Зоя Ножникова

ЗАГАДОЧНАЯ МОСКОВИЯ

Россия глазами иностранцев

Перо ПОСЛА

(ключ к книге)

Входя в дом, приветствуйте его, говоря: «Мир дому сему».

Евангелие от Матфея

* * *

Москва всегда казалась пугалом Европы. И тогда, когда она была столицей СССР, и тогда, когда почиталась сердцем Российского государства, и тогда, когда объединяла вокруг себя загадочную Московию. Пожалуй, в те далекие от нас века она вызывала самый великий страх — страх, основанный на незнании. Необъятная страна с немереными восточными границами привлекала, пугала и раздражала. Она закрывала дорогу в сказочно богатые Сибирь, Индию и Китай. Она не раз сталкивалась в войнах со своими западными соседями. Но она же служила им надежным щитом от опасностей, идущих с Востока. Век за веком дикие кочевники наступали на земли христианского мира, но их напор гас на бескрайних русских равнинах.

Европейским государствам очень бы хотелось иметь на месте Московии союзников и торговых партнеров, приветливых соседей и друзей. Но разве это возможно? А победить русских и того труднее. К тому же победы доставались дорого: ценой потери земель, людей, торговых путей. Волей-неволей приходилось поддерживать с русскими добрые отношения. Иностранные государства посылали в Московию многочисленные посольства, издревле соединявшие дипломатические задачи с разведывательными, а то и разрушительными.

Записки западных дипломатов, побывавших в Москве в XV-XVII веках, и составили предлагаемую вниманию читателей книгу. Структура ее проста, но необычна, ибо составитель стремился в наибольшей степени облегчить читателям знакомство с материалом, отделенным от наших дней веками и культурами. Книга адресована всем читателям, всем тем, кто хочет знать, как жили люди в старые времена и что они думали друг о друге.

Безусловно, донесения и воспоминания иностранцев о России никогда не были рассчитаны на беспристрастного читателя. Во-первых, то были записки путешественников — и этим многое сказано. Столетиями жители Западной Европы стремились в новые земли. Ими двигали страсть к путешествиям, желание увидеть неведомые чудеса или добыть неслыханные богатства. Купцы и миссионеры, шпионы и дипломаты доходили от Британских островов и Альпийских гор до Персии и Китая. По морям и рекам, через болота, пустыни и снега, по дорогам и бездорожью они пробирались верхом или в каретах, на кораблях или на верблюдах. Любой путь был нехожен и опасен. Те путники, кому удавалось вернуться домой, охотно рассказывали о путешествиях, и нужно ли говорить, насколько они преувеличивали пережитые опасности? Почти все писали и книги. В XV-XVII веках книжные лавки европейских городов были переполнены путевыми записками. Немалая доля книг о путешествиях была посвящена Московии, и шли они нарасхват, выходили вторыми и десятыми изданиями.

Запискам очевидцев верили, глазами первопроходцев смотрели на Русь и те, кто ехал вслед за ними.

Но настал момент, когда повторение привычных страхов и ужасов вступило в противоречие с требованиями западной дипломатии, для политиков и I общества пришло время переосмысления и переоценки отношений между Востоком и Западом, между Россией и европейскими странами. Москву можно было продолжать бояться, но о ней следовало знать правду: там началось становление Российской империи, там появился Петр Великий.

Герб Московского царства

В этот переломный момент и живет условный персонаж, введенный составителем в книгу: старый посол Священной Римской империи германской нации, который накануне Великого посольства Петра готовит обзорный труд о Московии, читая записки своих предшественников и критически оценивая их достоверность. В образе этого персонажа, названного Бароном, объединились несколько реальных дипломатов прошлого, прежде всего австрийский посол Игнатий-Христофор Гвариент и его секретарь Иоганн-Георг Корб, посетившие Москву в 1698-1699 годах. Барон старается быть объективным, и его опытное перо посла отмечает явные несообразности и придирки приезжих, объясняет те или иные оценки, нанесенные на бумагу перьями его предшественников и оставшиеся в веках. Его размышления заменяют привычные комментарии составителя, обыкновенно печатаемые мелким шрифтом внизу страницы или в конце книги, что сильно затрудняет читателям восприятие текста. В предложенной форме они составляют органическую часть повествования о жизни Москвы, увиденной глазами иностранцев очень несхожих веков.

Подлинные документы, публикуемые в книге — путевые записки, дневники, письма, торговые книги, дипломатические и таможенные инструкции, — помещены в той последовательности, в какой складывалась жизнь иностранца, приехавшего в Москву. Перед читателем день за днем разворачивается повседневная жизнь путешественника: дорога из дома; ожидание приема у русского государя; прием в Кремле; томительное ожидание ответа двора; наблюдения за жизнью местных жителей и сама жизнь среди них. Перед современным российским читателем предстает Москва и Московское государство, ее жители и ее правители так, как их увидели иностранцы и как они захотели об этом рассказать.

Составитель опирался на переводы иностранных авторов, сделанные известными русскими филологами в XIX — первой половине XX веков, во многих случаях сверяя, уточняя и выправляя тексты по первоисточникам. Он стремился ни на шаг не отступить от научного метода публикации исторических источников, одновременно желая облегчить восприятие старых и сложных оригинальных текстов самым широким слоям любителей истории. Библейские истины, вынесенные в заголовки частей книги, не просто отражают содержание разделов, но подчеркивают связь времен от прошлых веков с нашими днями.

Книга продолжает начатую составителем работу над научно-популярными публикациями исторических материалов и развивает обозначенную им тему о представлениях разных народов друг о друге[1].

Зоя Ножникова

Послушаем, что он скажет.

Пролог

Москвитяне были бы гораздо праведнее нас, если бы не раскол наших Церквей.

Альберт Кампензе

Московиты народ хитрый и вероломный, неискренний и непостоянный.

Михалон Литвин

Союз наш заключен! Он прочен, как броня!

Пауль Флеминг

* * *

Барон задумчиво смотрел в окно своего замка. Замок стоял на горе, и Барон любил подниматься на самую высокую башню, через узкие окна которой, выходившие на четыре стороны света, была видна долина главной реки Штирии, могучего Мура. Недалеко, полускрытый низкими холмами, с северо-востока приближался к Муру быстрый Мюрц, сбегавший с гор лесистого Хохшваба. Горизонт окаймляли горы. На несколько миль просматривалась южная дорога, протянувшаяся вдоль течения Мура, и Барон наблюдал, как по ней неспешно двигалась карета, увозившая императорского посланника.

Хозяин только что проводил знатного гостя до ворот и направился в свой любимый зал на одном из верхних ярусов башни. Там стояло удобное деревянное кресло, и, сидя в нем у высокого узкого окна, можно было смотреть на дорогу, которая пересекала равнину и постепенно уходила в покрытые густым лесом горы, в сторону старой имперской резиденции Грац. Путников на дороге было видно долго, особенно если наблюдать за ними в зрительную трубу, которую все еще называли галилеевой трубой. Ее лет сто назад, в конце XVI века, изобрел флорентинец Галилей, философ и математик, что придумал странный закон, по которому любые тела, от легчайшего платка из батиста до чугунного пушечного ядра, должны падать на землю с одинаковой скоростью.

Старый Барон был встревожен тем, что внезапное известие от императора Священной Римской империи германской нации лишало его давно предвкушаемого отдыха. Однако в то же время он был польщен и непритворно растроган. Ведь сам император произнес слова Священного Писания, думая о нем, своем старом и верном дипломате: «Послушаем, что он скажет». Барон вполуха внимал секретарю, который, пытаясь утешить хозяина, говорил, что в пределах империи никто, кроме него, не мог бы выполнить столь сложную просьбу императора. И секретарь, и Барон понимали, что это, конечно, была не просьба, а приказ, облеченный в вежливую форму. Барон, отдавший всю жизнь служению государям из дома Габсбургов, любил повторять слова великого имперского дипломата прежних времен — Сигизмунда Герберштейна:

«Как только мой повелитель пожелает, я поскачу ради него во весь опор; если не смогу сесть на коня — поеду в повозке; если не смогу даже ехать в экипаже — прикажу нести себя; но ничто, никакая болезнь не помешает мне выполнить приказ».

Герб Габсбургов

Теперь пришла пора воплотить герберштейновский завет в жизнь и последовать примеру самого прилежного исполнителя повелений Габсбургов. Слава Богу, подумал Барон, для этого не надо скакать во весь опор; достаточно сесть в кресло у камина и начать писать. И даже сначала не писать, а только думать да перебирать старые бумаги и книги в кожаных переплетах.

Барон вновь вспомнил Герберштейна, чьи «Известия о делах Московитских» вот уже полтора столетия служили главным источником познания далекой страны на востоке христианской Европы. Император распорядился, чтобы в самые короткие сроки Барон составил для него новое описание Московии.

Сейчас, на исходе XVII века, как никогда угрожала Священной Римской империи великая опасность. Недавно полчища османов подошли прямо к стенам Вены и осадили ее; разрушили чудесный и богатый Мёдлинг, стоявший на краю Венского леса и перебили всех его жителей, искавших спасения в храме; устремились дальше, на запад и север. Австрийские земли были опустошены, империя изнемогала в неравной борьбе. Императору были жизненно необходимы надежные союзники в противостоянии с турками, и найти их было негде, кроме как на востоке, в Московии и Речи Посполитой. Прошли времена Карла V, истинного хранителя христианской веры, над империей которого никогда не заходило Солнце. После его смерти Габсбурги разделились, и испанской их ветки не было дела до забот нынешнего императора. Западная Европа едва оправилась от разрухи, вызванной страшной Тридцатилетней войной[2], ужасы которой Барон хорошо помнил.

Карл V, император Священной Римской империи, 1548 г.

Империя не могла ожидать помощи ни от давних противников французов, ни от занятых торговыми делами голландцев, ни от Венеции, чья слава была позади. Оставалась надежда на польского короля и великого полководца Яна Собеского, что разбил войска султана под Веной, и на русское государство, которое крепло и бога тело на глазах. Там, конечно, как и везде, случались внутренние смуты и, по слухам, бунтовали то крестьяне, то горожане, то стрельцы. Говори ли разное о юном царе и его могущественной сестре, которая не хотела допустить его до дел правления. Однако русских лучше было иметь в числе друзей, а не врагов.

К дружбе с русскими стремился еще дед могущественного императора Карла V, прославленный Максимилиан I, патрон Герберштейна. Снаряжая в путь своего посла, отправлявшегося с важной миссией в Московию в 1516 году, Максимилиан I давал ему инструкции, как обращаться к московитам:

«Мы, по внушению и милости Господа Всемогущего, с самого начала нашего правления упорно стремились и неустанно тщились утвердить, с помощью Всемогущего, всеобщий мир и единство во всем христианском мире, поэтому нам пришлось взять на себя и перенести множество великих войн и превратностей только лишь по причине нашего желания устроить всеобщий мир, чтобы против неверных и врагов Иисуса Христа, нашего Спасителя, и Благодатной Пречистой Марии, его драгоценной матери, для отражения их мог быть установлен твердый порядок и организация».

Герберштейн, которого принимал великий князь московский Василий III[3], говорил тогда от имени Священной Римской империи:

«Всей вселенной известно, что много лет христианские правители междоусобными бранями и раздорами себя озлобляли и много христианской крови проливали, а никакой от этого христианству пользы не произошло. Потому это было, что неверные и враги христианского имени от того смелее и выгоднее дела свои делать могли, много людей в плен побрали, много царств и городов завоевали; все это произошло единственно от несогласия правителей христианских. Правители христианские должны всегда держать в мысли, что правление вручено им от Бога для умножения веры и чести его, для обороны общих людей, овец Христовых. Римский цесарь Максимилиан изначала это держит в мысли, многие войны вел он не из властолюбия, но для утверждения общего мира в христианстве».

Печать великого князя Василия III

Печать императора Максимилиана I

Прием послов Василия III императором Максимилианом I. Гравюра Г. Бурмайера

Нынешний император, как и его предшественники, не видел другого пути для спасения, укрепления и процветания своего государства, кроме как в союзе против османов с русскими. Могучая страна, чьих восточных границ никто не знал, была желанным сторонником. Однако на протяжении веков о ней ходили самые разноречивые разговоры. Десятки и сотни послов, торговцев, воинов и путешественников бывали в Москве по делу и без дела, а вернувшись, рассказывали о Москве и московитах были и небылицы и писали о них книги. Несмотря на это, единого представления о Московии или, как ее еще называли, Руссии, так и не сложилось. Говорили, что нет в мире народа более сильного, верного и надежного; говорили, что нет народа более хитрого, лицемерного и вероломного; что русские сражаются храбро и неуступчиво; или что при любой опасности они в страхе бегут. Говорили, что русские пьяны каждый день в году, и что они совсем не пьют ни крепких, ни слабых напитков, даже пива, и поэтому нет в мире мастеров и ремесленников искуснее их.

