилась уйти. Когда мы стояли в гардеробе, с улицы вошли двое мужчин иностранного вида, а следом за ними не кто иной, как мой собрат по перу Эйнар Пьетюрссон, Сокрон из Рейкьявика. Меня он не заметил. Заглянув в зал, он сделал приглашающий жест и обратился к своим спутникам на странном языке.

— Тыш, тышен! — с достоинством, словно атташе по культурным вопросам, произнес он. — Генук тышен! Тышен генук![75]

Я проводил Кристин домой. Были тихие весенние сумерки. Она спросила, о чем я задумался — о переводе, который мне предстоит докончить? Я сказал, что думаю о войне.

— Фу, — ответила она, — да перестань же о ней думать!

6

В доме великого преступника ждут гостей. Моя жена готовится к встрече на кухне, держа в одной руке сковородку, а в другой — поваренную книгу. Я сижу без дела, роюсь в бумагах и листаю давнишние номера «Светоча». На обложке стоит: «Апрель 1940 года». В этом номере, например, помещены довольно длинное стихотворение Арона Эйлифса «Весеннесть» и текст Студиозуса к танцевальной мелодии недели, прекрасный пример идейных установок и творческого метода автора:

Уже вечер на город спускался,

Когда с Сиггою Свейдн повстречался.

Она гордой была,

Но в дом позвала:

Он ей милым таким показался.

Хоть она его в дом и впустила,

Но разуться не разрешила:

Мужу в море верна,

Она спит здесь одна

И невинность свою сохранила.

Постепенно они распалялись,

Страсти бурные в них разгорались.

Пылки так они были,

Что разуться забыли,

Когда вместе они развлекались.

Там опубликована первая статья Вальтоура — о культурных проблемах России, точнее говоря, о полном русском бескультурье, о преследовании верующих, сожжении церквей, разврате. Сокрон из Рейкьявика касается в своих «заметках о всякой всячине» ряда проблем — в частности, сообщает, что собирается вступить в замечательное общество под названием «Тевтония», и призывает читателей «Светоча» последовать его примеру. «Нам всем надо хорошо помнить о нашем нордическом духе и нордическом братстве, — пишет он. — В нынешнее время не стыдно быть исландцем, ибо все мы цветом кожи и волос — нордический тип и нисколько не выродились, каковым образом иные народы у нас многому могут поучиться». Затем он жалуется на вонь в автобусах и рассуждает о том, что некоторые булочники продают плохую сдобу. Он подчеркивает, что симпатизирует булочникам, но со всей настойчивостью призывает, не откладывая, разрешить эту «серьезную проблему» и начать выпекать сдобу получше. Кончаются заметки разделом о странных птицах, появившихся в Концертном саду. «Я видел их вчера, — сообщает Сокрон из Рейкьявика. — Эдаких птиц я никогда не видал. Они ни большие и не черезчур маленькие. Они много побольше волнистых попугайчиков и чуток поменьше голубей. Насчитал я их восемь штук, но вполне может быть новые подлетели. Задняя половина у их пятнистая, серая с коричневым, собственно говоря, желто-серо-коричневая, а спереди, ниже головы, они черные. Всегда радостно следить за летающими птицами, как сказал наш поэт, и людям надо, взяв детей, отправиться, когда хорошая погода, в Концертный сад и поглядеть на эти созданьица с их крыльями и черными монишками». (Кое-кто заинтересовался, понесся в Концертный сад, но, сколько ни крутил головой, либо вовсе не увидел никаких птиц, либо обнаружил парочку ржанок да пугливых дроздов. Мне, однако, известно, что Сокрон из Рейкьявика получил письмо от одного пожилого коммерсанта, страстного любителя животных, в котором тот от имени птиц благодарил его и уверял, что всегда читает его заметки с большим удовольствием.)

Из кухни доносился аромат: жена собирается подать гостям горячие оладьи.

А вот анекдоты из календаря Патриотического общества и новелла датского писателя «Любовь в лесу», вольный перевод П. Й. Я немного задумался, полистал журнал и остановил взгляд на примечательной рекламе, воскресившей в памяти стародавние времена. Акционерное общество «Персия» призывает исландский народ покупать чудодейственную ловушку «Юссадулла» и приводит заявление председателя Комиссии по защите от норок, в котором говорится, что оборонительные меры со стороны одного только государства едва ли смогут воспрепятствовать тому, что норки в скором времени сделают жизнь в нашей стране невозможной, если каждый исландец и каждая исландка, любящие свою прекрасную отчизну, не примут участия в борьбе против непрошеного гостя, используя в качестве оружия чудодейственную ловушку «Юссадулла». «В каждом исландском доме должна быть чудодейственная ловушка „Юссадулла“. Владельцы магазинов и кооперативы, спешите направить нам заказы! А/О „Персия“, почтовый ящик…»

Я перестаю листать пожелтевшие номера «Светоча», откладываю свои заметки и поспешно встаю.

Начинают собираться гости.

7

Вот человек вольный как ветер, подумал я, столкнувшись на Эйстюрстрайти с моим другом Стейндоуром Гвюдбрандссоном. Поначалу он даже не заметил меня: загляделся на молоденькую девушку. Как всегда, вид у него был интеллигентный: острый взгляд, без шапки, в белоснежной рубашке и расстегнутом пальто.

Первым делом он поинтересовался, проедаю ли я все еще остатки бабушкиного наследства и корплю ли над книгами. Я рассказал все как есть. Когда речь дошла до «Светоча», я приготовился к смеху и издевкам, но Стейндоур почему-то промолчал и стал рассматривать крыши почтамта и «Рейкьявикской аптеки». Странно, я этого не ожидал. Когда мы с ним жили в одной палатке на строительстве дороги, кидали лопатами гравий и рыли канавы, мы проводили за чтением белые ночи и, бывало, часами разговаривали о главном в жизни: о книгах, о поэзии и о женщинах. Точнее, говорил Стейндоур, а я слушал и иногда вставлял реплику. Как это на него не похоже: молчать, когда речь идет о печатном слове.

— Ясно, — только и сказал он. — Ясно.

— Может быть, ты никогда не открывал «Светоча»?

На это он ничего не ответил, а предложил пойти выпить кофе.

— Зайдем в «Скаулинн», я угощаю, сегодня я при деньгах. Перевод от старика получил.

Я так нуждался в духовном общении, в каком-нибудь интеллектуальном импульсе, что решил ненадолго забыть про «Светоч» и с благодарностью принял его предложение. Мы направились в «Скаулинн». Стейндоур шагал походкой светского льва, в пальто нараспашку, глядел на весенние облака и насвистывал какую-то мелодию. Вот человек вольный как ветер, снова подумал я и ощупал в кармане корректуру. У меня — покойная бабушка, у него — отец, который оплачивает ученье и шлет денежные переводы. Через десять лет он покажет всему народу, на что способен.

В ресторане было малолюдно. Несколько завсегдатаев сидело в переднем зале над чашками с кофе, в том числе автор небольшого романа «Огонь любви» и бородатый болтун, в прошлом политик и революционер, который получил пожизненную государственную стипендию, чтобы наблюдать за жизнью бабочек. Стейндоур прошагал мимо, заглянул во второй зал.

— Никого, — сообщил он, кидая на стул у окна пальто, и позвал официантку. — Два кофе и по куску торта! Хорошего кофе!

— Мне торта не надо, — сказал я.

— Тогда чего же?

— Кофе с кусочком сахара.

В саду за окном уже начали распускаться кривые деревца. Через три недели, если продержится хорошая погода, они покроются листвой, наденут зеленые плащи. Я вспомнил, какими жалкими они показались мне однажды лунным зимним вечером — голые и заиндевелые, они, представлялось мне, были совершенно мертвы. Тогда я глядел в окно и думал о том, что у этих деревьев ветви как бы двоякого рода: одни медленно тянутся к сиянию дневного света, другие все глубже уходят в лоно земли. Мне подумалось в тот вечер: не была бы жизнь у людей счастливее, не понимали бы они лучше самих себя, свою страну и горний мир, если бы догадались поучиться мудрости у деревьев? Этот наивный вопрос опять завладел моими мыслями. Как живут люди в этом злобном мире, ощетинившемся оружием?.. Нет, я не хочу думать о войне. Ни к чему это. Я в ней не виноват. И тем не менее я заговорил о судьбе Дании и Норвегии.

— Да, — ответил Стейндоур, — теперь в Копенгаген, наверное, не скоро попадешь.

— А разве ты собирался туда?

— Был: у меня план провести в Копенгагене следующую зиму.

— И бросить университет?

Стейндоур кивнул.

— Захотелось сделать ручкой всем этим привидениям.

— Когда осенью началась война, — сказал я, — у меня было ощущение, словно какой-то часовой механизм…

— Война началась не осенью, — перебил Стейндоур. — Она началась пять лет назад в Абиссинии — если закрыть глаза на то, что еще существует Азия. Затем они начали испытывать оружие в Испании. Потом захватили Австрию. Потом Чехословакию. И пока мы не подохнем, всегда будет идти война.

Я не хотел верить этому кошмарному прогнозу. Может быть, он хочет сказать, что мы оба проживем недолго?

— Успокоятся к началу нового века, — сказал он.

— Кто? Нацисты?

Он поморщился. Какой я все-таки бестолковый! Война англичан и французов с немцами будет не более долгой и кровопролитной, чем другие войны в мире. После нескольких безобидных стычек, легких оплеух и зуботычин, как в Норвегии, они прекратят возню и объединятся против действительной для них угрозы — против русских. И затем лет шестьдесят-семьдесят будет идти жестокая война между коммунизмом и капитализмом, и вестись она будет во всех странах, за исключением Исландии, где мещане-привидения да деревенские жители по-прежнему будут грызться из-за точки с запятой да волосяных лошадей.

Последняя метафора до меня не дошла.

— Волосяных лошадей?

— Ну, из-за педикулеза, — пояснил Стейндоур.

Подошла официантка.

— Торта нет.

— Тогда, пожалуйста, песочное пирожное и булочку. — Стейндоур улыбнулся официантке. — Мы тут о лошадях беседовали. Вы любите лошадей?

Девушка рассмеялась.

— Да. Когда я была маленькая, у меня была лошадь.

— Так я и думал, — сказал Стейндоур. — А как ее звали? Серко? Педикулез?

— Нет, Гнедко.

Девушка удалилась.

— Ты забываешь о народе, — вернулся я к прерванному разговору. — По-твоему, простых людей можно заставить полвека убивать друг друга?

— Если пропагандистская машина в порядке, то они даже требовать будут, чтобы им дали возможность убивать до тех пор, пока они могут шевелиться! А пропагандистская машина никогда еще так хорошо не работала, как в нынешнее время. Эти твои простые люди слушают радио и читают газеты. Они убивают и гибнут во имя «благородной идеи». Например, в Германии «благородная идея» — перебить евреев. Будь у исландцев оружие, они бы тоже героически сражались за «благородные идеи» — против точки с запятой и волосяных лошадей!

— А что, по-твоему, было бы с нами, живи мы в Норвегии?

Стейндоур зевнул.

— Надоели мне все эти неврастенические разглагольствования, не желаю больше говорить о войне. — Он угостил меня сигаретой. — Война — факт и будет фактом все наше столетие. А раз это неоспоримый факт, то что болтать о нем без конца? Пусть этим слабонервные да дистрофики занимаются. Вот и беседуй о войне с сентиментальными старушенциями из Дьюпифьёрдюра. Я лучше о погоде поговорю!

Что это с ним? Неужели он и впрямь расстроен из-за того, что срывается поездка в Копенгаген? Я слишком хорошо знал его по тому лету на строительстве дороги и видел, что дурное его настроение не притворство. Он был мрачен, если можно так сказать, дружелюбно мрачен, не смотрел мне в лицо, но все время наблюдал за мной. Мне хотелось побеседовать с ним о том, что интересует нас обоих, и я завел разговор о китайце, которого он упоминал зимой.

— Линь Юдан, — произнес я, но Стейндоур скорчил гримасу и никак больше на это не отреагировал. Я выразил уверенность, что со времени нашей последней встречи он прочел кое-что достойное внимания, однако он рассмеялся и покачал головой. Я уже стал было терять надежду на интеллектуальный импульс, когда Стейндоур посмотрел в окно и низким голосом, словно читая заклинание, процитировал:

— Pray for us sinners now and at the hour of our death[76].

— Ты по-прежнему в восторге от Элиота?

— Элиот — хороший поэт. Нужно много фальши, чтобы стать хорошим поэтом.

— Фальши? — Я удивленно раскрыл глаза. — Почему фальши? Мне помнится, Гёте говорил, что хороший поэт по природе своей ребенок.

— Эту мысль старику приписал какой-нибудь учитель-рифмоплет. Такие сентенции я находил в «Семейном чтении», когда еще в пеленках был. Поэт-ребенок пишет плохие стихи, как… например, Арон Эйлифс!

Потом он опять спросил меня, сдам ли я весной экзамены за гимназический курс, и я опять ответил, что бросил занятия — по крайней мере на время.

— Почему?

— У меня трудности.

Официантка принесла кофе, и Стейндоур начал расспрашивать, нравилось ли ей иметь свою лошадь и точно ли ее звали Гнедко, а не Педикулез. Когда она ушла, он продолжил прерванный разговор:

— Бедненький мальчик, что же у тебя за трудности?

— Например… безденежье, — ответил я. Говорить о том, как странно притупилось во мне чувство, которое я сравнивал с часовым механизмом, я не стал.

Стейндоур изобразил удивление. Безденежье? В мире достаточно денег, целая пропасть, людям даже приходится войны устраивать, чтобы их израсходовать! Почему я не побежал к какому-нибудь миллионеру, не рассказал ему все как есть, что, мол, хочу стать священником, и не высадил его на несколько сотен, а еще лучше на несколько тысяч? В столице куча миллионеров, готовых поддержать богобоязненного юношу из Дьюпифьёрдюра! А ежели мне претит принимать такую милостыню из рук, скажем, полудатского-полуисландского рыбопромышленника и спекулянта, то надо взять да и ограбить банк или магазин, тогда хватит и на пасторский сюртук, и на приличные харчи! Просто смешно — бросить учение из-за того, что нет денег!

— Поговорим о чем-нибудь другом, — предложил я, глядя в сад, на ветки и набухшие почки. — Не знаю я никакого миллионера, и банки никогда грабить не стану…

— А тебе так хотелось заиметь шляпу! — сказал Стейндоур.

— Какую еще шляпу?

На это он ничего не ответил. Изящно помешивая ложечкой кофе, он задумался, а потом с какой-то особенно дружеской интонацией спросил, нравится ли мне журналистская работа и хорошо ли мне платят.

— Вы на этом «Светоче», — сказал он как бы про себя, — должны загребать приличные деньги. Ведь его все исландские идиоты читают!

Я возразил, что о том, какой доход приносит «Светоч», сообщить не могу, я не пайщик «Утренней зари».

Стейндоур поднес чашку к губам и обозвал кофе помоями.

— Послушай-ка, — начал он с несколько таинственным видом, — ты наверняка знаешь… Кто у вас сочиняет тексты к танцевальным мелодиям?

— Понятия не имею, кто он такой, этот Студиозус. Шеф тут нем как рыба.

— Шеф?

— Вальтоур Гвюдлёйхссон, редактор «Светоча».

— Вальтоур Стефаун?

— Он.

Стейндоур ухмыльнулся.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Да. Знаю я этого дурачка. Когда-то он такой был красный, что даже требовал исключить все руководство из компартии: у них, мол, правый уклон!

— Ага. — Мне было неприятно, что он плохо отзывается о шефе. — Давай о чем-нибудь другом потолкуем.

— Значит, ты не Студиозус?

— Я? Да ты что?!

И тут я вспомнил темноволосую девушку и сумерки в конце марта. Ее звали Хильдюр. Хильдюр Хельгадоухтир. «Спокойной ночи, — сказала она мне, — спокойной ночи, Студиозус!»

Стейндоур отщипывал кусочки сдобной булочки, ел, пил, делая при этом такие движения, словно фехтовал или играл на рояле.

— Послушай-ка, — вдруг спросил он, — ты купил себе шляпу?

— Какую шляпу? — удивился я.

— Черную шляпу мелкого буржуа. С загнутыми кверху полями!

Я еще не совсем потерял надежду на интеллектуальный импульс и назвал два поэтических сборника, но Стейндоур, оказывается, только начал свою атаку. Он велел мне тотчас купить такую же шляпу, какие носят все мелкие буржуа-привидения.

— Ты обязан! — сказал он. — У тебя теперь есть должность!

— Чем-то мне надо было заняться, — промямлил я.

Он поднял глаза и посмотрел мне в лицо. Этот взгляд — боже мой! Он словно смотрел на прокаженного. Я сразу же понял, что вместо интересной и поучительной беседы на литературные темы мне предстоит головомойка, выволочка, что меня обзовут Пруфроком и подвергнут беспощадному психоанализу в духе учения Фрейда.

И выволочка последовала, хотя ни Пруфрок, ни Фрейд упомянуты не были. Стейндоур говорил тихо и не спеша. Ему давно уже стало ясно, сказал он, что я весьма незначительная личность, человек без полета, скучно-серьезный и романтичный, словно страдающая колитом дочка сельского старосты, а кроме того, я поразительно малодушен, боюсь жизни и набит устарелыми взглядами, верю, видимо, каждому слову в Библии, в том числе и рассказу о непорочном зачатии. Чего он только не делал, чтобы образовать меня: и книжки мне свои давал читать, и с полной откровенностью говорил о поэзии и женщинах, по мере своих слабых сил пытался вытащить меня из девятнадцатого века и перенести в наше время, потому что считал меня, несмотря ни на что, неглупым — во всяком случае, в некоторых отношениях. А что произошло в прошлом году? Он видит в газете мой портрет и стихотворение, ха-ха, смехотворные вирши, самый что ни на есть девятнадцатый век!

Я слушал его молча, чувствуя, что возразить трудно. Тот твой друг, кто тебя предостерегает, вспомнилась мне старая пословица. Ведь кое-что… кое-что правда.

Стейндоур покачал головой. Он давно полагал, что я стану вполне симпатичным привидением: правоверным пастором, учителем в Дьюпифьёрдюре либо солидным рейкьявикским клерком, у которого задница на брюках блестит от добросовестного и ответственного отношения к труду. Но такое — такое ему и в голову прийти не могло. Бросить занятия и стать чем-то вроде пепельницы в борделе. Он назвал «Светоч» духовным борделем. Неизвестно, закончил он, что хуже: стихи Арона Эйлифса или люэс.

— Останешься на лето в городе? — спросил я.

— Фу, меня даже в пот бросило.

— Почему?

— Ты такой стал занудный!

— Ну, пусть так.

Стейндоур снова закурил. Он сказал, что питает… можно сказать, почтение к людям, которые ворочают миллионами, гребут лопатой деньги, а когда их акционерные общества лопаются, увеличивают свое состояние вдвое. Если им приходится отвечать на суде на неприятные вопросы, они производят впечатление тронутых и ничего не могут вспомнить. Большие преступники вообще ребята талантливые и интересные, а все без исключения мелкие преступники — публика глуповатая и совершенно неинтересная.

— Ясно.

— Налей себе еще кофе. На твоем месте я бы не стремился стать мелким преступником вроде редактора «Светоча».

Я устал от всех этих речей. Шеф подарил мне на пасху несколько яиц и вообще часто был так внимателен, что я почувствовал необходимость взять его под защиту.

— Очень может быть, — сказал я, — что он не способен оценить прелестей простой жизни. Но он не преступник.

— Простой жизни? — Стейндоур рассмеялся. — Нет, ты никогда не повзрослеешь! — И, помолчав, добавил — Я, правда, на днях тебя с женщиной одной видел. Ты что же, спать с бабами начал?

Я покраснел до ушей. Господи, если бы он только знал…

— Стало быть, ты еще пока без прививки?

Я уловил смысл этого вопроса, но отвечать не пришлось. Во внутренний зал ресторана вошел человек — журналист, которого я знал в лицо. Он провел рукой по напомаженной шевелюре и подошел к нам.

— Добрый день, — обратился он к Стейндоуру. — Можно присесть?

— Сделай одолжение.

Журналист опустился на стул и перевел дух.

— Едва не попал в лапы автору «Огня любви» и с трудом отделался от этого «революционера с бабочками», — сообщил он. — А кто этот молодой человек?

Стейндоур познакомил нас, упомянув «Светоч».

Журналист засмеялся.

— Надеюсь, ты не Сокрон из Рейкьявика?

— Нет.

— Хорошо, — обрадовался он. — Между прочим, ребята, вы сидите за особенным столом.

— Что же в нем особенного? — спросил Стейндоур.

— Ты плохо знаешь историю «Скаулинна». За этим столом в августе тридцать шестого года сидели Оден[77] и Мак-Нис[78].

— Ты говорил с ними? — полюбопытствовал Стейндоур.

— Я слушал.

— Что сказал Оден?

— Он ел акулятину.

— А Мак-Нис?

— Зевал.

Стейндоур уставился в потолок, пуская дым.

— Pray for us now and at the hour of our birth[79],— изрек он. — Ты начал переводить Данте?

— В свободное время я деньги зарабатываю, перевожу бульварщину с датского. Достань мне прилично сохранившуюся богатую вдовушку, желательно моложе пятидесяти, и я с головой уйду в терцины.

— Если бы я знал такую вдовушку, — ответил Стейндоур, — сам бы ее заарканил.

Я вспомнил о работе, взглянул на часы и вскочил. Засиделся я совершенно бессовестно.

8

Едва я покинул ресторан, как случаю оказалось угодно, чтобы тут же, на Эйстюрстрайти, я увидел нашего со Стейндоуром общего знакомого: навстречу мне вперевалку двигался мой десятник на строительстве дороги прошлым и позапрошлым летом — солидный, практичный, серьезный. Вид у него был такой, словно он обдумывал, как получше проложить шоссе.

— Здравствуй, Паудль, здравствуй, дорогой, — обрадовался он и покрутил новенькой тросточкой. — Да, многое изменилось с тех пор, как мы с тобой встречались зимой.

Ему хотелось поговорить, и я не мог не задержаться. Смущенно уставясь на его галоши, я приготовился прослушать небольшую лекцию о мрачных перспективах, о тех бедствиях, которые нам грозят, если только народ не изменит весь свой жизненный уклад и правительство не отправит немедля всех недовольных горожан в деревню. «Лошадки не жрут ни керосина, ни бензина, — вспомнились мне его слова, — коровки никогда не напорются на мину, а овечкам нашим нечего бояться немецких подводных лодок».

— Я собирался взять тебя на лето в свою артель, — сказал он и снова покрутил тросточкой. — Но теперь, как ты знаешь, все изменилось, и мне пришлось ради новой должности выучиться водить машину, на следующей неделе сдаю экзамен, хотя еще скорости переключаю неважно. Видимо, после троицы получу колымагу.

— Что-что? — переспросил я.

— Ты газеты не читаешь? Не видел сообщения?

— Какого сообщения?

Десятник изумленно посмотрел на меня.

— Та-ак! Ты ничего не знаешь? Да вы, книжники, словно в другом мире живете, ни за чем не следите! — произнес он и угостил меня нюхательным табаком. Министр путей сообщения счел необходимым учредить новую должность и так настойчиво предлагал ее ему, что он согласился, хотя, конечно, и без особой охоты. Он теперь как бы инспектор дорожного строительства в семи округах и каждое лето будет непрерывно колесить по стране, а зимой по уши закапываться в отчеты и расчеты. Министр поручил ему купить для этой должности машину, и, хотя другой на его месте обзавелся бы роскошным легковым автомобилем, он приобрел по дешевке старенький фургончик и вчера поставил его на капиталку. Конечно, государство будет оплачивать бензин и путевые расходы, но разъезды будут стоить сущие пустяки; ребятишек он на лето отправит в деревню, посадит свою старуху в колымагу, прихватит спальные мешки, палатку, примус и кастрюлю, а к гостиницам на пушечный выстрел приближаться не станет. Он на деле покажет, что есть еще люди, знающие, что такое гражданский долг и экономия.

Я стал выказывать признаки нетерпения, но десятник не обратил на это внимания.

— Противники министра путей сообщения напали на него в газетах, объявили, что должность он учредил никому не нужную, а меня назначил якобы потому, что мы из одной партии. Министр же в ответной статье заявил, что должность не только учреждена в соответствии с законом, но и отвечает насущной потребности. Что же касается назначения, то тут все решали личные качества кандидата. В статье далее сообщалось, что такие же должности в скором времени будут учреждены для трех других частей страны и что у министра уже есть на примете два опытных работника: один из Консервативной партии и один — из Народной. Противникам сразу стало нечем крыть, они теперь помалкивают себе в тряпочку и не вспоминают, что, мол, незачем инспектировать дорожное строительство.

Я выжидал момент, чтобы распрощаться, но мой знакомый снова покрутил тросточкой и посмотрел на меня взглядом, полным ощущения собственной ответственности.

Да, его ждут нелегкие дни. Обязанности будут крайне сложные, потребуется мобилизовать весь опыт, всю расчетливость и все организаторские способности, а кроме того, гм, кроме того, руководство партии недавно упросило его, просто вынудило дать обещание выставить свою кандидатуру на ближайших выборах, причем, скорее всего, в трудном округе, от которого в альтинг избираются два депутата, так что борьба будет идти за каждый голос. Руководство партии уже не может больше доверить Сньоульвюру представлять партию в альтинге: старик совсем одряхлел, стал худо соображать, бывает, храпит на заседаниях и даже, когда ему взбредет в голову, действует вразрез с важными решениями руководства — так, он хотел было согласиться с повышением ввозной пошлины на ночные горшки. Мой знакомый уже начал готовиться к политической борьбе: стал читать бюллетени альтинга, составлять проекты выхода из нынешнего трудного экономического положения, он день и ночь думает над тем, как остановить бегство народа из деревни. Недавно он беседовал со своим приятелем, депутатом альтинга Баурдюром Нильссоном из Акрара, и хоть в политике они непримиримые противники, но тем не менее единодушны в том, что самое верное было бы отправить всех этих недовольных в деревню, где бы они могли заработать себе на харчи. Лошадки не жрут ни керосина, ни бензина, коровки никогда не напорются на мину, а овечкам нашим нечего бояться немецких подводных лодок…

— Прости, — перебил я его. — Я на работу тороплюсь. Боюсь, мне пора бежать.

— Давай-давай, Палли, вы, книжники, в другом мире живете, ни за что вы не в ответе, — добродушно произнес он и похлопал меня по плечу. — Кстати, работу нашел? Ты вроде бы искал.

Глядя себе под ноги, я поведал, где теперь служу. Когда я поднял глаза и собрался попрощаться, в его взгляде можно было прочесть изумление, даже благоговение, словно я продемонстрировал ему большой Рыцарский крест со звездой[80].

— Журналист? В «Светоче»?

— Да.

Он искренне поздравил меня, схватил за руку, долго тряс ее, словно качал помпу, а на прощание снял шляпу. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как он окликнул меня:

— Паудль! Паудль Йоунссон!

Не могу, слишком уж он разговорчив, подумал я — и остановился.

Помахивая тросточкой, десятник вразвалку подошел ко мне. Он понимает, что я тороплюсь, у меня ведь ответственная работа, но вот ему пришла идея позвать меня на сегодняшнее собрание, последний культурный вечер, который этой весной проводит Партия прогресса. Жена у него простужена, а детям на такие собрания ходить еще рано.

Накануне Кристин сказала, что сегодня вечером ей уйти из дому не удастся. Я нуждался в интеллектуальном импульсе и никогда не бывал на подобных собраниях. Кроме того, мой знакомый явно очень хотел, чтобы приглашение было принято. Я поблагодарил и обещал прийти.

— Зайди за мной в девятом часу, — сказал он. — А пока всего хорошего, Паудль, всего тебе самого хорошего!

Он снова снял шляпу, черную, с загнутыми кверху полями.

Через несколько дней загадки, которые нам подносит жизнь, привели меня в полное смятение. Вальтоур открыл мне, что Студиозус, автор текстов к танцевальным мелодиям, не кто иной, как… Впрочем, подождем, я собираюсь коротко рассказать о собрании Партии прогресса, вспомнить в ночной тиши, каким мне впервые весною 1940 года представился Финнбойи — Финнбойи Ингоульфссон, человек, который иногда является мне во сне и улыбается так, что я в ужасе просыпаюсь.

— Ты, конечно, сможешь упомянуть обо мне в вашем журнале, если меня заставят выставить свою кандидатуру, — говорил по дороге десятник, неустанно крутя тросточкой, словно отгоняя комаров. — Уверен, что статья человека далекого от политики будет полезна избирательной кампании, с мнением нейтральных интеллектуалов, даже молодых, очень считаются. А?

— Разве?

— Если у них есть чувство ответственности.

— Возможно, — ответил я как нейтральный интеллектуал и посмотрел на сухой тротуар. — Хорошая сегодня погода.

— Подумай, милый Паудль, об этом на досуге, выборы еще не скоро, но время летит, — сказал он и двинулся через Адальстрайти к гостинице «Исландия». — Тебе надо бы написать воспоминания о дорожных работах и напечатать их в «Светоче». Тебе ведь нравилось в моей артели? И десятник тоже был по душе?

— Конечно.

Снимая пальто и галоши, он раскланялся с несколькими женщинами и мужчинами. Похоже, все, кто явился на собрание, кроме меня, были в галошах. (Один из министров от Партии прогресса, выступая по радио, как-то сказал, что галоши следует носить не только в снег и дождь, но также и в сухую погоду: надо беречь дорогие кожаные подошвы — экономить валюту.) Мой десятник производил весьма внушительное впечатление, шествуя передо мной в зал и кивая направо и налево. Он уселся за небольшой столик у самой трибуны, установленной посередине сцены.

— Садись, Паудль, — сказал он и, вздохнув, отметил: — Обоих министров нет.

Он принялся знакомить меня с публикой в зале, вполголоса называя имена, перечисляя заслуги перед партией и народом и даже сообщая, кто откуда родом. Казалось, он знал всё про всех. Я увидел депутатов альтинга и государственных чиновников, директоров, управляющих, заведующих, учителей, консультантов, уполномоченных, кассиров, секретарей и прочих. Мне были показаны бывшие председатели кооперативов и лидеры округов, бывшие крупные фермеры, сельские старосты, члены советов сислы, гомеопаты, строители церквей, знаменитые лошадники и охотники на лис. Дважды он показывал пальцем на неудачников — крестьян, которые так скверно вели хозяйство, что им пришлось, несмотря на помощь Кризисного фонда, оставить свои хутора и податься в столицу, где они тоже не преуспели, вечно ныли и цапались, как это нередко бывает с несостоявшимися политиками. Несколько лидеров и столпов Партии прогресса, которые, согласно церковным книгам, не могли похвастаться знатностью происхождения и выбились в люди только благодаря собственным усилиям, оказались, как уверял мой десятник, внебрачными сыновьями виднейших исландских деятелей и даже английских лордов и графов, которые здесь у нас ловили лосося и… ладно, не будем. Вон та женщина в броском платье, Гюннвейг Тоурдардоухтир, — человек необычайного ума и благородства, идеалистка и прекрасный оратор, она внебрачная дочь близкого родственника Бисмарка, лицо у нее немецкое, нос выдает породу.

Он толкнул меня. Знаю я тех, что сейчас входят в зал?

Двоих я признал сразу — председателя Комиссии по защите от норок и консультанта по птицеводству, третье лицо мне было неизвестно.

Десятник вскочил, замахал рукой и крикнул:

— Гисли! Гисли, иди сюда!

К нам направился статный мужчина, лысоватый, краснощекий, толстогубый, с резкими чертами лица и сияющими голубыми глазами.

— Такой же крепкий орешек, как и я! — сказал десятник и торжественно представил нас друг другу. — Бери-ка стул, Гисли, и садись к нам.

Гисли из Дьяухнаскьоуля — родственник председателя Комиссии по защите от норок, непрерывно печатающийся журналист, который даст фору всем ученым, — поздоровался так, словно покачал помпу, с братской любовью во взоре оглядел меня, тепло отозвался о «Светоче» и сказал, что читает его с самого первого номера.

— Великолепный журнал, — проговорил он. — Событие в нашей культурной жизни.

— Что нового? — спросил десятник.

Гисли из Дьяухнаскьоуля ответил мгновенно, слова просто вылетали из него:

— Я открыл гения!

— Что? — переспросил десятник. — Гения?

Гисли из Дьяухнаскьоуля сообщил, что сегодня познакомился с двадцатилетним парнем, сыном прогрессиста из Сиглюфьёрдюра, несомненным гением, певцом на уровне лучших итальянских солистов. Он слышал, в частности, как парень пел несколько арий Риголетто.

— Я, — видишь ли, в этих симфониях не разбираюсь, — признался десятник.

— Превосходный композитор, этот Риголетто, — высказался Гисли из Дьяухнаскьоуля, — настоящий идеалист.

— Что, если этот парень для партии попоет? — предложил десятник. — Давайте-ка пригласим его на культурный вечер после лета, а наши поэты пусть сочинят для него народные предвыборные арии, проникнутые чувством ответственности. Бедняга Густи уже не приманка для народа, надо взглянуть правде в глаза, молодежь не понимает толка в римах.

— Совершенно верно! Блестящая идея! Этот молодой гений, сын четы прогрессистов с художественными интересами, соберет массу слушателей. — Гисли из Дьяухнаскьоуля собирается сегодня же ночью написать о нем статью и так все устроить, чтобы парень был накрепко связан с партией и данным ему свыше талантом, своим голосом, способствовал распространению в народе благородных идеалов.

Сразу же зашла речь о другом гении — тридцатилетием крестьянине откуда-то с севера, который этой зимой произнес речь на собрании Союза молодежи, а затем прислал текст Гисли из Дьяухнаскьоуля. Речь эта несколько дней назад была опубликована в газете партии, написана она просто гениально, привлекла к себе всеобщее внимание, ее даже в доме председателя партии читали вслух за кофе. Оба сошлись на том, что партия не может позволить людям с такими выдающимися политическими талантами прозябать в сравнительно малолюдном месте. Партия должна немедля добиться, чтобы он переехал сюда, в столицу, вместе с семьей, подыскать ему приличную работу — к примеру, в канцелярии какого-нибудь государственного учреждения — и оказать полную поддержку в борьбе за интересы сельского населения.

— Картавит он только жутко, — сказал Гисли из Дьяухнаскьоуля и встал.

— Ты что, покидаешь нас? — спросил десятник.

Да, Гисли из Дьяухнаскьоуля необходимо поговорить со своим родственником, председателем Комиссии по защите от норок, а также с Гюннвейг Тоурдардоухтир — попросить ее написать для газеты статью о позиции партии в женском вопросе.

— Замечательная женщина эта Гюннвейг, прекрасно пишет, невероятно талантлива. А потом я, наверное, поиграю с вами.

— Мать Гисли — из строукахлидского рода, поэтому у него и строукахлидский затылок, и строукахлидский лоб, — прошептал десятник. — А на нос и рот посмотри — точно тебе говорю, он побочный сын покойного сьеры Оулавюра, пробста и депутата альтинга, того, что сочинил псалом… — Он осекся, толкнул меня локтем и благоговейно произнес: — А вот и министры.

В зал входили два министра. Один — рослый, плечистый, с улыбкой на лице, другой — низенький, тощий, усталый и озабоченный. Едва они уселись, как мой десятник направился к ним, поздоровался своим помпокачательным рукопожатием и завел тихий разговор. Оба министра подняли глаза, бросили на меня быстрый взгляд (по крайней мере мне так показалось), а затем рослый предложил десятнику помериться силами в «крючке» и «клешне»[81], трижды победил в каждом виде, смеясь при этом от души, словно играл с ребенком.

Десятник вернулся к нашему столу, поражение его нисколько не обескуражило, напротив — он сиял от радости.

— Понял, на кого он похож? — прошептал он. — Плечи эти узнаешь?

— А?

— Но дорогой мой, ведь они поразительно похожи. — Десятник шепотом назвал пожилого скандинавского короля. — Точно известно, что его мать ездила туда обучаться рукоделию и два месяца жила рядом с дворцом.

Он любовно посмотрел на министра, а затем перевел взгляд на меня.

— Тебе надо вступить в партию!

Я ответил, что в политике не разбираюсь и она меня не интересует.

— Не имеет значения, тебе надо вступить в партию. — Десятник начал было пересчитывать собравшихся, но тут на сцену вышел добродушный и веселый человек (сортировщик шерсти), обратился к нам, пришедшим на культурный вечер, со словами сердечного приветствия, пожелал нам хорошего лета[82], поблагодарил за приятные часы, проведенные вместе минувшей зимой, в особенности милых женщин (аплодисменты), и объявил вечер открытым. Первое слово он предоставил глубокоуважаемому министру экономики.

Министр неторопливо встал, подошел, загребая правой ногой, к кафедре, перевернул несколько страничек в затрепанной записной книжке, долго молча смотрел в пространство — тщедушный, тощий, озабоченный. Десятник толкнул меня локтем и прошептал:

— Гений в экономических вопросах.

Министр обхватил тонкими руками кафедру, встал на цыпочки и принялся раскачиваться, как дерево на ветру.

Громким, но не сильным голосом он сообщил, что Партия прогресса — это партия, борющаяся за идеалы, и призвал собравшихся представить себе, что в эти трудные времена сталось бы с народом и государственной казной, если бы не существовала Партия прогресса. Ведь непреложная истина, что именно она многократно спасала страну от полного краха и обнищания, не раз и не два не давала государственному кораблю потерпеть крушение и пойти на дно. Он повторил эти устрашающие слова: крах, обнищание, крушение. Партия прогресса дала отпор атакам недовольной городской публики, которая жаждет кровавой революции и ненавидит как государственную казну, так и сельское население. К сожалению, Партия прогресса не столь многочисленна, чтобы в одиночку стоять у руководства страной, но ей удалось умелыми действиями заключить приемлемые соглашения с другими демократическими партиями. Разумеется, многое в этом блоке может явиться предметом критики: ведь совсем не простое дело заставить мощную и монолитную клику столичных реакционеров понять и поддержать справедливые требования отдаленных избирательных округов, но — шумный может и уступить. Мелким неудачам не заслонить того факта, что реалистическая политика Партии прогресса, борющейся за свои идеалы, в течение многих лет спасала народ от полной катастрофы, краха и крушения.

Оратор перевел дух и принялся листать записную книжку. Воспользовавшись моментом, другой министр поманил к себе Гисли из Дьяухнаскьоуля, быстро сцепился с ним пальцами и улыбнулся, когда мой собрат по перу потерпел поражение. Министр экономики продолжил свою речь. Печальным голосом он обрисовал положение государственных финансов, сыпал длиннющими цифрами, а затем перешел к вопросам пошлин и налогов. Не стал скрывать, что повышение ввозной пошлины на ночные сосуды особенно чувствительно задело сельское население и потому подверглось суровой критике. Но он намерен отвести эту критику. Не следует забывать, что это пресловутое повышение ввозной пошлины дало Партии прогресса возможность провести повышение ввозных пошлин на те товары, которые преимущественно потребляются в Рейкьявике и других городах. Министр напомнил присутствующим о повышении ввозных пошлин на унитазы и туалетную бумагу, на лампочки, изделия из фарфора, хрусталь, цветочные горшки, губную помаду, пудру, одеколон, зубные щетки, шелковые чулки, дамские пояса, лифчики и т. д. Присутствующим также следует отдавать себе отчет в том, что, несмотря на эти меры, государству нужно еще увеличить доходы от ввозных пошлин, дабы воспрепятствовать обнищанию, краху и крушению. Вполне возможно, продолжал он, что правительство будет вынуждено пойти на некоторое повышение пошлин, которое затронет всех — молодежь и стариков, богатых и бедных, а именно пошлин на товары самого широкого потребления, как-то: рожь, овсяная мука, пшеница, кофе и сахар. Само собой разумеется, шаг этот будет сделан лишь в том случае, если окажется, что поступления от продажи алкогольных напитков и табачных изделий недостаточны и не могут отвратить угрозу, нависшую над государственными финансами…

Меня охватило какое-то странное уныние, будто я слушал радиоконцерт. Я не разбирался в политике, не знал политических деятелей, но все же смог из этих серьезных речей заключить, что если ты в это трудное время живешь в городе и хочешь жениться, то должен быть смел и богат. Я сидел, опустив глаза, и жалел Кристин и себя. Вдруг мне подумалось о преданном приверженце Партии прогресса, моем родственнике Сигхватюре из Грайнитейгюра, о жене его Адальхейдюр, об Ингюнн и Бьёсси. Мне вспомнилась тамошняя роща, ровный гул реки, горное озеро. В следующий момент я уже не сидел на культурном вечере в столице, а стоял под открытым небом, приветствуя своих старых друзей — благоухающие кусты, желтую вербу, птиц, бабочек, но прежде всего цветы: «Здравствуй, лютик! Здравствуй, гвоздика! Здравствуйте, армерия и одуванчик!» И тут я вздрогнул, не закончив приветствия. Что он говорит? Пошлина на кольца? Пошлина на гробы? Нет, я, наверное, ослышался. Министр экономики заканчивал речь, в порыве энтузиазма он чеканил слова, раскачиваясь из стороны в сторону. Партия прогресса, заявил он, не свернет, несмотря на мрачные перспективы, с избранного пути, но будет бесстрашно отстаивать интересы сельского населения, поддерживать все меры, направленные на благо народа, и всеми силами оказывать помощь своим Рейкьявикским избирателям. Однако присутствующие должны твердо помнить, что в правительстве представлена не одна Партия прогресса: консерваторы требуют должностей для своих сторонников, а Народная партия — для своих. Но, как и прежде, те, кто голосует за Партию прогресса, должны являться для других образцом гражданственности и самопожертвования, чтобы не допустить полного краха, абсолютного обнищания, крушения государственного корабля и банкротства казны.

Он спрятал записную книжку и под грохот аплодисментов сошел с трибуны. Речь его явно увлекла слушателей, многие совсем расчувствовались, особенно пожилые служащие и бывшие крестьяне.

— Какая строгость мысли! Какое чувство ответственности! — прошептал мой десятник, когда обрел дар речи. — А этот лоб, эти залысины — какая голова! Да и понятно: мне говорили…

Сортировщик шерсти объявил, что слово для краткого обращения предоставляется унгфру[83] Гюннвейг Тоурдардоухтир.

Унгфру Гюннвейг Тоурдардоухтир, родственница Бисмарка, темнобровая и несколько плосколицая, окинула аудиторию сверкающим взором. Пожелав всем хорошего лета, она назвала присутствующих служителями весны Исландии, сынами гор и лугов, дочерьми каменистых холмов и вереска. Она говорила минут десять, время от времени возвышая голос и ударяя кулаком по трибуне, но, к сожалению, я не помню ничего из ее обращения, кроме того, что Партия прогресса — это партия, борющаяся за идеалы, и что она, Гюннвейг, в скором времени напишет для газеты статью о позиции партии в женском вопросе.

Затем на трибуну поднялся председатель Комиссии по защите от норок. Нет нужды, сказал он, вспоминать историю борьбы Исландии с норками, все ее знают: он неоднократно рассказывал о ней минувшей зимой, в частности на многолюдном рождественском вечере партии, затем на ежегодном съезде, а недавно выступал и по радио. Ему также не хочется огорчать радующихся весне слушателей, повествуя о последних бесчинствах непрошеного гостя, как-то: нападении на гусей близ Рейкьявика или леденящем кровь истреблении кур в округе Аурнессисла. Сегодня он поднялся на трибуну, чтобы порадовать собравшихся важными и добрыми вестями. Ему, собственно говоря, достаточно произнести только одно слово: «Юссадулла!» (Шепот в зале, кое-кто закивал, кое у кого на лице отразилось удивление. Министр-силач подозвал к себе очередного противника и протянул ему согнутый палец.) Новое изобретение, чудодейственная ловушка «Юссадулла», которую производит акционерное общество «Персия», предвещает, по мнению председателя Комиссии по защите от норок, генеральное наступление против непрошеного гостя, а возможно, если хорошенько потрудиться, и окончательную победу над ним. Он выразил уверенность, что каждый патриот, каждый борец за идею, каждый любитель птиц, каждый истинный друг отечества обзаведется «Юссадуллой» и добровольно включится в борьбу против непрошеного гостя. Он решил повсюду, на всех участках государственной системы защиты от норок, применить летом это новое оружие, эту чудодейственную ловушку. Но такая акция стоит много денег. Едва ли можно ожидать, что государственная субсидия на закупку ловушек будет увеличена в требуемом объеме: глубокоуважаемый министр экономики только что сообщил прискорбный факт, что доходов казны вряд ли хватит даже для покрытия расходов, предусмотренных бюджетом. Откуда же взять деньги? Председатель Комиссии по защите от норок объявил, что у него есть основания для оптимизма: сегодня он получил два письма, два необычных письма, которые следует расценивать как предвестие мощной финансовой поддержки народа в борьбе с непрошеным гостем. (Оба министра подняли глаза, присутствующие замерли в ожидании.) В одном письме было двадцать… извините, тридцать пять крон, в другом — пятнадцать. Это надо рассматривать не как дар, а как пожертвование. Крестьянин из Боргарфьёрдюра, пожелавший остаться неизвестным, и также не назвавший себя друг птиц из рейкьявикского округа пожертвовали в фонд Государственной комиссии по защите от норок эти деньги для закупки ловушек, присовокупив к ним привет и благодарность. В Исландии весьма обычное дело, что народ жертвует от щедрот своих деньги церквам, благотворительным учреждениям либо частным лицам, а вот теперь два человека, пожелавшие скрыть свое имя, решили оказать поддержку крестовому походу против непрошеного гостя. Родственник председателя, талантливый и одаренный литератор Гисли из Дьяухнаскьоуля, только что обещал опубликовать сообщение об инициативе этих борцов за идею на первой странице газеты и призвать исландский народ последовать их примеру на благо нашей отчизны и птиц.

Когда смолкли аплодисменты, мой десятник сказал, что намерен купить «Юссадуллу», взять ее с собой летом и ставить повсюду, где они с женой будут ночевать в палатке.

Сортировщик шерсти снова появился на сцене.

— Прелестные девушки и прочие гости! (Общий смех.) У нашего друга Аугуста жестокий приступ ревматизма, он слег и потому не может на этот раз почитать девушкам стихи. (Возглас в зале: «Какая жалость!») Вместо него один молодой и способный поэт прочтет несколько своих произведений. Затем мы поиграем в вист, попьем кофейку и как настоящие мужчины попляшем с девицами. (Аплодисменты.) Нашего молодого поэта зовут Финнбойи Ингоульфссон. Милости просим, рады приветствовать его на нашем замечательном культурном вечере!

Светловолосый и голубоглазый молодой человек с открытым лицом, до этого одиноко сидевший в уголке, поднялся и с опущенной головой, смущенно и неуверенно двинулся к сцене. Он был худощав и невысок, бедно, но аккуратно одет. Поднявшись на трибуну, он, бледнея и трясясь, устремил взгляд на дверь, словно помышляя сбежать. Кадык у него прыгал, губы дрожали. У меня было чувство, словно это мой брат. Я прекрасно ощущал его страх и сам покрылся испариной. В зале раздались покашливания и шепот, но тут поэт извлек из кармана несколько листков и начал читать. Сначала он читал очень тихо, слегка надтреснутым голосом. Однако, когда из зала не допускающим возражений тоном повелительно крикнули: «Громче!», он сразу же подчинился, его стало слышно значительно лучше, как будто кто-то нажал на кнопку, и, обливаясь потом, молодой человек как-то очень приятно, четко и исключительно просто стал читать свои стихи.

Начал он с длинного патриотического стихотворения, в котором обещал пожертвовать всем ради отечества. Затем последовало стихотворение о его матери, бедной вдове, живущей в ветхой избенке, потом стихи о родном крае — небольшой деревушке на каменистом морском берегу, два стихотворения о гражданственности и самопожертвовании, а завершилось все своего рода призывом к молодым прогрессистам — не складывать в трудные времена оружие, но бороться за светлые идеалы.

Боюсь, что строгие литературоведы сочли бы эти стихи не слишком оригинальными. Тем не менее в них чувствовалось такое тепло души, такая неподдельная искренность и такая подлинная любовь к родине, что во время чтения часовой механизм в моей груди вышел из оцепенения и быстро затикал. Как только поэт кончил читать призыв к молодым прогрессистам, я зааплодировал изо всех сил, мой десятник поддержал меня тяжелыми хлопками, министр-силач тоже дал выход своему восхищению, и через мгновение весь зал гремел аплодисментами. Финнбойи Ингоульфссон стоял на трибуне, пока все, кроме меня, не перестали хлопать. Я и сейчас помню его улыбку, когда он решился наконец вернуться в свой угол. Он улыбался, как невинный, застенчивый мальчик, который приготовился к холодному приему в чужом доме, а вместо этого получил давно желанный подарок — ярко раскрашенного воздушного змея или кораблик с белыми парусами. Он сел было за свой прежний столик, но тут же снова встал и вышел в вестибюль. Я подумал, он отлучился, чтобы обтереть лоб и немножко прийти в себя после испытания, однако прошло несколько минут, а Финнбойи Ингоульфссон в зале так и не появился.

— Вот незадача! А я-то собирался поговорить с парнишкой, — сказал десятник. — Он мог бы написать для нас отличные предвыборные арии.

Потом стали играть в вист и пить кофе. Часов в одиннадцать началась заключительная часть культурного вечера: на сцену вышел оркестр, заиграл веселую мелодию, и часть присутствующих запела произведение Студиозуса о Магге и Маунги. Танцевать я не умел, пригласить девушку не решился — вдруг это внебрачные дочки английских графов и лордов — и распрощался со своим десятником. По дороге домой я решал для себя вопрос: неужели я, человек такой еще молодой, мог заболеть отвратительной болезнью, что зовется пресыщенностью культурой? Нет, сказал я себе, едва ли это так. Разве я не взял в библиотеке замечательную книгу китайца Линь Юдана? Разве я не думаю с удовольствием о том, что перед сном прочитаю главу из нее?

В дверях кухни, как на часах, стояла старуха. Она тихо спросила:

— Ты из города?

— Да.

— Хьялли нашего не видел?

Я покачал головой.

Старуха сложила руки.

— Жить нам здесь остается все меньше.

— Да.

— Боже, как я боюсь четырнадцатого мая. Точно тебе говорю, сбудется мой сон, что нам снова в подвале жить.

9

В начале месяца харпа[84] шеф постоянно куда-то спешил, и ему было недосуг давать нам с Эйнаром задания. Он собирался вступить в брак. Старый пастор, друг покойного Магнуса Тораренсена, пайщик «Утренней зари» и, по слухам, человек весьма состоятельный, должен был на троицу обвенчать их с Ингой в доме из исландского шпата на улице Лёйваусвегюр. Дядя Инги, директор банка и депутат альтинга Аурдни Аурднасон, посоветовал Вальтоуру приготовиться взять на себя дополнительную почетную обязанность: правительство решило учредить новую комиссию по вопросам культуры и после длительных споров пришло к соглашению, что арбитром в ней должен быть человек беспартийный. Среди всех этих дел Вальтоур нанял мастеров, которые приводили в порядок комнатушку возле площади Лайкьярторг, где с четырнадцатого мая протеже Аурдни Аурднасона, на редкость дельный и добросовестный человек лет тридцати — правда, калека, — должен был заниматься рассылкой журнала, вести всю бухгалтерию и взыскивать плату. По моим наблюдениям, Вальтоур обеспечил «Светоч» бумагой на ближайшие полгода при любых обстоятельствах, однако Аурдни Аурднасон порекомендовал ему действовать осмотрительно и повременить с расширением журнала до осени либо же увеличить его летом всего на четыре страницы, поделив их между интересным романом с продолжением и рекламой.

И вот однажды, в четверг 9 мая 1940 года, когда Эйнар только-только улизнул в «Скаулинн», как он выразился, «за бензинчиком для головы», то есть попить кофейку, дверь в редакции «Светоча» распахнулась, и вошел Вальтоур. Еще совсем недавно шеф пребывал в приподнятом настроении, но теперь был хмур и угрюм. Это показалось мне странным: влюбленный человек, живет в доме из исландского шпата, а до троицы остается всего дня два. Наверное, как и я, думает о войне.

— Я встретил Эйнара, — сказал он. — Что это ему не сидится в редакции? Отлынивает?

— Помилуй бог. Ты что же, «Светоча» не читаешь?

— Он тебе нравится?

— Очень. Предупредительный такой, вежливый.

— О немцах много говорит?

— Со мной — нет.

Вальтоур полез в портфель.

— Похоже, они не собираются меня в комиссию включать, — проговорил он. — Черт его знает, что у них там в правительстве делается.

— Наверное, заняты тем, что пошлины повышают.

— А полиция в стрельбе тренировалась.

— Может быть, ее против норок бросить хотят, — предположил я.

Вальтоур вздохнул.

— Хорошо тебе, ты все равно что младенец. — Он протянул мне листок с машинописным текстом. — Что скажешь?

Я прочитал неизвестное мне стихотворение, текст к английскому шлягеру, три превосходно написанные строфы о пляшущих богинях, любви в весеннюю ночь, лилиях, розах, серебристой росе и жемчужно-голубом небе. Было ощущение, будто в руках у меня нечто драгоценное, вернее говоря, будто я слушаю, как волшебник произносит заклинание. И тем не менее эта музыка слов и рифм, более мягкая, нежели шелк, более таинственная, нежели залитый лунным светом восточный сад, не явилась для меня неожиданностью. Я узнал ее и пришел в восхищение. Стихотворение принадлежало нашему народному поэту.

— Ну, что скажешь?

— Гениально.

— Хорошо, что его имя появится в нашем журнале. Писал он его неделю, а запросил всего двадцать крон, — сообщил Вальтоур, любуясь стихотворением и выстукивая пальцами какую-то мелодию на портфеле. И, подумав, добавил: — Но едва ли его станут петь. Недостаточно оно популярное.

— А что, Студиозус перестал писать для тебя?

— К счастью! Стал требовать по полсотни! — резко ответил шеф, глядя то в окно, то на стихотворение народного поэта. — Но… умел найти верный тон, сукин сын!

Пятьдесят крон! — подумал я. За текст к танцевальной мелодии!

— Эти интеллектуалы и скрытые революционеры, — продолжал Вальтоур, — просто беда с ними. Спокойно деньги видеть не могут. Если платишь им прилично, они совсем закусывают удила и готовы три шкуры с тебя содрать.

Не знаю почему, но, несмотря на молчание шефа, я давно подозревал, что тексты к танцевальным мелодиям пишет для «Светоча» человек немолодой, скорее даже пожилой, и женолюбивый, может быть, не кто иной, как… один весьма почтенный чиновник. Однако я никогда не слышал, чтобы он имел хоть какое-нибудь отношение к левым, и поэтому спросил:

— Кто такой Студиозус?

— Да один тут прохвост из университета. Его зовут Стейндоур Гвюдбрандссон.

Я не ослышался?

— Как?!

— Стейндоур Гвюдбрандссон. Собственно говоря, это страшная тайна, он взял с меня клятву никому об этом не говорить, тунеядец чертов, только и знает, что таскаться по ресторанам, а гонору-то, а спеси-то сколько! — произнес Вальтоур и снова начал копаться в портфеле. — Слушай, не порекомендуешь хороший бульварный романчик? Нам нужен увлекательный роман с продолжением.

В полном замешательстве я промямлил, что ничего подходящего вспомнить не могу.

— Какие преступления сейчас больше всего любят?

— Не знаю.

— Что с тобой? Ты против бульварщины?

— Ну, как сказать, против…

— Надо что-то делать для народа. — Он усмехнулся и протянул мне довольно большую книжку в красочной обложке, на которой были изображены мерзавец и невинная девушка. — Прочитай-ка за выходные, мне сейчас недосуг. Парочка на обложке ничего, и если книжка такая же завлекательная, переведем и летом тиснем.

Я молча взял книжку. У меня было такое чувство, что мой кумир свергнут с пьедестала, произошло полное крушение моих взглядов на поэзию — по крайней мере тех, которые сложились после смерти бабушки. Часами я не мог думать ни о чем, кроме Стейндоура Гвюдбрандссона и загадок, которые нам подносит жизнь. Когда Кристин позвала меня вечером в кино, сказав, что уже взяла билеты, и упомянув Тайрона Пауэра и Норму Ширер, я рассеянно согласился. Давно я не ощущал такой пустоты и усталости. По дороге мы миновали зеленый дом на углу улиц Сваубнисгата и Киркьюстигюр. В доме было тихо, как обычно, и все же мне почудилось, будто он хочет что-то сказать, обращается ко мне. Я обернулся и увидел, что от окна отпрянула темноволосая девушка и задернула занавеску. Возможно, это Хильдюр, сказал я себе, маленькая Хильдюр Хельгадоухтир. Я вспомнил, что она ходит в реальное училище, и подумал: ей сейчас не до Тайрона Пауэра и Нормы Ширер, скоро экзамены. Летом она оставит этот зеленый дом и уедет к дедушке, Торлейвюру Эгмюндссону, на хутор Федль.

И вот мы с Кристин в кино, свет в зале погас, и фильм начался. Если память мне не изменяет, картина была о жизни Марии-Антуанетты, но, по правде говоря, она меня не увлекла, и я ничего не запомнил. Дело, конечно, было не в фильме. Жизненные загадки продолжали занимать мой ум. Конечно, я смотрел на экран, на Тайрона Пауэра и Норму Ширер, но видел не столько их, сколько маленький чемоданчик в палатке дорожных рабочих. Чемоданчик этот принадлежал Стейндоуру Гвюдбрандссону. Кроме нескольких научных книг вроде курса лекций Фрейда, в нем были стихи и романы, произведения знаменитых современных писателей, в основном на английском, довольно много на немецком, несколько на датском и норвежском. Меня поражало, как быстро Стейндоур читал. Он успевал проглотить пяток здоровенных томов, пока я продирался через роман средней величины, без конца задерживаясь на трудных фразах и усердно листая словарь. Ему было гораздо легче, чем мне, определить, хороша книга или плоха, полезна или никчемна. Суждения его о книгах были авторитетными и компетентными, о всемирно известных авторах он говорил так, словно это его знакомые или соседи например, сообщил, что у Хаксли слабое зрение, рассказывал, как Ремарку живется в Швейцарии и что там у Хемингуэя с женщинами. Высказывался он кратко и метко, но порой бывал и весьма многоречив. Книгу, которая ему казалась скверной, он умел удивительно ловко высмеять, прицепившись к какой-нибудь детали или переиначив отдельную фразу. Напротив, придя в восторг, он говорил: «Феноменальный гений!» Когда мы, закончив работу, прогуливались или ложились спать и палатка тихо хлопала на ветру, он мог читать мне наизусть длинные стихотворения великих поэтов Англии и Америки. «Пощади меня, не говори об исландской поэтической промышленности, — повторял он время от времени. — Нет ужаснее преступления, чем сочинять скверные стихи!»

Снится ли мне все это? Может быть, я ослышался?

Конечно, я знал, что Стейндоур Гвюдбрандссон не считается со многими общепринятыми правилами морали, смеется над ними, рвет их цепи с такой же легкостью, с какой молодой конь рвет старые путы. Мою покойную бабушку возмутило бы его поведение, но мне он представлялся стоящим выше законов, писанных для серой людской массы, и право на это давали ему его дарования, те замечательные духовные ценности, которые ему предстояло создать. Так что же случилось? С чего вдруг он начал сочинять тексты к танцевальным мелодиям для «Светоча»? Денежных затруднений он не испытывает. Состоятельный папаша ежемесячно присылает ему деньги, чтобы он изучал скандинавскую филологию в Исландском университете. Я мог бы поклясться, что тот Стейндоур, которого я знаю, не автор стихов о Магге и Маунги, Свейдне и Сигге. Тот Стейндоур, которого я знаю (или думаю, что знаю), если бы начал писать стихи, выверял бы каждое свое слово по вершинам мировой литературы. Я не знал человека столь взыскательного, столь требовательного к поэзии. Он говорил мне, что собирается написать полемическое сочинение об исландских привидениях. Он спросил, не я ли Студиозус. Он посмотрел на меня как на прокаженного.

Антракт, в зале зажегся свет[85].

Почему он держит это в тайне? Зачем он пытался обмануть меня?

— Интересно? — спросила Кристин.

Я замялся.

— Мне жутко интересно, — сообщила она. — Между прочим, я потеряла перчатку или забыла ее у тебя.

Я вспомнил, что по воскресеньям бабушка часто просила меня почитать вслух Нагорную проповедь. «Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего». В конце концов, что мне духовные шатания Стейндоура Гвюдбрандссона. Ни он не обязан отчитываться передо мною в своих действиях, ни я перед ним. В общем это вполне невинное занятие — сочинять слова к танцевальной музыке, писать стишки о Магге и Маунги, Свейдне и Сигге. А сам я разве не работаю в «Светоче», не перевожу произведения сомнительных достоинств, не краду для шефа анекдоты из календаря Патриотического общества?

— Очень надеюсь, что она найдется, — продолжала Кристин. — Перчатки такие красивые, мне мама их на день рождения подарила.

Когда антракт кончился, узел, который я тщился распутать, затянулся еще безнадежнее. Как и раньше, я старался успокоить себя мыслью, что все это не имеет никакого значения: ведь Земля — пылинка в бесконечной Вселенной, а люди так малы, что этого не выразить словами. Тем не менее я вновь и вновь возвращался к тому же вопросу: в чем причина, что мне так трудно взглянуть в глаза действительности, понять жизнь на этой пылинке во Вселенной, самого себя? Я знал, что мне не хватает образования и опыта, но может быть, я еще вдобавок просто глуп? Дурак? Или из меня делают дурака?

Я услышал голос Вальтоура: «Какие преступления сейчас больше всего любят?»

Я услышал голос Стейндоура: «Pray for us sinners now and at the hour of our death!»

Когда-то мне хотелось купить огромный орган и наполнить все небо могучими звуками. Когда-то мне хотелось стать поэтом, естествоиспытателем, пастором. Почему я не стремлюсь упорно и настойчиво к определенной цели? Почему я все время во власти сомнений и тревоги?

Знаю ли я самого себя?

Кто я?

Кто такой Паудль Йоунссон из Дьюпифьёрдюра?

Мною овладела странная апатия, и видел я перед собой уже не иностранных актеров, а фотографию матери, снятую, когда она была в расцвете лет, и в ушах моих вновь и вновь звучала одна фраза, один приказ: поезжай в Грайнитейгюр и спроси дядю Сигхватюра и его жену Адальхейдюр, кто был Йоун, кто был твой отец!

Нет!

Поезжай в Грайнитейгюр…

Не могу!

…спроси дядю Сигхватюра и его жену Адальхейдюр…

Не хочу!

…кто был Йоун, кто был твой отец. Поезжай в Грайнитейгюр…

Может быть, сказал я себе. Когда-нибудь.

Перед самым концом сеанса вдруг громко заиграла музыка, я вздрогнул и проснулся. В первый момент я не мог сообразить, где нахожусь; сконфуженно огляделся и протер глаза. По счастью, кажется, никто не заметил, что я задремал.

— Мама на день рожденья подарила! — услышал я голос Кристин.

Ей захотелось, не откладывая, выяснить, потеряла ли она перчатку или оставила у меня. По дороге ко мне она без умолку говорила об артистах, игравших в фильме, в особенности о Тайроне Пауэре. Еще она сообщила свое мнение о том, как были одеты женщины, сидевшие в зале рядом с нами. На продавщице (Кристин знает ее в лицо, она, пожалуй, слишком уж тощая, и рот у нее великоват, но в общем хорошенькая) было пальто стального цвета, ужасно красивое: покрой элегантный, материал — прелесть, пуговицы — мечта. Стоить такое пальто должно… ну просто уйму денег.

Вот мы идем, думал я, два человека, два существа, такие крохотные, что этого и словами не выразить. Мы идем рядом по пылинке в бесконечной Вселенной.

— Ты обратил внимание на ту низенькую, толстенькую в красной шляпе? А шляпа булавкой украшена.

— Какой булавкой?

— Ты не заметил булавки?

— Ну, наверное, заметил, — рассеянно ответил я, продолжая думать о том, какие мы маленькие и беззащитные перед временем и пространством.

— Жутко безвкусная, — сказала Кристин. — Мне бы в голову никогда не пришло показаться в такой шляпе!

Мы были уже в двух шагах от моего дома, когда откуда-то с весеннего неба послышался крик птицы-травника. Для меня он явился приветом с далекого болота. Мы вошли в дом, но крик этот еще долго звучал у меня в ушах, какая-то струна зазвенела у меня в груди. Я зажег свет, и Кристин сразу же увидела свою перчатку.

— Вот она! Как я рада!

Она обещала родителям вернуться сегодня не поздно, но все же на минутку присядет. Который час? А шоколад мы весь доели? Она расстегнула пальто, села на диван и откусила кусочек плитки. Надо помочь маме завтра убрать квартиру, в субботу — все испечь, в воскресенье, на троицу, их всех пригласили в Хабнарфьёрдюр[86] на торжество по поводу конфирмации, а вечером они ждут гостей. Так что мы, вероятно, увидимся только в понедельник.

Это травник, думал я.

— Милый, — сказала она. — Тебе надо купить новый костюм и новые ботинки.

— Сейчас не могу.

— А еще хорошо бы новое пальто.

Мне вспомнились луга в Грайнитейгюре, голубое весеннее утро, алый летний вечер. Я непроизвольно бросил взгляд на фотографии мамы и бабушки и тут же почувствовал, как мне не хватает снимка, которого у меня никогда не было и которого я никогда не видел, даже во сне. Я рассеянно слушал болтовню Кристин, отвечал «да» и «нет». Она расспрашивала, не затянется ли мой переезд на Аусвадлагата, случится ли это до четырнадцатого мая. Во вторник? — спросила она. Во второй половине дня? А дом деревянный? Или каменный? Двухэтажный? Как ей хочется побывать у меня на новом месте! Она готова помочь перенести туда мои пожитки. А чей это дом? Бьярдни — управляющего Бьярдни Магнуссона? Нет, она это имя не слышала, а вот папа, конечно, его знает, он очень со многими знаком.

Какое-то время она молча теребила перчатку. Я тоже ничего не говорил. На лестнице послышались тихие шаги: Маульфридюр возвращалась — видимо, от жениха, — напевая песенку о Свейдне и Сигге.

— Тебе нездоровится? — спросила Кристин.

Я покачал головой.

— Устал?

— Нет.

Она бросила на меня необычный взгляд.

— О чем ты думаешь?

Что ей ответить? Едва ли она в состоянии задуматься над тем, как загадочна человеческая жизнь и как малы мы перед лицом бесконечной Вселенной. История моего товарища по палатке и автора текстов к танцевальным мелодиям, напечатанных в «Светоче», слишком запутанна, чтобы я мог ее быстро рассказать. Моя семья, летние месяцы в Грайнитейгюре, фотографии матери и бабушки, снимок, которого у меня никогда не было и который я никогда не видел…

— Неужели ты думаешь о войне?

Мне стало мучительно стыдно. Я вдруг как бы увидел себя сквозь необычную призму. Война, смерть — я совсем забыл про них. На несколько часов я выпустил из памяти, что в мире льется кровь, гибнут молодые люди — мои ровесники.

Кристин сидела опустив глаза. Не дожидаясь ответа, она произнесла:

— Тебе просто скучно!

— Что?

— Ты заснул в кино! Спал как убитый!

В ее голосе слышалось обвинение, и я постарался оправдаться. В зале было душно, сказал я, и меня сморило.

Она ничего не ответила.

— Перелетные птицы прилетели.

Она молча смотрела на свои руки.

— Ты не слышала птичьего крика?

— Какого еще крика?

— Травник кричал.

— Ты прямо как старик. Минимум, четверть часа проспал!

— Кристин, любимая…

— Почему ты не называешь меня Дилли? Все, кроме тебя, зовут меня Дилли!

Я честно признался, что не знаю, как склонять это ласкательное имя.

Она подняла взгляд.

— Склонять?

— Мне тогда пришлось всегда бы думать о тебе в именительном падеже.

— Странный ты какой-то! Не понимаю я тебя.

Она снова опустила голову и принялась теребить перчатку.

— Думать обо мне? — опять заговорила она. — Очень ты обо мне думаешь… Даже на вечер меня никуда сводить не хочешь, а в кино засыпаешь, как старик!

Я промолчал.

— Что люди подумали? А если бы ты еще захрапел!

Мне стало стыдно.

— Подумали, наверное, что я с пьяным пришла!

За стенкой стих кашель жены Вильхьяульмюра, Маульфридюр прекратила пение, даже муха на окне перестала жужжать и, казалось, прислушалась к нашему разговору.

— Ты даже ответить мне не желаешь!

— Кри… Дилли, — пролепетал я.

— Не называй меня Дилли! Тебе же это имя не нравится, ты важный такой!

— Пожалуйста, не так громко, — смущенно попросил я. — Тут так все слышно.

— А мне все равно, говорю — как хочу!

Она сидела опустив голову, красная и нахмуренная.

Голоса, звучавшие в моих ушах, умолкли, странные призрачные образы отступили перед загадкой из загадок — девушкой, которая когда-нибудь станет моей женой. Я сел рядом на диван. На ней была синяя кофта, грудь поднималась и опускалась, как морские волны. Я снова заговорил о духоте в зале, о том, как меня одолел сон. Кристин никак не реагировала, не сводила глаз с перчатки.

— Лучше я домой пойду!

Я попросил ее посидеть еще немножко. Никогда я больше не засну…

— Можешь не провожать меня!

— Почему?

— У тебя ведь времени нет!

— Что?

— Ты же все думаешь! А я глупая и скучная!

Боже мой, что я наделал, что натворил! Я смотрел, как она все тянет и тянет свои перчатки, и не знал, что мне делать, если она запретит провожать ее.

— Ты меня не любишь!

— Дилли…

— Ты только их любишь — книжки свои!

Что ей ответить? Она застегнула одну пуговицу, вторую, остановилась, сцепила пальцы. Похоже, вдруг успокоилась. Подняла на меня взгляд — такой взгляд, что я отважился взять ее за руку.

— Ты меня… ты меня хоть капельку любишь?

Капельку? Я вновь обрел дар речи, стал что-то шептать ей, просить прощения.

— Чудак ты противный! Не представляешь, как мне на нервы действует, когда ты не отвечаешь и как пень молчишь!

И мы помирились. При каждом поцелуе мы дрожали так, как дрожали в один морозный вечер минувшей зимой, когда клялись друг другу в любви до гробовой доски, долгое время мы почти лежали на диване, но свет не погасили… нет, не погасили. За стенкой снова послышался кашель жены Вильхьяульмюра, Маульфридюр, улегшись в кровать, завела тихий разговор с матерью, старик захрапел.

— Когда мы поженимся, — сказал я, — будем по вечерам пить кофе и есть оладьи.

— Мне хочется чему-нибудь выучиться. Хочется, чтобы из меня что-нибудь вышло.

— Я мог бы немножко поучить тебя английскому и датскому.

— Хорошо. Но…

Волосы ее, золотистые и мягкие, издавали удивительный аромат. Никогда я раньше не замечал, какие у нее красивые уши.

— Мне хочется выучиться играть на чем-нибудь. Например, на гитаре.

— Я подарю тебе гитару, если летом наймусь на траулер селедку ловить и мне повезет.

— Ты? На траулер?

Она насмешливо посмотрела на меня.

— Шутишь?

— Нет, серьезно. Такой у меня план.

Кристин задумалась, покачала головой. Если я отправлюсь за селедкой, она с тоски умрет. Потом, я и комнату снял, так что придется за лето платить, даже если меня в городе не будет. Не выкину же я вещи на улицу — комод, диван, стол, книги. На хранение? Тогда надо, чтобы место хорошее было, а то вещи попортятся. А что, если мне не повезет, и я ничего не заработаю?

— Ты бы лучше потребовал прибавки или подыскал себе другое место. А селедку ловить — это не должность!

Я не хотел молчать как пень.

— Да, — пробормотал я, — это не должность.

Кристин вновь принялась разглядывать свои перчатки. Папа иногда сращивает: когда она собирается привести меня домой, дать им поглядеть на журналиста? Он сегодня говорил, что, наверное, мог бы кое-что для меня сделать, если я вступлю в партию. Он там в верхи вхож.

Я забеспокоился.

— Вступить в партию? В Народную партию? Нет, политика — это не для меня.

— Папа ведь тебе добра желает.

— Согласен.

— Тебе надо поскорее прийти к нам. Когда, по-твоему, ты сможешь купить новый костюм?

Я уклонился от прямого ответа.

— Видишь ли, когда я расплачиваюсь за еду и за комнату, у меня остается совсем немного…

— А как насчет радио? — перебила она. — Папа говорит, ты по радио должен выступать.

— О чем?

— О чем угодно. О чем хочешь! Папа говорит, там здорово платят, и реклама получается отличная. Ты должен выступать по радио, как другие журналисты, загребать деньги и стать знаменитым. Один журналист на этой неделе говорил по радио, долго-долго гундосил что-то — вроде бы о народной культуре. А ты ведь не гнусавый, не картавый, не шепелявый, голос у тебя для радио прекрасный!

Она подбадривала меня до тех пор, пока я сам вдруг не услышал, что говорю:

— Ладно, попробую написать для радио, не знаю только, примут ли.

— Да что ты! С руками оторвут! Кстати, сколько времени?

Я посмотрел на часы.

— Половина первого.

— Боже! А я обещала маме вернуться сегодня пораньше! — Она вскочила. — Милый, если пойдешь меня провожать, сотри с лица помаду!

Ночь стояла тихая, но было облачно и сыро, вот-вот мог пойти дождь или мокрый снег. Едва я попрощался с Кристин, как загадки человеческой жизни вновь завладели моими мыслями, странный голос без конца спрашивал меня, кто я такой, а другой голос непрерывно шептал: болван, размазня, трус! Я почувствовал, что, если сейчас лягу, мне будет не уснуть. В редакции «Светоча» лежала забытая мною книжка с намалеванным на обложке негодяем, и я отправился за ней — в надежде, что она окажется хорошим снотворным.

10

В редакции я задержался. Еще в феврале Вальтоур сказал, что надо использовать все хвалебные письма читателей, и регулярно печатал отрывки из них, особенно стихи доморощенных поэтов. Писем этих накопилось порядочно, сотни две с половиной, а кроме того, Сокрон из Рейкьявика лично получил массу посланий от своих поклонников — разумеется, не меньше сотни.

Шум от автомашин на Эйстюрстрайти почти стих, но какие-то пьяные молодцы распевали под окном песни Студиозуса. Не знаю, почему так получилось, но я снял пальто, сел за стол и принялся листать собрание хвалебных писем читателей «Светоча». Я пробегал глазами письмо за письмом, и одна мысль не давала мне покоя. Наверное, что-то у меня не в порядке, надо еще раз спросить свою совесть. Быть может, мои взгляды на жизнь устарели? Письма были от мужчин и женщин, горожан и крестьян, молодых и старых, богатых и бедных. Все классы общества прислали сюда своих представителей, некоторые — многих. Даже люди с высшим образованием — культурный народ — ощутили потребность, подписываясь на журнал, с похвалой отозваться о «Светоче».

Трижды мне попадались письма от людей, имена которых я знал с пеленок. Конечно, письма эти были мне знакомы, но я снова перечитал их, и притом внимательно. Одно было в стихах: «Деньги на подписку за год высылаю, веру христианскую вам крепить желаю. Сигюрвальди Никюлауссон, торговец, Дьюпифьёрдюр». Председатель тамошней сельской коммуны восторгался статьей Вальтоура о духовной свободе, однако при этом упоминал, что, по мнению его супруги, возглавляющей местное отделение Женского союза, в «Светоче» засилье мужчин. Где же наши замечательные поэтессы — такие, как Линборг Лейдоульфсдоухтир? Письмо сьеры Триггви из Стёдюдля было датировано так: «8 Martii, anno 1940»[87]. Сьера Триггви из Стёдюдля, длиннобородый старец, источающий благорасположение ко всем и вся, старый латинист и кладезь премудрости, коротающий долгие зимние вечера за чтением Сенеки, а весной отдыхающий за Овидием и Горацием, сообщал, что видел журнал в одном доме в Дьюпифьёрдюре, и с похвалой отзывался о нем; всякое доброе стремление — благо, все добрые стремления надо поддерживать; журнал призван, sine ullo dubio[88], сыграть выдающуюся роль в поднятии культуры нашего народа, и настоящим прошу вас выслать мне наложенным платежом все номера с самого начала. Macte virtute sunto artium promotores[89]. Мир вам.