Нынешний император, такой же патрон Барона, каким был для Герберштейна Максимилиан I, рассудил, что давние союзы с русскими потому бывали недолговечными и непрочными, что его предшественники плохо понимали русских, плохо представляли, каким образом тех можно привлечь на свою сторону, чем заинтересовать. Потому он и поручил Барону создать некое руководство для себя, своих советников и своих наследников о том, как следует обращаться с московитами, потому и произнес:

— Послушаем, что он скажет…

Великий князь Василий III

Максимилиан I, император Священной Римской империи

* * *

Император готов был повторить слова Максимилиана I, обращенные к великому князю московскому Василию III более полутора столетий назад[4]:

«После перенесенных долгих и великих войн и смятения мы добились того, что через договоры о дружбе мы располагаем теперь по нашей воле восточными королевствами Венгрией, Чехией, Хорватией и Далмацией, а равным образом и державами Апулией, Сицилией, Неаполем вкупе со всем Западом, то есть королевствами в Испании: Арагоном, Кастилией, Гранадой, Леоном и Наваррой, которые были отвоеваны у язычников и неверных. Равным образом в большой дружбе и братском союзе с нами король английский. Далее, на севере, король Дании, Швеции и Норвегии также связал себя ныне с нами дружбой. Итак, мы добились единства почти всех перечисленных христианских королей. Поскольку наш любезный брат, великий князь Московский, теперь осведомлены о наших великих трудах и стараниях и о том, что наши планы почти уже осуществились до конца, а также о нашем желании братства и дружбы, то, может быть, наш любезный брат, перед Всемогущим Богом и его дражайшей Пречистой Матерью Марией, примет в расчет благополучие христианского мира, учитывая при этом, какая польза и прибыль будет его землям и подданным в результате такого мира. Питая к нам такую же братскую любовь и дружбу, которые мы всегда имели к его любезному отцу, а ныне имеем к Его любезности, пусть он окажет нам честь, чтобы на благо всего христианского мира наше предприятие, наши давние мысли и желания были успешно доведены до конца, что сейчас зависит только от Его любезности. За это мы будем обязаны Его любезности, нашему любезному брату, вечной дружбой и благодарностью».

Дипломатам императора Священной Римской империи недавно удалось достичь согласия русских прислать в Европу посольство, чтобы обсудить, как лучше совместно бороться с великой османской опасностью и на каких условиях заключать договоры о дружбе и взаимной помощи между христианскими народами. Император считал необходимым как можно обстоятельнее подготовиться к приему русского посольства, чтобы будущие соглашения полностью соответствовали его, римского императора, интересам. Для того, чтобы не совершить какой-либо ошибки, которая, как не раз бывало в прошлом, делала невозможным желанные союзы, император хотел ясно представлять себе, что такое Московия и кто такие эти русские, о которых все наслышаны и о делах которых иные знают очень много, но никто, кажется, не знает правды. Пусть Барон напишет ему, как нужно обращаться с русскими; пусть напишет, каковы их обычаи, как они сами принимают послов, какие у них обряды при царском дворе и в обычной жизни, что они едят, как относятся к женщинам; пусть Барон напишет, каково нынешнее состояние Московского государства и каковы его богатства. По мысли императора, Барон должен отделить зерна от плевел в сотнях разноязычных и разновременных рассказов о Московии, и тогда, вооруженный знанием истины, император Священной Римской империи сумеет создать с русскими прочный и вечный, как броня, союз.

Императорский посланец, смутивший покой хозяина штирииского замка, еще не успел перевалить через первый горный хребет, а Барон уже не только смирился с мыслью, что праздность и безделье ему придется заменить напряженной работой, но и начал действовать. Прежде всего он велел снести в оружейную залу, самое просторное и светлое помещение в замке, тяжелый сундук с бумагами. Барон дорожил этим сундуком. В нем, в сущности, хранилась вся его прошлая жизнь: дневники и путевые записки, которые он вел на протяжении своей карьеры дипломата, когда он колесил по всем дорогам Европы; письма, полученные от друзей и коллег из многих стран, копии собственных писем, да мало ли что еще. Рассматривая старые бумаги, Барон время от времени совершал путешествия в прошлое, которое с течением времени становилось все более и более привлекательным, поскольку забывались трудности тех лет, но не забывались радости.

Громоздкий сундук принесли. Наутро Барон, взяв тяжелую связку ключей, отпер замок на наружном засове, откинул крышку и стал подбирать ключи к замкам на засовах внутреннего железного сундука. Бумаги хранились тщательно, однако много было хлопот и секретарю, и самому хозяину, чтобы несколько десятилетий оберегать их от любых случайностей, от воды и огня. И главное — от дурных намерений или праздного любопытства чужих людей. Лучше всего было держать их в деревянных сундуках, и Барон своими руками по крайней мере дважды в год перебирал их, следя, чтобы там не завелась сырость и плесень, проверяя, не разошлись ли щели обшивки сундука, чтобы туда не пролезли мыши, которые любили грызть бумагу. Сундуки были на ножках, но высота ножек в пять-шесть дюймов[5] не спасала от мышей. Ножки можно было смазывать недорогим маслом из семян подсолнуха, чтобы мышам, муравьям и другим насекомым было труднее карабкаться по ним, но это редко помогало.

Предосторожности ради бумаги и иные важные вещи можно было складывать в двойной сундук, снаружи деревянный, как и все прочие, однако в него был вставлен внутренний сундук, железный, такой же, какие используются для хранения денег и драгоценностей. Внутренний сундук был снабжен сложно переплетенными собственными засовами, которые скреплялись замками. С помощью крепких болтов оба сундука, внутренний и внешний, были накрепко соединены, но при необходимости их можно было разделить. В нижней части сундука находился простой выдвижной ящик, куда складывалось что-нибудь незначительное, вроде старых счетов. Неопытный глаз не мог определить по внешнему виду, что этот сундук хранит в себе самое ценное для хозяина. Железо спасало добро в случае пожара, а внешняя деревянная обшивка спасала железо от ржавчины. В каменных европейских замках было холодно и сыро, и ржавчина поражала металл очень быстро. Однако в железных сундуках быстрее, чем в деревянных, заводилась плесень, губительная для дневников и писем.

Вообще гораздо труднее оказывалось сохранить что-либо, чем добыть. Нелегко было заработать богатство, будь то драгоценные камни, драгоценные ткани или меха, которые дипломаты и купцы привозили из Московии. Русские государи щедро одаривали послов мехами, да послы и сами покупали их. Например, Сигизмунд Герберштейн, если верить его книге, привозил меха в громадных количествах и нажил состояние на их перепродаже, а в своих записках оставил подробное описание того, как их надо выбирать; это было настоящее наставление для покупателей:

«В мехах существуют большие различия. У соболей признаком зрелости служит чернота, длина и густота шерсти. Стоимость их возрастает и оттого, если они пойманы в надлежащее время года, что верно и относительно других мехов. Покупая шкурки горностаев, часто покупатели вводятся в обман, потому что меха имеют кое-какие признаки возле головы и хвоста, по которым можно распознать, в надлежащую ли пору пойманы животные, а продавцы эти признаки уничтожают. Я хорошо умел различать хорошие и дурные шкурки».

Шитое золотом парадное платье из собольего меха, подаренное Герберштейну в Московии

Мало было благополучно доставить добро домой, оберегая его от грабителей на больших и малых дорогах всех стран. Мало было держать в доме надежную стражу и вешать на крепкие двери и тяжелые, окованные железом ворота мощные замки, чтобы уберечься от нападения шайки разбойников, которые любили грабить богатые жилища. Надо было еще спасать ткани от сырости, меха — от моли. Последнее было самым трудным. Ни пахучие травы, ни дорогие листья табака, который недавно стали привозить из-за моря, ни крепкие полотняные мешки, в которые прятали меха, не помогали. Как нарочно, моль нападала не на дешевые заячьи шкурки, а на драгоценных горностаев и соболей. Барон долго приучал слуг, чтобы они не реже раза в месяц доставали меха, выносили во двор, вытряхивали их, и старались хоть как-то просушить. В узких горных долинах нелегко было найти ясный солнечный день, когда можно было раскинуть меха, ковры, ткани на траве для хорошей просушки.

Однако труды Барона увенчались успехом, и его бумаги находились в полной сохранности.

Ничто не мешало Барону приступить к выполнению почетного поручения императора и начать обдумывать новый труд о Русском государстве и о русском народе. Что ж, думал он, пусть послушают, что он скажет.

Если бы писать о том подробно.

Глава 1

Барон желал писать о русских подробно и обстоятельно. Он понимал, что ему следовало обращаться не только к собственной памяти и к собственному сундуку с бумагами. Надо было вспомнить, что о русских писали другие. Надо было найти книги других авторов, тех, кто бывал в Московии сам или был хорошо о ней осведомлен на основании достоверных рассказов других лиц. Надо было найти записки немцев, англичан, итальянцев, голландцев, — тех, которые в Московии долго жили, или тех, что на короткое время в нее наезжали: моряков, лекарей, архитекторов, а, главное, конечно, дипломатов. Никто лучше дипломатов не умел писать записки и книги, да и мало кто другой имел для этого свободное время. Для дипломатов же писание отчетов было важной частью их работы.

Со времен Герберштейна прошло полтора века, и по всей Европе было напечатано немало книг о Московии. Однако чтобы представить нынешнему императору ожидаемую им полную картину, следовало разыскать рукописи, оставшиеся до сих пор ненапечатанными, попробовать найти хранившиеся у наследников дневники и старые письма. Надо поспрашивать тех богатых добропорядочных купцов, в чьих конторах не одно поколение хранились расчетные книги и описи товаров, которыми они торговали или хотели торговать с русскими, надо возобновить переписку со старыми знакомыми и попросить их поделиться своими воспоминаниями. Надо искать людей, которые что-то помнят и что-то знают о русских, и спрашивать их о том, что они думают. Надо понять и внятно написать, каково жилось и живется в Московии приезжим из европейских стран, почему так много людей едет и едет в Москву, что их там привлекает, и тогда удастся понять, что может привлечь русских в Европе.

Гербы австрийских земель

Работа предстояла очень большая; в одиночку с ней справиться было невозможно. Всю подготовительную работу следовало поручить секретарю.

Рабочий кабинет

Прежде всего надо было распорядиться, чтобы секретарь старого дипломата, прошедший с ним по всем дорогам Европы от Британских островов до Нижнего Новгорода, подобрал себе помощников, грамотных и добросовестных, которые могли бы не только таскать по крутым и узким лестницам замка книги в тяжелых кожаных или деревянных переплетах, но и более или менее понимать, что в этих книгах написано.

Барон велел подготовить себе удобное место для работы. Его замок был не очень обширным, но комнат в нем было много, больших и маленьких. Как почти все дома на западе Европы, он казался снаружи гораздо меньше, чем оказывался внутри. Кто-то из его русских друзей, приехав однажды на берега Мура к Барону в гости, говорил, как был удивлен, впервые увидев западные дома. Гость вспоминал, что в детстве кормилица рассказывала ему страшные сказки о том, как за семью горами, в далекой немецкой земле, жил-был маленький мальчик Ганс, которого украла у родителей злая колдунья. Она притащила мальчика в свой маленький кривенький домик и заперла там. Когда мальчик попытался из этого домика убежать, то он шел и шел без конца по комнатам, по коридорам и галереям, с этажа на этаж, плакал от страха и не мог выбраться наружу, не понимая, откуда в маленьком домике так много разных помещений и переходов.

Восьмиэтажное хранилище для фруктов в Тюбингене, наследственном владении Фердинанда I

Барон был согласен с тем, что дома в русской и немецкой стране отличаются друг от друга. Немецкие дома снаружи как бы небольшие, а внутри у них очень много всяких комнат и комнаток, чердаков в несколько этажей вверх и подвалов в несколько этажей вниз, оттого они и казались больше, чем были в действительности. У русских — наоборот, дома снаружи просторные, а внутри в них не так уж много места. Правда, очень большую часть дома занимает печь, подобной которой у немцев нет. Вот как часто бывает, заключил русский гость Барона, протянув ноги к камину и прихлебывая из глиняной кружки горячее испанское вино, сказка оказалась вовсе не сказкой, а истинной былью.

У хозяина замка, был, разумеется, особый рабочий кабинет, располагавшийся на третьем этаже. Там стоял стол из русского клена со столешницей необычайной красоты. Давным-давно Барону попалась под руку книжка писем путешественника Альберта Кампензе к папе Клименту VII, написанная в самом начале XVI века, добрых сто семьдесят лет назад. Альберт Кампенский был папским посланником в Священной Римской империи. Барон не очень вчитывался в его проекты обращения московитов в католичество, которые составляли главное содержание его труда, считая их совершенно нежизнеспособными, зато запомнил рассказ о лесе:

«Герцинский лес[6], рассеянный частыми и густыми рощами на всем пространстве Московии, снабжает жителей всякого рода деревьями, нужными для их употребления. Дуб и клен гораздо лучше, чем в наших краях. Стволы этих деревьев, будучи распилены, представляют в разрезе своем удивительную и прелестную смесь цветов, наподобие волнистого камлота[7]».

Цвет волнистого камлота поразил воображение Барона. Он долго разыскивал стол из подобного клена и, наконец, купил его. По обе стороны стола помещались тяжелые флорентийские бронзовые канделябры, сделанные в мастерской Бенвенутто Челлини; высокий шкафчик с откидной крышкой, за которым можно было писать и читать стоя, если хозяин уставал сидеть за столом в дубовом, обитом кожей кресле с подлокотниками. В шкафчике было множество полок и полочек, ящиков и ящичков, некоторые из них были с секретом. Ящики с двойным дном встречались в разных домах постоянно и никого не удивляли, но у Барона были ящики, сделанные с особой хитростью. Если, выдвинув двойное дно, в незаметную дырочку вставить что-нибудь тонкое и острое, лучше всего деревянную заостренную шпильку для женской прически, то открывалось еще одно потайное отделение. Было удобно хранить там всякие мелкие драгоценности или тайные письма. Однако Барон наслышался от приятелей и соседей страшных историй о том, как, бывало, кто-нибудь так удачно прятал фамильное кольцо, секретную записку или завещание, что потом не могли их найти ни сам спрятавший, ни его наследники.

Напротив двери висело главное украшение комнаты — большое венецианское зеркало чистого стекла в золоченой раме. Стоило оно очень дорого, но ведь не зря хозяин всю свою долгую жизнь верой и правдой служил императорам Священной Римской империи, десятилетиями ездил послом в самые разные страны, больше всего в Московию и Персию. Ремесло посла было очень тяжелым, но могло быть и прибыльным. А если кому-то, как Барону, удавалось сохранить наследие нескольких поколений предков, то к старости можно было себя побаловать дорогими покупками.

В кабинете вдоль двух стен протянулись углубленные внутрь шкафы, обшитые резными деревянными панелями. В некоторых шкафах хранились книги, а в некоторых за панелями, неотличимыми от остальных, прятались потайные ящики. Третья стена была обшита такими же панелями, с такими же замочными скважинами, как и у книжных шкафов, но настоящих шкафов в ней было один или два, а за остальными панелями скрывались двери, обнаружить которые постороннему человеку было нелегко. Причем замочные скважины могли быть фальшивыми, никаких ключей к ним не существовало, а открывать дверь следовало, нажав на известный только хозяину и доверенному слуге неприметный сучок или лепесток розетки.

Одна дверь вела в соседнюю комнату, откуда был выход на галерею, обрамлявшую весь второй этаж. В этой комнате стояло несколько простых деревянных стульев и пара небольших столов и находился маленький изящный рукомойник в форме цапли. Он был устроен так, что если слегка ударить по клюву цапли, загнутому вниз, из него начинала течь вода. Этот бронзовый рукомойник Барон привез из австрийских владений в Нидерландах. По галерее можно было пройти в одно из отхожих мест, располагавшихся на каждом этаже замка в точности одно под другим. Помнится, когда Барон живал в русских домах, его возмущала необходимость выходить из дома, часто на мороз или под дождь, по делам такого рода, но следовало признать, что зато воздух в русских домах бывал чище.

За другой панелью кабинета скрывалась узкая винтовая лестница с перилами из толстой веревки, прикрепленной к стенам крюками. По лестнице можно было незамеченным спуститься вниз до глубокого подвала, где хранились бочки и бутыли с винами, или подняться до верхней галереи, откуда низкая дверь вела на самый верх башни. В хорошую погоду с башни открывался вид на десятки миль вокруг. Там можно было бы подолгу стоять, любуясь окрестностями, если бы не осы, которые в жаркий солнечный день налетали на человека почти сразу, как только он появлялся на крыше башни. Никакими силами нельзя было с ними справиться, ни даже понять, откуда они там берутся, где гнездятся и чем, собственно, кормятся на такой высоте.

Средневековый замок в горах Штирии

Однако как ни хорош был кабинет, хозяин его не любил. Ему там казалось темно и тесно. Он велел приготовить для работы оружейный зал. Там, под высоченным, в два этажа, потолком, легко дышалось. Потолок поддерживали двадцать шесть дубовых балок, самая старая из которых была положена шестьсот лет назад, в конце XI века. Искусный строитель сумел выстроить огромный зал без центрального столба. Там было просторно. Бывалый дипломат, Барон сохранил привычку к большим и открытым помещениям, где безопаснее вести секретные разговоры. В маленькой комнате, полной мебели, шкафов и ширм, не убережешься от подслушивающих ушей и подглядывающих глаз. Барон вспоминал, что ему всегда хотелось вести важные переговоры на открытом воздухе — нет ничего лучше берега моря или широкого луга — жаль, что это не принято в осложненной строгим этикетом и тяжеловесным церемониалом нынешней дипломатии. Зато было можно проследить, чтобы пол в комнате для переговоров был каменным или хотя бы покрыт толстым ковром, а пол за дверью был бы простым деревянным. По скрипучим деревянным половицам нелегко подкрасться незаметно, зато из комнаты можно неслышно подойти к двери и внезапно для соглядатаев ее распахнуть.

Оружейный зал

В оружейном зале глаз бывшего воина радовали старые рыцарские доспехи, расставленные по сторонам всех трех дверей. Барон позаботился о том, чтобы там были и стальные латы, скрывавшие фигуру от макушки до головы; и кольчатые кольчуги, похожие на рубахи из железных колец, с короткими рукавами; и более редкие кольчуги, составленные из шелестящих деревянных дощечек, скрепленных друг с другом металлической проволокой и прикрывавших торс. На стенах были развешаны седла, уздечки, отполированные до блеска шпоры; над камином висела громадная голова лося, охотничий трофей отца нынешнего хозяина замка. В углу стоял обтянутый кожей деревянный щит в рост человека, весь побитый и покрытый выбоинами, с проржавевшими железными скобами с внутренней стороны. В особых деревянных стойках хранилось главное богатство — мечи. Особенно хозяин любил венецианский обоюдоострый меч чиавону, со щитком в виде плетеной корзинки на эфесе, когда-то принесший ему удачу в одном из его первых сражений, и старинный тяжелый южнонемецкий двуручный меч, оружие деда. В этом зале любили играть многочисленные юные племянники хозяина, нападавшие с деревянными шпагами на безответных железных рыцарей, прятавшихся в углах.

Немецкие рыцари, XIII-ХIV вв.

Правда, в оружейном зале почти всегда бывало холодно. Однако там можно было разжечь камин, такой громадный, что в него легко вошла бы корова. Вытяжная труба из камина была проведена в угловую башню, расположенную этажом выше, и там к ней примыкала комната, которою Барон сделал своей малой, непарадной спальной. Он распорядился покрыть каменный пол широкими, в две ступни, сосновыми досками и соорудить печь с лежанкой, куда он удалялся, устав от работы. Вечерами зал освещался множеством факелов, крепившихся на стенах.

Прямо перед камином Барон распорядился поставить для себя большой обеденный стол. За ним он и собирался работать. На него он собственноручно принес большую бронзовую чернильницу, оправленную в черный мрамор, мраморную шкатулку для песка, чтобы присыпать им исписанные страницы, если не хватало терпения ждать, пока высохнут чернила на очередном листе, и целую связку перьев. К выбору гусиных перьев для письма Барон относился очень придирчиво. В его время писать стало уже легко и просто, не то, что в старину, когда для письма использовалась неудобная смесь сажи с маслом. Теперь чернила делали из дубильных веществ, куда подмешивали соли железа. Однако для этих чернил перья нужно было готовить особенно тщательно. Их следовало долго прогревать в золе и очинивать предельно аккуратно, тогда они могли служить немалое время, особенно если подбирать перья из левого крыла молодого крупного гуся, изгиб которых был наиболее удобен для правой руки.

Барон велел поставить в зале еще один большой стол, чтобы на него секретари складывали бумаги, которые будут ждать, пока хозяин в свой черед станет их изучать. Он распорядился, чтобы книги и прочие бумаги секретари для него заранее распределили как бы согласно тем делам, которые в них описаны, чтобы сообщения о торговле, например, не мешались с рассказами об одежде или о кушаньях.

И пусть, приказал Барон, секретари одновременно с раскладыванием книг и бумаг составляют для хозяина сопроводительные заметки с описанием, кто есть кто из авторов книг. Да пусть еще, если сумеют, расположат их в хронологическом порядке, чтобы Барон, если вдруг сам забудет, случайно не перепутал, кто был в Московии раньше — к примеру, Джером Горсей или Антоний Дженкинсон, Адам Олеарий или Николаас Витсен.

Конечно, секретарям самостоятельно с этой работой не справиться, подумал Барон. Главную работу придется делать ему самому. Прежде всего, никто иной как он должен указать, кто из старых и новых авторов ему нужен. Ведь секретари этого не знают, и нельзя требовать от них невозможного.

Пришлось сесть в кресло и приступить к обдумыванию.

Иосафат Барбаро

Кого первого призвать на совет? Начать хотелось бы с того западного путешественника, кто первым приехал в Москву. Но имя его терялось в далекой глубине времен, и главное, начать следует не с того путника, кто был первым гостем, а с того, кто первым интересно рассказал о своем путешествии.

Пусть это будет Иосафат Барбаро, подумал Барон. Он был выходцем из знатной венецианской семьи, человеком образованным и тонким. На его суждения можно было всецело полагаться. Барбаро был широко известен как удачливый купец, и на протяжении почти двадцати лет, с 1436 до 1452 года не раз бывал у русских по торговым делам. Значительную часть времени Барбаро проводил в городе Танаис на Азовском море в устье реки Танаис, которая позже стала называться Доном. Этот город был расположен так удачно, что стал крупным перевалочным пунктом на торговых путях с Востока на Запад, им в разные времена попеременно владели то генуэзцы, то Тамерлан, то турки; Танаис имел громадное значение для русских в их торговых и военных делах. Барбаро был не только купцом, но и искусным дипломатом. Барон знал, что на склоне лет он занимал сложный пост посла Венецианской республики при персидском дворе. Когда Барбаро писал свою книгу о путешествии в Персию, он был осторожен, касаясь вопросов политических отношений между Венецией и русским великим князем Василием II Васильевичем Темным, при дворе которого бывал. Об этом он писал нарочито лаконично и невнятно. Зато его рассказы о природе и климате Московии, и, что особенно важно, о характерах русских, необычайно ярки. Это он первым поведал европейцам, что мороз в Москве настолько силен, что замерзает река! Для венецианца, проводящего время в землях, омываемых теплыми морями, это было воистину диковинно. И это был Барбаро, кто написал:

«Великий князь московский Василий обратил москвитян к хорошей жизни, потому что издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было».

Карта Европы Николауса Вигиера

Записки Барбаро о Венеции, Танаисе, Персии, Индии, Константинополе и Турции были напечатаны еще при его жизни и переизданы позже. Эту книгу достать несложно, если, конечно, как следует поискать.

Амброджо Контарини

Примерно в одно время с Барбаро, но на несколько лет позднее, при персидском дворе шаха Узун-Гассана появился другой знатный венецианец — Амброджо Контарини. Его миссия была также крайне сложна.

Он был послан своим государем через Польшу в Персию для того, чтобы способствовать созданию союза Персии, России и Польши против турок. На обратном пути из Персии, в 1476-1477 годах Контарини посетил Москву, где был принят сыном Василия II Темного, Иваном III. Контарини писал, что великий князь московский встретил его благосклонно. Записки Контарини были более пространны, чем записки Барбаро, и не отличались от них в той части, где речь шла о тонкостях дипломатических отношений между странами. Но путешествие свое Контарини описал очень подробно, и обратил свое внимание венецианца на те же особенности русской жизни:

«Страна эта отличается невероятными морозами, люди по девять месяцев в году не выходят из домов».

Барону, как и его секретарям, мороз, пронизывающий ледяной ветер с гор, снег не были в диковинку, хотя, конечно, их зима была короче русской.

Барон помнил, что, в отличие от Барбаро, Контарини называл всех без исключения русских пьяницами и заявлял:

«Хотя русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, но вообще народ грубый. Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих».

Книгу свою Контарини, как и Барбаро, издал сам, но впоследствии она издавалась реже, и найти ее было бы не так просто. Однако, на счастье, она была у Барона в его собственной библиотеке и, хотя издана была почти триста лет назад, прекрасно сохранилась.

Эти два именитых венецианца бывали в Московии сами и описывали то, что видели своими глазами. Но Барон знал немало писателей, которые стали широко известны как авторы книг о Московии, хотя сами в нее не заезжали, а описывали ее с чужих слов. Важно знать, чьи это были слова.

Павел Йовий

Например, был такой писатель — Паоло Джовио, более известный как Павел Иовий, к которому по наследству от старшего брата перешла должность историка итальянского города Комо. Прославленный Герберштейн о нем отзывался с «должным уважением к его высокой учености». Йовий написал небольшую «Книжечку о посольстве Василия, великого князя московского, к первосвященнику Клименту VII» и несколько раз сам издавал ее в Риме, Венеции и Базеле[8]. Она, разумеется, тоже была в личной библиотеке Барона. Старый австрийский дипломат знал историю создания книги Павла Йовия и понимал, что для решения своей собственной задачи ему следует изучить эту книгу со всем вниманием, несмотря на то, что написана она была полтора столетия назад. Книга казалась ему интересна тем, что Павлу Йовию ее почти продиктовал в той части, где она касалась Московии и московитов, русский толмач Дмитрий Схоластик, он же, как его называли, Митя Малый. Барону кто-то из русских друзей, которых у него было немало в бытность его в Москве, рассказал, что прозвище Малый дали Дмитрию Схоластику для отличия его от Мити Великого. Так на Руси называли Дмитрия Траханиота, или Грека, который тоже был переводчиком и писателем. Настоящее имя Мити Малого было Дмитрий Герасимов. Барон высоко ценил разум и волю этого незабытого до сих пор московита, потому что понимал, насколько искусен должен был быть человек, который водил пером не кого-нибудь, а известнейшего и опытнейшего итальянского историка, и при этом как бы почти незаметно для него.