Сьера Триггви из Стёдюдля…

Внутренний голос все шептал мне: что-то у тебя не в порядке, ты ни себя не понимаешь, ни других.

А другой голос вторил первому: если ты не можешь заставить себя спросить дядю Сигхватюра и жену его Адальхейдюр, кто был Йоун, кто был твой отец, то поезжай в Стёдюдль и поговори наедине с сьерой Триггви, пастором, который тебя крестил и конфирмовал.

Я перестал копаться в архиве «Светоча», не желал больше слушать таинственные голоса. Схватив датский журнал двухмесячной давности и вооружившись авторучкой и несколькими полосками бумаги, я начал переводить рассказ некоего Енсена или Хансена «Naar Kærligheden sejrer»[90]. Покойная бабушка говаривала, что верность долгу и трудолюбие — лучшее лекарство от всех бед. Труд облагораживает человека, повторяла она, работа приносит утешение опечаленной душе. Шефу перевод рассказа этого Енсена или Хансена был не к спеху, но тем не менее я работал долго и упорно, как если бы Вальтоур с нетерпением ожидал рукописи. Не знаю, облагородил ли меня этот перевод, но успокоить успокоил.

Ночь кончилась.

Я устал, меня начало клонить в сон, все сделалось безразличным, смолкли голоса, загадки человеческой жизни перестали волновать меня — во всяком случае, на время. И тут я услышал странный шум, который то усиливался, то стихал, то приближался, то удалялся. Еще несколько минут я писал, но при этом невольно прислушивался, пытаясь понять, откуда он исходит. Самолет? Нет, быть не может, произнес я вполголоса и подошел к окну. Никакого самолета я не увидел, а только тяжелое, мрачное небо, нависшее над серыми домами и безмолвной улицей. Светало. Шум превратился в далекое жужжание, оно постепенно замирало и совсем стихло. Я покачал головой и навинтил колпачок на авторучку. Что это я себе думаю, может, вообще спать не собираюсь? Я натянул пальто, сунул в карман книгу с негодяем на обложке, запер редакцию и отправился домой, на улицу Сваубнисгата.

О чем я думал? Где я находился?

Думал я, наверное, о девушке, с которой был обручен, а находился в начале Баункастрайти, когда где-то вдали вновь послышался странный шум и навстречу мне пронеслись два парня, торопившиеся словно на пожар.

— Военные корабли! Самолет!

Я остановился. Нет, быть этого не может, гнал я от себя услышанную новость, но все-таки решил убедиться собственными глазами, соответствует ли она действительности. Я побежал вслед за парнями и догнал их на вершине Арднархоудля[91].

Англичане? Немцы?

Я стоял на рассвете под статуей исландского первопоселенца и смотрел, как серые эсминцы вспарывают тихий залив. Они двигались гораздо быстрее, чем корабли нашего бедного народа — маленькие торговые суденышки да ржавые траулеры. Над эсминцами кружил самолет. Над гаванью кружили чайки. Словно в трансе, я слушал отрывистую речь незнакомых людей, сжимал в карманах кулаки и не мигая смотрел, как стальные корабли быстро и неотвратимо, словно гроза, подходят все ближе, рассекают зеркальную гладь проливов между зелеными островами, потом замедляют свое тяжелое движение, так что пена уже не вскипает у их носов, тихо скользят еще немного и бросают недалеко от берега якорь.

Когда Вальтоур попросил меня описать для читателей «Светоча» события этого утра, очень скоро выяснилось, что сделать я этого не в состоянии. Я, конечно, взялся за статью, написал несколько слов — два-три предложения, но тут сердце у меня заколотилось так, что я оставил эту попытку. Даже сегодня я прихожу в такое волнение, когда пытаюсь восстановить в памяти события этого весеннего утра 1940 года, что не могу связно рассказать о них. Видимо, я воспринял их не так, как мои собратья по перу. Кое-что я забыл, кое-что видится как в тумане, кое-что — словно искаженный образ на водной ряби. Я, отверженный обществом преступник, вспоминаю сегодняшним вечером, что стоял тогда у здания старого холодильника и смотрел, как утлая лодчонка — катер портового лоцмана — направляется к эсминцам, вернее говоря, смотрел, как под зияющими жерлами пушек отважно полощется на носу этого катерочка исландский флаг. Тут разразилась непогода, сначала посыпал град, затем повалил мокрый снег. Когда просветлело и открылась Эсья, удивительно белая, с голубеющими обрывами, кто-то сказал, что корабли английские. Вдруг в руках у меня оказалась мокрая листовка с заявлением на странноватом исландском языке, где, в частности, говорилось:

Сожалея о причиняемом беспокойстве, мы просим извинения в надежде, что это ненадолго.

Р. Г. Стёрджес, командующий

Слава богу, значит, это не немцы, не нацисты, сказал я себе. Но спокойно на душе у меня не стало. Например, я помню, что задохнулся, как в кошмарном сне, когда один из эсминцев подошел к причалу и отряды вооруженных солдат высыпали на берег. Вскоре они рассеялись по городу, окружили ряд домов, стали сгонять немцев. Иногда я следовал за мальчишками, бежавшими за этими нежданными гостями, иногда, словно бездомный, брел один. Было уже около восьми утра, когда я вдруг очнулся. Я находился в гавани, вокруг стояло множество народу. В просвете между весенними облаками сияло солнце. Неподалеку я увидел оборванного человечка, низенького, тщедушного, с жидкими усиками, в засаленной кепчонке, и узнал в нем Йоуна Гвюдйоунссона, уроженца Флоуи, мужа Йоуханны, близкой подруги Досси Рунки. Он стоял, заложив руки за спину и вытянув шею, с любопытством и удивлением взирая сразу на все — на солдат, бомбы, пушки, зенитки, пулеметы.

Отупелый и сонный, я отправился домой, на Сваубнисгата. У меня было ощущение, будто за несколько часов я постарел на много лет. Сквозь шум этого первого утра оккупации я услышал крик птицы-травника, но он не доставил мне радости. То чувство в моей груди, которое я сравнивал с часовым механизмом, бесследно исчезло. Осталось безмолвие. Остались лишь пустота и безмолвие.

GANGVIRKIÐ (AEFINTÝRI BLAÐAMANNS), 1955

Перевод В. Беркова

Наваждения (Из жизни журналиста)

(Роман)

Часть первая

1

Стоит ли продолжать? Стоит ли поздними вечерами записывать воспоминания, ворошить далекие события сороковых годов, заниматься откровенной игрой, то удивляясь, то грустя, то чуть ли не задыхаясь от злобы? Вдруг вовсе и не нужно сидеть над этими каракулями, лучше бросить на половине, разорвать написанное в клочки да сжечь и уж тогда спокойно смотреть в будущее, стараясь достичь душевного равновесия, которого я жажду вот уже столько лет и считаю самым драгоценным из всех благ? Кому-то может показаться, что я сдался, кому-то, но не мне, Паудлю Йоунссону из Дьюпифьёрдюра, никчемному газетчику, известному своим неумением жить. Жена, конечно, не раз спрашивала, что я такое пишу, но я всегда отвечал уклончиво: мол, и сам пока не очень-то знаю, придет время — прочтешь. Жена не любопытничала и не обижалась, мирилась с туманными ответами и позволяла мне спокойно работать вечерами. Ее заботливость и тихий нрав издавна помогали мне выдерживать писательские муки, молчание ободряло, а улыбка внушала мужество — до тех пор, пока я вдруг не понял, что лгал, обманывал нас обоих. Она наверняка считала, что я пишу — по крайней мере пытаюсь писать — книгу или даже роман, ведь многие воображают, что это под силу каждому. Я даже обещал показать ей рукопись, но как она отреагирует, увидев вместо романа воспоминания, исповедь? Что всколыхнется в ее душе при виде моих записок, при мысли о том, что я так и не доверил бумаге? Какой толк ворошить старое? Жена уснула. Я пробежал глазами последнюю главу — о весеннем утре 1940 года, о начале оккупации, потом отложил ее в сторону и подумал: хватит, ни строчки больше.

Месяц-другой я соблюдал этот обет — не прикасался к письменным принадлежностям и по возможности старался не думать о прошлом. Но вот два часа назад по небу пронеслись четыре истребителя, словно хищные птицы, покружили над городом, наполнив все на несколько минут жутким ревом, потом, блеснув серой сталью, повернули обратно на базу в Рейкьянес. Рев утих, но на душе стало тревожно. Я зашагал по комнате, посматривая на перо и карандаши, на секретер покойной бабушки, где хранил кое-какие вещицы. Там же была рукопись и бумага двух сортов. Немного погодя я выглянул в окно: небосвод был чист, от незваных гостей и следа не осталось. В вечерней вышине дремали серебристо-серые облака с багряными боками — красивые и безучастные, величественные, как народная песня. Жена, как видно, тайком наблюдала за мной, потому что спросила, не кончились ли у меня чернила и в порядке ли перо.

Я быстро снял колпачок с авторучки и попробовал перо на старом конверте — все в порядке. Далось ей это перо! С какой стати?

Моя жена не сидела сложа руки. Она вышивала дорожку с изображением поверженного дракона. Копье было уже готово, стежки лежали ровно и плотно. Взглянув на это традиционное женское рукоделие, я отложил ручку и заговорил о погоде.

— Какой тихий вечер. Может, выйдем на свежий воздух перед сном?

— Пожалуй. — Она воткнула иголку в дракона и подняла голову. — Почему ты больше не пишешь?

Я не был готов к ответу.

— Не пишу, и все, — сказал я наконец, пряча глаза. — Что же тут хорошего, если муж только и делает, что пишет, молчит как чурбан и допоздна не ложится спать, вместо того чтобы потолковать с молодой женой, развлечь ее, сходить в кино, послушать радио, почитать…

— …«Светоч»! — перебила она. — Да неужели кому из женщин интересно смотреть детективы и слушать эстрадных певцов?

Шутливые нотки в ее голосе откровенно намекали, что она не очень-то верит, будто ее муж оставил литературный труд лишь от заботливости и внимания к ней. Но я крепко уцепился за спасительную соломинку.

— Ну, мы могли бы читать книги, играть в шахматы, слушать пластинки, пригласить знакомых на чашку кофе или пойти в гости сами…

Она опять перебила:

— Разве мы этого не делали?

— Делали, — сказал я. — Иногда.

И все-таки, просиживай я целыми вечерами за писаниной, наша молодая семья ей бы скоро наскучила. Пришлось бы ходить на цыпочках и приглушать радио, чтобы оно не мешало мудрецу.

— А кто вчера вечером выключил выступление выдающегося поэта? — спросила она.

Я смутился и, глядя в окно, буркнул:

— Он не поэт, по крайней мере не выдающийся.

— Наш Арон Эйлифс не поэт? Попробуй заикнись об этом в комиссии по премиям!

Отложив рукоделие, жена встала, заглянула в соседнюю комнатушку, которую мы называли спальней, затем подошла ко мне, и мы стали вместе смотреть на золотисто-синее небо с розовыми облаками. Веселость прошла, и вид у нее был задумчивый.

— А тебе не скучно сидеть дома вечерами? — спросила она. — Небось надоедает, когда я читаю или шью?

Я отрицательно покачал головой, и мне невольно захотелось коснуться этой женщины. Я взял ее руку в свои. Вот оно — таинство жизни! Эта надежная и теплая рука, чуть обветренная от работы в саду, с белыми лунками на ногтях. А ведь когда-то эта женщина совершила проступок, связалась со злодеями, поддалась слепому влечению, как обычно пишут в газетах.

Жена шевельнула мизинцем и улыбнулась.

— Глупенький, если ты думаешь, мне надоело, что ты пишешь целыми вечерами, то это не так. Мне никогда не надоест. Ради бога, сиди хоть все вечера напролет.

Я промолчал. Мне казалось, что я был очень красноречив.

Она все шевелила мизинцем в моей ладони и смотрела на мирные облака. Потом, пошевелив другими пальцами, спросила, не устал ли я.

— Нет.

— Так что же?

— Ничего, — ответил я, но в следующий миг уже говорил, что это неправда, что я — невольно, конечно, — обманывал и себя, и ее.

— Ты о чем?

Да, мне было бы легче, если бы я не обещал ей дать прочесть писанину, что лежала в ящике секретера. Все равно ничего не выходит, только бумагу перевожу, думал я. По правде говоря, надо бы сжечь эту никчемную, путаную рукопись, бросить все и поискать более полезное занятие. А то лишь зря теряю время.

— Может, радио послушаем?

— Я говорю вполне серьезно, — сказал я.

С минуту жена задумчиво смотрела на облака, но пальцы в моей ладони уже не шевелились.

— Тебе самому решать, писать или нет. Из-за меня одной бросать не надо. И не думай, показывать не обязательно. Я же не советуюсь с тобой, как вышивать.

— Писать не стоит.

— Может, и жить не стоит? — В голосе жены вновь послышалась насмешка.

Я промолчал.

— Ты сказал, что разговариваешь сам с собой. А знаешь, что я думаю? Иногда нужно говорить с самим собой. Мне почему-то кажется, тебе это на пользу.

На пользу? Торопливо разжав ладонь, я напомнил ей о хорошей погоде и о том, что мы хотели пройтись. С какой стати мы ждем?

Мы вышли на свежий воздух, только на этот раз далеко не ходили, прогуливались по соседним улицам, любовались деревьями и декоративными растениями в садах. Завидев необычный цветок, стройную рябину, кудрявую березу или молодую ель со светлой хвоей на вершине и кончиках ветвей и с темно-зеленой — у ствола, мы в тихой радости останавливались и даже отваживались заглянуть через солидные ограды, чтоб сполна вкусить это чудо. Говорили мало. Разве что обращали внимание друг друга на редкий цветов или метелочку, на то, что верхние побеги рябины вот-вот дотянутся до крыши или что березка взята, вероятно, из — Халлормстадюрского леса, а елочка с прошлого года подросла и, если ничего не случится, лет через двадцать пять станет совсем взрослым деревом. Густеют синие тени, алый вечерний свет заливает улицы и сады, наполняя волшебством столбы дыма и зажигая огнем оконные стекла. И все же красота и радости жизни лишь на время отвлекли меня от мысли о моей преступной пассивности, о нашей общей вине.

Жена остановилась у какого-то сада, оперлась на невысокую каменную ограду и какое-то время смотрела на живописные клумбы и темно-зеленые кусты. Законный владелец этого великолепия, лысый и откормленный, сняв пиджак, толкал перед собой грохочущую косилку по маленькой лужайке перед домом. Едва жена коснулась его собственности — шероховатой стены, он перестал косить, исподлобья глянул на нас и вроде бы ощетинился, но потом покатил машинку дальше.

Голова, будто телеграф, принялась вдруг отстукивать срочные депеши. Где я видел этого человека? Где слышал, как он выступал? Вспомнил: на свадьбе, на великой свадьбе у самого Сокрона. Жена, показывая на один из кустов, что-то говорила. Я отвечал неопределенно. Для меня уже не существовало ни красивых листьев, ни газонов — перед глазами был уставленный яствами стол, спиртное и бокалы, бутылки белого и красного вина, бутылки с вермутом, ликером, коньяком, виски и даже пузатые и длинные — с шампанским. Фрак сидел на нем плохо, речь была набором глупостей. А сейчас он повернул назад, случайно ступил на клумбу, злобно выругался и стрельнул в нас глазами. Кто бы мог подумать, что наше присутствие будет ему так неприятно, что он узнает меня в лицо, узнает нас обоих и весь перекосится от одного нашего вида? Разве не крылось в его взгляде мрачное недоверие: дескать, что они тут вынюхивают у садовой ограды? На что показывают?

Вздор, подумал я, нелепые выдумки! Просто этот человек устал от тяжелого трудового дня, да и в садоводстве он новичок, а прохожие зеваки его совершенно не интересуют. Хозяйка небось выгнала его на этот вот газончик — ведь соседи только что подстригли у себя траву. А может, они вчера были в гостях и поздно легли? Или его что-то разочаровало — жизнь иммигранта, надежды быстро разбогатеть, результаты местных выборов, очередной кавалер Рыцарского креста? И по правде сердится этот человек отнюдь не на Паудля Йоунссона и его жену. Что я знаю о нем? Может, он просто неважно себя чувствует? Ведь на шестом десятке подступает старость, и, даже если у вас железное здоровье, хворь дает себя знать, появляется некоторая нервозность, на душе кошки скребут, мучает ревматизм, одолевает бессонница или, наоборот, нестерпимая сонливость. А может, у него нелады с пищеварением? Или сердце пошаливает? С такими сочувственными мыслями я медленно отошел от ограды.

Радость вечера была омрачена. Взгляд этого человека не оставлял меня, недавние события явились мне будто в зеркале, проповеди покойной бабушки о христианской морали и вечности бытия переплетались с никчемной головоломкой о скоротечности человеческой жизни, о смысле ее или бессмысленности на нашем шарике, таком маленьком в просторах Вселенной. И жуткий грохот, ворвавшийся в тихий вечер, тоже не способствовал душевному равновесию. Самолеты летели с юга, на этот раз их было два. Раскатистый рев реактивных моторов стремительно приближался. Сперва это было как штормовой хрип прибойной волны, а потом — оглушительный грохот, свист и скрежет, до тех пор, пока самолеты вновь не умчались в золотистое поднебесье на запад, в сторону ледника.

— Только их сегодня и не хватало! — воскликнула жена. — Им что, приказано так низко летать?

— Кто их знает.

— Наверно, просто хвастаются. — И, уже иронизируя над пилотами иностранных держав, она добавила: — Мигом всех лошадей распугают на мысе Снайфедльснес.

— Бедняги, скучают, поди, — сказал я.

— Черт бы их побрал!

С этими словами мы отправились домой, потом пили чай на кухне, говорили об огороде, решили, если погода позволит, выбраться на выходные в Тингведлир[92]. Когда жена мыла чашки, меня вновь охватило беспокойство. Я ушел в комнату, сел за стол, взял ручку и принялся писать совсем так же, как в бытность мою журналистом. «Дело мастера боится», — говаривала покойная бабушка. Жена легла и наверняка заснула, я же еще долго и подробно расписывал сегодняшний вечер, небогатый на события, короткую прогулку молодой четы. А в голове по-прежнему вертелся вопрос: продолжать воспоминания или нет? Если бросить это занятие и сжечь рукопись, которая спрятана в нижнем ящике секретера, то жена явно подумает, что я уничтожил какой-нибудь роман и полагаю сочинить новый, получше… Как-никак все это похоже на проявление писательской неудовлетворенности и требовательности к себе. Вечером, когда мы стояли у окна и жена шевелила пальцами в моей ладони, она даже не подозревала, что их тепло напомнило мне о ее падении, внезапно воскресив в памяти образ молоденькой девушки, которая когда-то давно шевелила пальцами в моей ладони. И, наверное, она не поверила, что я потерпел поражение, сдался на полпути, сжег неоконченный труд, целью которого было распутать клубок человеческой жизни и странных ее событий, но главное — понять самого себя. Или жена понимает больше, чем я думаю? Что она сейчас сказала? А вот что: «Мне кажется, тебе это на пользу!»

На пользу?

Мне действительно лучше думается, когда передо мной лежат листы чистой бумаги, а в руке карандаш или ручка. Но это, конечно же, дурная привычка, точнее, недостаток, происходящий от работы в журнале. Когда слова обретают зримые формы, они вдруг начинают жить самостоятельной жизнью и порой могут оказаться такими же опасными для их автора, как динамит для неопытного взрывника, сеть для форели или оконное стекло для мухи. Да и вообще, оглядываться — дело далеко не безопасное, по крайней мере для жены Лота это плохо кончилось[93]. Писать мемуары на пользу старикам, несчастным, больным людям либо тем горемыкам, что коротают долгие годы в темнице. Писанина для них все равно что развлечение. Но мне, мужчине в расцвете сил, счастливому молодожену, чьи будни полны трудов, человеку, который почти перестал вскакивать ночами в кошмарном испуге, — мне подобные утехи не нужны. С какой же стати я начал ворошить события давних сороковых годов? Что вынуждает меня брать ручку и поздними вечерами освежать в памяти то, что происходило со мной и другими?

Многого я тогда не понимал, но и до сих пор, как бы я ни ломал голову, некоторые события остаются загадкой. И почему я в свое время не прислушался к голосу собственной совести? А ведь он шептал мне, что многое поставлено на карту. Однако к тому времени я уже успел приобрести скверную репутацию и прослыть преступником. Я взялся за перо, чтобы распутать клубок, чтобы спокойно оценить проступок, совершенный моей женой незадолго до вступления в брак, и решить, справедливо ли говорят о ней окружающие, называя ее одновременно фурией и заблудшей овечкой.

Мне все же стало ясно, что я бы никогда не взялся за воспоминания, которые прячу в ящике секретера, если бы у меня вдруг не заболело плечо. Я не мог забыть, что у меня целых два дня болело плечо. В голову втемяшилось, что меня побил отец. Когда я был маленьким, покойная бабушка говорила, что отец погиб за полгода до моего появления на свет, но мне казалось, она выбрала такое объяснение по просьбе моей матери либо из-за каких-то сомнительных эпизодов в жизни этого человека. В ответ на мои расспросы о его смерти она лишь вздыхала: «О, это была катастрофа». А когда я хотел узнать о его происхождении и родственниках, она переводила разговор на другую тему или, пряча глаза, упорно молчала. Покойная бабушка была правдивой женщиной и не умела притворяться, поэтому я рано понял, что история смерти моего отца покрыта мраком, и старался воздерживаться от расспросов. Примирился с тем, что он умер так же давно, как и моя мать. А все же странно, что я не мог ничего выведать ни у бабушки, ни у жителей хутора Грайнитейгюр, ни у кого другого. Об отце не напоминало ничто, не уцелело ни одной вещицы, которую бы он держал в руках, — ни складного ножа, ни книги или фотокарточки, и я так и не узнал, кто были его родители. Иногда, оставаясь один, я думал о нем, мысленно рисовал его образ, воображал себе этакого здоровенного морского волка, благородного героя, видел, как он гибнет в страшный шторм, как смотрит в глаза смерти, как спасает людей с полу затонувшего суденышка. А иногда я, наоборот, испытывал холодность к этому погибшему отцу, после которого не осталось никаких следов, кроме сочувствия в моей душе. Когда же я вырос, то заподозрил, что история моих родителей каким-то образом могла бы меня скомпрометировать, потому ее и обходят молчанием. Разное приходило мне на ум в детстве, но все же у меня никогда и в мыслях не было — ни наяву, ни во сне, — что отец мог оказаться в живых… и уж тем более не мог я предчувствовать, что однажды он кинется на меня, бледный от бешенства, и так сурово поколотит, что у меня будет два дня болеть плечо.

На пользу?

Как знать.

Выдвинув ящик секретера, я взял верхнюю страницу и прочел последние слова, написанные несколько месяцев назад: «Сквозь грохот этого первого утра оккупации я услышал птичий крик, но он не доставил мне радости. То чувство в моей груди, которое я сравнивал с часовым механизмом, бесследно исчезло. Осталось безмолвие. Остались лишь пустота и безмолвие».

Я вспоминал весну 1940 года, и вновь меня обуревали сомнения: как быть — продолжить, пойти на попятный или пуститься во весь опор вперед, работать над рукописью или оставить ее незаконченной? Если перебирать события прошлого, припоминать давно ушедших людей, мне обязательно придется затронуть и весьма важный период — военные годы, когда тот маятник в груди, который отсчитывал для меня ход времени и существование которого я объяснить не мог, впал в оцепенение, остановился, как бабушкины часы — подарок Женского союза Дьюпифьёрдюра. Мне часто кажется, что годы войны миновали как сон, я будто стремительно пронесся по незнакомой, причудливо изменчивой местности. Луна выглядывала из-за облаков, а иногда сверкал холодный проблеск молнии, вызывая раскаты грома и выхватывая из темноты скалы с привидениями и эльфами, таинственные норы, Омуты Утопленников, Скалы Висельников — словом, все атрибуты народных саг и преданий. Когда я поздними вечерами размышлял о том времени, о привидениях и колдунах, о событиях, происходящих здесь, на краю света, мне становилось ясно, что одаренные люди, например писатели и историки, почерпнут отсюда богатый материал, которого хватит на множество книг. А я — возьмись я продолжать спрятанную в секретере рукопись — смог бы восстановить по памяти лишь обрывки событий и туманные образы тех времен. Я бы вытащил рыбешку вместо кита, описал беспорядочные эпизоды моей жизни, гораздо более мелкие, чем те, которые настоящий писатель использовал бы просто для связи. Да, плохо быть чем-то вроде забавных часов военных времен — подарка Женского союза. Жалкое это занятие — искать в кузнице угасшие искры, прислушиваться к затихшему шуму. И если бы я не смотрел в будущее с надеждой…

Не закончив этой мысли, я подумал, что если твердить одно и то же, повторять старые вопросы, то я так и не сдвинусь с места. Я снова вынул рукопись из ящика, заглянул в нее, и снова воспоминания захлестнули меня. Туманные образы понемногу прояснились. Вот Вальтоур усаживает меня за работу, Эйнар Пьетюрссон — он же Сокрон из Рейкьявика — зовет на свадьбу, Финнбойи Ингоульфссон так жутко улыбается, что мороз пробегает по коже.

Я посмотрел на часы и встряхнул головой. Тихая светлая ночь середины лета, скоро рассвет. Небо над спящим городом начинает розоветь. Если бы не завтрашний рабочий день, я бы немного прошелся по пустынным улицам и послушал дроздиную заутреню в росистых садах. Но вставать надо рано, поэтому я собрал бумаги, решительно запер секретер и лег спать. Не знаю, почему так вышло, но я вдруг почувствовал, что должен писать дальше и, заглядывая в самого себя и других, терпеть до конца.

2

Столовая хозяйки Рагнхейдюр славилась двумя играми, в которых далеко не всем посетителям заведения удавалось добиться успеха. Это были две почти одинаковые коробочки длиной с ладонь и поглубже обыкновенного пенала. Вместо крышки вставлено стекло. В одной каталось несколько блестящих дробинок — кажется, девять, — и поле было перегорожено так, что требовалась немалая ловкость, чтобы закатить дробинки на места. Другую коробочку населяли три оловянные мыши размером чуть крупнее паука и сказочный жестяной кот, воинственно притаившийся в углу — не то привинченный, не то посаженный на клей. Предполагалось, что мыши должны прятаться в убежище — запутанной норе с узкими дверцами, похожими на опрокинутый наперсток. Однако безногие мыши знай себе шныряли на крохотных колесиках по полю и, казалось, своей норы боялись не меньше, чем кота. Посетители считали, что и с мышами не так-то просто управиться, а с дробинками и того сложнее.

Однажды, в июньское воскресенье 1940 года, я сильно опоздал на обед, и хозяйка, не сдержавшись, сказала, что примет меры, если я и впредь буду красть у нее время по выходным.

Уж не знаю, какие меры были у нее на уме, но я все же, стараясь загладить вину, объяснил, что задержался на кладбище.

— О-о… — Она сделала большие глаза. — Зачем ты ходил туда?

Я сказал, что особенных дел у меня там не было, просто хотелось прогуляться в тени деревьев и полюбоваться цветами среди древних могильных плит.

— Может быть, Богге тоже хочется пройтись по свежему воздуху, — заметила хозяйка. — А тебе и дела нет, что мы здесь надрываемся. Ой, да уже второй час!

Я еще раз попросил ее не сердиться, ведь я никогда раньше не бродил по кладбищу и сегодня вправду немного увлекся. Там столько зелени, и памятники знаменитостям не скоро обойдешь.

— Ну и что из этого? — Хозяйка сделала вид, что не слышит моих извинений, и обиженно, не глядя на меня, расправила скатерть. Щеки у нее раскраснелись, а лицо полностью утратило то божественно-спокойное выражение, которое шло ей не меньше, чем белоснежный фартук. — Все работай и работай на вас, — раздраженно продолжала она, качая седой головой. — Ну вот, теперь еще и котлеты подогревать!

Я смиренно попросил ее не делать этого и подать их холодными. А также поспешил сообщить, что принес деньги, и извинился за то, что уже который день начисто забываю уплатить за текущий месяц.

— В расчетах, дорогой Паудль, ты пунктуален, но я не о том, — сказала она немного мягче, — а обо всей этой кутерьме, которая стоит нам нервов и здоровья. Незачем биться головой об стену: жизнь есть жизнь, и никуда от нее не денешься. Котлеты и соус, Паудль, я бы, конечно, разогрела, но каша и так сойдет, хоть и подостыла маленько. Она с ревенем.

Часы мерно тикали на резной полке, на кухне гремели тарелки, чашки, ножи, вилки и ложки, из крана лилась вода, Богга напевала. Последние посетители уже разошлись, остался только некий Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон. Это был красивый бойкий юноша моего возраста, курчавый и загорелый, большой говорун и любитель пооткровенничать. Звали его просто Гулли. Уютно устроившись в углу, в протертом кресле у круглого курительного столика, он читал «Светоч» и время от времени подливал себе кофе. Когда я вошел, он кивнул мне, а едва Рагнхейдюр принялась корить меня за опоздание, быстро поднял голову, но встревать не стал, только подмигнул мне, когда хозяйка заспешила на кухню. В ожидании обеда я исподволь рассматривал Гулли, слушал тиканье часов и пение Богги. Он был помолвлен с одной молодой девушкой и даже носил кольцо. Вчера вечером мы вышли отсюда вместе, и он почему-то стал говорить мне, что ему нужно заскочить на Баункастрайти и купить там кое-что необходимое. Я спросил, что же ему так необходимо, и он сказал об этом столь же просто и небрежно, словно речь шла о спичках или билетах в кино, а я буквально онемел. Я знал об этом товаре, к примеру читал о нем в какой-то переводной научно-популярной книге — кажется, ее написал некто ван де Велде, — и все же откровенность, я бы даже сказал, бесстыдство попутчика ошеломило меня. Вдобавок я совершенно не ожидал, что подобным товаром торгуют в определенном месте на Баункастрайти. Я вспомнил покойную бабушку, разные христианские заповеди и правила, но мое молчание не смутило Гулли, наоборот, он уже уверял меня, что человек он бедный и не имеет возможности создать семью еще года два-три по крайней мере. «И да не будем воздержанна, — сказал он без стеснения, — мы же не старики!» Он считал бессмысленным покупать этот столь необходимый ему товар в розницу, ведь оптовая цена куда ниже. И вообще стоило бы закупить этот товар на валюту, а потом перепродать на досуге и таким манером стать на ноги. «И как это я раньше не додумался!» — воскликнул он. Когда мы прощались вчера вечером, он был убежден, что заработает кучу денег, если сумеет достать валюту.

Я медленно жевал теплые котлеты, подозрительно сдобренные пряностями, а Гулли меж тем отбросил «Светоч», взял знаменитую коробочку с дробью и начал быстро трясти ее. Еще бы, ведь по ловкости рук ему не было равных. Одни говорили, что ему следовало бы стать хирургом, другие — портным или часовщиком. Покончив с дробинками, он принялся за мышей, ловко загнал их в укрытие, потом закурил сигарету, выпустил несколько колечек дыма и тяжело вздохнул.

— Черт побери! Жаль, не знаю я английского!

Я с изумлением уставился на него, не зная, что сказать, а Гулли досадливо взмахнул рукой и нахмурился. Вид у него был такой, будто он прогадал в своих коммерческих операциях.

— Сколько нужно времени, чтобы выучить английский? — спросил он. — Месяц?

— Если хочешь хорошо, то много лет, — ответил я.

Гулли заерзал в кресле.

— Ну, это мне ни к чему, — сказал он, стряхнув пепел. — Сколько нужно, чтобы суметь объясниться?

— Это зависит от многого, например от способа изучения, от учителя и самого ученика.

Гулли некоторое время обдумывал мои слова, потом опять выпустил голубые кольца дыма. Я доедал переперченные котлеты и думал, что у него на уме, видно, какая-то торговая сделка и для ее осуществления ему нужно написать по-английски письмо и заказать товар. Отбросив со лба кудри и поправив галстук, он отряхнул рукав и твердо сказал:

— Пора выбиваться в люди.

Я промолчал.

— Ты-то уж мастер в английском. Долго учил?

— Начал сразу после конфирмации, — ответил я и честно рассказал, что, конечно же, владею этим языком не свободно; правда, иногда читаю книги и перевожу для газеты романы с продолжениями, но часто мне не хватает слов, и я постоянно заглядываю в словарь.

Гулли с сомнением посмотрел на меня.

— Солдатню понимаешь?

— Не говорил с ними.

Выпустив вместо колец струйку дыма, Гулли сказал, что ему не по карману выбрасывать деньги на курс английского. Лучше он попросит учебник у брата своей невесты и постарается выучить английский самостоятельно, будет учить каждый вечер как проклятый, даже по выходным.

— Ну, как мой план? — спросил он.

— Годится.

— Разве я не смогу объясняться уже через несколько недель?

— Конечно, сможешь.

— Я не глупее других… и ведь нужно что-то делать, а то не пробьешься. Какого черта сидеть сложа руки!

Мы оба помолчали, потом он добавил:

— Разве это жизнь — работать в какой-то дыре и торговать пуговицами и подштанниками? Да если б я захотел, то еще прошлым летом стал бы переводчиком с английского.

— Где?

— В войсках!

Загасив сигарету, Гулли вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате. Он слышал про двух парней, которые уже стали переводчиками в войсках и на днях уехали на север — не то в Акюрейри, не то в Сиглюфьёрдюр. Один из них — его родственник, учился, черт, в университете на юриста. Другой — приятель этого родственника, тоже студентишка, не то Стейндоур Гвюдбрандссон, не то Гвюдбьёрднссон. Так или иначе, а Гулли точно известно: деньги они гребут лопатой, причем делать ничего не надо, ей-богу ничего, ну разве только языками чесать с офицерами и в бридж дуться. Знал бы он, что англичане оккупируют страну, то еще прошлой зимой взял бы да выучил английский, стал переводчиком и загребал кучу денег. Но кто знал, высадятся они весной или нет? Не поймешь, что у них на уме, у этих ослов!

Гулли остановился у окна, жесты его были более энергичны и высокомерны, нежели обычно.

— Если буду учить каждый вечер как сумасшедший, — продолжал он, — так неужто недели через две не заговорю?

От предсказаний я воздержался, зачерпнул холодной каши с ревенем и ответил примерно так:

— Опыт показывает, что один осваивает английский быстро, другой — медленно, третий — никогда. Вероятно, без нескольких уроков у хорошего преподавателя все же не обойтись.

Гулли перебил меня:

— Выбрасывать деньги на учителей, когда кругом полно англичан! Ну уж нет, спасибо, я не такой дурак! Познакомлюсь с солдатами и так потихоньку выучусь языку. Чтобы болтать по-английски, они сгодятся, пропади они пропадом! И разрази меня господь, если я не выгадаю от этого знакомства! Буду покупать дешевые сигареты, пиво и виски, а после продавать с наваром. Ведь глупо не извлечь выгоды из присутствия этих людей. Британская империя пока не обнищала!

Он взглянул на часы и торопливо причесался. Мину преуспевающего коммерсанта как ветром сдуло. Он обещал невесте сводить ее во «фьорд», а уже вечереет, и она рассердится, если придется ждать.

— Я совсем заболтался, — сказал он, стряхнул с пиджака волосы, простился и, насвистывая, выбежал на улицу.

Покончив с кашей, я принялся размышлять о том, отыщет ли искренний и бойкий юноша счастье на этой пылинке во Вселенной. Гоняются за ним все, но достается оно не многим. В зал, переваливаясь, вошла за грязной посудой Богга. Эта женщина лет пятидесяти, весьма плотного телосложения, с уже поредевшими жесткими волосами, никогда не знала мужчин. У нее были красные пальцы, большой нос и широкий рот. Она вечно напевала и вечно обливалась потом, ведь работы в кухонном чаду с утра до вечера невпроворот, да еще пар и духота. Многим посетителям столовой нравилось откровенничать с Боггой о супружеской жизни и любовных похождениях, пошлепывать ее, щекотать, притворяться, будто они давно добиваются ее руки, уж и кольца в карманах носят, или спрашивать, не пойдет ли она к ним на время экономкой, разумеется при любезном обращении. Богга сердито фыркала и бранилась, смеялась и распевала, называла на «ты» всех, кто позволял себе вольности, а на «вы» — тех, кто воздерживался от приставаний и сомнительных забав, косилась на них голубыми водянистыми глазами и вроде бы не понимала такой «болезненной» сдержанности.

— Гулли уже улетел? — спросила она.

— Да.

Она взяла его чашку с курительного столика, стрельнула глазами по номеру «Светоча», по мне, по недоеденным котлетам, а потом спросила, будто вспомнив о чем-то:

— И куда же он подевался?

Я недоуменно посмотрел на нее.

— Да я о романе в «Светоче»…

Она, мол, увлеклась им с самого начала, читала в постели по вечерам, недолюбливала одних героев и обожала других.

— Дальше-то что будет? — спросила она как бы саму себя. — Сойдутся они или нет?

Я вызвался рассказать ей по памяти самые интересные эпизоды романа, но она отчаянно завертела головой, словно я нес несусветную чушь, — зачем-де какой-то пересказ, если можно прочесть все маленькими порциями. Ей так удобнее.

— Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, — напевала она, собирая со стола посуду. — Не верю, что он убийца.

— Кто?

— Георг.

— Нет, он точно не убийца.

Богга покачала головой, сдержала нечаянный зевок и сказала, обращаясь к котлетам, что гораздо интереснее прочесть роман самой, а он вот-вот опять появится в журнале.

— Сейчас я принесу вам кофе. — И она исчезла на кухне.

Когда грохотали самолеты, спокойного тиканья часов не было слышно. А потом время вновь начинало утекать по каплям. Я встал, подошел к окну и стал смотреть на внутренний дворик. Все там говорило об аккуратности и рачительности владельца, каждый квадратный дюйм земли был возделан, ни одного неплодоносящего дерева, ни одного декоративного цветка или кустика — сплошь полезные растения, солидные картофельные грядки и два-три хороших сорта капусты. Особое место было отведено под ревень. Глядя на ревеневое великолепие заднего двора, я думал и о том, что кухня здесь, по мнению некоторых, с весны не только ухудшилась, но стала еще однообразнее. Вот уж полмесяца изо дня в день каша с ревенем — то пожиже, то погуще, иногда украшенная редкими изюминками, припудренная корицей или сдобренная гвоздикой, но всегда не больно сладкая. Меня это удручало. Глядя в окно, я думал, что через недельку-другую благословенное лето пойдет на убыль, а через два с небольшим месяца совсем кончится, и земля пожелтеет. И мне вдруг представилась собственная жизнь: впереди беспросветное затворничество, чуть ли не круглые сутки работа в редакции, чтение рукописей, правка корректуры, переводы, беготня и суматоха в грохочущей типографии. И дважды в день кислая каша с ревенем — то погуще, то пожиже.

— Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, — напевая, Богга подковыляла к курительному столику. — Вот и кофе.

Я поблагодарил и устроился в кресле, где раньше курил Гулли. Перебрался туда вместе с кофе.

— Ля-ля-ля… Что, остыл? — спросила Богга.

Удивленный такой заботливостью, я отхлебнул кофе.

— Нет, в самый раз.

— Ну и хорошо… Я оставлю кофейник, вдруг вам захочется добавить.

Еще раз поблагодарив, я спросил, где найти Рагнхейдюр, ведь нужно расплатиться.

— Она у себя, переодевается, скоро выйдет, — сказала Богга, но не побежала сразу на кухню, а, скрестив на груди руки, уставилась двоими водянисто-голубыми глазами в окно. — Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, отличная погодка, — пропела она. — Вот будет дело, если он окажется настоящим мужчиной.

— Что? О ком ты?

— Ну Дик, или как его там, — ответила она, имея в виду героя романа из «Светоча». — Я, конечно, не судья этому иностранцу и его поступкам, только мне все же кажется, что ради такого дела он мог бы и соврать. Неужто ему впрямь так противно? А если б он не в наручниках был, Дик этот?

— В общем он парень не промах.

— А мне даже в голову не приходило. Не думала, не гадала… Но разве девушка…

Она осеклась, сдерживая любопытство, потом глянула на запятнанную скатерть и повторила, что получит гораздо больше удовольствия, если спокойно и не торопясь прочтет роман сама. Но все же поинтересовалась, длинный ли он и когда закончится.

— Едва ли раньше октября-ноября, — сказал я.

— Обман всплывет, и все мало-помалу прояснится, ля-ля-ля, мне спешить некуда, пускай другие спешат, — пропела она и вперевалку ушла на кухню.

Подлив себе кофе, я взял с курительного столика одну из игр и начал загонять мышей в нору. Это у меня получилось далеко не сразу. Я был вовсе не так ловок, как Гулли, редко пробовал силы в этих забавах, вдобавок мысли были заняты другим — тем, что лето проходит и погода скоро испортится, Стейндоур Гвюдбрандссон работает переводчиком у англичан, Кристин, моя невеста, уже третью неделю не звонит и не заходит. На сердце у меня стало неспокойно, тем более что оловянные мыши все время пролетали мимо норы, а иной раз даже наталкивались на жестяного кота — воплощение самой смерти. В конце концов мне удалось-таки упрятать мышей в нору, и лишь тогда на сердце полегчало, будто я вправду спас мышек от жуткой опасности, буквально вырвал трех отчаявшихся бедняжек из когтей смерти. Я глотнул кофе, взял игру с дробинками и, посмотрев на часы, загадал, что если сумею загнать дробинки по местам за пять минут, то сегодня вечером меня навестит Кристин. Я попробовал начать так же, как Гулли. Резко встряхнув коробочку, я дал дробинкам свободно покататься, а потом принялся щелкать по крышке большим пальцем, то сильно, то полегче, — но безуспешно. Две-три дробинки постоянно упрямились. На исходе четвертой минуты в предчувствии поражения у меня сильнее забилось сердце, и тут моим страданиям был положен конец. В комнату с обычной суетливостью женщин из народа вошла хозяйка, причесанная и отутюженная, в нарядном национальном корсаже.

— A-а, Паудль, ты хотел расплатиться.

— Да. — Я поставил коробочку с дробью на курительный столик, искренне довольный, что таким образом освободился от обязательств. Ни доводить до конца эту глупую игру, ни размышлять, подобно суеверному старику, о том, как она повлияет на мою судьбу, теперь было не нужно.

— Читала вчера твою статью, — сказала Рагнхейдюр, кивая на журнал. — Очень она мне понравилась.

— Какую статью?

— Разве ты не Сокрон из Рейкьявика?

— Нет, это другой.

— Как его зовут на самом деле?

— Не знаю, это секрет.

— А статья все же хороша, кто бы ее ни написал, — вздохнула Рагнхейдюр и подбоченилась. — Конечно, их можно только пожалеть.

— Кого?

— Ты что, не читал статью?

— Нет.

Рагнхейдюр сделала большие глаза, точь-в-точь как раньше, когда узнала, что я был на кладбище.

— Ну и дела! Ты хочешь сказать, что журналист не читает собственного журнала?

Я вынимал деньги из бумажника — подарка ко дню конфирмации — и плел что-то несуразное: мол, сотрудники «Светоча» распределяют между собой обязанности, я, например, перевожу на исландский романы и собираю анекдоты, а Сокрон из Рейкьявика пишет статьи.

— Вот, пожалуйста, — сказал я, протягивая деньги.

Рагнхейдюр тщательно пересчитала их и поблагодарила.

— Прочти статью, пока я занесу это в книгу, а потом у меня еще разговор к тебе есть.

«Собственный журнал»? Я взял со столика «Светоч», отыскал творение Эйнара Пьетюрссона и стал читать:

Наши защитники

Сегодня мне хотелось бы затронуть один важный и широко дискуссируемый в наши дни вопрос. Разумеетца, речь пойдет о наших защитниках. Отдадим должное справидливости и не будем спешить с выводами, основанными лишь на имоциях. Не судите, да не судимы будете — так завещал мудрец.

Пресса уделяет защитникам большое внимание. Некоторые воспренимают англичан спокойно, а другие буквально кипят при мысли о том, что они якобы пленили нашу Горную королеву[94]. Однако истина в другом. Англичане пришли сюда, чтобы защитить Горную королеву от немцев, ибо мы сами не смогли бы этого сделать. Подобная опирация стоит больших денег. Подумать только: переправить на кораблях в Исландию тысячи солдат, вооружение для них и даже авиацию, да еще взять чужую страну под защиту! Такое благородство, такая самоотверженность достойны, самой горячей благодарности. Это ясно каждому, кто трезво и объективно оценивает ситивацию.

Им несладко

Впротчем, есть и другой момент, о котором мы не в праве забывать, говоря о наших защитниках. Климат ихней родины гораздо теплее нашего. Теплая погода кажется им холодной, а моросящий дождик — ливнем. Не очень-то весело сейчас воевать и нелегко проститься с матерью, отцом, женой и дитем, невестой, братьями и сестрами, друзьями, любимой футбольной командой, наконец, не такая уж роскошь — столь долго идти на военном корабле по морю и еще дольше жить в чужой холодной стране, спать на полу в школах и в промозглую погоду ютиться в палатках. Я лично говорил со многими из военных — как с рядовыми, так и с высокими офицерскими чинами, — все они скучают за домом, хотя, разумеетца, останутся защищать Горную королеву. Среди них есть дворяне и знатнейшие лорды, у которых на родине прекрасные виллы, автомобили и жены, чьи фотографии хранятся в бумажниках. Мне их показывали. Другие хоть не лорды, но просто очень богатые и холостые. Такие люди навряд ли привычны к условиям вроде наших.

Чашка кофе и гостеприимство

Вместо того чтобы судить скоро и не право, лучше подойти к этому вопросу благоразумно. Гадать тут нечего. Англичане в этой холодной стране черезвычайно хорошо относятся к исландцам, да еще тратют большие деньги на наш маленький народ, верящий в христианскую мораль и демократию. «Окажись мы в Норвегии, у нас не было бы такой свободы», — сказал мне на днях один интиндант. И если у исландцев не найдется ни слова благодарности защитникам, то позор Горной королеве. Тем хуже для них.

Долгие мидитации убедили меня, что нет сейчас ничего более ценного, чем доброе старое исландское радушие. Почему бы всем нам не попробовать побеседовать с нашими защитниками, даже если кое-кто будет попервоначалу буксовать в английском? Почему бы в ненастье не позвать их вечером из сырых палаток, не пригласить, как подабает по законам гостеприимства, на чашку кофе? Пущай у себя в Англии они привыкли к чаю, но такое внимание и любезность в военное время, конечно же, пришлись бы нашим защитникам по сердцу. Разумеетца, никакой роскоши мы предложить не можем, но лепешки и оладьи у нас готовят все…

Тут я отложил журнал, не дочитав до конца статью коллеги. Вспомнилось, как прошлой весной я однажды вечером увидел в кафе франтоватого мужчину. Это был Эйнар Пьетюрссон, он же Сокрон из Рейкьявика. Я слышал, как он с чопорным видом говорил своим спутникам — двум высокомерным немцам: «Genug Tischen! Tischen genug!»[95]

В комнату вошла Рагнхейдюр и сразу направилась к окну посмотреть в огород на капусту, грядки картофеля, ревень. Тихо, слышно было лишь Боггу да часы — из кухни доносилось пение, а с резной полки мерное и бесстрастное «тик-так». Мне показалось, что Рагнхейдюр не терпится потолковать о предмете ее увлечений — спиритизме и перевоплощении, о знаменитых медиумах, индийских магах, о жизни на других планетах. Я молча ждал начала и уже приготовился поддержать беседу о научных статьях, которые она только что прочла в журнале Теософского общества или ежегоднике Союза исландских спиритов, но она как бы про себя вздохнула:

— Эх, нужда, нужда!

Устала, подумал я, и вновь меня охватила неловкость за мое опоздание в воскресный день. Мне показалось странным, что столь зажиточные люди могут жаловаться на судьбу. По крайней мере у нее был солидный деревянный дом, огород и весь этот ревень.

— Вы, журналисты, так следите за всем, — сказала она после недолгой паузы, продолжая смотреть в окно. — Что предскажешь на эту войну, дорогой Паудль? Долгой она будет?

— Одни говорят о пяти годах, другие — о тридцати.

— А войска, останутся здесь эти войска, пока там будут сражаться?

— Надо полагать.

— Прочел статью Сокрона из Рейкьявика?

— Да.

— Ну и как?

Я будто онемел.

— Ничего неожиданного, — проговорил я наконец. — Его обычный стиль, он всегда так пишет.

Рагнхейдюр стояла руки в боки и смотрела на ревень, словно обдумывая, что сделать завтра в огороде перед тем, как варить кашу.

— Мне статья очень понравилась, — повторила хозяйка. — Конечно, жалко. Бедные они, бедные, оторвались от близких, и занесло-то их невесть куда, на самый край света.

Я опустил глаза на коробочку с дробью.

— Разве ж это условия? — сказала она. — Верно?

— Верно.

— Да, — заключила хозяйка, — их можно только пожалеть.

Мне вдруг пришло в голову попытаться еще раз загнать дробинки на место, но Рагнхейдюр оторвалась от ревеня, придвинула к курительному столику стул и уселась. Я уже приготовился слушать о мистических восточных прорицателях и переселении душ или необычайных явлениях на спиритических сеансах, но вместо этого она сказала, что ей доподлинно известно: наши защитники и покровители вечно ходят полуголодными, кормят их скудно и скверно, все больше консервами, чаем да кексами.

— Грех не помочь несчастным. Позор всем нам и стыд, позор всей стране.

Я хотел было возразить, что их сюда не приглашали и тем более не сулили никакой помощи, но Рагнхейдюр уселась поплотнее и доверила мне маленькую тайну. Со следующего воскресенья она решила продавать англичанам жареную рыбу с картошкой, «фиш-энд-чипс» — так вроде это называется на их языке. На первых порах она собиралась подавать это блюдо только по вечерам, с полдевятого до полдвенадцатого, а позже, если дела пойдут хорошо, и днем, с полтретьего до шести. Ей мечталось, что все пойдет хорошо. Если они с Боггой не будут успевать готовить «фиш-энд-чипс» для голодных солдат, то ей придется взять девушку, а может, и не одну, хотя не больно-то хочется. Заработная плата — крест господень, а проку от них мало; то жеманство мешает, то просто неумение, то еще хуже — свяжутся с парнями да станут полуночничать.

— Так вы перестанете нас кормить? — спросил я.

— Совсем не обязательно. Неизвестно еще, будет ли приток гостей, — сказала она, ерзая на стуле. — Жаль, что я ни бум-бум по-английски. Знать бы хоть десяток-другой слов…

Ее лицо вдруг погасло, будто в церкви приглушили освещение. Она вспомнила какую-то незнакомую мне хозяйку столовой, дурно отозвалась о ней и сообщила, что эта неряха и зануда уже полмесяца готовит англичанам «фиш-энд-чипс», разумеется не из бескорыстных побуждений. Не из сострадания и благодарности народной, а чтоб нажиться на несчастье бедных людей. С тяжелым вздохом она продолжала, что эта баба наверняка загребает деньги лопатой: каждый день у нее полно народу, несмотря на ужасную грязь на кухне, скверную готовку и грабительские цены. Эта грязнуля и скупердяйка успела закупить четыреста фунтов бросового картофеля — вроде того, что идет на корм свиньям, и, конечно, по дешевке, а какую рыбу она жарит иностранцам? Можно себе представить!

Я ответил уклончиво: дескать, не знаю, о ком идет речь, и тем более не могу судить о рыбе.

— Мелочь трески! Тощая — дальше некуда, и хорошо, если не протухла! — ужасалась Рагнхейдюр. — Нечего сказать, приятное впечатление о нашем народе сложится у защитников!

Полная горестного возмущения, она наклонилась и отогнала рукой мух, подлетевших к сахарнице на курительном столике. Богга продолжала напевать, часы — тикать. Я встал из-за стола, потеряв всякую надежду на возвышенную беседу, но Рагнхейдюр всполошилась, остановила меня и, слегка замявшись, спросила: как по-моему, понравится англичанам каша с ревенем?

Я сказал, что, может, и понравится, если ее не сдабривать гвоздикой.

— Думаешь, они не любят гвоздику?

— Разве что в каше, ну а в компоте… — пробормотал я, глядя в окно.

— Да что ты!

Некоторое время она молчала, потом взяла со стола «Светоч» и принялась обмахиваться им, словно кинозвезда веером, заодно успевая отгонять от сахарницы назойливых мух.

— Вы, журналисты, небось за своих в типографии, — сказала она уважительным тоном, каким говорила, наверное, о священниках. — Неудобно просить тебя, милый Паудль… об одной услуге… Мне нужно отпечатать кое-что по-английски. Ведь ты понимаешь, в войсках не могут читать наших газет и слушать радио. Я решила оформить себе вывески и выставить их в окна или приколотить снаружи, чтобы и с улицы видно было.

— Какие вывески? — спросил я.

— Картонные. Белый лист прочного картона с огромными черными буквами. Что, если я прямо сейчас возьму и придумаю текст для двух вывесок, а добрые люди отпечатают несколько экземпляров? На большой вывеске должно быть написано про «фиш-энд-чипс» и ревеневую кашу со сливками или молоком, а на другой — об оладьях, лимонаде и исландском пиве.

— Сколько экземпляров нужно?

— Десять или двенадцать каждой. Они быстро размокнут под дождем, ведь я приколочу их на доме и на калитке, а еще надо оставить про запас. Если, конечно, будет не очень дорого, — добавила она. — Во что, по-твоему, обойдутся двадцать вывесок?

— Не знаю. Завтра выясню…

— Ты знаешь печатников, — перебила она — и, наверное, сумеешь договориться о сходной цене.

Рагнхейдюр перестала гонять мух, положила журнал на столик и потерла руки.

— По крайней мере с тебя, журналиста, они много не заломят, — продолжала она, ерзая на стуле: в глазах лишь практичность, вся во власти земных проблем. — Возьми, дорогой Паудль, блокнот и запиши размеры вывесок.

Я послушался.

— Лишь бы хорошо получилось, — сказала она, вперив взгляд прямо перед собой, будто высматривая там картины будущего. — Наверное, правильней назвать это пудингом.

— Что? — спросил я.

— Кашу… кашу с ревенем.

— Пожалуй.

Встав со стула, она подошла к окну и уставилась на огород.

— Хорошо бы ее назвать по-английски — пудингом, дорогой Паудль, когда они будут печатать вывеску: «ревеневый пудинг со сливками и молоком».

3

Чем заняться в воскресенье? Я уже давно не бывал в городе. Поэтому решил все бросить и вновь попытать счастья в играх хозяйки Рагнхейдюр, погонять дробинки, заставить их дать ответ, положительный ответ. Минуту спустя я подумал, что Кристин, должно быть, навестит меня сегодня вечером, а пока нужно лишь убить время, несколько часов попотеть, например перевести очередную главу романа для «Светоча». Эта книга с цветным злодеем на обложке лежала, заваленная бумагами, на моем редакционном столе, так что я кратчайшим путем зашагал вниз по улице Эйстюрстрайти, решив выкинуть из головы любые мысли, способные растревожить и без того неспокойное сердце.

Солдаты в мундирах цвета хаки с песней маршировали по улице, направляясь в палаточный лагерь. Моряки в черной форме, в основном низкорослые и удивительно тощие, тянулись по улицам, глядя на все пустыми глазами. В остальном же в городе было довольно тихо, и народу на улице видно не было. Осенние заботы, подумал я. Сотни людей уходят из Рейкьявика на лов сельди, на дорожные работы или уборку сена, а некоторые просто выбрались в это погожее воскресенье на природу, чтобы отдохнуть от пыли и шума, растянуться на траве или среди вереска, полюбоваться горами и ледниками. Я знал, что Вальтоур, мой шеф, пребывает на тещиной даче недалеко от долины Тингведлир. «Мы с Ингой — моей женой — решили наведаться в хибару, — с таинственным видом сказал он вчера утром и сдвинул шляпу на затылок. Но потом, не очень-то довольный, добавил: — Постараемся вернуться во вторник до обеда. Старуха просила покрасить крышу, будь проклята эта хибара!»

В редакции было душно и тихо. Телефон молчал. На столе громоздилась куча уже ненужных старых корректур. Пишущая машинка моего коллеги Эйнара Пьетюрссона — Сокрона из Рейкьявика — дремала, словно брошенный музыкальный инструмент. Рядом стояла глубокая пепельница. Обрывок стихотворения Арона Эйлифса валялся на полу — двенадцать строф, сочиненные во время отпуска в мирной пасторской усадьбе. На миг я задержал взгляд на телефонном аппарате и телефонной книге, но не прикоснулся к ним, а, распахнув окно, уселся за свой стол.

FISH AND CHIPS

RHUBARB PUDDING WITH CREAM OR MILK

— написал я на клочке бумаги и указал размеры, которые дала мне Рагнхейдюр. И на другом листке:

CAKES AND ALE

ICELANDIC BEER

Потом сунул эти бумаги под стопку анекдотов, только что списанных из альманаха Патриотического общества, — там я непременно натолкнусь на них завтра утром, готовя рукописи в набор. Я отыскал на столе роман, положил его перед собой и взялся за перевод очередной, довольно длинной главы. Этот не слишком жуткий детектив, хотя и с устрашающей обложкой, повествовал о любви, об ограблении и загадочном убийстве, в котором замешаны красивый и ловкий негодяй, дочь миллионера и бедный юноша — воплощение благородства и порядочности, он же внебрачный сын дворянина. Вообще перевод шел довольно сносно, но сейчас что-то застопорилось. Простейшие предложения давались нелегко, будто я имел дело с полным хитросплетений шедевром, прославившимся богатством языка и высоким литературным стилем. Наконец я не выдержал, вскочил, сорвал телефонную трубку и набрал номер.

— Да? — ответили на другом конце провода. — Алло!

От знакомого голоса сильно забилось сердце.

— Кристин, — позвал я, и тотчас у меня вырвалось ее ласковое прозвище: — Это ты, Дилли?

— Кто это?

— Паудль. Ты что, не узнаешь?

— Добрый день, — сказала она каким-то чужим голосом. — Разве ты не помнишь, что обещал?

Я был неприятно удивлен. Действительно, еще весной мы договорились, что я не буду пока звонить ей, чтобы не давать домашним Кристин повода дразнить ее, травить, как она выразилась. Кроме того, она намекнула, что ее отец — дворник — будет против звонков, так как я не собирался ни показываться в их доме, ни тем более следовать его совету — вступать в Народную партию.

— Я… я думал, ты заболела, — пролепетал я дрожащим голосом. — Мы так давно не виделись.

— Я думала, ты вышел в море за сельдью!

— За сельдью? — Я опять онемел, не зная, что ответить.

Ведь она сама однажды майским вечером категорически возражала против работы в путину. Мне даже вспомнились ее доводы: «Селедку ловить — это не должность!»

— Что же ты молчишь? Подожди минуточку.

Она отложила трубку. Я слышал какой-то шум, похоже там захлопнулась дверь, потом ее голос появился опять:

— Ну что, ответили тебе на радио?

— Да, — смущенно сказал я.

— Прелестно! И когда же будешь выступать?

— Они мне отказали.

— Почему?

— По их мнению, недостаточно нейтрально и живо.

Она помолчала.

— Ты что, ударился в политику или это шутка?

— Нет, мне действительно так ответили. Не имею ни малейшего представления, в чем я был недостаточно нейтрален. Мой материал нейтрален как только можно. Я лишь вспомнил некоторые события девятнадцатого века, упомянул о «Фьольнире»[96] и о борьбе Йоуна Сигюрдссона[97].

— Нужно быстренько переделать, — подбодрила она. — Ведь не у всех этих болванов, что целыми днями несут вздор по радио, получается живо!

В ее голосе все же сквозило разочарование. Крепче сжав трубку, я растерянно уставился на пол, где валялся лист голубой бумаги с обрывком стихотворения Арона Эйлифса, и невольно прочел:

Живет душа моя, полна небесных грез,

В подлунном мире среди бед и слез.

Потом замолчал и решил не переделывать материал для радио, но попытаться во что бы то ни стало изменить свой стиль. Мне уже не хотелось вновь стучаться на радио, снимать шляпу и предлагать живой нейтралитет.

— Ты что, оглох?

— Дилли, — позвал я.

— Да.

— Когда ты придешь?

Она медлила.

— Может быть, сходим вечером в кино? — предложил я со страхом и надеждой.

— Не знаю, — сказала она равнодушно, но все же назвала фильм, который не прочь была бы посмотреть. — Ты взял билеты?

Когда я ответил, что мигом сбегаю за ними, она заколебалась: дескать, вообще неизвестно, сможет ли она пойти.

— К чему такая спешка? Разве нельзя заказать по телефону?

— Нужно сбегать, — настаивал я, одеревенело уставившись на стихотворение Арона Эйлифса. — А то распродадут.

— Ерунда! — Она вызвалась позвонить сама и попросить Адду Силлу придержать два билета до без четверти девять.

— Что? — спросил я. — Кого попросить?

— Адду Силлу. Помнишь, я говорила, что видела ее весной в «Борге».

— Нет. — Сбитый с толку, я не представлял, о ком идет речь.

— Они тогда были вместе с Гугу. Разве я не рассказывала о девушке в белой кофточке и черной юбке?

Мне вспомнилась красивая дочка маляра Лаурюса, который живет в доме 70 по улице Раунаргата. Ее звали Роусамюнда, или просто Гугу, одевалась она в красное и буйным нравом смахивала на необъезженную кобылицу. Но Адду Силлу я помнил смутно.

— Ну да, — выдавил я наконец, с трудом сообразив, что замыслила моя невеста. — Так ты закажешь билеты?

— Закажу. Если удастся вырваться, то буду у кинотеатра без четверти девять.

Мне ужасно хотелось сказать, что я очень скучал по ней все это время, но я не мог говорить о своих чувствах по телефону, не мог шептать нежности в мертвую трубку — черное ухо из твердой пластмассы. Я сказал только:

— Кристин… Дилли…

— Постараюсь прийти, — ответила она, — если получится.

— Пока.

— Счастливо. — И голос этот напомнил вдруг весенний шелест листвы: «Счастливо… любимый!»

Любимый!

В редакции сразу посветлело, корректуры и черновики на столах окрасились совершенно иным, сказочным светом. Даже отрывок из Арона Эйлифса зазвучал так поэтично, что было непонятно, почему шеф отказался его печатать. Все же я решил поторопиться и перевести главу романа до ужина у Рагнхейдюр. Но не мог усидеть на месте, вскакивал и возбужденно ходил по комнате вне себя от радости.

Любимый!

Я хорошо знал, что далеко не заслужил этого. Кто я? Бедный парень на никудышной должности, напрочь лишенный способностей пробиться наверх, сколотить состояние, слишком пассивный, по мнению шефа, и недостаточно нейтральный, как решили на радио. Некоторые дарят своим невестам подарки, приглашают на танцы, обещают стать им опорой в жизни, обсуждают проблемы жилья, размышляют об обстановке, назначают день свадьбы. А я… я никуда не приглашаю, ничего не обещаю и даже ничего не жду от будущего. И все же ее голос прозвучал словно шум весенней листвы.

Любимый!

Я опять сел, взял ручку, прочел фразу по-английски, заглянул в словарь и собрался переводить, но не мог думать ни о чем, кроме Кристин. Рисовал себе в воображении ее глаза, губы, ласково-мягкие волосы цвета червонного золота, колени, грудь и тонкие руки. Заповеди покойной бабушки отступили под натиском жаркого потока вольных мыслей. Даже вспомнились слова Гулли: «И да не будем воздержанны, мы же не старики!»

Когда до меня наконец дошло, что Кристин весьма неопределенно обещала прийти сегодня вечером к кинотеатру, то жаркий поток пошел на убыль, море огней улеглось. Я опять сомневался в себе и других.

Адда Силла? Мне не нравилось это имя.

По словам Кристин, они познакомились весной и мы видели ее в «Борге». Я четко помню, как она спрашивала Роусамюнду, как зовут девушку, пришедшую с ней.

4

Прошла неделя, две, три, четыре, миновал июль, наступил август. Теплые летние краски царили в небе и на земле, только ночи уже не были светлыми, как дни.

В редакции ничего не произошло, по крайней мере ничего значительного, я занимался все тем же — переводил роман, правил рукописи и корректуру, иногда заходил в Национальную библиотеку переписать старые анекдоты. Я старался делать все это как можно добросовестней, но временами необходимо было встряхнуться, а иногда меня просто одолевала странная хандра. Я вздрагивал, когда воздух сотрясался от грохота самолетов, или когда в залив, вспенивая море, врывались военные корабли, или когда на глаза попадались новые палаточные городки англичан и новые уличные заграждения из мешков с песком. Проблемы Паудля Йоунссона из Дьюпифьёрдюра на фоне мировой войны казались совсем мелкими, однако же на днях они приняли иной оборот и теперь требовали решения, не отступая ни днем в редакции, ни в библиотеке, мучили бессонницей, преследовали тихими летними ночами на грани сна и яви.

Потом мне вдруг показалось, что настала осень, и нет больше ни надежд, ни проблем, что Паудль Йоунссон из Дьюпифьёрдюра уже распростился с самыми прекрасными минутами своей жизни, и уповать ему не на что, впереди лишь горькие воспоминания.

В тот вечер я один-одинешенек корпел в редакции над переводом очередной главы. За окном висели низкие облака. Был уже одиннадцатый час, когда я решил закончить работу и пойти домой, на улицу Аусвадлагата. «Работа! — сказал безжалостный голос в моей груди. — И это называется работой?» Я перелистал готовый перевод, пронумеровал страницы и сколол их скрепкой. Прежде чем убрать ручку, еще раз просмотрел корректуру написанной шефом короткой передовицы, но не заметил ни одной грамматической ошибки. Статья называлась «Урожайный год». Шеф провозглашал для исландцев золотой век и свое мнение подкреплял фактами, такими, например, как регулярные богатые уловы сельди, стремительно растущие мировые цены на рыбу, вдобавок он ссылался на то, что миллионные прибыли сулит пребывание на острове англичан, которые собираются основать всевозможные предприятия и уж конечно наймут сотни исландских рабочих. «Исландский народ с верой в провидение вступает в светлые времена. Впереди — процветание нации, достаток каждого», — заканчивал шеф. «Урожайный год», «золотой век» — и ни тени сомнения. Я встал, надел пальто, но в голове, как и на улице, был туман. Тем не менее я помнил, что сегодня предстоит еще решить, где питаться осенью и зимой. Рагнхейдюр заявила, что недели через три готовить на нас прекратит: мол, даже с помощью Богги и не дешевой дополнительной прислуги по вечерам она не может обслуживать такое количество клиентов. Голодающие солдаты чужой страны, по ее мнению, больше заслужили ее сострадание. Ну а мы — люди свои, потому и должны уступить им место, хотя бы на время. С этими словами она вытерла пот со лба и заспешила на кухню отдать распоряжения на день. Как только внутри и снаружи появились рекламные вывески, англичане толпами хлынули к ней, поглощая все, что бы им ни предложили, даже невероятно густую ревеневую кашу с молоком и сливками. Запах коронного блюда Рагнхейдюр — жареной рыбы с картофелем — казался мне противным, но солдатам он, похоже, нравился. Приток посетителей все увеличивался, особенно по вечерам. «Картошка с рыбой? Йес. Пиво? Йес», — говорила Рагнхейдюр на ломаном английском, до ушей краснея и с таким буднично-приземленным выражением лица, словно ее никогда не интересовали ни теософия, ни перевоплощения. «Картошка с рыбой, плис, пиво, плис». Мои сотрапезники презрительно отзывались о ее деловой хватке и милосердии, некоторые сразу ушли от нее, а другие повторяли, что до смерти рады в конце концов расстаться с этим грязным кабаком для оккупантов, как они выражались. Я же был консервативен и опасался перемен.

Тишина, безветрие и чистый вечерний воздух. Выйдя из редакции, я решил не спешить домой, на улицу Аусвадлагата, а прогуляться по берегу Озерца, развеяться немного и послушать птиц, пение которых доносилось из сочной зелени островка. На углу против «Рейкьявикской аптеки» я посмотрел вниз, где в порту множество мачт на фоне серебристой дымки походили на голый лес в Скардсхейди. Опять конвой, подумал я и свернул на улицу Постхусстрайти. Помнится, я размышлял о том, выполнил ли кто-нибудь недавнее и так нашумевшее распоряжение комиссара полиции о светомаскировке начиная со второй половины августа, но вдруг заметил автомобиль, вернее, девушку, выходящую из автомобиля вместе с английским офицером. Роусамюнда! — изумился я. Гугу! Но тут из машины вышла другая девушка, тоже с англичанином, уже немолодым, в начищенных до блеска ботинках, дородным и вислощеким. Я видел, как он обнял ее за талию, будто свою жену, видел, как они скрылись в гостинице и как первый англичанин с Роусамюндой исчез вслед за ними. Автомобиль уехал, двери гостиницы захлопнулись.

Не задерживаясь, я зашагал дальше, к парку Эйстюрвёдлюр, глубоко втягивая воздух и жмурясь. Вот уж недалеко кафедральный собор и здание альтинга, но я больше не отдавал себе отчета, куда иду. Мысли путались. Мне показалось, наверняка показалось! Солнце зашло за гряду облаков, окрасив все вокруг синеватым цветом. Мне знакома лишь одна из девушек, Роусамюнда — Гугу. А другая… нет, это не она, твердил я себе, не она! И в то же время я с каким-то отчаянием чувствовал, что не могу обманывать себя, пускать себе же пыль в глаза, оставаться безучастным и держаться как ни в чем не бывало. Другая девушка… я узнал ее, едва она вышла из автомобиля, узнал это светлое пальто, эти послушные волосы цвета червонного золота, щеки, шею, плечи, грудь, ноги и мягкие движения, когда английский офицер вел ее к дверям гостиницы. Другая девушка… была Кристин, о боже, именно она, Кристин!

Оцепенев от незнакомой боли, я вдруг остановился, сжал кулаки и стиснул зубы. Он обнимал ее будто свою собственность, будто он увидел ее в магазине и купил, оплатив наличными. Она не отталкивала его, не вырывалась, не убегала, не возмущалась, не проявляла гордости, не давала хоть как-то понять, что его наглость ей противна. Откуда она приехала? Почему оказалась с ним в машине? Где познакомилась с ним? Что нужно молодой девушке в ресторане с иностранным военным, с английским офицером, да еще таким похотливым? Она не понимает, что он говорит, не знает его языка, ни единого слова по-английски. А может, это уже случилось?..

— Нет! — вскрикнул я. — Нет!

Мимо прошла молодая пара. Они удивленно посмотрели на меня, фыркнули, перешептываясь, оглянулись. Перейдя на другую сторону, я побрел как в кошмарном сне, качая головой и дрожа всем телом.

А может, это уже случилось?..

Вот и Озерцо, зеркальная гладь, зеленый остров посередине, утки. По мосту промчался военный грузовик. У школы солдаты строили укрепления. Вдали слышалась песня. Вдруг что-то отпустило в груди, боль уменьшилась, по каждому нерву пробежал гнев, и смертельное бешенство переполнило меня. Куда я шел? О чем думал? Что делать — бежать прочь? Смотреть на уток и как ни в чем не бывало забиться в свой угол и лечь спать? Прикинуться простаком, отвергнуть факты, убедить себя, что обознался? Неужели я не шевельну даже пальцем, чтобы помешать этому мерзкому англичанину, этому жирному, коварному коту, соблазнить мою невесту? Неужели я такая тряпка?

Вдруг еще одна преграда возникла в моей душе — отвращение к любого рода насилию, но она, как тонкая пленка, дрожала и поддавалась под кипящим потоком бешеной ненависти. В бешенстве я кинулся назад, уже не шел, а бежал, твердо решив вырвать Кристин из лап этого сластолюбивого иностранца, готовый избить его, скажи он хоть слово. Так смотреть, и обнимать ее как портовую девку! Посмотрим, чья возьмет! Я буду драться изо всех сил, если он попробует оставить ее в гостинице. Наброшусь, надаю пинков, схвачу за глотку, расквашу жирную морду!

Двери гостиницы, повернувшись на оси, сверкнули стеклом и металлом. Громкая музыка смолкла, когда я промчался мимо гардероба и влетел в зал, битком набитый пьющим и курящим народом. Был перерыв между танцами. Невысокий официант что-то сказал мне, но я, не обращая внимания, бегал от стола к столу и вглядывался в незнакомые лица, освещенные электрическим светом, то удивленные, то насмешливые. Здоровенный официант рванул меня за пальто и велел убираться отсюда, но я оттолкнул его и двинулся дальше. Когда мне потом это снилось, гостиница превращалась в диковинный лабиринт, то темный, то полный красноватого тумана, сменяли друг друга извилистые проходы, перегородки, лица, или точнее — маски. Но один образ не мерк: мужчина с белыми пальцами выдул слюну из своего музыкального инструмента, осторожно уложил его на колени, поднял глаза и уставился перед собой, безучастный, будто идол на постаменте. Как бы вопреки своей воле я прошел мимо этого человека, туда, где он и другие идолы сидели на ступенях эстрады, не обращая ни на кого внимания. По сей день не понимаю, отчего лицо его и во сне, и наяву так четко стоит передо мною. Обойдя по кругу пустую площадку для танцев, я снял всякое подозрение с сидящих в дальнем зале и заспешил обратно в первый зал. Ни Кристин, ни ее спутник — толстобрюхий бабник — не попались мне на глаза. Не видел я и Роусамюнду.

Куда они подевались?

Где же они?

А дочь маляра Лаурюса Сванмюндссона Роусамюнда? Уж не заметила ли она меня, выходя из автомобиля, не узнала ли? Безумным взглядом я обводил публику, не различая исландских и английских лиц, не слыша монотонного разноголосого гула. Недели две назад… я возвращался домой в два часа ночи, переведя, как и сегодня, главу романа для «Светоча». Помню, шел я тогда по южному берегу Озерца, а потом по улице Аусвадлагата, наслаждаясь перед сном тишиной светлой летней ночи. Но едва я поравнялся с этой гостиницей, как оттуда послышались пьяные крики по-английски и пронзительный женский смех. Голая тонкая рука высунулась из окна второго или третьего этажа и выбросила на улицу красный бокал, который у меня на глазах так и брызнул осколками прямо под ногами у бессловесного часового в каске и с карабином через плечо. Потом окно захлопнулось.

Кто-то толкал меня к дверям, но я, сам не свой, глядел на столы в зале, но не видел ни красных бокалов, ни красных рюмок.

— Что? — слышу я свой голос будто со стороны. — Где Кристин?

Тут я немного опомнился — так беспокойно метавшийся человек просыпается от собственного крика. Мне вдруг стало ясно, что люди смеются, наблюдая за мной, а я стою посреди зала и пялюсь вокруг как дурак, дрожу от волнения, открыл рот и сжав кулаки. Сердитый голос спросил, не уйду ли я подобру-поздорову. Другой голос вызвался позвонить в полицию.

— Нет, он не пьян, я поговорю с ним!

Ко мне подошел метрдотель и вежливо попросил пройти в вестибюль. Я вдруг почувствовал, что на голове у меня шляпа, снял ее и покорно вышел за метрдотелем из зала. Мы остановились у какой-то двери. Метрдотель, смерив меня взглядом, попробовал выяснить мои намерения.

— В чем дело? — Он говорил тихо и быстро, но очень доброжелательно. — Что случилось?

— Н-ничего, — пробормотал я.

— Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Нет, я искал…

С улицы кто-то вошел и направился прямо к гардеробу. Из двери пахнуло прохладой и освежило меня. Метрдотель не отводил внимательных глаз. Наверное, боялся, как бы я не кинулся обратно, а может, ждал, чтобы я сам убрался прочь, но он так дружелюбно спросил, чего я ищу и нужна ли помощь, что я просто не мог не объяснить свое странное поведение, прежде чем уйти. Конечно, можно сослаться на поиски пропавшего приятеля… И вдруг вместо этого я услышал собственный голос:

— Мне совершенно необходимо повидать одного английского офицера.

— В самом деле?

Нужно было попытаться замять сказанное. Я расправил плечи, перестал комкать в руках шляпу и совсем тихо сказал:

— Да, я видел, как этот английский офицер вошел сюда несколько минут назад, и хотел бы поговорить с ним, но не нашел его в зале. Куда он подевался?..

— Как его зовут?

Я не знал, что ответить. Потом сказал, что забыл.

— Он здесь живет?

Я переспросил.

— Он здесь живет?

— Н-не знаю.

Метрдотель посмотрел на двери.

— Здесь много офицеров, — сказал он, — гостиница — как казарма.

Я молчал. Донесся пронзительный смех, голая рука высунулась из окна, красный бокал упал на тротуар перед гостиницей и разбился вдребезги.

— Тогда ничем не могу вам помочь, ведь вы даже имени не помните, — сказал метрдотель. — Очень сожалею, очень сожалею.

Я вдруг сообразил, что этот вежливый и благородный человек, фактически спасший меня от полиции, неминуемо должен был догадаться, что за дело у меня к английскому офицеру. Не помня себя, я ворвался в зал прямо в шляпе и плаще, сжимая кулаки, пристально разглядывал людей, на лице у меня было написано бессильное страдание, а имя Кристин я повторял достаточно громко. И теперь я уже так остро чувствовал свой позор и унижение, что с меня градом лил пот.

— П-простите меня, — бормотал я, не решаясь поднять глаза на этого порядочного и снисходительного человека, — п-простите за беспокойство.

Ответа я не слышал, потому что вновь грянул оркестр и начались танцы. Громкие звуки барабана и меди неслись из зала. Я вышел из гостиницы.

А потом долго бродил по улицам и переулкам под тихим ночным небом, затянутым низкими дождевыми облаками. Будь я романистом, то, вероятно, описал бы эту прогулку, удесятерил свои муки, облек их в подходящую форму, немного смягчив и упорядочив по сравнению с действительностью, по крайней мере изобразил все более художественно. Мне хотелось домой, на улицу Аусвадлагата, но я все метался туда и обратно, оказываясь то у дверей гостиницы, то у дома Кристин. Наконец я взял себя в руки и решительно зашагал прочь, сгорая от стыда, не желая опускаться до того, чтобы шпионить за своей невестой. Все, хватит! Однако я был невластен над собой и, не дойдя до дому, опять и опять возвращался на те же улицы и переулки, бродил, то дрожа от бессильного гнева, то слабея от слез, а чаще и то и другое сразу.

Свет угасал, августовские сумерки окутали город сероватой вуалью, людей на улицах становилось все меньше, только заядлые рыболовы шныряли по дворам со своими жестянками в поисках дождевых червей, некоторые светили карманными фонариками, согнувшиеся и тихие, как призраки. После полуночи воздух наполнился изморосью, отсыревшая листва тяжело шелестела, дома стояли темные и высокие, росистая трава в парке Эйстюрвёдлюр отливала мягким блеском. Господи, правильно ли я поступил? Я слышал размеренные шаги английских часовых перед гостиницей, считал освещенные окна и в который уже раз твердо обещал себе немедля отправиться домой, поклявшись не унижаться больше. Довольно, хватит. Прошел час, час с лишним, облака поднялись и поредели, стало холоднее, полуночные сумерки теперь, скорее, напоминали синее покрывало… И под этим покрывалом я иду по узкому проулку и вижу поодаль автомобиль, прямо на углу, который был мне удивительно дорог, вижу девушку в светлом пальто. Вот она выходит из машины, шагает быстро, торопится к дому, так мне знакомому, ищет в сумочке ключи, отпирает дверь, исчезает.

Мне не показалось тогда!

Нет, не показалось!

Не знаю, как долго я стоял, глядя то на запертые двери, то на пустынный перекресток, — может, две минуты, а может, десять. Не помню, о чем тогда думал, если вообще думал о чем-нибудь. Но когда я пришел в себя настолько, чтобы повернуть назад и побрести прочь отсюда, на душе у меня было тупо и вяло, безмерная усталость и полное одиночество. Потом я ощутил неясное жжение в левой половине груди, будто внезапно начал отходить какой-то наркоз. Стараясь взять себя в руки и не желая ни о чем думать, я закрыл глаза и сделал несколько шагов вслепую. Конечно, все кончено. Я внушал себе, что горе Паудля Йоунссона ничтожно по сравнению с наступившими ужасными временами, да и вообще Земля — всего-навсего пылинка в бесконечной Вселенной, а люди и того меньше. Стоит ли говорить об их чувствах? Но, размышляя над этими утешительными мудростями, я постоянно слышал голос одного шофера, который тоже столовался у Рагнхейдюр и зачастую негромко рассказывал нам невероятные истории о бесстыдстве исландских девушек с английскими солдатами. Мудрости не помогали, голос этого шофера рисовал все новые картины, которые мучили меня кошмарами. Отделаться от них было невозможно. Сперва они были расплывчатыми, потом все яснее и яснее, до ужаса. Жгучая боль в левой половине груди… нет, не просто боль, пытка. Если бы Кристин честно сказала, что хочет забыть меня и расторгнуть помолвку, я бы чувствовал себя иначе. Влюбись она в молодого человека, своего ровесника, красивого и энергичного парня, который станет ей надежным спутником в жизни, я бы тоже чувствовал себя иначе. Но передо мной стояла фигура английского офицера, вислощекого и толстобрюхого, с красно-синей физиономией — от обжорства и чрезмерного потребления виски. Вот он обнимает Кристин, словно солдатскую девку, жмется к ней, тискает, целует, ласкает ее, укладывает в постель, раздевается, гасит свет.

Сильная дрожь снова забила все тело, задыхаясь, я сжал кулаки и стиснул зубы. Чего стоят клятвы верности! Чего стоит любовь! Я бросился вперед, бранясь, чтобы удержаться от слез, не расплакаться ночью прямо на улице. Вот ее истинное нутро! Наконец-то она познакомилась с обеспеченным человеком, профессиональным убийцей, у которого денег куры не клюют, с жирным котом под шестьдесят, небось женатым где-нибудь в Англии на худущей жеманной чаевнице! Его не надо упрашивать вступить в Народную партию, чтобы занять положение в обществе, не надо даже понимать его язык. Зачем? Ни одной фразы, ни единого слова! Ха-ха! С таким же успехом она говорила бы по-румынски! Горевать не буду! Довольно меня дурачить! А если не повезет и встречу Кристин на улице, то посмотрю сквозь нее, как на пустое место! Фотографию порву в клочки, растопчу, выброшу в окно! Пусть не думает, что я спрошу, откуда это пальто, новое летнее пальто — подарок английского повесы. Распутница, офицерская подстилка! Может вести себя как заблагорассудится вместе со своей подружкой Роусамюндой, этой уличной девкой! Этой Гугу!

Я опомнился лишь на берегу моря: ромашки белели на каменистом склоне, мягкая волна нежно ласкала выпуклую, поросшую водорослями скалу, чайки парили над отливной водой. Облака начинали редеть, в стороне мыса Снайфедльснес зазолотились первые солнечные лучи, скоро совсем рассветет. Я глядел на волны как сквозь стекло, но перестал бранить все на свете и уже стыдился своих злых, полных ненависти мыслей, хотя по-прежнему никак не мог унять дрожь.

— Ее осуждаешь, а сам-то каков?

Этот голос был мне хорошо знаком, не хотелось слушать, что он скажет дальше, тем не менее он продолжал, копался в прошлом, засыпал меня вопросами и добивался ответа. Я обзывал себя болваном, рохлей, бездельником, трусом. Кусал губы, опять возвращался к тому же — убогий слабак, мямля. Не умел жить и не отваживался умереть. Поделом тебе! На что ты надеялся? Раньше терпел, а сейчас вдруг поспешил ее осудить? Случалось, она рассуждала о доме и супружеских узах, а я не видел иного выхода, кроме как смолчать или перевести разговор на другую тему. Как-то она рассказала о своем отце и о том, что он, вероятно, поможет мне вступить в Народную партию, — во мне вспыхнула неприязнь, я заартачился, перестал бывать у них в доме, избегал ее родителей, братьев и сестер. Если я узнавал, или думал, что узнавал, о ее желании потанцевать, то вел ее гулять по городским окраинам и читал целые лекции по ботанике. Когда она болтала об интересующих ее вещах, то, случалось, я не слушал, а порой разбирал про себя ее язык, как придирчивый корректор. «Не называй меня Дилли, раз ты такой буквоед!» — сказала она одним весенним вечером. Я даже не мог отвязаться от этого дурацкого прозвища, а ведь она просила, напоминала. Это не так уж мало. Было за что меня презирать! Не говоря о безденежье и невысоком положении в обществе.

Чайки все парили над водой, волны шевелили водоросли, ночные облака рассеивались и розовели. Я пошел прочь от каменистого склона, проклиная себя.

Жалкий, безвольный трус!

Замшелый моралист!

Бабушкин внучек, никчемный человечишка!

Разве я не пытался вести себя благородно, соблюдать принципы, которые прививали мне с младых ногтей? Разве не клялся, что никогда не нарушу верности невесте, никогда не буду безответственным, никогда не доставлю ей неприятностей? Разве не прыгал осторожно с камня на камень, не искал брода, вместо того чтобы окунуться в бурлящий поток жизни, не боясь ни бога, ни черта? Чем же отплатила она за мою верность, за душевные муки и угрызения совести, за соблюдение христианской морали, наконец? Впервые в жизни я с горечью подумал о покойной бабушке и даже с некоторым пренебрежением — о нравственном багаже, полученном от нее в детстве. Не мое ли воспитание причиной всему, не мои ли устаревшие взгляды, если их вообще можно назвать взглядами, ведь в итоге я оказался настолько слабым и малодушным, что не умел жить и не отваживался умереть? Или причина скрыта от меня?

Через некоторое время я вошел в дом управляющего Бьярдни Магнуссона и тихо поднялся наверх. В моей комнате, бросив пальто и шляпу на спинку колченогого стула, я надолго застыл у окна, глядя, как по небосводу разливается свет нового дня, как играют на легком ветерке листочки рябины. Потом я взглянул на портрет бабушки и подумал: она учила меня тому, что сама считала истинным и правильным. Переведя взгляд на фотографию Кристин, я не решился разорвать ее на куски, как намеревался, а сунул в старый конверт и зарыл под хламом в ящике секретера.

Все кончено. Жалея самого себя, я воображал, что впереди уже ничего нет, кроме горьких воспоминаний. Я лег в постель, повернулся к стене и, засыпая, видел Кристин, вернее, не ее саму, а то, как я мечусь по нишам и длинным проходам неведомого лабиринта, наполненного красным туманом. Потом мне приснился музыкант, который, положив трубу себе на колени, с отсутствующим видом смотрел в зал, будто идол на постаменте.

5

Где Гугу познакомилась с этими мужчинами? Она не знает. Но если мне так любопытно, то я могу спросить у самой Гугу. Минуту спустя она решила, что Гугу познакомилась с английскими офицерами у себя дома, ведь ее отец, маляр Лаурюс, получил от англичан огромный заказ. Она, мол, никогда не отрицала, что знакома с ними. Просто молчала об этом, чтобы не расстраивать меня, ведь, по ее словам, я этого не одобрял. Уличные сплетни и расспросы? Она выше этого.

Молчала! Я прекрасно помнил, что всего несколько минут назад она чуть ли не клялась, что знать не знает никаких англичан!

Ну что ж, из двух зол меньшее — ревность! Неужели она обязана сидеть все вечера дома? Неужели ей не дозволено выйти — пообщаться с людьми, немного развлечься? Разве это не люди, разве она не говорила с ними и, кстати, понимала немножко по-английски! Да будет мне известно, что она никогда раньше не встречала таких интересных и галантных мужчин! И если бы некоторые были столь же любезны и галантны, как они, то наши отношения сложились бы иначе…

Из меня посыпались слова, от которых я хотел воздержаться.

— Жирные задницы! — хрипел я. — Убийцы, бабники! Истасканные старые коты! Пьяные рожи! Представляю, чем эти зарубежные боровы развлекают молоденьких девушек! Не трудно догадаться, как они галантны после полуночи! И мне совершенно ясно, что за интерес увлек Роусамюнду!

Ко мне домой Кристин больше не приходила, хотя сама когда-то предложила встречаться именно у меня. Когда возле кладбища она появилась из-за угла и пошла мне навстречу по берегу Озерца, я замер.

— Что дурного, если я посмотрела несколько фотографий? — спросила она. Разве плохо слушать новые пластинки? Выходит, ей теперь и развлекаться нельзя? Или она не свободный человек?

Ее холодный обличительный тон поначалу сбил меня с толку, я даже почувствовал себя виноватым, но потом меня вдруг снова забила дрожь. Ей следовало остерегаться их! Избегать встреч с ними! Ведь как пить дать у них в Англии остались жены и дети! Фотографии? — продолжал я. Ха-ха! С этого-то все и начинается. Кобели паршивые! Они покажут и дом, и магазин как свою собственность, даже суда, автомобили, собак и скаковых лошадей! Один такой подсунул молоденькой девушке фотографию королевского замка и врал не краснея, что это дом его папы, он-де купил его недавно за несколько миллионов. Может спросить моего знакомого таксиста, что за проходимцы эти интересные и галантные мужчины, английские офицеры!

Кристин перебила меня. Дело, мол, твое: хочешь — верь, хочешь — нет! Ей все равно. Ей нечего стыдиться. Дескать, это недоразумение.

При виде ее мягких, цвета червонного золота волос на фоне яркого вечернего небосвода у меня сильнее забилось сердце.

— Что ты считаешь недоразумением? — спросил я с надеждой и страхом.

Все! Я могу сколько угодно спорить и кипятиться, наговаривать на нее что только пожелаю, ей от этого ни жарко ни холодно, она останется при своем мнении!

— Дилли! — воскликнул я.

По ее словам, она уже привыкла к моим штучкам, но все-таки не ожидала получить выговор. Ей казалось, она уже достаточно основательно изучила меня и мои манеры — как я молчал и хмурился, засыпал и храпел в кино, когда было некогда, откупался дешевым шоколадом, вечно дарил увядшие цветы, будто дурочке какой, рылся в истрепанных книгах и декламировал всякие древние и никому не понятные стихи. Ну а хватило бы меня на то, чтобы отправиться воевать, защищать другие народы?

— Дилли!

Нет, мне, мол, надо называть ее Кристин! Пора отвыкать от Дилли! Давно пора!

Какое-то время мы шли молча, повесив головы и помрачнев, два существа на пылинке в бесконечной Вселенной, парень из Дьюпифьёрдюра и столичная девушка, оказавшиеся в объятиях друг друга и в один морозный вечер прошлой зимой поведавшие друг другу о своей любви. Сердце мое колотилось, в горле стоял ком. Когда ко мне вернулся дар речи, я не стал защищаться, только спросил, куда мы идем.

Она сказала, что идет домой. Куда собираюсь я, ей неизвестно.

— Разве… Разве мы больше не пойдем на Аусвадлагата? — спросил я. — Или к морю, смотреть на закат? Сегодня он наверняка будет красивым.

Кристин отрицательно покачала головой. Ей давно уже наскучили эти мои закаты, она слышать о них больше не желает! За кого я ее принимаю? За какую-нибудь чудачку? Или старуху?

После того как она отказалась и от кофе, я, не смея поднять глаза на шелковистые волосы цвета червонного золота, только бубнил:

— Ну вот, ну вот.

Она молчала.

— Погода великолепная.

Она продолжала молчать. И тогда я спросил, не могу ли я что-нибудь сделать для нее.

— Для меня?

Я вздрогнул. В голосе Дилли появились насмешливые нотки.

— Будь добр, не убивай меня, — сказала она. — Ведь ты хотел что-то сделать для меня, не правда ли?

«А может, мы помиримся, и все будет как раньше?» Я не решился сказать это вслух, а отплатил ей той же монетой, попросив извинения за мою забывчивость: ведь ей трудно понять меня, я же не англичанин.

— Ханжа! Хочешь унизить меня, а сам притворяешься, будто готов что-то для меня сделать!

Я онемел.

Теперь она заговорила язвительным тоном. Я-де слишком умный, чтобы слушать ее. Зато рассказывать о каких-то мужиках и бабах из Дьюпифьёрдюра, к месту и не к месту декламировать стихи, цитировать древние книги и болтать о мировой войне, которой сам я смертельно боюсь, — вот это по моей части! Когда же ей хотелось поболтать о чем-нибудь веселом, я сразу давал понять, что это ужасно глупо, корчил кислую мину или, зевая, отмалчивался!

Я не верил своим ушам. Назвать меня ханжой? Я не отвечал, но молчание, видно, только разжигало ее.

Разве я думал о чем-нибудь, кроме себя и своих причуд? — спрашивала она. Разве слушал ее, разве воспринимал ее всерьез? Разве навещал ее родителей, братьев и сестер? А ведь еще весной она уговаривала меня. Почему я не побеседовал с ее отцом, чтобы хоть как-то продвинуться? Почему… да и вообще, чем я пожертвовал ради нее? Ничем! И никогда! Даже танцевать не научился! Никогда не приглашал ее на танцы. Правда, иногда я произносил красивые слова, но она давно поняла, что они ровным счетом ничего не значат, мои красивые слова. Легче примириться с резкостями, чем с бесконечными разочарованиями. А приходило мне хоть раз в голову послать ей цветы? Поинтересовался я хоть раз ее здоровьем? И хоть раз… впрочем, что говорить! Да будет мне известно, это еще не все. Только пусть я не думаю, что мои фокусы задевали ее. Не задевали! Не надо строить иллюзий! Все кончено!

Как обычно, мы остановились в узком переулке около ее дома, там, где я ждал ее прошлой ночью. Несколько солдат в хаки прошли мимо, худые и непривычно низкорослые. Я стоял как побитый, опустив голову, и смог поднять глаза, лишь когда тяжелый топот наконец удалился, стих, заглушенный горячими ударами сердца.

— Кристин, — сказал я. — Дилли…

Я уже готов был пролепетать, что нам нужно помириться, забыть все и простить друг друга, но тут она вдруг посмотрела на меня. Губы ее дрожали, грудь вздымалась, будто она не в силах сдержать рыдания. А глаза предельно ясно говорили, что я вновь оскорбил ее чувства, вновь разочаровал. Потом, молча повернувшись, она скрылась за углом.

6

Так миновало лето, ночи стали темнее, листья на ветках начали желтеть и краснеть. «Август 1940-го, сентябрь 1940-го», — написал я на листе бумаги, но потом отложил его в сторону и выглянул в окно. Не хватает мужества и сил вспомнить об испытаниях прошедших недель, о том, как тянулись похожие друг на друга дни, как одинокие вечера наводили на меня отчаяние, как темнота комнаты вползала мне в душу, когда я не мог уснуть, как мимолетные встречи во сне только усиливали грусть и тоску, ощущение пустоты и безнадежности, скорбь и чувство вины. Временами я решал поговорить с Кристин, хватал телефонную трубку и клал ее лишь после долгих гудков. Временами я писал ей поздними вечерами письма и стихи, которые к утру рвал на куски. Если мне чудилось, будто я вижу ее вдалеке на улице, я вздрагивал как ужаленный, прибавлял шагу и догонял какую-нибудь незнакомку, вовсе не похожую на Кристин, или одну из тех рыжих женщин, которым со спины двадцать, а с лица сорок. И не было никакой пользы в том, что я читал о подобном душевном состоянии молодых людей во многих романах знаменитых авторов. >как наших, так и зарубежных. Поверхностное знакомство с учениями Фрейда и Адлера отнюдь не облегчало моего несчастья. За эти недели я убедился, что Фрейда и Адлера не всегда достаточно, по крайней мере когда любовь то озаряет собою весь мир, то погружает его во мрак. Любовь?.. Огненная пляска крови, таинство сердца, чудо жизни, которое люди объясняют деятельностью желез и даже думают, что его можно выразить в химических формулах, — правда, сами они тогда уже становятся морщинистыми, лысыми и мудрыми, точнее говоря, все страсти остаются позади.

Я теперь не столовался у Рагнхейдюр, а обыкновенно заходил в какое-нибудь подвальное кафе, где постоянно горел электрический свет. Народ сидел тут после лова сельди, поденщины на жатве или дорожных работ. Каждый день здесь появлялись новые лица. Часто говорили о жестоких налетах немецкой авиации на Лондон, о деньгах, о работе у англичан, о школах, превращенных в солдатские казармы, о политике, учебниках и занятиях, о спорте, карточной игре, охоте, поэзии, водке и женщинах. Пока другие обсуждали военные радиосводки и газетные новости, знакомились друг с другом, я неизменно сидел в одиночестве за угловым столиком, думал о Кристин, вспоминал Рагнхейдюр, Боггу и Гулли, игры с дробинками и мышами, забавное увлечение восточной магией, перевоплощениями и загробной жизнью. Я бы с радостью вернулся к Рагнхейдюр, несмотря на изжогу от подозрительно пряных мясных блюд и вздутый живот после каши с ревенем и гвоздикой. Но Рагнхейдюр считает, что нужнее кормить англичан, а не земляков. Поскольку в эти печальные дни английский гарнизон в Рейкьявике все увеличивался, были все основания ожидать, что ей еще долго придется следовать нежданному зову сердца и из чистого благородства подавать на стол fish and chips и rhubarb pudding with cream or milk. Я боялся зимы.

7

— Паудль, — обратился ко мне Вальтоур, — много у нас осталось стихов Эйлифса?

Я сказал, что Эйлифсовы «размышления» уже подходят к концу, два-три неопубликованных отрывка, если не ошибаюсь. Ну а вообще стихов осталось мало.

— Где ты прячешь это сокровище?

— Вот, — указал я на рукописи.

Вальтоур открыл портфель и протянул мне пухлую пачку цветных бумаг разного формата. Попадались и стандартные листы, исписанные черными или синими строчками, но в основном автор писал зелеными и красными чернилами на желтом, голубом и бледно-розовом фоне.

— Пожалуйста, — сказал Вальтоур. — Двенадцать размышлений о рациональной жизни и вегетарианстве, двадцать превосходных стихов, сочиненных буквально несколько недель назад в тихой пасторской усадьбе.

Он бросил портфель на свободный стул моего коллеги Эйнара Пьетюрссона — Сокрона из Рейкьявика, — закурил сигарету и прошелся по комнате. С тех пор как он весной женился, ему редко, верней, почти никогда не удавалось поболтать со мной о том о сем. В редакции и типографии шеф бывал лишь по своим делам или чтобы отдать распоряжения, энергичный, скорый и решительный, вечно в движении. Большинство своих статей он писал дома и даже приглашал туда знаменитых людей, например акционеров общества «Утренняя заря», интервью с которыми хотел опубликовать в журнале. Как-то раз он обмолвился, что надо бы и меня пригласить к себе, но потом забыл об этом, вероятно от занятости. Так мне и не выпала честь видеть супругу начальника. Однако было известно, что она дочь покойного коммерсанта Магнуса Тораренсена и племянница директора банка Аурдни Аурднасона. Эйнар Пьетюрссон, который знал всех и вся, сообщил также, что Инга Тораренсен дама очень эффектная и что у нее уже портится талия. А несколько дней назад он с торжественным видом прошептал, что чета ждет наследника. Он встретил их на улице, и все приметы налицо. Новость приятная, подумал я, но вряд ли стоило спешить с ней, ведь счастливый шеф еще летом объявил об этом.

— Так-так, Паудль, — Вальтоур продолжал расхаживать по редакции, — тебе не очень-то нравится Эйлифс?

— Длинновато, — ответил я, просматривая новые стихи. Первое творение состояло из двадцати трех строф.

— Тогда будем печатать кусками. Мы и раньше так делали. Но ничего не выбрасывай, все пойдет в дело.

— И что получится? Ведь под стихотворением неловко ставить «продолжение следует»?

Вальтоур остановился у моего стола и, вспомнив о римских цифрах, быстро проставил на полосе: «Блестящие миры I», «Блестящие миры II», «Блестящие миры III», но тут же забраковал свой метод:

— Нет. Может, продолжение шлепнуть с новым заголовком?

— Я как-то не задумывался над этим, не рискованно ли? Нужно согласовать с автором. Вы сами поговорите с ним?

— Что за ерунда, зачем беспокоить беднягу? Сами все сделаем, ты да я. Смотри!

Он взял ножницы, выхватил из кучи стих — двенадцать зеленых строф на серебристо-сером листе, — решительно отстриг половину, вынул изо рта сигарету и прочел мне с начала второй половины:

В мечтах поэта вечно жизнь искрится,

Весной росистой в солнце золотится,

И дух, взлетая лебединой стаей,

В сиянье северном покой свой обретает.

Гляди-ка, здесь полным-полно замечательных названий. Это же очень просто, милок, никаких проблем. Стих можно называть «В мечтах поэта», «Жизнь искрится», «Искрится жизнь», «Весной росистой» или «Росистой весной», «Солнце золотится» или «Золотится солнце», «И дух взлетает», «Взлетает дух», «Полет духа», «Покой духа» или «В сиянье северном». Двенадцать названий, одно другого лучше. Выбирай!

Он вновь заходил по комнате, дымя сигаретой и насвистывая, но я не мог не возразить:

— А как сам автор отнесется к тому, что даже не узнает по названиям свои произведения?

— Обойдется!

Я оставил рукопись, собираясь заняться корректурой, но шеф, оказывается, еще не закончил.

— Выдающийся человек этот Эйлифс, — сказал он, — вежливый и скромный. Куда симпатичнее этих красноперых бездарей, каждый из которых мнит себя гигантом мысли. Выжимают по два-три стишка в год и чуть ли не лопаются от непомерной важности, заносчивости и высокомерия. А этому бедняге никто не желает помочь, и все потому, что он аполитичен. Но по восемнадцатой все же…

— Вы о чем?

— Сегодня он попал под восемнадцатую статью бюджета и получит специальную стипендию для поэтов! — Вальтоур вновь зашагал по редакции. — Я умолял двух министров и пятерых депутатов альтинга подбросить ему еще, чтобы вышло по крайней мере полторы тысячи крон. Кого, по-твоему, я застал вчера у одного знакомого?

— Не знаю.

— Баурдюра Нильссона из Акранеса, знаменитого скрягу и подонка, который не может без слез смотреть на каждый медяк, отчисленный из государственной казны в помощь поэтам и художникам. Его протертым задом они там в альтинге пользуются как зеркалом! — Хмыкнув, он продолжал: — К моему стыду, я спросил и у него, не поддержит ли он предложение распространить восемнадцатую статью и на Арона Эйлифса! И что, думаешь, это ничтожество мне ответило?

— Наверное, он… и сам был бы не прочь… — начал я, но запнулся на полуслове и решил выждать.

— Он, мол, ничего не может обещать в эти трудные времена, ибо государственная казна стонет под тяжким гнетом огромного количества неотложных проблем, требующих дополнительных затрат, и финансовой неразберихи, хотя потом все же добавил, что не станет голосовать против нашего Эйлифса, если большинство в финансовом комитете решат поддержать его кандидатуру. Он, видите ли, любит Эйлифса… И как по-твоему — за что?

— Конечно, за поэзию, — сказал я. — За стихи.

— Нет, милок! За благородные идеи, за борьбу против хлеба и сахара, за сенсационные статьи о вегетарианстве! Нужно было видеть этого скупердяя, когда он разглагольствовал об экономии, напоминая, что наш Эйлифс хочет заставить всех жрать щавель и чуть ли не силос!

Шеф вынул изо рта окурок, раздавил его в пепельнице Эйнара, улыбнулся и быстро посмотрел на меня.

— Боюсь, как бы кое-кто в обморок не упал, когда узнает, что наш Эйлифс получил стипендию по восемнадцатой статье бюджета!

— Ну-у… кто же?

— Мои старые друзья-радикалы!

Мне это ничего не говорило.

— Я жестоко ошибусь, если они не засуетятся и не поднимут шум в прессе, — сказал он. — Увидишь, как завопят эти бесплодные поэты и критики!

— Да уж. Наверняка.

Шеф, сияя, вышагивал от двери до окна и обратно.

— Представляю, как они запоют. — Он назвал имена известных писателей, в том числе прославившихся строптивостью и радикальностью взглядов. — Только ведь их камнями забросают, если они попробуют изрубить в куски нашего Эйлифса. Он же теперь невероятно популярен, женщины с ума по нему сходят!

Мне нечего было сказать. Я наизусть знал такие разговоры о популярности поэта, и пересуды меня мало интересовали, к тому же я в этом плохо разбирался. Вальтоур поправил галстук.

— Тебе не интересно, Паудль?

— Мне? Не знаю…

— Какого черта ты такой вялый? Что-то случилось?

Я отрицательно покачал головой.

— Ты похудел за лето! У тебя слишком грустный вид!

Не поднимая головы, я тем не менее чувствовал на себе его внимательный взгляд.

— Тебе нужно развеяться, — сказал он дружески. — Ты либо мало ешь, либо мало спишь.

— Вы думаете?.. — пробормотал я, от неожиданной заботы на душе у меня потеплело.

— Ты, кажется, помолвлен. Как поживает твоя девушка?

Меня бросило в жар, и я уставился в корректуру.

— Все… все кончено.

— Trouble in love![98] Бедный мальчик!

Вальтоур остановился у окна, посмотрел на улицу и некоторое время молчал, а потом как бы подумал вслух:

— Детские болячки быстро заживают. В молоденьких девушках как будто недостатка нет. Лучший выход — напиться в дым и пуститься в разгул!

Если бы эти слова принадлежали Стейндоуру Гвюдбрандссону (а это весьма походило на его добрые советы), то он изрек бы их тоном старика-учителя, насмешливо и важно, с оттенком недовольства невежеством подопечного. Но по тону моего шефа было совершенно ясно, что он хотел только засвидетельствовать мне свое участие и тем самым по-своему ободрить меня. На душе полегчало, и я подумал, что он славный малый, хотя и опасался дальнейших расспросов. Ни ему, ни кому-либо другому я не мог доверить историю с Кристин.

Опасения не подтвердились. У Вальтоура хватило такта не возвращаться к этой теме. Он заправил авторучку чернилами и ушел к себе в кабинет. Я же принялся за корректуру. Через некоторое время он распахнул свою дверь и спросил, нет ли Эйнара.

— Вышел. Кажется, собирался постричься, — сказал я.

— Н-да. — Вальтоур замер в дверях, слегка нахмурился. — А ты что копаешься?

— Я?

— Кстати, со следующего месяца будешь получать на сорок крон больше!

Не успел я сообразить, что произошло, как он попросил меня держать язык за зубами.

— Эта новость не для всех, — сказал он коротко. — Если все будет хорошо, то тебе еще подкинут.

Уж не знаю, как я собрался с силами, но все же умудрился поблагодарить Вальтоура.

— Не за что, твоей беде эти кроны вряд ли помогут, — сказал шеф, обводя глазами редакцию, будто искал что-то, но что, так и не вспомнил. — Заслужил, — добавил он, отправляясь к себе.

8

Как-то ясным воскресным утром в начале октября в дверь моей комнаты постучала хозяйка дома, фру Камилла Йоуханнсдоухтир, жена управляющего Бьярдни Магнуссона.

— Вас к телефону, Паудль!

Раньше мне никогда не звонили по домашнему номеру управляющего. Телефон мне был не нужен, я пользовался им не чаще жильцов из полуподвала. Сердце вдруг сильно забилось; я будто в забытьи сбежал по лестнице вслед за хозяйкой и наконец услышал, в трубке мужественный голос Вальтоура:

— Привет, дружище! Не побеспокоил?

Чего я ждал? Почему молчал? Надеялся услышать другой голос?

— Алло! — окликнул Вальтоур. — Алло!

— Добрый день, — отозвался я, рассеянно глядя на письменный стол Бьярдни Магнуссона, на кресло, книжный шкаф, семейные фотографии и картины, но шеф вернул меня к действительности.

— Не хочешь проветриться сегодня? — спросил он. — Прокатимся к озеру в Тингведлир?

Немного опомнившись, я с радостью согласился:

— Когда выезжаем?

Шеф спросил, где я обычно ем, и попросил не задерживаться, чтобы быть готовым к половине первого.

— Жена простудилась, ей нездоровится, а то бы мы пригласили тебя к себе, — пояснил он.

— Где встретимся? — спросил я.

— Как поешь, стой у кафе, в полпервого я подъеду за тобой на машине.

Он прибыл более или менее точно, подрулил блестящий черный пятиместный автомобиль к тротуару, чуть-чуть не доехав до меня, и засигналил так, будто решался вопрос жизни и смерти. Вальтоур был в машине один, непривычно веселый, со спичкой в зубах, в сдвинутой на затылок старой помятой шляпе, в серой спортивной куртке и клетчатых брюках гольф. Я сел рядом с ним, заднее сиденье было завалено каким-то барахлом.

— Это ваш автомобиль?

— Пока нет. Чертовски дорогой.

— Собираетесь купить?

— Кто знает. Человеку так много всего нужно.

Он выплюнул изо рта спичку, обогнал автобус и свернул на улицу Квервисгата — как мне показалось, слишком лихо.

— Какая жизнь без машины? Когда-то у меня был развалина «форд», замучился с ним, уж сколько он у меня чихал и дымил. Тебе нужно как можно скорее купить машину.

— Для меня и велосипед пока сойдет.

— Ну… — поморщился Вальтоур. — Ты рассуждаешь как датский социал-демократ! Может ли быть зрелище трагичнее, чем потомок Эгиля Скаллагримссона на велосипеде! — Сунув руку в карман куртки, он вынул пакетик леденцов и протянул мне. — Угощайся!

— Спасибо, что-то не хочется. — Я посмотрел в окно. — На озере сейчас, должно быть, красиво.

Вальтоур кивнул.

— В хорошую погоду везде красиво. Я так и говорил старухе.

— Какой старухе?

— Теще.

— А-а…

— Надо ставни закрыть в хибаре да отвезти туда кое-какое барахло. Она так хотела.

Потом он принялся насвистывать и распевать бесконечные попурри, в которых намешано все — шлягеры, псалмы, древние песнопения, баллады, арии из опер и гимны. Несмотря на прекрасную видимость, я не мог любоваться горными красотами — взгляд поминутно натыкался на палаточные лагеря и кварталы новеньких бараков, разбросанные на каменистых холмах вдоль дороги. Меня охватило уныние. Боже мой! Что станет с нами? — думал я, глядя на отряды вооруженных солдат, армейские автомобили различных марок, заграждения из колючей проволоки, ружейные пирамиды, окопы, укрепления, часовых. Лишь когда мы отъехали подальше от города, где уже не было ни иностранных солдат, ни их баз, я начал смотреть на голубые горы, на осеннее великолепие земли. Помню жухлую траву на болотных кочках, серебристые кусты между валунами, горные озера, пылающие под солнцем, бледно-розовые от увядающего вереска склоны. Мне казалось, я так мало знаю об этих невысоких, поросших мхом каменистых гребнях, о развалившейся каменной пирамидке, указывавшей путнику дорогу с плоскогорья и хранившей память о давних веках, об исчезнувших поколениях. И я все же не мог наслаждаться поездкой, потому что Вальтоур вел машину так быстро и плохо, что я, честно говоря, побаивался за свою жизнь. Стрелка спидометра не опускалась ниже 70–80, а иногда доходила и до 85. Машина завывала и ревела, скрежетала на поворотах и рискованно кренилась, но Вальтоур был в прекрасном расположении духа, радовался сумасшедшей езде и чаще держал руль одной рукой, а не двумя. В паузах между песнями и свистом он угощал меня леденцами и вдруг изрекал что-нибудь малопонятное, большей частью сентенции о жизни и мире вообще. Например, что Вселенная — забавная штука и все в ней не так просто.

— Тут либо пан, либо пропал, — говорил он, — нужно лишь разгадать секрет… подобрать ключи от кормушки… Не вижу никакой добродетели в том, чтоб довольствоваться жалкими крохами.

Жизнь он назвал лотереей, а потом спросил, обращаясь не то к себе, не то к машине, а может быть, и ко мне, понравилась бы кому-нибудь лотерея, где всем достается одинаковый выигрыш. Дескать, смешно, что некоторые люди пытаются подчинить лотерею какой-то занудной плановой системе, да еще кричат «ура!», как он выразился.

— Нет, милок, — сказал он, — они же сами крутятся в лотерейном барабане! Женщину за этим ох как следят, ха-ха!

Потом он опять пел и насвистывал. Я решил, что лучше всего он вел машину под псалмы и гимны. Древние песнопения и шлягеры влекли за собой неравномерное поступление порций бензина, резкие толчки и неожиданный галоп. Любая оперная ария в свою очередь взвинчивала скорость до опасных пределов на всем своем протяжении, от начала до конца.

Но как бы там ни было, я начисто забыл и самого себя, и лихую езду моего шефа, и его изречения и вокальное искусство, едва увидел озеро в долине Тингведлир. Исторические горы словно храмы высились на фоне ясного осеннего неба. Любуясь спокойными голубыми вершинами и лазурной гладью озера, по которой кое-где пробегали и разбивались об острова волны, я вспомнил покойную бабушку. Задолго до того, как меня научили грамоте, я слышал ее рассказы о славных событиях, разыгравшихся здесь, среди синих гор, тысячу лет назад, запоминал стихи, которые уже стали историей (Некоторые из них написаны самим Йоунасом Хадльгримссоном). Особые нотки появлялись в ее голосе, когда она говорила о Скале Закона, об ущелье Альманнагьяу, реке Эхсарау или Омуте Утопленников. Но больше всего ее мучило то, что она давно не бывала в долине Тингведлир. По ее словам, она хотела выбраться туда, как только кончит учиться на акушерку. Думала взять у кого-нибудь на время лошадь и поехать, в крайнем случае одна. Но до путешествия так и не дошло. Нужно было спешить домой, и она боялась не успеть на пароход до Дьюпифьёрдюра. «Ох, — вздыхала она, — вот так — вечно мы связаны по рукам и ногам, ни одной свободной минуты нет». Так ей и не довелось побывать тут — ни со мной, ни с кем другим.

Вышедшие на дорогу овцы шарахались от нас, порой за скалами вдруг открывалась бесплодная пустошь, облизанные ветром холмы и вересковые склоны. Но вот наконец мы вновь очутились в населенных местах и увидели огромный крестьянский хутор на огороженном поле. И вновь в ушах у меня зазвучал певучий голос покойной бабушки, искренний и чуть надтреснутый. Я смотрел на синие горы, на озера, на легкие облака над вершинами Каульфстиндар и Храбнабьёрг, на далекие снежные шапки, на поросшие мхом лавовые поля, на золотистый жар вереска и вербы, а бабушкин голос все рассказывал мне, мальчику, о долине Тингведлир и читал Йоунаса Хадльгримссона. Немного погодя я заметил, что Вальтоур едет гораздо медленнее и больше не поет. А в следующую минуту я увидел английских солдат и их лагерь прямо на краю ущелья Альманнагьяу.

Воспоминания о тихом, надтреснутом голосе бабушки тотчас оставили меня, унеся с собой и то сказочно-лирическое настроение, которое им сопутствовало.

— Что делают тут солдаты? — спросил я.

— Нас защищают! — ответил Вальтоур. — Вдруг немцы посадят самолеты на воду!

Я отказался от мысли просить его хоть чуточку задержаться на краю ущелья и дать мне взглянуть оттуда на древнее место народного собрания, освященное тысячелетней историей и сейчас дивно красивое в осеннем убранстве. Еще пристанут к нам, подумал я, примут за шпионов. Когда же мы выехали к ущелью и отвесные скалы стеною потянулись вдоль дороги — то серые и сухие, то темные и влажные, — мне пришлось внушать себе, что смотреть на них вовсе незачем, что эти бездушные камни никогда не имели отношения к славной истории и к языку. Скала Закона и река Эхсарау, горы Аурманнсфедль и Скьяльдбрейдюр, а вдали полуостров Тиндаскайи, побуревшая растительность долины Тингведлир, где некогда возвышались совсем иные палатки. Нет, я больше не видел этого, не слышал и голоса, что завораживал меня несколько минут назад. На лавовом поле тут и там пылали костры осенних кустарников, солнце сверкало на церковном шпиле, на дерновой крыше хутора желтела высокая трава, из трубы курился дымок. Чего ж мне не хватает? Почему так грустно на душе? Вальтоур опять проехал по мосту через Эхсарау, потом направился на юг от озера, мимо каких-то коттеджей, где не было видно ни одной живой души, кроме двух пугливых дроздов, собиравшихся в жаркие страны. Вальтоур, не задумываясь, называл хозяев этих коттеджей, важных людей — коммерсантов, политиков, адвокатов.

— Эта — Аурдни Аурднасона, — сказал он. — А вон и моя хибара!

«Хибара» ничуть не уступала другим коттеджам и выглядела не хуже того добротного дома в Дьюпифьёрдюре, где прошло мое детство. На зеленых воротах висел массивный замок, грозная ограда из колючей проволоки оберегала маленькие цветочные клумбы и молоденькие деревца — березки, рябины и елочки высотой по колено. Вальтоур закурил сигарету и стал выгружать вещи с заднего сиденья — старый портфель с завтраком, два термоса кофе, три или четыре полосатых одеяла из домотканой шерсти, толстые кофты, шарфы, варежки, теплое белье, банки какао и чая и даже несколько восковых свечей, напомнивших мне о рождестве, о доме. Багаж он складывал на траву у ворот, мурлыча какие-то танцевальные мелодии и пуская дым из уголка рта. Я хотел было поинтересоваться, зачем он привез теплые вещи и продукты в пустующий зимой коттедж, но он, вернувшись к машине, сказал:

— Ну и барахла!

В куче «барахла» лежали полурассыпавшиеся картонные коробки и небольшие деревянные ящики с банками иностранных и отечественных консервов: баранья тушенка, всевозможные паштеты, рыбные тефтели, сардины, разные фрукты, фасоль, овощи и даже грибы. Я вытаращил на все это глаза, но мое удивление лишь рассмешило Вальтоура.

— Теща собирается переехать сюда, если немцы начнут бомбить Рейкьявик, — сказал он. — Боится, старая. Немцы, разумеется, не разбомбят дорог, по крайней мере бомбы не будут столь невежливы и не упадут прежде, чем теща водворится здесь!

Мы перетаскали ящики к воротам, туда, где висячий замок крепко сжимал кривым пальцем железные скобы.

— Черт подери! — выругался Вальтоур, похлопывая себя по карманам. — Ну как же я мог забыть у старухи ключи!

Вся его одежда звенела и позвякивала, точно он был ходячей скобяной лавкой. После многократных похлопываний и ощупываний каждого кармана брюк и куртки он, слава богу, нашел огромную связку ключей. Отомкнув замок на воротах и помахивая ключами, как фонарем, Вальтоур сказал, что сперва надо вытащить из чулана оконные ставни — пусть будут под рукой, — а потом, прежде чем заносить барахло, он покажет мне старухину вотчину.

На дверях чулана висел другой замок, мощный и надежный, он уже начал ржаветь, и его заедало. Вальтоур искал какие-то инструменты, гвозди и болты, а я рассматривал старухины сокровища — немалые запасы угля и дров, канистры керосина, бидоны, воронки, банки с краской, молотки, веревки, мотки проволоки, столбы для забора и мышеловки. Из чулана был ход в кухню, но позже я узнал, что двери туда не просто заперты, а еще закрыты со стороны кухни на крюк.

— Вот, милок, тебе бы такую хибару!

Увиденное поразило меня.

— Что? Мне?

— Разве тебе помешало бы выезжать за город на выходные? Собрал бы стройматериала, а он стоит чертовски дешево, сущий пустяк, и построил бы замечательный домишко!

Вальтоур попросил меня выволочь наружу лестницу и несколько огромных ставен, потом сдвинул шляпу на затылок, швырнул окурок в кусты и, тряхнув ключами, быстро зашагал к главному крыльцу, продолжая показывать мне старухины владения. Ключи звенели не умолкая, потому что двери в доме были крепко-накрепко заперты, да и не только двери, но все, где хоть что-то можно хранить, в том числе и два здоровенных сундука, куда нужно было сложить привезенное «барахло». Один стоял в комнате, другой — на кухне. Сундук в комнате не поддавался. Вальтоур пыхтел над ним, обзывал ископаемым и грозился свезти в музей древностей. Тем временем я рассматривал красивый камин, подсвечники и керосиновую лампу, плетеные стулья, стол и диван, резные полки с керамическими воробьями, воронами и куропатками, сухой букет, овчину на полу, картины. Должно быть, приятно сидеть в этих плетеных стульях и читать хорошие книги, в камине потрескивает огонь, а за окном хлещет дождь. Умеючи, возможно, и удалось бы слепить недорогую хижину, мечтательно подумал я. Несмотря ни на что, я уже мысленно видел молодую чету у этого дивной красоты озера, утреннюю зарю и закаты, темную зелень июньской ночи, лунный свет.

— Вот чертовщина! — вздохнул Вальтоур, рванув вверх крышку сундука. — Мне в голову не приходило, что он полон барахла, как и остальные. Ох и теща, попробовала бы сама еще хоть что-нибудь запихнуть в свой антиквариат!

Он принялся рыться в сундуке, насвистывая и покачивая головой.

— Простыни, нижнее белье, чехлы для перин и так далее, — пробубнил он, распрямляясь. — Да, милок, ну как тебе хозяйство?

— Здорово.

— Пошли наверх, — сказал он важно. — Я покажу тебе старухину спальню.

Я поднялся за ним по скрипучей лестнице наверх и подождал на ступеньках, пока он справился с замком. Помнится, это была темная комнатушка со стенами из суковатых досок, а из мебели там стояли только старомодная кровать, зеркало и умывальник, но главное место занимал массивный сундук с выпуклой крышкой и медным замком, расписанный выцветшими розами, с полустертой датой «1878». Не успели мы войти, как Вальтоур толкнул меня, указав пальцем на сундук.

— Здесь она прячет «Хеннесси» и шартрез!

— А что это?

— «Хеннесси» и шартрез?

Мое невежество изумило его. Зачем это я спрашиваю? Шутки ради? Или хочу убедить его в том, что я человек отсталый и не знаком ни с «Хеннесси» — знаменитым французским коньяком, ни с шартрезом — одним из лучших в мире ликеров? Мне давно пора вкусить этого нектара, сказал он, почувствовать аромат южных цивилизаций.

— Погоди, за кофе мы нальем по капле того и другого!

Я пробормотал, что это излишне, но он и слышать не желал о моей треклятой скромности и заявил, что хочу я или нет, а рюмочку-другую выпить придется. Если б еще и теща решилась прокатиться с нами, ведь она, старая, само гостеприимство и вообще создание выдающееся.

— Мне и самому не грех промочить горло за компанию, — сказал он, осторожно отодвигая сундук от кровати, потом стал перед ним на колени и начал пробовать один ключ за другим.

— Еще она прячет здесь херес и белое вино, — продолжал он доверительно, потряхивая ключами. — Напомни мне отнести в чулан керосин и запереть все перед отъездом.

— Она что, увлекается спиртным? — спросил я неосторожно.

— Кто? Теща? — Мое глупое предположение рассмешило Вальтоура. — В жизни не притрагивалась. Только нюхает!

— У нас и так хлопот хватает, так что ради одного меня беспокоиться не стоит.

Вальтоур вставил в скважину очередной ключ и попытался повернуть его. Он хотя и обзывал себя растяпой, но был все же на удивление терпелив. Пить-то, собственно, и не предполагалось, сказал он, по крайней мере так, как пьют в деревне — осушают фляги до дна, но все же он сочтет себя последней собакой, если я так и не вкушу нектара южной цивилизации — «Хеннесси» и шартреза.

— Погоди, голубчик, спешить некуда, — приговаривал он, рассматривая связку ключей, — главное — не суетиться, а испробовать каждый ключ с научной методичностью, начать, к примеру, с вот такого блестящего нахала, а потом перебрать их по очереди, закончив этим верзилой… Я и раньше в них путался, — объяснил он и, взявшись всерьез, отодвинул сундук еще дальше от кровати, уставился на позеленевший медный замок, уперся левой рукой в выпуклую крышку и основательно поработал с каждым ключом. Его терпение и методичность оказались не слишком результативны: вопреки всем стараниям ни один ключ к замку не подошел.

В конце концов у Вальтоура опустились руки.

— М-да, она сняла его со связки! — сказал он как бы про себя, поднялся на ноги и, отряхивая брюки, шмыгнул носом. — Что за человек, не понимаю. — Он резко толкнул сундук обратно к кровати. — Хотел вот угостить тебя рюмочкой, а даже бутылок не показал.

— Ничего страшного, — успокаивал я, медленно шагая к двери. — Не стоило ради меня хлопотать.

Вальтоур немного задержался, мрачно посмотрел на связку ключей, потом еще раз пожал плечами, захлопнул за собой дверь и запер ее.

— Конечно, ничего страшного, — презрительно ухмыльнулся он. — А то бы, глядишь, закутили, наклюкались до чертиков, посуду переколотили, перевернули все вверх дном, да и саму хибару сожгли!

Расстроенный, что мне не довелось отведать плодов южной цивилизации, хлебнуть французского коньяку и ликера, он надолго перестал острить, даже не пел и не насвистывал. Я толком не расслышал, но, пока мы укладывали консервы в кухонный сундук, он с досады бормотал что-то о боязни воров и глупых бабах. Я понял так, что эти глупые, стонотные и шумливые бабы — сомнительное украшение жизни мужчины. Он ругал их на все лады и посылал к чертовой матери. А меня, наоборот, звал не иначе как «голубчик» или «дружище Паудль», всячески расхваливал, благодарил за каждый шаг, твердил, что если б не моя помощь, то ему бы никогда не управиться с этими дурацкими, бессмысленными, чертовыми ставнями.

К концу дня ветерок посвежел, тени от гор стали длиннее. Как только мы навесили ставни на окно гостиной — самое большое в доме, — Вальтоур решил, что перед отъездом их надо будет закрыть.

— А пока сходим в чулан за дровами, затопим камин, в свое удовольствие попьем кофейку, поболтаем и отдохнем.

Я напомнил о замке в чулане: мол, не смазать ли его прямо сейчас, но Вальтоур уже скис.

— Нет, только не это. — Роль врачевателя замков, слуги и мальчика на побегушках при глупых бабах его уже не привлекала, и ему вовсе не хотелось вспоминать, что кто-то просил смазать этот дьявольский замок. Пускай со ржавым чудовищем бьются весной те, кто мнят себя здесь безраздельными хозяевами и прячут ключи.

Как только в камине затрещал огонь, Вальтоур опять оживился; кофе из термоса благоухал, а лакомые булки, испеченные его женой, буквально таяли во рту.

— Кушай, голубчик, кушай, — приговаривал он, прямо-таки пичкая меня жениными деликатесами. Потом, мудро заключив, что жизнь — забавная штука, он закурил и вытащил из хозяйственной сумки «Моргюнбладид», которую в городе не успел просмотреть. В это воскресенье он был так великодушен, что тотчас же протянул мне половину, чтобы и я мог читать. Честно говоря, мне не очень хотелось браться за газету, я бы лучше послушал тихое потрескивание камина или посмотрел из окна на голубую зыбь озера и красные в лучах солнца горы. Но, разумеется, я был благодарен шефу за заботу и дружеское отношение, а поэтому взял предложенную половину и добросовестно старался читать какие-то заметки.

— Вечно у меня проблемы с этими чертовыми текстами для эстрадных мелодий, — сказал Вальтоур, как бы думая вслух. — Ты бы, голубчик, не смог их сочинять?

Не помню, что я ответил тогда шефу, может быть, как обычно, сказал, что я не поэт и у меня не выйдет ни текста песенки, ни вообще каких-либо стихов. Помню одно: в тот миг я смотрел на газетный подвал, где сообщалось о помолвках. И случайно взгляд мой упал на фотографию стройной девушки, под которой стояли имена Кристин и английского солдата из Ливерпуля.

9

Однажды тихим осенним вечером я шел по Эйстюрстрайти, намереваясь засесть за перевод очередной главы романа для «Светоча». Вдруг меня окликнули. Обернувшись, я увидел молодого рыбака из Дьюпифьёрдюра, моего ровесника, мы даже конфирмовались вместе. Это был Аусмюндюр Эйрикссон, Мюнди, — в детстве он славился умением запускать воздушного змея и пользовался репутацией непревзойденного ловца рыбок-подкаменщиков.

— Палли! — крикнул он.

— A-а, Мюнди!

Он повзрослел и улыбался немного иначе, но, похоже, мы одинаково обрадовались друг другу. Когда мы виделись последний раз — это было в конце зимы, — он только что получил письмо из дому и рассказывал новости из родных мест: пристань решено удлинить, Унндоура поссорилась с председательшей, Катрин из Камбхуса почудилось, будто она видела привидение, доктор Гисли опять вылечил от мигрени жену знаменитого умельца Йоуакима, вынув у нее из уха двух рыб — ската и полосчатую зубатку. Еще Мюнди рассказывал тогда, что живется ему хорошо, и на траулере ходить нравится, а перед Новым годом подфартило, и он неплохо заработал. На прощание он важно спросил, не заметил ли я чего-нибудь. Я ответил, что нет, и тогда он показал мне кольцо на безымянном пальце и фотографию своей невесты, статной девушки с пухлыми щеками, дочери крестьянина из Южной Исландии, она работала прислугой в семье коммерсанта где-то на окраине Рейкьявика. Они лишь вчера обручились и обещали друг другу сыграть свадьбу, как только Мюнди заработает немного денег, самое позднее через год.

— Ну как дела? — спросил я теперь, когда мы прошли мимо дома, где английский детектив ждал, пока я высплюсь и сяду за перевод.

Мюнди помедлил с ответом.

— Да так себе, — неуверенно пробормотал он, смахивая волосы со лба, а потом мрачно добавил: — Вообще-то, хуже некуда.

Он был без шапки и перчаток, ростом пониже меня, но куда шире в плечах и крепче. Здоровое тело и необычайно выносливый, мощный организм. Пальто, облегая грудь, топорщилось так, словно он прятал что-то за пазухой.

Я спросил, чем он озабочен, не случилось ли чего.

— Я все на той же посудине.

— На траулере?

Он кивнул.

— Ну и как?

— Терпимо.

Я поинтересовался, не ходили ли они с уловом в Англию.

— Ходили.

— Наверное, это опасно…

Мюнди пожал плечами и оглянулся на витрину.

— Кому-то нужно ходить… А ты чем занят? Все в журнале?

— В журнале.

— Так и пишешь?

— Куда деваться-то, — неопределенно обронил я и поспешил перевести разговор на другую тему. — Что нового дома?

— Да ничего особенного.

Такой сдержанности я от Мюнди никак не ожидал. Мы всегда считались добрыми друзьями, и вообще я знал Мюнди как парня веселого и нравом довольно буйного. По крайней мере когда стриженым мальчишкой запускал змеев или самозабвенно удил рыбу.

— Как родители? — спросил я.

— Хорошо.

— Не хотят переехать в Рейкьявик?

— Нет.

Думая, что он спешит на свидание с невестой и попутчики ему не нужны, я поубавил свое любопытство, замолчал и мысленно вернулся к переводу для «Светоча». Безлюдная редакция, работа до полуночи — если ее можно назвать работой — наверняка спасут меня и в этот вечер.

— Ну ладно, Мюнди, — сказал я, замедляя шаг, — будешь писать родителям или звонить, передавай привет.

Мой друг детства приостановился и посмотрел в переулок, ведущий к порту, на Хабнарстрайти. Потом, не вынимая рук из карманов пальто, мрачно проговорил:

— Рад был тебя видеть.

— Что?.. А-а.

— Думал, не встречу никого из знакомых. Куда направляешься?

— Хотел попереводить немного.

Он молчал.

— Впрочем, это можно и отложить, — добавил я. — Не к спеху.

Мюнди по-прежнему смотрел в переулок.

— Может, сходим вместе в порт, — сказал он. — Потолкуем где-нибудь в пивной.

Я почувствовал благодарность и в то же время искренне обрадовался. Спокойно пройтись со старым другом и поболтать немного, вместо того чтобы торчать одному в редакции, копаться в словаре, грызть карандаш и гнать от себя навязчивые воспоминания.

— Когда вы пришли, Мюнди? — спросил я.

— В шестом часу.

— А когда отчаливаете?

— Завтра.

— Покажи мне свою каюту, — попросил я. — Где стоит ваш траулер?

Он покачал головой.

— Не хочу я заходить на эту лохань, ведь на берегу у меня осталось всего несколько часов!

— А что делать в порту?

Он отвел глаза в сторону.

— Гулять!

Несмотря на его чуть небрежные интонации, я уже не сомневался, что мой друг чем-то опечален. Он плавает в Англию, подумалось мне, и никто не может поручиться за его жизнь. Мы миновали здание Пароходной компании и молча остановились на пирсе неподалеку от тусклого фонаря. Здесь я уже не мог не спросить моего друга, как он собирается гулять.

Переминаясь с ноги на ногу, он откашлялся, но не сказал ни слова.

— Разве ты не говорил, что собираешься гулять? — повторил я.

— Говорил! — Мюнди поколебался и раскрыл передо мною ладонь.

Я отлично видел, что в ней были два золотых кольца и три разные фотографии девушки с пухлыми щеками, дочери крестьянина из Южной Исландии, его невесты. Моя голова, как обычно, работала слишком медленно, а когда я наконец понял причину странного поведения друга и хотел было отговорить его, упросить пощадить кольца и фотографии, все это уже летело в ночную тьму.

— Мюнди! — вскрикнул я, вконец растерявшись. — Что ты наделал!

— Так ей и надо, — проговорил он дрожащим голосом, вытащил из-за пазухи полную бутылку, отвернул жестяной колпачок и сделал несколько глотков — как мне показалось, довольно неосторожно.

— Джин, — закашлявшись, пояснил он, вытер горлышко и предложил мне. — Помогает.

Немного погодя он выложил мне все как на духу. У него больше не было невесты. Она изменила, швырнула ему кольцо и на прощание обозвала раззявой. Когда он в последний раз был на берегу, она вела себя несколько странно, но ему даже в голову не приходило, что она связалась с англичанином, спуталась с каким-то чертом в погонах и принимала от него подарки. Но когда она швырнула ему кольцо и обругала раззявой, он заметил разные вещички и безделушки, в том числе огромную коробку конфет и подозрительный шоколад. Вдобавок она откровенно дала ему понять, что зимой выходит замуж, а весной переселяется в Англию. Ее имя, наверное, появится на странице «Моргюнбладид» среди сообщений о свадьбах. Что скажут ребята с траулера, домашние в Дьюпифьёрдюре? Ведь он показывал им ее фото! А Лина из Литлибайра или Катрин из Камбхуса? Эти не преминут позлорадствовать, услыхав такое.

Он стиснул зубы.

— Попадись мне на дороге эта сволочь в погонах, уж я пущу ей кровь!

Мы ходили взад и вперед по темной улице, останавливались на углу за пакгаузом и отхлебывали из бутылки. Решив хоть как-то утешить и подбодрить друга, я незаметно для себя начал рассказывать историю нашей с Кристин помолвки: дескать, и я прошел те же испытания, что и он, потерял с приходом англичан невесту, очаровательную, добрую и красивую, а имя ее вместе с именем какого-то солдата из Ливерпуля уже опубликовано в «Моргюнбладид».

— Да что ты? — перебил он. — Из Ливерпуля?

— Да.

— Она уже вышла за него?

— Официально нет. — Комок подкатил у меня к горлу.

Мюнди вздохнул и сочувственно выругался.

— Кок у нас на посудине, Гвендюр, — он в позапрошлом году был в Ливерпуле — говорит, город дрянь, народ тоже. На улицах одни недоноски, ничтожества. Нищета, туман да заводская гарь, под ногами грязь, дома грязные, все в копоти. Так, наверное, везде в Англии. Наши девчонки… нет, не знают они, что творят. Думают, будут жить припеваючи в чужой стране, где, того и гляди, все взлетит на воздух. Интересно, надолго ли им вскружили голову эти скоты, их тарабарский язык, весь этот сброд, городская вонь, сажа, грязища? Сам черт пожалел бы их на нашем месте. Что хотели, то и получили! Скатертью дорога!

Я только вздыхал.

— Скучаешь по ней? — спросил Мюнди.

Я промычал что-то о злой судьбе и жестоком мире, но Мюнди вдруг так оживился, что думать забыл о страданиях. И, махнув рукой, вселил в нас обоих мужество.

— Да черт с ними, пусть веселятся себе как хотят, — сказал он, — от нас не убудет! Ни капли! Очень надо убиваться из-за каких-то девок, они же вели себя как последние шлюхи! Сами вешаются на солдат — и нас же еще называют раззявами!

Он опять двинулся за угол пакгауза, прибавил шагу и наказал себе и мне забыть их раз и навсегда, при встрече не здороваться, никогда не упоминать в разговоре, не думать и не говорить о них.

— Будь спокоен, они еще вспомнят о нас! Это уж точно!

Он шагнул в узкую щель за пакгаузом, в третий раз отвернул крышку, угостил меня, а потом хлебнул сам.

— Куришь, Палли?

— Иногда.

— Забудем их, и все, — сказал он, пока мы закуривали. — Ну как, не разобрало тебя?

— Нет.

— Вот и я тоже, ни в одном глазу. Тогда давай еще по глоточку.

— А не много будет? Ведь он крепкий.

— Много! — Мой друг был уверен, что сам бог велел нам освежиться. — Да что ты, Палли! Надо! — Он протянул мне бутылку. — Пошли сейчас в пивнушку, там и добавим!

Я соглашался на все, что он предлагал. Глотнул еще раз. А ведь покойная бабушка всегда повторяла, что спиртное можно употреблять лишь в аптекарских дозах, как камфарную микстуру. В противном случае оно становится опаснейшим ядом. Мы заглянули в одно из ближайших портовых заведений, но тут же выскочили обратно, так как увидели несколько тощих английских матросов, сидевших за пивом. Мы решили избегать мест, где могли встретить английских военных, в том числе и улиц, где эти бездельники (наверняка многие из Ливерпуля) прямо кишмя кишат. И в другой пивнушке яблоку негде было упасть. В третьей народу было мало, но зато такая вонь да грязь, что мы сбежали оттуда. Не помню уж, сколько мы ходили, но все же нашли подходящее местечко, чтобы добавить. Там-то, в уголке маленького кафе, мы наконец выпили. Обслуживала нас официантка в черном платье с маленьким белым фартучком. На счастье, все клиенты этого заведения, трое или четверо, как раз собирались уходить, когда мы вошли. Девушка принесла лимонад и сменила на столе пепельницу, мой друг тайком вытащил бутылку, выждал момент и плеснул в стаканы.

— За тебя, Палли! — сказал он вполголоса.

— За тебя, Мюнди! — прошептал я.

— Забыть — и не говорить о них никогда.

— Да.

— Плохо только в аду, — сказал он, — а нас нечего жалеть!

— Верно.

— Ну как, разбирает? — спросил он, когда тихая танцевальная мелодия наполнила зал. Не знаю, что это было — приемник или патефон. — Давай чокнемся!

По телу разлилось приятное тепло, словно я попал в объятия самого солнца. Мне чудилось, будто мы дома, в Дьюпифьёрдюре. Я вспомнил, как Мюнди запускал змея и ловил подкаменщиков, а он — как я катался на стареньком велосипеде и играл на двухрядной губной гармошке — подарке покойной бабушки на рождество, прекрасный инструмент.

— Помнишь, ты потерял ее, а я нашел!

Не успели мы оглянуться, как оба, улегшись на стол, принялись соревноваться, кто больше вспомнит из наших общих детских похождений. Говорили о походах за моллюсками, о том, как лазили по рифам, разглядывая диковинные гнезда редких птиц, о волнорезе, о свечении моря, о славных битвах на мечах из толстых водорослей, о том, как гребли лунными ночами на пароме с сильной течью. Я видел берег Дьюпифьёрдюра в отлив, то каменистый, то песчаный, видел чаек, крачек и сорок, мог чуть ли не коснуться морских желудей на камнях, чувствовал бодрящий соленый запах водорослей. Этот берег, наверное, заслужил, чтобы мы выпили за него, а потом и за родных — храни их господь! — за дома, сараи и амбары, за лодки, сушилки для рыбы, причалы, огороды, заборы и веревки для белья. Не забыли мы и острого на язык умельца кузнеца.

— За Йоуакима! — хором закричали мы. — За нашего Йоуакима! Помнишь, сколько инструментов было у него в мастерской? А как он спешил с утра до вечера, как метался от дома к дому, будто очумелый, как говорил сам с собой, курил, пыхтел трубкой, напевал и ругался? А жена-то его, Вильборг, или просто Вилла, помнишь, как она, подмигнув, наклоняла голову и оттягивала ухо, когда доктор Гисли приходил проверить у нее слух, достать из уха червей или вытащить рыбу?

Мы смеялись над женой Йоуакима, над тварями земными и водными, которые каким-то сверхъестественным образом заползают к ней в уши в самое темное время ночи, когда муж вовсю трудится в мастерской над разными диковинными вещицами, непрестанно экспериментируя. Мы, конечно, не забыли и о том, что жена Йоуакима всегда была очень добра к детям, порой подзывала нас к дверям, угощая сладостями или горячим хворостом, трепала нас по вихрам и страшным голосом просила остерегаться мерзких червей и насекомых. Эта женщина вполне заслужила, чтобы мы не просто выпили за ее здоровье, а осушили по полной чарке. Мюнди налил еще и больше не прятал бутылку, а, наоборот, высоко подняв ее, лил, как из кофейника.

— За тебя, Палли! Ну как, проняло?

Мне казалось, я ни в одном глазу, разве что самую малость, но в то же время в душе у меня взошло какое-то волшебное солнце, рассеяв мрак, согрев меня и вдохнув жизнь.

— За тебя, Мюнди! — ответил я и благодарно посмотрел на раскрасневшееся лицо друга детства. В самом деле, я и не предполагал, что так крепко люблю этого человека. Так люблю, что уже не в силах молчать об этом. И я начал перечислять его добродетели — как он еще мальчиком всегда был готов прийти на помощь, каким верным другом он был и каким добрым, как раздаривал свои самые красивые раковины, учил шалопаев вроде меня запускать змея.

Мюнди слушать не хотел похвал по своему адресу, а заверял меня в преданности и превозносил мои достижения на выпускных экзаменах в Дьюпифьёрдюре.

— Башковитый ты парень, Палли, — говорил он. — Чертовски башковитый!

Я хотел было как-нибудь умалить свои достоинства, но он добавил:

— Да ты ведь и в люди выбился!

— Как это?

— Ты же стал журналистом?

Сперва я подумал, что Мюнди дурачит меня, но он был совершенно серьезен.

— Ну-у, — промычал я и без приглашения отхлебнул из рюмки. — Ты когда-нибудь читал «Светоч»?

— А на черта мне читать! Мы на посудине не держим ни книг, ни газет!

Он отвел глаза, шумно откашлялся и сказал: мол, Гунна корила его как-то, что он всего-навсего рыболов. Он же мне сказал, как она обозвала его на прощание — раззявой!

— Не принимай близко к сердцу, постарайся забыть ее.

Я утешал и подбадривал его, пытаясь вырвать из леденящих объятий действительности, согреть в лучах волшебного солнца, которое благодаря ему же взошло в углу этого маленького кафе.

— Ты только подумай, как мала Земля и люди на ней, — продолжал я. — Земля — это пылинка, Мюнди, пылинка в бесконечной Вселенной. Да и жизнь наша очень коротка, и вообще все относительно, даже измена.

Мне показалось, что премудрости такого рода не слишком действуют, и я даже не заметил, как с губ слетели те самые слова, какими успокаивал меня Вальтоур, — мол, в девушках недостатка пока нет.

Вдруг, как бы вдалеке, передо мной встал образ покойной бабушки, она изумленно нахмурилась, но Мюнди, наоборот, тут же согласился с теорией Вальтоура.

— Золотые слова! Не такие уж мы слабаки! — сказал он и опять предложил выпить. — Давай-ка прибавим еще, надо же хоть немного захмелеть! Сказать, что я собираюсь сделать? — спросил он доверительно, нагнулся над столом и понизил голос: — Найду английскую шлюху!

Видать, уроки нравственности покойной бабушки не пропали даром, а она бы восстала против такого умысла:

— Да ты с ума сошел, Мюнди!

— Она это заслужила, черт бы ее побрал!

— Нельзя так думать.

— Да нет же, — возразил он, осушая рюмку. — Лучше даже не одну!

Я запротестовал:

— Ты ведь не серьезно.

— Нет серьезно, — твердил он. — Бабье проклятое!

Вряд ли надо объяснять, что я был просто потрясен его яростью, и воспоминания о наказах покойной бабушки нахлынули с новой силой. То, что я, знал по книгам и отчасти по советам Стейндоура Гвюдбрандссона, всплыло в моей памяти, как грозная подводная лодка.

— Нет, Мюнди, ты этого не сделаешь, ради бога, — шептал я. — Ты подцепишь дурную болезнь.

— Плевать я хотел на все. Думаешь, я не слыхал о болезнях? Раззява так раззява!

Все же мой довод пошатнул его, и он колебался до тех пор, пока не вспомнил, что некто Хельги питал особое отвращение к портовым кабакам и борделям.

— Может, впрямь не стоит покуда связываться с этими английскими девками.

Я поинтересовался, кто этот Хельги, и узнал, что это, оказывается, моторист на их посудине, отличный парень, настоящий друг, и Мюнди никоим образом не хочет его оскорбить.

Страх за Мюнди прошел, и я дал себе слово никогда больше не принимать пустую трепотню о женщинах за чистую монету.

— Он болтать не станет.

— Кто?

— Хельги.

— А-а.

— Отличный мужик, — повторил Мюнди. — Печется о ребятах как отец родной.

Мне вдруг страшно захотелось пофилософствовать, повести интеллектуальный разговор, как некогда в палатке со Стейндоуром Гвюдбрандссоном.

— Мюнди, — начал я, — понимаешь, человеческая жизнь на Земле — это путь из колыбели до могилы на пылинке во Вселенной…

— Ох и башковитый ты, Палли… — перебил Мюнди.

— Этот удивительный путь, — продолжал я, — на пылинке, которая неустанно вращается, — что, собственно, он такое?

— Да ты не пьян вовсе!

— Поколение за поколением задается вопросом, в чем смысл этого пути, куда он ведет? Но в то же время…

— Наливай! — скомандовал он. — Джина и сигарет у нас довольно.

— Но в то же время никто не может дать ответа…

Он подозвал официантку:

— Еще лимонада!

Мы выпили, закурили и, налегая грудью на стол, снова вернулись к общей теме — Дьюпифьёрдюру и его обитателям. Картина фьорда и деревушки была все же не так отчетлива, как хотелось бы, да и люди не казались такими близкими, как несколько минут назад. Теплый свет в душе стал другим, вернее, быстро менялся. Волшебное солнце больше не сияло, его закрыла туча, которая все темнела и разрасталась, — действительность. Старым историям о Йоуакиме и его жене было уже не под силу ни развеять ее, ни прогнать. Эта туча надвигалась на меня, черная и мрачная, до тех пор, пока я не брякнул, что мы живем в порочном мире, и к тому же на краю гибели.

— Наливай! — скомандовал друг детства. — К черту все!

— Прямой дорогой!

Потом мне загорелось растолковать ему, кто мы такие есть, поскольку сказано было еще не все.

— Мы с тобой одинокие людишки, несчастная деревенщина, жалкие наклюкавшиеся провинциалы, раздавленные железной пятой судьбы, потерявшие с приходом англичан девчонок, и ведь рога нам наставил не кто иной, как Британская империя.

— Вот и вози этим гадам рыбу! Того гляди пойдешь ко дну!

Растроганный, я попросил его уйти с траулера: дескать, он не должен подвергать себя смертельной опасности, нужно найти работу здесь.

— Что? Уйти с посудины?

Мюнди потянулся за бутылкой и спросил, в своем ли я уме. Этого еще не хватало — уйти с посудины! Или я думаю, что на берегу он протянет дольше, чем на море? От судьбы не уйдешь.

— Убивают лишь однажды. Кому-то плавать все равно надо, — сказал он, плеснув в стакан. — Покажем, на что мы способны, нас мало, но ребята мы крепкие!

Его мужество восхитило меня. Я покорно пил большими глотками и немного погодя уже забыл и о его мужественном бесстрашии, и о немецких подлодках. Туча все наползала, разрасталась, пухла, чернела, и я, не в силах сдержаться, начал корить себя, но во множественном числе, твердя, что мы, мол, слабаки.

Мюнди еще больше навалился на стол, не понимая, о чем это я.

— Жалкие мы людишки, — говорил я. — Так оно и есть, иначе наши девчонки не спутались бы с англичанами.

— Чего это ты?

— А что мы сделали, чтобы помешать этому? — вопрошал я. — Как мы к ним относились? Разве мы были внимательными, вежливыми? Развлекали их? Были им опорой? Дали им две комнаты, кухню, мебель, брачное ложе? Разве они могли рассчитывать, что мы прокормим семью?

Тут он треснул кулаком по столу: мол, чего это я там плету? Да еще смею называть его слабаком?

Я не сразу понял, в чем дело. А Мюнди вдруг набычился. Как? Я посмел назвать его слабаком? Обвинить в том, что он не способен прокормить семью?

Я клятвенно заверил, что имел в виду совсем другое.

— Врешь!

— Нет, Мюнди, нет, друг мой, — отчаянно уверял я, умоляя простить меня, если что не так. Дескать, это все обо мне, а не о нем.

Скинув пальто и куртку, он согнул руку, сжал кулак и велел мне пощупать мускулы.

Раздался смех. Мы уже не были одни в кафе — поодаль за чашкой кофе сидели несколько парней. Они смотрели в наш угол и внимательно прислушивались. Я совсем не заметил, когда они вошли. Как ни странно, их присутствие и смех были мне глубоко безразличны. Но все же я попытался утихомирить моего друга детства, попросил его одеться и не кричать так громко.

— Щупай! — приказывал он.

Я послушно коснулся каменных мускулов.

— Ну что, слабак?

— Нет, Мюнди.

— Разве я не мог бы прокормить нашу с Гунной семью?

— Мог бы, Мюнди, большую-пребольшую.

— Что ж ты молол?

— Ах, Мюнди, да ведь это недоразумение!

Он угомонился так же быстро, как и завелся, надел куртку, положил пальто на колени, велел налить еще и стал напевать веселую песенку, выученную на траулере:

У сини морской я увидел тебя

И понял, о Магга: ты — счастье.

Ты дом мой и тело согреешь, любя,

И все утолишь мои страсти.

За спиной опять фыркнули. Мюнди оглянулся. Вид парней не понравился ему, и он разразился угрозами:

— Какого черта эти сопляки корчат из себя? Зубы скалят? Или их давно не били?

Радости как не бывало. Волшебное солнце затянулось тучами. Когда официантка сама, без приглашения, подошла к нашему столу, я (несмотря на бабушкины нравоучения) готов был припасть к ее груди и поведать, что англичане увели у меня невесту, а с нею и смысл жизни на этой пылинке во Вселенной. Но девушка была не склонна жалеть меня или утешать на своей груди, наоборот — попросила убраться подобру-поздорову и не затевать скандалов, в противном случае она вызовет полицию.

Мюнди встретил ее заявление в штыки. Он не только не желал покинуть кафе, но был полон решимости помериться силами с этими хихикающими сухопутными крысами, доказать им, что он отнюдь не слабак.

— Хватит ли у них смелости пощупать мои мускулы?

— Брось, Мюнди, — уговаривал я, — идем.

— Что они смеются? — спросил он. — Чего им надо?

— Они просто пьют кофе, — сказал я, пытаясь надеть на него пальто, и все твердил, что парни эти не сделали нам ничего дурного, смеются они беззлобно, и вовсе не над нами. Я повторял все это, пока мы не вышли на улицу и не побрели, шатаясь, прочь, как жалкие провинциалы, рогоносцы из Дьюпифьёрдюра.

— Палли! Куда мы теперь?

— Не знаю.

— Провались все к чертям!

— Точно.

— Надо принять чего-нибудь покрепче! Так этим девицам и надо!

— Им наплевать на нас! — сказал я и вдруг почувствовал, что либо с ногами происходит нечто странное, либо по тротуару пробегает какая-то зыбь, так как он уплывал из-под нас, словно тонкий лед.

— Наплевать? — Мюнди несколькими большими глотками опорожнил бутылку и с проклятиями швырнул ее за ограду темного сада, тут же вытащил из-за пазухи другую, непочатую, отвернул крышку и протянул мне. — Пей, Палли, не раскисай! Возьми себя в руки! Сегодня мы отомстим за себя, набьем рожи англичанам, покажем этим наглым бабникам, этим вшивым ублюдкам, что никакие мы не слабаки!

При мысли о физическом насилии я похолодел. Кому отомстим?! Нужно ли вообще мстить? Да нас пристрелят на месте, как паршивых псов. Прислонясь к стене, я отхлебнул из бутылки. Мне ничуть не хотелось тащиться куда-то, лучше все хорошенько обсудить здесь, в переулке, добраться до самой сути. Готовы ли мы проститься с земной жизнью?

Мюнди вырвал у меня бутылку и обозвал трусом.

— Значит, ты мне врал! — кричал он. — Тебе наплевать, с кем она!

— Не наплевать!

— Наплевать! Ты струсил! Тряпка!

Он подстрекал и подзуживал меня, то велел пить, то молчать, но все же с некоторыми моими доводами согласился. По крайней мере, когда мы, держась друг за друга, вышли из переулка, между нами царило полное согласие — мы твердо решили поколотить англичан, но в то же время, не посрамив страны и народа, оставить их живыми для продолжения войны с нацистами. Мы отомстим благородно, не станем набрасываться без предупреждения, а предъявим обвинение и вызовем на поединок. Мюнди сказал, что сам вынесет приговор, а я, как журналист, переведу.

— Вон идут двое!

Улица под ногами, казалось, вот-вот потеряет равновесие и опрокинется, дома качались, точно корабли на волнах, когда Мюнди, прибавив шагу, потащил меня, к двум парням в хаки, с карабинами через плечо. Он грубо велел им остановиться, а я, отчаянно стараясь держаться более или менее вертикально, начал переводить:

— Wait a minute! We are Icelanders![99]

Парни приостановились.

— No whisky[100], — сказал один, качая головой.

— No cigarettes[101], — добавил другой.

Мюнди собрался с силами, втянул в себя воздух и гаркнул:

— Скоты вы поганые! — И, уже не выбирая выражений, тут же обвинил их в захвате страны и похищении женщин. — Скажи им, Палли, что мы сделаем из них котлету! Скажи, что правильней всего было бы убить их на месте!

— B-bloody bastards! You have o-occupied our country! You have stolen our women![102] — Несмотря на хмель, я понимал, что выразился не совсем точно. — No, our girls, stolen our girls[103], — бубнил я, но потом, вспомнив более удачные слова, повторил все сначала: — We are going to beat you, perhaps ki-ill you! Do you understand?[104]

Мой друг детства злобно тряс кулаком.

— А ну-ка, пощупайте мускулы! Вы, жалкие трусы! Скажи им, Палли, что я превращу их в рыбный паштет.

— Ага, — замялся я, — сейчас…

— Quite drunk![105]

Один из парней дружески похлопал меня по плечу, другой беззлобно засмеялся.

— Какого черта? Чего они там лопочут?

— Я едва разбираю.

— Да ты что, не понимаешь по-английски? Журналист называется!

— Please, speak slowly! You have deprived us of our happiness! You have taken my fi-fiancee![106] — Я схватился за Мюнди, чтобы не упасть, потом, указывая на него, продолжал: — Не has also lo-lost his girl, his beloved fiancée![107]

Парни отвергли обвинения.

— Girls? Officers only![108] — запротестовали они.

— Что? Officers?[109]

— Yes, — подтвердили они. — Icelandic girls for officers! Fish and chips for us![110]

Трудно поверить, но мы едва не напали на невиновных людей. Эти веселые, приветливые парни не сделали нам ничего плохого, они лишь глотали эту отраву, жареную треску с картофелем, в то время как истинные виновники — офицеры Его Величества короля Англии — лакали виски в гостинице «Борг» и совращали молоденьких девушек. Мюнди раздумал превращать их в рыбный паштет, избивать до полусмерти, убивать вообще, только заставил пощупать свои мускулы и пригрозил, что за отечество он еще надает им по морде, но сначала пусть они промочат горло после этой дрянной жратвы.

— Эй вы, черви поганые! Пошли во двор! — закричал он, размахивая бутылкой. — Джин!

Несмотря на то что под ногами ходила морская волна, а дома болтало в сильной качке, мне кое-как удалось перевести на английский его призыв. Парни словно в нерешительности пошептались между собой, но потом не спеша зашли в широкий двор, сделали по глотку и с улыбкой поблагодарили за угощение.

— Черви поганые! — Мюнди велел мне сказать, что не станет бить им морду, если они проводят нас до ресторана «Борг» и помогут перебить английских офицеров-бабников.

— Would you like… to help us kill… some amourous officers?[111]

Я невольно пошарил вокруг в поисках словаря, чтобы уточнить формулировку, но, хватая руками воздух, потерял равновесие и рухнул наземь. Барахтаясь, я попытался встать на ноги и тут же растянулся вновь, словно был сделан из теста. Так продолжалось до тех пор, пока Мюнди не протянул мне руку помощи.

— Ты что это, Палли? Какого черта? Что с тобой?

— We are going to kill o-officers! — твердил я. — To be or not to be![112]

Ответа не последовало. Пока Мюнди возился со мной, парни, улучив момент, расстроили компанию и двинулись своей дорогой. Не простившись, они выскользнули со двора.

— Размазня, а не народ! Все-таки надо было сделать из них котлету!

— Мюнди, — сказал я, так резко отклоняясь назад, что чуть не повалил нас обоих, — something is rotten…[113]

— Брось ты эту тарабарщину, лучше держись на ногах!

Я бы с радостью, но качка все увеличивалась, дома на улице уже не качались, а прямо-таки плясали. Смутно помню, как мы двинулись бить рожи нашим врагам, английским офицерам. Потом я стал вконец плох, перевесился через ограду, и меня стошнило. Рогоносец из Дьюпифьёрдюра, жалкий провинциал… Силы оставили меня, ноги не слушались, голова свесилась на грудь, язык бастовал, голос тоже. Правда, я чувствовал крепкую руку Мюнди, но слова его звучали приглушенно, как бы вдали:

— Палли, друг! Палли! Ты ж совсем не умеешь пить, парень!

Часть вторая

1

Многие одаренные авторы издавали ученые труды и романы об Исландии в годы войны. Вечерами, заканчивая читать очередную такую книгу, я иной раз откладываю ее в сторону и мысленно возвращаюсь к тем временам. Я вижу тысячи англичан и американцев, самолеты и боевые корабли, пушки и сражения, баррикады из мешков с песком, ряды колючей проволоки, палаточные лагеря, бараки, сторожевые вышки, радиоантенны, склады горючего, скреперы и бульдозеры. Передо мной встают яркие летние рассветы, мглистые и короткие зимние дни, когда в темные еще утренние часы молодежь и старики сотнями спешат на работу в войсках. Вижу я и других рабочих, которые роют траншеи для теплоцентрали, из конца в конец через всю столицу, воздвигают жилые дома, асфальтируют улицы, перевозят товары. Вижу, как меняются их манеры и одежда, как в городе возникают новые рестораны и кафе, как сверкают в витринах магазинов диковинные товары. Вижу, как тучи дыма грозят поглотить город, как из кранов уже бьет вода горячих источников. Вот под звуки волынок марширует взвод шотландцев в клетчатых юбках. Взвиваются языки пламени — это горят больница на Лёйгарнесе и гостиница «Исландия». Вот детишки стоят у колючей проволоки и глазеют на солдат, идущих в штыковую атаку на чучела. Вдруг в городе раздается вой сирен, гаснет свет, народ набивается в подвалы, убежища, а вдали слышен мощный грохот взрывов. Учения? Бомбежка? Женщины молят бога о помощи, но уже через час, когда канонада смолкает и вспыхивает свет, обсуждают прически. Вой сирен по-прежнему стоит в ушах. Никаких бомб на Рейкьявик не падало, но в мыслях я вижу немецкие самолеты со свастикой на хвостах. Вот мой шеф сообщает новость: англичане наложили запрет на издание социалистической газеты, арестовали вчера вечером трех сотрудников и выслали их из страны. А вот мальчишки кричат: «„Худ“ потоплен!», «„Бисмарк“ потоплен!»[114] Вот у английского лагеря останавливается такси, нарядные девушки на высоких каблуках семенят мимо часовых и исчезают в огромном бараке, где гремит музыка и висят разноцветные бумажные гирлянды. Вот… нет, уже не отличая чувств от фактов, я мысленно несусь по причудливой местности, как обычно, когда вспоминаю годы войны. По земле бродят привидения, небо закрыто денежными тучами, золотой щит месяца вышел из-за облака ассигнаций. Стеклянные коровы с отвисшими животами мечутся среди похожих на привидения скал, без умолку мыча: «Oh Johnny, oh Johnny, how you can love!»[115] Блеск хмельных призраков, одетых в алый шелк и пурпур, — и разверзлись горы, где живут эльфы, тролли трубят в трубы, а семнадцатилетняя дева-эльф зачарованно слушает, нежная и стройная в холодном сиянии. «Mother, — поет она, — may I go out dancing?»[116] Женщина-эльф отвечает ей, дородная, солидная, в национальном исландском костюме: «Yes, my darling daughter!»[117]

Все эти годы я был настолько наивен, что так и не научился ни смотреть на мировую войну издалека, как на противоборство гигантов, ни коротать время в кафе, разглагольствуя о фронтах, словно о клетках на шахматной доске. За голосом диктора, читающего сводки радионовостей, мне слышались предсмертные хрипы моих собратьев. За газетными заголовками я видел изуродованные трупы женщин и детей. Когда же на экране появлялись кадры кинохроники, отснятые во время боев или воздушных налетов, сердце у меня разрывалось от боли. Нарвик, Дюнкерк, Лондон, полуостров Батаан, Гуадалканал, Эль-Аламейн, Ленинград, Смоленск, Ростов, Севастополь, Сталинград — по сей день я не могу без содрогания видеть эти и многие другие названия, всех не перечислишь. Порой я так жаждал душевного спокойствия, что решал не слушать новости, не смотреть кинохронику, притворяться, будто газет не существует. Но подобные обеты помогали мало, я не мог ни сбежать на дикие шхеры к морским птицам, ни стать отшельником в пустыне. И если ясными весенними днями мне удавалось поступить по примеру страуса, усыпить на время чувства, то после, когда я открывал глаза, мир казался мне бойней еще более кровавой, чем раньше.

Конечно, каждое слово, написанное в книгах ученых и писателей, справедливо, а именно: в те годы Исландия вступила в новую эпоху, многие стороны народного быта претерпели быстрые изменения или по крайней мере начали меняться. Новые времена и новые нравы шагали по горам и долам в сапогах-скороходах. Я постоянно слышал тяжелый гул этих событий, видел, как менялось живое и мертвое, но собственная моя жизнь никогда не была столь однообразна и неизменна, как в те годы, с сорок первого по сорок пятый. О работе в войсках я знал только понаслышке, не плавал на траулерах в опасные районы, не ездил учиться в Америку, как многие юные интеллигенты, не основал оптовую фирму, не занялся политикой, не женился, не издал книгу. Я окопался в «Светоче», переводил романы с продолжениями, читал рукописи и корректуру, а тем временем мои ровесники гибли на фронтах, за окном вскипал водоворот великих событий. Иногда я вздрагивал, словно от грубого окрика: «Сколько можно растрачивать драгоценнейшие минуты жизни? Так и будешь сиднем сидеть?» Стиснув зубы, я решал срочно найти какую-нибудь другую работу, но, как только доходило до дела, решимость улетучивалась — думаю, еще и оттого, что моему шефу вовсе не хотелось отпускать меня из журнала.

Загубленные годы?

Я смотрю на свои книги. Я много их приобрел в те годы, отличных книг исландских и зарубежных авторов, им отдавал свободное время, перечитывая снова и снова. Купил я и этот патефон — незадолго до окончания войны, взял его почти новым у приятеля Вальтоура и начал собирать пластинки, сейчас их уже сорок или пятьдесят. Летом, по выходным, я развлекался пешими походами по голой каменистой земле цвета мха, что растет на скалах, наслаждался видом, открывающимся в ясную погоду с Эсьи и Хейнгидля, криками полярных гагар в долине Тингведлир, чистыми восходами и дивными закатами. Конечно, я частенько брался за книги, слушал музыку или путешествовал по субботам для того, чтобы отвлечься от неотступных мыслей о моем уделе на окровавленной земле, о моей жизни и о жизни человеческой вообще. И все же факт остается фактом: внушая себе, что искать уже нечего, я именно тогда и нашел то многое, чем живу по сей день, без чего не могу обойтись. Думаю даже, я слышал скрип дверей и видел луч света во тьме, когда переставал идти вперед либо из малодушия откладывал жизнь до лучших времен.

Загубленные годы?

Еще несколько недель назад я бы ответил на этот вопрос утвердительно и добавил: болван, рохля, пустышка, трус! А сегодня вечером я говорю только, что пути господни неисповедимы. Мне, разумеется, так же ясно, как и раньше, что во многом я мог бы использовать это время лучше, но тогда я, наверное, не старался бы разобраться в тайных струнах моей души, не раскопал до конца историю моего отца, не стал тем счастливчиком, который женился на заблудшей овечке. Подул южный ветер, и в разгар лета солнечные дни сменились дождем. Я рассматриваю тяжелые капли на окне, слушаю тихий шорох дождя и уже не думаю о загубленных годах. В голове моей дождь и неисповедимые пути господни.

2

Тихий шорох теплого летнего дождя оживил в памяти порывы холодного ливня, нагрянувшего на голую кладбищенскую рощу воскресным днем в начале зимы, напомнил и о том, что уже смеркалось, когда я шел мимо этого места, и как я после жалел, что не сел на автобус, идущий прямиком на Аусвадлагата, Едва я закрыл дверь дома Бьярдни Магнуссона, как в прихожей появилась его жена, фру Камилла Йоуханнсдоухтир, по обыкновению энергичная и решительная. Аромат сигар ее мужа тотчас смешался с порцией промозглого воздуха, которую я впустил за собой.

— А, это вы, Паудль.

Я поздоровался, снял мокрую шляпу и стащил галоши.

— У вас гости, — сообщила фру Камилла.

Я не ждал никаких гостей и поэтому терялся в догадках, кто бы это мог быть, кому я понадобился в воскресный вечер.

— Пожилая дама, — продолжала она доверительным тоном, будто речь шла о чем-то важном, и внимательно, испытующе смотрела на меня. — Она непременно хотела дождаться вас, я звонила в журнал, но там никто не отвечал. Тогда я сказала ей, что я понятия не имею, когда вы вернетесь домой, и вообще, мы с мужем намерены пройтись, если погода разгуляется, а наши девочки собираются в гости к родственникам, но она все равно осталась.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал я, вешая пальто и шляпу на специально отведенный мне крючок в прихожей. — Вы говорите, пожилая дама?

Фру Камилла перестала испытывать меня.

— Да… пожилая дама, — ответила она, делая вид, будто уходит к мужу, в свою комнату. — Она уже целый час, если не больше, сидит наверху. У вас было не заперто, и я проводила ее туда.

Эту пожилую даму, уже глубокую старуху, я не встречал с тех пор, как съехал с квартиры в доме № 19 по улице Сваубнисгата, поблагодарив за доброе ко мне отношение. В полумраке моего жилища старуха походила на темную тень. Она ссутулясь сидела на диване, сложив руки на коленях, и не двигалась. Будто дремала. Я зажег свет и поздоровался. Она вздрогнула, испуганно оглядела все разом: меня, стол, лампу и окно, словно не понимая, где находится, потом подала мне руку, но еще какое-то время не могла вымолвить ни слова. Руки у нее тряслись, да и все тело дрожало, выдавая болезнь, которая от волнений всякий раз обострялась.

— Ох, — вздыхала она, понемногу приходя в себя. — Ужас до чего стыдно этак вот врываться в чужой дом.

В дорогу она принарядилась, надела, как в большой праздник, поношенный национальный костюм, насквозь промокший под ливнем, может быть, и не под одним. В комнате было тепло, и черная шаль на ее плечах, с виду влажная, отливала коричневатой зеленью.

— Не думала, что сюда так далеко, — сказала она. — Притомилась.

— Не снять ли вам шаль? — предложил я.

— Пожалуй.

Разгладив, она свернула шаль, положила рядом с собой на диван и, явно стараясь унять дрожь, сцепила руки на коленях. Она совсем одряхлела — кожа увяла и даже как-то посерела, щеки ввалились, мышцы стали дряблыми и обвисли, рот кривился в еще более жалкой гримасе, шея стала тонкой, как ниточка. Я не помнил, чтобы ее руки были узловатыми, когда она накрывала для меня убогий кухонный стол в доме 19 по улице Сваубнисгата, делала бутерброды, наливала кофе, подвигала сахарницу и молочник.

— Никогда к нам и не заглянешь.

Я промямлил что-то невразумительное: дескать, занят, да и забывчив стал, а потом спросил, куда они сами перебрались весной. На улицу Лёйгавегюр?

— Ну да, а осенью съехали. Теперь живем в полуподвале на Бароунсстигюр. Там чуть получше.

— И всю дорогу шли пешком?

— Тащилась наудачу, — сказала она, потеплев. — Мне словно кто шепнул, когда мы расставались на Сваубнисгата, что нужно постараться разузнать номер твоего дома и хорошенько запомнить его. Но кто знал, вдруг ты тоже переехал? — Она посмотрела на мокрую шаль. — Тогда бы я пришла завтра утром в редакцию твоего журнала. Моя Мадда покупает мне его.

Голос старухи звучал немного смущенно, но уважительно, когда она назвала журнал моим. Еще весной сорокового года я с удивлением услыхал через стену, что в ее семье обо мне говорят как о Студиозусе из «Светоча» и приписывают мне лавры автора текстов для популярных песенок, в том числе и стишка про Маггу и Маунги, считавшегося в этом убогом доме достойным образцом поэзии. Ветер утих, струйки воды на оконном стекле поредели, а старуха все сидела, чуть раскачиваясь, молча глядя на свои ладони.

— Как здоровье? — спросил я.

— Ох… — вздохнула она. — Даже говорить не хочется.

Доктор по-прежнему прописывает ей разные дорогие лекарства. Мадда ее вышла замуж, поселилась в соседнем доме и помогает, когда одолевают недуги. А вот у Руны несчастье: на днях упала и сломала ногу, мать троих детей, лежит сейчас в постели в Сандгерди и не может добраться сюда, в Рейкьявик…

Она вновь умолкла. Дрожь и подергивание лица свидетельствовали о том, что у старухи тревожно бьется сердце.

— Так вот, из-за этого перелома Руна не сможет добраться до Рейкьявика и быть в среду на похоронах, — сказала она. — Все одно к одному.

Я вспомнил ее шестидесятипятилетнего старика, обветренного и кривоногого. Должно быть, этот ворчун навек простился с земными заботами и уже никогда не будет мести улицы, возиться с мусорными баками, требовать бережливости и еще раз бережливости, креститься по утрам, нюхать табак и сетовать на трудные времена.

— На чьих похоронах? — спросил я.

Старуха подняла глаза. Как, я не знаю? Не знаю, что ее Хьялли уже нет?

Хьялли? Вильхьяульмюр? Я долго перекладывал какую-то мелочь на столе — чернильницу, разрезной нож, карандаши, — прежде чем собрался с духом и спросил, отчего он умер.

— Разве ты не читал в газетах?

Я покачал головой.

Старуха, все еще борясь с дрожью, съежилась на диване и вздохнула.

— Да ведь это он… утонул в порту.

Я вспомнил маленькую заметку в один столбец, которую на днях прочел в газете и тут же забыл. Текст был примерно такой: вчера в конце дня в порту утонул молодой рабочий. Встречая своего знакомого с траулера, он упал в воду между судном и причалом, и достали его лишь через час. А еще там говорилось, вроде как для объяснения, что человек этот был не в себе, иными словами просто-напросто пьян.

— Мне ведь снилось… — Старуха вдруг перестала раскачиваться и полезла в карман юбки за платком, но не стала им пользоваться, а только скомкала в ладони. — Снилось, что мой Хьялли долго не проживет. Но… я думала, что уже так много потеряла в жизни и хоть он-то у меня останется. Ведь старшие девочки, Сольвейг и Гвюдлёйг, умерли от гриппа, такие способные… — Ее тень на стене опять поползла вниз. — В полуподвале мне никогда не снятся хорошие сны, — сказала она. — Детишки, бедные, остались без отца.

Я катал по столу карандаши.

— Детишки? Кроме того мальчика?

— В сентябре родилась дочка. Думали к рождеству крестить.

Когда я жил в каморке на Сваубнисгата, 19, то иногда по ночам, проклиная все и вся, натягивал на голову одеяло, но уснуть не мог, слыша за стеной разговоры молодых супругов, ссоры, жалобы, рыдания или поцелуи, вздохи и любовные ласки.

Жена Вильхьяульмюра была на редкость спокойная, тихая, и вдобавок ограниченная. Например, частенько, когда Вильхьяульмюр уходил на случайные заработки или просто болтался где-то с пьяницами, она запиралась в мансарде и держала сына подле себя, не пуская его даже к бабушке на кухню, хотя он клянчил и просился туда. «Нет-нет-нет, ни шагу туда, будешь при мне».

Старуха вспомнила бога:

— Бог располагает… Господь высоко, а видит далеко. Как знать, может, для моего Хьялли и лучше, что бог так рано призвал его.

В последнее время я не раз видел Вильхьяульмюра в районе Хабнарстрайти, причем чаще пьяным, нежели трезвым. Все в этом тощем человеке говорило о нескладной судьбе. Экономический бум и сверхурочная работа ему, как и многим другим вырвавшимся из-под железной пяты кризиса, пошли вовсе не на пользу и только приблизили трагический конец.

— Он был такой ласковый и внимательный, — продолжала старуха, — так добр и мягок ко мне.

На Сваубнисгата я ни разу не замечал, чтоб Вильхьяульмюр относился к матери с лаской и вниманием. Скорее наоборот: он вел себя довольно бесцеремонно, задиристо и требовательно, а то вдруг совершенно равнодушно. Не припомню, чтобы он хоть раз сказал ей доброе слово или вызвался помочь, например сбегал в ненастную погоду за покупками, ведь из-за болезни пожилая женщина не всегда могла сделать это сама.

Старуха, похоже, прочла мои мысли… Как бы там ни было, принялась возражать.

— Он был такой сдержанный, — говорила она с горечью, как бы споря со мной. Прямо как ее покойный отец.

Затем, пытаясь оправдать погибшего сына, она вернулась к доводам, которые я изо дня в день слышал на Сваубнисгата, 19. В том, что Хьялли начал пить, виноваты только кризис и безработица. Будь у него постоянная работа, лучше под крышей, где-нибудь на приличной фабрике, как у некоторых, он бы не запил. Видит бог, Хьялли по натуре не был гулякой. А как он переживал, что вынужден жить нахлебником, от случая к случаю платить за жилье и пропитание, не радуя своих близких, ничего не покупая в дом, не имея возможности устроиться хотя бы на траулер. Когда же работа наконец появилась, и не только в порту, вино уже успело схватить Хьялли мертвой хваткой и загубить все.

Старуха теребила платок.

— Что говорить, и с отцом он не ладил. Так уж всегда бывает, к чутким да мягким судьба жестока. Хьялли был очень раним, но редко находил у отца понимание и доверие. — Она, мол, никак не забудет, какое у него было выражение лица, когда он вошел в кухню со своими рисунками, разорвал их на куски и швырнул в мусор.

— Со своими рисунками? — переспросил я.

— Да-да, со своими собственными рисунками. — Казалось, старуха готова была всхлипнуть, но удержалась и продолжала: — Не многие знали, как любит Хьялли рисовать, какие замечательные, совсем настоящие картины у него получались, да что там, даже портреты. — Однажды в воскресенье он показал ей рисунок — крошечный домик с садом, и все это цветными карандашами. Она до сих пор помнит этот хорошенький домик, яркие цветы и дрозда на толстой ветке… Хьялли был в тот день как никогда в настроении и сказал, что построит такой дом, когда разбогатеет. Как трогательно, что бедному мальчику хотелось иметь собственный дом. И что же, кризису и безработице суждено было разрушить все надежды? Разве он не мечтал о счастье, только что женившись и ожидая ребенка? А отец, ох… ничего-то он не понимал, только бросался на мальчика да снимал стружку за то, что он не желает работать за гроши, фыркал на рисунки, называл их блажью и хвастовством, а самого Хьялли — бездельником и пьянчужкой. Разве можно так говорить с одаренным мальчиком… и беременной женщиной, что в мансарде, что на людях?.. Незадолго до ужина Хьялли влетел на кухню с рисунками в руках, изорвал их все на кусочки и молча ушел из дома в зимнюю темень и холод, без шапки. Вернулся он уже ночью, пьяный до бесчувствия. С тех пор он никогда больше не брался за карандаши.

Я молчал.

Старуха подняла на меня кроткие горестные глаза.

— Всё… Ссоры уже в прошлом.

Я опустил голову.

— Бог располагает…

Она некоторое время раскачивалась и тряслась, потом опять заговорила о своем Хьялли: каким добрым и способным мальчиком он был, как хорошо учился в школе, книги читал вечерами, а когда они купили прйемник, слушал музыку, тут же запоминал мелодии и подбирал их на губной гармошке. Еще она помнит, как он был рад, когда наловил рыбы на уху, принес домой то ли сайду, то ли камбалу, с причала поймал. Помнит, как ловко он продавал газеты. Зимой, в самые черные ночи ни свет ни заря вскакивал с постели, мерз на улице в плохонькой одежонке, дрожал, коченея от холода. Старуха спросила вполголоса, обращаясь как бы к самой себе, на что он тратил свои монетки — на кино или на сладости, как другие мальчишки. И сама себе ответила: нет, ее Хьялли собирал эйриры в коробочку и хранил до рождества, а потом покупал всем подарки, например сестре Руне — жемчужное ожерелье, Мадде — куклу, отцу — табакерку, а ей… ну да, ей он подарил туфли, они прямо-таки сияли, черные выходные туфли на серой подошве, легкие и мягкие.

Старуха замолчала и, не в силах больше сдерживаться, склонила голову и заплакала. Плакала она очень тихо, отворачиваясь, вытирая глаза платком и болезненно вздрагивая. Я вновь стал перебирать вещицы на столе и говорил какие-то слова, но моя гостья, казалось, не обращала на это никакого внимания. Мало-помалу она успокоилась, слезы прошли, как тихий зимний дождь в ночи, взгляд ее опять застыл на руках, и не надо было уже ни вытирать глаза, ни бороться с болезненными рыданиями.

— О-ох. Бог располагает…

Потом она сказала, что уж и не знает, как быть, ведь она с просьбой ко мне.

Я продолжал двигать по столу вещицы, а тень старухи на стене выросла.

— Ты ведь знал моего Хьялли. Вот мне и хочется, чтобы ты нес гроб на похоронах.

Я спросил, когда это будет, и она объяснила, что прощание в доме назначено, на среду в половине второго, рассказала о пасторе и новом кладбище, что близ бухты Фоссвогюр. Ей трудно примириться с тем, что Хьялли будет покоиться не рядом с сестрами Сольвейг и Гвюдлёйг в углу старого кладбища. К сожалению, там нет места, повторяла она. Нет, нет места. До Фоссвогюра трудно добираться, чтобы ухаживать за могилой, особенно весной.

Она помолчала с отсутствующим видом, глядя на черную шаль, усталая и скорбная, но скоро пришла в себя и, словно еще не закончив дела со мной, опять начала раскачиваться. А детишки Хьялли, детишки-то родные, бедный маленький мальчонка и сестричка его, крестить даже не успели… что они подумают об отце, когда вырастут и поумнеют? Ведь не секрет, многие отзываются о нем дурно и плетут все что не лень. Не многие помнят, как тяжко ему приходилось, каким он был ласковым, сдержанным и чувствительным. Мир, он всегда одинаковый, суровый да жестокий. Потому-то ей и пришло в голову попросить доброго человека написать о Хьялли и напечатать в большом журнале что-нибудь правдивое, тактичное и красивое, чтобы хоть как-то защититься от людской жестокости. Она даже подумала было о посвящении, о маленьком стихотворении памяти усопшего, которое детишки его — храни господь невинных младенцев! — могли бы потом не только прочитать, но выучить наизусть и носить в сердце.

Мне стало жарко, я сразу вспомнил Стейндоура Гвюдбрандссона, услышал его голос и хохот: «Ха-ха-ха! Поздравляю с эпитафией!»

— Он так любил тебя.

— Кто?

— Да Хьялли, уж так любил, так любил.

Старуха катала платок в ладонях и терпеливо ждала, когда я перестану двигать по столу карандаш и ластик, нарушу молчание, отвечу на ее невысказанную просьбу. Потом ее затрясло сильнее, плечи начали опускаться, а тень на стене поползла вниз… Глядя на свою шаль, она шептала, что, кроме меня, ей не к кому пойти, ведь я жил у них на Сваубнисгата, знал Хьялли и понимал его, угощал малыша пасхальными яичками и леденцами. Глядя на свою шаль, изношенную и промокшую, она шептала, что я поэт, и талантливый, ведь под псевдонимом я сочиняю стихи в журнал, Мадда его покупает, много стихов, веселых и серьезных. И если я выполню ее просьбу, сочиню и напечатаю красивое стихотворение в память о Хьялли, которое детишки — храни их господь! — сберегут на всю жизнь, то она постарается когда-нибудь отблагодарить меня…

Погода вдруг переменилась, ветер утих, воздух стал холоднее, за окном заплясали густые хлопья снега, они все сыпали с темного вечернего неба, искрились на свету, кружились в хороводе. Когда шепот старухи умолк, уже не имело никакого значения то, как Стейндоур Гвюдбрандссон произнесет: «Поздравляю с эпитафией!» Еще не ответив ей, я размышлял о жизни человеческой и смотрел на снежинки за окном — они будто служили заупокойную мессу и, опускаясь с небес, накрывали все белым саваном.

3

Кое-кто отправился в Америку.

Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон, или попросту Гулли, тот, кому не было равных в играх с дробинками и мышами у Рагнхейдюр, как-то остановил меня на улице и, болтая без умолку, выложил, что твердо намерен самостоятельно пробиться наверх, завести доходное дело, купить дом и машину. Все взвесив, он решил действовать осторожно, не бросать пока работу в лавке и не торопиться с женитьбой до тех пор, пока твердо не станет на ноги. А чтобы стать на ноги, он начал изо всех сил долбить в свободное время английский.

— …У чертовски дешевой училки, случайно на такую напал, — добавил Гулли, разболтав все, что мог, и простился со мной на языке Шекспира и лорда Байрона: — Гудбай, сэр!

Когда мы встретились снова, он, оглядываясь по сторонам, сообщил, что наладил связь с одним типом в войсках. Через него Гулли вызвался достать мне дешевые сигареты, консервированные фрукты, крепкое пиво и даже шотландское виски. Чуть позже на улице Эйстюрстрайти он уверял меня, что как раз сейчас связь с этим типом в войсках нарушилась, «dangerous business, you see»[118]. Впрочем, он только что купил лицензию на торговлю, как на оптовую, так и на розничную, но все же пока рановато прощаться с нынешней работой, лучше поболтаться по городу с набитым портфелем, когда не стоишь за прилавком, перекусить на бегу да позволить себе в выходные нарушить третью заповедь[119]. В портфеле же найдутся всем интересные вещички — маленькие подсвечники и гипсовые собачки, детские игрушки, рождественские открытки, елочные украшения, женщинам — колесики для разрезания раскатанного теста и заколки для волос, а мужчинам — лезвия, крем для бритья и еще товар, который помогает сдержать чрезмерный прирост населения.

— По дюжине в пакетике, высшего качества, английский довоенный товар, you see[120], — бубнил он приглушенной скороговоркой, почти отеческим тоном и время от времени приговаривал, что товара этого скоро будет вообще не достать, ведь фабрика уже взлетела на воздух.

А однажды Гулли рассказал мне о своих делах с молодым пастором, только что посвященным в сан, холостым и застенчивым, который получил какой-то отдаленный приход:

— Я в два счета доказал ему, что следует запастись этим делом, не отстал, пока он не купил партию с пятипроцентной скидкой.

Потом я случайно натолкнулся на Гулли у витрины магазина, где он присматривал себе костюм. В будний день он был без портфеля, с виду непривычно спокоен и даже тих. У меня мелькнула мысль, уж не в немилости ли он у своего хозяина, сварливого старика, а может, чего доброго, влип в какую-нибудь историю поздно вечером или на праздники. Но все оказалось наоборот. Хозяин как раз сумел оценить стремление Гулли твердо стать на ноги, поощрял его и даже помогал, исподволь заводил разговор о более сложных видах коммерции, чем продажа гипсовых собачек, наконец, сулил ему золотые горы, если он отправился за океан, закупит товар и оформит бумаги — «накладные, you see». Так что Гулли собирается в Нью-Йорк и, как он сказал, наверное, возьмет с собой жену.

Пока он переводил дух, я успел вставить слово. Неужели он вступил в законный брак?

— Yes, sir. Safely married[121].

По его словам, он два месяца обивал пороги американского консульства и наконец вчера получил визы.

— Ну как, недурно? — спросил он, хвастаясь визитной карточкой.

GUDLAUGUR GUDMUNDSSON

Wholesale — Retail

Reykjavik — Iceland[122]

Гулли стоял передо мной с видом стопроцентного гражданина мира, словно ему никогда не доводилось жить на каше с ревенем, зеленоватой и густой, подававшейся с молоком, водянисто-жидкой, коричневой от гвоздики.

— Отпечатал пятьсот пятьдесят штук, — сообщил он и, спрятав карточку, угостил меня сигаретой. — You see.

Ему было совершенно ясно, что хозяин, торговец текстилем, отправлял его в Америку именно потому, что не осмеливался ехать сам, не хотел рисковать, ведь с немецкими подводными лодками шутки плохи. Гулли выпустил уголком рта струйку дыма. Разумеется, ему придется лично подобрать текстиль для старика и, как договорено, оформить бумаги. Но кто мог запретить ему прощупать почву для себя в других местах, наладить связи, достать что-нибудь? Ха-ха! Кто запретит ему в свободное время тихо работать на себя… а какой толк от всех этих Бадди и Вадди, которых в Америку послало правительство?

«Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон, — вновь пишу я на листе бумаги, — Wholesale, Retail». И все же не только коммерсанты, но и управляющие, промышленники, разного рода представители и уполномоченные, несмотря на торпеды немецких подлодок, двинулись за океан, даже девушки, едва вступившие в жизнь, вышедшие замуж или помолвленные с американскими солдатами, десятки студентов и других учащихся, более того, молодые одаренные поэты — мои ровесники.

Финнбойи Ингоульфссон. Когда он в первый раз принес Вальтоуру свои стихи? Постойте, да ведь это случилось, должно быть, весной 1941-го. Он пришел после обеда, так что я успел немного разгрести дела, а уж потом взялся за тот желтый конверт. Да, сразу после корректуры статьи шефа — жесткой, прямо-таки чеканной, где он разносил англичан за намерение запретить издание одной исландской газеты и выслать из страны трех ее сотрудников. Мне было известно, что месяц назад Вальтоур ездил к дяде своей жены Инги и показывал ему эту самую статью, планируя опубликовать ее в ближайшие дни. Но Аурдни Аурднасон — директор банка и депутат альтинга — твердо настаивал, чтобы шеф не ввязывался в большую игру и не печатал статью в журнале по вопросам культуры, далеком от политики. Мол, сейчас по крайней мере надо выждать, посмотреть, как будут развиваться события. Шеф подчинился с большой неохотой, некоторое время пребывал в дурном настроении, выжидал, а потом явился в типографию с разгромной статьей на англичан, без дополнительного согласования с дядей жены. Еще не закончив читать корректуру, я подумал, что эта резкая статья не совсем похожа на творения, обыкновенно выходящие из-под пера Вальтоура. Он меж тем молча расхаживал по редакции, потом сел на свободный стул Сокрона из Рейкьявика и замурлыкал какую-то мелодию.

— Много ошибок?

— Да попадаются.

Вальтоур подошел к моему столу, взял оттиск и задумчиво уставился на него, отбивая ногой ритм.

— А это что за мазня?

— Ничего особенного, просто здесь нужен винительный, а не дательный падеж.

— Понятно.

Втоптав в пол последние такты мелодии, он бросил оттиск на стол, заложил руки за спину и с еще более гордым и независимым видом зашагал по комнате.

— А в остальном? Ничего статья?

Я вовсе не думал дуться на него за то, что на днях он обозвал меня простофилей, а позавчера — болваном, и сказал ему все как есть: мол, даже если б я ничего не понимал в большой политике и непременно жёлал остаться нейтральным, то счел бы статью не только смелой, но удивительно благородной и мужественной. На мой взгляд, он никогда столь грамотно не писал по-исландски.

— Да, за нее не стыдно. Я был ослом, что мариновал ее, — сказал он. — Надо было сразу печатать. — Его тон вдруг стал дружелюбным и доверительным — Черт бы побрал этих болванов англичан. И зачем они только делают из коммунистов национальных героев!

Я вычитал корректуру и принялся точить карандаш, в душе радуясь возможности поболтать с шефом в непринужденной обстановке.

Вальтоур продолжал расхаживать по редакции.

— Не выразить протест против такого насилия — значит проявить малодушие и раболепие высшей марки, — заявил он. — Мы не позволим топтать нас как тряпку, мы — исландцы, черт подери! Но… как, по-твоему, поступили бы красные, если бы русские сейчас оккупировали страну, запретили выпуск «Светоча» и выслали нас в мешках к чертовой матери в Сибирь?

— Выразили бы такой же протест? — нерешительно сказал я.

— Такой же протест! — Вальтоур расхохотался. — Э-эх, наивное ты дитя, Паудль! Насколько я знаю, никаких протестов не было б и в помине. У них бы не хватило ума даже на то, чтобы просто заткнуться. Ручаюсь, большинство не удовольствовались бы и тем, чтобы просто сказать «аминь». Они устроили бы митинг на площади Лайкьярторг и под фанфары стали бы восхвалять их главнокомандующего.

Тут в дверь постучали, да так непривычно тихо, что я до сих пор забыть не могу.

— Войдите! — откликнулся Вальтоур.

Мысли о темных мешках из дерюги и о Сибири нагнали на меня страху, но, едва в дверях появился гость, в памяти сразу ожил торжественный концерт, на котором белокурый голубоглазый юноша с открытым лицом читал свои стихи, обливаясь потом и дрожа от волнения, еще бы, ведь в зале сидели даже министры. Этот белокурый юноша, Финнбойи Ингоульфссон, поздоровался с нами и, сжимая в руках желтый, как солнце, конверт, бесшумно ступил через порог.

— Привет-привет! — кивнул Вальтоур, останавливаясь посреди комнаты напротив гостя. — Ко мне?

Гость прикрыл за собой дверь и обвел взглядом редакцию, причем так боязливо, словно его привели на заклание.

— Вы… вы редактор?

— Вроде бы, — ответил Вальтоур и добавил, глядя на желтый конверт: — Мне письмо?

— Н-нет.

— Счет?

Гость сглотнул слюну.

— Я принес… мне хотелось бы показать вам два стихотворения.

— Значит, ты поэт! Только не называй меня, ради бога, на «вы». Я — слуга всех поэтов! — закричал Вальтоур, отбирая у него конверт. — Как тебя зовут?

Гость назвал свое имя уже чуть окрепшим голосом, но по-прежнему сохраняя такой вид, будто вот-вот бросится наутек.

— Присядь-ка, Финнбойи, — обратился к нему Вальтоур как к старому знакомому. — Присядь, а я пока просмотрю твои стихи!

Явно приготовившись к суровому приговору, гость еще раз сглотнул слюну и собрался было уходить.

— Да… дело терпит, — проговорил он, — я могу и потом как-нибудь зайти.

— Разве тебе не интересно, напечатают твои стихи или нет? — спросил Вальтоур, вновь указывая на стул. — По опыту знаю — молодые поэты нетерпеливы, поэтому я никогда не тяну с ответом!

Гость решился ждать приговора, а шеф вскрыл желтый конверт и вытащил несколько листов белой бумаги.

— Надеюсь, ты принес не какую-нибудь нескладуху, или как это у вас называется, прозаическую лирику, беглые зарисовки? — насмешливо вопрошал он, бросив конверт на стол Сокрона из Рейкьявика. — В такой поэзии я ни черта не понимаю, если ее вообще можно назвать поэзией!

Гость молчал, а шеф тем временем развернул сложенные листы и, едва взглянув на первое стихотворение — «Песнь о родном крае», — кивнул:

— Отлично! Рифмы что надо!

Он опять зашагал по редакции и, на ходу декламируя «Песнь о родном крае», продолжал кивать головой с видом пылкого знатока и ценителя литературы.

— Написано здорово, красиво и в приятном тоне, — говорил он уже себе, а не поэту. — Второе стихотворение… та-ак, «Моя страна». Посмотрим, не длинное ли? Пять строф. Гм. По восемь строк в каждой.

Прочтя, он показал стихи мне, а я тотчас вспомнил, как год назад слушал их в исполнении автора на торжественном концерте, организованном Партией прогресса. Вспомнил даже, что одно из них, кажется, было длинное, а другое короче; правда, ознакомиться с ними как следует я так и не сумел, успел ухватить лишь отдельные строки. Надо мной стоял шеф; повернувшись спиной к поэту, он отстукивал на столе какую-то мелодию. Потом, указав на «Мою страну», вполголоса сказал:

— Изящное стихотворение о родине, пойдет под своим названием. Для номера весь материал готов?

— Весь, — ответил я. — Завтра утром наберут.

Шеф еще больше понизил голос:

— Что можно выбросить?

Я принялся рыться в корректуре.

— Ну и настрочил же он проповедей о питании… Этот Арон Эйлифс, — пробормотал я. — Может, отложить вот это… о чесноке и сырой картошке?

— Точно.

Шеф снова закружил по редакции и, высоко подняв голову, объявил приговор:

— Красиво и в приятном тоне. — После многозначительной паузы он сообщил автору, что «Моя страна» срочно отправляется в набор, а «Песнь о родном крае» будет напечатана в самое ближайшее время. Если у автора есть хорошая фотография, лучше художественная, то неплохо и ее опубликовать. — Да ведь… гм… автор заслужил гонорар. — Шеф вдруг остановился у окна, заглянул в бумажник. — Ну конечно, у нас ни гроша! Хоть шаром покати! Но как бы там ни было, нужно взять за правило непременно оставлять часть гонорарного фонда для выплат молодым поэтам, причем независимо от других расходов.

Шеф сказал, что он скорее разорится, чем откажется помогать молодым и, по его мнению, талантливым поэтам. Что скажет автор, если получит за оба стихотворения 25 крон?

Улыбка Финнбойи Ингоульфссона, робкая и взволнованная, но в то же время загадочная, опять напомнила мне о торжественном концерте и аплодисментах, которыми были встречены эти стихи. Уходя из редакции, он держал банкноты, как диплом. Я ожидал, что он, как большинство поэтов, примчится на следующий день с фотографией, но Финнбойи появился лишь через несколько месяцев, застенчиво поздоровался и протянул Вальтоуру крошечный листок бумаги с ярким стихотворением о гражданственности и самопожертвовании, которое я опять-таки уже слыхал на том концерте. Может, в нагрудном кармане у него была и фотография, но Вальтоур не спросил, а Финнбойи не стал ее показывать.

Шеф принял его хорошо, хотя едва ли столь доброжелательно, как в мае, по крайней мере сначала. Расхаживая по редакции, он прочел стихотворение, сказал, что написано оно с настроением и в ближайшее время будет напечатано. Ну а гонорар… Дело в том, что журнал никогда раньше не платил за стихи о чести и гражданском долге, не было нужды, их всегда предлагали бесплатно, присылали даже с самых далеких окраин. Как по мнению поэта, пятерка лучше, чем ничего?

Поэт благодарно улыбнулся, готовый взять деньги и покинуть владения «Светоча». Но Вальтоур еще не кончил.

— Эх вы, молодежь! Сочиняете стихи, пишете рассказы, только, черт возьми, чего-то в вас не хватает!

Он повысил голос, как озабоченный наставник, но в остальном держался гражданином мира, расхаживал, задрав голову, по редакции и размахивал руками.

— Закваска не та! — говорил он. — Вот и выходит кисло! Без подъема! Представляете, какой бы хлеб у вас получался, будь вы пекарями?

Затем последовала Вальтоурова излюбленная тирада, которой я сегодня никак не ожидал услышать, — небольшой пассаж о сложных проблемах молодых поэтов и их творческой продукции. Шеф считал естественным, что к двадцати годам поэты становятся радикалами и строптивыми бунтарями, да вот беда — если б они еще следили за тем, чтобы остаться независимыми, не впадать ни в какие политические крайности, не идти на поводу у пропаганды, не позволять политическим фанатикам дурачить себя.

— Наши молодые поэты… Да… Как они вели себя последние годы, разве не лезли из кожи вон, выслуживаясь перед социалистами? Не вкладывали всю свою амбицию в то, чтобы выстрадать мировой кризис вместе со всем человечеством, и не изображали из себя нервы общества? Не норовили вогнать нас в гроб бесконечным брюзжанием, нытьем о нищете и пролетарской романтике, одолеть псалмами для трудящихся: «Марш! Вперед! Вставай народ! Аллилуйя!» Не внушали нам и стихами, и прозой, что желание выбиться в люди — ужаснейшее преступление, что к достатку стремятся одни лишь воры, ах, как это смешно и мелкобуржуазно — ходить опрятным, да еще чистить ботинки? Разве не писали они десятки рассказов о смертельно надоевших всем жалких людишках, убогих бездельниках и дармоедах, которые то кашу на воде хлебают, то кофе с сахаром вприкуску, о вечно недовольных, жалующихся, вздыхающих и хнычущих? Вот она, литература для народа, литература для масс! Все же до одаренных бессребреников, до этих гениальных реалистов, ха-ха, начало доходить, что исландцы чем-то отличаются от фабричной массы крупных городов или той вконец измученной черни, которую погоняют помещики, бароны и графы. По крайней мере кое у кого из сочувствующих социалистам уже в зубах навязла эта новая духовная пища для народа, для общества, а ведь им положено беречь ее как зеницу ока. Ну а что пришло на смену этим «Марш! Вперед! Вставай народ! Аллилуйя!», всей этой каше на воде, которую поглощали жертвы капитала, да кофе с сахаром вприкуску? Бескровные жалкие рассказики, которые назвать чепухой значило бы похвалить! Ерундовые стишки, полурифмованные или не рифмованные вовсе! Прозаическая лирика! Беглые зарисовки! Наверное, на заседании партийного руководства специально решили во что бы то ни стало испортить народу литературный вкус. А для чего? Разумеется, чтобы легче воспринималась пропаганда, ведь невзыскательный вкус более податлив на разного рода агитацию!

Шеф сделал короткую передышку. Либо он начитался статей зубастого критика, имя которого я не стану называть, подумал я, либо недавно обсуждал чахнущую исландскую литературу с каким-нибудь рассерженным депутатом альтинга, например с престарелым Баурдюром Нильссоном. Но почему же, черт возьми, он так жестоко обошелся с Финнбойи Ингоульфссоном? Ведь тот предлагал, — не «ерундовые стихи, полурифмованные или не рифмованные вовсе», не «прозаическую лирику» или «беглые зарисовки», даже не «роман о бедняках и несчастных» — о каше на воде и о том, как они пьют кофе.

— Смешно и грустно смотреть, как начиная с тридцатого года политика влияет на наших молодых поэтов, — продолжал шеф, и вдруг в его голосе послышались отеческие нотки. — Никто не ждет, что они будут вести себя как ярые консерваторы или послушные мальчики-лакеи. Но когда молодежь, еще толком не разобравшись, что к чему, берет сторону красных… то господи спаси нас и помилуй!

Опять в нем заговорил гражданин мира.

— У нас хватало политических поэтов, — вещал он, размахивая руками, — но хватало и безобидных, пассивных и равнодушных тупиц, боящихся громко слово сказать или пустить ветры из-за своей старомодной морали. (Уж не в мой ли это огород?) Нам нужны независимые, самостоятельные, вольнолюбивые поэты, способные заставить народ слушать себя, увлечь, повести за собой. Нужны разносторонние литераторы, умеющие писать все: сильные и сочные рассказы, стихи, псалмы и тексты для шлягеров, рецензии, статьи по вопросам литературного языка, колонки для женщин, сплетни о том о сем. Знает ли Финнбойи Ингоульфссон Кая Мадсена?

Финнбойи Ингоульфссон отрицательно покачал головой.

Кай Мадсен — настоящий гений, чертовски разносторонний писатель, поэт, журналист! Шеф познакомился с ним еще в позапрошлом году в Копенгагене, и они не раз выпивали вместе в ресторане «Насьональ Скала». Кай Мадсен, ха-ха, — уж этот ничего не выпускал из лап, уж он умел писать и никогда не оставался в тени! Его статьи и книги — о, их не просто читали, их проглатывали! Вообще работа в газете писателям и поэтам на пользу, по крайней мере для начала… в Копенгагене таких называют свободными художниками. А еще в Дании он встречался с молодым исландским литератором, пишущим на датском и завоевавшим в Скандинавии огромную популярность. Вальтоур назвал имя писателя и сказал, что опубликовал несколько его мужественных и сочных рассказов, где, как и ожидалось, он потрепал доморощенным бунтарям нервы. Просто позор, что нельзя достать его последний роман — «Гордость рода»! Давно пора наладить связь с Копенгагеном и вообще со Скандинавией или съездить туда самому и пропустить рюмочку со старыми приятелями в «Насьональ Скала».

Наслушавшись подобных речей моего шефа, молодые поэты потом редко предлагали свою продукцию. Одни пугались и краснели как кисейные барышни, другие пытались возражать, третьи, презрительно усмехаясь, в гневе бросались к дверям, бормоча себе под нос, что в литературе он смыслит не больше чем свинья в апельсинах. Реакция Финнбойи Ингоульфссона была для меня новой. Правда, при упоминании о закваске щеки его покраснели, а лоб покрылся испариной, но все же он по-прежнему внимательно слушал разглагольствования шефа, впитывал каждое слово, иногда поддакивал вполголоса и кивал, как прилежный ученик. Вальтоур, по заслугам оценив такую учтивость, предложил ему сесть, похвалил и приятельски похлопал по плечу. Он даже сказал, что Финнбойи Ингоульфссон немного похож на Кая Мадсена, ха-ха, этот талант и любимец женщин всегда появлялся в обществе самых шикарных дам. Копенгагена, а по понедельникам занимал деньги, несмотря на приличные доходы!

— Минуточку. — Шеф полез за бумажником, поскольку чуть не забыл выплатить гонорар. — Как мы договорились? Пять крон? Пожалуй, маловато. На этот раз дадим пятнадцать. Молодым людям вечно нужны деньги, но если б мы не были на грани банкротства…

Финнбойи Ингоульфссон еще раз простился с нами, улыбаясь и держа сложенную вдвое купюру, как диплом.

— Славный малый, — сказал шеф и опять пробежал глазами стихотворение о гражданственности и самопожертвовании. — Очень славный.

Любопытство так разбирало меня, что я не удержался от вопроса:

— Значит, у этого Кая Мадсена есть стихи и проза? Что он написал?

Шеф вынул изо рта сигарету.

— Совсем недурно, — проговорил он, имея в виду стихотворение Ингоульфссона. — Поместим в следующий номер. Да, пока не забыл, — меня завтра не будет. Утром заседание правления «Утренней зари», нашего акционерного общества, и многое готовится, милок. Как знать, может, мы в конце концов получим новую типографию и переедем в другое здание!

— В другое здание? Куда?

— Хотелось бы договориться о покупке полутора этажей в новом доме здесь по соседству, а еще мы давно собирались скупить акции и хотя бы частично прибрать к рукам типографию. Но пока это между нами.

Я вытаращил глаза.

— Разве «Светоч» не на грани банкротства?

Вальтоур усмехнулся в усы.

— Это как посмотреть.

Обсуждать подробности экономического положения «Светоча» и расспрашивать о книгах Кая Мадсена было уже некогда — Эйнар Пьетюрссон (он же Сокрон из Рейкьявика), ходивший в поисках материала по ресторанам «Борг», «Скаулинн» или просто по каким-нибудь кафе, ввалился в редакцию нагруженный разными мелкими происшествиями, как пчела медом. Интерес к Каю Мадсену у меня заглох, а после наставления Финнбойи Ингоульфссона Вальтоур уже никогда не упоминал этого датского мастера. Наверное, не многие редакторы проявляли такой большой интерес к молодым поэтам, как мой шеф — к Финнбойи. С другой стороны, я не мог бы назвать ни одного поэта, начинающего или маститого, который был бы столь покладист, столь внимательно прислушивался к советам шефа, как этот кроткий голубоглазый юноша. Он из кожи лез, чтобы добиться желанной цели. Следуя рекомендациям шефа, он пробовал себя в различных жанрах: сочинял тексты для эстрадных песенок, написал два-три небольших рассказа вроде тех, какие я переводил с датского, пробовал, подражая Сокрону из Рейкьявика, говорить с читателем на темы дня, даже отрецензировал для Вальтоура несколько книг (см. «Светоч» за второй и третий год издания). К сожалению, эта разносторонняя активность оказалась малорезультативной — литературный талант Финнбойи не вызывал сколько-нибудь серьезного отклика, читатели не упоминали его в письмах, а песен на его тексты не было слышно. И все-таки Вальтоур продолжал опекать своего протеже, твердо веря, что способный и славный парень непременно выбьется в люди и станет гордостью журнала. Он до того благоволил к Финнбойи Ингоульфссону, что не прошло и двух лет (хотя наставничество его так и не принесло желаемого результата), как он сказал, что подумывает обратиться к некоторым богатым и влиятельным лицам с предложением основать нечто вроде благотворительного фонда, для того чтобы парень мог развить свой талант.

— Каким образом? — спросил я.

— Пошлем его в Америку.

4

Однажды теплым туманным днем в начале марта я зашел по делам на почтамт и вдруг столкнулся с Финнбойи Ингоульфссоном. Склонившись над темно-зеленым столом, он наклеивал на конверт марку. Когда я окликнул его и поздоровался, он поднял глаза, словно испуганный страж секретных бумаг, ответил на приветствие не сразу, а поспешил сунуть письма в окантованную латунью щель посреди стола. Потом с преувеличенной любезностью кивнул и улыбнулся.

— Я… Написал вот матушке, — сказал он по дороге к выходу, как бы объясняя свой испуг. Прежде чем я успел понять его слова, он оживленно сообщил, что завтра утром, наверное, уедет, и решится это сегодня к пяти часам.

— Куда собираешься? — спросил я.

— В Америку.

Я оторопел. Новость эта была для меня будто холодный душ. Ведь всего несколько дней назад в кафе рассказывали со слов одного моряка-исландца, только что вернувшегося из Америки, что немцы потопили половину судов конвоя — преследование началось у Ньюфаундленда, а последние торпеды по ним выпустили у полуострова Гардскайи. По словам того же моряка, было строго-настрого запрещено останавливаться или отклоняться от намеченного курса, так что им дважды пришлось, как паршивым псам, пройти по обломкам судов, с которых тонущие люди взывали о помощи.

В Америку. Мурашки пробежали у меня по спине. Я хотел предостеречь Финнбойи Ингоульфссона, уговорить его отказаться от путешествия, но он сказал, что еще до рождества твердо условился с шефом об отъезде. Переубеждать его я не стал, промолчал и о войне, и о немецких подлодках, решил не нагонять на него страху перед рискованным предприятием, которого он и сам в глубине души боялся. Я только спросил, долго ли он пробудет в Америке.

— Как минимум год. А то и два. Окончательно еще не решено.

Мы немного прошлись по улице Постхусстрайти навстречу теплому ветру и остановились у аптеки. Я спросил, чем он собирается заниматься в Америке.

Финнбойи Ингоульфссон застегнул пуговицу пальто.

— Хотел бы за весну и лето как следует освоить английский, а с осени… — Он запнулся, потом подобрал слово: — Буду учиться на колумниста.

— A-а… значит, будешь учиться журналистике?

Финнбойи Ингоульфссон кивнул и, помедлив, сказал «да», словно мое толкование было не совсем точным. Он молча смотрел то себе под ноги, то через улицу, на не закрытые шторами окна аптеки, потом добавил:

— Еще мне хотелось бы заняться литературой и искусством.

Неожиданно налетел резкий порыв холодного ветра, и последние слова сорвались с губ Финнбойи, как осенний листок. Мы двинулись дальше по Постхусстрайти, и я подумал о том, что никто из знакомых мне молодых поэтов не смог бы так бесстрастно произнести эти два слова — литература и искусство, — как Финнбойи Ингоульфссон. Заняться литературой и искусством… Внутри у меня прямо что-то оборвалось. Я спросил себя: может, стоит поближе познакомиться с ним, найти общие интересы? Когда он опять остановился, на этот раз у парфюмерного магазина напротив «Скаулинна», то я не удержался и пригласил его на чашку кофе.

Конечно, он пойти не мог. Нужно так много успеть, дел по горло, занят до самого вечера. Еще к Вальтоуру нужно зайти, он приглашал.

Так мы стояли на теплом ветру и смотрели на «Скаулинн», где свободные художники и поэты, как обычно в это время дня, сидели за кофе, вольные будто птицы, отрешенные от мелкобуржуазной погони за временем; одни обсуждали приключения Хемингуэя, другие разглагольствовали о влиянии новомодной живописи на поэзию. Я же не был свободным художником и ровно через полчаса должен был бы вернуться на работу, даже если б Финнбойи Ингоульфссон и располагал временем. Но ему было так неприятно отказать мне, что я пожалел о скоропалительном приглашении.

— Значит, утром отплываешь? — спросил я наконец, чтобы нарушить неловкое молчание.

Пока не известно, ровно в пять нужно позвонить в Пароходную компанию, там скажут окончательно, но он надеялся, что никаких изменений не произойдет. Понятное дело, время отправления конвоя назначают военные.

Мы смотрели уже не на «Скаулинн», а на мокрый тротуар.

— Наверно, к утру ветер утихнет, — сказал я.

— Наверно.

Мне опять показалось, будто поблекший осенний лист сорвался с ветки. А Финнбойи Ингоульфссон сдвинул рукав, взглянул на блестящие новые часы, покачал головой и виновато улыбнулся.

— Ну ладно, пора прощаться. Хочу заскочить в магазин за зубной щеткой.

5

Скучал ли я по этому малознакомому человеку? Нередко я ловил себя на том, что невольно вспоминаю, как Финнбойи Ингоульфссон декламировал стихи на концерте весной 1940 года, как он стучал в двери редакции, как здоровался с нами, улыбался, слушал речи шефа, кивал. Наверное, преувеличением было бы говорить, что я прямо-таки скучал, но я до того привязался к этому кроткому, неопытному и во многом загадочному молодому поэту, что чуть ли не постоянно думал о нем, а ведь мы были знакомы не так уж близко, да и тревог у меня хватало — время-то было военное (я не имею в виду те события, из-за которых и сейчас иногда просыпаюсь в кошмарах, ведь они произошли году в 1948-м).

Целым и невредимым Финнбойи добрался до Америки. Через неделю после прибытия в Нью-Йорк он отправил шефу короткое письмо, где сообщал, что все у него в порядке. Немного позже прислал нам, вернее, Вальтоуру, две крошечные статейки о Нью-Йорке; написанные исключительно живо, обе они были опубликованы в «Светоче» на видном месте, с фотографиями автора, статуи Свободы и высочайших в мире небоскребов.

— Вот что нужно парню. Я так и знал, — говорил Вальтоур. — Вот она, закваска! Смотри-ка, талант сразу и раскрылся!

Он предсказывал, что из Финнбойи Ингоульфссона выйдет первоклассный журналист. Когда же мы получили статьи о Вашингтоне, где рассказывалось о знаменитых достопримечательностях столицы, в том числе о конгрессе (Финнбойи удалось побывать даже на бурных дебатах в сенате), Вальтоур прямо заявил, что Финнбойи Ингоульфссон станет журналистом мирового масштаба.

— Чертовски способный парень, такой не пропадет! — говорил он, складывая второе короткое письмо своего подопечного. — Что может быть этой зимой для него полезней, чем занятия где-нибудь в Техасе или Калифорнии? Напомни мне после обеда написать о нем небольшую заметку.

Журналист мирового масштаба? Стыдно сказать, но если б я, сложив ладони, обратился к всевышнему, как часто делал вечерами в детстве, то не стал бы молить господа, чтобы именно это предсказание моего шефа сбылось. Я попросил бы всемогущего бога позаботиться, чтобы поездка в Америку помогла Финнбойи Ингоульфссону развить и укрепить в первую очередь его литературные способности, а уж журналистика в мировом масштабе — дело десятое. Слова о литературе и искусстве, что сорвались тогда с его губ, как сухие листья под порывом мартовского ветра, мало-помалу породили в моей душе убеждение, что отнюдь не интерес к журналистике и газете вынудил Финнбойи с риском для жизни отправиться через Атлантику в разгар военных действий. Во время приступов хандры у меня просто в голове не укладывалось, как вообще в этом подлунном мире можно интересоваться газетным делом… по крайней мере нудными переводами с английского или датского, пустыми анекдотами, чтением корректуры, свинцовыми испарениями и шумом линотипов, грохотом и скрежетом типографии, спорами и пререканиями с наборщиками, которые вечно норовят напиться и плевать хотели на перепутанные строки, не говоря уж об опечатках! Думаю, пример Финнбойи Ингоульфссона, восхищение его мужеством и убеждение, что жизнь в Западном полушарии пойдет на пользу его литературному дару, пробуждали эти приступы тоски. До сих пор помню, как я сравнивал себя с ним. Когда на душе было скверно, я рассуждал примерно так: он оказался на высоте, не побоялся рискнуть жизнью, чтобы набраться опыта и получить образование, а я… если честно, то я душа неприкаянная, сам не знаю, чего хочу, корплю над сомнительными переводами и дурацкой корректурой. Я представлял себе Финнбойи Ингоульфссона: вот он в светлом зале любуется произведениями искусства — древними и современными, вот он на концерте виртуозов слушает музыкальные шедевры, а может, в тишине библиотеки упивается чтением прославленных классиков. Вполне возможно, ему повезет, и он лично познакомится с ними, например с Дос Пассосом, Синклером Льюисом, Максвеллом Андерсоном, О’Нилом, Фолкнером, Стейнбеком или Колдуэллом. А может, случайно встретит великого мастера, легендарного охотника на львов Хемингуэя, заговорит с ним, расспросит о новостях, побеседует в каком-нибудь сверкающем ресторане о литературе и рискованных путешествиях.

А я… кого я случайно встретил весной светлым воскресным вечером, кого расспросил о новостях, с кем в добрый час побеседовал на свежем воздухе? Не с всемирно известным мастером, не с Хемингуэем или Стейнбеком, не с Колдуэллом, а всего-навсего с каким-то Йоуном Гвюдйоунссоном родом из Флоуи, который вырос на мысе Сюдюрнес, женился на старой приятельнице Арона Эйлифса и которому наставил рога вечно пьяный и задиристый здоровяк Торвальдюр Рюноульфссон по прозвищу Досси Рунка. Правда, встреча, о которой идет речь, произошла еще до того, как Финнбойи Ингоульфссон отбыл за океан, впрочем, дата не так уж и важна.

6

По правде говоря, я едва узнал Йоуна Гвюдйоунссона. Он очень изменился с той мимолетной встречи утром 1940 года, когда началась оккупация, не говоря уж о памятном зимнем вечере, когда он, решив любой ценой отомстить Досси Рунке, требовал, чтобы о его поведении обязательно напечатали в «Светоче», причем жирным шрифтом. Сейчас у моего знакомого не было ни синяка под глазом, ни засаленного пластыря на лбу — вытянув шею, он стоял на углу улицы в выходном костюме, чисто выбритый, с остатками мыльной пены в ушах, с аккуратно подправленной щеточкой усов, в новых высоких ботинках, а вместо берета на голове красовалась шляпа. Я не ожидал увидеть его столь моложавым и статным и вполне мог бы пройти мимо, не поздоровавшись, но тут он вытянул шею и смахнул с усов крошки табака. Знакомые руки, как и раньше, контрастировали с тщедушным телом — огромные, под стать огромным же ступням, будто этому человеку, точно кроту, приходилось все время куда-то прокапываться.

— А? — спросил он в ответ на приветствие, пристально взглянул на меня и, казалось, не узнал. — Что?

Я спросил, не помнит ли он меня, я, мол, из «Светоча» и однажды оказал ему небольшую услугу, написав письмо обидчику, Торвальдюру Рюноульфссону. Выражение его лица тотчас переменилось, чем-то напомнив мне старую Скьяльду, корову, которую я когда-то выгонял из огорода в Грайнитейгюре. Наверное, он опасался, что я потребую какого-нибудь вознаграждения за услугу.

— Ну-у, — протянул он довольно-таки угрюмо и шмыгнул носом. — Помню.

— Помогло тогда?

— Что?

— Тот человек… перестал он вас беспокоить?

— Этот Торвальдюр? Досси, что ли? — Йоун Гвюдйоунссон переступил с ноги на ногу и насторожился. — Он-то отстал. Небось нашел другую.

— Значит, все отлично? — спросил я.

— Что? Отлично? — скривился Йоун Гвюдйоунссон. — Если б не Торопыга, да еще этот, Сьялли.

— Сьялли?

— Ну солдат, — сказал Йоун Гвюдйоунссон так, будто все его знают, а потом добавил, словно пытаясь оправдать английского солдата: — Почем ему было знать, что женщина замужем?

Я пробормотал, что это ужасно, и, наверно, постарался бы ободрить тощего обладателя ветвистых рогов — Йоуна Гвюдйоунссона на пылинке во Вселенной, — будь он по-прежнему несчастным. Но на этот раз мой земной собрат не нуждался в утешениях.

— Мы с Йоуханной, — сказал он, — недавно развелись.

Я сокрушенно вздохнул, хотя ни по виду его, ни по голосу не заметно было, чтобы он принимал случившееся близко к сердцу и хотел поплакаться мне в жилетку.

— Беда с этими бабами, — продолжал он, роясь в карманах. — Взять хотя бы Йоуханну — никак не угомонится. Опять сошлась со старым своим дружком, с поэтом Ароном Эйлифсом.

— Да что ты!

— Она теперь с ним. Об этом уж столько народу знает, чуть что по радио не объявляли. — Он открыл черную табакерку и предложил мне. — У потребляешь?

Я покачал головой.

— А? — переспросил он. — Ну как хочешь.

Заправляя понюшку, он всем своим видом давал понять, что не больно-то жалеет этих баб, особенно таких властолюбивых да требовательных. Переведя разговор на другую тему, я спросил, работает ли он по-прежнему в гавани.

— В гавани? На сушке рыбы? Нет. — И он с важностью объяснил, что работает в войсках, у англичан, поскольку еще его хозяин, подрядчик, недолюбливал американцев.

Йоун так нахваливал соотечественников Сьялли и так важно переминался с ноги на ногу, что меня разобрало любопытство насчет его заработков, и в конце концов я вытянул из него, что он теперь не просто рабочий. Начал он с того, что таскал камни и рыл землю, потом стал подмастерьем и наконец кем-то вроде каменщика. Я понял так, что его работа заключалась в том, чтобы возводить для англичан крепкие и надежные сооружения, главным образом кухни и уборные. Разумеется, он получал не такие деньги, как квалифицированный каменщик с дипломом в кармане, но все же зарабатывает гораздо больше прежнего, вдобавок работа ответственная, нередко сверхурочно и даже по выходным, вовсе не каторжный труд, а так, приятная разминка. Йоун Гвюдйоунссон сказал, что научился уже замешивать раствор и сам может с отвесом и ватерпасом выкладывать стены, но штукатурить внутри и снаружи… этим занимаются другие, сперва набрасывают мастерками раствор, а потом затирают гладилкой.

Я едва успевал поддакивать, хотя ровным счетом ничего не смыслил в терминологии каменщиков, все это было для меня китайской грамотой.

— Работаем не торопясь, спешить некуда, — сказал Йоун Гвюдйоунссон, имея в виду англичан. — Над душой не стоят и минут не считают. А видел бы ты, что они делают с барашками: лучшие куски вырежут, а остальное выбрасывают. Мы можем брать это мясо даром, когда угодно.

— Брать?

— Конечно! Даром!

Мне вдруг стало не по себе, как бывает к концу контрольной, когда предчувствуешь, что неверно решил задачу. Во время нашей беседы я несколько раз заметил, как Йоун Гвюдйоунссон стреляет голубыми глазами в семенящих мимо молоденьких девушек. Я уже хотел проститься и продолжить путь домой, но он зашмыгал носом, вытянул шею и завертел головой, как старая грайнитейгюрская корова, когда она всерьез нацеливалась залезть в огород и полакомиться капустой.

— Погоди, — сказал он, — ты же умеешь сочинять?

Я помедлил с ответом.

— Как это я сразу не догадался, — продолжал он.

— Тебе нужно что-то написать?

— А? Мне? Не-ет. — Он перевел дух, погладил толстым заскорузлым пальцем свежеподстриженные усы. — Ну, может, чуток.

— Так-так…

— Одному человеку нужно, — пояснил он, оторвав взгляд от тротуара, посмотрел на меня, на авторучку в нагрудном кармане куртки и добавил: — Моему знакомому.

Не сказать чтобы его взгляд был полон коварства, но все же я видел не ту невинную лазурь, как в тот раз, когда весной 1940 года он сидел в редакции «Светоча» и жаловался мне на жизненную несправедливость, на свою жену и этого детину Досси Рунку.

— Что написать для твоего знакомого? — спросил я.

— Совсем чуток. Вроде как объявление в «Моргюнбладид».

— О чем?

Йоун Гвюдйоунссон приподнялся на носки, оглянулся по сторонам, будто решил доверить мне военную тайну.

— Ну так вот, — начал он. — Нужна экономка.

Я отвернул колпачок с авторучки, полистал блокнот и хотел тут же набросать короткое объявление: мол, требуется экономка и т. д. Но Йоун Гвюдйоунссон откашлялся и повел меня дальше — в более спокойное место. Наконец мы зашли в узкий невзрачный проулок; из-под груды ящиков вылез пятнистый кот и шмыгнул за мусорные баки. Написать объявление, собрать воедино все, что наговорил Йоун Гвюдйоунссон, оказалось делом нелегким. Знакомый, о котором он так заботился… собственно, был еще в расцвете сил, здоров душой и телом, работал в войсках у англичан, вроде как ремесленником, пожалуй, так будет верно написать, ко всему прочему — вдовец. С особым нажимом он повторил, что это человек во всех отношениях порядочный, всегда умеет заработать, по крайней мере на берегу, без долгов, внимательный и непьющий, но не совсем трезвенник, не богач, а все же присмотрел квартиру в приличном полуподвале с маленькой спальней, кухней и еще одной комнатой. Экономка… лучше пусть будет помоложе, лет двадцати, впрочем, по словам Йоуна Гвюдйоунссона, подойдет и постарше, только душой и телом в хорошей форме, что-нибудь около сорока. Йоун Гвюдйоунссон знал наверняка, что его приятель ищет не модницу и франтиху, не мотовку и говорунью, не такую, что стреляет глазами направо и налево, принимает побрякушки от хулиганов вроде Досси Рунки да позволяет им всякие вольности, а на кухне оставляет одну кашу на воде и сухой хлеб, твердый как камень. Он давно уже ищет спокойную, бережливую и приветливую экономку, которая бы штопала носки, варила кофе, снаряжала его завтраком на работу, а вечерами встречала, кормила горячим мясным супом и по воскресеньям пекла оладьи. Разумеется, у него нет возможности платить ей большое жалованье, но, пока он работает в английских войсках, на добрый кусок мяса для супа у него хватит, и на хорошее обращение она может рассчитывать. А то и на кое-что еще, ха-ха, когда они поближе познакомятся.

— Где живет этот человек?

— Что? Где живет? — Йоун Гвюдйоунссон покосился на пятнистого кота, который вылез из-за баков, не иначе как заинтересованный нашим сочинительством.

— Куда женщины должны слать письма — к нему домой или в газету? — спросил я.

Йоун Гвюдйоунссон выбрал последнее и после долгих раздумий сообщил, что, как назло, сейчас запамятовал номер его дома, впрочем, это неважно, ведь приятель-то, ну да, конечно, он говорил о письмах, ха-ха, с предложениями.

Я переписал объявление начисто, стараясь выделить из массы мелочей главное.

— Как бы так сделать… — Йоун Гвюдйоунссон обратился скорее к коту, чем ко мне. — А нельзя ли им присылать этому человеку свои фотокарточки?

— Черт их знает, — сказал я и приписал в конце: «Предложения и фото направлять в „Моргюнбладид“ в течение недели с пометой, „Экономка“».

На этом я простился с Йоуном Гвюдйоунссоном и, не оглядываясь, быстро вышел из проулка. Через несколько шагов я уже не помнил ни о нашем разговоре, ни об объявлении, которое вложил в заскорузлую ладонь рогатого работяги, а, углубившись в себя, так и эдак прикидывал, отчего мне было не по себе, отчего этот парень вдруг вызвал у меня такое раздражение. Я опять почувствовал себя школьником, который наделал ошибок в элементарной задачке. Торопливо шагая к дому управляющего Бьярдни Магнуссона, я так и не сумел ничего объяснить, не смог разобраться в этой странной перемене настроения, хоть и был подкован в теориях Фрейда и Адлера.

У своей двери я невольно вспомнил всем известное присловье из сказки о троллях: «Человечий дух в моей пещере!» Кто-то без спросу заходил в незапертую комнату, оставил серый пепел возле моей трубки, легкий запах сигаретного дыма и аромат губной помады.

До сих пор помню, как я среди ночи долго и рассеянно смотрел в зеркало ванной комнаты на свое лицо, вернее, на уши. Еще помню, что так и не сумел освободиться от тех неприятных подозрений. Уже который год ты не двигаешься с места, переводишь романы для журнала, сидишь над корректурой, бранишься с печатниками! — говорил я себе, укладываясь в постель. Терпеливо слушаешь разглагольствования Йоуна Гвюдйоунссона о мясных дарах из помойных баков англичан, сочиняешь для него объявление да пялишься перед зеркалом на свои уши!

Уже засыпая, я услышал, как хлопнула дверь автомобиля. Старшая дочь вошла в родительский дом из синей весенней ночи.

7

Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Я сидел прямо у дверей, на крайней левой скамье, слушал псалмы и орган, глядел на пламя свечей на церковных хорах и, поддавшись на уговоры друга детства, сбегал мимо сушилок для рыбы по уступам берега вниз, на небольшой островок, обнажившийся при отливе. Малая вода, штиль и мягкая весенняя погода, фьорд как зеркало. Волнистый песок с разбросанными здесь и там высохшими медузами, скользкая галька и покрытые бледными водорослями шхеры, где в мелких лужах затаились в ожидании прилива рыбешки и морские звезды.

Жуть какой отлив, сказал мой друг. Однажды в такой луже мне попался пинагор!