Карта Московии Павла Йовия

Барон знал, что в 1525 году Дмитрий Герасимов был в Риме как посол великого князя московского Василия III, который предлагал папе римскому создать союз против неверных. Русский посол провел в столице мира полгода, обзавелся там многими именитыми и учеными друзьями, и, как читал Барон в чьих-то записках, оставил по себе добрую память своей ученостью, эрудицией и обходительностью. Однако запомнился он Барону, заядлому путешественнику, тем, что, как рассказывали, предлагал разведать дорогу с севера Европы в Китай по северным морям, иными словами, Северным морским путем. Барон был поражен смелостью этой мысли.

Великий князь и государь Иван Васильевичу из «Титулярника», 1672 г.

А еще в Кремле до сих пор старые переводчики рассказывали, как в свое время переводилось для русских Священное Писание. Лет за двадцать до этого[9] великий князь московский Иван III женился на племяннице последнего византийского императора Константина[10] Софье Палеолог, и вслед за нею несколько десятилетий тянулось в Москву множество греков. Среди них было немало достойных людей, и первым многие считали великого богослова и философа Максима Грека. Именно с его помощью русские переводчики переводили Библию. Делалось это сложно, но четко. Максим Грек, плохо знавший по-славянски, диктовал перевод с греческого на латинский, а несколько русских переводчиков — толмач Влас Игнатьев, Дмитрий Герасимов, монах Сильван и переписчик Михаил Медоварцев, — их имена помнили в Москве еще в бытность там Барона, — переводили с латыни на церковнославянский. Один из переводчиков, как рассказывали Барону, читал вслух по-латыни, другой, сидя рядом, со слуха переводил на русский, монах, тоже со слуха, произносил фразы так, как они должны звучать по канонам церковнославянского языка, и диктовал это писцу, поминутно заглядывая ему через плечо, дабы исключить ошибки. Способ перевода был труден, зато плодотворен, и с тех пор многие его переняли.

Барон с удовольствием припоминал эти, вроде бы не идущие к делу, подробности. Однако он мог писать в своем будущем труде все, что считал нужным и ему казалось интересным постичь тайный ход мысли русского дипломата старинных времен. Тот сумел поместить свою мысль на кончике пера итальянского историка, на книгу которого о жизни русских, их истории, военном деле и хозяйстве опирались многие позднейшие авторы, в том числе и сам Герберштейн.

Сигизмунд Герберштейн

Книга Сигизмунда Герберштейна «Известия о делах Московитских», ее самое первое, венское, издание 1549 года тоже, конечно, была у Барона. Он знал, что Герберштейн издавал свою книгу много раз, всегда немного по-разному, на разных языках — то по-немецки, то по-итальянски, то на латыни, но считал, что первый взгляд самый верный, и решил не пытаться сравнивать разные выпуски одного и того же труда. Барон высоко ценил Герберштейна и считал его непревзойденным дипломатом, верным, умелым и удачливым исполнителем воли могущественных Габсбургов — Максимилиана I, Карла V, Фердинанда I. Для Герберштейна дипломатия стала делом всей жизни, что в его время было величайшей редкостью. Он возвел дипломатические переговоры в ранг высокого искусства. Ему, Герберштейну, подражали, его наставлениям вот уже второе столетие следовали имперские послы и дипломаты других европейских стран. Герберштейн был первым дипломатом своего времени, звездой габсбургской короны. К этому негласному титулу Барон сам стремился всю жизнь и, похоже, достиг его. Во всяком случае, просьба императора, высказавшего желание послушать, что он, Барон, скажет, показала, насколько велико доверие императора к своему старому слуге.

Молодой Герберштейн — знаменосец штирийской кавалерии

Герберштейн не раз бывал в Московии и писал о том, что видел сам. А если чего-то сам не видел, то так и сообщал:

«Мне рассказывали, я этому не поверил, но все же передаю вам».

Как писатель Герберштейн стоял, по мнению Барона, выше всех своих предшественников и выше многих последователей, как бы вне всякого ряда. Барон считал, что трудно создать преамбулу к описанию Московии лучше, чем это сделал Герберштейн, и готов был взять его слова эпиграфом к собственной будущей книге:

«После того как много говорилось и писалось о полночных странах мира, особенно о горах и истоках знаменитых рек, равно как и об обычаях и образе жизни народов; после того как было отправлено не одно посольство к великому князю в Москву, которые сообщали о том много необычайного и даже кое-что совсем невероятное, случилось так, что и мне было поручено отправиться послом в те страны: в Польшу и Литву к королю Зигмунду и в Москву к великому князю Василию. Господин Матвей Ланг, кардинал зальцбургский, человек весьма известный, опытный и почтенный, со всей серьезностью убеждал и увещал меня запоминать тамошние события, что я и делал с усердием, как памятуя о его советах, так и сам по себе, и записывал все настолько хорошо, как только мог.

Но после кончины императора Максимилиана я был еще раз отправлен в те края нынешним римским королем и моим всемилостивейшим господином Фердинандом, причем мне было особо поручено и наказано разузнать религиозные обряды и прочие нравы и обычаи народа. Посему я снова расспрашивал и разузнавал о том, что записывал раньше, и то, что было многократно подтверждаемо многими свидетелями, принимал за достоверное.

Баронский герб Герберштейна с символами его путешествий

Хотя я совершил множество далеких путешествий, всякий раз с важным посольством: к королю Христиерну в Данию, к курфюрстам майнцскому, саксонскому, бранденбургскому и к двум братьям герцогам мекленбургским; также в Зальцбург, Айхштетт, Баварию, несколько раз в Швейцарию и затем в Венгрию; через Венецию, Феррару, Болонью, Рим и Неаполь верхом, а оттуда в Испанию морем, в Сардинию, Минорку, затем Ивису и Майорку, где меня застала сильная буря, затем через Францию, Пьемонт, Милан, Брешию, Верону, Виченцу и Фриуль снова на родину; неоднократно в Венгрию и Чехию; много раз в Польшу и Литву, а также к немецким князьям, а затем ко всемогущему и удачливейшему Сулейману, императору турецкому, — я ничего не писал о тех краях, о нравах тех народов, ибо множество почтенных, известных и ученых мужей бывали там и бывают постоянно, о чем и писали, так что я не считаю возможным сделать это лучше их.

Франкфуртское издание «Записок о Московии» Герберштейна, 1576 г.

Но о тех краях, в которых никто из писавших о них до сих пор не бывал, да и сейчас редко кто бывает, я хочу, по приказу и по дружескому совету, довести до общего сведения, что я видел сам и что узнал благодаря согласному свидетельству многих. Я надеюсь, что для того, кому доведется побывать в тех странах или говорить с теми, кто приедет из тех стран, мои записки послужат основанием разведать все еще более подробно, дабы внести более определенности в знания о предмете, столь долго пребывавшем в неизвестности. Встречая — и неоднократно — в моих писаниях такие вещи, какие я почерпнул из тамошнего историописания и перенес сюда, пусть любезный читатель примет во внимание, что я ничего не хотел менять в пересказе того, что беру оттуда, желая привести как достоверное, так и их заблуждения.

Поэтому я очень прошу всех, кто будет держать в руках мою работу, как она есть, благосклонно принять и прочесть ее и с пользой для себя применить мой многотрудный опыт, ибо я писал это ради общей пользы, пусть худо, но правдиво».

Барон охотно подписался бы под каждым словом своего далекого предшественника, хотя не всегда и не во всем бывал с ним согласен.

Александр Гваньини

Герберштейн писал таким ярким языком, так правдиво, так правдоподобно (это тонкое различие открывалось далеко не всем читателям), что почти все, кто писал после него, нередко просто повторяли его книгу. Веронец Александр Гваньини, к примеру, через тридцать лет после Герберштейна издал собственную книгу, очень большая часть которой состояла из выписок, сделанных из «Известий о делах Московитских». Гваньини, кстати, сам в Московии не бывал, хотя долгие годы провел на службе польского короля. Правда, он дополнил своего негласного учителя Герберштейна описанием тирании Ивана Васильевича Грозного, страницами яркими и жестокими. Всегда ли достоверными? Барон твердо решил, что его труд не будет простым описанием деяний московских государей, смут, мятежей и казней, что нередко сотрясали Московию. Император ждал от него иного, не истории, но наставления для будущего.

Александр Гваньини

Иоганн Георг Корб

Вспомнив об этом, Барон призвал своего главного секретаря и посоветовал ему, чтобы тот, разыскивая старые записки, старался по возможности избегать излишне жестоких описаний. Барон, в молодости служивший в войсках императора и отличавшийся незаурядной храбростью, теперь не любил грубости и насилия, и старался, если получалось и если это не шло вразрез с кодексом чести солдата и дипломата, уклоняться от них. Существовала и более серьезная причина для смягчения его будущего повествования. Он не хотел, чтобы его труд постигла печальная судьба книги Иоганна Георга Корба, которая не понравилась русским. «Дневник путешествия в Московское государство» вызвал гневные отклики русских. К Барону в свое время попало письмо русского резидента в Вене князя Голицына, который писал главе Посольского приказа Головину Федору Алексеевичу:

«Цезарь[11] хочет послать в Москву посольство, чего добивается Гвариент, бывший перед тем посланником в Москве. Он выдал книгу о состоянии и порядках Московского государства. Не изволишь ли, чтобы его к нам не присылали? Как я слышал, такого поганца и ругателя на Московское государство не бывало».

Сам посол должен был оправдываться перед русскими и писать им:

«Молю не винить меня в чужом деле. Я ни словом, ни делом в этом не участвовал. Это сочинение секретаря моего, и я над ним не властен. Как я могу отвечать за его книгу? Сверх того, по моему мнению, в ней более похвального, кроме некоторых смехотворных и неверных описаний».

Слов нет, в этом сочинении было сказано много неприятного для русских. Неприятного и не всегда справедливого. Что стоила хоть эта тирада:

«Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой. Все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности, находятся под гнетом жесточайшего рабства. Даже турки не изъявляют с более отвратительной покорностью принижения своего перед скипетром своих Оттоманов. Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. До такой степени чужды этой стране семена истинной добродетели, что даже сам порок славится у них как достоинство. Не думайте, однако, что я желаю вам внушить то убеждение, что все жители это царства, по их невежеству и гордости, имеют такое понятие о добродетели. Между толиким количеством сорной негодной травы растут также и полезные растения, и между этим излишеством вонючего луку алеют розы с прекрасным запахом».

Как ни оправдывался тогдашний австрийский посол граф Христофор Игнатий де Гвариент, в Москву его не пустили, книги, которые еще не успели распродать, сожгли. Эта неприятная история случилась совсем недавно. Сейчас, думал Барон, не время обострять отношения между двумя странами, сейчас следовало быть справедливыми и дружелюбными по отношению друг к другу. Быть справедливым — всегда полезно, это часто приносит лучшие плоды, чем неприязнь и открытое противостояние.

Барон вспомнил кумира Герберштейна, Максимилиана I, который, хотя и был признан всем светом отважным полководцем и последним рыцарем Европы, предпочитал не войну, а мир; не ссоры и завоевания, а любовь и брачный венец, с помощью которых ему удавалось завоевать не меньше земель для своего государства, чем иным воителям в ходе тяжелых войн. Он попросту старался заключать выгодные брачные союзы и взял в приданое за своими двумя женами Нидерланды и Бургундию. Жена его сына, Филиппа Красивого, была дочерью Фердинанда V Католика, короля Кастилии, Арагонии, Сицилии и Неаполя; она открыла Габсбургам доступ к испанскому престолу. Максимилиан и внуков пристроил так, что в его власти оказались богатые моравские и силезские земли и, вдобавок, короны Венгрии и Чехии.

Портреты европейских монархов

Вот что значит мудрое спокойствие, подумал Барон, с усилием отрываясь от приятных ему воспоминаний о Максимилиане, которого он, как и Герберштейн, безотчетно любил. Приезжая в Грац, Барон всегда поднимался по винтовой каменной лестнице в башню, из верхнего окна которой когда-то не раз смотрел на город император Максимилиан. Лестница была на редкость широкой и удобной, хотя и была проделана внутри стены. На ней, казалось Барону, всегда было светло, и сама башня из белого камня, и широкий двор резиденции императоров, в углу которого стояла башня, навевали мысли о величии Священной Римской империи германской нации. Барону было отрадно думать о том, как передавались силы и могущество империи от поколения к поколению, как незримые, но прочные нити тянулись от одного австрийского дипломата к другому, от Герберштейна к нему.