Я слышал псалмы и орган, видел пламя свечей на церковных хорах и остановился, желая написать наши имена на гладком песчаном дне. «Аусмюндюр Эйрикссон и Паудль Йоунссон», — начертил я указательным пальцем, а потом добавил для ясности: «Мюнди и Палли».

Гляди! — позвал Мюнди, показывая найденного им огромного моллюска. Красивый?

Я восхищенно разглядывал моллюска в его руках.

Хочешь, будет твой? — спросил он.

Но ведь это ты его нашел.

Какая разница? Дарю. Я себе еще найду.

Псалмы стихли, гулкие звуки органа больше не парили над мелководьем, слышно было только печальное покашливание и голос:

— Блаженны скорбящие, ибо утешены будут.

Голые пятки Мюнди сверкали сквозь дыры, его резиновые сапоги до того износились, что едва держались на ногах. Штаны были в свежих заплатах и свежих прорехах, свитер не лучше. Он нашел двух необычных улиток и не отставал от меня, пока я не взял ту, что покрупнее. Мы добрели со своими сокровищами по песку, рифам и большим плоским камням до края острова, до крутого утеса, под которым берег был завален исхлестанными морем обломками скал. Мы вскарабкались на утес и стали смотреть на траулеры, наверняка английские или немецкие, промышлявшие у самого входа во фьорд. Мюнди заявил, что однажды они вперлись прямо в нашу рыболовную зону, сплюнул сквозь зубы и крепко выругался, назвав их чертовыми бандитами и гадами ползучими, которые развлекаются тем, что вытаскивают сети и переметы жителей Дьюпифьёрдюра. Его отец Эйрикюр, Нарви из Камбхуса, Самуэль из Литлибайра и Кели из Туна дважды в прошлом году рисковали жизнью, схватившись с этими мерзавцами из-за сетей.

— Друзья близкие и далекие, женщины и дети, отцы и матери, сестры и братья, весь народ прощается с благородными героями, павшими в борьбе, — вещал голос на хорах. — Но, несмотря на глубокую скорбь, переполняющую наши сердца, мы никогда не забудем, что любовь господня беспредельна…

Мюнди перебил: В воскресенье конфирмация. А нас с тобой еще когда конфирмуют — обалдеешь ждать!

Да, вздохнул я. Три года.

Между рифами, ныряя за рыбешкой, кружила крачка, над зеркальным фьордом горланили чайки, в шхерах плавали гаги. В глубине души мне хотелось, чтобы Мюнди провел со мной лето на хуторе Грайнитейгюр, где у меня будут в друзьях другие птицы — кулики и кроншнепы, луговые коньки, трясогузки и красноножки.

Слышь, сказал он, ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

Я не был готов вот так, сразу доверить ему мою самую заветную мечту о том, чтобы купить небольшой орган и грузовик, а потом разъезжать на этой машине по деревушкам, долинам, по дорогам Грайнитейгюра, иногда останавливаться, прямо в кузове садиться за орган и наполнять небосвод переливами божественной музыки. Поколебавшись, я ответил, что еще не знаю, кем буду.

А я — капитаном.

Где? В Рейкьявике?

Может быть, на судне береговой охраны, сказал он и, указывая на траулеры, добавил: Если выйдет, то я не я буду, а получат они на орехи, гады ползучие!

— Мы прощаемся с благородными героями, но сквозь тучи скорби нам светит солнце надежды на встречу после разлуки, — говорил голос на хорах. — Господь всемогущий предопределил нам, смертным, вечную жизнь…

Мюнди перебил: Тебя кто стриг?

Бабушка.

Не пора ли запретить им этак корнать нашего брата?

Но тогда надо будет причесываться.

Точно, заключил он и, тут же потеряв интерес к этой мысли, поднялся на ноги, собираясь домой. Не желаю все время причесываться, как девчонка.

Когда мы опять вышли на песчаный берег, прилив уже покрыл наши имена, а по фьорду, вовсе не похожему на зеркало, катила волна. Я видел и белую пену на гребнях, и людей в черном на жестких деревянных скамьях, слышал шипение набегающих волн и голос на хорах, вздохи и всхлипывания. Потом мы отправились в другую экспедицию за моллюсками, нашлась пропавшая губная гармошка, а на фоне лазурного неба парил старый воздушный змей. Я был счастлив, что мой друг так здорово помогал ловить подкаменщиков, мы прокалывали прутиками камбалу, вместе шли к алтарю, вместе стояли на конфирмации. Волны все набегали и шипели, все дальше накатывались на песок, покрывали пеной всякую мелочь на берегу и шхеры, поросшие бледными водорослями, до тех пор пока голос на хорах не молвил:

— Они веровали в бога…

Человека убивают лишь однажды, сказал Мюнди.

— Выполняя свой долг, они бесстрашно трудились вдали от родных и близких, — продолжал голос на хорах, — в тяжелых и опасных условиях…

И опять Мюнди перебил: Уйти с посудины? Да ты с ума сошел! Кому-то ведь надо плавать!

На фоне шума далеких волн и страстного голоса на хорах мне словно нашептывали, что мой выходной костюм куплен ценой, которую заплатил мой друг детства. Кто-то словно шептал, что не было бы этих черных ботинок и белой рубашки, пальто и шляпы, даже иностранных книг, новой авторучки и новой лампы, если бы мой друг снял широкую непромокаемую куртку и рыбацкие сапоги, отказался рисковать жизнью и нашел на берегу работу поприятней, чем надрываться на траулере и возить рыбу в Англию.

— Почему? — вопрошал голос на хорах. — Потому что они читали и хранили священные слова господа…

Читал? — изумился Мюнди. Черта с два! Нет у нас на калоше книг!

— Герои моря! — послышалось с хоров.

Обозвала раззявой! — сказал Мюнди, бросая два золотых кольца в ночную темень. Раззява так раззява!

Голос его вдруг превратился в неясное эхо, удалявшееся и затихавшее в моем воображении, лицо стало чужим, серым и плоским — безжизненное фото среди многих других, появившихся нынче утром на первых страницах газет. «Аусмюндюр Эйрикссон, — стояло под фотографией моего собрата по конфирмации, — Аусмюндюр Эйрикссон, матрос». Какое-то время я сидел опустив глаза, в выходном костюме, в пальто и начищенных ботинках. Подняв голову, я уже не увидел ни скорбной толпы, ни запрестольного образа, ни горящих свечей, в глазах стояли лишь безмолвные фотографии моряков с указанными внизу именами и возрастом. Даже страстный голос на хорах не проник сквозь молчание этих фотографий, мертвенное спокойствие моего друга и его товарищей. Лежат они сейчас на дне морском где-то между Исландией и Британскими островами, бездыханные, с застывшими лицами. Только маленький спасательный плот с названием траулера был свидетелем их гибели. Спустя три недели его снесло морем далеко на юг, и он был подобран командой другого траулера. Людей не было. Лишь рваные дыры от немецких пуль.

Кому-то ведь надо плавать…

Пока голос на хорах после поминовения молился за погибших, я прощался с моим другом, благодаря его за то время, когда мы были вместе, за его бескорыстие и веселость, за давно прошедшие весенние дни дома, в Дьюпифьёрдюре, за походы по берегу в отлив, за подаренные ракушки и воздушных змеев.

Прощай, Мюнди, думал я, представляя себе безмолвное фото. Прощай.

Потом звучали псалмы, и под сводами отдавалась неясная траурная мелодия, я смотрел на свет и запрестольный образ. Крупный град застучал под окном собора, когда ближайшие родственники погибших — дети, мужчины и женщины — встали и медленно потянулись к дверям. Некоторые плакали. Одни, казалось, смотрели куда-то вдаль, другие просто опустили голову. Я знал, что родители Мюнди, его братья и сестры сейчас далеко, но мои глаза невольно искали хоть кого-нибудь из Дьюпифьёрдюра. Не помню, нашел ли я земляков, но зато мой взгляд натолкнулся на щеку, которая показалась мне знакомой: чуть похудевшая девичья щека, черные волосы, выпуклый лоб, темные брови. Девушка вела рыжего мальчика и невысокую женщину средних лет, очевидно свою мать. Опустив головы, они, как и другие скорбящие, медленно прошли мимо последней скамьи. Никто из них будто и не мог заплакать в присутствии чужих людей.

Через полчаса, держа перед собой газету, я вновь всматривался в фотографии на первой странице, особенно в Хельги Бьёрднссона, моториста. Мне вспомнилось, что Мюнди тепло отзывался о нем, когда мы однажды темным вечером пробовали залить наше горе. Вспомнилось, что та молодая девушка что-то сказала о своем отце: мол, мотористы на траулерах не хозяева своей судьбы.

Ее звали Хильдюр.

Хильдюр Хельгадоухтир, дочь того самого Хельги Бьёрднссона, моториста.

Как-то тихим зимним днем 1940 года она постучалась ко мне и попросила сочинить стихотворение на юбилей ее дедушки. Сегодня у нее горе. Ее отец лежит на морском дне, как и многие из тех моряков, что, бросив вызов ужасам войны, доставляли в Англию рыбу.

8

— «Ты выдержал экзамен по исландской словесности?» — передразнил Стейндоур Гвюдбрандссон, скорчив такую мину, будто ничего не знал. — Когда ты произносишь этот сакраментальный вопрос, то каждый раз превращаешься в этакую смешную помесь озабоченной деятельницы Армии спасения и занудного учителя, сидящего на собрании молодежной организации. Почему не сказать проще: «Ты закончил отделение скандинавской филологии?» Зачем говорить языком старого устава? А вообще-то мне спешить некуда, сдам экзамен, когда захочу, заставлю себя вымучить длинный-предлинный трактат о каком-нибудь рифмоплете семнадцатого века, наверняка съеденном вшами, и получу диплом, подтверждающий, что духовная кастрация произведена. Интересно, а ты… может, ты уже прошел этот этап?

Я понял, что он пребывал в хорошем расположении духа, несмотря на ворчливый тон и опущенные уголки рта, правда, для меня было непривычно, что он отпустил черные усы и время от времени изящно поглаживал их пальцами. Ответил я не сразу, а посмотрел в окно на сад за рестораном «Скаулинн», где на голых ветках висели тяжелые капли дождя, холодные капли мартовской оттепели, а землю покрывал грязный лед и талый снег.

— Ты прекрасно знаешь, я давно бросил учебу.

— Я прекрасно знаю, что одно время ты ссылался на безденежье, впрочем, ты мастер на отговорки. На что сейчас пожалуешься? Какие оправдания подыщешь сегодня, когда у всех денег до черта?

Мне вовсе не хотелось изливать перед ним свои чувства, которые я и сам едва понимал, рассказывать об узле, который я уже не раз безуспешно пытался распутать. Мне стало не по себе. Я отвернулся, опять посмотрел в окно и сказал каплям дождя, что больше не думаю об экзаменах.

— Тогда какого черта ты подгоняешь меня? — спросил Стейндоур. — Сам не знаешь! Уже который год сидишь на теплом местечке, а хочешь, чтобы твой старый добрый друг доучился до чертиков! Разве я не говорил, какая обстановка на отделении скандинавской филологии? Хочешь, чтоб от меня осталась одна тень и чтоб я в рекордный срок превратился в духовного кастрата? Или считаешь противоестественным, что я хочу как можно дольше оставаться мужчиной?

Подозвав официантку, он заказал еще два кофе со сдобой, а потом спросил, на что я глазею.

— Ерунда, не обращай внимания.

— По правде говоря, я не отношусь серьезно к этим экзаменам, — продолжал он. — А вот тебе нужно их сдать и поступить на богословское отделение. Давно бы стал приходским священником, сколько я втолковываю в твою рыжую башку. Поехал бы на природу, скажем в Вестюр-Хунаватнсисла или Флоуи.

Я понял, что если мне и грозит сеанс психоанализа, то довольно изысканный, ведь на этот раз Стейндоур Гвюдбрандссон смотрел на меня не как на прокаженного.

— Да брось ты пялиться на этот идиотский огород, — сказал он. — Встряхнись, возьми «верблюда»[123] и соври что-нибудь.

Две капли сорвались с кривых веток дерева за окном.

— Ты очень ждешь весны? — спросил я.

— Боже мой, ты до сих пор болен тяжелой формой романтики.

Трое американских солдат встали из-за стола и направились к выходу.

— Тебе понравилось работать переводчиком у англичан? — спросил я.

— А тебе нравится работать в «Светоче»?

— Разве это не теплое местечко? — спросил я.

Стейндоур ухмыльнулся.

— Англичане — наиприятнейшие из болванов, которых я когда-либо встречал, — сказал он. — Чего-чего, а достоинства у них не отнять, виски пить умеют. А что умеет твой шеф, редактор «Светоча», — заседать в двух комиссиях по культуре?

Я чуть было не брякнул, что временами они с Вальтоуром изъясняются очень похоже, но вовремя осекся, не желая слышать незаслуженных колкостей по адресу шефа, который так ценил меня. Уходя от ответа, я спросил, как он оценивает последние сообщения с фронтов.

— Ox, — вздохнул Стейндоур, вынимая изо рта сигарету. — Если ты не помрешь к двухтысячному году, когда в борьбе коммунизма и капитализма будет близка развязка, то я притопаю к тебе в богадельню и скажу, что я думаю по поводу последних новостей. Смешно, как исландцы забивают себе голову этой войной, которая только начинается, верно?

— Отчего же смешно?

— Оттого, что здесь никто никогда не воевал, если не считать боев из-за всякой ерунды — орфографии, пунктуации, проблем защиты от одичавшей норки или от непорочного зачатия. Я уже сто раз разжевывал тебе, что к чему. Придется повторить. Особо чувствительным душам не мешало бы для поправки здоровья читать статистические отчеты. Сколько, думаешь, этот вшивый народ получил в прошлом году прибыли? А в позапрошлом? Сколько миллионов осело в банках уже в этом году? Да столько, что у тонкой натуры из Дьюпифьёрдюра случится понос, если она узнает об этом! Ручаюсь, подавляющее большинство исландцев взвоют, если вдруг окажется, что войне и этому изобилию скоро придет конец!

— По исландским масштабам наши потери не так уж малы, пожалуй не меньше, чем на фронтах. Сколько моряков погибло…

— Если ты непременно хочешь поговорить о войне, изволь, — перебил он. — Но начать следует все же с того, что мы изучаем аппендикс одной тонкой натуры из Дьюпифьёрдюра.

Ну, поехал! — подумал я.

Стейндоур по-кошачьи пригладил усы.

— Ничего не поделаешь, но ты всегда был мне любопытен. Как подумаю о твоих душевных муках — жалко становится.

Я посмотрел на него: многозначительная пауза, затишье перед канонадой. Но по выражению его лица я так и не понял, чего ждать — града разрывных снарядов из цитат Фрейда или все ограничится холостым фейерверком. Одно ясно: он смотрел на меня не как на прокаженного, во всяком случае пока.

— Сказать, что тебе нужно? — спросил он наконец вполне по-дружески, наклонясь через стол. — Фабрика удобрений!

Я заерзал на стуле. Фабрика удобрений? На что он намекает?

В этот момент официантка принесла нам кофе и венские булки. Когда девушка уходила, Стейндоур, видимо желая выразить симпатию, слегка дернул ее за юбку, а потом, притушив сигарету, бросил в чашку кусочек сахара и стал размешивать. Эти приятные болваны — английские офицеры — так и не привили ему правил хорошего тона. Его жесты напоминали не то ловкого фехтовальщика, не то виртуозного пианиста, а иногда походили на сумбурные движения персонажей диснеевских мультфильмов. Он сказал, что пьет черный кофе, придвинул ко мне молочник, схватил булку и стал рвать ее острыми зубами, словно акула, но жевал — как кролик. Проглотив последний кусок, он вытер усы, налил кофе и, закурив, решил, что пора начинать обещанное исследование аппендикса.

— Что же помешало тонкой натуре из Дьюпифьёрдюра набраться ума-разума из книг, рекомендованных добрым другом? Как могло случиться, что ни Маркс, ни Шпенглер, ни Фрейд с Адлером оказались не в силах раздуть искры сознания во мраке невежества? Конечно, можно предположить, что тонкая натура прочла их труды как попугай, но и у попугая это не могло пройти бесследно! Так в чем же причина? Что за таинственная сила пленила эту натуру? Отчего она игнорирует советы доброго друга? Толчется у запертой двери, желая заглянуть внутрь, но в то же время отказывается от протянутого ключа.

Я остановил бы его, попросил не продолжать, если б он пускал старые стрелы, сопровождая их знакомым взглядом и интонацией. Но его хитрый взгляд и напускная заботливость казались мне столь же необычными, как и его усы. Кроме того, любопытно было услышать, как он подойдет к тому, что мне необходима ни много ни мало фабрика удобрений.

Стейндоур выпустил дым и кивнул головой: да-а, разве можно допустить, чтобы читающая и даже в чем-то одаренная натура из Дьюпифьёрдюра так маялась душой. Потому-то он порой раздумывал о ней на досуге, пытаясь найти для нее достойный выход из трудностей и проблем. Правда, он вынужден признать, что при всей простоте выход представляется довольно сомнительным. Например, одно время он считал, что эта натура могла бы приобщиться к современному мировоззрению, опираясь на вышеупомянутых мужей. Почему, спросил он, его надеждам не суждено было сбыться? Чем это объяснить? Глупостью этой натуры или ленью? Ответ: как ни странно, ни глупостью, ни ленью. Уловила ли натура суть современного мировоззрения? Ответ: она лишь понюхала ее, последовав совету доброго друга заглянуть, несмотря ни на что, в эти удивительные книги. Но изменило ли подобное верхоглядство ее собственное мировоззрение, если это вообще можно назвать мировоззрением? Ответ: нисколько! В таком случае позвольте спросить: как такое могло случиться? Ответ: во-первых, эта натура немного странная и по природе своей глубоко национальная, а во-вторых, она ходит в кружевных штанишках христианского воспитания, слишком тесных, допотопного покроя. Ей не удается и никогда не удастся износить эти кружевные штанишки или стянуть их с себя…

Мое любопытство угасло.

— Брось ты эту болтовню, — перебил я. — Давай о чем-нибудь другом. У меня нет никакого желания в сотый раз слушать одно и то же.

— Тс-с! — Стейндоур поднял узкую руку, словно голосуя. — Спокойствие и еще раз спокойствие, подходим к аппендиксу, — сказал он. — Не надо бояться. Пей кофе и выкури сигарету для укрепления нервов.

Поблагодарив, я отказался от сигареты, а он продолжал разбирать меня по косточкам. Поразительно, просто невероятно в середине двадцатого века встретить молодого человека приятной наружности в духовных кружевных штанишках своей бабушки, можно подумать, он вырос под юбкой у самой английской королевы Виктории. Воспитание, полученное в Дьюпифьёрдюре, породило на совести этого молодого человека злокачественную опухоль, давление которой создает огромные проблемы и, если не принять меры, приведет к душевному кризису. По его словам, один из признаков опухоли — болезненное малодушие, ведь я не решился продолжить образование из боязни, что большая культура рано или поздно лишит меня кружевных штанишек, которые я так оберегаю. Другой признак опухоли — душевное раздвоение, ибо в глубине души я раскаивался, что бросил учебу и стал газетчиком, считал, что переводить бульварные романы — ниже моего достоинства, с удовольствием распростился бы со «Светочем», но в то же время меня вполне устраивает эта работа, не требующая ни ума, ни культуры, ни самосовершенствования. Раздвоение проявляется и в том, что я хочу и других заставить руководствоваться допотопными законами, которые сам иногда нарушал или хотел нарушить. Вот почему на меня находит такая спесь, если кто-то осмеливается взяться за перо и выпустить пару шлягеров, чтобы поразвлечься с какой-нибудь вдовушкой, или просто живет некоторое время как обывательская масса, работая за хорошие деньги у проклятых империалистов и наших защитников-англичан…

— Ты о чем, Студиозус? — спросил я.

Стейндоур пренебрежительно усмехнулся, помолчал, теребя усы и глядя мимо меня пустыми глазами, а потом опять как ни в чем не бывало вернулся к исследованию аппендикса.

Нет, мне никогда не удастся сбросить тесные кружевные штанишки христианского воспитания, никогда не скинуть шоры допотопной морали. С другой стороны, никак нельзя, чтобы я страдал от распухшей совести. Он больше не советует мне заглядывать в умные книги, ведь буквально каждая фраза в них, как я сам понимаю, способна увеличить опухоль и ее давление. Мне также следует отвыкнуть от дурной привычки ломать голову над мировыми проблемами, ибо для этого нужны не только знания, но прежде всего свобода и смелость мысли, лишь тогда можно хоть чуть-чуть разобраться в подобных вещах. Война… да, кстати, на войне мне нужно вести себя соответственно фасону штанишек, не надо ни думать, ни говорить о войне, за исключением тех моментов, когда я ковыряю в зубах после мясного блюда по воскресеньям, но тогда мне следует вздохнуть и тихо сказать: «Ужасно сознавать, какими скверными могут быть люди!» Такая позиция поможет уменьшить давление и мало-помалу примирит меня с окружающим настолько, что я сочту вполне достойным переводить бульварные романы и буду доволен собой и своими идеями. Тонкая натура из Дьюпифьёрдюра могла бы основать товарищество по сбору крупы для подкормки птичек в долгие зимы или сагитировать трудяг на скотобойне вступить в Общество защиты животных, на худой конец можно посвятить себя материальной поддержке христианства в Китае. Но осмелимся спросить: возможно ли указать спасительный эликсир, который не только избавит от душевных мук, но и рассосет опухоль, снимет давление раз и навсегда? Ответ: разумеется, ведь не стоило бы и браться за столь многотрудное исследование аппендикса, если мы не можем указать такой эликсир!

Тут он принял столь вкрадчивый вид, что я сразу вспомнил изображение Мефистофеля, на которое натолкнулся в одной старинной иностранной книге. Прищурясь, он наклонился вперед и вполголоса спросил: не тянет ли тонкую натуру из Дьюпифьёрдюра к женщинам? Ответ: причина всех бед, опухоли и давления — отсутствие женщин, и только. Тонкой натуре жизненно необходимо срочно подыскать добродушную, дородную и в меру глупенькую деревенскую деваху, вполне подходящую для постели, которая бы варила вкусную кашу да еще смотрела бы в рот своему хозяину, с почтением относясь к его таланту, учености, переводам бульварных романов и заботе о замерзающих птичках. По словам Гвюдбрандссона, он давно убедился, что такая молодуха, такая фабрика удобрений, стала бы для меня настоящей панацеей!

Я посмотрел в окно, на мокрые деревья в саду, где тихая изморось вешала на ветки все новые и новые капли влаги. Кое-что… кое-что, конечно, верно, думал я и, как иногда раньше, стискивал зубы и, казалось, не чувствовал боли. А еще я думал, он никогда не простит мне, что я разгадал, кто скрывается под псевдонимом Студиозус. Однако оставалось загадкой, почему его голос и взгляд не сочетались с безжалостностью исследования аппендикса… кроме одного момента, когда вкрадчивая и злорадная мина Мефистофеля промелькнула на его лице.

Стейндоур будто прочитал мои мысли.

— Вот, думаю, где кроется твой недуг, — сказал он, вздохнув.

Я был поражен.

— Недуг?

— Tolerance[124], мой друг, если ты понимаешь это слово.

— Понимаю, понимаю.

— Не веришь? — спросил он, поглаживая усы.

— Отчего же? — сказал я, делая вид, что собираюсь встать из-за стола. — Ты по крайней мере умеешь справляться с подобными недугами.

Стейндоур рассмеялся, запретил мне смотреть на часы, велел забыть мой чертов журнал, посидеть с ним и поболтать об интересных вещах. Отбросив скальпель, он вдруг повел себя по-приятельски, как заботливый старший брат, заговорил о предметах, интересующих нас обоих, спросил, что я читал в последнее время, например по-английски. Когда же я назвал три-четыре романа, то вдруг выяснилось, что он их знал досконально, но, конечно, проглотил еще массу, в самое последнее время, — старых и новых, в основном мало известных мне авторов или таких, о которых я вообще никогда не слышал. Как обычно, он сурово судил о каждой книге, о некоторых говорил резко и пренебрежительно, не оставляя от них камня на камне, зато другие превозносил до небес, расхваливал и называл чертовски милыми, а их авторов — волшебниками. В разгар этой головокружительной беседы о мировой литературе за очередной чашкой кофе в зале появились два молодых поэта, почтительно поздоровались с ним и попросились за наш столик. Но Стейндоуру не нужны были лишние слушатели. Не удостоив поэтов даже взглядом, он отрицательно покачал головой и отмахнулся словно от мух. Монолог о колдовских чарах зарубежных волшебников на этот раз был предназначен для меня одного, для раба из «Светоча» в кружевных штанишках христианства, скроенных покойной бабушкой. Мне казалось, я вновь на дорожных работах, в палатке, разбитой на вересковой пустоши, легкий ветерок ласкает крышу, а рядом в овраге журчит ручеек. Боже милостивый, что за просветление, какое блаженство, счастье — вновь парить в мире поэзии и слушать, как Студиозус называет имена неизвестных мастеров, чары которых вскоре обернутся для меня бессонницей.

— Все критики Рейкьявика не стоят ломаного гроша… кроме двух. Встретятся тебе — почитай! Это…

Он неожиданно замолчал, откашлялся, словно у него вдруг запершило в горле, потом поспешно перевел разговор на другую тему.

— Как тебе нравятся мои усы? — спросил он. — Женщины говорят, они щекочут!

Чувство времени снова проснулось, унося меня в мир тусклого рабочего дня и заставляя то и дело смотреть на часы. Мои часы не претерпели духовного подъема, на них не влияли ни книги, ни волшебники: пять, ровно пять!

— Куда спешить, мы только начинаем, — сказал Стейндоур. — Может, по одной шотландского?

— Пожалуй, нет. Я уже два часа потерял на кофе…

— Шотландское — отличный напиток, — сказал он. — Нет лучшего средства от больной совести.

— Корректура ждет…

— А потом к девочкам, — продолжал он.

— Нужно переводить…

— Да наплюй ты хоть сегодня на свой журнал. Смотри, уже мхом оброс.

— Не могу, надо идти…

— Ну ладно, вали! Вали, милок! — сказал он недовольно. — Не забудь про фабрику удобрений!

Я надевал пальто, а Стейндоур сидел за столом — свободный человек, независимый от законов будней. Он закурил очередную сигарету и кивнул молодым поэтам, ожидающим в углу за кофе: мол, теперь они могут подойти со своими чашками.

9

Нет, с тех пор, помнится, мой товарищ по дорожным работам больше не устраивал мне такой головомойки. А ведь мог бы спросить, не преобразовал ли я Союз мясников Южной Исландии в Общество защиты животных и кормил ли птичек крошками, мог бы поинтересоваться, как себя чувствует мальчик из Дьюпифьёрдюра в кружевных штанишках христианства, и посоветовать, что следует предпринять тонкой натуре, чтобы найти фабрику удобрений. Некоторые из подобных вопросов едва ли можно назвать уколом иглы, не говоря уж об исследовании аппендикса и обширной операции брюшной полости. Честно говоря, я бы примирился и с беспристрастной операцией брюшной полости, если бы ее результатом стало духовное исцеление, общение с волшебниками и их чарами. Но общения с такими людьми, странствия по мировой литературе мне в ближайшем будущем не предстояло, так же как и предложения выпить виски.

По многим признакам я чувствовал, что. Стейндоур Гвюдбрандссон не хочет ни беседовать со мной, ни исповедовать, ни устраивать встречи с мастерами-волшебниками, как некогда в палатке. Встречаясь на улице, мы приветливо здоровались, он по-дружески укалывал меня вопросом и всегда по-дружески уходил своей дорогой, не дожидаясь ответа. Когда я появлялся в «Скаулинне», он не подходил к моему столику и не приглашал к своему — впрочем, за ним редко пустовало место. Молодые поэты и писатели, казалось, усиленно искали его общества, в первую очередь чтобы обсудить вечные проблемы искусства, поговорить о женщинах, о литературе и присуждении премий. Однако далеко не всегда дело обстояло так, что Стейндоур разглагольствовал перед учениками, обогащая их ссылками на поэзию и прозу таких иностранных гениев, как Элиот, Паунд и Джойс, или делился премудростями любви. Порой я видел, как он ерзал на стуле, возмущенный их невежеством и поверхностностью познаний. А когда его питомцы имели дерзость опубликовать стихотворение или рассказик, называл кое-кого жвачными животными или рыбьими мозгами. Временами он третировал их, передвигая сигарету из одного угла рта в другой, отвечая невпопад или вообще игнорируя вопросы, задумчивый и мрачный, как божество. Случалось, он осматривал залы «Скаулинна» из вестибюля, притворялся, что не видит своих питомцев и, скривившись, исчезал снова. После этого питомцам приходилось несколько дней или даже несколько недель разыскивать его по другим кафе.

В плохую погоду, заваленный работой, корректурами или переводом, я завидовал Стейндоуру Гвюдбрандссону и его собутыльникам, которые, казалось, располагают неограниченной свободой, общаются между собой и, не думая о времени и обязанностях, перелетают из одного кафе в другое, словно бабочки с цветка на цветок. Однако чаще образ жизни моего приятеля по палатке и психолога внушал опасение, что благословенная свобода может дорого обойтись, навредит или вообще сведет на нет его ученость, приучит к безделью, бесшабашному разгулу и даже пьянству. Порой я видел, как он под вечер направляется с миловидной спутницей к ресторану «Борг» если не навеселе, то неестественно возбужденный и суетливый.

Я уже начал думать, что Стейндоур Гвюдбрандссон больше никогда не удивит меня, по крайней мере так, как раньше, и, конечно же, просчитался. Пророк из меня никудышный, а знание людей не лучше, чем у ребенка. Например, незадолго до окончания войны он просто поразил всех и предстал в совершенно новом свете. Я имею в виду стихотворный цикл, опубликованный им тогда, — восемь стихов без названий, сразу сделавшие его знаменитым, потому что они возмущали стражей культуры, одного за другим, вынуждая их выступить во всеоружии на литературном поле брани. Некое духовное лицо, известное аферами с лошадьми, нашло в стихах дух смутьянства и разложения, и все знали, откуда этот дух исходит. Другой клерикал молил милосердного господа охранить его от подобных творений. Депутат альтинга Баурдюр Нильссон заявил, что эти стихи — самое настоящее хулиганство. Школьный учитель из Северной Исландии назвал их порождением столичных пороков и опасался за честь нации. Какой-то стихотворец-крестьянин написал, что некоторые газеты и журналы позволяют себе бросить вызов здравому смыслу читателей, публикуя так называемые белые стихи, но чаша переполнилась, истинным исландцам следует сплотиться и встать на защиту священной ценности — литературного языка. Долго бушевала буря над психологом, над моим товарищем по дорожным работам. Даже Эйнар Пьетюрссон — Сокрон из Рейкьявика — не удержался и написал, что подобные опусы ставят под угрозу нашу национальную культуру, и терпеть этого нельзя. Не успел номер журнала выйти в свет, как писательница Линборг Лейдоульфсдоухтир позвонила Эйнару по телефону и поблагодарила за статью.

По сей день я не в состоянии найти разумного объяснения таким отзывам. Недавно я разыскал стихи Стейндоура и просто так, ради удовольствия перечитал их. Автор пользуется некоторыми новшествами современных зарубежных поэтов, например в размещении стихов на странице, кроме того, он нигде не пользуется ни заглавными буквами, ни знаками препинания, ни рифмой. В первых трех стихотворениях вообще нет никакого размера, в следующих трех — размер хромает, в двух оставшихся — размер более или менее традиционный, и они мне кажутся лучшими, когда-то я даже знал их наизусть. К сожалению, должен признаться, что многое в этих стихах мне непонятно, но все же, по-моему, эта работа потребовала от автора большого труда, стихи написаны мастерски, хотя и немного вычурны. Метафоры, например, слишком надуманны, символы двусмысленны или вообще туманны… по крайней мере некоторые из них малопонятны человеку в кружевных штанишках христианства. Я никак не мог уразуметь, что Стейндоур хочет сказать, когда словно говорит сам с собой загадками об удивительных сновидениях. Но где революционный дух, которого так опасалось духовное лицо? Где пропаганда? Где всеобщая ирония? Где наглость? Нет, не вижу я в этих строфах ни революционного духа, ни всеобщей иронии, ни пропаганды. Зато вижу одиночество и пессимизм. Возможно, предпоследнее стихотворение цикла и свидетельствует о наглости: в «Песне Афродиты» (разумеется, поэт не называет имен) грации омывают и растирают героиню сразу же после того, как она освободилась от оков — золотыми цепями ее муж Гефест приковал к ложу ее и Ареса. Я не уверен, что редакция журнала решилась бы опубликовать эту песнь, если бы полностью разобралась в ее сложных и запутанных символах.

Стихи не кажутся мне столь новаторскими, как тогда, незадолго до окончания войны. Большинство из них поблекли и выцвели, состарились раньше срока. Может быть, потому, что питомцы Стейндоура через некоторое время стали пользоваться теми же приемами или откровенно подражали ему. С другой стороны, со временем я не мог не обнаружить, что он и сам в какой-то степени подражал иностранным поэтам. Но когда я прочел этот цикл впервые… боже мой! У меня дух захватило, я был потрясен и никак не мог поверить, что это вышло из-под пера того самого человека, который некогда сочинял для «Светоча» тексты танцевальных песенок, например о Магге и Маунги, о Свейдне и Сигге. Долгое время я не спал ночами, раз за разом перечитывал эти восемь стихотворений, боролся с непонятными загадками, распутывая одни, отступая перед другими. Вот чего он добился, думал я, витая в эмпиреях, убежденный, что на небосводе исландской литературы взошла новая звезда, появился новый поэт. Ложась в постель, я дал себе слово, что на следующий же день разыщу своего товарища где-нибудь в ресторане, скажу ему свое мнение и заодно попытаюсь добиться толкования некоторых стихов. Пусть издевается надо мной сколько заблагорассудится, пусть называет бабушкиным внучком и тонкой натурой в кружевных штанишках, пусть посылает меня к черту. Он — поэт.

Но на следующий день встретиться нам было не суждено. Стейндоур как сквозь землю провалился — его не было ни в «Скаулинне», ни в других ресторанах, а питомцы пребывали в полном неведении. Мы встретились лишь спустя полгода, когда литературная буря по поводу его стихов уже отшумела.

— Стихи? — спросил он, как бы припоминая, щелкнул языком и посмотрел в потолок, да, он три месяца провел у лирически настроенной жены некоего оптовика, пока ее супруг оформлял в Америке накладные. Вот как-то в дождливый день и пришлось посочинять, чтобы ее ублажить.

10

Человеческий дух в моей пещере, точнее, запах духов и сигаретного дыма, кто-то побывал в незапертой комнате и оставил раздавленный окурок, красный от губной помады…

Вот так.

Я счастливый человек, женат на чудесной женщине, которой вполне доверяю, но все же, будь я вчера не один, вряд ли я сделал бы крюк, чтобы пройти мимо дома Бьярдни Магнуссона. Я немного задержался на улице перед домом. Он казался воплощением опрятности, в новом наряде, играющий яркими красками. Супруги выкрасили бетонные стены в светло-желтый цвет, управляющий наконец-то согласился на предложение, с которым его жена, Камилла Йоуханнсдоухтир, обратилась к нему в моем присутствии в конце лета 1948 года, когда какой-то идеалист опубликовал в «Светоче» и «Моргюнбладид» несколько статей об украшении столицы. Перед домом, словно драгоценный камень, сверкал новенький автомобиль, поставленный двумя колесами на тротуар. По всей вероятности, это транспортное средство было собственностью фру Камиллы, равно как и «шевроле», купленный ею в конце войны.

Я брел по знакомым местам, поглядывая на символ опрятности и вспоминая, как в мае сорокового вносил в этот дом свои пожитки и как съехал оттуда через месяц после того, как обнаружилось мое преступление. Я подумал, что прожил не один год в замечательной комнате, правил поздними вечерами корректуру, переводил с датского и английского для «Светоча», читал новые книги, слушал музыку, шелест берез и рябин, когда они покрывались листвой или роняли ее, размышлял о жизни людей, цветов и деревьев на этой пылинке во Вселенной. Разумеется, со временем я волей-неволей довольно близко познакомился с семьей Бьярдни Магнуссона и ее укладом. Знакомство это подчинялось определенным правилам вежливости, например мы всегда обращались друг к другу строго на «вы», но тем не менее до некоторой степени сблизились. Я имею в виду… например, сад, где я работал летом, когда хозяин прихварывал. Поначалу он страдал подагрой и мышечными болями после ловли лосося, так что косить траву между деревьями и ухаживать за клумбами приходилось мне. Хозяин меж тем лежал в постели, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, а хозяйка, фру Камилла, принимая плату за комнату, все сетовала на сад: дескать, позорит семью, зарос травой, что соседи подумают! Она с благодарностью принимала мою помощь и, указывая на косилку, грабли и прочий садовый инструмент, Давала новые задания, а теплыми вечерами любила стоять подбоченясь и смотреть, как я работаю. Когда я приводил сад в божеский вид и складывал садовые инструменты, она звала меня в кухню и, угощая кофе с печеньем, говорила, что позволит себе опять обратиться ко мне, если у мужа случится приступ подагры.

Приступы подагры у мужа случались часто.

Постепенно я втянулся в садовые работы и ловил себя на том, что с нетерпением жду весной и летом приступов подагры, чтобы опять ухаживать за газонами, клумбами, деревьями и кустарником.

«Фру Камилла, — пишу я, словно какой-нибудь невежа, — фру Камилла Иоуханнсдоухтир из Акюрейри», дочь покойного коммерсанта Бальдюрссона и покойной Ловисы Торбьёрнсен, дочери управляющего, а впоследствии консула Торлаукюра. Мне бы надо стыдиться, что я искажал ее имя в газетах тех лет, писал его через «К», а не через «С»[125], свидетельствующее о ее благородном происхождении, и вдобавок нарушал еще одно не менее важное правило, а именно не связывал ее имя с фамилией мужа. По всем правилам нужно было бы писать так: «Camilla Magnusson»[126]. Она бы наверняка рассердилась, увидев свое имя написанным через «К», и сочла это верным признаком безграмотности и невоспитанности. Мне же до сих пор привычнее писать «К», нежели «С», и объединять имя женщины с именем отца, а не с именем мужа, так что я по-прежнему отношусь к категории глупцов и невеж. «Фру Камилла Иоуханнсдоухтир»… какой она мне представлялась?

Ну, скажем…

Безупречной.

Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что ей лет сорок. Она была привлекательна, но нельзя сказать, что красива; вежлива, но не располагала к себе, кроме того, очень бережлива, аккуратна и властолюбива. Пожив немного у Бьярдни Магнуссона, я понял, что фру Камилла самостоятельная и решительная женщина. Она выросла в богатом купеческом доме на севере, в Акюрейри, получила образование в женской гимназии, а потом в Копенгагене, вышла замуж за зажиточного буржуа в Рейкьявике и родила ему двух дочерей. Я быстро понял, что фру Камилла очень приземленный человек в своих воззрениях и ждет того же от других. Когда она говорила, что кто-то непрактичен, тон у нее был такой, что я чувствовал себя транжирой и отъявленным мотом. Она управляла прислугой так же бесстрастно, как пылесосом. Вплоть до войны девушки работали у нее целый день, потом полдня, так как их требования повысить жалованье становились все более нелепыми. Наконец, охраняя домашний бюджет, фру Камилла сочла за благо договориться с пожилой вдовой, снимавшей комнату и кухоньку в полуподвале, что та будет приходить через день и заниматься стиркой. Фру Камилла учила прислугу многим полезным вещам, например кулинарии, чистоте и хорошим манерам. Тем не менее ее отношения с девушками складывались плохо, почему — не знаю. Ни одна не задерживалась больше полугода. Некоторые уходили даже спустя два-три месяца. Другим она отказывала сама. По ее практическим воззрениям, прислуга должна быть преданной, как тень, и неприхотливой, как куропатка. Вдобавок она не признавала в служанках собственного мнения, требовала покорности, трудолюбия, работоспособности, энергии и непорочности. Лучше всего, если они вообще были лишены природных влечений.

Случилось так, что, когда я решил переехать в дом Бьярдни Магнуссона, фру Камиллы не было дома. Управляющий сам показал мне комнату и, не зная точно, сколько за нее брать, смотрел то на стены, то на окна, то на меня. Потом, почесав за ухом, назвал сумму, свидетельствовавшую, на мой взгляд, об искреннем стремлении к справедливости, особенно когда он добавил: «Со светом и отоплением, гм… со светом и отоплением».

Летом сорокового года, когда фру Камилла в первый раз в отсутствие мужа принимала у меня квартирную плату, она заявила, что я, должно быть, неправильно понял ее супруга, когда в апреле договаривался о комнате. Кроме квартирной платы, сказала она, господин газетчик должен платить по таксе за отопление и еще немного за свет, крон восемь в месяц, но раз уж с самого начала забыли это уладить, то сейчас платить не надо. По желанию господина газетчика она может велеть прислуге прибирать в его комнате за сходную плату: господину газетчику, разумеется, неудобно заниматься этим самому и тем более приглашать кого-то со стороны.

С этими словами фру Камилла улыбнулась и предложила мне кофе и сигарету. За девять лет она больше ни разу не предлагала мне угощения, с тех пор как объявила, что хозяева вынуждены немного повысить квартирную плату, довести ее до уровня, назначенного по справедливости соседями-домовладельцами и диктуемого ценами вообще, учитывая растущую дороговизну. Несколько лет подряд фру Камилла считала своим долгом объяснять мне изменения в квартирной плате зимой и осенью. По правде говоря, мне казалось, что она всегда немного опережает дороговизну, но я все же не решался искать другую комнату, так как в Рейкьявике было трудно с жильем и простаков, которые бы не выжимали из своей недвижимости все, что можно, не найдешь. По-моему, фру Камилла нередко вносила поправки в квартирную плату без ведома мужа, потому что порой он изумленно таращился, а на лице у него появлялось какое-то странное выражение, когда она коротко сообщала ему, что вот господин газетчик принес деньги, и называла новую сумму, словно давая нам понять, что она установлена либо мною, либо ее мужем, а может, и обоими сразу. Так или иначе, подозреваю, что фру Камилла без ведома мужа — высокопоставленного государственного чиновника — договорилась со мной и насчет моей налоговой декларации: мол, не затруднит ли меня проставлять в декларации лишь треть суммы, которую я плачу за комнату? Она так горько жаловалась на собственные высокие налоги — государственные и коммунальные, — что у меня пропадала всякая охота угощаться ее кофе и печеньем. Мне казалось, я отнимаю последнее у бедняков.

Фру Камилла, как и все бережливые, умелые и работящие люди, сталкивалась с некоторыми заботами. Когда нужно было нанять новую прислугу, она опасалась, что девушка придется ей не по вкусу. С появлением новой служанки она шесть дней в неделю изнывала от страха, что та перестанет стараться и сядет сложа руки, если за ней не присматривать. Когда так называемая подагра ни с того ни с сего поражала ее мужа, фру Камилле очень не хотелось, чтоб соседи или знакомые пронюхали об истинном характере недуга. Правда, по-моему, чаще всего за озабоченным выражением ее лица скрывались финансовые проблемы, то есть просто деньги. Она, как и другие, ломала себе голову над всевозможными способами заработать. Она страстно желала умножить свое имущество и одновременно поднять престиж семьи. Она была по-своему честолюбива и в глубине души вечно опасалась отстать от других, упустить какие-нибудь земные блага, остаться без выигрышей в жизненной лотерее, упустить драгоценные шансы. А в годы войны таких шансов было много. Взгляд фру Камиллы напоминал счетную машину, когда осенью сорокового года она спросила меня, знаю ли я численность британского гарнизона в Рейкьявике — мол, газетчикам все известно. Должно быть, как раз в то время она со своей школьной подругой, энергичной и расчетливой женой высокопоставленного чиновника, налаживала производство шелковых платочков. Кстати, подруга происходила из древнего рода отважных викингов. Шелковые платочки предназначались для английских защитников, нечто вроде сувениров, чтобы вкладывать в письма родным и близким. Особенно красивы они были на первых порах, с вышитым исландским пейзажем и теплым приветом: «Merry Christmas. Greetings from Iceland»[127]. Но вскоре молодой предприимчивый делец, известный под именем Вальди Свейнс, или Торговый Король, наводнил рынок платочками машинного производства с изображением хорошеньких медвежат, вулканов и гейзеров. Фру Камилла и ее подруга соперничали с мишками, вулканами и гейзерами Торгового Короля, призвав на помощь национальный флаг, выдающихся исландцев и кафедральный собор. Но их платочки и кисеты не выдержали конкуренции с машинной продукцией, может быть потому, что национальный флаг было трудно узнать, а лица выдающихся исландцев свидетельствовали лишь о массовом характере их производства. Кафедральный собор скособочился до неузнаваемости. По-видимому, в конце зимы 1942 года они бросили это занятие и постепенно распродали свои запасы. Последние образцы подскочили в цене незадолго до провозглашения республики.

Не мытьем, так катаньем — гласит пословица. Счетная машина вовсе не исчезла из взгляда фру Камиллы. Вскоре после высадки американских войск в Исландии подружки приняли меры, чтобы хорошо угостить их, и даже вступили в переговоры со своим соперником, Торговым Королем. Они арендовали пустующий гараж, наняли умельца, который оборудовал в нем кухню, выписали двух теток из Йёкюдльфьёрдюра и поручили им месить сладкое тесто — как можно проворнее и как можно больше, — а потом делать пончики, которые по-английски называются doughnuts. Многие владельцы магазинов, в том числе Вальди Свейнс, скупали у них огромные количества пончиков, которые стали популярным лакомством и некоторое время были вне всякой конкуренции. Каждый день, проходя мимо гаража, я чувствовал аромат и сглатывал слюну. Однажды, по просьбе фру Камиллы, я с превеликим трудом оттащил туда огромный круг жира и увидел, как работали ее тетки — потные, с красными глазами. Фру Камилла и ее школьная подруга, разумеется, не принимали никакого участия в приготовлении теста и поджаривании пончиков, но зато по части управления не многие предприятия могли похвастать этакой деловитостью. Оборудование было новенькое, все взвешено и отмерено по всем правилам, продумано и организовано: заготовка, производство, доставка, контроль за стандартом. Нередко случалось, что, когда я приходил к фру Камилле с квартирной платой, она говорила по телефону, правда тихим голосом, но любой простак разгадал бы зашифрованный разговор о том, что ее школьная подруга и высокопоставленный муж дружат с командирами американцев и англичан, которые могут помочь в коммерции с пончиками. Неужели великие державы обеднеют от какого-то мешка сахара или муки? Таким образом, многое способствовало успеху вышеупомянутых пончиков. Когда спрос пошел на убыль, а обе тетки уже с ног валились, хозяйки вовремя сообразили, что не стоит ждать банкротства, лучше разом свернуть производство и переключиться на что-нибудь другое, например на небольшую ткацкую мастерскую в центре города. Война шла к концу, а фру Камилла уже успела приобрести не только «шевроле», но и многие другие вещи.

Странно, думаю я, поигрывая карандашом, как так получилось?

Мне вспоминается, что я ни разу не видел doughnuts в доме фру Камиллы, ни разу не получал к кофе этих жареных колечек, их не было ни на кухне, ни в гостиной… как ни странно.

Управляющий Бьярдни Магнуссон, сын префекта Магнуса Бьярднасона, сына пастора Бьярдни Магнуссона, выглядел постарше жены. Когда я у них поселился, ему было сорок восемь лет, но с виду по крайней мере пятьдесят пять. «Седина в голову — бес в ребро», — весело сказал он однажды. Мол, кто знает, может быть, эта пословица вопреки приступам подагры относится и к нему. Внешне ему удалось законсервироваться лет на десять, с сорокового года он мало изменился. Разве что прибавил несколько фунтов, стал более одутловатым, красноносым и неповоротливым. У него чуть испортилось зрение, а голова немного полысела, так что волосы закрывают теперь только треть его черепа. И все же управляющий выглядит моложавее, чем весной сорокового, по крайней мере на первый взгляд… ну а как у него обстоит дело с сердцем и почками, сказать трудно.

Мужчина хоть куда!

Я вновь усаживаюсь за стол и продолжаю писать о Бьярдни Магнуссоне. Среднего роста, вывожу я, полноватый, круглощекий, с широким носом, толстыми губами, добрым взглядом, выражение лица всегда солидное и респектабельное, как и подобает важному государственному чиновнику. Пальцы короткие, белые и толстые. Экзамен на аттестат зрелости он сдал с небольшими затруднениями и после этого долго обдумывал, стоит ли идти дальше по стезе образования. Он колебался, выбирая между родительским домом и столицей, старался максимально использовать то, что он сын префекта и имеет аттестат зрелости. В конце концов отправился в Копенгаген и поступил в университет. Пробыв там несколько лет и отложив большинство экзаменов на потом, он на вечере землячества познакомился с энергичной девицей из Акюрейри, которая быстро покончила с его неопределенным существованием, разогнала сомнительных собутыльников, забрала домой, на родину, вышла за него замуж, заставила вступить в политическую партию и подыскала место бухгалтера. Спустя пять лет Бьярдни Магнуссон не только управлял конторой, но и стал таким убежденным консерватором и уважаемым гражданином, что его старая тетка, зажиточная и приверженная старым традициям, решила на смертном одре завещать ему все свое имущество, за исключением 500 крон, на которые купили новый запрестольный образ для местной церкви, в уезде, где она выросла. Вскоре после того, как эта замечательная женщина оказалась по ту сторону добра и зла, у него и начались приступы подагры.

Да, мужчина хоть куда!

Мало-помалу я изучил его повседневные привычки. Они были несложны и менялись лишь тогда, когда его прихватывала подагра и укладывала в постель, равно как грипп или колики, или когда начиналась предвыборная борьба и его партия включалась в избирательную кампанию. Но когда все было в порядке, Бьярдни Магнуссон вставал с постели по будням примерно в половине девятого, то есть на несколько минут позже фру Камиллы, которая любила поспать и не признавала будильника. Он брился, зачесывал длинные волосы на темя, пыхтя и кряхтя, влезал в белоснежную рубашку и наутюженный костюм — темный зимой и серый летом. Потом он неизменно съедал один и тот же завтрак — овсяную кашу, яйцо всмятку и бутерброд с сыром, пил чай, просматривая заголовки в «Моргюнбладид», если ее уже принесли. В полдесятого он отправлялся на службу, машину вызывал лишь в ненастную погоду. Затем шел в центр города, обычно в блестящих галошах, зимой в черном пальто, летом — в сером. Встречая знакомых, хотя бы и шапочных, он всегда здоровался первым, приветливо кивал и приподнимал новую английскую шляпу, черную или серую, с загнутыми вверх полями.

Вероятно, он привык работать за десятерых, но короткое время, а в промежутках отдыхал. До меня быстро дошло, что после короткого… рывка он каждое утро делал на службе перерыв. Затем отправлялся в ресторан отеля «Исландия» (после того как он сгорел — в «Борг») пить кофе, выкуривал сигарету и болтал со знакомыми — добропорядочными гражданами и респектабельными мужами, — обсуждая последние новости и излагая свое мнение о политике, финансах, торговле, скандалах и даже о культуре, например о программе радио или народном образовании. Бьярдни Магнуссон, вероятно, пользовался популярностью в этом обществе. Он потягивал кофе, курил, хмыкал, не принимая участия в спорах и дискуссиях, но иногда отпускал реплики, анекдоты и шутки, вызывавшие хохот. Порядком посидев там, раскрасневшийся, бодрый, готовый к ответственным решениям и новому рывку, он по зову долга спешил на службу. И когда колокол собора отбивал полдень, он выходил из конторы и направлялся домой, на улицу Аусвадлагата. Обед проходил в полном покое, он читал «Моргюнбладид», потом пил кофе и, пообещав себе поменьше есть, неторопливо шагал в центр города. Раньше половины второго он редко приближался к улице Эйстюрстрайти, где находилась контора. Минут через сорок он опять пил кофе, обычно в «Борге», болтал со знакомыми и товарищами по партии и опять возвращался на работу. В шесть контора закрывалась, он шел домой, где падал в глубокое кресло, наслаждаясь отдыхом после трудов праведных. Иногда заглядывал в какую-нибудь книгу, а порой просто дремал в кресле, но не дай бог моли подлететь к нему — он мастерски выбрасывал руку и уничтожал вредителей, которых фру Камилле никак не удавалось извести.

Я страшно удивился, услышав, что «Светоч», вернее, мой шеф, вредно влияет на дела Бьярдни Магнуссона.

— Гм, гм, спасибо, Паудль, садитесь, — сказал он однажды весной, в субботу, указал на кресло и не глядя спрятал плату за комнату. Потом предложил мне резную коробку с сигарами, сигаретами и спичками и только тогда опустился на стул напротив меня.

Яркий солнечный свет, проникая в тихую комнату, играл на роскошной мебели, картинах и дорогих безделушках. Бьярдни Магнуссон моргал, будто с трудом переносил солнечный свет. Ведь он только что оправился от гриппа, осложнившего острый приступ подагры.

— Гм, гм, — хмыкнул он, усаживаясь поудобнее. — Какой сегодня чудесный весенний денек.

Выглядел он не очень-то изнуренным, хотя и говорил с хрипотцой. Но в выражении лица, во взгляде была заметна какая-то тревога. Возможно, фру Камилла велела ему сейчас, в выходные, расчистить сад и вскопать цветочные клумбы.

— Послушайте. Паудль, вы разбираетесь в бухгалтерии?

— Нет, — удивился я.

— Гм, неужели совсем не разбираетесь?

— Совсем.

— Вас интересует бухгалтерия? — спросил он, помолчав.

Я покачал головой.

— А другая конторская работа?

— Нет.

— Вы молоды, Паудль, — сказал он. — Неужели вам никогда не приходило в голову сменить род занятий, оставить журналистику?

Я был вынужден подтвердить, что нередко задумывался над этим.

— Вы быстро печатаете на машинке?

— Я не умею печатать.

Бьярдни Магнуссон даже привстал.

— Вы что, серьезно, Паудль? Не умеете печатать?

— Нет, — покачал я головой. — Никогда не учился печатать на машинке и никогда ею не пользовался.

Он тоже покачал головой, словно мое неумение печатать поразило его, потом откинулся на мягкую спинку стула и вздохнул.

— «Светоч» здорово мне навредил.

— «Светоч»? — вырвалось у меня. — Это как же?

— Из-за вас, гм, из-за вашего «Светоча», я теряю отличного работника.

Я был изумлен.

Выражение его лица и взгляд стали еще тревожнее.

— Это Эйлифс, — уныло продолжал он, словно речь шла о катастрофе. — Его ничем не образумишь. Он уходит из конторы. Связался с сомнительной женщиной. Возомнил себя великим поэтом, гением, и вполне естественно — вы с ним так носились.

Молчание.

— Ну, что скажете?

Я сказал, что не отвечаю ни за славу Арона Эйлифса, ни за редакцию «Светоча»: всем распоряжается шеф.

— Вальтоур?

— Да.

Он задумчиво смотрел себе на колени, поглаживая пальцами подбородок.

— Я никогда не разговаривал с Вальтоуром, едва знаю его в лицо, гм, и не понимаю этого, Паудль, не могу понять, как это ни назови — глупым шутовством или дружелюбием.

Солнечные блики снова заиграли по комнате, и я заметил моль, хотя фру Камилла уже который день усиленно воевала с этой напастью. Я было понадеялся, что солнце напомнит Бьярдни Магнуссону о клумбах в саду, о том, что их не мешало бы вскопать, но он далеко не закончил разговора об Ароне Эйлифсе, которого называл просто Эйлифсом. Эйлифс, работавший у него в конторе, был человек добросовестный, не отлынивал от дополнительных заданий, если их нельзя было поручить другим, никогда не вскакивал ровно в пять вечера, чтобы стремглав вылететь из конторы, если оставались неотложные дела. Эйлифс был надежнее большинства людей, хоть и довольно медлителен. Зато отличался аккуратностью, пунктуальностью и скрупулезностью, да и писать умел красиво, разборчиво — как мне наверняка известно. Бьярдни Магнуссон сказал, что Эйлифс преуспевал на работе и в конторе его ценили по достоинству. Он разбогател, имел квартиру из трех комнат и каждый месяц помещал в банк значительную часть заработка, ведь он был холост, бережлив и не привык сорить деньгами, летом налегал на щавель и прочую зелень, а зимой питался луком и сырой картошкой.

На лице Бьярдни Магнуссона отражалась какая-то внутренняя борьба, как у человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не чихнуть в ответственный момент. Помолчав, он снова с недоумением заговорил о том, что эта поэзия, гм, это хобби, никак не мешала Эйлифсу, пока дела шли хорошо. Он был предупредителен и скромен: писал себе стихи и довольствовался малым, мог месяцами пребывать в полном восторге, если ему удавалось напечататься и сказать по радио несколько слов об овощах и нравственной зрелости. «Светоч» и Вальтоур заморочили ему голову, и, кажется, надолго.

Солнце исчезло. Моль, порхавшая по комнате, назойливо напоминала о своем присутствии, рискованно близко подлетая к нам, словно чувствовала себя в безопасности, пока речь шла об Ароне Эйлифсе. В следующую секунду она горько поплатилась за свое безрассудство и, мертвая, смятая, лежала на ладони Бьярдни Магнуссона. Стряхнув ее на пол, он начал обосновывать мысль о том, как мой шеф заморочил голову Эйлифсу:

— Он себе самовыражается на досуге, а «Светоч» тискает поэму за поэмой, статью за статьей о нравственной зрелости и вегетарианстве и собирается опубликовать его фотографии. И стипендию для него выбили. Достаточно, чтобы прославиться.

Я молчал.

— Вышла из печати книга Эйлифса, и несколько экземпляров в дорогом переплете с дарственными надписями уже проданы. А его имя неколебимо стоит в восемнадцатой статье бюджета — обратите внимание, Паудль, в восемнадцатой статье! — и это когда парламент постановил выдавать поэтам и художникам только годичные дотации и дебатирует из-за каждой кроны. Естественно, человек начинает верить, что он талант, этакий небывалый гений и во что бы то ни стало должен безраздельно отдаться своему призванию. Призвание!

Бьярдни Магнуссон покачал головой и растерянно глянул на меня. Заняв нейтральную позицию, я уже не мог согласно кивнуть, но и критиковать поведение шефа не хотел.

— Призвание? Ничего себе! Эйлифс наверняка много потеряет, бросив хорошую должность, ведь он тут свой человек, все ему доверяют и хорошо к нему относятся. Конечно же, ему будет трудно начать заново, когда сбережения иссякнут, а призвание исчезнет. Сумеют ли незнакомые люди удержаться от насмешек? Сумеют ли примириться с запахом чеснока, которым от него частенько рази!?

Мой нос вспомнил, как ощущал этот запах и не раз молил бога о спасении. Рот мой, однако, молчал.

— К чему этот фарс? — спросил Бьярдни Магнуссон. — Он — не поэт!

Я посмотрел в сторону, почесал нос и сказал управляющему, что у Арона Эйлифса много поклонников.

— Вы имеете в виду простаков?

Переведя взгляд на картину с видом города Акюрейри, я сказал, что твердо знаю: кое-кто из читателей шлет редактору похвальные отзывы о поэмах и статьях Арона Эйлифса. Мало того, парламент действительно назначил ему стипендию, а два видных лица — священник и писатель — напечатали хвалебные рецензии на его книгу.

— Паудль, в Исландии всегда хватало дураков, — сказал Бьярдни Магнуссон. — Нам-то с вами ясно: этот человек — не поэт!

Он замолчал, видимо ожидая моего согласия, и беспомощно смотрел то на меня, то на свои руки. Потом еще раз спросил, к чему этот фарс, каковы намерения моего шефа и зачем он расхваливает Эйлифса, уговаривает издателя, рецензентов и даже членов парламента ублажать Эйлифса, или, вернее, сводить несчастного человека с ума, погрузив его в мир иллюзий. Если же Вальтоур полагает, что рифмоплет вроде Эйлифса способен сыграть политическую роль, то это нелепость. Если он думает, что, возвеличивая Эйлифса, сумеет свести на нет литературные успехи радикалов, то это его заблуждение возымеет обратный эффект.

Уклоняясь от прямого ответа, я сказал только, что член парламента Баурдюр Нильссон был восхищен статьями Арона Эйлифса, в частности теорией о том, что нашему народу следует экономить валюту, жить за счет национальных ресурсов, питаться щавелем вместо пшеницы…

— Вот еще, Баурдюр! — перебил он меня, выказывая презрение к своему товарищу по партии. — Не сомневаюсь, вегетарианская пища в умеренном количестве полезна, но Баурдюр никогда бы не протолкнул Эйлифса в восемнадцатую статью, если б Вальтоур не нашел ловкого человека, который провернул все это за кулисами.

Фру Камилла заглянула в комнату, словно недоверчивая медицинская сестра, но, не обнаружив других гостей, кивнула мне и снова прикрыла дверь. Над нами младшая дочь Бьярдни напевала новую модную песенку.

— Может, попросить редактора поговорить с вами? — спросил я.

— Вальтоура? Зачем же? — Бьярдни Магнуссон знал нескольких людей, поддерживающих «Светоч», акционеров «Утренней зари», и при желании мог бы предотвратить этот скандал, это безумие, если бы, гм, нашел в себе мужество лишить Эйлифса удовольствия самовыражаться каждую неделю в печати. С другой стороны, теперь слишком поздно вмешиваться в игру. Ведь Эйлифс уже не отвечает больше за свое призвание.

О саде он не упомянул, а заключил беседу печальным вздохом:

— Не понимаю я этого, Паудль. Никак не могу понять!

Выражение озабоченности не сходило с его лица, пока он не назначил на место Эйлифса двух добросовестных служащих.

Таким образом, «Светоч» некоторое время оказывал определенное влияние на Бьярдни Магнуссона и его делопроизводство, но, разумеется, не так, как подагра или избирательная кампания. Когда приближались парламентские или муниципальные выборы, Бьярдни Магнуссон превращался в истого члена партии, в политика до мозга костей. Но в другое время он старался избегать политических споров и редко ходил на собрания партии. Дома же он никогда не говорил о политике, только напевал или молчал, когда жена рассуждала о тех опасных людях, которых еще с детства привыкла бояться и всегда называла большевиками. Участие Бьярдни Магнуссона в избирательной кампании заключалось вовсе не во вдохновенных речах и газетных статьях, обвинявших противников в тяжких преступлениях, лжи, казнокрадстве, взяточничестве, мошенничестве и государственной измене. Правда, статьи Бьярдни печатались в газете его партии непосредственно перед выборами и были красноречивым свидетельством скромности и благоразумия. В первой половине этих статей говорилось об успехах, достигнутых страной, а вторая половина посвящалась обзору деятельности партии и призывам голосовать за нее. Но, разумеется, ему не требовалось денно и нощно трудиться для того, чтобы сочинять свои статьи. Денно и нощно трудился он над анализом списков избирателей, изучением сторонников партии, координированием пропаганды, обучением многочисленных кадров и сбором голосов в Рейкьявике. И снискал в этой области отличную репутацию. Его память и организаторские способности ценились очень высоко. Коллеги по партии называли его живой картотекой, а противники — главарем реакции. Во время предвыборной кампании телефонные звонки без конца нарушали его покой, даже ночью. Ему хотелось разрешить по телефону трудности всех и каждого. Со столпами партии он разговаривал не как послушный слуга, а как требовательное благотворительное общество: «Нельзя больше тянуть с предоставлением Гисли выгодного кредита на постройку дома»; «Магнусу нужно выхлопотать участок в хорошем месте, а Эйнару — водительские права»; «Бедняга Йоун заслужил работу получше»; «Партия должна позаботиться о вдове Лейфа»; «Необходимо кое-что сделать для тех, кто находится на иждивении города, не говоря уж о престарелых». Кажется, в сорок шестом году у него был шанс попасть в рейкьявикский список парламентских депутатов от своей партии, но, несмотря на упорные уговоры жены, он отказался от выгодного предложения, поскольку был равнодушен к такому успеху. Его предвыборный энтузиазм остывал к моменту подсчета голосов и полностью исчезал к полуночи в день выборов. Утрата интереса к выборам всегда начиналась с песен и радостной встречи со стойкими коллегами по партии и кончалась в одиночестве приступом подагры и тихим пением: «О alte Burschenherrlichkeit, wohin bist du verschwunden?»[128]

«Ишиас», — говорила фру Камилла.

За два года я так и не привык к приступам подагры ее мужа, возникавшим столь же неожиданно, как землетрясения. Мало-помалу я начал обращать внимание на то, что накануне этих приступов Бьярдни никогда не чувствовал слабости. Напротив, он наслаждался бодростью тела и духа, которая, казалось бы, меньше всего свидетельствует о недомогании. В частности, утреннее пение за бритьем несомненно предвещало, что его вот-вот сразит подагра. Песни «Оба Тоурдюра» и «Попрыгунья» указывали, что приступ начнется сегодня же, а другие — например, «Умер Аурдни из Лейры» и «Когда зимой туман спустился» — говорили о том, что приступ случится наутро. Если же он вдобавок заигрывал с прислугой, следовало ожидать очень сильного приступа, который фру Камилла называла прострелом.

Верным симптомом были также случаи, когда Бьярдни Магнуссон не приходил к ужину домой из-за свалившейся вдруг работы, сверхурочных в конторе или долгого заседания комиссии. Тогда он возвращался за полночь или еще позднее, нетвердо держась на ногах и, как правило, с фляжкой в кармане для лечения подагры, порой развеселый, порой неспособный вымолвить ни слова, а иногда с гостем для поддержки, каким-нибудь любителем выпить, которого фру Камилла быстро выпроваживала за дверь, если только это не был большой начальник. На следующий день Бьярдни Магнуссон вставал с постели к обеду, двигаясь крайне медленно. А в случае наиболее острых приступов не выходил на работу два-три дня, если они не совпадали с выходными. Фру Камилла тщательно следила, чтобы с ним не приключилось какой неприятности, предоставляла подруге заботиться о пончиках и торговле, а сама пеклась о здоровье мужа; пока приступ не стихал, она подходила к дверям на звонок и отвечала по телефону. «Приболел, — говорила она строгим тоном. — Ишиас! Прострел!»

За исключением начального, и самого болезненного, периода, Бьярдни Магнуссон предпочитал вести борьбу с подагрой один на один, раскачивался в кресле или, одетый по-домашнему, медленно ковылял по комнате, покуривая сигарету, и время от времени выпивал для восстановления сил немного скира. Вообще он был смирным, как ягненок, но иной раз ворчал на жену, когда ему не нравился скир, наскучивало сидеть одному, приспичивало позвонить по телефону или вдруг выйти по делам в город. Если его сетования оставались безрезультатными и скир по-прежнему казался пресным, он обыкновенно тихо напевал печальным голосом: «О ерум, ерум, ерум, о квэ мутацио рерум»[129]. Долгий и глубокий сон на просторном супружеском ложе наконец исцелял недуг, освобождая Бьярдни на время от резких мышечных и невралгических болей, а фру Камиллу — от нелегкой задачи следить за выздоровлением больного.

Фру Камилла выполняла эту задачу как настоящая сиделка, расторопная и довольно суровая. До меня не раз доносились ее заявления о том, что, когда она еще молодой девушкой жила в Акюрейри, в приличных домах скир не употребляли. К этому напитку, по ее мнению, можно прибегать в праздники, после застолья, но никак не в одиночестве и не в будни, а уж тем более нельзя лечиться им от ишиаса и прострела. Вероятно, она также полагала, что употребление скира допустимо и во время экспериментов с ловлей лосося, которые ее муженек регулярно дважды за лето проводил вместе с большими начальниками. Я никогда не замечал, чтобы фру Камиллу огорчали его вылазки к заливу Боргар-фьорд или на восток, в Хреппар, хотя она и могла предположить, что он вернется с подагрой, дрожью в коленях, утомленной улыбкой и с одной-единственной рыбешкой или даже без оной.

Мужчина хоть куда! Не могу сказать, что мало его знаю, и все же я проникся к нему любовью.

Обе незамужние дочери Бьярдни Магнуссона были подростками, когда я переехал в их дом: Ловиса, или Лолла, которой шел семнадцатый год, уже стала подкрашиваться по выходным. Она окончила два класса Женской школы. Сестра ее, Маргрьета Йоуханна, которую называли то Грета, то Грета Ханна, только что прошла конфирмацию. Совершив тот проступок, я освободил комнату, сдал ключи Бьярдни Магнуссону и, поклонившись дому, спросил, где находится одна из сестер, собираясь проститься и с ней. Но она уехала кататься на машине со своим приятелем. О другой можно было не спрашивать. Она вышла за какого-то высокопоставленного человека и давно уехала из Рейкьявика. Зато я вспомнил, как она прощалась со мной перед отъездом…

Так вот всё и было.

Дочери Бьярдни Магнуссона, стройные кареглазые шатенки, повзрослели в военные годы и стали настоящими красавицами. Они были похожи друг на друга и, не в пример многим сестрам, дружны. В случае необходимости они всегда помогали друг другу. Обе хотели бросить занятия в Женской школе, свалить эту обузу, но после строгих материнских увещеваний отказались от этой мысли и завершили там четырехгодичный курс — Ловиса весной 1942 года (с репетиторами и превеликими страданиями), а Маргрьета Йоуханна двумя годами позже. Иногда, во время приступов подагры, у управляющего вырывалось, что Гимназия куда лучше этой Женской школы, черт бы ее побрал! Дочери вполне могли бы стать студентками, ведь у обеих очень большие способности, особенно у маленькой Греты. При этом он забывал, что при всей своей одаренности дочери совершенно не интересовались ни теоретическими, ни прикладными дисциплинами, за исключением разве что английского да игры на гитаре. Вдобавок фру Камилла питала не слишком большое почтение к Гимназии в Рейкьявике, которая была известна своими левыми симпатиями. Кроме того, она хорошо помнила, что единственная дочь Свавы и Хильмара, Сири, принесла из Гимназии не одну только гимназическую фуражку — она ждала ребенка от безродного парня из пятого класса, отъявленного нахала. Фру Камилла полностью полагалась на дочерей, веря, что они сумеют устоять перед случайными соблазнами и искушениями. Но, с другой стороны, ей вовсе не хотелось ставить под удар нравственность своих девочек. Поэтому она определила их в Женскую школу, где девушки не только получали достаточное, по ее мнению, образование, но и усваивали такие прекрасные добродетели, как аккуратность, осторожность и здравый смысл.

Для знакомых семьи Бьярдни Магнуссона не было тайной, что фру Камилла очень и очень заботилась о воспитании дочерей, поскольку сами они себя не воспитывали. Управляющий души в них не чаял и не мог им ни в чем отказать, когда мать непреклонно отметала их просьбы. Тем не менее вряд ли можно было говорить об отцовском влиянии, по крайней мере таком сильном, которое вызывает ощущение безопасности и уважение. Этому мешали не только его служебные обязанности и занятость политикой, но и гости, приглашения на вечеринки и бридж, не говоря уж о приступах подагры и употреблении скира. Кроме того, кое по каким признакам можно было догадаться, что в области воспитания у управляющего нет ни любимой идеи, ни теории, которую он мог бы применить к дочерям.

Несомненно, некоторые педагогические приемы фру Камиллы восходили к ее былой жизни в Акюрейри и напоминали те, какими успешно пользовались ее родители до первой мировой войны. В этих педагогических методах не было ни сентиментальности, ни ласки, и все же нельзя утверждать, что фру — Камилла была строгой и жестокой матерью. Ей казалось вполне естественным, что к ее приказам и запретам относятся с уважением. Она не унижала ни себя, ни дочерей постоянными напоминаниями, мелочными моральными проповедями, не говоря уж о слежке и допросах. Ее дочери, хотя бы в силу своего североисландского происхождения, должны быть честными и правдивыми. Она категорически запретила им курить до достижения совершеннолетия. Поэтому о курении украдкой даже речи быть не могло. Она следила, чтобы у них были карманные деньги на мелкие расходы каждый выходной, а поэтому не могло быть и речи о том, чтобы тайком выпрашивать деньги у отца. Мало того, она была верховным судией в отношении их вечерних развлечений, посещений кино и подружек. Поэтому не могло случиться, что они попадут на танцульку или в ресторан, где играет музыка и пьют вино.

Разумеется, фру Камилла неизбежно сталкивалась с дочерним непослушанием. Тогда она действовала решительно, отчитывала их как следует и, иногда даже запуская на несколько дней торговые дела, восстанавливала дома железную дисциплину, чтобы вернуть себе всю полноту власти. Правда, мне кажется, обнаружив какой-нибудь непорядок или нарушение правил, она частенько делала вид, будто ничего не случилось. Фру Камилла считала, что самое благоразумное — выжидать, следя за тем, чтобы мелкое нарушение порядка не привело к дурным последствиям, ведь она раз и навсегда уверовала, что североисландская натура и правильные педагогические принципы подавят склонность к дерзким поступкам прежде, чем они нанесут ущерб. Благотворное педагогическое влияние проистекало, разумеется, из ее поведения и ее взглядов, особенно на дела земные — что практично, а что нет, что повышает и что роняет достоинство молодых девушек, находящихся на родительском попечении. Духовными же проблемами, за исключением образования дочерей и посещения собора в сочельник, она занималась редко, разве что порой выказывала свое отвращение к «разрушителям исландской культуры» — поэтам и писателям радикального толка, книги которых осуждала не читая, — и очень досадовала на то, что их главарю удалось опубликовать свои рассказы в Дании.

«Хорошо же они преподносят Исландию! — говорила она иногда, сверля меня глазами. — Что подумают о нас датчане?»

Во время войны она сетовала, что больше нельзя покупать датские журналы «Родной очаг» и «Семейный журнал», а отечественная продукция вроде «Светоча» ее не удовлетворяет. Даже американские журналы, покупаемые дочерьми вначале ради забавы, а затем из надобности, были ей не так милы, как датские. Сомнительно, чтобы она могла все прочитать в этих американских журналах, зато она их тщательно листала, разглядывая фасоны платьев и пальто, а также фотографии знаменитостей, автомашин, зданий и предметов домашнего обихода. Надо отдать фру Камилле должное: она сумела привить дочерям вкус к красивой одежде, ведь сама подавала в этом пример. Она разрешала им следить за модой, но не позволяла увлекаться крайностями, напоминая, что юбки и блузки должны быть практичны. Таким образом, мать и дочерей объединяли общие интересы: своя и чужая одежда. За девять лет я волей-неволей стал специалистом по части дамских чулок и обуви, шляп и платков, пальто и платьев, кройки и шитья, парчи, рубчатого вельвета и гладкого бархата, муслина, органди, тафты, тюля и крепа, сатина, атласа и дамаста, габардина и поплина, нейлона и перлона, чехлов для мебели, драпировок, велюра, вуали и прочая, и прочая…

Нет, говорю я вполголоса и останавливаюсь. Вот опять я тратил драгоценные вечера, блуждая вокруг скрытой истины, написал множество страниц о Бьярдни Магнуссоне и фру Камилле, которые вовсе не собирался писать, когда начал копаться в воспоминаниях о своей жизни в их доме, а вернее — думать о запахе спертого воздуха и о раздавленном окурке, красном от губной помады.

Позднее.

Когда-нибудь позднее.

Может быть, никогда.

Пока я принимаю решение бросить эту бессмысленную работу, мне кажется, что я слышу, как Ловиса шепчет сестре: «Ох, мама-то наша ничего не видит и не слышит, с головой ушла в бизнес!»

А еще мне чудится далекое печальное пение: «О alte Burschenherrlichkeit, wohin bist du verschwunden?»