Альберто Кампензе

Трудно было написать лучше о Московии, чем это сделал Герберштейн, не в первый раз подумал Барон, однако многим удавалось — конечно, не превзойти мэтра дипломатии — но написать по-другому, и иногда не хуже. Интересно, что не всегда лучшие описания чужой страны принадлежали тем, кто в ней бывал. Случались удачные исключения. Некоторые авторы умели смотреть чужими глазами лучше, чем своими. Так, думал Барон, не забыть распорядиться, чтобы непременно нашли книгу о московитских делах Альберто Кампензе, которую тот писал для папы Климента VII[12], а напечатал в 1543 году. Этот папа больше занимался делами политическими, чем церковными. Он был дядюшкой Екатерины Медичи, супруги Генриха II Валуа и ставшей известной из-за Варфоломеевской ночи[13], когда парижские католики с согласия Екатерины Медичи резали парижских гугенотов. Кампензе работал над проектом введения у русских католичества. Не был он в Москве воистину на свое счастье, иначе, скорее всего, не сносить бы ему головы. К примеру, немногим более ста лет спустя после Кампензе в Москву прибыл хорват Юрий Крижанич, который изложил русскому государю мысль о желанном единстве всех славянских народов. Однако царем Алексеем Михайловичем он, славянин и католик, был без долгих разговором сослан далеко на восток, за горы Каменного пояса, в Сибирь, в город Тобольск. И только после смерти царя его сын Федор Алексеевич разрешил Юрию Крижаничу вернуться домой. Барон знал пылкого мечтателя, сочувствовал его судьбе, но отлично понимал, сколь далеки славянские народы от единения, и сколь ненужно это единение Габсбургской империи.

Великий князь Василий Васильевич, из «Титулярника», 1672 г.

Так вот, Кампензе писал не о том, что видел сам, как это делали дипломаты Герберштейн, Поссевино, Олеарий, а по чужим рассказам. Но здесь, повторил сам себе Барон, важно, чьи это рассказы. Кампензе всегда говорил, что смотрел на русских глазами своего отца и братьев — купцов, которые много лет жили в Москве при великом князе Василии III. «Мои родственники, — утверждал Кампензе, — которым я доверяю, как самому себе, не просто торговали с русскими, они бывали у них в домах, жили их жизнью, знали их женщин. Поэтому их рассказы, которые я записал, есть более надежное свидетельство, чем слова тех иностранцев, дипломатов, которые жили при дворе московского великого князя, или в особом Посольском дворе. Их опекали русские чиновники, соглядатаи и слуги, они не ходили запросто по улицам и не разговаривали с обычными людьми». Возможно, что Кампензе был прав, утверждая, что он знает и понимает Московию лучше многих из тех, кто там бывал. Это Кампензе написал знаменитые слова:

«Москвитяне были бы гораздо праведнее нас, если бы не препятствовал тому раскол наших церквей».

Антонио Поссевино

В самом конце XVI века, в 1581-1582 годах, в последние страшные годы царствования Ивана Грозного, приехал в Москву хитрый иезуит Антонио Поссевино. Он тоже пытался направить русского царя на истинный путь — путь католичества, но неудачно. С подобной миссией приезжали к московитам многие, но никому не удалось преуспеть. Однако не всем так везло, как Поссевино, которому русские не нанесли никакого ущерба, и он живым и здоровым вернулся в Рим. Записки Поссевино найти нетрудно, они издавались с 1582 года не раз.

Барон давно не перечитывал Поссевино, но помнил, что именно он расписал буквально по дням, что следует везти с собой иностранным посольствам, когда они едут в Московию, что говорить, как говорить, во что одеваться, дабы с наименьшими потерями достичь наивысших результатов. Цель Поссевино была грандиозна:

«Поистине, нам внушает надежду на лучшее тот, для кого нет ничего невозможного. Он ниспосылает благодать молящимся о Царстве Божием, а в наш век, в отдаленнейших странах Индии, на Западе, Востоке и Юге воздвиг повсюду на месте низвергнутых идолов знак Креста, и сделал так, что за незначительный промежуток времени богослужение стало вестись среди самых разных национальностей на едином латинском языке.

Но остается четвертая часть мира, обращенная к Северу и Востоку, в которой необходимо правильно исповедовать Евангелие. Божественное Провидение указало, что для истинной веры может открыться широкий доступ, если это дело будет проводиться с долготерпеливым усердием теми способами, с помощью которых так много других государств приняло на себя иго Христово. Ведь не без Божьего соизволения нам открылся путь в Московию».

В книге Поссевино было не так уж много собственно описаний русской земли и русских людей, но в ней было большее: удачный опыт обращения с русскими.

* * *

Барон сначала старался припоминать авторов, чьи сочинения он хотел бы прочитать, в той последовательности, в которой они создавались, век за веком, год за годом. Это было нелегко, и он стал думать, а так ли важно, к какому именно времени относятся те или иные описания быта и нравов московитов. Для его целей казалась значима не точность времени, не последовательность в описании внешних событий, а точность оценки, важно было вывести некие законы, правила поведения с русскими, основанные на герберштейновском правиле «свидетельства многих». Немаловажно было для него и время, затраченное на работу: император не желал и не мог ждать долго.

После этого решения дело у Барона пошло быстрее.

Мореплаватели Ченслер и Адамс

Более чем через четверть века после Герберштейна, бывшего гостем великого князя московского Василия III, в Московии у царя Ивана IV Грозного, побывали британские моряки, и, насколько мог судить Барон, их плавание оказалось в прямой зависимости от австрийского посла. Барону дело представлялось так. В своей «Московии» Герберштейн написал:

«В то время когда я нес службу посла светлейшего моего государя императора Максимилиана у великого князя московского, мне случилось встречаться с толмачом этого государя Григорием Истомой, человеком дельным, скромным, воспитанным, хорошо знавшего латинский язык. В 1496 году его государь послал его к королю Дании. Этот Истома и излагал нам не раз порядок всего своего путешествия по Ледовитому, или Замерзшему, морю. Так как этот путь ввиду чрезвычайной труднопроходимости тех мест кажется мне тяжелым и крайне сложным, то хочу описать его здесь в двух словах так, как слышал от него. В это время у московита шла война со шведами, и они, вследствие воинских смут, не могли держаться общедоступного обычного короткого пути вдоль Немецкого моря по землям Литвы, Пруссии и Польши, а избрали другой, более длинный, зато и более безопасный — по северным морям. Для этой дороги, он говорил, по ее трудности и неудобству он не мог найти достаточного количества проклятий».

Русский корабль в Ледовитом океане. Голландская гравюра, 1598 г.

Посол и верный слуга Священной Римской империи, Барон не мог бы сказать, что он чрезмерно любил русских, но всегда был готов отдать должное предприимчивости, храбрости и уму любого человека, даже недруга. Сейчас же, когда он работал над заказом императора, желавшего дружбы с московитами, тем более следовало быть к русским справедливым. Не представляло сомнений, что Григорий Истома Малый, переводчик и русский дипломат, первым повел свое посольство из устья Северной Двины морем вокруг Кольского полуострова и Скандинавии в Западную Европу. Это было первое описанное пером путешествие по Ледовитым морям. Такое уточнение следовало сделать, поскольку Барон прекрасно знал, что почти во всех местах, где бывали первопроходцы-европейцы, им часто показывали дорогу местные народы, которые, правда, отлично знали только свою, небольшую часть пути. Северный морской путь особенно интересовал англичан, которые упорно искали собственную колею, чтобы можно было пробираться в Китай и Индию, минуя мешавших им португальцев и испанцев с одной стороны и монголов, державших в своих руках караванный Великий шелковый путь, с другой.

Интересно было то, что Григорий Истома совершил свой поход в последние годы XV века, а известность получил только тогда, когда вышла книга Герберштейна. И тут события посыпались, как из рога изобилия: 1549 год — выходит первое издание «Московии»; 1550 год — первый перевод книги на итальянский язык; 1551 год — мореплаватель с известным всему миру именем, Себастьян Кабот, высказывает вслух мысль о морском походе на Русский Север; 1552 год — снаряжается экспедиция сэра Хью Уиллоби. Лондонские купцы собрали шесть тысяч фунтов стерлингов и снарядили три корабля: «Добрая Надежда», «Благое Упование» и «Эдуард Благое Предприятие». Экспедиция началась 11 мая 1553 года, два корабля быстро погибли, и только «Эдуард», где командовал главный кормчий флотилии Уиллоби Ричард Ченслер, дошел до Северной Двины, а откуда до Москвы. В этой экспедиции вторым капитаном флотилии был Климент Адамс. Оба моряка, Ченслер и Адамс, оставили воспоминания о пребывании в Москве. Барон в свое время сам держал в руках книгу Ченслера, и распорядился ее найти. Он, правда, слышал, что кто-то говорил, будто бы Адамс писал не собственные записки, а пересказывал Ченслера и вообще в Москве не был, но Барону казалось, что эти два англичанина создали два совершенно разных описания.

Англичане вообще не только много бродили по свету, но и немало писали о своих странствиях.

Джером Горсей

Обязательно надо найти «Путешествия» сэра Джерома Горсея, который добрых двадцать лет, с 1573 до 1591 года, ездил между Московией и Британией, и кому-кому, а ему было что рассказать о жизни русских и об их отношении к иностранцам. С полным знанием дела писал он:

«Достопочтенному сэру Фрэнсису Уолсингему, рыцарю, главному государственному секретарю ее величества.

Зная ваше благородное стремление понять дела иностранных государств, я, согласно вашему совету и наставлениям, прежде данным мне, счел долгом благодарности изложить свой отчет о таких делах, которые наиболее заинтересовали бы вас на занимаемом вами посту, и о других, достойных упоминания. Кроме того, этим изложением я надеюсь поощрить других, желающих идти по моим стопам.

Я счел полезным посредством повести или трактата, прежде всего для вашей милости, а затем для вас, мои добрые друзья, изложить все то, что вы жаждали узнать о моих наблюдениях во время путешествий, служб, переговоров, о самых редких и значительных явлениях в известных странах и королевствах северной и северо-западной частей Европы и Скифии, а именно в России, Московии, Татарии со всеми примыкающими к ним территориями и государствами — Польше, Трансильвании, Литве и Ливонии; Швеции и Дании, расположенных между Северным океаном и Балтийским морем; в Империи и обширных имперских княжествах Верхней Германии, в пяти верхних и нижних союзных кантонах, Клеве, Вестфалии, Фрисландии; в нижних странах Нижней Германии, обычно называемых Фландрией, Брабантом, Зеландией и Голландией и состоящих из семнадцати Объединенных Провинций.

Столицы и главные торговые города, как внутри этих стран, так и приморские, их предметы потребления, их университеты, старинные памятники, их климат и расположение, их право, язык, религию, положение церкви и государства, природный нрав их людей — все это я предполагаю изложить в четырех отдельных и особых трактатах, настолько полно и последовательно, насколько мне позволят мои наблюдения и опыт семнадцатилетней службы».

У Горсея, представителя Московской компании английских купцов[14], можно было лучше всего узнать, какие трудности подстерегали путников в дороге, каково жилось иностранцам в чужой стране. Ведь это Горсей додумался, чтобы его не ограбили в дороге и не отняли важное письмо к английской королеве, засунуть его в деревянную флягу с водкой. И никто как Горсей, не мог бы рассказать, чем, собственно, вызывалось неутолимое стремление ездить и ездить к русским, о которых столь многие иностранцы отзывались крайне резко, поскольку Горсея несколько раз выгоняли из Московии, запрещали ему въезд, грозили за непослушание разными карами, а он все равно возвращался и возвращался.

Андреас Роде

Хорошо бы найти дневник, который вел Андреас Роде, секретарь датского посольства к русским в 1659 году. Датский посланник Ганс Ольделанд приезжал в Москву дважды, первый раз в 1658 году. Оба раза он пытался заключить с русскими союз, и оба раза его постигала неудача. Тем интересен был Барону бесхитростный дневник Роде, в котором он предполагал найти образец того, как, по всей видимости, не следовало дипломатам себя вести. Барону рассказывал один из его друзей, что Роде, в отличие от многих авторов, повествовавших о жизни иностранцев в Москве, не скрывал, что те не всегда бывали на высоте благопристойности. Друг Барона когда-то переслал ему маленькую выдержку из дневника Роде. Тот писал:

«5-го мая к обеду пришли к господину посланнику подполковник Шневиц, майор фон Зален и один капитан. Все они были уже навеселе, когда к нам явились, и так как они у нас еще выпили, провозглашая здравицы, то скоро совсем опьянели. Возвращаясь же домой, майор фон Зален подъехал к какому-то торговцу и хотел купить у него яиц, выражая при этом желание осмотреть предварительно несколько штук, чтобы убедиться в свежести их. Но когда они ему были переданы, он бросил их одно за другим торговцу в лицо и запачкал его таким образом совершенно. Свидетели этой выходки прибежали и страшно избили майора и его слугу, они стащили майора с лошади и покончили бы с ним, если б не подоспели стрельцы, которые вырвали его из рук этих людей. Стрельцы повели его отсюда в Приказ[15] Ильи Даниловича Милославского, где ему пришлось сидеть до следующего дня.

6-го числа Илья Данилович доложил об этом происшествии царю и при этом сильно сгущал краски, так как ненавидит немецких иноземных офицеров, служащих под командою Ромодановского, с которым он в натянутых отношениях. Великий же князь потребовал последнего к себе и сделал ему выговор за то, что он так распустил подчиненных ему офицеров. Когда Ромодановский вздумал защищаться, великий князь в припадке гнева оттаскал его за бороду так, что он не на шутку пострадал. Это так сильно огорчило Ромодановского, что он немедля запретил полковнику Бауману и другим своим офицерам навещать господина посланника, у которого любитель яиц до такой степени напился, что причинил этим неприятности другим людям. Об этом запрете он велел известить от имени великого князя офицеров, и им пришлось этим руководиться и подчиняться».

Провал переговоров Ганса Ольделанда бь л вызван, разумеется, причинами более серьезными, чем выходка нескольких пьяных иностранцев и корзина разбитых яиц, однако, как верно писал Поссевино, и мелочи могут сыграть решающую роль.

Николаас Витсен

Кого еще ни в коем случае нельзя забывать? — рылся в памяти Барон. Ну конечно же, Николааса Витсена! В составе голландского посольства 1664-1665 годов к русскому царю Алексею Михайловичу Витсен оказался тем, кого называли дворянином по положению. Иными словами, привилегированным лицом без особых обязанностей, который должен был придавать особый вес свите посла. Совсем молодой тогда Витсен занял это особое место благодаря своему отцу, Корнелиусу, который был никем иным, как руководителем Ост-Индской компании. Отец рано ввел сына в высокий мир международной политики. Николаасу было всего пятнадцать лет, когда отец взял его с собой в дипломатическую поездку в Англию, где юноша несколько недель мог свободно общаться с великим Кромвелем. В московское посольство Якоба Борейля Николаас был пристроен отцом, чтобы тот завершил свое образование после окончания Лейденского университета. Дневник Витсена не был пока напечатан, но Барон знал, что списки с него ходят по рукам, и даже сам как-то получил в письме старого друга небольшую выписку из дневника Витсена о том, как голландцы сидели в карантине на подъезде к Москве. Барон тогда удивился наивности молодого автора, который возмущался тем, что русские не сразу подпустили приезжих близко к себе, хотя было известно, что посольство ехало из мест, зараженных страшной чумой и даже среди них самих были больные. Заявление голландцев, что больные уже умерли и потому не опасны, на русских тогда не произвели впечатления, и бестрепетной рукой Витсен обвинил их в дикости. Эх, подумал Барон, а потом мы, немцы, как часто называют русские всех западных иностранцев, удивляемся, почему русских возмущают наши о них отзывы. В случае, описанном юным Витсеном, диким был кто-то другой. Впрочем, говорили, что дневник Витсена написан очень талантливо, но, похоже, скорее пером будущего философа, нежели дипломата и государственного деятеля.

Кроме того, было известно, что помимо ярких записок, Николаас Витсен привез из Москвы рисунки, на которых изображены строения и люди, пейзажи и даже планы крепостей, что было сделать нелегко, так как русские старались не позволять иностранцам подробно рассматривать свои фортификационные сооружения. По всей видимости, Витсен обладал незаурядной способностью проникать в запретные места.

Адам Олеарий

Вспомнив о рисунках Витсена, Барон направился в кабинет, чтобы собственноручно снять с полки книгу Адама Олеария, автора других великолепных изображений Московии. Рисунки Олеария в книге, изданной в 1647 году, были превосходны и, в отличие от рисунков Витсена, они были под рукой, их не надо было специально разыскивать. Автор сам писал в предисловии к книге:

«Что касается вытравленных на меди рисунков этого издания, то не следует думать, что они, как это порою делается, взяты из других книг или рисунков на меди. Напротив, я сам нарисовал собственноручно большинство этих рисунков (некоторые же из них — наш бывший врач Гартман Граман, мой верный товарищ) с натуры. Потом они были приведены в законченный вид при помощи хорошего художника Августа Иона, много лет тому назад учившего меня в Лейпциге рисованию; при этом применялись модели, одетые в национальные костюмы, вывезенные мною сюда. Чтобы, однако, при работе граверною иглой не потеряно было отчасти сходство, я в течение долгого времени держал трех граверов, не без больших расходов, у себя дома; они должны были по моим указаниям работать. У меня, правда, гораздо больше чертежей и рисунков городов, зданий и других предметов, а также специальных ландкарт; однако в настоящий момент не оказалось для издания их времени».

Олеарий сумел пером писателя и художника описать все: и кафтаны мужчин, и какого цвета брови у женщин, и каково было плыть по морю, и каковы были взгляды русского царя Михаила Федоровича на европейскую политику. Книге о путешествии в Московию секретаря шлезвиг-голштинского посольства Олеария просто не было цены.

Якоб Рейтенфельс

Если писать о том подробно, думал Барон, надо не забыть и «Сказание о Московии» Якоба Рейтенфельса. Он был племянником врача царя Алексея Михайловича Иоганна Костера фон Розенбурха и пользовался при русском дворе определенной свободой. Он использовал ее для создания проектов распространения католичества среди русских, предлагая направлять миссионеров под видом врачей или строителей, или же ради создания церковной унии заключить с русскими антитурецкий союз.

Повествование Рейтенфельса, как помнил Барон, изобилует подробностями из русской истории, а также яркими описаниями русских государей вплоть до нынешнего правителя России Алексея Михайловича. Автор писал:

«Если ученые вообще извлекают величайшую для себя пользу и немалое удовольствие из всякого рода старинных письменных памятников, то, поистине, они в гораздо большей степени обретут и то, и другое в ряде исторических повествований, добросовестно и без всяких прикрас составленных просвещенными мужами, нежели в каких-либо иных сочинениях.

Ибо история есть как бы богатейшая и разнообразнейшая сокровищница, своею чудесною силою заставляющая дух и разум читателя, так сказать, само собою достигать высшей степени мудрости, прочно усваивая чуть не все успехи целого ряда веков. Если же исторические сказания, не имеющие ничего общего с лживыми вымышленными баснями, доставляют вообще развлечение и пользу, то я смело и торжественно клянусь, что просвещенный и любознательный читатель найдет в настоящем повествовании в изобилии и то, и другое. Ибо предлагаемые сказания наши заключают в себе, кроме несомненной, доподлинной истины, составляющей душу истории, еще и такие, удивительно разнообразные, сведения, какие трудно найти на страницах других, древних и новых, сказаний. Ибо, так как здесь описываются страны и народы, крайне далеко от нашей страны находящиеся, то неизбежно надо было подробно рассказать об образе жизни, священных обрядах, законах и нравах, весьма отличных от наших и для нас совершенно неслыханных и неизвестных.

К этому надо еще прибавить, что эта страна находится почти у самого северного полюса, сплошь покрыта вечным снегом и находится в окоченелом состоянии от постоянного мороза, так что хорошенько не знает ни ночного мрака, ни дневного света. Однако же и там произрастают разные плоды, травы и деревья и водятся животные, птицы и рыбы, по большей части не похожие на наши. Все это и многое еще другое может приятно занять читателя, удивить его и доставить ему наслаждение».

* * *

Имена, одно за другим, мелькали в усталой голове Барона. Если писать о том подробно, в который раз подумал он, придется прочитать очень много книг и рукописей, принадлежавших англичанам и немцам, французам и голландцам. Пора начинать, и тогда сами собой начнут проясняться самые разные вопросы, на которые следует найти ответ: как жилось иностранцам среди русских, чему они удивлялись, что им пришлось по нраву, а что — не нравилось. Какие трудности подстерегали послов при выполнении ими их прямых обязанностей: ведении переговоров с русскими великими князьями и царями; каково было общаться с русскими дипломатами, вельможами, военными; удавалось ли кому из иностранцев водить знакомство с простыми людьми и как это им нравилось. Пусть мой рассказ приятно займет читателя, — был готов повторить слова Рейтенфельса Барон, — удивит его и доставит ему наслаждение.

Начинать подробный рассказ лучше всего с самого начала — с того, как путешественники собирались в дальнюю дорогу.

Разложены западни на дороге.

Глава 2

С чего начинался дальний путь? Что надо было делать путнику, собираясь в дорогу, чтобы не попасть в многочисленные западни, которые могли ждать впереди? Не полагаясь на собственную память, Барон стал перелистывать бумаги, положенные ему на стол. В первую очередь он взял книгу одного из опытнейших путешественников Европы XVI века, Сигизмунда Герберштейна.

Дорожные экипажи

Прежде всего, писал тот, следует позаботиться об экипаже:

«Мне удалось проехать из самого Аугсбурга до Новгорода в одном и том же возке. Он был так хорош, что немецкие купцы, живущие в Новгороде, усердно просили меня оставить им в вечное воспоминание в их храме возок, в котором я совершил столь долгий путь».

В книге Герберштейна о Московии можно найти подробную роспись пути его посольства с указанием точных дат. В тот раз в дороге он был ровно сто дней: из Аугсбурга выехал 27 декабря 1516 года, в Новгород Великий прибыл 4 апреля 1517-го. В дневнике Герберштейн скрупулезно отмечал время ночлегов, и всем было понятно, что он не преувеличил достоинства своего экипажа, а только отдал ему должное. Длительных стоянок в дневнике не значится, а ведь они были бы необходимы, если бы карета потребовала серьезной починки. В случае поломки экипажа, если не удавалось справиться собственными силами, путешественникам приходилось искать мастера-каретника, который не всегда оказывался рядом. Порой за ним приходилось посылать в соседний город. Вдобавок мастер мог быть занят, болен или просто нерасположен к срочной работе, потому что накануне немножко выпил. Если мастера просили починить иноземную карету, он мог сказать, что надо специально подбирать детали или вытачивать их заново. Пока пошлют за его помощником, за инструментами, проходит немало времени.

Дорожные кареты строились по-разному. Сам возок подвешивался на толстых кожаных ремнях. Колеса могли устраиваться двумя способами: или вертеться вокруг жестко закрепленных осей, или крепко насаживаться на оси, прикрепленные к кузову, и тогда вращаться вместе с ними. Экипаж был неповоротлив, в нем не только сильно трясло, но он мог легко перевернуться. Найти новую карету в случае тяжелой поломки было очень непросто.

Немецкие купцы были правы, когда просили передать им возок, с честью выдержавший долгий путь. Каждому было понятно, что они не столько хотели поместить его в храм, — это была просто вежливая фигура речи, — сколько попробовать по его образцу заказать точно такой же для себя.

Многие путешественники предпочитали ездить верхом — и мужчины, и женщины. Кареты были неуклюжи и неповоротливы, а нередко путникам попросту недоставало средств. В обычное время в Западной Европе только очень знатные женщины путешествовали в каретах. По собственным надобностям ездили, разумеется, только на своих лошадях, поэтому дневные переезды могли быть небольшими. У посольств дорога была длинной, и лошадей по дороге многократно меняли.

Лошадей требовалось очень много, люди посла не дорожили ими как своими и не различали их, к ним относились просто как к средству перевозки. Здесь не было места доверительным отношениям между всадником и конем, когда их жизни полностью зависели друг от друга. Всадник должен был быть справедлив к коню, кормить-поить его, досуха обтирать после тяжелого дня, тогда и конь сможет собрать последние силы, чтобы унести хозяина от погони или осторожно довезти до ближайшей крыши, если тот, раненый, или беспредельно усталый, или, не дай Бог, вдрызг пьяный, с трудом держится в седле. В многолюдном караване усталых лошадей просто оставляли позади, и о них заботились посторонние служители.

Для путника на долгие недели и месяцы возок становился домом. Экипажи для дальних поездок старались делать достаточно просторными, чтобы можно было хотя бы иногда вытянуть ноги на противоположное сиденье. Багаж привязывали на крыше кареты или сзади. Часто сзади кареты уже находился встроенный в нее сундук, поверх которого можно было еще привязать багаж в легких дорожных сундуках. В дорогу лучше было брать не те добротные сундуки, которые стоят в любом доме и у которых есть специальные ножки для защиты от мышей, а те, что лежат на полу прямо на собственном дне: их легче размещать один на другом.

Надо признать, что трудно было найти для дальней дороги что-нибудь лучше, чем русские холмогорские сундуки. Они в громадном количестве продавались в Архангельске, были не тяжелыми, прочными и не слишком дорогими, хотя были красивы, оковывались железом и медью, обтягивались тюленьей кожей и снабжались замками с секретом. Мастера-сундучники делали их самого разного размера, на любой случай: от самых больших, которые нельзя везти на крыше кареты, а только на багажных возах, до маленьких, которые легко можно было сунуть под мышку и спрятать под платье. Особенно интересны и полезны были сундуки, которые вкладывались один в другой — до полудюжины. Их было несложно привезти издалека, а в дороге, когда один освобождался от клади, его легко было вложить в другой, и он не занимал столь дорогого в пути места.

Деревянные сиденья кареты для удобства можно было обить кожей, покрыть коврами, одеялами, на пол тоже бросить ковры. У русских было принято под ноги класть медвежьи шкуры. Это было очень уместно по зимнему времени, и путники высоко ценили возможность в морозы спрятать ноги в густой упругий мех. В дальний путь — в Московию — лучше всего было пускаться зимой. Поэтому окошки в карете делались как можно меньше, чтобы не напускать лишнего холода. При крайней необходимости на пол можно было поставить жаровню, но это было опасно; даже фонарь, внутри которого находилась свеча, путники предпочитали не зажигать, боясь пожара.