Часть третья

1

Где-то выше я уже писал, что смотрю на военные годы будто сквозь забытье. Когда по вечерам я вспоминаю о своем самообмане и оглядываюсь назад, мне становится все яснее, что в те годы надо было внимательно следить за событиями в мире, за ходом войны, а не за мелкими происшествиями у меня под носом. Что знал я, например, об экономической борьбе простого народа, об интригах политиков и глав государств? Правда, я не мог не знать о забастовке печатников, вспыхнувшей в начале 1942 года и продолжавшейся шесть или семь недель, но причина ее мне неясна. Когда выяснилось, что переговоры между бастующими и руководством затягиваются, некоторые знакомые мне печатники взялись за другую работу, например копали траншеи для отопительных труб. Настали другие времена, и безработица сменилась нехваткой рабочих рук. Что касается меня, то я, газетчик, по-прежнему работал над своими материалами, будто ничего не случилось, переводил любовные романы с датского, детективы с английского, а также анекдоты из американского сборника, недавно врученного мне шефом: «10.000 Jokes, Toasts and Stories, Edited by Lewis and Fay Copeland»[130].

— Когда-нибудь эта чертова забастовка кончится, и тогда резервы пригодятся, — сказал Вальтоур. — Кроме того, мне пришла в голову мысль увеличить в самое ближайшее время объем нашего издания.

— Может быть, в этом году? — спросил я.

— По крайней мере до моей смерти, если только эта забастовка не сделает нас банкротами, — ответил он и, перестав выстукивать пальцами на углу стола какую-то отрывистую мелодию, встал и застегнул пальто. — Ты заметил, что подписчики начали волноваться? Они звонили сюда?

— Кое-кто. Я отсылал их в отдел обслуживания.

— Они говорили, чего им не хватает больше всего?

— Нельзя сказать, чтобы им не хватало многого, — проворчал я. — Одни упоминали послания Сокрона из Рейкьявика, другие — роман с продолжениями.

— Сообщи им, что мы ничего не можем поделать, — сказал Вальтоур. — Доведи до их сведения, что журнал выйдет, как только чертовы забастовщики подпишут соглашение.

— Тогда я не буду отсылать их в отдел обслуживания, — буркнул я, но в тот же миг обнаружил, что ответ мой пропал впустую, потому что шеф уже ушел.

Вспоминая 1942 год, я пожалел о своей неосведомленности во всем, что касается политики и политиков. Однако, возможно, вернее было бы отметить у меня отсутствие интереса к политическим интригам. Некоторые считают, что в сорок втором году в исландской политике наступило затишье. Даже если и так, то я не сознавал этого. В тот год состоялось много всяких выборов — в городское и областное управления 25 января, в муниципалитет Рейкьявика 15 марта, поскольку их пришлось отложить из-за забастовки типографов. Кроме того, выборы в альтинг в начале июня и еще два дня подряд во второй половине октября. Подготовка к этим выборам до того утомила моего квартирного хозяина, управляющего Бьярдни Магнуссона, что ему долгое время пришлось проявлять чудеса стойкости, чтобы не поддаться ишиасу и прострелу, и острый приступ сразил его лишь после того, как осенью завершился подсчет голосов. Политика в ту пору казалась мне вездесущей. Месяцами на улицах и на собраниях шли споры об исходе выборов, не говоря уж о газетах, где полемика и дискуссии продолжались бесконечно. Фру Камилла предсказывала, например, что большевики понесут на выборах большие потери, то же самое говорил и мой коллега Эйнар Пьетюрссон, только называл он этих людей то коммунистами, то социалистами. Квартирный хозяин был в своих прогнозах осторожнее. Ранней весной он разделял мнение Эйнара, но, когда приблизилось пятое июля, повернул на сто восемьдесят градусов, ожидая, что повезет его бывшим знакомым или даже соратникам, если к таковым причислить Стейндоура Гвюдбрандссона. Вышло так, что партия тех, кого называли большевиками или красными, коммунистами или социалистами, не говоря уж о многих других названиях, перечислять которые было бы слишком долго, партия эта выросла и привлекла на свою сторону гораздо больше избирателей, чем кто-либо мог предположить.

— Гм. Смотри-ка, что у них получилось, — сказал мой коллега Эйнар, глядя с озабоченным видом в окно тихим июльским днем сорок второго года.

— Ты имеешь в виду выборы? — спросил я.

Он кивнул и спросил:

— Ты разве не следил за результатами?

— Нет.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Разве тебе было не интересно?

— Не очень.

— Ты меня удивляешь!

Мой коллега вскрыл четыре читательских письма к Сокрону из Рейкьявика и, пробежав их глазами, отложил три — несомненно, хвалебных — на стол возле пишущей машинки, а четвертое бросил в корзину, вероятно, это было издевательское послание от читателя с «комплексом неполноценности», как он иногда выражался по-иностранному. Таких людей Эйнар жалел.

— Выборы — нет, кто бы мог подумать! — бросил он, закуривая. — Интересно, что скажут Боуни и Бёкки.

Я уже привык к тому, что он давал ласкательные прозвища некоторым официальным лицам из американских и британских войск, с которыми якобы частенько встречался, чтобы поболтать о том, о сем. Поначалу я думал, что ласкательные прозвища капитанов, майоров и даже генералов не более чем шутка, но Вальтоур сообщил мне с усмешкой, что то и дело видит Эйнара в компании таких людей, особенно в гостинице «Борг» или где-нибудь рядом. «Он давно уже держится гордо и независимо», — сказал Вальтоур. Но какую пользу Эйнар мог принести офицерам из армии Георга Шестого или президента Рузвельта — вот что я хотел бы знать!

— Держи карман шире! Неужели ты думаешь, что Боуни и Бёкки интересуются выборами здесь, на краю света?

— Еще как интересуются, — ответил Эйнар кратко и убедительно.

Через — несколько минут с улицы вошел Вальтоур и бодро приветствовал нас, словно этот день у него выдался особенно удачным.

— Братцы, — сказал он, — какого черта вы сидите такие серьезные? Вы что, только с похорон?

Эйнар сразу же завел разговор о результатах выборов.

— Смотри-ка, что у них вышло, — сказал он, тяжело вздохнув. — Уж не получили ли они деньги из России?

— По почте? С ангелами?

Эйнар не понял.

— Как могли русские доставить сюда деньги? — спросил Вальтоур, смеясь. — Разве именно сейчас рубли не требуются им для собственных нужд? Разве им не трудно пришлось сейчас на Крымском полуострове, разве они не вынуждены были отдать Севастополь? К тому же у наших собственных коммунистов было намного меньше автомашин, чем у других, для ведения пропаганды среди избирателей в день выборов, а? Какое у тебя впечатление?

Эйнар уставился на шефа как баран на новые ворота.

— Ты молод и немного романтик, — сказал Вальтоур, отечески похлопывая его по плечу. — История о русском золоте — пустая болтовня. По-моему, успех социалистов, или коммунистов, можно объяснить двумя причинами. Они пользуются, во-первых, тем, что все честные люди сочувствуют борьбе русских с проклятыми нацистами, а во-вторых, тем, что их сильнейшие противники ведут себя здесь, в Рейкьявике, как идиоты.

— Думаешь, немцы победят? — спросил Эйнар, помолчав.

— Если они победят, тебя без всяких разговоров отведут на холм Скоулавёрдюхольт и повесят за знакомство с офицерами, — сказал Вальтоур. — Но ты можешь спать спокойно — от них останется только пшик! Помяни мое слово, русские перейдут этой осенью в наступление и к зиме разобьют немцев. Я также предсказываю, что через несколько месяцев здесь снова будут выборы и коммунисты получат еще больше голосов. Если только наши болваны не образумятся, но в это я не верю. А мы пока будем заниматься своими делами!

Он ушел к себе, а мой коллега не стал закуривать новую сигарету и вставил лист бумаги в машинку.

— Шеф — дока, — сказал он вполголоса. — А ты как думаешь?

— Верно, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — А разве Боуни и Бёкки — не доки?

— Еще какие, — сказал Эйнар.

Камилла Йоуханнсдоухтир, фру Камилла Й. Магнуссон, оказалась далеко не так прозорлива, как мой шеф, относительно развития политических событий в сорок втором году и, похоже, принимала это развитие ближе к сердцу, чем он. За несколько дней до осенних выборов в кратком интервью своей партийной газете она заявила, что эти смутьяны большевики должны потерпеть на выборах поражение. Но когда дошло до дела, в альтинг было избрано десять левых депутатов, а не шесть, как летом. Ее муж, правда, не сидел сложа руки, а месяцами почти круглые сутки проверял списки избирателей, готовил пропагандистов, отдавал приказы направо и налево, как настоящий командир. По окончании подсчета голосов его надолго сразил острый приступ подагры, во время которого он награждал главных руководителей той партии, которой столь усердно помогал, эпитетами намного похлеще, чем «болван» и «скотина». Вот почему фру Камилле приходилось туго в эту пору, когда по календарю близилась зима. Однако она утешалась тем, что ее пончики, о которых я уже говорил, шли нарасхват, и ее женщины из Йёкюдльфьёрдюра едва успевали месить тесто и жарить.

Вальтоур воспринял результаты осенних выборов совершенно спокойно.

— Я так и предвидел, — сказал он как ни в чем не бывало. — Иначе и быть не могло.

Далее он сказал, что предсказывает следующее развитие событий. Парламентские фракции не сумеют ни договориться о сформировании правительства, ни объявить безотлагательно третьи выборы. Так что, по всей видимости, вновь избранному главе государства придется руководить по рекомендациям людей, стоящих вне парламента. И он оказался прав, независимо от того, что явилось источником его прозорливости — собственный его ум или ум чужой, например Аурдни Аурднасона и подобных ему знатоков из акционерного общества «Утренняя заря», ведавшего изданием «Светоча». Оказалось также, что он довольно точно предсказал ход осенней кампании на фронтах, так как уже в это время стало ясно, что положение радикально меняется как на Восточном фронте, так и в Африке.

Но я не затем взялся в выходной день за перо, чтобы подробно воспроизвести события сорок второго года, а чтобы рассказать об одном январском вечере. Не знаю, почему он мне запомнился. Собственно говоря, ничего не произошло, по крайней мере ничего примечательного. Я просто кропал что-то в редакции, кажется переводил анекдоты из «10 000 шуток, тостов и историй», когда неожиданно явился шеф, с недавних пор избегавший работать поздно вечером в доме 32 по Эйстюрстрайти.

— Все вкалываешь, Паудль, — тепло сказал он, снимая пальто. — Ты такой работяга, что нам с Эйнаром просто стыдно.

Он прошел к себе, но дверь за собой не закрыл. Некоторое время он был чем-то занят — газетами, письмами или рукописями, — барабанил пальцами по столу и курил. Потом снова вышел ко мне и, не переставая курить, стал расхаживать по комнате.

— Происходят крупные события, — сказал он. — Скоро дело пойдет к окончанию войны.

— А может, до конца еще далеко, — сказал я.

Шеф покачал головой.

— Весной немцы капитулируют. Недавно они потеряли Эль-Аламейн, а скоро вообще будут изгнаны из Африки. До Суэцкого канала им не дойти. Англичане начинают завоевывать превосходство в воздухе. Американцы шлют военную технику в Европу. Но самое главное — сейчас под Сталинградом русские окружили и громят немецкие войска, которые потерпят там крупнейшее в мировой истории поражение. Я никогда не сомневался, что старикан раздавит проклятых нацистов.

Я поднял брови.

— Старикан?

— Их главнокомандующий, — сказал Вальтоур, — Сталин.

Я вспомнил, что по радио без конца толковали о том, с какой беспримерной отвагой русские отражали бешеные атаки немцев, и мужчины, и женщины, и даже подростки; в Сталинграде шли бои не за каждую улицу и каждый дом, а за каждую комнату, за каждую пядь земли.

— Разве не самому народу принадлежит честь перейти от обороны к наступлению? — спросил я. — Разве не простые люди стояли под огнем и приносили самые тяжкие жертвы…

— Нет, — прервал меня Вальтоур, — дело решает твердость и мудрое руководство. Что бы мы о старикане ни говорили и как бы ни относились к его методам, мы должны им восхищаться!

Я было подумал, что шеф выпил. Ведь недаром говорят, что хмель меняет людей. Я потянул носом, но ощутил только запах табачного дыма. По виду Вальтоура нельзя было сказать, что он говорит не то, что думает. Но едва я собрался выяснить, откуда у него такие диковинные взгляды, он перевел разговор на другую тему:

— Кстати, нам нужно вовремя подготовить рождественский номер. Пускай он будет больше и лучше, чем в прошлом году. Есть у нас готовый материал?

— Лучше всего подойдут стихи Арона Эйлифса, — ответил я.

— Постараемся уберечь от него рождественский номер, — сказал Вальтоур, — в эти выходные я свяжусь с двумя знаменитыми поэтами и попрошу у одного стихотворение, а у другого рассказ. А ты не хочешь сочинить что-нибудь для рождественского номера?

— Рождественский псалом?

— Да что-нибудь. Что получится!

— Я не поэт, стихов не пишу, — буркнул я.

— Не мели вздор, — бесцеремонно оборвал шеф, скрылся в кабинете, чтобы потушить сигарету, но тотчас же вернулся. — Мне хочется, чтобы рождественский номер был проникнут свободолюбием и бодростью, — продолжал он. — Ты как-то показывал мне одну неплохую вещицу про берег и море, своего рода стихи в прозе. Неплохо, но лучше бы побольше радикализма. Помнится, там была одна удачная фраза: «Белоснежный прибой накатывает на берег, словно революция».

Как же случилось, что он не забыл моих старых размышлений о водорослях, морских звездах и морских ежах, о раковинах и прибое, не забыл это коротенькое сочинение, которое я написал однажды в выходной шутки ради, а потом через год, зимой 1940-го, вынул из ящика стола и показал ему за неимением лучшего? Я так изумился, что, ничего не говоря, уставился на шефа, ожидая, что будет дальше.

— Покажи-ка мне эту вещицу еще раз, — сказал он. — Думаю, она подойдет для рождественского номера.

— Я давно выбросил ее.

— Ну да? Почему же?

— Просто так.

— Какого черта ты ее выбросил?

— Ты ведь не заинтересовался ею.

— Ах вот как?

— Уж слишком она была никудышной.

— А мне кажется, мы договорились, что ты сохранишь ее до поры до времени, — сказал Вальтоур. — Может быть, запишешь ее для меня снова?

Я покачал головой.

— Да я уже и забыл, — ответил я. — Давным-давно забыл.

— Что ж, ничего не поделаешь, — вздохнул шеф.

Он опять ушел к себе, но скоро вновь появился на пороге.

— Переведешь для рождественского номера рассказ с датского или с английского, — сказал он.

— Какой?

— Хороший. Русский.

— Чей рассказ?

— Выбирай сам. Посмотри, например, среди рассказов Толстого, Достоевского, Горького или этого их молодого автора, Шолохова.

Я оживился.

— Большой?

— На три-четыре страницы. Максимум на пять.

2

У меня что — галлюцинации? Как только эта женщина появилась в дверях, мне вспомнилась фотография, которую Йоун Гвюдйоунссон показал мне однажды зимним вечером сорокового года, когда пришел в редакцию «Светоча» просить меня предать гласности поведение его соперника, пьяницы и грубияна Торвальдюра Рюноульфссона, или Досси Рунки. Правда, женщина в дверях не производила впечатления обрюзгшей, как Йоуханна с фотографии сорокового года; глаза у нее были покрупнее, да и нос поменьше, но копна волос была такая же пышная, и лоб такой же низкий. Не успела женщина переступить порог, как сильный запах духов наполнил редакцию — или по крайней мере мои ноздри. Ликующая улыбка поползла с ее красных губ и белых фарфоровых зубов на полные щеки, точь-в-точь как на фотографии, и во мне еще сильнее окрепло подозрение, что передо мной бывшая супруга Йоуна Гвюдйоунссона и любовница пьяницы Досси Рунки.

— Добрый день, — сказала она весьма приятным, слегка хрипловатым голосом. — Это редакция «Светоча»?

Я услышал свой собственный утвердительный ответ.

— Добрый день, — еще раз сказала она, с улыбкой входя в комнату. — Я Ханна Эйлифс. Жена поэта Арона Эйлифса.

— Так вы жена Арона Эйлифса, — повторил я с весьма глупым видом, вспоминая слова Бьярдни Магнуссона о том, что хоть у Эйлифса и призвание, но он невменяем и попал во власть женщины.

— Да, я жена поэта Арона Эйлифса, — сказала она несколько тверже. — И пришла получить гонорар за все его стихи, опубликованные в «Светоче». Это вы — редактор?

— Нет. — Я вскочил со стула. Постучав в дверь шефа, я просунул в его кабинет голову и доложил о фру Эйлифс.

— Фру Эйлифс? Фру Ханна Эйлифс? — Вальтоур не растерялся, а принял жену поэта как истый джентльмен. Он поклонился и был сама учтивость. — Мы как раз недавно читали в газетах, что наш дорогой поэт вступил в законный брак. Поздравляю! Желаю счастья! Очень рад познакомиться! Может быть, вы тоже пишете стихи?

От такого приема фарфоровая улыбка гостьи стала еще шире. Нет, она не поэт, хи-хи, не совсем, но…

— Paa en maade![131] — перебил Вальтоур и пригласил ее в свой кабинет. — Прошу вас, садитесь!

В дверях он оглянулся и подмигнул мне, затем солидно откашлялся и исчез, оставив, однако, дверь приоткрытой.

— Разрешите предложить вам сигарету? — услышал я. Женщина наверняка кивнула в знак согласия, так как вслед за этим чиркнули спичкой. — Чем могу быть полезен, фру Эйлифс?

— Заплатите мне, — ответила женщина мягким, почти вкрадчивым тоном. — Я пришла потребовать у вас долг.

— Долг? — В голосе Вальтоура звучало искреннее изумление. — Какой долг, сударыня, какой долг?

— Я пришла получить то, что причитается моему мужу, — сказала женщина. — Ему не оплатили ни одного стихотворения, включая и напечатанные у вас в журнале. Мы вчера подсчитали, их всего сто семь. Кроме того, вы должны заплатить ему за статьи, а их тридцать четыре. Мы с мужем обратились к сведущему человеку, и он сказал, что по самым низким расценкам автору причитается по пятьдесят крон за стихотворение и по двадцать пять крон за статью, не меньше. Стало быть, мужу полагается шесть тысяч двести крон, хотя, разумеется, он заслужил за этот огромный труд гораздо большую сумму.

Вальтоур долго молчал, словно онемев.

— Счет у вас с собой? — спросил он затем.

— Нет, счет мы не составляли, но это ничего не меняет, ведь я могу расписаться на квитанции.

— Вы пришли сюда требовать гонорар с согласия мужа?

— Что вы имеете в виду? — Гостья слегка повысила голос. — Или вы думаете, что я делаю это за спиной у мужа?

— Нет, голубушка, такое мне и в голову не приходило. Но… почему же он сам не пришел?

— Потому что ему нужен покой, чтобы заниматься творчеством! — отрезала женщина. — Нельзя допустить, чтобы знаменитый поэт, получающий стипендию по самой солидной статье бюджета, ходил и собирал причитающиеся ему деньги!

— Совершенно верно! Вы прекрасно изучили своего мужа, — сказал Вальтоур учтиво. — Тем не менее здесь речь идет о досадном недоразумении. Никогда не было уговора о том, чтобы выплачивать вашему мужу гонорар за стихи или статьи о вегетарианстве и чесноке. Опубликование их в нашем журнале вместе с фотографиями автора было не более чем дружеской услугой, нам хотелось порадовать поэта и обратить на него внимание читателей. Но о гонораре ни разу не было сказано ни слова…

— Не может быть! Ни слова о гонораре? — возмутилась фру Эйлифс.

— Ни слова, — повторил Вальтоур и призвал меня в свидетели — Ты слышал когда-нибудь, чтобы Арон Эйлифс хоть словом обмолвился о гонораре, когда заходил сюда и просил что-нибудь напечатать?

— Нет, — пробормотал я.

— Разве у тебя не сложилось впечатления, что он признателен и благодарен нам?

— А как же, — буркнул я.

— Говорил он тебе когда-нибудь, что «Светоч» должен оплачивать его досужее самовыражение?

— Он только просил три экземпляра журнала.

— И всегда их получал, — сказал Вальтоур, вновь обращаясь к женщине. — Вы только что упомянули о восемнадцатой статье бюджета, сударыня, но уж не думаете ли вы, что ваш муж впорхнул туда самостоятельно, словно ангел? Ему следовало бы знать, что именно с моей подачи он прошел по восемнадцатой статье, потому что… да, потому что я сочувствовал ему и его устремлениям. Наверно, он говорил вам, что я хлопотал за него перед депутатами от трех партий и мне стоило немалых усилий склонить их в его пользу. Мало того, я замолвил словечко за вашего мужа перед Эйнаром из Клейва, и тот опубликовал две его книги и отчаянно их разрекламировал. Но я не уверен, рискнет ли Эйнар выложить за это наличные деньги. Этот гонорар, упомянутый вами, эти шесть тысяч двести крон, Tak skal De ha’[132] как говорят в Копенгагене, — это не более чем en meget smuk Drøm[133], которая не имеет ничего общего с действительностью. Другое дело, что я собирался от всей души послать моему другу-поэту маленький свадебный подарок…

Женщина схватила со стола шефа пепельницу, резко потушила сигарету и снова бросила пепельницу на стол. На моих глазах произошла как бы смена декораций: белая фарфоровая улыбка исчезла, губы вытянулись в ниточку, глаза метали молнии, пышная грудь вздымалась.

— Не думай, что я позволю морочить себе голову, — сказала она хрипло. — Чтоб ты знал: меня не проведешь!

— Сударыня, я и не думал…

Она перебила:

— Вы намерены уплатить долг?

— Насколько мне известно, «Светоч» ничего поэту не должен.

— Ты, может быть, решил, что я дурочка и поверю, будто опубликование стихов и статей моего мужа — простая благотворительность?

— Смотря что считать благотворительностью, — заметил Вальтоур и обратился ко мне: — Паудль, подтверди, что Эйлифс очень беспокоился, если мы не печатали его в каждом номере.

— Не желаю я слушать всяких молокососов, мне наплевать, что он там болтает! — разъярилась женщина, имея в виду меня. — А ты не ври, что именно благодаря тебе мой муж получил государственную стипендию!

— Он просил вас передать мне такую благодарность? — сдержанно спросил побледневший Вальтоур.

— Моего мужа незаслуженно обижают. Ну сколько он зарабатывает — паршивые две тысячи крон в год! Я знаю, мой муж — великий поэт, а тебе не мешало бы почитать, что пишет о нем в газете «Моргюнбладид» преподобный Стейндоур Йоунссон! И я так прямо и заявляю: ты для него палец о палец не ударил, понимаешь, ты просто пользовался им и наживался на нем!

— Ах вот как! — сказал Вальтоур.

— Да, он никогда не домогался, чтоб ты печатал его в этом твоем собачьем листке! И заявляю тебе, что такое издевательство тебе с рук не сойдет. Мы пойдем к высокопоставленным людям, и к управляющим, и к юристам! В суд подадим на тебя и на «Светоч»! Да-да, в суд! Ты… — Она задохнулась, вскочила со стула и замахала кулаками перед самым носом шефа. — Ты еще заплатишь, голубчик! Ох, как заплатишь!

С этими словами она промчалась мимо меня и только что вошедшего Эйнара Пьетюрссона и, уходя, с размаху хлопнула дверью.

— Кто это? — спросил Эйнар.

— Бой-баба! — Вальтоур все еще не мог прийти в себя после стычки. — Вот что бывает, когда ведешь себя как милосердный самаритянин.

— Что ты еще о ней знаешь? — спросил я, стараясь не показывать, что в глубине души до некоторой степени сочувствую этой женщине при всей ее вульгарности и грубости.

— Ее зовут Йоуханна. В молодости она была весьма распущенной девицей, — сказал Вальтоур. — Когда она стала толстеть, то вышла замуж за одного рабочего, но постоянно обманывала его, и вскоре они разошлись. Язык у нее подвешен — дай бог каждому!

— Ты намерен договориться с ней о каком-нибудь гонораре?

— С ней? — Вальтоур не находил слов. — Ты что, совсем спятил?

Спятить я не спятил, но через месяц шеф договорился о гонораре Арона Эйлифса с моим квартирным хозяином. До меня дошли слухи, что фру Ханна Эйлифс побывала у бывшего начальника мужа Бьярдни Магнуссона и заставила его взыскать с Вальтоура мужнин гонорар. Эти столь непохожие друг на друга люди быстро нашли общий язык и, не обращаясь ни в суд, ни к юристам, обговорили это дело по-братски и попытались найти приемлемое для обеих сторон решение. В конечном счете Вальтоур внял голосу самаритянина в своей душе, а Бьярдни Магнуссон вынудил Эйлифса умерить запросы и не требовать пятидесяти крон за стихотворение и двадцати пяти крон за статью — то есть всего шести тысяч двухсот крон, — а согласиться на пятнадцать крон за стихотворение и семь крон пятьдесят эйриров за статью. Бьярдни Магнуссон был, конечно, весьма доволен этим соглашением об оплате… гм… каких-то дурацких виршей, но мой шеф проклинал все и вся:

— Я пошел на эту чертову сделку только потому, что Бьярдни знаком с самыми влиятельными акционерами «Утренней зари», но, разумеется, я вовсе не был обязан выплачивать этим людишкам хотя бы эйрир! Паудль, смотри не забудь взять фотографии Эйлифса из типографии и выбросить их на помойку! Если же он еще сюда явится — гони его в шею!

— Вряд ли явится-то, — вырвалось у меня.

— А теперь я попрошу тебя сходить к ним домой, — сказал Вальтоур, раскрыл свой портфель и выложил на мой стол желтый конверт и множество пачек банкнотов. — Я зашел в банк и потехи ради попросил, чтобы мне выдали тысячу крон десятикроновыми ассигнациями, а восемьсот шестьдесят крон — пятикроновыми, так что у тебя есть шанс развлечься, глядя, как они пересчитывают гонорар. Запомни, пусть Эйлифс сам распишется на расписке, которую составил Бьярдни Магнуссон. А бабе не давай ни денег, ни документов, ведь она способна на все. У тебя есть портфель?

Я кивнул.

— Вот он.

— Бросай все туда, — сказал Вальтоур, показывая на деньги, и дал мне адрес Арона Эйлифса. — Не забудь, скажи им, что расписку составил управляющий Бьярдни Магнуссон. Эх, зря я не разменял всю сумму серебром, чтобы досадить нашему чесночному рифмоплету и его сварливой бабе.

— Так мне не передавать им от тебя привет? — спросил я, запихивая деньги в портфель.

Вальтоур усмехнулся:

— Могу себе представить, как им будет приятно!

3

Погода была тихая и мягкая, листва деревьев на Адальстрайти радовала глаз приятной зеленью. Где-то неподалеку пел дрозд. Но едва я по дороге к дому Арона Эйлифса миновал Военный замок, как у меня испортилось настроение. Отчего он не пошел сам? Отчего послал меня? — думал я, злясь на шефа. Разве Арон Эйлифс не заслужил никакой мзды за свое самовыражение? Ведь мы то и дело печатали его в «Светоче». Ничего удивительного, что он возгордился собой и своим самовыражением, особенно с тех пор, как парламент пригрел его на груди, предоставив ему стипендию по восемнадцатой статье бюджета. С какой стати шеф приказывает мне унижать своего бывшего подопечного? Разве Арон Эйлифс хуже других людей? Может, повернуть назад и попробовать уговорить шефа поменять эту издевательскую гору мелких банкнотов на более крупные? Но назад я не вернулся, а нехотя шагал вперед со своим портфелем. Уж не тревога ли наполняла меня нерешительностью? Но чего же я опасался? Ханны Эйлифс, иначе Йоуханны, бывшей супруги рабочего Йоуна Гвюдйоунссона с залива Флоуи, выросшего на Сюдюрнесе? Нет, сказал я себе, не такой уж я трус, чтоб бояться этой горластой бабы, которая и бровью не повела, когда ее любовник, пьянчуга Досси Рунка, дубасил беднягу Йоуна Гвюдйоунссона. Нет, я не такой трусишка, чтоб испугаться этой вульгарной особы, которая пленила юного Арона Эйлифса и наконец вышла за него замуж. Итак, теперь это сокровище досталось Арону Эйлифсу. Провидение позаботилось о том, чтобы ему не пришлось больше сочинять скорбные оды и оплакивать неуважение к собственному поэтическому дарованию или безнадежную любовь.

Когда даришь свою любовь одним,

В мансарде муками я тяжкими томим.

Я остановился на тротуаре напротив серого жилого дома, как две капли воды похожего на соседние, построенные едва ли более шести-семи лет назад. Мансарда? Крыша этого дома была плоской, так что не могло быть и речи о мансарде, где поэт проводил бы одинокие ночи, утешаясь сочинением стихов:

Цветок Духовный, что во мне растет,

Труд хлебностный весьма мне облегчает.

От горестей и бед он вдаль меня несет,

Сапфирностью мне душу облекает.

Должно быть, поэт написал оду о мансарде прежде, чем переехал сюда, — ту длинную оду, которую я, не моргнув глазом, разрезал, отправив в набор по указанию Вальтоура первые шесть строф. Возможно, я ошибаюсь, но, кажется, остальные тринадцать строф этой оды были позднее опубликованы в двух номерах «Светоча» под заголовками, которые придумали мы с Вальтоуром. Я решительно вздохнул и пересек улицу, однако у подъезда невольно остановился. Откуда взялся страх? Отчего я так оробел, с позволения спросить? Неужели боюсь, что жена Эйлифса спустит меня с лестницы? Конечно, нет, бояться было абсолютно нечего, просто я немного устал. Открыв дверь, я медленно поднялся по лестнице, покрытой темно-коричневым линолеумом. Так же как и на нижних этажах, на четвертом было две квартиры. На двери справа мое внимание привлекла блестящая латунная табличка. «Арон Эйлифс, поэт» — было выгравировано на ней затейливыми буквами. Я крепче сжал ручку портфеля, словно кто-то мог вырвать его у меня, и с усилием принял спокойный вид.

Я дважды позвонил, и дверь отворилась. Передо мной стояла фру Ханна Эйлифс, разряженная и накрашенная, как и в тот раз, когда появилась в редакции «Светоча». В нос мне ударил странный запах, будто в квартире курили ладан, чтобы заглушить вонь от плохо приготовленной дешевой рыбы. Я поспешно снял шляпу и поздоровался, но какая-то тень скользнула по лицу фру Эйлифс — несомненно, она узнала меня.

— Добрый день, — сухо проговорила она.

Я спросил, нельзя ли мне поговорить с Ароном Эйлифсом.

— Что вам от него нужно?

Я объяснил, что принес деньги, пусть он их возьмет и подпишет расписку, составленную Бьярдни Магнуссоном.

— Я сама приму деньги и распишусь.

Язык у меня прилип к нёбу, сердце бешено колотилось, мне стало жарко. Наконец я выдавил, что по распоряжению шефа только сам Арон Эйлифс вправе, принять деньги.

Фру Ханна Эйлифс долго молча смотрела на меня, взвешивая, чего я стою как посыльный редактора Вальтоура, и наконец сказала, дернув головой:

— Ладно, тогда вам придется подождать. Муж работает, и я не собираюсь беспокоить его.

Она не предложила мне снять плащ и повесить его вместе со шляпой на вешалку. Вместо этого она с недовольным видом открыла дверь в комнату и знаком пригласила меня войти. Убранство комнаты удивило меня. Первое, что бросилось в глаза, были белые холщовые мешки разной величины. Надписи на них показались мне знакомыми: мешки были из-под пшеницы и овса. Дело в том, что моя бабушка использовала такие мешки на простыни и наволочки. А отпечатанное темно-синими буквами название заморского города ЛИВЕРПУЛЬ напомнило мне о Кристин, даже в сердце кольнуло. Фру Ханна Эйлифс вошла следом за мной в комнату и, наклонившись, подняла мешок с названием общеизвестной фирмы: «Джозеф Рэше Лимитед». Что же скрывалось под мешком? Весьма изысканное кресло, к тому же, насколько я мог судить, совершенно новое.

— Присаживайтесь. — Она холодно указала мне на кресло и ушла, по-видимому на кухню, оставив дверь открытой.

Кругом было тихо. Кресло оказалось удобное, но все же меня преследовало чувство, будто за мною тайком подглядывают. Диван и журнальный столик, думал я, глядя на самый большой мешок. Я уже догадался, что на всю мебель были надеты мешки хлебного короля Джозефа. Запах, ударивший в нос в передней, сильно ощущался и в комнате, но здесь к нему примешивался еще один запах — запах нафталина.

Робею? Перед чем?

Я отважился оторвать взгляд от этой замаскированной мебели, ревностно охраняемой как от солнечных лучей, так и от пылинок, и насчитал на подоконнике четыре ухоженных цветка, да еще какое-то вьющееся растение, зеленой змеей взобравшееся по окну на карниз. Картины на стенах вызвали у меня сильное удивление: три из них принадлежали кисти всеми уважаемых маститых живописцев, две другие были написаны молодыми художниками, произведения которых одни называли мазней, а другие — шедеврами. Почему-то я меньше всего ожидал увидеть такие сокровища в жилище Арона Эйлифса. Долго смотрел я как завороженный на эти картины, выбранные с большим вкусом и знанием дела. Одна прекраснее другой, сказал я себе, этого у него не отнимешь. Затем я повернулся, чтобы оглядеть комнату, и тотчас же сердце у меня екнуло, как тогда, когда я прочитал на мешке слово ЛИВЕРПУЛЬ. Справа в углу, у занавеси, висела небольшая картина в овальной рамке. Это была вышивка — герань и три серебристые веточки аира. Точно такую же картину я прятал дома в нижнем ящике стола и давно собирался повесить на стену. Разве бабушка не говорила мне в детстве, что покойная мать сама сделала рисунок, потом вышила его, а рамку купила в магазине Сигюрвальди Никюлауссона? Нет, вероятно, я что-то перепутал — или тут какое-то недоразумение. Скорее всего, один экземпляр рисунка купила моя мать. А где-то в другом месте другая рукодельница купила другой экземпляр и такую же рамку, вышила эту картину, и теперь она висела здесь, в комнате Арона Эйлифса, излучая удивительную красоту. Я отошел в угол, чтобы тщательнее рассмотреть вышивку, но тут же вздрогнул от ощущения, что кто-то шевелится совсем рядом, хотя на поверку никого рядом не оказалось. Когда же я, следуя неведомому инстинкту, потянулся рукой к двери справа от меня, за дверью послышался какой-то шорох. В следующий миг дверь открылась, и на пороге появился Арон Эйлифс в красном полосатом халате и коричневых шлепанцах. Запах ладана, дверь в стене, нарядный халат — все это живо напомнило мне мой визит к заведующему Управлением культуры зимой 1940 года.

— Добрый день, добрый день. — Протянув мне руку, Арон Эйлифс приветливо улыбнулся, и мой нос тотчас распознал, что он не отступил от своей теории: поел чеснока. — У вас ко мне дело, Паудль?

Мне показалось, он притворяется. Вряд ли он не знал о моем деле. Я коротко рассказал о расписке и гонораре.

— Вот именно, гонорар, хе-хе! — Арон Эйлифс потирал руки и радовался этому известию, как ребенок. Разумеется, приятно получить заслуженные деньги, но главное — устранен небольшой конфликт, вернее, недоразумение, и снова можно будет печатать в «Светоче» свои самовыражения в стихах и прозе. Он пригласил меня в кабинет.

Встав с кресла, я невольно кивнул на картины и похвалил его вкус.

— Хе-хе, конечно же, они красивые, — сказал Арон Эйлифс. — По крайней мере эти три, кисти наших великих мастеров.

Что касается картин молодых художников, он только пояснил, что это подарки коллег: один — ко дню рождения, а другой — прощальный, когда он в прошлом году решил целиком посвятить себя литературному творчеству. А что до вкуса, то выбрал эти картины его бывший начальник, благороднейший человек Бьярдни Магнуссон, он посоветовал Арону Эйлифсу несколько лет назад купить и картины мастеров, которые уже тогда вдвое поднялись в цене. Правда, кто знает, будет ли в дальнейшем какая выгода от подарков коллег. Но что-то в них, должно быть, есть, раз выбрал их Бьярдни Магнуссон, образованнейший человек, долгое время живший — в большом мире, в Копенгагене.

Меня удивила его реалистическая оценка произведений живописи, составлявшая резкий контраст с его романтической лирикой. Минуту мы оба молчали. Внезапно кто-то кашлянул, не иначе как фру Ханна. Арон Эйлифс тотчас весь подобрался и еще раз попросил меня пройти в кабинет. Однако я не смог удержаться и показал на угол у гардины.

— Эта тоже красивая, вышивка с геранью и аиром.

— Золотые слова, просто чудесная, — закивал Эйлифс. — Это моя женушка принесла с собой в общее хозяйство, когда мы съехались.

Фру Ханна кашлянула громче, и Арон Эйлифс снова предложил мне пройти в кабинет. Там, присев на довольно ветхий стул с гнутой спинкой, я раскрыл портфель и протянул ему документ на подпись.

— Давай поглядим, дорогой Паудль, давай поглядим, — приговаривал он, усаживаясь за старомодный письменный стол, на котором виднелись разноцветные листы бумаги и четыре чернильницы — с черными, красными, синими и зелеными чернилами. Мой взгляд упал на две английские книги — «Тьма над Тибетом» и «В таинственном Тибете», — написаны обе Т. Иллионом. — Сейчас я просмотрю этот документ, — продолжал поэт, надувая щеки. — Впрочем, можно обойтись и без этого, ведь расписку составил Бьярдни Магнуссон, а он порядочный человек.

Где же я видел эти книги Т. Иллиона о Тибете? — подумал я и в следующую минуту вспомнил: зимой 1940 года у заведующего Управлением культуры, когда он обращался с речью к благороднейшему созданию, к девятисотлетней дщери персидского султана Юссадулле, в честь которой был назван популярный капкан для норок, продукция акционерного общества «Персия». Я начал было разглядывать огромный книжный шкаф, читая на корешках названия журналов о метампсихозе, о психологии и здоровой пище, как вдруг Арон Эйлифс вздохнул, обдав меня волной чесночного запаха.

— Тысяча восемьсот шестьдесят, гм, — пробурчал он, рассеянно взял авторучку, подписал документ и протянул его мне. — Ну, Паудль, теперь можно и принять эти кроны.

Я вынимал из портфеля одну пачку денег за другой и укладывал их рядами на письменном столе возле книг о Тибете.

— По-о-жалуйста, — приговаривал я, заикаясь от стыда и чувствуя, как на лбу у меня выступают капли пота. — Может, желаете пересчитать?

Арон Эйлифс кивнул, глядя на деньги без всякой досады, по крайней мере не сердясь.

— Давай поглядим, давай поглядим. — Приступая к подсчету, он взял пачку пятикроновых банкнотов, послюнил указательный палец и начал вполголоса считать: — Один, два, три…

Считать ему было трудно, и скоро он уже так запутался, что толком не знал, на которой сотне и котором десятке остановился. Я предложил свою помощь, но он отказался и позвал:

— Ханночка! Иди сюда!

Жена его словно только и ждала у двери этого приглашения. Мгновенно появившись рядом с нами, она сказала с испугом:

— Гость может прийти в любую минуту.

— Знаю, знаю, — засуетился Арон Эйлифс, показывая на деньги. — Ханночка, дорогая, не подсобишь ли быстренько пересчитать гонорар из «Светоча»?

Йоуханна так посмотрела на меня, что я прямо съежился.

— Почему вы принесли одни мелкие деньги? — спросила она.

— Так распорядился Вальтоур, — пробормотал я.

— Вот оно что.

Я встал со стула: уйти или все-таки подождать? Фру Ханна сдвинула деньги на край стола и принялась считать с ловкостью банковского кассира. Ее короткие жирные пальцы, украшенные, помимо обручального, еще двумя кольцами с дорогими камнями, с быстрым шелестом пробегали одну пачку за другой. Только и слышалось: ш-ш. Я вытер пот со лба, по-прежнему стоя возле стула с портфелем и шляпой в руках, а Арон то завороженно смотрел на жену, то укладывал рядами уже пересчитанные деньги.

— Тысяча восемьсот шестьдесят? — Она сунула мужу последнюю пачку пятикроновых банкнотов. — Все сходится?

— Да, дорогая, все верно, — смиренно ответил он.

— Ну и куча! — сказала она холодно и, щелкнув языком, вылезла из-за стола, но пошла не на кухню, не в коридор, а в гостиную, где стала снимать мешочные чехлы с дивана и стульев. — Сейчас придет гость! — крикнула она оттуда.

Арон Эйлифс проводил меня к двери и, переминаясь с ноги на ногу, просил передать нашему доброму редактору горячий привет и искреннее пожелание, что их деловые связи будут в дальнейшем такими же тесными и дружескими, какими они были с самого первого номера нашего «Светоча». Готовых произведений у него достаточно: и проза, и поэзия — в частности, цикл стихов, □освященных любимой жене, окончательно отшлифован неделю тому назад.

— Отшлифован до блеска, хе-хе, — добавил он, протягивая мне на прощание руку. — Всего хорошего, Паудль, всего хорошего.

Я изо всех сил спешил покинуть этот дом и быстро спустился по лестнице. Но, очутившись под открытым небом, я увидел, как из такси выскакивает сам заведующий Управлением культуры, проносится мимо меня, не глядя по сторонам, и влетает в дверь, из которой я сам только что вышел. Случайность, подумал я, или как раз он-то и был гостем, которого они ждали? Это осталось для меня загадкой на всю жизнь. Одно было ясно: я ощущал себя иным, не таким, как прежде. Я не пошел кратчайшим путем на улицу Эйстюрстрайти, а пересек Концертный сад и зашагал вдоль Озерца. Быстро шагая, я словно пытался что-то с себя стряхнуть. С чего бы это? Чего я боялся? Недалеко от редакции я постарался идти спокойнее, затем вручил Вальтоуру подписанный Ароном Эйлифсом документ, но то ли забыл, то ли умышленно не передал привет.

— Он пересчитал деньги?

Я кивнул.

— И баба тоже?

Я снова кивнул.

Вальтоур рассмеялся.

— Поняли они, к чему вся эта игра?

Я покачал головой: дескать, не знаю.

— Гони его в шею, если он опять сюда заявится! — сказал Вальтоур.

Я ничего не ответил, а минут через пять почувствовал такую усталость, что отпросился домой. Едва я оказался дома и лег на кушетку, как услышал пение. Старшая дочь Бьярдни Магнуссона, Ловиса, распевала модную в то время среди английских солдат песенку:

Kiss me good night, sergeant-major,

wake me with a nice hot cup of tea.

Kiss me good night, sergeant-major,

sergeant-major, be a mother to me[134].

Прошло часа полтора. Сердцебиение мало-помалу утихло, и наконец усталость исчезла. Но прежде, чем снова выйти на улицу, чтобы перекусить и потом засесть за перевод детективного романа для «Светоча», я выдвинул нижний ящик стола и долго смотрел на забытую мною там овальную картину, на которой были вышиты герань и аир. Ведь это моя мать, подумал я, вышивала эту картину, мать, умершая, когда мне шел второй год.

4

Самостоятельный народ? После семи веков иноземного господства? Может ли это быть? Или я все еще вижу сон?

Сначала шефа не очень-то беспокоила мысль о разрыве с датчанами в разгар мировой войны, когда они были оккупированы и порабощены нацистами и не было возможности ни посоветоваться с ними, ни объяснить ситуацию. Мне казалось, что его позиция свидетельствует о благородстве. Но взгляды его полностью переменились в начале весны 1944 года, когда депутаты альтинга единодушно решили, что следует провести референдум по вопросу о разрыве союза с датчанами. Иными словами, речь шла о требовании полной самостоятельности, о провозглашении республики. Вальтоур примкнул к самым рьяным сторонникам разрыва, и по мере приближения референдума 22 и 23 мая его выступления в «Светоче» становились все более откровенными. Сомневаюсь, чтобы другие в своих статьях столь часто и уместно, как он, ссылались на патриотические стихи покойных поэтов. С другой стороны, он не призывал, подобно некоторым национальным героям того времени, объявить войну находящимся в Исландии датчанам из-за преступлений и зверств, учиненных их предками у нас на острове. Его призывы оказались авторитетнее разглагольствований многих других по той причине, что он отлично знал нашего союзника, тепло отзывался о датчанах, заявляя, что нигде ему не было так хорошо, как в Копенгагене, где у него много добрых друзей, известных журналистов и писателей. Среди них, наверно, был и знаменитый Кай Мадсен, о котором он столько говорил, и тот исландский писатель, который печатался в «Родном очаге» и «Семейном журнале» и осенью 1940 года писал большой роман под названием «Гордость рода» или «Мелодии любви».

Мой коллега Эйнар Пьетюрссон тоже стал горячим сторонником разрыва (см. послания Сокрона из Рейкьявика, «Светоч», весна 1944 года), ведь, как известно, его высокопоставленные друзья в оккупационных войсках, Боуни и Бёкки, одобрили решение альтинга и правительства образовать республику. Я хорошо помню, что каждый раз, когда он упоминал в присутствии шефа Боуни и Бёкки, чтобы обосновать необходимость образования республики, я замечал на лице Вальтоура странное выражение, будто он слышит таинственные звуки и не знает, как на них реагировать. В конце концов он прекращал разговор, уходил в кабинет и закрывал за собой дверь. Зато я не мог удержаться от вопроса:

— Боуни и Бёкки, они знают что-нибудь о датско-исландском договоре?

Эйнар оторвался от машинки.

— А что это за договор?

— Ну как же, договор о союзе, — сказал я. — Соглашение восемнадцатого года о суверенитете.

— Конечно, они всё знают о нашем договоре, — сказал Эйнар, — да и о соглашении тоже. Это же настоящие умницы!

— Я думал, им не до расторжения нашего союза с датчанами и образования республики.

— Им до всего, представь себе! — сказал Эйнар. — Они на сто процентов с нами. Хотят, чтобы мы получили независимость.

Мне вспомнилась пословица, слышанная, должно быть, от покойной бабушки: от добра добра не ищут.

Эйнар напечатал три-четыре строчки и снова взглянул на меня.

— А ты, Паудль, — почему ты ни разу ничего не сказал насчет этого? Я даже не знаю, за ты или против!

И верно: я ни разу ничего не сказал. Когда об этом заходила речь, я слушал, задавал один-два вопроса, но в глубине души мне просто не верилось, что наконец-то близок час полной независимости, мечта прошлых поколений. Словно в забытьи пошел я на избирательный участок и проголосовал за расторжение союза и образование республики. Словно в забытьи читал в газетах и слушал по радио о результатах всенародного голосования. Словно в забытьи решил поехать на церемонию провозглашения республики в долине Тингведлир на реке Эхсарау в субботу, 17 июня 1944 года.

Отчего я будто оцепенел? Отчего не преисполнился радостного торжества? Отчего никак не мог поверить, что уж теперь-то речь идет не о мираже, не о галлюцинации, а о реальности, факте? Теперь мне кажется, во многих моих сомнениях и в отсутствии энтузиазма, пожалуй, виноват мой приятель, Стейндоур Гвюдбрандссон, с которым я когда-то жил в одной палатке. Но в то время я не сознавал этого. А дело было так. Только я почувствовал в себе некоторый пыл, как теплым весенним вечером наткнулся на Стейндоура, мы с ним разговорились и долго гуляли, сперва вокруг Озерца, а после по центральной части города.

— Что это ты бормочешь? — спросил он, послушав некоторое время мои рассуждения. — Неужели ты думаешь, что борьба за независимость увенчалась триумфом? Что мы с датчанами расстанемся добрыми друзьями и через полтора месяца провозгласим республику? — Он швырнул окурок в илистую воду озера. — Все это, конечно, замечательно, но смотря для кого. Я не возражаю, можно показать датчанам, что мы, так же как и они, порядочные и добрые парни. Я даже готов за хорошую плату побыть в Дании королем вместо Кристиана Десятого или премьер-министром, если угодно. Но тебе недостаточно пересказа безобидных бредней, которые ты, вероятно, подхватил от этого дуралея Вальтоура, а он в свою очередь — от политиков и акционеров «Утренней зари». Нет, тебе этого показалось мало, ты утверждаешь, что на Иванов день мы будем свободным, независимым народом. Чем это я так провинился, с позволения спросить? Что сделал не так? За кого ты меня, собственно, принимаешь? За дурачка?

Ну вот, подумал я, начинается.

Стейндоур остановился и, размахивая руками, велел мне посмотреть кругом, если я только не ослеплен пропагандой на оба глаза. Что я вижу там? Аэродром! А там? Бараки! А там? Еще бараки! Как же можно называть народ независимым и свободным, если его земля оккупирована двумя державами?

Я ответил, что война скоро кончится, Германия близка к краху, русские на Восточном фронте наступают все быстрее, а союзники со дня на день высадятся во Франции. Как только война кончится, войска уйдут отсюда, и английские, и американские…

Стейндоур рассмеялся.

— Блажен, кто верует. Не забывай, что англичане и американцы пришли сюда со всем своим барахлом не затем, чтобы защищать нас от Гитлера, а чтобы защищать собственные, великодержавные интересы. Да разве они скажут после разгрома Германии: «Пожалуйста, дорогие друзья, берите себе все сооружения, которые мы здесь возвели для защиты от берлинского злодея»? Скорей всего, они примут решение сохранить эти военные базы, расширять их и строить новые. Каждому ясно, что эта война вовсе не конец кровопролитий и смертоубийств. Только наивный человек поверит, что англичане и американцы вдруг взяли да влюбились в русских.

Я замялся с ответом, но Стейндоур и не ждал его.

— Давай-ка теперь представим себе такую ситуацию: допустим, англичане и американцы решат, что здешние базы им больше не понадобятся, может, другие базы ближе к восточному другу покажутся им удобнее, а может, изобретут новое оружие, более мощную боевую технику. Допустим, в один прекрасный день они объявят, что уходят отсюда и благодарят за сотрудничество. Что произойдет тогда?

— Да, что произойдет тогда? — эхом повторил я.

Стейндоур велел мне запомнить, что вряд ли найдется еще страна, в которой был бы такой необразованный, бесцеремонный, жадный и лишенный здравого смысла правящий класс, как в Исландии…

— Не слишком ли это голословное утверждение? — перебил я, но он как ни в чем не бывало продолжал:

— Наша верхушка, если ее можно так назвать, имеет двоякое происхождение: с одной стороны, она ведет свою родословную от чиновников, верно служивших датчанам и зачастую намного хуже датчан относившихся к своему народу. С другой стороны, это потомки мелких торгашей, в основном датского происхождения, выдвинувшиеся после ослабления датской монополии. Эти люди проникли во все главные центры торговли и судоходства, но большая часть их, разумеется, сосредоточена в Рейкьявике — здесь банки, здесь рекламные бюро, здесь политиканы, здесь нажива. Общий признак буржуазной верхушки — это безграничное корыстолюбие, узость взглядов и нахальство, жажда власти и высокомерие, а главное — такая неуемная жадность, что за хорошую цену они готовы и жен своих отдать, и даже самих себя, лишь бы кто-нибудь пожелал купить…

— Стоп! — снова перебил я. — Разве мы говорили не о выводе английских и американских войск?

Совершенно верно. Он как раз и объясняет мне суть дела, сказал Стейндоур. Исландская буржуазия сколотила солидный капитал за два последних года войны, нажившись на торговле и судоходстве, а в особенности на военных поставках. Она умножила свое богатство — как движимое, так и недвижимое — здесь, в Исландии, и, кроме того, поместила значительные вклады в заграничные банки, главным образом в Нью-Йорке. Любой, у кого голова на плечах, сообразит, как будет реагировать вся эта свора торгашей, если англичане и американцы сдержат слово и уйдут отсюда в конце войны. Вместо того чтобы славить возрождение республики и полную независимость, они поднимут крик из-за ухода войск и будут рвать на себе волосы при одной лишь мысли о том, что надо расстаться с этим двуглавым золотым тельцом. Буржуазные лидеры пойдут на поклон к правящим кругам по обе стороны Атлантики, только бы уговорить их оставить войска и даже расширить свое присутствие, построив на острове еще несколько баз. Короче говоря, буржуазия сделает все, чтобы и впредь грести деньги на военных заказах.

— Не верю я в такие перспективы, — сказал я.

— Можешь не верить, мне-то что! Я не пытался убедить тебя. Я старался научить тебя логически мыслить и делать выводы!

— Куда это мы идем? — спросил я немного погодя, когда мы свернули с главной улицы, Адальстрайти.

— Ты ведь собираешься домой спать? — задал он встречный вопрос.

Я кивнул.

— Тогда нам по пути до Раунаргата, семьдесят, — сказал Стейндоур. — А пока можешь рассказывать любые небылицы.

Раунаргата, 70? Я вспомнил январь 1940 года и необъятную женщину, которая с негодованием рассказывала мне о похождениях Стейндоура, родственника ее мужа, маляра Лаурюса Сванмюндссона. Я вспомнил их красавицу-дочь Роусамюнду, как ранней весной 1940 года она танцевала с немцами, а спустя три месяца хохотала в обществе офицера британской армии. Роусамюнда, подумал я, по прозвищу Гугу, подруга Кристин, и на миг почувствовал резкую боль в груди, словно от незажившей раны.

— Ты что, снова переехал на улицу Раунаргата? — спросил я.

— Да как тебе сказать, — ответил Стейндоур. — Во всяком случае, собираюсь заночевать там сегодня.

— Вот оно что! Почему же именно там?

— Тебя это, правда, не касается, мой мальчик, но только между нами: я просто обязан утешить мою двоюродную сестру Роусамюнду Лаурюсдоухтир.

— А что с ней? — спросил я.

— Обычная история: Роусамюнда попала в положение, в какое свойственно попадать всем женщинам, и весной прошлого года родила ребенка, которого не хотят признавать своим ни Соединенное Королевство, ни Соединенные Штаты. Конечно, ее старуха мать от этого совсем озверела, но папаша палец о палец не ударил. Видимо, в малярных дел мастере Лаурюсе Сванмюндссоне воплотился финансовый опыт многих поколений. Уже летом сорокового года он быстро сориентировался, заключил выгодные контракты с английскими войсками, сколотил бригаду и стал красить барак за бараком — только успевай строить! Сейчас ему и не сосчитать своих деньжонок, — сказал Стейндоур. — Пороть бы следовало за такие вещи!

Я заподозрил, что в его рассказе есть доля истины, и не удержался, спросил, как же он намерен помогать своей сестре.

— О святая простота! — взорвался Стейндоур. — Вот что значит получить воспитание у набожной бабки из Дьюпифьёрдюра!

Затем он сообщил мне, что надумал переехать к своей сестре со всеми пожитками, Фрейдом, «Улиссом» и так далее, если отцу стыдно отдать ей верхний этаж в доме 70 на Раунаргата или какую-нибудь другую квартиру, достойную, с одной стороны, дочери миллионера и, с другой стороны, добропорядочного талантливого мужчины.

— Ты собираешься жениться на ней? — спросил я.

Стейндоур опять взорвался:

— Такого осла, как ты, поискать. Огромное удовольствие — беседовать с таким отсталым человеком!

Через несколько минут он пожелал мне всего хорошего и ничтоже сумняшеся взошел по каменной лестнице дома номер 70 по улице Раунаргата. Легкое пальто развевалось на ветру, когда он тонким пальцем нажал на кнопку звонка у двери, которая скоро открылась. Когда я оглянулся, он уже был в доме.

5

Может ли это быть? Или мне снится сон? — снова и снова спрашивал я себя, стоя в толпе под проливным дождем и глядя на высокопоставленных соотечественников и иностранных гостей, собравшихся на Скале Закона у реки Эхсарау. Может ли это быть? — звучало у меня в голове, пока епископ читал молитву, прося господа бога благословить наш народ и все народы мира, благословить этот день, 17 июня, благословить Исландскую республику. Мне снится сон или сбылась вековая мечта? — думал я, когда председатель объединенного альтинга объявил заседание открытым, а чуть позже провозгласил:

— В соответствии с вышесказанным объявляю конституцию Республики Исландии действительной.

Затем он позвонил в колокольчик, и на Скале Закона был поднят флаг, тот самый, что развевался там на торжествах в честь тысячелетия альтинга в 1930 году. Звон церковных колоколов гремел в ушах целых две минуты, сливаясь с дождем и шумом воды в Эхсарау.

Но вот колокольный звон умолк, и на время воцарилась тишина. Все во мне трепетало от волнения. Мысль о том, что иноземному гнету пришел конец, что столетия унижений канули в прошлое, настолько завладела всем моим существом, что я едва не прослезился. И все же чего-то не хватало. Чего именно, я бы не мог сказать. Тем не менее слезы к глазам так и не подступили. Правда, я видел, как довольно молодой, но уже занимающий высокий пост чиновник с большими ушами, не обращая ни на кого внимания, усердно вытирал носовым платком веки. Впрочем, кто знает, может быть, он только смахивал с лица слезы неба.

Когда эта незабываемая минута молчания истекла и я уже больше не чувствовал душевного трепета, тридцатитысячная толпа запела гимн. Председатель объединенного альтинга снова позвонил в колокольчик и, как только депутаты и гости уселись, начал свою речь. По ее окончании был избран первый президент Исландии. Одна речь сменяла другую — и на Скале Закона, и позднее, в долине Тингведлир, где многие разбили палатки. Людской поток занес туда и меня. Послушав немного, я стал бродить туда-сюда, от водопада на Эхсарау до Омута Утопленников, до ущелий и кустарников, дошел даже до церкви и первых домов хутора. Раз я даже увидел своего шефа в обществе двух женщин, без сомнения жены и ее матери, но в следующий миг он исчез в толпе. Я не мог ни пробиться к нему, ни окликнуть по имени, хотя он приглашал меня к себе на дачу, куда они переехали накануне. Так я и слонялся среди палаток, рассматривал публику, ораторов, спортсменов, мокрые камни и склоны оврагов, кустарники, на которых только-только начала пробиваться листва, коротенькую травку, клочья тумана в горах. До самого вечера я все слушал шум дождя, свист холодного ветра и грохот водопада, пробовал разобраться в происходящем, но никак не мог прочувствовать величие момента. «День для тебя, словно тысяча лет, и тысяча лет, словно день», — повторял я про себя строки гимна, вопреки ожиданию не ощущая должного подъема.

Не удалось мне прочувствовать торжественность происходящего и на следующий день, несмотря на флаги, бесконечные шествия, вдохновенные речи, произносимые перед зданием Совета министров на площади Лайкьярторг, несмотря на духовые оркестры, эстраду, мужской хор в Концертном саду. Конечно, весь этот праздничный шум, развевающиеся флаги, речи, трубы и литавры захватили меня; но если каждое исландское сердце и вправду горит сейчас патриотизмом и священной радостью, а грудь полнится восторгом, как сказал один из вождей, то я, наверно, был не таким, как другие. Красивые речи произвели на меня куда меньшее впечатление, чем лицо чиновника с большими ушами, которое было гораздо более загадочным перед зданием Совета министров, чем когда он под дождем вытирал веки у Скалы Закона. Может быть, он улыбался про себя? Может быть, посмеивался? Весь его вид — что в цилиндре, что без него — оставался для меня загадкой и преследовал меня во сне и наяву.

Разумеется, я пришел в восхищение от выставки, устроенной по инициативе Комиссии по национальным праздникам в Доме художников, и не мог не написать об этом небольшой заметки, какой бы детской она ни показалась (см. «Светоч» за 1944 г., с. 25). Но все равно чего-то постоянно не хватало. Даже историческая выставка в Гимназии не сумела пробудить в моей душе тех торжественных чувств, которых я жаждал. Если не ошибаюсь, я ходил на эту выставку три раза. До сих пор помню, как в пятом зале — он назывался «Унижение» — я невольно сжимал кулаки и стискивал зубы, и не стыжусь признаться, что едва удерживался от слез, стоя перед картиной «Люди, „Фьольнира“» в шестом зале, который назывался «Рассвет». Но торжество по поводу основания республики 17 июня я почувствовал лишь позднее, в середине июля 1944 года, когда ушел в отпуск.

В один из солнечных дней шеф отослал Эйнара Пьетюрссона с каким-то поручением в город, потом вызвал меня к себе и сказал:

— Паудль, меня только что осенило, что ты ни разу не был летом в отпуске.

— Да, что верно, то верно, — сказал я.

— Чертовская халатность с моей стороны! Надо было мне напомнить! — Нахмурив брови, он полистал иностранный календарь на письменном столе. — Эйнар подождет до августа. Твой отпуск начнется с конца следующей недели. Сколько тебе нужно дней?

— Не знаю, — ответил я с благодарностью в голосе. — Сам решай.

— Неделя? — спросил он. — Десять дней? Полмесяца?

— Около недели, если можно, — ответил я.

— Все в порядке. Скажем, десять дней. Ты скопил какие-нибудь запасы?

Я не понял, что он имеет в виду.

— Конечно, было бы совсем неплохо, если б ты до отпуска перевел два рассказа легкого жанра и несколько анекдотов, — сказал он, черкнул что-то на бумажке и протянул ее мне. — Пускай поместят это внизу, где не так заметно.

Я прочитал:

Внимание!

Просим извинения у читателей за то, что по причине летних отпусков два следующих номера будут короче обычного. Позднее редакция возместит упущенное.

— Ты что там возишься? — спросил шеф. — Дочитал мое обращение к читателям?

Я покачал головой. Мне пришло в голову, что можно было бы пояснить обещание о компенсации: позднее редакция полностью возместит упущенное.

— Вот так, приятель! — оборвал меня Вальтоур и засмеялся. — Те, кто заметит это обращение, изумятся нашей честности, но через полмесяца забудут о ней. Поэтому мы вполне можем экономить в каждом номере страницы четыре. «Обращение» заткнет рты поборникам справедливости, а то ведь начнут вопить: «Журнал сократили, а цену не изменили! Мошенничество!» Вот тут-то мы и сошлемся на обращение, где говорится, что им обещана компенсация, каковую они и получат в виде дополнительной рекламы в рождественском номере!

Я уже собрался бежать в типографию с этой важной бумагой, но шеф остановил меня.

— Сам знаешь, какой от Эйнара толк, — сказал он, поглаживая подбородок. — Нет ли у тебя на примете какого-нибудь умельца, который эти десять дней мог бы пособить с корректурой?

Вопрос застал меня врасплох, и я не мог вспомнить никого подходящего, а Стейндоура Гвюдбрандссона рекомендовать не решился.

— Ладно, найду кого-нибудь. Жаль, Финнбойи Ингоульфссон еще не вернулся из Америки.

— А когда его ожидают? — спросил я.

— Вероятно, не раньше чем через год. — Он перестал поглаживать подбородок и взглянул на меня: — Куда ты собираешься поехать? В Дьюпифьёрдюр?

Я сказал, что надо как следует подумать, куда ехать, ведь этот отпуск свалился на меня так неожиданно…

— Если будешь путешествовать, — прервал он меня, — то я могу по сходной цене достать тебе почти новую двухместную палатку. Один мой родственник — ему уже под восемьдесят — купил ее на празднование основания республики. Потом ему вдруг надоела национальная романтика, а вдобавок начался такой приступ радикулита, что он до сих пор не может разогнуться и проклинает всех и вся, в том числе и палатку. Я думаю, что можно будет достать и примус, котелок и чайник.

И вот я впервые в жизни поехал в отпуск, решив разбить свою недавно купленную палатку в долине Тингведлир и пробыть там с неделю. Не успел еще автобус с ослепительного солнечного света войти в тень крутого берега речки Альманнагьяу, как я увидел несколько военных; мало того, по дороге от Омута Утопленников к гостинице «Валгалла» я разглядел, что военные были не одни. На поросших вереском и мхом лавовых пустошах были и исландские девушки. Неужели присутствие войск распространилось и на этот священный памятник истории народа? — подумалось мне… Я выбрался со своей ношей из полупустого автобуса, как только он остановился перед гостиницей. Положив палатку поверх старенького рюкзака, я взвалил на плечи всю эту тяжесть и зашагал под солнцем, таща в одной руке двухлитровый бидон керосина, а в другой — узел из старого плаща с примусом, котелком и чайником.

Где разбить палатку?

Мне вспомнилось тихое местечко, поросшее травой, где я бродил семнадцатого июня. Я перешел мост через речку Эхсарау у «Валгаллы», а потом двинул по шоссе. И вот, грузно топая, словно вьючное животное, я неожиданно наткнулся на двух военных с девушками, гулявших по обочине дороги. Они шли мне навстречу, громко смеясь. Я сразу узнал одну из девушек: это была не кто иная, как Ловиса, старшая дочь моих квартирных хозяев с улицы Аусвадлагата. Это она весной 1940 года напевала по-немецки мелодию из фильма «Мазурка»: «Ich spür’ in mir, ich fühl’ in dir das gleiche wilde Blut». А немного погодя она уже по-английски распевала «Mother, may I go dancing», «Kiss me good night, sergeant-major» и другие английские и американские песенки, как, например, «Mares eat oats and does eat oats and little lambs eat ivy»[135]. Лолла, подумал я. С американцами!

Я кивнул ей, проходя мимо, но она не удостоила меня вниманием. Я заметил, что американцы были молоды, не старше двадцати пяти, оба офицеры и оба развеселые парни. Отойдя от них на некоторое расстояние, я услыхал:

— Паудль!

Я оглянулся. Лолла, сказав что-то одному из американцев, быстро подошла ко мне.

— Какого черта ты тут шатаешься? — спросила она сердито.

— Шатаюсь? Ничего себе словечко по адресу человека, впервые в жизни вознамерившегося насладиться заслуженным отпуском.

— Мама велела тебе шпионить за мной? — спросила она, сердясь еще больше.

Я призвал в свидетели бога: кто-кто, а я не способен на такое.

— Если будешь шпионить, тебе достанется как следует, — смягчилась она немного. — Обещаешь не ябедничать?

— О чем?

— Что видел меня здесь…

— Разве я проболтался насчет англичанина? — спросил я. — Или, может, их было два?

— Как тебе не стыдно, поросенок ты этакий! — засмеялась она, собираясь вернуться к американцу, который уже начал проявлять признаки нетерпения. — Ты ведь хороший парень, Палли. Не давай матери ничего выудить из тебя. Смотри не проболтайся!

С этими словами она умчалась к своим спутникам, а я потащился дальше с нелегкой ношей за спиной и в обеих руках. Через несколько минут я был уже у речки Никюлаусаргьяу. Там на мосту и на лавовых берегах группа военных и девушек бросала монеты в прозрачную глубину. Одни болтали по-английски, другие громко смеялись и кричали. Проходя по мосту сквозь толпу американцев и девушек и глядя, как блестящая монета погружается на дно, я как никогда ясно почувствовал, что нахожусь в оккупированной стране.

Очевидно, жить здесь в палатке будет невыносимо и днем, и ночью. Не лучше ли податься отдыхать в другое место, где я буду в безопасности от военных?

Не успел я пройти и нескольких шагов, как услышал позади шум автомобиля. Машинально я посторонился, а в следующую минуту пыльная колымага, проехав чуть вперед, остановилась. Из нее вылез стройный мужчина в болотных сапогах и окликнул меня так же, как и Ловиса, дочь моих хозяев:

— Паудль!

Мы были едва знакомы. Мне было известно только, что он пописывает в свободное время. Несколько раз мы встречались в подвальном ресторанчике на улице Ингоульфсстрайти и иногда сидели за одним столом. Однако у меня не возникло ни малейшего желания прочесть его книги. Ведь у него на языке только и были спорт, ловля лосося и форели да разные там блесны, а я в этом плохо разбирался.

— Куда держишь путь? — весело приветствовал он меня.

Я рассказал о своих планах и о разочаровании, вызванном тем, что здесь в Тингведлире полным-полно военных с девушками, и он предложил отвезти меня в хорошее местечко, к своим друзьям на хутор недалеко отсюда.

— На Ведланкатле нам не повезло, и мы как раз едем туда. Надеемся кое-что поймать на спиннинг, и не только мелочь. У тебя спиннинг с собой? — спросил он.

— Нет.

— Могу одолжить, когда приедем.

— Да я, наверное, ничего не поймаю.

— Тогда мы по крайней мере тебя накормим, — сказал он и, повернувшись, к колымаге, объяснил все своему спутнику, а потом помог мне уложить в машину багаж. — Надо думать, нам попадутся гольцы не хуже прошлогодних, — сказал он своему спутнику, когда колымага покатила дальше.

Что случилось? Почему я вскоре ощутил волнение в груди? Палатку я разбил совсем рядом с хутором, на поросшей вереском луговине недалеко от песчаного берега озера. Хозяин с хозяйкой и оба их сына показались мне очень приятными людьми. На зеленом берегу были источники, и по лугу бежали ручейки с журчанием настолько тихим, что его можно было расслышать лишь очень тихими ночами. После дойки старший сын отводил на пастбище двух коров и пятнистого теленка, а собака, высунув язык, носилась за ними. В ложбине росли какие-то цветы, белые-белые, я таких никогда еще не видел.

Что случилось? — опять спрашиваю я себя. Что так тронуло мою душу? Погода?

Ложился я поздно, вставал рано, но всегда высыпался. Ни разу у меня не возникла мысль о переводах, корректуре или суете в типографии. Иногда я засыпал от тихого монотонного журчания источников, иногда — от плеска волн в озере. Однажды я проснулся рано утром от сильного шума прибоя, словно у нас дома в Дьюпифьёрдюре. Ветер был до того сильный, что на волнах появились белые гребешки. Я было испугался, что палатку сорвет, но потом снова улегся, свернувшись калачиком в теплом спальном мешке, и долго в полусне слушал вой ветра и шум волн.

К рассвету шторм стих. Проливной дождь перешел в холодную изморось, но к полудню давление упало. Белые барашки исчезли, в спокойной глади озера отражались окутанные туманом горы и голубое небо с сияющим солнцем.

В целом мне везло с погодой во время первого летнего отпуска, как бы она ни влияла на мое настроение. И как мне было хорошо в этих красивых местах, у этих дружелюбных людей. Иногда мы с хозяином выезжали на лодке проверять сети. Иногда забавы ради я предпринимал неуклюжие попытки наточить косу: дескать, вот какой я никудышный косарь. Два сухих дня я помогал хозяевам убирать сено и складывать его в сарай. А они платили мне за это хорошим отношением. На хуторе все было чисто и ухожено, все прямо дышало аккуратностью. Хозяин показал мне несколько поделок из дерева, вырезанных им весьма искусно зимними вечерами. Он не отличался разговорчивостью, но я сумел выведать у него, что он не только собирается поправить дела и расширить угодья, а также приобрести в самом скором времени косилку, но одновременно планирует вырезать еще несколько вещичек из дерева и по возможности увеличить домашнюю библиотечку. Хозяйка полностью поддерживала эти планы. Ей тоже хотелось, чтобы у сыновей было побольше хороших книг. Поэтому она просила мужа смастерить зимой книжную полку и украсить ее резьбой.

Чем я еще занимался? Наслаждался красотами природы, не уставая смотреть на горы и озеро, на облака, на кустарники, на птиц. Я то бродил у озера, то поднимался на длинный холм над усадьбой, гуляя по вересковым пустошам за холмом, или же перебирался через еще один каменистый холм и спускался в заболоченную долину, где жили разные болотные птицы. А порой заходил еще дальше, к тихому озерку с зелеными берегами, где поморник, сидя на гнезде, встречал меня криками «эу-эу». Я садился на кочку и смотрел на это озерко, затерянное у самых гор, на болота, опоясывающие его. Поморник умолкал, не слышалось и блеяния овец вдали. Все было удивительно тихо и даже таинственно — может быть, из-за тумана, окутывающего горы и холмы. Казалось, этот край все время спрашивает: кто ты? Откуда ты? Куда идешь? Что тебе нужно от каменистого края, который долгими зимами изо всех сил сопротивляется осенней тьме и морозу? Какое у тебя, выуживающего анекдоты из старых календарей, может быть ко мне дело? Ты вправду боишься меня, моей каменистой почвы, тумана в моих горах, моей тишины и пустынного спокойствия? Что знаешь ты о льде и пламени? О суровой зиме? О моей борьбе за жизнь? И о жизни и борьбе народа, взращиваемого мною вот уже тысячу лет?

Наутро погода была такая же — вялая духота, временами моросил дождик. Стоя у дороги, я вдруг увидел подъезжающий автобус. Невольно я поднял руку, автобус остановился. Через минуту я уже сидел внутри, охваченный непреодолимым стремлением побывать в Тингведлире. Я предполагал, что там мало людей в будний день, да еще в дождливую погоду. Уж сейчас-то я буду избавлен от военных и их подружек. И на этот раз вышло, как я загадал.

Я не заметил почти никаких признаков человеческого присутствия, не говоря уж о присутствии войск, пока бродил по этим легендарным местам, словно разыскивая какую-то потерю. Я бродил среди развалин каких-то построек на берегу Эхсарау, где издавна рос подмаренник, борясь за жизнь среди камней, и где у заботливой пчелы было еще много дел. Я обошел весь восточный берег речки Альманнагьяу, побывал на Скале Закона, где, как гласит незабываемое стихотворение, «со всей страны сливаются потоки воедино». Потом я уселся на мох и долго смотрел на Омут Утопленников, пока не поймал себя на том, что начал прислушиваться, будто мог услышать не только журчание реки, но и эхо рыданий и криков женщин, которых в минувшие века приводили сюда на казнь. Я прошел к водопаду на речке Эхсарау, потом еще дальше, но тем не менее не сориентировался, нахожусь ли я у речки Стеккьяргьяу или действительно вижу перед собой Скалы Висельников. Я понял, что очень плохо знаю эти места, когда так и не сумел найти ущелье Бреннугьяу, где людей сжигали на кострах за колдовство. И едва ли мне удастся без чужой помощи отыскать Лобное место, где палачи по приказу исландских старейшин и иностранных властей секли виновных и рубили головы. На этот раз я решил бросить блуждания по славным местам и местам казни и повернуть назад. На шоссе остановлю машину, если повезет, а если нет, доберусь до палатки на своих двоих.

Туман все так же висел над этими прекрасными горами, которые осенью 1940 года казались мне храмами. Временами накрапывал теплый дождь, видимо не мешавший птицам — по крайней мере и кроншнеп, и дрозд пели как ни в чем не бывало. Летнее убранство земли — мхи, кустарники и травы — тоже наслаждалось теплой небесной влагой, которая смывала с растений пыль, возвращая им свежесть и яркость. Я подумал, что погода в самый раз для косьбы. Вот вернусь сегодня вечером на хутор и сразу возьмусь за косу. К утру, глядишь, прояснится, и можно будет ворошить сено. Крестьянин — опора сельского хозяйства, сельское хозяйство — опора страны, подумалось мне, и тут я вспомнил слова одного хорошего поэта, который выше других оценил красоту здешних мест. Он писал о своих друзьях, о цветах, о жизни рабочего люда, трудящегося в поте лица своего день за днем и год за годом: плавает среди пены морской, косит под солнцем палящим, гнет спину под звездами. Разве можно понять красоту и загадочность этого края, не зная его истории, не зная его величия, тревог и страхов?

Не в силах встать и уйти, я все сидел и смотрел на туманные горы, на крутой склон ущелья, на лаву, кусты, воду.

Кто я такой? Откуда я? Куда держу путь?

Домой…

Куда домой?

Домой в свою палатку!

Когда я вернулся, братья так обрадовались, что у меня потеплело на душе.

Короче говоря, во время летнего отпуска не произошло ничего такого, что стоило бы записать. Но случилось кое-что, чего не выразить словами. Что-то изменилось в моей душе, изменилось раз и навсегда.

6

Незаметно подошло осеннее равноденствие 1944 года, и я заметил, что споры о всенародных делах получили новый толчок. Кругом говорили, что дни внепарламентского правительства сочтены и скоро будет образовано парламентское правительство из представителей трех партий, в том числе из красных, одержавших серьезную победу на выборах. Сначала Эйнар Пьетюрссон отказывался верить этим слухам, считая абсолютно немыслимым, чтобы, как он выразился, ответственные руководители государства пошли на поводу у безответственных фанатиков, большинство из которых страдают каким-нибудь комплексом, особенно комплексом неполноценности. Однако шеф воспринял этот слух совершенно спокойно, заметив, что он не лишен оснований, и велел Эйнару придержать язык и помнить, что акционеры общества «Утренняя заря», финансирующего «Светоч», не хуже Эйнара знают, с кем следует вступать в коалицию, а с кем нет.

Подвальный ресторанчик на улице Ингоульфсстрайти гудел от досужих предсказаний и гипотез. Один картавый умник заявил как-то, ссылаясь на якобы достоверные источники, будто два большевистских лидера провели сепаратные переговоры с крупными промышленниками и пытались склонить их к сотрудничеству, обещая вечную поддержку, если они согласятся сформировать правительство, которое обновит и увеличит рыболовный флот. Другой умник вскоре после этого сообщил, что траулеры за границей вот-вот будут закуплены, ведь три партии уже начали борьбу за министерские кресла, в том числе за кресло министра иностранных дел. Только я стал прислушиваться, как третий умник, веселый розовощекий мужчина, поклялся, будто бы главный организатор предвыборной кампании консерваторов, управляющий Бьярдни Магнуссон, у него на глазах в полночь в вестибюле гостиницы «Борг» обнимался с красным историком, а потом они, шатаясь, вместе брели по улице, распевая студенческие песни «Горы — любовь моя», «Зимние сумерки» и, конечно, «Не подводи страну родную, а напейся лучше вдрызг». Сам я высказывался не больше, чем обычно, но подумал, что последнее событие, может, и впрямь имело место. Так как накануне вечером мой квартирохозяин после трехдневного приступа подагры, который, кажется, сильно подействовал на настроение фру Камиллы, печально напевал по-немецки: «О alte Burschenherrlichkeit». Жизнелюбивый умник в подвальном ресторанчике на Ингоульфсстрайти сделал из пения и объятий консерватора и красного историка вывод о том, что консерваторам и радикалам удалось прийти к соглашению.

Если не ошибаюсь, именно в тот день меня ожидал большой сюрприз: едва я вышел из кофейни, собираясь вернуться в редакцию «Светоча», из соседнего дома появился мужчина с кожаным портфелем в руке и с сигаретой в углу рта. На нем было модное коричневатое пальто, чуть ли не верблюжьей шерсти, и начищенные до блеска полуботинки. Это был Гулли, мой бывший сотрапезник, или, вернее, Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон, рейкьявикский торговец оптом и в розницу.

— Гулли! — окликнул я.

— О, привет! — произнес он с сильным американским акцентом. — Что скажешь хорошего?

— Вернулся, значит?

— Йес, сэр. Так оно и есть, — сказал он и добавил по-английски: — Живой и невредимый, старина.

— Когда ты приехал?

— В начале месяца.

— Не страшно было на море?

— Ну, мне лично — нет. А вот жена боялась, — ответил он, мешая исландские слова с английскими. — Конечно, сейчас плавать опасно, хотя мы и были в конвое. Море кишело подлодками, которые то и дело топили суда.

— Вам повезло, что вы остались в живых, — сказал я.

Гулли вынул изо рта сигарету и стряхнул пепел жестом подлинного гражданина мира.

— Пора им кончать эту проклятую войну. Мне ведь нужно назад в Нью-Йорк.

— Когда?

— После рождества.

— Ты что, того? — удивился я. — Зачем?

— Тайна, дружище. Секрет. Бизнес.

— А твоя жена…

— Нет, она останется дома. Через месяц мы ждем первенца.

— Поздравляю!

— Thank you, sir[136].

— Не стоит тебе так рисковать снова, — сказал я. — Ну, как было в Америке?

— Превосходно. Просто превосходно. Надо бы и тебе съездить туда. Я сразу легко сориентировался в Нью-Йорке и чувствовал себя на Манхаттане как дома. Но жене все было не по нраву. Чуть не умерла со скуки.

— Да, это уже хуже.

— Тебе бы подняться на крышу небоскреба Эмпайр-Стейт-Билдинг. Побывать на Уолл-стрит, дружище, и сходить в зоопарк.

— С этим придется подождать, — сказал я. — Помнится, перед отъездом в Америку ты говорил о лицензии на торговлю. Тебе удалось раздобыть ее?

Гулли самодовольно прищурился, но все же снизошел до меня.

— Так ты, значит, не занялся торговлей?

— Нет.

— Тогда почему ты спросил о лицензии на торговлю?

— Просто так.

Он неопределенно покачал головой, но дал понять, что жаловаться ему нечего: Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон, торговец оптом и в розницу, еще всех удивит. Кроме того, ему надо прощупать директоров банков на предмет возможного создания еще одного предприятия.

Меня разобрало любопытство: что за предприятие?

— Top secret[137], — ответил он. — Акционерное общество. Может быть, ты такой состоятельный, что хочешь вступить в него?

— Ну что ты, что ты, — сказал я.

— Ничего, ничего, дружище. Я тоже спросил просто так, как и ты.

В этот момент какой-то человек, поравнявшись с нами, воскликнул, точь-в-точь как и я чуть раньше:

— Гулли! Вернулся!

— Йес, сэр;—ответил Гулли, — живой и здоровый. — И он увел с собой этого мужчину, махнув мне рукой на прощанье. — До свиданья, дружище! Пока!

Насколько я помню, новое правительство приступило к своим обязанностям в первый день зимы. Это было трехпартийное правительство, в которое вошли коммунисты. В то время из-за трехнедельной забастовки типографских рабочих газеты не печатались. На следующий день после смены правительства я один сидел в редакции «Светоча», когда с улицы зашел шеф.

— Трудолюбия тебе не занимать, Паудль, — сказал он приветливо. — Чем ты занимаешься сейчас?

Я сказал, что перевожу последнюю главу детективного романа, а после этого подберу несколько анекдотов.

— Эйнар приходил сегодня?

— Заглянул один раз, а потом ушел на встречу с каким-то американцем.

— На сколько номеров у нас хватит материала?

— По крайней мере на три, — сказал я. — А что, разве забастовка заканчивается?

— Надо полагать, — ответил он и, сняв шляпу и пальто, направился к себе в кабинет. — Если она не кончится, то хорошего не жди.

Несмотря на забастовку печатников, он явно был в хорошем настроении, насвистывал то одну, то другую мелодию, по-видимому успевая заодно просматривать газеты или книги, потому что я долго слышал шорох бумаги. Но вот на несколько минут все затихло, а потом он вышел ко мне, уселся на стул Эйнара Пьетюрссона, выстукивая рукой по столу ритм вальса.

— Ты себе не даешь отдыха, Паудль.

Не помню уже, что я ему ответил.

— Все кропаешь да кропаешь.

Я смотрел то на английский детектив, то на рукопись.

— И все же ты очень недоволен «Светочем»!

Я сделал большие глаза, не понимая, куда он клонит.

— Можешь не говорить ничего, мой мальчик, — продолжал он. — Ты всегда был недоволен журналом. Но работа от этого не страдала, так что я не жалуюсь. И до некоторой степени ты прав.

Я по-прежнему не знал, что сказать.

Шеф поднялся со стула и принялся расхаживать по комнате.

— Шутки ради я сейчас просмотрел подшивки нашего журнала за два последних года, сорок второй и сорок третий. Надо бы постараться улучшить не только содержание, но и внешний вид журнала. Но с этим придется подождать до переезда в новое помещение. Да и Финнбойи Ингоульфссон должен вернуться.

Я снова подал голос:

— Когда же мы переезжаем?

— Следующей осенью. В сентябре.

— А когда возвращается Финнбойи?

— Самое позднее — следующей осенью. По крайней мере так я понял из его последнего письма.

Недавно я опять имел случай убедиться, что Вальтоур относится к Финнбойи Ингоульфссону почти с отеческой заботой. Невольно подслушал, как шеф разговаривал по телефону с акционерами «Утренней зари» о том, что этому его протеже нужно сейчас послать денег, чтобы он мог окончить институт журналистики, лучший в США. Шеф не скупился на похвалы этому одаренному парню, из которого может выйти журналист с мировым именем. И все же, несмотря на обычные славословия, мне показалось, что в его голосе не слышно былого энтузиазма. Причина этого оставалась для меня загадкой.

— Ну и упорство, — сказал мне шеф. — Сколько тебе еще осталось переводить?

— Около страницы, — ответил я.

— Прервись на минутку. Мне пришла в голову одна мысль.

Я отложил авторучку.

— Хочу поручить тебе усовершенствовать журнал, как только мы разделаемся с запасами.

Расхаживая по комнате, он объяснил, что дает мне почти полную свободу в выборе рассказов для перевода. Но каждый четвертый рассказ должен быть про любовь — так хотят читатели. Политики в журнале по-прежнему не будет. В этом он смело полагается на меня, сторонника нейтралитета. Далее, мне предоставляется право подбирать материалы по исландской культуре. Но исландская поэзия и проза останутся его собственной вотчиной.

— Ну что скажешь? — спросил Вальтоур. — Доволен?

Я поблагодарил за доверие и одобрил его план. Мне было особенно по душе, что теперь я смогу самостоятельно отбирать для публикации три рассказа из четырех.

— Ну вот, Паудль, я ведь не так глуп, как ты думаешь, — сказал он удовлетворенно. — Остается только выяснить, что думают об этих переменах читатели, а мы обязательно учтем их просьбы и пожелания. Не забывай, в читательских письмах все еще есть просьбы о публикации Эйлифса. Намотай это на ус! — сказал он с усмешкой, после чего закрылся в своем кабинете.

Я вернулся к переводу, но никак не мог сосредоточиться. Мысли уже были заняты любимыми иностранными прозаиками, мастерами короткого рассказа. Кроме того, я раздумывал над неопределенным замечанием шефа насчет Арона Эйлифса. Когда перевод приблизился наконец к завершению, Вальтоур открыл дверь и, снова усевшись на стул Эйнара Пьетюрссона, в глубокой задумчивости забарабанил пальцами по столу.

— Паудль, — сказал он после долгого молчания. — Как тебе нравится название «Эльдорадо»?

— Эльдорадо… Разве это не страна золота, страна грез, иллюзий и блаженства?

— Я не просил тебя переводить. Я спросил, как тебе нравится это название, — сказал он с некоторым нетерпением. — Например, для предприятия.

— Исландского?

— Да.

— Это название не исландское, — сказал я.

— Я знаю, но тебе нравится, как оно звучит?

— Конечно, звучит по-испански.

— То-то и оно, — кивнул шеф. — Послушай, сколько ты за год изнашиваешь кальсон?

Я ожидал чего угодно, но только не такого вопроса. На что он намекал? Куда клонил? Я честно признался, что никогда не вел счета изношенным за год кальсонам, но по зрелом размышлении пришел к выводу, что в среднем получается две пары.

— А фуфаек?

— Тоже две.

— А имеешь ли ты представление о том, сколько трико изнашивают за год женщины?

— Нет. Это много от чего зависит, например от материала и от телосложения, — ответил я, едва скрывая удивление.

— Сколько нас, исландцев? Сколько женщин и сколько мужчин?

— Лучше всех это знает Статистическое управление, — ответил я.

— Совершенно верно. Статистическое управление. — Он взглянул на часы. — Пожалуй, поздно звонить туда сейчас. Напомни-ка мне об этом завтра.

— Паудль, окажи мне услугу, — сказал он, надевая шляпу. — Спроси своих знакомых обоего пола, сколько в среднем они изнашивают нижнего белья.

С этими словами он вышел на улицу прежде, чем я успел раскрыть рот. Теперь при переводе последней страницы романа мне пришлось напрячься вдвойне, так как загадочная просьба шефа окончательно выбила меня из колеи. Закончив перевод, я бросил рукопись в ящик стола, а потрепанный оригинал — в корзину для бумаг и несколько минут размышлял о том, что связывает среднегодовой износ кальсон и планы усовершенствования «Светоча». Что это вообще за чертовщина такая? Что мне теперь делать? Неужели он действительно хочет, чтобы я ничтоже сумняшеся выспрашивал у людей, сколько они за год изнашивают кальсон? Какое ему до этого дело и кого я должен опрашивать? В среднем, сказал он, но где проходит граница между носкими кальсонами из исландской шерсти и импортными хлопчатобумажными кальсонами, из которых одни были добротными, а другие расползались за довольно короткий срок? Какое будет лицо у Стейндоура Гвюдбрандссона, если я задам ему подобный вопрос? Или у моих сотрапезников, умников из подвального ресторанчика на улице Ингоульфсстрайти? Или у управляющего Бьярдни Магнуссона и фру Камиллы? Бог ты мой! Что скажет фру Камилла, когда узнает, что я донимал ее дочерей, Ловису и Маргрьету Йоуханну, расспросами о среднегодовом количестве изношенных трусиков? Меня по праву примут за сумасшедшего и как минимум выставят за дверь! И все равно я не представлял себе, как отказаться от выполнения просьбы шефа, который и всегда-то хорошо ко мне относился, а сейчас и вовсе проявил полное доверие.

Со вздохом я надел пальто и уже собирался снять с вешалки шляпу, когда появился мой коллега Эйнар. Он сообщил, что забастовка печатников вот-вот окончится, и хотел сесть за машинку, чтобы отстукать очередные заметки Сокрона из Рейкьявика.

— Эйнар, — сказал я, — сколько ты изнашиваешь в год кальсон?

— Почему ты спрашиваешь?

— Так просто. Мы только что обсуждали…

— С шефом?

— Да.

— Сколько лично я изнашиваю кальсон?

— Нет. Мы обсуждали, сколько люди в среднем изнашивают в год.

— Почему вы задумались над этим?

— Из любопытства.

— Гм. Не знаю, сколько я изнашиваю в год. — Он перестал смотреть на меня во все глаза и сел.

— Может быть, две пары?

— Не знаю, и все тут. Нижнее белье мне всегда покупает мать, — сказал, он, вставляя бумагу в машинку. — Думаю, мало кто способен дать точный ответ.

Мой коллега говорил дело. Я попрощался и вышел из редакции, а он, наморщив лоб, принялся печатать очередное послание Сокрона из Рейкьявика. Вместо того чтобы покорпеть над справочниками в Национальной библиотеке, я долго шатался по улицам. Но даже потом, в ресторанчике на Ингоульфсстрайти, мне не пришло в голову ни одной конструктивной мысли. Опрашивать других я просто не решился.

На следующий день решение пришло само, в образе Гулли, шедшего мне навстречу в верблюжьем пальто и деловито размахивающего коричневым портфелем из толстой кожи.

— Привет, дружище. — Он явно торопился куда-то. — Что новенького?

— Ничего, — сказал я и, так как Гулли уже проходил мимо, поспешно схватил его за рукав. — Хотел спросить тебя кое о чем. Сколько кальсон ты в среднем изнашиваешь за год?

Перестав размахивать портфелем, он резко остановился и посмотрел на меня таким тяжелым взглядом, что мне стало не по себе.

— Я не имею в виду тебя лично, — быстро добавил я. — Просто меня занимает вопрос о том, сколько в год изнашивают мужчины, ну и, соответственно, женщины тоже.

— Та-ак, — протянул он. — А почему ты спрашиваешь?

— Из любопытства.

— Кто-то проболтался, — сказал он, сверля меня глазами, как полицейский. — Ты знаешь что-нибудь об «Эльдорадо»?

— Эльдорадо — это фантасмагория, — сказал я удивленно. — Несуществующая страна золота и драгоценных камней в Южной Америке…

— Ты знаешь что-нибудь о моем акционерном обществе? — перебил он. — Об «Эльдорадо», фабрике нижнего белья, которую я собираюсь создать?

Тут я и понял, что к чему, — и словно гора с плеч: если шеф еще будет наводить справки об износе кальсон, я без колебаний отошлю его к Гвюдлёйгюру Гвюдмюндссону, торговцу оптом и в розницу.

В первом послании Сокрона из Рейкьявика, опубликованном по окончании забастовки печатников, среди философских рассуждений автора о забастовках и их причинах была, в частности, следующая сентенция: «Добиваться повышения зарплаты — еще мало. Мы должны знать, как мы ее расходуем. Многие ли, например, знают точно, сколько кальсон они изнашивают в год?»

7

Однажды вечером я зашел в библиотеку, где вообще бывал довольно часто. Помнится, нужно было вернуть два романа. С другой стороны, я очень хотел подыскать несколько иностранных сборников коротких рассказов, чтобы предложить читателям «Светоча» образцы настоящей литературы.

Я уже довольно долго изучал книги на полках, когда на меня вдруг нахлынули воспоминания о моей комнатушке, о холодном январском дне 1940 года, о полученном мною письме, о зеленом доме на углу улицы Сваубнисгата и переулка Киркьюстигюр, о мемориальной церемонии в Соборе, о Празднике республики в долине Тингведлир и о демонстрации в Рейкьявике на следующий день. Среди толпы в Тингведлире я дважды видел Хильдюр Хельгадоухтир в белой студенческой фуражке. Она была там с матерью и братом, а на демонстрации 18 июня она была с подругой, светловолосой и коренастой, по-видимому, они учились в одном классе. Сейчас она стояла рядом со мной, листая одну книгу за другой. Она показалась мне бледнее, чем раньше, и по контрасту ее каштановые волосы выглядели совсем черными. Она и виду не подала, что заметила меня. А пока я собрался заговорить с ней, нас оттерли друг от друга, и я, выбрав несколько сборников, направился к библиотекарю. Пойти домой и засесть за чтение или вернуться в редакцию и поработать там некоторое время? Я медлил, стоя в коридоре библиотеки. Дело шло к десяти часам. Читатели скоро разбредутся кто куда. Наконец я тоже вышел на улицу и задержался у подъезда, раздумывая о том, куда пойти и чем заняться.

Домой? Зайти в «Скаулинн» выпить кофе? Или немного поработать в редакции?

Хильдюр Хельгадоухтир взяла, как и я, две книги. Заметив меня у выхода, она кивнула, и я протянул ей руку.

— Здравствуй, — сказала она просто.

— Поздравляю, — сказал я.

Она сделала большие глаза.

— С аттестатом зрелости, — пояснил я.

Она усмехнулась.

— Аттестат зрелости!

— Я читал в какой-то газете, что ты получила премию. За сочинение.

— Ничего особенного там не было! — вежливо улыбнулась она и, похоже, хотела уйти.

— Не хочешь ли выпить чашечку кофе? — спросил я. — Например, в «Скаулинне»?

— Спасибо. Я тороплюсь домой.

— Можно я провожу тебя немного? — предложил я.

Холодный ветер дул нам в лицо, пока мы шли к зеленому дому на углу Сваубнисгата и Киркьюстигюр. — Ты учишься в университете?

Она покачала головой.

— Я работаю в конторе, и дома дел тоже предостаточно. Мама тяжело болела, но сейчас уже поправляется.

— Собираешься учиться дальше? — спросил я.

— Да, — ответила она коротко. — Если все будет хорошо.

— Здесь или за границей?

— Надеюсь, здесь, но это пока только планы.

Разумеется, она изменилась. Из подростка превратилась в молодую женщину. Правда, перемены в ней не поддавались четкому определению. Голос, например, был уже не столь задорным, он стал гораздо более бесстрастным, а может, это строгая сдержанность гасила и задор, и теплоту, и недовольство. Наверное, тяжело переживает гибель отца, подумал я, но не решился выразить соболезнование. Потом вспомнил ее деда, к семидесятилетию которого зимой 1940 года написал несколько строк. На мой вопрос о нем она сказала, что он умер. Я пробормотал, что мне очень жаль, но Хильдюр, быстро взглянув на меня, спросила:

— Разве это не закон природы? Он был очень стар, ведь давно перешагнул за семьдесят.

Я обратил внимание, что на руках у нее розовые перчатки, совсем как в 1940 году. Некоторое время мы шли молча, потом она спросила, по-прежнему ли я работаю в еженедельнике «Светоч».

Я кивнул и рассказал, что планируется обновление журнала.

— Давно пора! — усмехнулась девушка.

Я почувствовал себя школьником, которому сделали выговор. Когда показался зеленый угловой дом, Хильдюр снова нарушила тягостное молчание, спросила, живу ли я на улице Аусвадлагата.

— Да, — ответил я.

Откуда она знает мой адрес? Помнить его она не могла. Вероятно, кто-то из одноклассников, знавший дочерей Бьярдни Магнуссона, упомянул о нем. Она подтвердила мое предположение насчет дочерей Бьярдни-вербовщика, как она выразилась.

— Он же управляющий, — сказал я.

— А еще его зовут Вербовщиком. Вербовщиком голосов. Может быть, это некрасиво, как по-твоему?

В ее безучастном, даже тусклом голосе вдруг проскользнула ирония. Я так удивился, что не мог вымолвить ни слова. Да, действительно, с приближением выборов Бьярдни Магнуссон всегда становился вербовщиком голосов и запускал свои должностные обязанности. Но мне не хотелось ни насмехаться над моим квартирным хозяином, ни критиковать его за занятость общенародными делами. «Дочери Бьярдни-вербовщика»… не было ли в ее голосе издевки или какого-то иного оттенка? Может, я ослышался?

— Ну, вот я и пришла, — сказала она, останавливаясь на тротуаре перед зеленым домом. — К сожалению, не могу тебя пригласить. Так уж получается.

— А я и не ожидал приглашения, — пробурчал я, глядя на часы в свете уличного фонаря. — Мне надо поскорее домой, просмотреть эти книги.

— Но ты вроде собирался в «Скаулинн»?

— Нет, это не обязательно.

— Жалко, что я не могу пригласить тебя на чашку кофе, — сказала она.

— Ничего страшного. Я только хотел поговорить с тобой немного и выяснить небольшое недоразумение.

Хильдюр удивленно уставилась на меня, и я напомнил, что однажды она назвала меня Студиозусом, но это не соответствовало действительности. Ведь стихи в «Светоче» за этой подписью были не мои, а чужие. Сам я давно перестал сочинять стихи.

Молчание.

— Если я и назвала тебя Студиозусом, то чтобы подразнить, — сказала она наконец, и выражение ее лица так потеплело, что я даже вздрогнул. — Прости, — продолжала она, снимая розовую перчатку, — прости, что назвала тебя Студиозусом!

— Нечего тут прощать, — пробормотал я, удивляясь, какая у нее холодная рука. — До свидания.

Если мне не изменяет память, я держал ее руку в своей чересчур долго. Может, потому, что рука была очень холодная, а может, ее пальцы реагировали иначе, чем зимой 1940 года.

— Всего хорошего, — улыбнулась она, входя в дом. — Желаю успеха в обновлении журнала.

Я не пошел мимо дома 19 по улице Сваубнисгата, где сочинил для Хельгадоухтир стихотворение к юбилею ее покойного деда Торлейвюра Эгмюндссона, а зашагал через мост к Озерцу. Ветер стал как будто еще пронзительнее. Должно быть, градусов семь-восемь мороза, подумал я. Как же, наверно, мерзла Хильдюр, ведь она так легко одета. Я был недоволен собой, своим глупым поведением. Зачем нужно было заставлять девушку в такой холод идти домой пешком? Зачем во что бы то ни стало нужно было выяснять, почему на пасху 1940 года она назвала меня Студиозусом, автором текстов к танцевальным мелодиям? «Доброй ночи, Студиозус!» — сказала она тогда. Что мне в ее ошибке? Почему я давным-давно не поправил ее, раз мне было не по душе, что она перепутала меня со Студиозусом, с моим знакомым Стейндоуром Гвюдбрандссоном?

Ночь была ясная, на небе ни облачка, только россыпь звезд да месяц на ущербе, но я не обращал внимания на всю эту красоту. Как я уже говорил, я спустился к Озерцу и направился дальше по улице Скотхусвегюр. Если память мне не изменяет, я шагал по улице Тьярднаргата, когда увидел впереди двух парней. Навстречу им из-за угла вышли двое солдат, остановились, поравнявшись с парнями, и в мгновение ока с кулаками набросились на них. Один из парней как подкошенный рухнул на землю, а другой кое-как пытался защищаться. В эту минуту подъехала какая-то машина. Едва она затормозила, солдаты со смехом бросились наутек и пропали во тьме за углом кладбищенской стены. Я подошел к парням одновременно с тремя крепкими мужчинами, выскочившими из машины. Сбитый с ног пытался встать. Выглядел он ужасно: под глазом синяк, губы разбиты, из носа текла кровь. Другой парень отделался мелкими ссадинами.

— Что случилось?

— Эти мерзавцы спросили, сколько времени, и бросились на нас, когда Бьёсси посмотрел на часы!

— Американцы?

— Да.

— Пьяные?

— Да не похоже.

— Эта «игра» уже вошла у них в привычку, — сказал один из троих, носовым платком вытирая кровь с лица парня. — Безобразие! Сейчас же едем прямо в полицию и подадим жалобу на этих негодяев!

— Стоит ли?

— Это наш долг, — решительно ответил автомобилист, попросив второй платок. — Тебе надо к врачу, голубчик! Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

Все пятеро уселись в машину и уехали, а я уже не рискнул идти дальше по этим безлюдным местам и сделал крюк, твердо решив избежать встречи с солдатами. Ежели что, перемахну через низкую изгородь — и вниз к Озерцу.

К счастью, до самого дома Бьярдни Магнуссона мне больше не встретилось ни одного солдата. Я так испугался, глядя на окровавленное лицо, парня, что, когда у дома Бьярдни остановилась военная машина, у меня сильно забилось сердце и я на всякий случай приготовился бежать куда глаза глядят. Дверца открылась, и из нее вылез рослый мужчина в форме офицера американской армии. Он придерживал дверцу, пока из машины не вышла нарядная девушка. Мужчина склонился перед ней, взял ее руку, словно актер в кино, и поднес к губам, поклонившись еще раз. В это время я и поравнялся с ними. Зря я боялся: девушка была Ловиса, дочь моих хозяев.

«Вот как она прощается с дружком в десяти метрах от родительского дома», — сказал я себе. Машина между тем уехала, стук каблуков Ловисы приближался.

— Ты что тут подсматриваешь? — спросила она подозрительно.

— Домой иду, — ответил я и, не удержавшись, добавил: — Это не тот, что был с тобой в Тингведлире?

— Молчал бы уж, бесстыдник!

— Не забывай, от людей не утаишься!

— Ну и что такого? Нельзя покататься с воспитанным мужчиной?

— Цыплят по осени считают, — сказал я.

— Вечно ты со своими пословицами!

Мы подошли к дверям дома ее родителей, и я уже хотел повернуть ключ, как она, хихикнув, шепнула мне на ухо:

— Он очень богатый!

Вечером следующего дня город облетело известие о том, что немецкая подводная лодка потопила где-то у полуострова Гардскайи транспорт «Годафосси». Транспорту, шедшему с грузом из Нью-Йорка, оставалось два часа до Рейкьявика, когда в него попала торпеда. Эта новость не была взята с потолка: из команды и пассажиров погибли двадцать четыре человека.

Двадцать четыре.

Как и многим, мне стало тревожно. Я уже начал думать, что кровопролитию настал конец, но война, по-видимому, вспыхнула с новой силой. Безжалостный бог войны вновь отнял у нашего маленького народа несколько жизней, коварно подкараулив и ввергнув их в пучину смерти.

8

Хотя я не могу похвастаться тем, что до сих пор излагал события в строго хронологическом порядке, мне самому удивительно, как это я, дойдя до этого места, вспомнил последний этап в жизни владелицы столовой Рагнхейдюр. Взявшись сейчас за авторучку, я вдруг зримо представил себе рекламные объявления на английском языке, которые по ее просьбе заказал в 1940 году: FISH AND CHIPS, RHUBARB PUDDING WITH CREAM OR MILK, CAKES AND ALE, ICELANDIC BEER. Эти объявления не только возымели желаемый результат, но их притягательная сила намного превзошла все ожидания Рагнхейдюр. Завсегдатаям-исландцам пришлось потесниться перед английскими военнослужащими. Полтора года англичане собирались в ее столовой. Оставляя без внимания тонюсенькое печенье и лимонад, они отдавали должное жареной треске и картошке, наворачивали густую кашу с ревенем, пили безалкогольное «Пиво Эгиля Скаллагримссона», болтали или пели хором. Если я и навещал Рагнхейдюр, чтобы узнать, как идут ее дела, то дальше дверей мне проникнуть не удавалось. Каждый раз я несколько минут вглядывался в синий дым, прислушиваясь к болтовне, смеху или песням наших защитников. Некоторые из этих песен я еще помню — одни целиком, другие частично. Они доносятся до меня издалека, словно эхо, так и слышу:

I’ve got sixpence,

jolly, jolly sixpence,

I’ve got sixpence

to last me all my life.

I’ve got tuppence to spend

and tuppence to lend

and tuppence to send home to my wife.

Солист продолжает:

No cares have I to grieve me,

no pretty girls to deceive me;

I’m as happy as a king, believe me,

as I go rolling home.

А остальные подхватывают:

Rolling home, rolling home,

rolling home, rolling home,

by the light of the silvery moon.

Happy is the day

when a soldier gets his pay,

rolling, rolling, rolling, rolling home.[138]

Иногда эхо прошлого доносит до меня визг и крики — это когда наши защитники приставали к пухленькой официантке. В следующий миг я вижу, как Рагнхейдюр, хозяйка столовой, проплывает с целью инспекции сквозь табачный дым, краснолицая и потная во всей этой суматошной неразберихе, с большим кошельком на поясе, а в это время на кухне Богга резко обрывает пение, занятая мытьем посуды или готовкой, и вздыхает:

— Как же это поется? Ах да, ля-ля, ля-ля.

Не раз до меня доходили сплетни о том, что в столовой у Рагнхейдюр процветает распутство, но мне кажется, эти слухи не имеют под собой никакого основания.

Я был совершенно огорошен, когда Рагнхейдюр позвонила в редакцию и попросила меня помочь ей выучить числительные на языке защитников. Потом она позвонила снова: на этот раз ей понадобилось выяснить, как будет по-английски «теософия» и «перевоплощение», а также «помни, что тебе говорила мать» и «подумай о своей матери». В меру своих сил я старался помочь ей, и она по телефону повторяла за мной эти слова много раз. Наконец она доверительно сообщила мне, что через несколько дней получит в долг исландско-английский словарь — правда, неизвестно, сумеет ли она им пользоваться.

Когда я опять заглянул к ней в столовую, мне стало ясно, зачем ей понадобились эти знания. Официантки у нее были удивительно похожи друг на друга, и ни одна не оставалась больше полугода, по разным причинам. Это были довольно некрасивые, но милые блондинки с пышными формами. Стоило бросить на них взгляд, как они тотчас начинали хихикать, будто от щекотки.

Можете представить себе, что с ними было от легкого прикосновения кончиком пальца. Как только они начинали визжать и хихикать, тут же появлялась Рагнхейдюр, которая, указывая перстом на виновника, произносила по-английски либо «Remember what your mother told you!»[139], либо «Think of your mother!»[140], либо и то и другое. Иногда она добавляла строгим голосом третью фразу, которая далась ей с большим трудом: «No kiss in my house, sir!»[141] Несмотря на скудные познания в английском, Рагнхейдюр неизменно догадывалась, когда песни были непристойными. Тогда она с важным видом указывала сначала на себя, говоря: «Theosophy»[142], а затем поднимала указательный палец и изрекала: «Reincarnation»[143]. Видимо, солдаты понимали, что она хотела этим сказать, так как отвечали на ее слова громким весельем, затягивая новую песню и вставляя вместо непечатных слов какое-нибудь нейтральное, например bless, поднимали стаканы и ревели:

Bless’em all, bless’em all,

the long and the short and the tall[144].

Если не ошибаюсь, заканчивалась эта песня так:

There ain’t no promotion

this side of the ocean,

so clear up my lads, bless’em all[145].

Мало-помалу помещение столовой неизбежно утратило первоначальную чистоту и опрятность, хотя Рагнхейдюр по натуре была аккуратна и любила порядок. Но она просто не успевала уследить за всем. Зато английским солдатам было в ее заведении совсем неплохо. Пьянство и хулиганство тут были не в чести. Солдаты называли Рагнхейдюр мамочкой и старались не злить. Когда она пыталась отвлечь их внимание от официанток, напоминая им о теософии или перевоплощении, они послушно прекращали свои заигрывания с девушками. Но все же некоторые добились своего, потому что две ее официантки обзавелись так называемыми «оккупационными детьми», а одна, невзирая на опасность, уехала в разгар войны в Англию и, по моим сведениям, стала петь в церковном хоре.

Во второй половине 1941 года число американцев возросло. Сведущие люди говорили, ссылаясь на достоверные источники, что британские войска постепенно будут выведены с острова. Поговаривали и о том, что довольствие в американской армии такое, что каждая трапеза напоминает пир. Да и карманных денег американцам выдавали гораздо больше, чем англичанам. Но, забредая в заведение Рагнхейдюр, где угощали треской и жареной картошкой, американцы морщили нос и уходили.

В один прекрасный день английские вывески из окон и дверей столовой Рагнхейдюр исчезли. Вместо них появились небольшие листки, на которых было написано по-английски: «Закрыто». Вероятно, Рагнхейдюр окончательно выдохлась от многотрудных хлопот. К тому же как раз в эту пору добродетельная Богга навсегда распрощалась с ней, став экономкой у какого-то холостого рабочего. В довершение всего начал пухнуть живот у одной из смешливых официанток, а установить, кто отец, было весьма сложно.

Листки с надписью «Закрыто» красовались в окнах не слишком долго. Скоро Рагнхейдюр позвонила мне, сообщила, что ремонт закончен, и попросила в связи с переменой меню отпечатать на белом картоне пять новых вывесок:

COFFEE AND TEA

DOUGHNUTS

FINEST AMERICAN RHUBARB PIES

ICELANDIC BEER.[146]

Я осторожно поинтересовался, уверена ли она, что американцы едят пироги с ревенем и растет ли вообще ревень в Америке. На это она не дала прямого ответа, а объяснила, что хочет совместить две вещи: с одной стороны, познакомить американцев с исландской кухней, и с другой — воспользоваться названиями, напоминающими американцам об их стране. Я заметил, что с ревенем идет много сахара, а сахарные пайки вряд ли увеличатся в военное время. Рагнхейдюр сказала, что все учла и что это преодолимые трудности. Потом добавила, что не собирается печь пончики сама, а будет покупать их у моей квартирной хозяйки Камиллы Магнуссон. Я хотел было подсказать ей, что американцы едва ли польстятся на ее безалкогольное пиво, потому что каждому военнослужащему выдают в месяц по меньшей мере шесть литров настоящего пива. Но я сдержался, не желая вмешиваться в чужие дела, и обещал выполнить ее просьбу. Не знаю почему, но с самого начала мне показалось, что эта затея не принесет Рагнхейдюр удачи.

Так и вышло. Судя по тому, что говорили люди, американцы были двух типов. Одни — сама предупредительность. Они с аппетитом ели пончики, запивая их кофе, одинаково улыбались и официанткам, и Рагнхейдюр и без разговоров платили за угощение. Другие были шумными и нахальными. Они тайком распивали спиртное, злились, когда Рагнхейдюр просила их вспомнить своих матерей, тупо смотрели на нее и откровенно издевались, когда она старалась направить их мысли на что-либо возвышенное, указывая то на себя, то на небеса и говоря: «Теософия!», «Перевоплощение!» Ни один из них не называл ее мамочкой.

Прошло, насколько мне помнится, три или четыре месяца. Видимо, перемены в меню, рассчитанные на новых клиентов, отрицательно подействовали на нервную систему Рагнхейдюр. Вдобавок новшества оказались не такими уж прибыльными, хотя ходили слухи, что она по-прежнему гребет деньги лопатой. Как бы там ни было, посещалось ее заведение спорадически: то густо, то пусто.

Однажды вечером в столовую ввалились четыре американца, подвыпившие и весьма агрессивно настроенные. Спросив, не ночлежка ли это, они потребовали у Рагнхейдюр вина и женщин. Она же обратилась к ним с просьбой вспомнить своих матерей и предложила на выбор исландское пиво или горячий кофе и «вкуснейший американский пирог с ревенем». Исландское пиво они разругали, пригрозили изнасиловать официантку, но в конце концов согласились выпить кофе с американским пирогом, о котором никогда слыхом не слыхали. Отведав бурды из цикория, которую хозяйка называла «кофе», и отдававшего кислятиной пирога, они прямо онемели от негодования. А потом разразились проклятиями и стали орать на знавшую английский официантку, которая поспешила скрыться — как сквозь землю провалилась. Испуганная Рагнхейдюр показала им на себя и трижды повторила: «Теософия», а затем, подняв указательный палец, несколько раз: «Перевоплощение». Но это не возымело действия. Американцы, посовещавшись вполголоса, снова взяли кофе из цикория и пирог из прокисшего теста, но не для того, чтобы пить и есть. Они стали плевать кофе и пирогом на мебель, на стены, лампы и пол. Когда кофе и пирог кончились, они начали бить чашки, блюдца, тарелки. Покончив с этим, взялись за стулья и доламывали два из них, когда ворвалась военная полиция вместе с исландскими полицейскими. Вояк в два счета скрутили и увели. Оказалось, что, когда говорившая по-английски официантка смекнула, к чему идет дело, она незаметно выбралась на улицу и по соседскому телефону вызвала полицию, предотвратив тем самым намного более значительную катастрофу.

Как только полицейские, составив протокол, распрощались с Рагнхейдюр, она вместе с официанткой принялась мыть, чистить и скоблить помещение, загаженное следами кофе из цикория и «вкуснейшим американским пирогом из ревеня», да подметать осколки посуды. Отнеся обломки стульев в чулан, она убрала из окон рекламные объявления. Однако ей было не по себе, она работала словно в забытьи, часто вздыхала и произнесла трижды: «Ну и ну, боже ты мой». К полуночи она решила оставить работу и пожаловалась на тяжесть в голове. Когда же на следующее утро хотела встать с постели, грянула беда: кровоизлияние в мозг частично парализовало ее. Рагнхейдюр доставили в больницу, где она поправилась быстрее, чем можно было ожидать. Уже через полтора месяца ее выписали, и она, прихрамывая, ковыляла по дому. Но сил у нее было мало. Губы слушались с трудом, и, когда она впервые после возвращения из больницы позвонила, я едва разобрал, что она хочет сказать. Она сказала, что дела у нее ко мне никакого нет, но просила заглянуть, если будет удобно, в полдень в воскресенье.

Когда я пришел, у Рагнхейдюр сидел пожилой юрист. На круглом столике между ними лежали какие-то бумаги. Юрист, задумчиво поглаживая седые волосы, собрал документы в желтую папку и положил ее в кожаный портфель. Затем он сунул очки в жестяной футляр и запрятал его глубоко во внутренний карман пиджака.

— Ну вот, Рагнхейдюр, — сказал он перед уходом, глядя на стенные часы. — Постараюсь помочь вам, но не знаю, чем это кончится, мы ведь имеем дело с великой державой. Однако надеюсь, вы получите какую-нибудь компенсацию.

— Я же только прошу справедливости, — сказала Рагнхейдюр.

— К сожалению, в нынешние времена справедливость — дефицит. — Юрист медленно поднялся со стула, точно у него болела поясница. — Документы я вам оформлю как надо и принесу в следующее воскресенье, — продолжал он. — Если что забыли или хотите изменить, сообщите мне не позднее четверга.

— Спасибо, Бьёрдн, — сказала Рагнхейдюр. — Большое спасибо.

Взгляд юриста упал на меня, он прищурился и заморгал.

— Мне кажется, я вас уже видел. Вы, простите, откуда родом?

— Из Дьюпифьёрдюра.

— А чуть южнее этого места у вас есть родственники?

— Насколько мне известно, нет.

— А в Эйрарбахки и Стохсейри?

Я покачал головой.

— Дряхлеть я стал что-то, — улыбнулся он, прощаясь со мной.

Рагнхейдюр проковыляла в прихожую, немного поговорила с юристом и той же нетвердой походкой вернулась ко мне.

— Надежней Бьёрдна не сыскать, — сказала она. — Он будет ходатайствовать за меня в военной комиссии. — И, помолчав, добавила — Разве не справедливо, если я получу какую-то компенсацию за это безобразие, хотя бы за сломанные стулья и разбитую посуду?

Я подтвердил, что американцы обязаны возместить ей ущерб.

— Дело-то все пошло насмарку, по крайней мере пока, — сказала она. — Ну и здоровье тоже. Не знаю, когда теперь поправлюсь. Сам видишь, какая я стала.

— Постепенно все наладится, — сказал я, сам не веря своим словам: уж очень жалкий у нее был вид с этими обвислыми щеками и синюшными губами. Рагнхейдюр не только заметно похудела, но вообще опустилась.

— Как ты думаешь, какую мне требовать компенсацию? — спросила она.

— Не знаю, лучше посоветоваться с юристами.

— Только бы Бьёрдн был с ними потверже. Какие же они защитники, коли допускают подобные безобразия и не возмещают ущерба?

— Что верно, то верно, — согласился я.

— Ну вот, — сказала она, — а сейчас я угощу тебя цикорным кофе.

Я горячо просил ее не беспокоиться: дескать, мне ничего не нужно, но она, не обращая на это никакого внимания, кивнула на игру «кошки-мышки» рядом с пепельницей на курительном столике.

— Загони-ка их в дом, пока ждешь кофе. Мерзавцы сломали «загони дробинку», а мыши уцелели. Хорошо, что лежали на подоконнике, а то бы и их сломали.

С этими словами она заковыляла на кухню и принялась хлопотать там. Между тем я, послушавшись ее совета, развлекался спасением оловянных мышей от жестяного кота, пытаясь загнать их в нору. Все было тихо, если не считать шума от редких автомобилей. Однако же тишина эта казалась иной, чем раньше. Иной была и атмосфера, царившая некогда в столовой хозяйки Рагнхейдюр. Сейчас здесь не было спокойствия и чувствовалась какая-то напряженность. В конце концов я спас оловянных мышей от кота, а Рагнхейдюр позвала меня на кухню и попросила забрать в комнату поднос, ведь у нее силы на исходе. Когда мы уселись за круглый курительный столик, я по ее просьбе разлил кофе по чашкам. Еще она угостила меня не очень соблазнительным куском вчерашнего пирога и того же возраста сдобой. А потом стала расспрашивать меня о людях, которые столовались у нее до появления английского гарнизона. Но одновременно подчеркнула, что ее отношения с англичанами были милосердным поступком и облегчили им знакомство со страной.

— Я должна буду чем-то заняться, когда поправлюсь, — сказала она наконец с тяжелым вздохом. — Не открыть ли вновь столовую? Как знать, может, кто и вернется из тех, что заходили ко мне до того, как я стала торговать жареной рыбой с картошкой. Ты, например?

— Хоть сейчас.

— Может, посоветуешь своим знакомым питаться у меня?

— Конечно.

— Ну а пока я рада, что у меня есть ты, Паудль. Ведь я пригласила тебя не просто так. У меня все еще слабая голова, ничего не могу прочесть. Только загляну в книгу или в газету, сразу устаю, и во лбу появляется какая-то тяжесть, и слова как в тумане.

— Наверное, тебе нужны новые очки, — сказал я.

— Дело не в очках. Моим очкам всего-навсего пять лет.

— Зрение меняется и за более короткий срок, — заметил я.

— Не в этом дело. Зрение у меня неплохое, и новые очки мне не нужны. Но я очень слаба после больницы. Как было бы хорошо, если б ты читал мне хоть немного по воскресеньям.

— Ну что ж, охотно.

— Может, почитаешь немного сейчас?

Я кивнул.

Рагнхейдюр, с трудом встав, поплелась в свою комнату и тут же вышла снова с книгой в руке.

— Будь другом, почитай-ка мне стихи Арона Эйлифса.

Я старался не показать, что предпочел бы поэзию другого рода. Молча взяв книгу в роскошном переплете, я полистал ее и увидел множество стихотворений, опубликованных в «Светоче», но не мог вспомнить точно, где видел другие — в печати или в рукописных сборниках автора. Я осведомился, не желает ли она послушать какое-нибудь определенное стихотворение.

— Нет… мне трудно выбрать какое-нибудь одно. Начни лучше с самого начала, дружок.

И я начал читать:

Тебе я посвящаю этот стих

Теперь, когда во мгле ночной затих

Холодный ветер, что ревел ревмя.

Прими же поцелуи от меня.

Рагнхейдюр прервала меня с волнением в голосе:

— Как красиво. Прочитай, пожалуйста, это четверостишие еще раз.

Выполнив ее просьбу, я продолжал:

Звезда на небе яркая горит,

И душу всю мою она к тебе манит.

Найти бы мне бумагу и чернила,

И сразу будет стих про ту, что мила.

— Только одаренные поэты умеют так хорошо сочинять, — похвалила Рагнхейдюр. — Прочти-ка еще раз!

Дело шло медленно: я перечитывал каждую строфу по два раза, а то и больше. Рагнхейдюр буквально млела от восторга, растроганная чуть не до слез. Наконец мы добрались до «Оды о Цветке Духовном», и я начал:

Цветок Духовный, что во мне растет,

Труд хлебностный весьма мне облегчает,

От горестей и бед он вдаль меня несет,

Сапфирностью мне душу облекает.

— Чем облекает? — переспросила Рагнхейдюр.

— Сапфирностью, — сказал я, — облекает сапфирностью.

— Прочти еще!

Я повторил четверостишие снова, а Рагнхейдюр так растрогалась, что глаза ее наполнились слезами, щеки обвисли еще больше, рот жалобно скривился. Она потянулась в карман юбки за носовым платком, но, не найдя его, вытерла лицо рукавом, так же, как иногда делала моя бабушка.

— Он много пережил, — сказала Рагнхейдюр вполголоса. — Как и другие, — добавила она, помолчав, и шмыгнула носом, а затем призналась, что очень устала: — Сейчас я уже не смогу слушать больше. Но было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты пришел в следующее воскресенье.

Когда я через неделю зашел к ней, она как раз провожала к выходу троих людей. Один из них был юрист Бьёрдн.

— Ну вот, Рагнхейдюр, — заметил он довольным тоном, — все сделано в лучшем виде, заверено и засвидетельствовано, как ты хотела. Надеюсь, все будет в полном порядке и мне удастся заставить командование выплатить тебе некоторую компенсацию.

— Это будет только справедливо. Ты ведь знаешь, что эти скоты натворили здесь, — сказала она.

— Ладно, Рагнхейдюр, ладно. — Он попрощался с ней за руку, а мне кивнул и вышел из дома со своими двумя спутниками, пожилыми мужчинами в темном.

Все было как в прошлый раз, по крайней мере так же долго. Рагнхейдюр говорила о компенсации, настаивала на справедливости. Потом расспрашивала меня о некоторых бывших своих клиентах и поделилась надеждами на восстановление столовой. Разогрела кофе и попросила меня принести его из кухни. Как только я допил кофе и отказался от добавки, она принесла стихи Арона Эйлифса и, сложив руки на коленях, будто прихожанка в церкви, стала ждать начала чтения.

Я начал с «Оды о Цветке Духовном», той самой, над которой надругался в редакции «Светоча» в сороковом году, укоротив ее на тринадцать четверостиший. В сборнике поэт, разумеется, восстановил эти тринадцать четверостиший, так что теперь их было всего девятнадцать. Я немного опасался, что ода сильно растрогает Рагнхейдюр и она ударится в слезы. Но этого не случилось, она только раза два прошептала:

— Хорошие же это люди, кто сочиняет так красиво.

Едва ли она лучше меня разобралась, что такое «Цветок Духовный» — поэтический дар, подавляемый борьбой за существование, или безнадежная любовь поэта к женщине. Я прочитал последнюю строфу, девятнадцатую:

Когда даришь свою любовь одним,

В мансарде муками я тяжкими томим.

А в это время дух мой светозарный

Бежит вослед пичугам богоданным.

— Как там было — в мансарде? — переспросила Рагнхейдюр.

— Ага, в мансарде.

— Может, комната мала или вообще не отапливается?

— Вот уж не знаю, — сказал я.

— Ну разве не Йоунас Хадльгримссон перевоплотился в него?

— Вот уж не знаю, — повторил я.

— Разве он не самый лучший наш поэт?

Я опять сказал, что не знаю, ведь вкусы у людей быстро меняются, и мысленно услышал иронический смех Стейндоура Гвюдбрандссона и его резкий голос: «Наверное, поэзия Арона Эйлифса имеет право на существование, раз он оказывает такое большое влияние на старую, больную женщину и удовлетворяет ее эстетические потребности?» Бесстрастный голос ответил спокойно: «Если эта поэзия искренна и откровенна».

— Можешь больше не читать стихов сегодня, — сказала Рагнхейдюр. — Почитай мне какую-нибудь статью поэта.

Она снова заковыляла к себе, вынесла потрепанный экземпляр «Светоча» и протянула мне.

— Тут есть статейка о сахаре.

Заметка была короткая, но содержательная. Поэт старался убедить читателя, что сахар-сырец и сахарная пудра сослужили людям хорошую службу, а вот рафинированный сахар совсем иной. Он не только дорог и малоценен, но и пагубен для здоровья: портит зубы, пищеварение, ослабляет сосудистую систему, дурно влияет на сердце и печень, селезенку и почки, притупляет ум, тормозит духовное развитие. За исключением порчи зубов, утверждения о вредном воздействии рафинированного сахара на тот или иной орган были не слишком обоснованны, так как поэт избегал научных комментариев и лишь ссылался на исследования и теории иностранных ученых, но не указывал, каких именно. Когда я кончил читать, Рагнхейдюр, понурив голову, тяжело вздохнула:

— Может, я не стала бы такой, если б отказывалась от кусочка сахара к кофе.

Я попытался утешить ее:

— Во-первых, трудно сказать, насколько верны эти теории.

— Он же читал книги знаменитых ученых, — возразила Рагнхейдюр.

Я заметил, что и ученые могут ошибаться, а во-вторых, я не знал, что она любительница рафинада.

— Что верно, то верно, Паудль, я никогда не была сладкоежкой. Жаль, что не могу найти номер со статьей Арона Эйлифса о звездчатке и листьях одуванчика. Моя покойная мать вернула себе здоровье, добавляя звездчатку и листья одуванчика в творог и в кашу. Она утверждала, как и наш поэт, что эти растения целебны.

— И моя покойная бабушка так считала, — сказал я.

— Охотно верю, — согласилась она. — Да я по себе чувствую, что мигом поправилась бы, если б достала звездчатку и листья одуванчика.

Когда я в пятый или шестой раз принес Рагнхейдюр эти лекарственные травы: звездчатку и листики одуванчика, собранные главным образом в Концертном саду, — она тепло поблагодарила меня, приговаривая, что здоровье с каждым днем крепнет и она стала другим человеком с тех пор, как начала употреблять эти целительные травы.

К сожалению, я не заметил никаких признаков того, что дело идет на поправку; щеки ее отвисли еще больше, а движения стали еще неувереннее.

— Вот, пожалуйста, — сказал я, кладя на кухонный стол антисептик, который она попросила меня купить в аптеке, не помню уже, как он назывался — не то атамон, не то бетамон. — Что вы собираетесь делать с этим порошком?

— Ну как же, использую его в смеси с ревенем, сладким и кислым, для сока и варенья. — Рагнхейдюр заковыляла из кухни к окну, выходящему во двор. — Жаль, что все это продовольствие пропадет, — продолжала она, озабоченно глядя на темно-зеленые заросли ревеня, который местами вымахал выше человеческого роста. — Надо спасти все, что можно, прежде чем давать рекламное объявление в газету о найме официанток для столовой. Плохо только, что сахара не хватает. Я думала, фру Камилла Магнуссон выручит меня несколькими килограммами песка. Ведь у нас с ней были деловые отношения, но она меня подвела. Ты не знаешь кого-нибудь, у кого есть лишний сахар или кто мог бы достать его?

Я покачал головой.

— У тебя никого нет в продовольственной комиссии? А в войсках?

— Нет, — сказал я.

— Ведь вполне естественно, что людям хочется купить побольше сахара и есть пищу вкусную и полезную.

— Кое-кто говорит, ревень приводит к нефриту, — вырвалось у меня.

— Какая чушь, — возмутилась Рагнхейдюр, — какая чушь! — И попросила прочитать стихотворение Арона Эйлифса «Вы, золотые луковицы», довольно короткое по сравнению с другими стихами — всего лишь семь строф о чесноке, по пять строк в каждой.

— Конечно, я могу законсервировать довольно много ревеня в банках из-под антисептика, — подумала она вслух, когда я кончил читать. — Хочу попросить тебя, Паудль, об одном деле, когда попьешь кофейку. Мне обязательно надо кое-что передать Богге, но человек, у которого она экономкой, не имеет телефона.

— Как его имя? — спросил я.

— Его зовут Йоун Гвюдйоунссон. Я ничего о нем не знаю, кроме того, — что он рабочий и пожилой, лет пятидесяти. Говорят, некоторое время тому назад он развелся, потому что брак был бездетным. Я уже давно простила Богге, что она ни разу не заглянула ко мне с тех пор, как вдруг ушла на новое место и ничего не сказала мне об этом. Она мне даже не звонила.

— Так что ей передать? — спросил я.

— Я бы хотела, чтоб она помогла мне с ревенем. Не думаю, что она слишком занята у этого человека, ведь он всего-навсего простой рабочий. Наверняка она может зайти и пособить, когда дело горит. А я им подарю немного ревеня.

— А где живет этот Йоун Гвюдйоунссон?

— Он живет в собственной полуподвальной квартирке, — сказала Рагнхейдюр и назвала улицу и номер дома. — Прошу тебя, Паудль, передай Богге, пусть зайдет или позвонит. А сейчас я согрею цикорного кофе.

От кофе я отказался и засобирался в дорогу. Рагнхейдюр сказала так громко, как только могла:

— Попроси ее, чтобы сегодня вечером пришла на два-три дня помочь мне с ревенем.

Дальше было вот что.

Я стоял перед деревянным домом, обитым рифленым железом. Дом был аккуратно выкрашен в красный цвет, с бетонированным полуподвалом, маленькие оконца выходили на узкую тихую улочку. По треснувшим плитам дорожки я прошел во двор, к входу в полуподвал. Садовый участок показался мне неухоженным. Половина его была занята под капусту, картофель, кольраби и ревень. Стебли, по-видимому, были срезаны несколько дней назад, так как здесь и там валялись большие желтые листья — свидетельство того, что в доме готовится каша или варенье. Не знаю, что заставило меня помедлить секунду, но уже в следующий миг я постучал в дверь полуподвала. Никто не отозвался, я постучал сильнее и прислушался.

— Кто там? — раздался голос Богги.

— Паудль, — ответил я. — Паудль Йоунссон.

— Кто? — переспросила Богга.

— Хочу вам кое-что передать от хозяйки Рагнхейдюр.

Дверь медленно приоткрылась. Богга высунула подбородок в щель, готовая захлопнуть ее, если потребуется. Крепко держась за ручку двери, она угрюмо выслушала мое приветствие и обратилась ко мне на «ты»:

— Ну, ты хочешь мне что-то передать?

— Да, от Рагнхейдюр.

В глубине души я надеялся, что она пригласит меня в дом, но она не шевелилась и дверь не открывала, а, посматривая то вправо, то влево, спросила:

— Ну что она там шумит, старушонка эта?

Выражение ее лица и голос удивили меня.

— Где уж ей шуметь, — сказал я. — Ты, конечно, знаешь: у нее было кровоизлияние в мозг, и она только-только стала на ноги.

— Ничуть не удивлена, что она так расхворалась. Иначе это безобразие и не могло кончиться.

— Она просит тебя зайти, — сказал я. — И поскорей.

— A-а, вот оно что! — Богга прищурила один глаз. — Ей чего-то надо от меня?

— Она хочет просить тебя помочь с ревенем, — объяснил я. — Слишком он сильно разросся. И еще она обещала подарить тебе несколько стеблей.

Богга отпустила дверную ручку и сложила руки на груди. Некоторое время она напевала с двусмысленной улыбкой на лице: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля», а потом кивнула на участок с капустой.

— Ревеня у нас у самих хватает. Навалом.

— И все же надо помочь Рагнхейдюр, — сказал я.

— Она небось думает, что мне нечего делать. Насколько мне известно, я больше у нее не служу! Теперь я здесь экономка!

— Конечно, я слыхал об этом. Так как же, сказать ей, что ты не зайдешь?

Богга избегала смотреть мне в глаза, качала головой и переминалась в дверях с ноги на ногу.

— Чего этой старушонке только нужно? Суетится и суетится все время. Но я сама себе не хозяйка, доложу тебе, я должна спросить у Йоуна. Может, я как-нибудь и забегу к ней, если сумею выбраться.

— Значит, ты экономка Йоуна Гвюдйоунссона, — сказал я, помолчав. — Уж не на армию ли он работает каменщиком-монтажником?

— Он у них в хозвзводе следит за чистотой и зарабатывает больше иного каменщика. Там ему частенько перепадает то да се, — добавила она, чуть помедлив. — Ведь они выбрасывают не такие уж негодные вещи. — В следующую минуту она, видимо, полностью сосредоточилась на моем вопросе. — А ты что, знаешь Йоуна?

— Я незнаком с ним, но, кажется, знаю, кто он.

— Может, вместе работали?

Я покачал головой.

— Нет, как же это я забыла! — воскликнула она, глядя мимо меня, и начала напевать — Ля-ля-ля, ля-ля-а-а! Как это я забыла! Ты ведь газетчик и все время занят книгами да статьями!

— Так передать Рагнхейдюр, что ты скоро зайдешь? — спросил я.

— Я должна сначала посоветоваться с Йоуном, ведь спешить некуда, ля-ля-ля, — пропела Богга. — Значит, он того, двурушник?

Я был совершенно сбит с толку: кого она имеет в виду?

— Джаммес, — сказала она, — в вашем газетном романе. Он разве не работает нашим и вашим?

— Кто его знает, — сказал я.

— Разве они не споются, Харри и Алике[147]? А до конца еще далеко?

— Осталась треть, — ответил я, заканчивая разговор. Мне было не по себе и хотелось поскорее уйти. — До свидания, Богга! Я позвоню Рагнхейдюр и скажу ей, что она может на тебя рассчитывать!

Не дожидаясь ответа, я выскочил на тихую улочку и быстро зашагал прочь, стараясь забыть неведомо чем вызванное неприятное ощущение.

Спустя три-четыре дня я узнал, что Рангхейдюр умерла. Когда ей надоело ждать Боггу, она выбралась в сад и принялась срезать ревень. Женщина из соседнего дома видела, как Рагнхейдюр, выронив нож, упала на грядку и осталась неподвижно лежать. Парализованную новым кровоизлиянием, ее тут же доставили в больницу, но она, не приходя в сознание, через несколько часов умерла. Меня удивило, как мало людей пришло на похороны. Особенно я был поражен тем, что Богга, та самая Богга, которую я всегда считал самой преданностью и добродетелью, не проводила ее в последний путь.

Некоторое время спустя в редакцию «Светоча», где я сидел над корректурой, позвонил Бьёрдн, поверенный покойной Рагнхейдюр, сказал, что у него есть ко мне небольшое дело, и предложил встретиться через час.

— Так вот, Паудль, дело небольшое. — Он указал на стул у своего письменного стола, отвинтил колпачок с красивой авторучки, наклонился вперед и некоторое время молча писал что-то на листе бумаги. После этого выдвинул ящик стола и вынул небольшой сверток, который протянул мне вместе с листом бумаги. — Попрошу вас поставить подпись и адрес под этой распиской. Закон есть закон. Но сначала прочтите, что здесь написано.

В расписке говорилось о том, что по устному пожеланию Рагнхейдюр Маркусдоухтир и с полного согласия ее наследников юрист Бьёрдн Йоунссон передал в собственность нижеподписавшегося книгу стихов Арона Эйлифса, а также салонную игру «кошки-мышки».

Я поставил подпись и указал свой адрес. Старик положил расписку в ящик и долго задумчиво смотрел на свои руки.

— Да, закон есть закон, — сказал он наконец как бы самому себе и взглянул на меня. — За несколько часов до смерти Рагнхейдюр позвонила мне и велела проследить, чтобы вы получили эти вещи, если случится что-либо непредвиденное. Вероятно, у нее было предчувствие, что ей недолго осталось жить, хотя она еще бодрилась. С самого детства она все делала своими руками и надорвалась. Вы знакомы с ее племянником Маркусом?

— Нет.

— Разве он не заходил к ней?

— Мне это неизвестно.

— Ах вот как? — удивился старик, но затем сказал: — Это еще ничего не значит, он, должно быть, последнее время был в Восточной Исландии. Но покойная Рагнхейдюр, конечно, не раз вспоминала о нем?

— Ни разу.

Старик был ошарашен.

— Что вы говорите, Паудль, — ни разу?

— Я никогда раньше не слыхал об этом человеке, — ответил я. — Даже не знал, что он существует.

— Странно! — Адвокат посмотрел на меня удивленно и растерянно. — Удивительно. — Он покачал головой, встал со стула и протянул мне на прощанье руку: — Ну, вот и все мое дело, Паудль. Не буду вас больше задерживать. Всего хорошего.

Я стал размышлять, нет ли в этих расспросах о племяннике покойной Рагнхейдюр тайного умысла, но объяснение пришло позже — когда я прочитал в газетах благодарность Союза исландских спиритов и их журнала «Солнечный свет» за то, что Рагнхейдюр завещала им кругленькую сумму. В один прекрасный день оба моих сотрапезника из подвального ресторанчика на Ингоульфсстрайти сообщили мне, что в столовой покойной Рагнхейдюр состоятся поминки. Некто Маркус, пьяница и хулиган, унаследовал дом своей тетки и все ее сбережения.

Поминки у этого Маркуса продолжались уже четвертую неделю. Вначале все дрожало от танцев под радиолу и от пения, подъезжали и отъезжали такси, одни с гостями, другие с крепкими напитками, третьи с яствами из ресторанов, четвертые с лимонадом, сигаретами и сладостями. Затем в столовой начали бить окна, а дыры затыкали тряпьем или заколачивали досками от ящиков. Чем дольше длились поминки, тем чаще происходили скандалы, и доходило чуть ли не до рукоприкладства. Испуганные соседи то и дело вызывали полицию, чтобы утихомирить буянов. Кончилось тем, что плоды жизненных трудов Рагнхейдюр пошли прахом — поминки завершились пожаром. Пьяный владелец дома и его последние гости, какие-то пропойцы, едва успели спастись, выскочив через заднюю дверь на закопченные плантации ревеня, где и шумели, наполовину ослепнув от дыма, пока их не задержала полиция. На следующий день прохожие увидели на месте дома покойной Рагнхейдюр черное пепелище.

Я откладываю авторучку, выдвигаю ящик и беру в руки игру «кошки-мышки». Странный азарт, знакомый мне издавна, охватывает меня, как только я пытаюсь загнать мышей в норку. Сейчас это для меня дело жизни и смерти, ведь котище непременно слопает несчастных мышек, если поймает их. Однако вскоре мой энтузиазм гаснет при воспоминании о том, как Рагнхейдюр указывала на сердце и произносила по-английски: «Теософия», потом указывала на потолок и говорила: «Перевоплощение».

Жена, открыв дверь, сообщает, что ужин готов. Ее взгляд падает на игру у меня в руках, и она удивленно спрашивает:

— Чем это ты занимаешься?

А я объясняю:

— Спасаю оловянных мышей от жестяного кота!

9

Неужели это она?

Во мне тотчас ожило чувство, воскрешавшее зимними вечерами образы, краски и звуки лета: то ярко-зеленый кустарник, и вересковые холмы под радугой, и темно-алые лепестки шиповника у заросшего камышом озера, то покрытые синим туманом горы, берега спокойного моря в Дьюпифьёрдюре, то утреннюю зарю на море, или полночные облака, горящие ярким огнем, и извилистую речку в долине, и зеленые поля с желтыми пятнами мака, и каменистые холмы. Все это таинственным образом было связано с этой девушкой, которая как будто бы шла мне навстречу промозглым мартовским днем 1945 года. В следующий миг я ощутил резкую боль, словно от укола, задрожал от муки, как ни старался сдержаться, как ни сжимал кулаки и ни стискивал зубы, как ни уговаривал себя, что уже ничего не изменить, что было, то было, и, возможно, я сам всему виной, вел себя как последний болван и дуралей.

Это была она.

Кристин.

Она шла мне навстречу по берегу Озерца и катила детскую прогулочную коляску. Как и я, она кивнула и остановилась, но руку протянула не сразу. Когда же она стянула перчатку и поздоровалась со мной — безучастно, будто с чужим, — пальцы ее показались мне слишком холодными. Она поспешно снова натянула перчатку, но не ушла. Мне бросилось в глаза, как она побледнела и исхудала, какими напряженно-тонкими стали ее губы.

— Твой сын? — спросил я, указывая в замешательстве на чернобрового мальчика, на вид около трех лет, он молча сидел в неказистой прогулочной коляске, усеянной множеством ржавых пятен. Кристин кивнула, а я сказал, наклонившись к мальчику:

— Привет, дружище, привет!

Однако мне не удалось заглушить в голосе нотки притворства. Мальчик на приветствие не ответил, только смотрел на меня в упор спокойным взглядом. На бледном личике глаза его казались совсем большими и темными. В замешательстве я посмотрел в сторону, словно его взгляд обвинял меня в чем-то.

— Что нового? — спросил я затем, чтобы прервать молчание. — Где ты была?

— Я вернулась три недели назад.

— Откуда? — рискнул я спросить.

— Из Ливерпуля.

Конечно, из Ливерпуля, подумал я.

— Ты долго там была?

— Четыре года.

— Как же ты возвращалась? На военном транспорте?

— Поехала в Гулль и села там на траулер.

— А твой муж…

— Он погиб.

Снова наступило молчание. Я пробормотал что-то вроде соболезнования, а она хотела уже идти дальше.

— Можно я провожу тебя немного?

— Дело хозяйское, — сказала она, толкая коляску.

Мы пошли вдоль Озерца по улице Фрикиркьювегюр, где часто бродили раньше. В первый раз — ясным морозным вечером в январе 1940 года. У меня было только две кроны в кошельке. Даже на кофе со сдобой не хватало. Вот я и показывал ей небесные красоты, которые не стоили ни гроша, показывал Орион, Плеяды, Полярную звезду. Да, Полярную звезду. На улице Скоулавёрдюстигюр я купил на все свои деньги, на две кроны, шоколада. Лакомиться им мы начали у меня дома, в комнатушке на улице Сваубнисгата, 19. Мы рылись в моих книгах, искали «Викторию» Гамсуна, пока случайно не коснулись друг друга и не поцеловались, впервые. Я только и твердил что ее имя: «Кристин, Кристин». А она шепнула мне на ухо: «Милый мой чудак, милый мой отшельник, зови меня Дилли».

Я почувствовал, как у меня перехватило горло. Пришлось откашляться.

— Где ты работала в Ливерпуле? — спросил я, не глядя на нее.

— Я работала на factory, — ответила она и тут же поправилась — На фабрике.

После четырех лет за границей в голосе ее слышалось что-то чуждое, английское. Я сказал, что по радио сообщали о налетах на Ливерпуль.

— Они были страшные?

— Ужасные, — ответила она.

— Некоторые, наверное, погибли под обломками?

— Да, — кивнула она и добавила: — Вы здесь, в Исландии, понятия не имеете, что такое война.

— Это уж точно, — пробурчал я. — Ты живешь у родителей?

— Пока да.

— Собираешься идти работать?

— Я уже работаю. В прачечной.

— А мальчик? — спросил я. — Кто о нем заботится?

— Мама, когда он не ходит в ясли в Тьярднарборге. Просто повезло, что папа сразу же нашел для него место.

— А как зовут мальчугана? — спросил я.

— Джон. Джон Вильямс.

— Чудесное имя, — заметил я. — А по-исландски будет Йоун Вильхьяульмссон.

— Его зовут Джон Вильямс, — повторила она, упрямо вскинув голову.

Я почувствовал, что обидел ее, но не сразу сообразил, в чем моя ошибка. Некоторое время мы шагали молча. И вдруг я представил себе поездку Кристин в Ливерпуль морем. Мысленно увидел ее за работой на фабрике. Увидел, как гаснет свет. Услышал вой сирен в затемненном городе, гул немецких самолетов. Услышал стрельбу, разрывы бомб, крики ужаса, когда рушились дома и языки пламени лизали обломки зданий. Увидел, как Кристин в темноте обнимает сына, пережидая опасность. Увидел, как она едет в переполненном поезде из Ливерпуля в Гулль. Увидел, как она прижимает к себе ребенка на борту траулера, идущего домой в Исландию по неспокойному морю, где каждую минуту можно ожидать нападения подводных лодок. Я будто видел все это на экране кино — картины, возникавшие в моем воображении, были, вероятно, во многом далеки от действительности, но тем не менее они захватили меня, помогли мне понять, что пережила Кристин. Опомнившись, я заметил, что мальчик пристально, словно оценивая, смотрит на меня. Мы уже почти добрались до улицы, где жили родители Кристин.

— Дилли, — сказал я.

— Не называй меня Дилли, — оборвала она.

Я знал, что она имеет в виду, и кровь бросилась мне в лицо.

— Кристин, не могу ли я помочь тебе?

— Ты?

— Да, я.

— Что ты имеешь в виду?

— Могу я помочь тебе как-нибудь?

— Мне не нужна твоя помощь, — ответила она. — Как-нибудь сама справлюсь.

Скоро мы подошли к перекрестку, откуда был виден дом ее родителей. Я остановился там, где всегда останавливался в 1940 году, под конец — против воли Кристин, потому что ей хотелось показать мне свой дом, а особенно — чтобы я приоделся немного. Да и родители ее были не прочь взглянуть на будущего зятя. Ее отец даже обещал помочь мне продвинуться, если я вступлю в Народную партию, членом которой он состоял. Но на этот раз Кристин не протестовала, когда я пробормотал:

— Ну ладно, пойду, я и так уже слишком далеко забрел.

Она шла дальше, глядя прямо перед собой, будто не видя меня.

У меня снова перехватило горло, я нагнулся к мальчику в коляске, к этим глазам, смотревшим на меня в упор, и сказал:

— До свиданья.

Стянув перчатку, она кончиками пальцев легко коснулась моей руки.

— До свиданья.

— Всего хорошего.

— Всего хорошего, — попрощалась она и покатила коляску дальше, больше ничего не сказав, не посмотрев на меня, не оглянувшись.

Вот так оно и было.

До самого вечера этого промозглого зимнего дня я места себе не находил от боли. Каким тоном Кристин произнесла «Ты?»! Все валилось из рук, я то ходил по комнате, то, стиснув зубы, останавливался у окна. В голове вертелся один и тот же вопрос: знал ли я Кристин на самом деле, пытался ли понять, какая она в действительности? Я не находил ответа, но мне было ясно, что она изменилась, стала другой, более зрелой, и зрелость эта пришла потому, что она побывала там, где гибнут, вблизи смерти.

— А ты? — спросил я себя. — Разве ты прошел через то же, что она? Может ли твой опыт сравниться с ее?

Когда наступил вечер, я не смог усидеть дома и решил прогуляться перед сном. Незаметно для себя я пришел в темный переулок и стал оттуда смотреть на дверь и окна дома Кристин, вернее, дома ее родителей, как, бывало, стоял в этом переулке летом 1940 года и, пытаясь изо всех сил быть честным, прислушивался к внутреннему голосу, на который можно положиться.

— Нет, — прошептал я и зашагал прочь: что было, то прошло, назад не вернешь.

10

Где-то я уже писал, что, вспоминая военные годы, попадаю во власть какого-то наваждения: я будто мчусь при свете луны по причудливой местности, среди скал, похожих на привидения и троллей, мимо жилищ эльфов и фей. Мертвое и живое, люди и звери, явь и мечта, грезы и факты — короче говоря, все между небом и землей переплеталось самым невероятным образом, словно под действием каких-то чар.

В мае 1945 года все примерно с неделю ожидали, что вот сегодня, сейчас настанет конец этому кровавому времени, минует кошмар, с 1939 года терзавший человечество. Крупные события следовали одно за другим: русские ворвались в Берлин, Гитлер либо покончил с собой, либо сбежал, адмирал Дениц взял власть в свои руки, войска нацистов на всех фронтах терпели крах и обращались в бегство. И вот уже подписан акт о безоговорочной капитуляции и повсеместном прекращении военных действий утром следующего дня, 8 мая. В подвальном ресторанчике на Ингоульфсстрайти поговаривали, что в ближайшем будущем полнейший разгром ожидает и японцев, если они не образумятся и не последуют примеру немцев, не смирятся перед своей участью и не прекратят военные действия.

День мира в Европе!

Праздник мира в Рейкьявике!

Я откладываю перо, перечитываю страницы, написанные сегодня вечером, спрашиваю себя, уж не начал ли я сочинение на всем известную тему, вернее, на тему, которая должна быть всем известной, вместо того чтобы освежить воспоминания, которые помогли бы мне разобраться в самом себе. Но этот вопрос порождает другой: разве долгожданный день мира, прекрасный весенний день 8 мая 1945 года не был вехой времен, не оказал глубокого воздействия на все человечество, а тем самым и на меня — может быть, даже более глубокое, чем я думаю. Кто знает, отвечаю я, кто знает. И все же в этот яркий и мягкий весенний день — то солнечный, то дождливый — я, похоже, пребывал в каком-то забытьи. Мысли мои были радостными, прежде всего из-за праздника, неведомого, неописуемого праздника. Вскоре после полудня я очутился в толпе, в районе порта, где одновременно подавали гудки исландские и иностранные суда, украшенные флагами расцвечивания. Оттуда я поспешил на площадь Эйстюрвёдлюрторг, там играл духовой оркестр, вернее, пытался играть, несмотря на шум из порта. А позднее я слушал речи президента и премьер-министра с балкона альтинга. Свист и треск фейерверка на время умолкли. С непокрытой головой я стоял у дверей Собора, когда епископ читал там проповедь. Потом я принял участие в шествии Скандинавского общества к датскому и норвежскому посольствам, чтобы поделиться радостью и засвидетельствовать почтение нашим родственным народам. В этот день я видел все как во сне; ничто не могло нарушить моего праздничного настроения, внутренней тихой радости и необъяснимого торжества. Заметив явно подвыпившего Стейндоура Гвюдбрандссона, я пошел не к нему, а от него, потому что чувствовал, что наши мысли едва ли совпадают. Во второй половине дня начались беспорядки, послышалась стрельба у казарм близ шведского морозильника. Парни и матросы на площади Арднархоульстун стали швырять друг в друга камнями. По всему городу неслись пьяные крики английских и американских солдат и исландцев. Звенело стекло разбитых окон, даже мелкие кражи были. Меня, правда, удручало, что все эти досадные инциденты происходят в такой день, когда для человечества закончились ужаснейшие испытания… Но, как и прежде, мой дух… да, я говорю «мой дух» без колебаний, как и покойная бабушка, — мой дух, как и прежде, чувствовал радость и торжество.

Позднее я прочитал в газетах, что после некоторого затишья в полночь снова вспыхнули беспорядки, так что исландская полиция впервые за всю свою историю применила слезоточивый газ для разгона толпы (до сих пор этим занималась английская военная полиция). Это целиком прошло мимо меня. Но поздно вечером, возвращаясь домой но берегу Озерца, я стал свидетелем происшествия, которое до сих пор стоит у меня перед глазами. Была мягкая, тихая погода. В спокойной глади воды отражались дома и облака, здесь и там плавали утки. Я уже был возле улицы Вонарстрайти, как вдруг из переулка около дома Ордена тайного братства появился отряд английских матросов. Они во всю глотку орали похабную песню, которая иногда звучала в столовой хозяйки Рагнхейдюр, но, разумеется, даже не думали переделывать непечатные слова в печатные. Впереди шел высокий мужчина, вероятно офицер. В руках он нес продолговатую бомбу длиной с локоть. Я почуял неладное, ускорил шаг и направился к улице Тьярднаргата. Все же я не мог не оглянуться — и замер как вкопанный. Старший остановился на берегу и начал что-то отвинчивать у бомбы, а потом резко швырнул ее в озеро. И тут же в воздух взметнулся сероватый столб воды. Матросы криками чествовали своего командира, чокаясь пивными бутылками и бросая их в озеро, как только они пустели. Затем они, шатаясь, побрели по улице Вонарстрайти, вопя во всю глотку:

…for we’re saying goodbye to them all,

the long and the short and the tall.