Члены посольства

Обоз посольства был огромен. Кроме основных лиц — послов, ехали секретари и слуги, лекари и повара, конюхи и сапожники. Долгие столетия, вплоть до конца XVII века, несколько посольств или купеческих поездов старались объединяться. С одной стороны, чем многочисленнее посольство, тем труднее найти пропитание в дороге и корм для лошадей, с другой — не каждая разбойничья шайка нападет на большой караван. А всем было известно, что у посольства и купцов было что отнять. Купцы везли товары, которые грабители могли бы без труда перепродать — пусть и за полцены, поскольку скупщики краденного охотно наживались на безвыходном положении воров и разбойников: за свою цену те не могли самостоятельно сбыть награбленное. Посольские везли подарки — подарки государю, к которому направлялись, и ответные дары от него. Если, к примеру, послы возвращались в свои западные страны из Московии, они могли везти необычайно драгоценные меха, с Востока — породистых лошадей; в обе стороны перевозились золотые и серебряные изделия, драгоценные камни и дорогие ткани.

* * *

Подробную роспись лиц, участвовавших в 1635-1636 годах в одном из шлезвиг-голштинских посольств в Московию и Персию составил Адам Олеарий. Барон с интересом вчитывался в список, он забыл, что с дипломатами едет так много народу:

«Вот имена лиц, участвовавших в посольстве. Когда нашей его княжеской светлости стало известно, что великий князь московский согласился на наш проезд через свое государство в Персию, то его княжеская светлость решил не жалеть средств для выполнения этой высокой цели. Он и издал приказ, чтобы хорошенько подготовиться к посольству и возможно скорее предпринять дальнейшее путешествие. Поэтому тотчас были собраны всевозможные предметы и драгоценные подарки. Свита была усилена и пышно снаряжена. Лица свиты, согласно княжескому придворному обычаю, были оделены разными должностями и званьями. Порядок их был следующий:

Герман фон-Штаден из Риги в Лифляндии, маршал.

Адам Олеарий из Ашерслебена в Саксонии, посольский советник и секретарь.

Высокоблагородный Иоганн Альбрехт фонмандельсло из Шинберга в епископстве Рацебургском, шталмейстер.

Высокоблагородный Иоганн Христоф фон Ухтериц, наследственный владетель Лицена у Лейпцига, родом из Мейссена, камергер.

Гартманн Граманн из города Ильмена в Тюрингии, лейб-медик господ послов.

Генрих Шварц из Грейфсвальде в Померании, дворецкий и кухмистр.

Гоф-юнкеры и стольники:

Господин Иероним Имгофф, патриций из Нюрнберга.

Фома Мельвиль из Эбердина в Шотландии.

Магистр Павел Флеминг из Гартенштейна в Фохтланде.

Ганс Грюневальдт, патриций из Данцига.

Господин Соломон Петри из Пеника в Мейссенской земле, придворный проповедник.

Ганс Арпенбеке из Дерпта в Лифляндии, старший русский переводчик.

Генрих Кребс из Гамбурга.

Лион Бернольди из Антверпена.

Камер-пажи:

Христиан Людвиг Гюбенер из Брюнна в Моравии. Георг Пий Пемер, патриций из Нюрнберга. Ганс Фохт из Фрейберга в Мейссенской земле. Беренд Кох из Ревеля в Лифляндии.

Другие пажи:

Фома Гланц из Вольгаста в Померании.

Илия Галле из Герцберга в Мейссенской земле, дискантист.

Ганс Михель из Малой Песны у Лейпцига.

Зигфрид Дезебрух из Газелоу в Голштинии, альтист.

За ними следовали:

Исаак Мерсье из Женевы в Савойе, камердинер.

Франциск Муррер из Ней-Марка в Оберпфальце, сначала мундшенк, потом камердинер посла Брюггемана.

Николай Гешге из Драге в Штапельгольме, квартирмейстер.

Адам Меллер из Любека, полевой трубач.

Каспер Герцберг из Перлеберга в Мархии, полевой трубач.

Иоанн Гильдебрандт из Гамбурга, музыкант.

Беренд Остерман из Гамбурга, музыкант.

Христиан Герпиг из Гекштедта в графстве Мансфельдт, музыкант на виолончели.

Ганс Вейнберг из Данцига, фельдшер.

Иаков Шеве из Ней-Штеттина в Померании, кухонный писец.

Симон Крецшмер из Лейпцига, хранитель серебра.

Дитерих Ниман из Бокстегуде, портретист и хранитель серебра.

Михаил Пфаундлер из Инсбрукка в Тироле, часовщик.

Ганс Кезель из Кемптена в Швабии, часовщик.

Драбанты:

Христоф Гартман из Штуттгарта в Вюртемберге, столяр.

Канут Карстенсон из Несштадта в Дании, конский кузнец.

Симон Гейзелер из Кирхгайна на Экке в Вюртембергской земле, шорник.

Рихард Шмиль из Любса в Мекленбурге, пекарь.

Мартин Виттенберг из Либавы в Курляндии, сапожник.

Фома Крэйг из Трэнента в Шотландии.

Иоахим Ике из окрестностей Ней-Бранденбурга в Мекленбурге.

Герт Вестерберг из города Утрехта, портной.

Лакеи:

Стэн Иенсон из Маркерера в Швеции.

Иоганн Команн из города Гамбурга.

Ганс Гофемейстор из Травемюнде, мясник.

Эцердт Адольф Вельнер из Эзенса в Восточной Фрисландии, портной.

Каспер Зеелер из Гросс-Глогау в Силезии, ружейный мастер.

Франц Вильгельм из Пфальца, портной.

Вильгельм Анрау из города Гельдерна в Нидерландах, портной.

Яков Андерсен из Монтау в Пруссии, сапожник.

Ганс Герике из Мекленбурга.

Затем следовали:

Иоганн Алльгейер из Безикгейма в Вюртембергской земле, главный повар, со своими людьми, как-то:

Иаков Ганзен из Тундерна в княжестве Шлезвигском, кухонный прислужник.

Иост Шафф из Касселя в Гессене, кухонный прислужник.

Ганс Лукк из Киля в Голштинии, поваренок.

За ними:

Троке фон-Эссен из Гамбурга, каретник. Михаил Блуме из Виттенберга в Саксонии, помощник фельдшера.

Слуги юнкеров:

Слуги маршала: Петр Вольдерс из Риги, Ганс Карл Бемер из Пирны в Мейссенской земле.

Слуга секретаря и дискантист: Матвей Гебнер из Прибора в Моравии; Мартин Ларсон из Вестероса в Швеции.

Слуги шталмейстера: Иоахим Бингер из Брилля в Мекленбурге и Ганс Линау из Мекленбурга.

Слуга камергера Альбрехт Зудоцкий из Олиты в Литве.

Слуга доктора Христоф Бухнер из Крейссена в Тюрингии.

Слуга гофмейстера Михаил Полль из Виттштока в Мархии.

Слуга господина Имгоффа Николай Фохт из Нейбруннена в Кобургской земле.

Слуга Фомы Мельвиля Питер Девис из Эбердина в Шотландии.

Походного проповедника слуга Аксель Кэг из города Або в Финляндии.

За ними:

Георг Вильгельм фон Финкенбринк из города Ми-тавы, в Курляндии, русский толмач.

Мартин Альбрехт, по рождению татарин-узбек, турецкий переводчик, которого продали Московиту.

Георгий Иванов-сын, и Марк Филиров-сын, оба армяне, толмачи с персидского.

Еще:

Мальчики при хранителях серебра: Христоф Кольб из Страсбурга и Гердт Кроссе из города Граве в Нидерландах.

Мальчик при трубачах Ивен Бартельсен из Шлезвига.

Мальчик при музыкантах Иост Адриан из Ревеля.

Мальчик погребщика Христофор Пудт из Гамбурга.

Мальчик мундшенка Войтешок Красовский из Салокова в Польше.

Конюший мальчик Ганс Пуденберг из Вольгаста в Померании.

Мальчик при собаках Иоганн Янсон, голландец.

Шкиперы и боцманы, отправившиеся в Персию:

Михаил Кордес из города Любека, шкипер.

Корнилий Клаус Клютинг из Вордена в Голландии, шкипер.

Юрьен Стеффенс, главный боцман, из Любека.

Генрих Гарте, младший боцман, из Штаде.

Альбрехт Штюк, пушкарь, из Гамбурга.

Петр Виттенкамп, боцман, из Гамбурга.

Матвей Мансон, боцман и парусник, родом из Швеции.

Петр Веде, Клаус Клауссен, Вильгельм Румп — боцманы из Любека.

Корнелий Иостен, корабельный плотник, из Смо-ланда в Швеции.

Михаил Глек, юнга из Любека.

Все эти лица частью поехали с нами из Германии, частью присоединились к нам на пути. К ним мы прибавили еще в Москве тридцать великокняжеских солдат и офицеров с четырьмя русскими слугами. Таким образом, вместе с господами послами, это путешествие в Персию совершили сто двадцать шесть человек».

Бывали, конечно, посольства внешне более скромные. Однако за видимой простотой, даже заурядностью, порой могла скрываться грандиозность поставленной цели. К примеру, когда Антоний Поссевино ездил в Москву к Ивану Грозному на полвека раньше Олеария, в 1581-1582 годах, послом папы римского со сложной миссией «введения в Московию католической религии», он отчетливо понимал:

«Дело введения в Московию католической веры будет очень трудным. Тому, на кого падет выбор исправлять посольство, необходимо обратить внимание на три обстоятельства. Надо, во-первых, чтобы посольство учреждалось самым чистосердечным образом во славу Божью; во-вторых, чтобы было отправлено в подходящий момент; и в-третьих, чтобы во главе его был человек, внутренние достоинства и непоколебимая добродетель которого преобладала над каким бы то ни было внешним блеском и знатностью. Кроме того, важно, чтобы посольство, направляющееся к московитам, не доставило законного повода к подозрению народам, через землю которых посольство проезжает, да и самим московитам.

Кого следует отправлять в путь вместе с послами?

Посылать следует немногих, иначе потребуется много ненужных расходов, и посольство будет привлекать к себе внимание, а это может дать наиболее подозрительным людям случай помешать его осуществлению. Напротив, если их окажется много, из этого последует больше блеска и шума, чем пользы для дела. Вот что можно наблюдать почти ежедневно: посольства выдают себя, по-видимому, внешним видом, а для недоброжелательных людей открывается дорога разрушать все самое хорошее и заранее враждебно настраивать государей, к которым направляется посольство, разными вымыслами и хитростью.

Для начала достаточно будет пяти человек, но если прибавить кучеров и переводчиков, их окажется больше. Поэтому я не стал бы возражать, если бы из Рима выехали впятером с еще меньшим числом слуг.

Однако когда посольство достигнет Польши или Вильны, необходимо будет присоединить к нему также и несколько человек оттуда. Без сомнения, там можно будет найти людей, более приспособленных к перенесению непогоды, более выносливых к трудностям пути, лучше знающих дороги, им не нужно будет много платить, и со свежими силами они принесут больше пользы в трудный момент.

Пусть лучше будет два переводчика, а не один, чтобы в случае болезни или смерти одного из них (как это случилось у меня, когда мой самый любимый переводчик Андреас умер в самый важный момент переговоров[16]), не полагаться на переводчиков московского князя, так как это влечет за собой много неудобств. Даже если они оба будут здоровы, они принесут немало пользы, наблюдая за событиями, выведывая чужие мысли, излагая русские письменные документы, проверяя и соблюдая взаимную правдивость и верность перевода. Нужно самым тщательным образом проверить, какую веру исповедуют русские переводчики и насколько они добросовестны в светских делах. Когда я говорю о добросовестности, я хочу, чтобы под этим понимали, насколько может доверять им посол. Что касается религии, нужно, чтобы на них не опирались больше положенного. Если они не будут подданными польского короля, с ними труднее будет иметь дело. Если же они будут опутаны русской схизмой, может возникнуть сомнение, не откроют ли они того, о чем нужно молчать, и не истолкуют ли превратно из верности к своему государю то, о чем следует докладывать. Я говорю обо всем этом, основываясь на собственном опыте.

Случается, — и это принято в Литве и России, — что путешествующие туда и обратно занимаются обменом товаров. Поэтому следует очень опасаться, как бы при этом переводчики из-за жажды наживы не стали заниматься больше торговлей с иноземцами, чем принимать участие в ведении переговоров. Какой от этого может произойти ущерб, особенно когда речь идет о делах религии, поймет всякий, достаточно дальновидный человек.

Если переводчик будет славянином или богемцем, он, конечно, вначале не сразу овладеет всем русским языком, но, если пробудет здесь более продолжительное время, он очень приблизится к его пониманию. Это пришло на практике к одному из наших спутников — славянину и двум другим, знавшим богемский язык[17]. Они, конечно, будут более приятны московитам, нежели подданные польского короля, к которым они относятся с естественной подозрительностью. Что касается московских переводчиков, то едва ли на них можно положиться (если только кто-нибудь из них не окажется католиком), и менее всего, если им поручить перевести на их язык что-нибудь, касающееся религии. Даже если они и могли бы это сделать, они не осмелятся из-за страха перед своим государем. Если же не будет хватать и русских переводчиков, нужно предпочесть, — что очень важно! — людей из той части России, которая принадлежит польскому королю.

Но какой бы национальности ни были переводчики и другие члены посольства, нужно отдать предпочтение людям пожилого возраста. Это придаст больший вес послу, в их лице он будет иметь людей, менее склонных к обману, и пресечет также повод к брани и дурным поступкам. А именно этого нужно особенно опасаться, снаряжая любое посольство. Конечно, кроме переводчиков пусть посол возьмет с собой и священника. Если он будет знать русский язык, его можно будет использовать и как переводчика. Если же невозможно найти такого, пусть его добродетелью будет умение подавать пример делом, а не на словах. Он должен узнать, что входит в его обязанности и прилагать старания, чтобы все возможно чаще принимали святое причастие. Что же касается защиты католической веры против русских, он должен изучить это в пути и обучить остальных, наиболее способных.

Пусть также посол вместе со священником везет с собой книги о религии, которые они смогут читать в дороге и которые смогут оставить в Московии или на ее границах, когда будут возвращаться.

Вот эти книги:

Труд Святого Фомы против заблуждений греков.

Книга Льва IX.

Письмо против греков Святого Ансельма о нисхождении Святого Духа.

Ответ папы Николая I на возражения греков.

Умберто Ценоманский, аббат Белого леса, который впоследствии был кардиналом и легатом Льва IX в Константинополе.

Сочинение о Флорентийском соборе Иоанна Тур-рекремата.

Геннадий Схоларий, константинопольский патриарх: о нисхождении Святого Духа, о причастии на опресноках или на квасном хлебе, о чистилище, о блаженстве святых, о главенстве папы.

Краковский каноник Сакран конца прошлого века, со знанием дела тщательно описавший заблуждения русских.

Сандерс: о единоначалии в католической церкви.

Франциск Туррианский: сочинение против Андрея Фреюбия в 6-й и 7-й главах 2-й книги.

Петр Скарга, член нашего Общества, как и Франциск Туррианский, написал книгу на польском языке о схизме. Если какие-нибудь примеры из этой книги будут использованы в Московии, это принесет свою пользу.

Наряду с заботой о книгах, которые я перечислил, пусть священник старается использовать малейшую возможность совершать службу на походном алтаре и отпускать грехи.

Пусть также он везет с собой елей и металлические сосуды для совершения таинств, а также одежду и покрывала для богослужения, тонкие богатые шелковые ткани, которыми он мог бы украсить алтарь. Все это занимает немного места и, выставленное на обозрение, приводит людей в изумление и располагает к католическим обрядам.

Пусть при священнике будет и врач, который окажется тем полезнее, если будет знать славянский, русский или богемский язык. Вообще же он будет в высшей степени необходим послу и его свите, если кто-нибудь заболеет. Ведь разница в климате, принятое у них питье — мед с водой, климат, отличающийся от нашего, утомительный путь изнуряют людей, как бы здоровы они ни были. На протяжении всего пути никто не сможет оказать им помощи, если только не у великого князя московского. Но и он, если кто-нибудь находится даже при смерти, не позволяет никому из своих врачей навестить больного. Если же один раз и позволит, едва ли когда-нибудь даст разрешение на вторичное посещение. Поэтому лекарства, которыми врач будет пользоваться по своему усмотрению, пусть везет с собой. А если врач будет опытен и благочестив, он окажет немалую помощь святому делу. Будто бы занятый другим делом, он сможет кстати рассказать еретикам и схизматикам о вечном спасении.

Лучше не брать с собой купцов, которые иногда напрашиваются в попутчики, чтобы московиты поняли, что нам нужны они, а не их имущество. Таким образом, Господь легче исполнит добрую волю посла и уничтожит поводы к раздорам и убийствам, которые часто их сопровождают. Я не говорю уже о том, что подобные люди едва ли могут быть католиками или людьми, надежными в светских делах.

Смоленск

Если говорить о надежном сопровождении, этого не трудно добиться от короля на границе польского королевства и в Московии. Если путь будет лежать через Ливонию, нужно останавливаться в Дерпте и Новгородке (это последняя крепость Ливонии) до тех пор, пока приставы не привезут из Новгорода или Пскова охранных грамот и пока путь не будет достаточно безопасен от казаков. Если же принять решение ехать другим путем, то нужно задержаться в Орше, откуда большая часть послов обычно направляется в Смоленск, и ждать, пока смоленскому воеводе не станет известно, что послы прибыли к московским границам, иначе среди дремучих лесов можно оказаться добычей казаков, что произошло с нами, создав величайшую опасность».

Надо отдать должное Поссевино, — подумал Барон, — никто лучше и подробнее него не описал, какие следует вести подарки к московскому государю, и даже во что следует одеваться иностранцам в Московии и, главное — почему:

«Какие письма и подарки нужно посылать для московского князя?

Полезно сохранить то же обращение, что было в последнем письме вашего святейшества к московскому князю. Оно было запечатано золотой печатью, хотя я не знаю, всегда ли это необходимо. Из тех писем, которые он писал вашему святейшеству и другим государям, можно извлечь повод для составления новых писем и снаряжения посольства, если когда-нибудь представится случай.

Недостаточно называть в письмах посла «возлюбленным сыном», необходимо приписать, какого ранга этот посол («большой», как они говорят, то есть чрезвычайный).

Подарки, посылаемые этому государю, должны быть достойны такого правителя. Посылаются они или от имени апостольского престола, или того, кто направляет посла. Некоторые дары также могут преподноситься от имени самого посла. Уже с древнейших времен московский князь и другие восточные правители считают, что им наносят обиду, если не присылают подарков. Но, как мы говорили, тому, кто уезжает от них, они часто преподносят подарки еще большей ценности.

По поручению вашего святейшества мы передали московскому князю очень дорогой хрустальный крест-распятие вместе с частью древа Святого Креста, на нем со всем искусством изображается страдание Христа; кубок из того же материала, с исключительным мастерством отделанный золотом, также четки из драгоценных камней и золота, затем труды Флорентийского собора, изданные на греческом языке в виде очень красивой книги, и другие предметы благочестия немалой цены. Все это понравилось государю. Следовательно, будут одобрены и охотно приняты: вещи такого же рода, некоторые большие сосуды из серебра с отделкой золотом, в которые в Германии вкладывается больше труда, чем материала, также шелковые ткани, затканные золотом со своеобразным большим искусством, святые иконы, украшенные драгоценными камнями и жемчугом, на которых не должно быть изображения обнаженного тела, с надписью, сделанной греческими буквами, чтобы было ясно, что изображает эта икона.

Какой одеждой и вещами должны пользоваться посол и его свита и как они должны вести себя при определенных обстоятельствах?

Если посол — лицо духовное, то чем меньше в его одежде будет роскоши и украшений, тем большим почетом будет он пользоваться. Так как епископы у московитов выбираются из числа монахов, которые постоянно воздерживаются от мяса, хранят целомудрие и, сохраняя облик бедности, одеваются в почти монашескую одежду до пят, они чрезвычайно укрепились бы в своей схизме, если бы заметили, что кто-нибудь из нас одевается больше для внешнего блеска, чем из соображений религиозности.

Мы носили четырехугольную шляпу большего размера, чем их остроконечные или маленькие круглые шляпы или другие в этом же роде. Они, помимо того, что защищают от дождя, холода или солнца, придают какой-то светский вид, и, по-видимому, сами по себе показывают, что они не являются признаком духовного лица.

Московиты очень бранят короткую итальянскую, французскую, испанскую и германскую одежду, потому что она оставляет открытыми те части тела, которые следует скрывать более всего. Сами же они, следуя обычаю всего Востока, одеваются для степенности в два или три платья почти до пят. Рукава они носят довольно длинные, так что рук даже и не видно, когда они что-нибудь делают. Поэтому те, которые отправляются туда, пусть оденутся в одежду подлиннее, в такую, какую носят поляки и греки. Это удобно и в смысле расходов, и в дороге, и для тела. Я бы сказал, она заменяет дорожный плащ.

Начиная с Польши, посол нигде на постоялых дворах не найдет ни покрывал, ни подстилок, если не привезет с собой. Поэтому ему крайне необходима такая постель, которую можно расстилать, а закрываться со всех сторон можно будет мехом или тканью, на которой он будет спать, чтобы меньше страдать от сажи, которая даже и в лучших спальнях в Московии и Литве попадает в глаза спящему, или защищаться от острого жала комаров, которые в противоположность другим насекомым летают в темноте и прокусывают легкую ткань. Пусть у него будет и палатка, которую можно было бы разбить среди поля, когда нет никакого убежища. А если привезти куски простой черной ткани, которыми можно разделить спальню на несколько частей, это очень поможет послу сохранить благопристойность. Я даже не могу выразить это словами, потому что в одном и том же теплом помещении, где живет вся семья, зимой помещаются все, особенно в Польше и Литве, там же до большей части находится и скот.

Зимний ночной лагерь голландского посольства. Рис. Н. Витсена

Если кто-нибудь повезет с собой для своей свиты сукно и шелк, что в Литве, по тамошнему обычаю, идет на платье, он провезет их легко, да и портятся они меньше.

Если они будут носить кресты на шее — а в Московии все носят их под рубашкой, — нужно остерегаться, чтобы они не свисали с груди на живот. Московиты считают самым большим позором, если Святой крест свисает ниже пояса. Мало того, если они увидят, что четки со вделанными в них крестами свисают с пояса, то, по их мнению, это величайшее оскорбление святыни, так как они прикреплены на позорном месте.

Они считают недопустимым класть святые иконы вместе с другими мирскими вещами или одеждой, чистить и вытирать их, поплевав на них, топтаться на одном месте, ходить с открытой грудью, шагать нескладной и необычной походкой, особенно, если идут к государю».

Советам Поссевино уже сто лет, — размышлял Барон, перелистывая его книгу, однако они универсальны. Количество членов посольства, вид подарков, пышность или умеренность зависят от сиюминутных условий, но никому не следует забывать золотой завет посла апостольского престола:

«Избегать ненужных осложнений и стараться с наименьшими усилиями достичь наибольших целей».

Дорожники

В Москву можно было добраться двумя способами: по суше и по воде. Первый путь, целиком сухопутный, которым чаще всего ездили иностранные путешественники, шел из Западной Европы к русским напрямик — с запада на восток. Этот путь был надежен, привычен для сухопутных наций, небыстр. В дороге подстерегали привычные опасности: разбойники и грабители, дикие звери, самыми страшными из которых были волки, болезни. Путешествующим надо было знать не просто направление, в котором им предстояло добираться до Московии. Перед тем, как отправиться в дорогу, следовало хотя бы примерно представлять общий, более или менее точный, расчет пути.

Цены не было сведениям о местах ночлега, о том, где можно без особого труда добыть еду для людей и корм для лошадей, где живут богатые и гостеприимные хозяева имений, которые не только дадут приют, но снабдят припасами в дальнейший путь и предоставят опытных проводников до следующей большой остановки. Такие описания — итинерарии — издавна составляли купцы, которым дорожные руководства были жизненно необходимы. Сухопутным западным путем добирался в Москву Герберштейн и подарил следующим за ним путникам самые точные, самые подробные и самые красочные описания дороги в Московию. Путь из имперского города Хагенау через Аугсбург и далее до Москвы он изобразил с точностью самой лучшей карты.

Итинерарии — или, если сказать по-русски, дорожники — Герберштейна были двух видов: один краткий, где указывались только названия городов, деревень, хуторов и даты пребывания в каждом месте. Вообще-то в дорожниках с древнеримских времен было принято указывать расстояния между двумя пунктами, но Герберштейн создал бессмертный афоризм о русской земле:

«Дороги в тех краях измеряются не беретами или милями, а днями пути».

Другой итинерарии Герберштейна был подробный, классической формы, с подробным описанием особенностей многих отрезков дороги, с обозначением расстояний.

Карта Московии Антония Дженкинсона, 1562 г.

Барон читал итинерарии с увлечением. Почти двести лет по пути, что описал Герберштейн, взад и вперед одно за другим проезжали посольства, и за названием каждого города, каждой переправы вставали воспоминания.

* * *

Итинерарии Герберштейна

Декабрь 1516 — апрель 1518 года

Имперские земли

Хагенау — 14 декабря 1516 года, Раштат, Этлинген, Пфорцах, Эслинген, Геппинген, Гайслинген, Ульм, Гюнцбург, Пургау, Аугсбург (выезд 27 декабря), Фридберг, Индерсдорф — 28 декабря, Фрайзинг — 28 декабря, Ландсхут — 30 декабря, Гангкофен — 31 декабря, Пфарркирхен — 1 января 1517 года, Шердинг — 2 января, Линц — 6 января, переправа через Дунай — 12 января, Гальнойкирхен, Прегартен, Пир-пах — 13 января, Кенигсвизен — 14 января, Арбесбах.

Австрийское эрцгерцогство

Раппотенштейн — 15 января, Цветль — 16 января, Растенфельд, Хорн 17 января, Рец — 18 января.

Чешское королевство, Моравское маркграфство Зноймо — 19 января, Вольферниц — 24 января, Брно — 25 января, Оломоуц — 30 января, Липник.

Силезия

Острава, Фрейштат — 2 февраля, Струмен, Пщи-на — 3 февраля.

Корона Польская Освенцим, Липовец, Краков — выезд 11 февраля