There aint no promotion

this side of the ocean,

so cheer up my lads…

Некоторое время я не двигался, глядя, как сероватый дым от бомбы, которая теперь никому не причинит вреда, плывет над тихим озером. Я смотрел на птиц, на островок, на облака, на дома и церковный шпиль, отражавшиеся в водном зеркале, а затем пошел дальше к улице Аусвадлагата.

Не успел я закрыть за собой входную дверь, как из гостиной появилась фру Камилла и окликнула меня:

— А, это вы?

Я пожелал ей доброго вечера.

— Ходили смотреть на чернь?

Не помню, что я ей ответил, но об одном сразу догадался по выражению ее лица. Она, видимо, была уверена, что ее мужа опять свалила подагра.

— Вам не встречались мои дочери?

— Нет, я их не видел.

— В центре происходит что-нибудь важное?

— Не думаю.

— Ну хорошо, спокойной ночи, Паудль, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Пепельница в моей комнате выдавала, что в мое отсутствие ею кто-то пользовался: в ней лежал окурок, красный от губной помады. Мало того, мне почудился запах винного перегара, но возможно, у меня попросту разыгралось воображение. Вероятно, Ловиса или обе сестры вместе, сказал я себе, открывая окно, чтобы проветрить комнату перед сном. В следующую минуту я уже забыл об окурке и стал вспоминать этот благословенный день, быстро уступавший место прозрачным весенним сумеркам. Я думал о миллионах мужчин, женщин и детей, погибших в этой войне или же получивших увечья, которые хуже всякой смерти. У меня перед глазами стояли мой однокашник Мюнди и его товарищи-моряки, такие, как машинист Хельги, отец Хильдюр. Я видел перед собой газетные снимки многих других судовых команд, погибших в годы войны. Словно кадры кинохроники пронеслись у меня перед глазами: бои на земле и в воздухе, взрывы бомб, жестокость и зверство. И еще я увидел чистые детские глаза, темные и глубокие, которые никогда больше не увидят своего отца, рядового из Ливерпуля.

Мир в Европе. А завтра или через несколько дней, возможно, наступит мир на всех континентах.

Человечество, подумал я, непременно извлечет урок из этих ужасов. Из руин войны поднимется новый и лучший мир, мир свободы, братства и доброты, мир сотрудничества и справедливости. Британские и американские войска, думал я, обязательно сдержат слово и вскоре уберутся отсюда со всеми пожитками.

И тогда мы будем наконец хозяевами на своей земле, станем по-настоящему свободным народом после семи веков иноземного господства.

Лежа в постели, я будто воочию увидел, как на Земле, невзирая на шум и беспорядки минувшего дня, воцаряется мир, мир на этой маленькой планете, на этой пылинке в бесконечной Вселенной. Помнится, я сложил руки для молитвы, благодаря провидение. А когда я уже засыпал, мне показалось, что в душу мою вернулось то ощущение, о котором я неоднократно упоминал на этих страницах: часовой механизм ожил, как маятник в бабушкиных часах, а он служил долго.

11

Дождь, изморось, короткие ливни, пасмурная погода, изредка солнце — да будет ли когда-нибудь конец этой скуке? Может быть, все кончится 29 августа, в день усекновения главы Иоанна Крестителя, или еще позже? Неужели в 1945 году так и будет тянуться до самых осенних холодов? Мой родственник Сигхватюр из Грайнитейгюра утверждал, что если в период с 23 июля по 23 августа перемены не будет, то скверная погода продержится до конца. И похоже, он прав, потому что начался сенокос, июль на исходе, а дождям, измороси, ливням, туману и духоте конца нет.

Правда, однажды в полдень, когда я шел по площади Эйстюрвёдлюр, выглянуло солнце. Навстречу мне неторопливо шагал пожилой мужчина, довольно сутулый, в светло-серой широкополой шляпе и в темно-сером расстегнутом пальто, полы которого развевались при ходьбе. Я узнал его. Это был не кто иной, как Сигюрвальди Никюлауссон, торговец из Дьюпифьёрдюра, неплохой поэт, поборник трезвенности, усердный прихожанин и завзятый танцор, муж Унндоуры Гвюдфиннсдоухтир, которая была и, несомненно, будет впредь казначеем Женского союза, несмотря на постоянные ссоры с его председательницей, Раннвейг, супругой главы сельской коммуны.

Когда я окликнул Сигюрвальди, он сначала не узнал меня, но, узнав, поздоровался очень приветливо:

— A-а, дорогой Паудль, дорогой Паудль! — И стал хлопать меня по плечу. — Рад встретить тебя здесь, в центре столицы, хе-хе! Я слыхал, ты журналист и работаешь в нашем популярном «Светоче», который я покупаю и читаю с самого первого дня! Черт возьми, ты много успел, а?

Я смущенно промолчал.

— Не хочешь быть невеждой, подавай надежды, — сказал Сигюрвальди, садясь на своего Пегаса.

Я спросил, когда он приехал в Рейкьявик.

— Десять дней назад, — ответил он и добавил, что собирается домой. Приехал он сюда за сушеной рыбой, хе-хе, за творогом, ходит по знакомым, навещает оптовиков, в большинстве они его старые друзья, по крайней мере пожилые и серьезные. А вот с молодыми торговцами… Н-да, с ними он только начинает знакомиться и со всеми без исключения ладит, Паудль, без исключения. Приходится следить за модой и другими новинками, не зевать, потому что конкуренция с кооператорами и коммуной жестокая. Но надо сказать, он держится даже при этой конкуренции, пережил кризис, в годы войны весьма преуспел, ведь он человек прилежный и осмотрительный! Магазин теперь в новом помещении, а вывеска над дверьми — светящаяся!

Я несколько раз принюхался, но ошибки быть не могло: трезвенник Сигюрвальди позволил себе пропустить одну-две рюмочки и был чуть навеселе. Я спросил, с ним ли его жена, фру Унндоура.

— Нет, не сейчас, где там! — сказал он, толкнув меня так сильно, что я едва устоял на ногах. — Она, голубушка, осталась дома, смотрит за магазином. Бывалый торговец в поездке свободен, собою хорош и на многое годен, — продолжал он и, ухватившись за мой локоть, попросил погулять с ним здесь, неподалеку от, гостиницы «Борг»: он, дескать, ждет половины четвертого. Должен встретиться в «Борге» с молодым оптовиком, крупным воротилой, поговорить о делах.

— Наперебой приглашают меня туда. — Он от души засмеялся, краснощекий и дородный. — Знают, что Сигюрвальди Никюлауссон из Дьюпифьёрдюра умеет торговать и держит слово, выполняет соглашение в точности, мой мальчик!

Он резко сдернул с головы шляпу и учтиво поклонился молодой женщине, как раз проходившей мимо нас. К моему удивлению, она не ответила на его приветствие, только сделала большие глаза и ускорила шаг.

— Недурна милашка, — сказал он, вновь переходя на стихи: — Эта кружевная шаль прогнала мою печаль. Видал, как она приветливо на меня посмотрела?

Я не стал спорить.

— Доложу тебе, Паудль, я заслужил немного развлечься. Дома только и разговоров что о делах да заботах. Иной раз на заседаниях районной комиссии гляну в зеркало, и до того у меня от чувства ответственности жалкий вид, словно страдаю от колик, хе-хе-хе! Где в святом Писании сказано, что мне нельзя хоть на время скинуть тяжкую ношу?! Где в святом Писании сказано, что мне запрещено любоваться прекрасными творениями создателя, например женской красотой? Или я должен любоваться клячами?

Я спросил, как там в Дьюпифьёрдюре, есть ли новости.

— Есть новости! А как же, мой мальчик! В Дьюпифьёрдюре вечно что-нибудь переделывается и строится, что-нибудь крупное. В коммуне поговаривают о рыболовстве и морозильной установке, а я собираюсь организовать осенью театральный кружок. В свое время я организовал танцевальный клуб «Полька», и зимой мы отмечали его десятилетие, я прочитал длинную поэму, без ложной скромности красивую и остроумную. А что, если я пришлю ее тебе в «Светоч»? Может, опубликуете?

— Лучше послать ее редактору.

— Погоди-ка, а как его зовут?

— Вальтоур Стефаун Гвюдлёйхссон.

— Совершенно верно! Теперь вспомнил. Его мать родом из Скаги, сестра покойной Вильборг, жены нашего Йоуакима…

— Вильборг умерла? — перебил я.

Сигюрвальди изумился не меньше меня.

— Ты что, не знал?

— Нет.

— Да, умерла Вильборг, — сказал он. — Бросилась с причала в середине зимы, а когда ее нашли, уже окоченела.

— Покончила с собой? — спросил я.

— Большой скандал. Побежала на причал и прыгнула в море, — сказал Сигюрвальди. — Была бы жива и здорова, если б доктор Гисли не умер.

И торговец коротко объяснил мне причины этого трагического происшествия. В Дьюпифьёрдюре всем известно, что покойная Вилла была немного с придурью. Вечно ей мерещилось, будто в ушах у нее кишат разные там жабы да морские животные и чинят всякие безобразия. Доктор Гисли — царство ему небесное! — знал, как с этим бороться: он выписывал ей вкусную, безвредную микстуру и велел принимать в день по две чайные ложки после еды, а если не будет улучшения, сообщать ему. Микстура, разумеется, не действовала. Тогда он добывал мух, пауков, жуков, жаб, жужелиц и, завязав бедняжке Вилле глаза, вроде как вынимал всю эту живность у нее из уха, а потом показывал ей. И что ты думаешь — Вилла полностью поправилась. Некоторое время была здорова и ни на что не жаловалась! Правда, боль в ухе постоянно возобновлялась, каждый раз сильнее прежнего. Поэтому доктору Гисли пришлось выписать ей новую микстуру и добыть крабов, морских звезд, подкаменщиков, полосчатых зубаток и других рыб, чтобы было что вытаскивать из ее уха, хе-хе. Он даже специально поднялся вместе с ней на борт траулера, чтобы избавить ее от дельфина! И надо же было случиться, чтоб именно дельфин опять стал беспокоить бедняжку в середине этой зимы. Он совершенно распоясался у нее в ухе, свистел там и завывал. «Думаю, это настоящий кит, — сказала несчастная молодому врачу-недотепе, которого нам прислали в прошлом году. — Или по крайней мере дельфин». И хотя бестолковому парню много раз намекали, как надо лечить Виллу, он вообразил себя куда умнее покойника Гисли и начал беседовать с ней в соответствии с новейшими теориями психиатрии, все доказывал, что дельфин у нее в ухе не уместится. А потом решил отправить ее в лечебницу под Рейкьявиком и заручился поддержкой жены председателя сельской коммуны.

— Вот так все и получилось, — закончил Сигюрвальди. — Этих молокососов врачами-то грех назвать!

— А как Йоуаким?

Сигюрвальди ответил не сразу, его вниманием завладела какая-то девушка.

— А? — спросил он, когда девушка исчезла. — Йоуакиму некогда было горевать по-настоящему. Этот порядочный, благородный человек вечно занят. Вскоре после похорон он побывал здесь, в Рейкьявике. Ты разве не встречал его?

— Нет.

— Что ж. Столица велика, а он пробыл здесь недолго. Скоро вернулся назад вместе со своими изобретениями, которые были у него в чемодане и в ящиках. В правительственном совете не захотели ничего сделать для него. Он обратился туда в надежде, что ему помогут с макетами его крана и бульдозера. Бедняга вернулся довольно обескураженный: ведь американцы изобрели краны и бульдозеры задолго до него. В Рейкьявике ему так и сообщили, показали в порту работу крана и бульдозер показали где-то еще, кажется на аэродроме в Рейкьянесе. Макеты свои Йоуаким сделал мастерски, ничего не скажешь, недаром у него смекалка да золотые руки, каких поискать. А вот ведь ничего и не вышло. Опередил американец!

— Как же Йоуаким реагировал на все на это?

— На первых порах был просто оглушен, а сейчас, как всегда, занят новыми изобретениями, просиживает допоздна у себя в мастерской.

Стройная женщина быстрыми шагами приближалась к нам. Сигюрвальди приготовился было сдернуть шляпу, но вовремя одумался, так как женщина оказалась немолодой и не слишком привлекательной.

— Не всегда всевышнего творенье дьюпифьёрдюрцу доставит наслажденье, — сочинил он. — Ну, а ты что скажешь хорошего, Паудль? Тебе-то как живется?

Я сказал, что здоров.

— Похоже, ты не очень доволен своей жизнью?

Я сказал, что недоволен летней погодой, этими постоянными дождями. Вот и сейчас небо снова затягивает тучами.

— Хоть солнца не видать за тучей, погоды мы не просим лучшей, — сказал Сигюрвальди, выпячивая грудь. — Ты должен быть оптимистом, мой мальчик, прежде всего оптимистом. Сейчас мы закупаем за границей много новой техники, денег у людей теперь хватает, и война кончилась…

Я не удержался от поправки:

— Война еще не кончилась. Японцы дерутся вовсю…

— Японцы! — Сигюрвальди прямо задохнулся от негодования. — Тоже мне причина, чтоб кукситься! Да эти японцы в любой момент сядут в лужу со своим императором и всем прочим! Я не желаю слушать таких разговоров, Паудль, ты молод и должен быть оптимистом! Должен наслаждаться жизнью, петь, танцевать! Ты часто ходишь на танцы? Разве тебе не нравятся женщины?

Прежде чем я успел ответить, он толкнул меня и указал на мужчину, быстро шагавшего мимо аптеки с портфелем в руке.

— Вот идет мой оптовик, жуть какой головастый парень, скажу я тебе, далеко пойдет. Ну, счастливо, Паудль, до скорой встречи.

Его оптовик с портфелем в руке был не кто иной, как мой знакомец Гулли, которому не было равных в играх «загони дробинку» и «кошки-мышки» у хозяйки Рагнхейдюр.

12

Через несколько дней после моей встречи с Сигюрвальди Никюлауссоном шеф обратился ко мне с одним делом. Был уже вечер, и я как раз собирался пойти в погребок на Ингоульфсстрайти перекусить. Как сейчас помню, меня мучила не только усталость, но и тяжесть в голове, потому что некоторое время я был просто завален работой. Эйнар Пьетюрссон был в отпуске, уехал за «Атлантическую лужу, чтобы узнать наверняка, на своем ли месте старый Копенгаген после войны», как он выразился в своеобразном прощальном послании читателям. Вальтоур думал, что брешь закроет временный сотрудник, смышленый, но безалаберный, который работал и над версткой в типографии, и читал вместе со мной корректуры. Но пока от него не было большой пользы — из-за пьянства и похмелья. Не уверен тем не менее, только ли от усталости и перегрузки возникла тяжесть у меня в голове, потому что я любил свою работу и готов был выкладываться на всю катушку, особенно с тех пор, как мне доверили самому выбирать, что переводить с английского или датского. Возможно, именно в летней погоде следовало искать причину тяжести в голове и совершенно беспочвенного и необъяснимого страха, неожиданно охватившего меня. Какого страха, перед чем? Я не знал.

Шеф подошел к окну, заложил руки за спину и стал молча смотреть на улицу. По выражению его лица я догадался, что что-то случилось. Наконец, взглянув на часы, он сказал как бы самому себе:

— Ну вот, без четверти семь. — Погладил подбородок и добавил, глядя на меня: — Наш роман с продолжениями идет к концу?

— Да, я как раз перевожу последнюю главу.

— У тебя есть какие-нибудь планы насчет нового романа?

Я признался, что кое-какие планы есть, скажем роман известного писателя…

— Детективный?

— Нет.

— Про любовь?

— До некоторой степени. Автор популярен и в фаворе у критиков, считается и народным писателем, и профессионалом…

— Мне не важно, кем его считают, — прервал Вальтоур. — Роман интересный?

— Да, по-моему, достаточно интересный, — сказал я, поправляя бумаги на столе. — А там не знаю.

Я начал было пересказывать содержание, Вальтоур нетерпеливо слушал, но очень скоро прервал меня.

— Не пойдет, слишком растянуто и банально, — сказал он. — Нам нужен остросюжетный детективный роман, а с другой стороны, нужна еще и любовная история. И думаю, решить эту проблему можно так: будем публиковать сразу два романа с продолжениями, когда через месяц увеличим объем журнала. Один — захватывающий детектив, а другой — про любовь, как в датских еженедельниках. Нравится?

— Нет, — вырвалось у меня. — По-моему, лучше печатать настоящую литературу.

— Вот как?

На лице у шефа появилась насмешливая улыбка.

— Ты никогда не упоминал при мне о письмах, — сказал он. — Будешь утверждать, что тебе о них не известно?

Я даже вздрогнул, но все-таки переспросил:

— О каких письмах?

— Да о письмах с жалобами!

— Что на них обращать внимание, — буркнул я.

Вальтоур сказал, что сегодня обсуждал эти дела с Хромоногим — так он звал экспедитора и бухгалтера «Светоча».

— К нему тоже есть претензии. Мы не можем делать вид, будто ничего не случилось. Не можем пройти мимо факта, что качество нашего еженедельника ухудшилось. За последние три месяца мы приобрели только нескольких подписчиков, зато семьдесят два аннулировали подписку из-за недовольства материалом. Семьдесят два! Пора, черт побери, заканчивать этот никому не нужный роман!

— Но есть ведь и совсем другие письма, — робко возразил я.

— Не стоит биться головой об стену, — сказал Вальтоур, уходя к себе. Скоро он вернулся с грудой писем и вывалил их передо мной на стол. Из этой кучи он выбрал письмо из Кеблавика и прочитал вслух несколько строк, затем начал цитировать одно за другим письма с хуторов, из поселков во всех концах страны: «Роман с продолжениями теперь неинтересный», «Короткие рассказы в журнале очень скучные», «Хочется читать увлекательные романы», «Почему в журнале нет хороших романов про любовь?», «Пачиму вы больши не пичатаити тегстов к танцывальным милодиям недели?», «В последнее время журнал стал намного хуже», «Журнал перестал быть интересным, и поэтому я аннулирую подписку».

— И так далее, и тому подобное, — сказал Вальтоур. — Что, будем закрывать на это глаза?

— Без сомнения, переводы оставляют желать лучшего, но эти рассказы написаны знаменитыми писателями, — опять возразил я. — Мне попадались письма от читателей, которые высказывались о них одобрительно.

— Мне тоже попадались, и я подсчитал их. Как ты думаешь, сколько их? Три, голубчик, только три.

— Мне кажется, некоторые из писем с жалобами написаны полуграмотными болванами. Стоит ли считаться с ними?

— С подписчиками? Стоит ли считаться с подписчиками? — спросил Вальтоур. — Ведь журнал должен себя окупать. Где мы возьмем деньги, если он окажется нерентабельным?

Возразить мне было нечего, я подавленно молчал.

— Ты говорил о настоящей литературе, — продолжал он. — А можешь ты указать мне хотя бы трех человек, у которых единое мнение о том, что такое настоящая литература? Конечно, не можешь! И какое ты имеешь право называть болванами и дураками людей, которые предпочитают для чтения иной материал, чем ты, и не столь грамотны! Ты серьезно думаешь, что моряки, рабочие и крестьяне в будни и праздники будут увлекаться теми книгами, которые именно ты считаешь хорошими? Мне не по душе такой диктат, такая узость взглядов на культуру. Мне неприятно такое высокомерие.

Я молчал, хотя мне не понравилось обвинение в высокомерии.

Вальтоур опять посмотрел на часы.

— Вот так-то, Паудль, — сказал он несколько мягче, — сейчас важно перейти в наступление и откопать такой роман, который привлечет людей к журналу. Сейчас я как раз буду над этим думать и поручаю тебе заняться тем же. А завтра посовещаемся.

Перекусив в обществе философствующих чудаков в ресторанчике на Ингоульфсстрайти, я вернулся в редакцию. Там царила тишина. Я закончил перевод последней главы романа, который шеф обозвал никому не нужным: ведь в нем не было ни серьезных преступлений (только мелкая кража), ни крупных конфликтов личного характера, если не считать большого числа выстрелов с локтя и пощечин.

Когда я убрал авторучку и поднялся со стула, был двенадцатый час, заниматься поисками детективного романа было поздно, ведь библиотека закрылась час назад, а может, вовсе не работала из-за летних отпусков. Диктат в области культуры? Узость взглядов? Высокомерие? Моя покойная бабушка всегда говорила, что чрезмерная гордость до добра не доводит. Выходит, что-то со мной не так? — размышлял я. Может, я и впрямь высокомерный?

Если не ошибаюсь, моросил дождь. По дороге домой усталость и тяжесть в голове снова напомнили о себе. А когда я подошел к дому Бьярдни Магнуссона, его дочь Ловиса выходила из такого же автомобиля американской армии, какой я уже видел здесь раньше. На этот раз она не стала дожидаться, пока пожилой и серьезный мужчина поцелует ей руку, только сказала «бай-бай» и поспешила догнать меня.

— Почему ты всегда ошиваешься тут, когда я возвращаюсь из гостей? — спросила она приветливым тоном, который резко контрастировал с содержанием ее слов.

— Что делает здесь этот джентльмен? — в свою очередь спросил я. — Он не намерен вернуться домой?

— А тебе какое дело?

— Я спрашиваю в соответствии с заявлением президента Рузвельта летом сорок первого года.

— Ты неисправим! Кто его знает. Может, он и правда скоро уедет в Америку!

— Это хорошо, — сказал я.

— Слушай, Паудль, нужно мне давать объявление о помолвке с ним?

— Это уж как сердце подскажет, — ответил я.

— Проклятый шут! По-моему, он очень симпатичный!

Пока я доставал ключ от входной двери, она, толкнув меня слегка, шепнула:

— Он еще, и богатый!

— Ты что-то говорила об этом раньше, — сказал я и пожелал ей доброй ночи.

Серые сумерки в моей комнате свидетельствовали о том, что над городом висят дождевые тучи и что лету скоро конец, ведь после солнцестояния прошло уже полтора месяца. Я сел за стол и уставился на множество вырезок из иностранных и исландских газет, которые сложил и бросил в книжный шкаф. Я решил не смотреть сейчас эти снимки: боялся кошмаров. Если бы не полночь и не тишина в доме, я бы поставил Седьмую симфонию Бетховена на патефон, который Вальтоур недавно достал мне по сходной цене. Вместо этого я перелистал два сборника рассказов, написанных известными и ценимыми мною авторами. Высокомерие? Мне хотелось в конце концов показать, на что я гожусь, и перевести на исландский два-три рассказа из каждой книги. Может быть, из этого плана ничего не выйдет. Может быть, мне уже не позволят решать, что именно будет опубликовано в «Светоче». А может быть, стоит понадеяться на то, что завтра тон шефа изменится?

На следующий день он и правда изменился, стал более мягким, и в нем появились веселые нотки, по крайней мере пока. Когда под вечер он вошел в редакцию, я сразу заметил, что он в хорошем настроении.

— Есть что-нибудь для меня?

Я покачал головой.

— Читательских писем не было?

— Были, — ответил я. — Я положил их на стол Эйнара.

— Жалобы?

— Есть немного.

Сняв пальто, шеф принялся делать мне комплименты:

— Ну и трудяга ты, Паудль! Не всякому можно доверять в наши дни. Не знаю, что бы я делал без тебя.

Он собрал со стола Эйнара Пьетюрссона письма читателей и ушел к себе, но дверь не закрыл. Некоторое время все было тихо, только шуршала бумага, когда он вскрывал письма, пробегал их глазами и совал назад в конверты. Потом он опять вышел ко мне и стал расхаживать по комнате. Как всегда, когда ему нужно было поговорить со мной.

— Подобрал интересный роман?

Я сказал правду: дескать, еще не успел заняться поисками.

— Ничего, Паудль. Кажется, я нашел, и даже не один, а два, — сказал он и добавил, что посоветовался с тещей и получил эти две книги от нее. Дело в том, что теща баба смекалистая, хорошо знает, что нужно людям, прочла массу детективных романов, особенно в загородном коттедже у озера Тингвадлаватн. Ее брат Аурдни Аурднасон тоже любил такие романы и выбирал их обычно вместе с сестрой. — Я принес обе эти книги, — сказал Вальтоур, роясь в портфеле. Но книг не нашел, наверно забыл их на столе у себя дома, на улице Лёйваусвегюр. Тогда придется мне сходить с ним туда и взять их, потому что завтра он уезжает на озеро Тингвадлаватн и вернется только в понедельник.

— Конечно, я не хочу, чтоб ты сразу садился за перевод, но, может быть, хоть заглянешь в них на выходные, если остаешься в городе, — сказал он. — Где ты собираешься обедать? В погребке?

— Наверно, — ответил я.

— С таким же успехом можно перехватить что-нибудь у нас дома, тебе ведь все равно надо зайти за книгами. — Он позвонил домой и сказал жене, что скоро придет вместе с гостем. — Кто? Да Паудль. Паудль Йоунссон, наш сотрудник. Какая ерунда! Быть того не может! Ну ладно, ждите нас через полчасика. — Вальтоур опять взглянул на часы. — И приготовь чего-нибудь закусить! — Он положил трубку и обратился ко мне: — Верно моя жена говорит, что ты у нас ни разу не был?

— Верно, — ответил я.

— Черт знает что творится! Ну да это дело поправимое. — Потом он заговорил о другом: — Пришлось постоять за тебя как следует позавчера, Паудль.

У меня сильно забилось сердце, я молчал в растерянности.

— В «Утренней заре» было собрание акционеров. Так я насилу отвел от тебя удар, вернее, от коротких рассказов, которые ты выбрал и перевел. — Он снова начал ходить по комнате. — Если говорить честно, я очень доволен твоим выбором и нахожу, что перевод тоже на уровне. Но эти мужики из «Утренней зари» — им не до литературы, они хотят, чтобы журнал окупал себя и число подписчиков росло, ведь мы вложили в это значительные деньги. Вот они и спрашивают, почему число подписчиков сокращается. Спрашивают, каким образом мы увеличим доходы от рекламы, если тираж уменьшится. Я был бы ослом, если бы пропустил мимо ушей эти доводы. Хочешь не хочешь, Паудль, а надо считаться с требованиями общественности и печатать в журнале побольше развлекательного чтива. Впрочем, постараемся найти золотую середину. Я никаких обещаний не давал и не намерен поддерживать их категорические запреты, чтобы ты, мол, раз и навсегда прекратил выбирать рассказы вроде тех, что публиковались в последнее время. Но после небольшого торга я согласился, что в дальнейшем каждый второй — заметь, каждый второй! — рассказ будет взят из развлекательных еженедельников, например датских, ведь «Родной очаг» и «Семейный журнал» снова регулярно поступают к нам. Кроме того, я целиком разделяю мнение, что следующий роман должен быть увлекательным.

Я молчал.

— Ты должен понять, что не я один распоряжаюсь в журнале. Я владею лишь небольшой долей акций. Войди в мое положение. Ведь, если вдуматься, ты должен быть доволен, верно? А?

— Разумеется, — буркнул я.

Закурив сигарету, Вальтоур еще долго рассуждал о «Светоче». Потребуется немало усилий, чтобы улучшить оформление, и тогда «Светоч» по праву можно будет назвать журналом для всех, за исключением, конечно, самых фанатичных левых да небольшой группы интеллигентов, на которых никогда не угодишь. Он сказал, что планирует ввести различные рубрики: спорт, мода, дом и семья, проблемы молодежи, торговля, религия, экономика, даже любовь и брак. Чтобы удовлетворить запросы разных слоев читателей. Жаль, Финнбойи Ингоульфссон еще не вернулся из Америки, он ведь намекал в письме, что внесет оригинальные идеи об оформлении и размещении материала.

— Когда же он вернется? — спросил я.

— Я ждал его весной, но он все совершенствуется, — ответил Вальтоур. — Теперь уж приедет не раньше рождества. Кстати, я хочу написать о нем небольшую статью. Поместим ее в следующем номере вместе с фотографией.

Он уселся за стол Эйнара Пьетюрссона, выхватил откуда-то лист бумаги и набросал заметку о том, что Финнбойи Ингоульфссон недавно завершил курс журналистики в знаменитом американском колледже и продолжает накапливать в Штатах знания. Через несколько месяцев можно, однако, ожидать его возвращения на родину, и тогда он начнет работу в «Светоче», как об этом сообщалось ранее. По мнению редактора, читатели, несомненно, много получат от этого образованного и опытного молодого человека.

— Не забудь приложить к статье фото Финнбойи, — сказал Вальтоур, кладя, лист ко мне на стол. — Теперь поглядим на новое здание редакции, а потом уже сядем за стол.

— Когда переезжает типография? — спросил я.

— В середине этого месяца, — ответил он. — Эйнар вернется, а ты уйдешь в отпуск. Перевозить имущество пока не начали. Мы с тобой еще обсудим, как поступить: набирать и печатать во время переезда два-три номера в другом месте или обещать подписчикам, что позднее мы наверстаем упущенное. Рискованное это дело — оставлять их одних на три недели, ведь жалобы на журнал участились.

Он раздавил сигарету в пепельнице и собрался уходить.

— Послушай, дружище, ты не знаешь какого-нибудь молодого способного поэта, который мог бы сочинять по-настоящему хорошие тексты к танцевальным мелодиям?

Я покачал головой.

— К сожалению, нет.

— А ты сам так и не желаешь сочинить что-нибудь?

— Какой из меня поэт! — буркнул я и по его примеру надел плащ и взял портфель.

Вздохнув, он сошел вместе со мной вниз по лестнице дома 32 по улице Эйстюрстрайти и сказал как бы про себя:

— По-прежнему пасмурно, черт возьми.

После этого он умолк и за весь недолгий путь до четырехэтажного дома на площади Тьярднарторг не сказал ни слова. В народе это здание прозвали домом «Утренней зари». Оно выросло за короткий срок, и туда должен был переехать «Светоч» со своей типографией. Типография эта еще с довоенных времен принадлежала акционерам «Утренней зари», если считать таковым пожилого подслеповатого счетовода из подвального ресторанчика на улице Ингоульфсстрайти.

Вальтоур остановился перед зданием, кругом уже было чисто, не видно ни лесов, ни опалубки, ни куч песка, ни пустых мешков из-под цемента, ни строительного мусора. Шеф поднял указательный палец.

— Склад бумаги и прочие склады разместятся в подвале, так же как бумагорезательная машина и линотип. На первом этаже дверь направо ведет в типографский зал, налево — в экспедицию и бухгалтерию «Светоча», а дверь прямо напротив нас — в вестибюль, к лестнице и к лифту. На втором этаже справа будет наборный зал, а слева — контора типографии и, вероятно, переплетная. — Он поднял палец чуть выше. — Если смотреть из коридора на третьем этаже, то слева будет редакция «Светоча», а конторы Трескового фонда и по торговле недвижимостью — справа. Насчет четвертого этажа еще не решено, но он будет целиком сдан в аренду частным предприятиям и общественным организациям.

Рука шефа опустилась, он принялся шарить по карманам в поисках ключей.

— Красивый дом, — подытожил он. — Конечно, я бы хотел, чтобы наша редакция заняла четвертый этаж со стороны улицы, потому что тогда окна выходили бы на Озерцо, но не всегда есть возможность выбирать. Вот так-то, дружище, а сейчас мы на минуту заглянем внутрь.

Вальтоур подошел к центральной двери, открыл ее и пропустил меня первым.

— Лифт еще не работает, — пояснил он. — Поднимемся по лестнице. Здесь нет ни души. Маляры сегодня не работают.

Помнится, первый визит в этот только что построенный дом, который скоро станет местом моей работы, не произвел на меня глубокого впечатления. Вокруг было пусто и холодно. Запах новой резиновой дорожки на лестнице и свежей краски ударил в нос, вызывая в памяти слова вроде «скипидар», «растворитель», «замазка», «клей». Когда мы поднимались по лестнице на третий этаж, несмотря на мягкость дорожки, мне казалось, будто я издалека слышу эхо наших шагов. Шеф мой, напротив, весь светился торжеством и гордостью, открывая одну дверь за другой и показывая мне свой будущий кабинет, комнатку для Финнбойи Ингоульфссона, затем комнату, разделенную на просторные отсеки — для меня, Эйнара Пьетюрссона и еще одного сотрудника. Он выразил надежду, что мне здесь будет хорошо — ведь мой отсек побольше и посветлее других. Кроме того, если все пойдет хорошо, он собирался приобрести для меня более удобный стол и стул.

— Тебе нравится? — спросил он.

Я не мог ничего возразить, подошел к окну и стал смотреть сверху на задний двор, где мне бросились в глаза новые мусорные баки, запечатлевшиеся в памяти ярче всего остального в этой экскурсии. Возможно, я был немного рассеян и разглядывал баки дольше, чем допускает хороший тон, потому что вздрогнул, когда Вальтоур мягко похлопал меня по плечу.

— Дружище, жена ждет с обедом!

Мы спустились вниз и вышли на улицу, а когда шеф запирал дверь, хлынул проливной дождь.

— Хорошо еще, моя тачка недалеко, — сказал Вальтоур и побежал за угол к новенькому красновато-коричневому «шевроле», отпер машину и велел мне садиться рядом на переднее сиденье.

— Твоя собственность?

— Угадал.

— А старую ты продал?

— Да. Продал колымагу.

— А эта дорого стоила?

Вальтоур ответил не сразу, а включил зажигание и нажал на кнопку, проверяя, работают ли дворники.

— Тот, кто боится влезть в долги, никогда ничего не покупает, — сказал он, трогая машину с места.

13

Жилой дом на улице Лёйваусвегюр, который покойный Магнус Тораренсен, один из богатейших столичных дельцов, выстроил в кризисные годы и облицевал исландским шпатом, представлял собою двухэтажное здание в конструктивистском стиле. Он был не слишком велик, но зато тщательно отделан и окружен березами, рябинами и цветочными клумбами. Не успели мы открыть дверь, как появилась жена Вальтоура, держа за руку одну из дочерей, кругленькую малышку лет двух. Фру Инга приветливо пригласила меня в дом.

— Папа, папа! — позвал ребенок.

Вальтоур быстро повесил пальто на вешалку, подхватил крошку на руки и стал с ней играть.

— Ветер говорит: у-у-у, у-у-у! А ты что говоришь?

— Она сегодня не очень спокойная, — сказала ее мать, — одиноко ей. — И добавила для меня: — Старшая сестра — той четыре года, они много играли вместе — уехала сегодня утром с бабушкой в Тингвадласвейт.

— У-у-у! У-у-у! Ты не очень досаждала маме, малышка? — ласково спросил Вальтоур дочку. — Что, не играла сегодня? Соскучилась по сестренке? Завтра поедешь к ней и тогда расскажешь, как нынче дул ветер: у-у-у, у-у-у! — Он качал девчушку и дул ей в шейку, а она смеялась и кричала:

— Папа, папа!

Фру Инга с улыбкой сказала, что еда на столе и может остыть. Я прошел в столовую, со вкусом обставленную и украшенную фарфоровыми и медными тарелками и картинами. Столовая соединялась с более просторной гостиной. Вальтоур усадил меня за стол и тоже сел — с дочкой на руках, спиной к окну, за которым протягивала ветви мокрая от дождя рябина. Фру Инга ушла на кухню за обедом. Она подала нам жареную форель, пойманную, по ее словам, в озере Тингвадлаватн, картошку, топленое масло, помидоры, салат, да еще извинилась передо мной: дескать, еда не слишком разнообразная, ведь она не ждала гостей и готовилась к поездке за город. После этого она села напротив мужа и сказала:

— Угощайтесь!

— Тебе не в чем извиняться, дорогая. Обед хоть куда, — заметил Вальтоур. — А нашу крошку мы угостим чем-нибудь?

— Я уже покормила ее на кухне, — сказала фру Инга. — Хотя кто знает. Может, она у тебя поест еще раз. Простите, пойду принесу ей вилку и ложку.

Вернувшись, она поставила возле мужа маленькую тарелку и чашку, положила рядом серебряную вилочку и ложку, потом заняла свое место за столом и еще раз повторила:

— Угощайтесь!

Мы принялись за еду. Девчушка поклевала чуть-чуть, как воробышек, скорее чтобы угодить нам, а не от аппетита. И все время пыталась завести игру с отцом.

— Папа, у-у! Папа, у-у!

— Нет, детка, больше никаких «у-у», — сказал Вальтоур. — Ветер за обедом молчит как рыба!

И верно: ливень прошел, небо посветлело, ветер успокоился. Листья рябины в окне за спиной шефа служили тому подтверждением. Когда я теперь оглядываюсь назад, мне кажется, что в ту минуту Вальтоур предстал передо мной в совершенно новом свете. Никогда раньше я не видел в нем той мягкости и приветливости, с какой он кормил дочку, потчевал меня, хвалил жену за хорошо поджаренную рыбу. А жена его была не только привлекательной, темноволосой, кареглазой и стройной, она держалась с изяществом и была, по-видимому, совершенно лишена притворства и высокомерия. Вслед за жареной форелью она подала нам что-то вроде пюре, вернее, густой фруктовый мусс, названия которого я не знаю, но, пожалуй, мне редко доводилось пробовать такой превосходный десерт.

— А вот фруктовое пюре со сливками, угощайтесь, — сказала она. — Вальтоур, может, отдохнешь от Вигги? Давай я ее возьму.

— Нет, пока она мне не мешает, — ответил он, поднося ко рту дочери серебряную ложечку. — Поешь-ка вкусненького, доченька!

Через две-три минуты он как бы пришел в себя.

— Инга, мне никто не звонил?

— Ой, извини, дорогой, извини, — сказала жена. — Я совсем забыла. Звонил дядя Аурдни, как раз перед вашим приходом. Сказал, что ему надо с тобой поговорить. Собирается попозже заглянуть сюда.

— Так я и знал, — сказал Вальтоур.

— Он уезжает в Штаты, — добавила фру Инга, — на конференцию.

Вальтоур удивился:

— Ну да? Вот это новость! Когда?

— На следующей неделе.

— Так-так!

Что было в этом замечательном муссе? Наверняка финики, инжир и изюм, вероятно, апельсиновый сок, тертые яблоки и груши, пожалуй, еще клубника, ответили мои вкусовые рецепторы, пытаясь произвести анализ, короче говоря, разные фрукты, которые было очень трудно либо вообще невозможно достать в это время.

Когда мы вставали из-за стола, девчушка начала беспокойно вертеться, так что мать забрала ее у Вальтоура, сказав, что уложит ее спать, а потом подаст нам кофе.

— Извините, я ненадолго. По-моему, она хочет спать. Попрощайся с гостем, Вигга, скажи до свиданья.

— Зазвизанье, — пролепетал ребенок.

— Спокойной ночи, — пожелал я.

— Надеюсь, кофе будет на славу, — заметил Вальтоур. — Это первосортный кофе, один мой знакомый достал нам на днях. Такой кофе не получишь даже на министерских банкетах, не говоря уж о других местах.

Он пригласил меня в гостиную, предложил мне сигареты, а сам вышел, сказав, что уберет со стола и поможет Инге укладывать малышку.

Обставлена гостиная была роскошно. Мое внимание привлек огромный диван под коричневым покрывалом, здесь и там стояли мягкие стулья, в одном углу — кресло-качалка, патефон — в другом; на стенах написанные маслом картины, акварели видных художников, семейные фотографии, в том числе портреты родителей жены, декоративная ваза на низком полированном столике красного дерева перед диваном, рядом с вазой — два-три экземпляра датского «Родного очага» и «Семейного журнала» и две книги: на обложке одной был изображен окровавленный кинжал, на другой — рука в перчатке, сжимающая револьвер. Я опустился в кресло у инкрустированного металлом столика, на котором лежали серебряный портсигар с гравировкой «Магнус Тораренсен» и фарфоровая сигаретница. Я с благодарностью подумал о гостеприимстве шефа и его жены и сердечном ко мне отношении. Но на душе у меня было нерадостно. Я принялся рассматривать картины на стенах — они были красивые, но не вызвали у меня никакого отклика. Из кухни доносился шум текущей воды: Вальтоур помогал жене мыть посуду. Я начал поглядывать на датские журналы и книги на столике красного дерева, так как до меня постепенно дошло, что шеф говорил именно о них. Спустя несколько минут мои предположения подтвердились; Вальтоур вошел в комнату, объяснил, что дочурка наконец крепко уснула и Инга сейчас подаст кофе, и добавил:

— Эти книги и журналы — для тебя. Не забудь захватить их с собой. Хочешь курить?

Вопрос показался мне излишним, но я ответил, как бывало раньше, что курильщик из меня никудышный, что я давно не брал в рот сигареты, временами только баловался трубкой.

— Может, сигару?

Я отказался:

— Покойная бабушка запретила мне привыкать к табаку.

— Ох уж эта бабушка! — Вальтоур расхохотался, но тотчас оборвал смех. — Какой ты примерный мальчик, Паудль. До сих пор слушаешься покойную бабушку. У меня такой авторитетной бабушки не было, и поэтому я закурю!

Я не понял, почему он засмеялся, но размышлять было некогда, так как фру Инга внесла в комнату большой поднос с синим фарфоровым кофейником, чашками, сахарницей и сливочником.

Она осторожно поставила поднос на стол, но, когда шеф хотел вскочить, попросила нас ни в коем случае не беспокоиться — она сама нальет кофе в чашки.

Какой кофе! Никакого сравнения с бурдой из подвального ресторанчика на Ингоульфсстрайти! В жизни я не пробовал такого кофе! Катрин из Камбхуса, одна из самых рьяных кофейниц в Дьюпифьёрдюре, уроженка Рангаурвадласисла, сказала бы, что «лучше не бывает», а так она говорила лишь в самых торжественных случаях. Поборов стеснительность, я собрался похвалить ароматный напиток, но тут в дверь позвонили.

— Прошу прощения. — Хозяйка поставила свою чашку на столик и вышла.

— Заходи, дядя, — услышал я ее голос, — я повешу пальто.

В следующее мгновение в дверях гостиной появился ее дядя. Аурдни Аурднасон. Впервые я увидел его осенью или в конце зимы в альтинге, когда из любопытства зашел на галерею для публики и немного послушал дебаты. Тогда я узнал его по фотографиям. Пожалуй, никогда прежде мне не встречался человек с таким чистым высоким лбом и такими солидными манерами. Он медленно вошел в гостиную, почти седой, однако без единой морщинки на лице, коренастый, чуть полноватый — словом, фигура весьма импозантная и представительная. Вальтоур поспешно поставил свою чашку на столик и пошел навстречу гостю.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал Аурдни Аурднасон, потом повернулся ко мне и, когда Вальтоур представил меня, сказал, протягивая короткопалую пухлую руку: — Добрый день, Паудль. Добрый день.

До сих пор помню, как он был одет: серый в полоску костюм с иголочки, белоснежная крахмальная рубашка, галстук завязан красиво, прямо как у британского премьера, туфли начищены до блеска. Он сказал, что слышал обо мне как о добросовестном газетчике, и поинтересовался, откуда я родом. Сам он, к сожалению, никогда не бывал в Дьюпифьёрдюре, это одно из немногих мест на острове, с которыми он еще должен познакомиться. Отказавшись от кофе и сигары (по крайней мере пока), он постоял, глядя мимо нас в комнату, потом кашлянул и кивнул на кресло-качалку.

— Гм, что я вижу. Когда вы достали эту штуку?

— Получили на прошлой неделе прямо из Копенгагена, — ответила фру Инга. — Замечательное кресло, я от него просто в восторге. Пожалуйста, посиди в нем, дядя!

Аурдни Аурднасон послушно сел, откинулся назад, взялся за подлокотники и начал раскачиваться.

— Ну как? Нравится? — спросила хозяйка.

— Восхитительное кресло, красавица моя, восхитительное.

Продолжая качаться, он выразил надежду, что в выходные погода улучшится. По крайней мере хорошо бы ей проясниться к понедельнику, когда у работников торговли будет свободный день. Должен же этот дождливый сезон наконец кончиться.

— А мать разве не дома? — спросил он племянницу.

— Нет, уехала за город сегодня утром с маленькой Хребной и, конечно, с Финной. Мы тоже поедем туда завтра утром, каким бы ни был прогноз.

Она повернулась ко мне.

— Финна — это наша прислуга, Торфинна. Она работает у мамы уже лет двадцать. Мы все ее очень любим.

— Финна, гм, чудесный человек, гм, чудесный. Добросовестная и заботливая.

Так они некоторое время болтали о том, о сем, пока Аурдни Аурднасон, перестав качаться, не взглянул на Вальтоура.

— Ну что, братец, понравилось тебе собрание?

Вальтоур не торопился с ответом.

— Да, — сказал он наконец.

— Мне особенно понравилось полное единодушие, — сказал Аурдни Аурднасон. — Само собой, количество акций растет. И, по-моему, в этих наших новых акционерных обществах большая сила. Большая сила, что ни говори.

Вальтоур заерзал в своем кресле.

— Недвижимость — отличное вложение капитала, — продолжал Аурдни Аурднасон. — Таким образом, сливаются три фирмы и три…

Резко кашлянув, Вальтоур отвернулся от меня и поднес к губам ладонь. Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что Аурдни Аурднасон слегка кивнул, точно соглашаясь со своими соображениями или с чем-то не высказанным вслух. Вальтоур не стал дожидаться, пока он закончит фразу, а снова завел речь о том, какая будет погода в выходные, о празднике работников торговли, сказал, что надо быть готовым ко всему, ведь перемен к лучшему не предвидится. Я сообразил, что мне пора откланяться, поблагодарить за гостеприимство и уйти домой, так как им, очевидно, нужно посовещаться с глазу на глаз.

— До свидания, Паудль, до свидания, — сказал Аурдни Аурднасон, глядя куда-то сквозь меня и мимо меня. — Зайдите ко мне, если я могу что-нибудь для вас сделать.

Только в передней, складывая журналы и книги в портфель, я понял, что он имел в виду: он, должно быть, произнес эти слова как директор банка и намекал, что считает меня человеком платежеспособным и не откажет мне в ссуде по векселю.

Шеф похлопал меня на прощанье по плечу и назвал «дружище», а его жена сказала, что надеется чаще видеть меня в своем доме.

14

Когда я вышел на улицу, ветер не то чтобы говорил «у-у!», как Вальтоур своей крошке, но все же шептал что-то в темно-зеленой листве рябины и берез, будто хотел вобрать в себя побольше воздуха и принести новый ливень. Уже стемнело, ведь был десятый час и пасмурно. Калитка заскрежетала, когда я открывал и закрывал ее. Я долго стоял, невольно прислушиваясь, но не услышал ни дрозда, ни какой-либо другой птицы. Домой, сказал я себе, лучше пойти домой. А в душе эхом звучали знакомые вопросы: домой? Куда? Где ты живешь?

Не успел я пройти и нескольких шагов по улице Лёйваусвегюр, как из переулка вперевалку вышел какой-то человек. Похоже, я его знаю. Ну конечно: Йоун Гвюдйоунссон, бывший муж Йоуханны, жены Арона Эйлифса, которому наставляли рога Досси Рунка, Торопыга и солдат Сьялли. Он шел то глядя себе под ноги, то вытягивая вперед шею. В одной руке он держал пакет с завтраком, в другой — серый мешок с какими-то вещами.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

Вздрогнув, он остановился, подозрительно глянул на меня и еще крепче сжал в руке свое сокровище.

— Что? Что вы сказали?

Я спросил, помнит ли он меня. Ведь я же как-то раз написал от его имени — открытое письмо некоему нарушителю спокойствия — о женских причудах — и составил ему объявление для газеты «Моргюнбладид».

— Ну, — уныло буркнул он, недоверчиво шмыгнул носом и уставился на меня.

Я догадался, что он идет с работы, и, когда он подтвердил это, спросил, по-прежнему ли он работает для армии.

— Теперь с этим делом станет похуже, — ответил он. — Даже не знаю, чем все кончится.

— А есть у них еще сверхурочная работа?

— Ее тоже сворачивают, как и все остальное! Не дай бог снова придет кризис и безработица.

Я сказал, что он излишне пессимистичен: правительство заключило договор о закупке новой техники и оборудования, в том числе траулеров и моторных лодок, которые поступят в Исландию в ближайшем будущем.

— Ну и что! Зачем все это человеку, страдающему морской болезнью! — воскликнул Йоун Гвюдйоунссон и потихоньку зашагал дальше, не желая, однако, прерывать беседу.

Я обратил внимание, что на нем добротная обувь — американские военные башмаки, если не ошибаюсь.

— Я и забыл, что у тебя морская болезнь, — сказал я. — Нам, между прочим, по пути — до следующего переулка.

— А? — переспросил он. — Ну да.

Мы продолжали свой путь по улице Лёйваусвегюр. Можно бы и не спрашивать, принесло ли составленное мною объявление желаемый результат, но я все же спросил.

— А? В первый раз нет, — уклончиво ответил он, словно боясь чего-то. — Перепечатывать пришлось. Два раза.

— Значит, ты доволен своей экономкой? — спросил я.

— Да не жалуюсь. Она следит за домом и не мотовка. Не знаю, лучше ли молодые. Они сразу начинают что-то требовать или затевают скандал.

— Вот и хорошо, что объявление пригодилось, — сказал я.

— Пригодилось? Да, конечно. И все же мне целых три раза пришлось печатать его в газете, а ведь это стоит денег. Боюсь, во время кризиса, когда не было постоянной работы, у меня не хватило бы на это средств.

На следующем перекрестке я остановился, чтобы попрощаться с Йоуном Гвюдйоунссоном. И в этот миг на лице у него появилось новое выражение.

— Послушайте-ка! Вы же умеете писать. Вы должны написать о том, над чем я немного размышлял.

— О чем же?

— Да уж не о пустяках, — сказал Йоун Гвюдйоунссон, размахивая мешком. — Вы бы выступили в прессе против этих глупостей, которые сейчас творятся. Зачем нам выгонять отсюда армию и страдать от кризиса и безработицы. Пускай остаются, если хотят. Они никому не вредят. Они ведь для нас всё. Никогда я не работал у таких простых людей, скажу я вам. Они не подгоняют тебя днем и ночью, как некоторые, не ругаются, не поносят на чем свет стоит, не угрожают. Перед ними не нужно ползать на брюхе и вилять хвостом, как жалкая собачонка, выпрашивая свое кровное жалованье. А иногда они еще и подбрасывают нам что-нибудь, скажу я вам, и офицеры, и сержанты. А когда мне подбрасывали что-нибудь эти наши жирные коты, у которых я работал во время кризиса? Да, спрашивается, когда это они уступали что-нибудь нам, рабочим? И когда при наших жирных котах мы могли получить квартиру в подвале?

Он перевел дух, словно ожидая ответа, но я молчал.

— Например, сейчас, — продолжал он. — Как вы думаете, что мне только что подарили офицер и сержант?

Мое воображение безмолвствовало.

— Кофе, скажу я вам, отличный молотый кофе в коробках, и еще четыре пачки сигарет, фрукты, и шоколад! Разве наши жирные коты, которые расталкивали всех в кризисные годы, так поступили бы? Потому-то я и прошу вас написать в газетах, что нам следует просить военных остаться здесь и пусть берут нас и дальше на работу. Верно я говорю?

Я ответил, что не считаю возможным согласиться с его предложением.

— А? Странно! Это почему же?

— Тут все не так просто.

— Ну да? Это как же так?

— Мы сейчас попадем под ливень, — сказал я. — Доброй ночи, Йоун.

К счастью, ветер принес с моря не ливень, а мелкий дождик, который моросил всю дорогу, до самого дома Бьярдни Магнуссона. Но я хорошо помню, что, когда пошел этот дождик, то есть когда я расстался с Йоуном Гвюдйоунссоном, меня охватила грусть и какой-то страх. Трудно сказать, что было тому виной — погода или что-то иное. Страх, пишу я, страх — отчего и перед чем? — и, как прежде, не нахожу ответа. Конечно, порой мне казалось, что решение загадки у меня в руках, но в тот вечер в начале августа 1945 года, когда я под мелким дождичком шагал на улицу Аусвадлагата, никакого объяснения мне в голову не приходило. Редко я чувствовал себя более одиноким, чем в этот промозглый дождливый вечер, хотя вкусно поел, был тепло принят шефом и его женой и даже получил приглашение от директора банка и депутата альтинга заходить, если мне потребуется поддержка. По-видимому, фру Камилла заметила, какой у меня грустный вид, когда открыла дверь. Пока я снимал мокрое пальто и вешал его на вешалку, она пожелала мне доброго вечера и осведомилась, не болен ли я.

Я покачал головой.

— Ужасная погода тут у нас, на юге. А на севере Исландии солнце и безветрие уже которую неделю подряд! — И она рассказала, что обе ее дочери вместе с тетей уехали этим утром в Акюрейри.

Этой тете было лет пятьдесят, она недавно вернулась из-за океана и гостила у них последнее время. Я не раз слышал, как она сетовала, что не взяла с собой в поездку побольше валюты, чтобы купить шведский мельхиор и габардина на жакет и юбку.

— Не хотите выпить с нами кофе? — спросила фру Камилла.

Я поблагодарил и отказался.

— Вы собираетесь за город на праздник?

У меня не было такого намерения.

— Разве не глупо без дела болтаться в Рейкьявике в такой день? — спросила она. — Может быть, подстрижете газон и приведете в порядок клумбы?

Я согласился: если не завтра, то в воскресенье. В комнате послышался кашель Бьярдни Магнуссона, и мне в ноздри ударил запах его сигары. Кашлял он так, что я заподозрил приближение очередного приступа подагры.

— Трава-то как быстро растет в эту дождливую погоду, а уж о сорняках и говорить нечего, — заметила фру Камилла. — Не хотите кофе?

Я еще раз поблагодарил, поднял с пола портфель и кивнул ей.

— Спокойной ночи.

Собственная комната показалась мне какой-то пустой — наверно, по сравнению с богато обставленными комнатами в доме из исландского шпата. Вынув из портфеля датские журналы, я положил их на стол вместе с книгами, на обложках которых были изображены окровавленный кинжал и рука с револьвером. Но не стал листать ни то, ни другое. Не мог себя заставить, отложил на потом.

Что-то не в порядке — то ли со мной, то ли с остальными. Мысленно я представил себе кучи писем от читателей «Светоча» со всех концов Исландии, ругающих именно тот материал, за который отвечал я. На собрании акционеров шефу удалось пока отстоять мое право выбирать по собственному усмотрению каждый второй рассказ.

Пока?

Да, пока.

Погодите, но при чем тут единодушие? О каком собрании толковал Аурдни Аурднасон? «Мне особенно понравилось полное единодушие», — сказал он. Какие акции он имел в виду? Какие вложения капитала и какую недвижимость? Какие три фирмы сливались в одну? Едва ли он имел в виду недавнее собрание акционеров «Утренней зари», издающей «Светоч», во время которого шеф, по его словам, заступился за меня. Кроме того, Аурдни Аурднасон не договорил… «Объединяются три фирмы и три…» — что он хотел сказать? Три человека? Три группы?

Довольно долго я рассеянно смотрел на обложки, на кинжал и револьвер, потом на вырезки из исландских и зарубежных газет, сложенные в книжный шкаф. Я не трогал их, не было ни желания полистать их еще раз, ни надобности. Да разве мог я когда-нибудь забыть рассказы свидетелей о нацистских лагерях и эти фотографии — орудия пыток, газовые камеры, крематории, груды костей и пепла, лица заключенных, которые остались в живых, когда войска союзников схватили палачей. Были на снимках и немецкие города, превращенные в руины на последнем этапе войны, когда поражение нацистов стало уже очевидным, целые кварталы развалин, словно это богини мести направляли самолеты союзников, руководствуясь принципом: око за око, зуб за зуб. Сверху в шкафу лежала статья известного писателя Лофтюра Лофтссона, где говорилось о том, что в этой войне совершены ужаснейшие преступления и ответственность за них несет весь род человеческий; люди должны беспристрастно выявить темные силы, скрытые в них самих, и найти способ подавить их и уничтожить — иначе вооруженное техникой человечество неизбежно ввергнет себя в такие ужасы, какие еще никому не снились. Я спрятал эту статью, чтобы при случае перечитать ее и обдумать, но решил отложить это до лучших времен, когда будет подходящее настроение. Сейчас я, не раздеваясь, лег на кушетку и в гаснущем свете сумерек стал разглядывать фотографии матери и бабушки.

Прав ли Лофтюр Лофтссон? «Весь род человеческий», — сурово написал он, а значит, вина падала на меня так же, как и на других. Значит, я, так же как и другие, по природе своей отчасти преступник. Значит, и моя покойная бабушка, которая жалела всех и вся, несла некоторую ответственность за злодеяния своей эпохи. Вина моей матери — в чем она заключалась? А в чем моя вина? Разве я не стремился сделать что-нибудь хорошее, быть полезным в чем-то? Не сводится ли идея писателя к древней и простой теории о борьбе бога и дьявола, добра и зла, света и тьмы, Ахурамазды и Ахримана[148]?

Я почувствовал, что мои мысли начинают туманиться. Может быть, я искажал слова Лофтюра Лофтссона, незаслуженно обижал этого известного человека. Его требование беспристрастного самопознания, разумеется, справедливо, хотя и не ново. Еще в древности говорили: познай самого себя. А я долгое время не подчинялся этому призыву. Тот, кто не знает своих корней, не знает самого себя. Я знал свои корни только наполовину, знал о своем отце, только что он был моряком и погиб до моего появления на свет. Я не мог обратиться к матери за более подробными сведениями, так как она умерла, когда мне шел второй год, а бабушка либо умолкала, либо переводила разговор на другую тему, как только я начинал интересоваться отцовской родословной. Мало-помалу в моем детском мозгу укоренилось представление, что мой приход в этот мир был не особенно желательным. В течение нескольких лет я много раз обещал себе поехать в Дьюпифьёрдюр к пастору Триггви и расспросить его об отце. Пастор Триггви наверняка что-то знал, ведь он был близким другом моей бабушки, крестил меня и конфирмовал.

Этим летом из поездки в Дьюпифьёрдюр вряд ли что выйдет. А потом… да, потом она состоится, может быть на будущий год. Через две недели вернется Эйнар, и Вальтоур сможет обойтись в редакции без меня, а я отправлюсь с палаткой на озеро Тингвадлаватн, к тем добрым людям, с которыми познакомился в прошлом году. Я мечтал, как спокойным летним вечером заберусь в палатку и буду слушать журчание источников. Мечтал, как буду лежать без сна в ночных сумерках и слушать. Слушать, как вода бежит по камням, задевая прибрежную траву, как она тихим и чистым голосом поет свою извечную песню, шумит и плещет. А потом засну.

Внезапно мне почудилось, будто надо мной нависла опасность. Вскочив на ноги, я схватил фотографии матери и бабушки, сбежал в темноте по лестнице и вышел из дома. В волнении, охватившем меня, я забыл об управляющем Бьярдни и о фру Камилле и понятия не имел, от чего я бегу, знал только, что на карту поставлена жизнь и надо спасаться, бежать — прочь!

Куда?

В Дьюпифьёрдюр? К источникам на Тингвадлаватн?

В темноте не было видно ни проблеска света, ни звезды, ни месяца — лишь призрачные огоньки, которым, как я понимал, доверять было опасно. После долгих блужданий я вышел на какую-то улицу, во тьме по обе стороны таилось что-то колдовское, непостижимое, чему я не хотел покориться.

— Куда ты идешь? — спросил знакомый голос.

— К источникам! — ответил я.

И справа, и слева от меня таилось во тьме колдовство, и мелодия непрерывно менялась, но света не было — только блуждающие огоньки, только наваждения.

Голос спросил:

— Куда ты идешь?

— К источникам! — ответил я, не замедляя шага.

И в тот же миг почувствовал, что кто-то пытается выхватить у меня фотографии матери и бабушки. Я не знал, кто это, но не уступил и вырвался. И вновь этот кто-то бросился на меня еще напористей, чем раньше, и вновь я, отчаянно сопротивляясь, не отдал лапам тьмы фотографий матери и бабушки. По обе стороны таилось что-то колдовское, чему я не хотел покориться, и лишь кое-где обманчиво и холодно сверкали блуждающие огни. Я уже давно был в пути, устал и вдруг почувствовал, что силы мои иссякли. Но, уже готовый уступить жадным лапам фотографии матери и бабушки, я громко позвал на помощь: «Папа!» — и проснулся от собственного крика.

Я заснул прямо в одежде. И видел кошмарный сон. Я был в поту, сильно билось сердце. Обе фотографии, едва различимые в сумерках, глядели на меня. Опомнившись, я быстро зажег свет и посмотрел на часы. Почти полдвенадцатого. Я вынул из ящика постельное белье, постелил себе на кушетке и подумал, что лучшее средство стряхнуть наваждение — это поставить пластинку, Шестую симфонию Бетховена. Однако я не рискнул завести патефон, ведь было почти полночь — хозяева уже легли, и фру Камилле не понравится, если я нарушу их покой. Но мелодия второй части симфонии зазвучала в моей душе, придавая мне силы и доставляя грустное утешение.

Через два дня, в праздничный для исландцев день шестого августа 1945 года по всему миру разнеслась весть о том, что американцы сбросили на японский город бомбу нового типа — не то атомную, не то ядерную. Город назывался Хиросима и лежал на крайнем юге острова Хонсю. Сообщалось, что бомба разрушила город мгновенно. Было убито и ранено свыше двухсот тысяч человек.

От этого известия и дальнейших сообщений о последствиях взрыва я прямо окоченел. При всем моем невежестве мне, как и большинству других людей, было ясно, что в истории человечества началась новая эпоха. Что станется с Землей, думал я, с этой пылинкой в бесконечной Вселенной? Что будет с народами в век ядерной энергии, что будет с нами?

Что будет со мною?

SEIÐUR OG HÉLOG. Úr fórum bladamanns © 1977 Ólafur Jóhann Sigurdðson

Перевод Д. Киселева (с. 309–416) и С. Халипова (с. 417–511)[149]

Примечания

1

Традиционное исландское приветствие, особенно распространенное в провинции. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Титул священника и обращение к лицам духовного звания в Исландии.

3

Священник в отставке (лат.).

4

Озерцо (Тьёрднин) — озеро в Рейкьявике.

5

«Моргюнбладид» — крупнейшая утренняя газета Исландии.

6

Церковь, независимая от государства, которая содержит приход на собственные средства.

7

Хадльгримссон, Йоунас — знаменитый исландский поэт (1807–1845).

8

Торвальдсен, Бертель (1780–1844) — знаменитый датский скульптор.

9

Мимир — в древнескандинавской мифологии великан, охраняющий источник поэзии и мудрости.

10

Да почиет в мире (лат.).

11

Богословское сочинение Фомы Кемпийского.

12

Сельская коммуна — самая мелкая административная единица в Исландии.

13

Реальное училище — двух-четырехлетнее учебное заведение, куда исландские дети поступают после начальной семилетней школы.

14

Рима — исландская эпическая поэма, отличающаяся, в частности, очень сложной формой и богатством языка.

15

До начала нашего века крестьянские дома в Исландии строились из дерна и представляли собою несколько (от трех до десятка) небольших домиков с островерхими крышами, вплотную примыкавших друг к другу. Ввиду отсутствия в стране леса и дороговизны привозных лесоматериалов досками обшивались лишь фронтоны. Добавим, что дома эти не отапливались, и температура в них зимой была 5–10 градусов тепла.

16

В Исландии овец обычно не пасут, а выпускают весной на горные пастбища. Осенью крестьяне со всей округи выезжают на лошадях в горы, чтобы собрать их. Овец сгоняют в общий загон, откуда хозяева разбирают их по меткам на ушах (у каждого двора свой особый способ клеймения — обрезания уха). Поиски проводятся три раза.

17

Убежище для путников в ненаселенных местах.

18

Излюбленный жанр исландских устных рассказов.

19

Гостиница и ресторан в центре Рейкьявика.

20

Скотницы — исландское название Пояса Ориона, части созвездия Ориона.

21

Гейбл (gable) — по-английски «вилка», Тейлор (tailor) — «портной».

22

Эсья — гора на противоположной стороне Кодла-фьорда, хорошо видимая из Рейкьявика.

23

Эйяр — разговорное название Вестманнаэйяра, города на острове Хеймаэй, одного из центров рыбообрабатывающей промышленности в Исландии.

24

Сандгерди — городок в Южной Исландии.

25

Исландская гимназия, как и гимназия в Скандинавских странах, не единая, а имеет уклоны (специализации), которые выбираются учащимися в соответствии с интересами и склонностями.

26

Скага-фьорд находится в Северной Исландии.

27

Лоренс, Дейвид Герберт (1885–1930) — английский писатель.

28

«В моей груди, в твоей груди огнем бушует кровь» (нем.).

29

«Потеря сыновей» — знаменитая поэма скальда Эгиля Скаллагримссона, одно из наиболее широко известных древнеисландских поэтических произведений.

30

Ду Фу (712–770) и Ли Бо (701–762) — выдающиеся китайские поэты.

31

Так, может, после чая и пирожного

Не нужно заходить на край возможного?

Хотя я плакал и постился, плакал и молился

И видел голову свою (уже плешивую) на блюде,

Я не пророк и мало думаю о чуде;

Однажды образ славы предо мною вспыхнул,

И, как всегда, Швейцар, приняв мое пальто, хихикнул.

Короче говоря, я не решился. (англ.)

(Т. С. Элиот. «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

Пер. А. Сергеева.)

32

Я старею… я старею…

Засучу-ка брюки поскорее.

Зачешу ли плешь? Скушаю ли грушу? (англ.)

(Т. С. Элиот. «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

Пер. А. Сергеева.)

33

«Мы грезили в русалочьей стране!» (англ.) Автор вновь цитирует «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока» Т. С. Элиота. Пер. А. Сергеева.

34

«Любовь и контрабанда» (датск.).

35

Копен — разговорное название Копенгагена.

36

Кари (совр. Каури) и Скарпхедин (совр. Скарпхьедин) — одни из главных действующих лиц «Саги о Ньяле», самой знаменитой из древнеисландских саг.

37

Глима — исландская национальная борьба.

38

Землянику со сливками (датск.).

39

Всю банду (датск.).

40

Восхитительная новелла с Острова саг (датск.).

41

Скир — исландский национальный молочный продукт кремообразной консистенции, по вкусу напоминающий наш ацидофилин.

42

Гоуа — восьмой месяц исландского календаря (с середины февраля до середины марта).

43

Стина — уменьшительное от Кристин.

44

Магга — уменьшительное от Маргрьет, Маунги — от Магнус.

45

Патриотическое общество (Общество исландских патриотов) — литературное общество, первоначально носившее политический характер.

46

«Путь любви» (датск.).

47

«Цветок любви» (датск.).

48

Орден Даннеброга — датский орден.

49

Эгиль Скаллагримссон (ок. 910 — ок. 990) — знаменитый исландский скальд. О нем рассказывается в «Саге об Эгиле».

50

Сислюмадюр — высшее должностное лицо в сисле (губернии, области), приблизительно соответствует шерифу или префекту.

51

Прибрежная церковь (Страндаркиркья) — небольшая церковь в западной части южного побережья Исландии, свет которой, по поверьям, спас многих рыбаков от крушения.

52

Спиритизм (англ.).

53

Перевоплощение (англ.).

54

«Как справляться с делами», «Как наслаждаться жизнью», «Как создавать общественное мнение», «Как преуспеть в политике», «Как влиять на народ», «Как произносить речи», «Как стать плодовитым писателем» (англ.).

55

«В таинственном Тибете» и «Тьма над Тибетом» (англ.).

56

Пьетюрссон, Хадльгримюр (1614–1674) — исландский поэт, особенно известный своими псалмами.

57

Ввиду того что тиражи книг в Исландии, стране с небольшим населением, невелики, авторские гонорары низки, и жить на них практически нельзя. Поэтому ежегодно специальная комиссия распределяет стипендии (пособия) писателям, поэтам, художникам и т. д., позволяющие им заниматься творчеством. Эти стипендии включаются в национальный бюджет.

58

«Пламя любви» (датск.).

59

Гримсей — небольшой остров, расположенный примерно в 50 км к северу от Исландии.

60

Речь Эйнара Пьетюрссона характеризуется рядом особенностей рейкьявикского просторечия.

61

Швейный клуб — группа женщин, регулярно собирающихся с шитьем в доме кого-либо из членов.

62

«Сладость любви» (датск.).

63

«Любовница всадника» (датск.).

64

«Гордость рода» или «Мелодии любви» (датск.).

65

Lord Mayor — лорд-мэр (англ.). Титул мэра в больших городах Англии, в частности в Лондоне.

66

Эффрисей (офиц. Эрфирисей) — ранее остров, теперь мыс у входа в рейкьявикскую гавань.

67

В Рейкьявике стены многих домов обшиты гофрированным железом.

68

Лесными людьми в древней Исландии называли объявленных вне закона: они скрывались в лесах и прочих ненаселенных местах.

69

Добрый день! (нем.).

70

До свидания (нем.).

71

Довре — горы в центральной Норвегии.

72

Трёнделаг — область в Норвегии к югу и северу от Тронхейма.

73

Сельтьяднарнес — мыс на западной окраине Рейкьявика.

74

Большое спасибо! (нем.).

75

Стол, столы! Достаточно столов! Столов достаточно! (испорч. нем.)

76

Молитесь за вас, грешных, ныне и в час нашей смерти (англ.).

77

Оден, Уистен Хью (род. в 1907 г.) — английский поэт.

78

Мак-Нис, Луис (род. в 1907 г.) — английский поэт и критик.

79

Молись за нас ныне и в час нашего рожденья (англ.).

80

Один из высших исландских орденов.

81

Популярное испытание силы у исландцев. В первом случае противники сцепляются указательными пальцами, во втором — всеми согнутыми пальцами руки.

82

По исландскому календарю год делится на лето и зиму: лето начинается во второй половине апреля, зима — в конце октября.

83

Унгфру — обращение к девушке или незамужней женщине, соответствующее обращению «фрёкен» в Скандинавских странах.

84

Харпа — десятый месяц исландского календаря (с конца апреля до конца мая).

85

В исландских кинотеатрах во время сеанса принято делать антракт.

86

Хабнарфьёрдюр — город примерно в 10 км к югу от Рейкьявика.

87

8 марта 1940 года (лат.).

88

Вне всякого сомнения (лат.).

89

Хвала вашей доблести, покровители искусств (лат.).

90

«Когда побеждает любовь» (датск.).

91

Арднархоудль — холм в центре Рейкьявика. На его вершине установлена статуя Ингоульвюра Арднарсона — первого поселенца в Исландии.

92

Тингведлир — долина Тинга, народного собрания древней Исландии.

93

По библейской легенде, жена Лота, спасаясь из Содома бегством, нарушила запрет бога и оглянулась, за что была превращена в соляной столп.

94

Горная королева — поэтическое название Исландии.

95

«Столов хватит! Хватит столов!» (испорч. нем.).

96

«Фьольнир» — прогрессивный журнал народно-романтического направления, издававшийся в Исландии с 1835 года под руководством поэта Йоунаса Хадльгримссона (1807–1845). Журнал вдохновлял исландцев на борьбу за национальную независимость.

97

Сигюрдссон, Йоун (1811–1879) — крупнейший политик Исландии, борец за независимость от датской короны. 17 июня — день рождения Й. Сигюрдссона — считается в Исландии национальным праздником.

98

Несчастная любовь! (англ.).

99

Постойте! Мы исландцы! (англ.).

100

У нас нет виски (англ.).

101

Нет сигарет (англ.).

102

Ч-чертовы ублюдки! Вы о-оккупировали нашу страну! Вы отбили наших женщин! (англ.).

103

Нет, наших девушек, отбили наших девушек! (англ.).

104

Мы изобьем вас, возможно, уб-убьем! Понятно? (англ.).

105

В стельку пьяные! (англ.).

106

Пожалуйста, говорите медленнее! Вы отняли у нас счастье! Вы увели мою невес-сту! (англ.).

107

Он тоже по-потерял девушку, свою возлюбленную невесту! (англ.).

108

Девушки?.. Только для офицеров! (англ.).

109

Для офицеров? (англ.).

110

Да. Офицерам — исландские девушки. А нам — жареная картошка с рыбой! (англ.).

111

Будьте так добры… не помогли бы вы помочь нам убить… некоторых влюбчивых офицеров? (англ.).

112

Мы убьем офицеров! Быть или не быть! (англ.).

113

Начало фразы из трагедии У. Шекспира «Гамлет»: «Подгнило что-то [в Датском королевстве]» (англ.).

114

«Худ» — английский линейный крейсер, потоплен между Исландией и Гренландией 24 мая 1941 года немецким линкором «Бисмарк». Из 1341 человека экипажа спаслись лишь трое. 27 мая 1941 г. преследуемый кораблями и авиацией англичан «Бисмарк» затонул западнее Бреста.

115

«О Джонни, о Джонни, как ты умеешь любить!» (англ.).

116

«Мама, можно мне на танцы?» (англ.).

117

«Да, дорогая доченька!» (англ.).

118

Сам понимаешь, дело опасное (англ.).

119

Библейская заповедь, запрещающая работать по субботам.

120

Понимаешь (англ.).

121

Да, сэр. Благополучно женат (англ.).

122

Гвюдлёйгюр Гвюдмюндссон, Торговля оптом и в розницу, Рейкьявик. Исландия (англ.).

123

Имеются в виду американские сигареты «Кэмел» с изображением верблюда.

124

Терпение (франц.).

125

Написание «Camilla» свидетельствует об иностранном происхождении, так как в исландском языке буква «С» в начале слова не употребляется.

126

Здесь Magnusson — фамилия мужа, взятая женой, что не типично для Исландии, где роль фамилии исполняет производное от имени отца: например, Йоуханнсдоухтир — букв.: дочь Йоуханна. Фамилии имеют, как правило, семьи иностранного происхождения.

127

Счастливого рождества. Привет из Исландии (англ.).

128

«О где отрада юных дней?» (нем.) — строка из довоенной немецкой песенки «Я сердце мое в Гейдельберге оставил».

129

«Как меняются вещи» (лат.).

130

«10 000 шуток, тостов и историй. Составители Льюис и Фэй Коупленд» (англ.).

131

Некоторым образом! (датск.).

132

Покорно благодарю (датск.).

133

Прекрасная мечта (датск.).

134

Старшина, поцелуй меня на ночь,

Чашкой чая меня разбуди.

Старшина, поцелуй меня на ночь

И, как мать, от беды огради (англ.).

135

«Овес едят кобылицы и лани, а малые ягнята кормятся плющом» (англ.).

136

Благодарю вас, сэр (англ.).

137

Совершенно секретно (англ.).

138

У меня шесть пенсов,

Серебряных шесть пенсов,

Как бы ухитриться

Прожить на них весь век.

Два пенса потрачу,

Два пенса дам в долг,

Два пенса пошлю жене.

Невзгоды меня не достанут.

Девчонки меня не обманут,

Как кум королю, и все тут,

Враскачку домой иду.

Враскачку домой, враскачку домой,

В лучах серебристых луны.

Деньжонки солдат получает.

Другу добра он желает

И враскачку идет домой.

(англ.)

139

Помни, что твоя мать говорила тебе! (англ.).

140

Подумай о своей матери! (англ.).

141

Никаких поцелуев в моем доме, сэр! (англ.).

142

Теософия (англ.).

143

Перевоплощение (англ.).

144

Их всех люби, их всех люби,

Длинных, коротких и толстых бери (англ.).

145

Здесь нет продвиженья,

Одни огорченья,

Не дрейфить, братва, всех люби (англ.).

146

Кофе и чай, пончики, вкуснейшие американские пироги с ревенем, исландское пиво (англ.).

147

Джаммес, Алике — искаженное прочтение имен Джеймс и Элис.

148

Персонажи авестийской (древнеиранской) мифологии. Ахурамазда — божество добра и света; Ахриман — дух зла.

149

Перевод Д. Киселева: часть первая — часть вторая; перевод С. Халипова: часть вторая (окончание, со слов «Я страшно удивился, услышав, что „Светоч“, вернее, мой шеф, вредно влияет на дела Бьярдни Магнуссона»…) — часть третья. — прим. верст.

Content

Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон
Избранное

Предисловие

Игра красок земли (Повесть)

Письмо пастора Бёдвара (Повесть)

Часовой механизм (Из записок журналиста) (Роман)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Наваждения (Из жизни журналиста) (Роман)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания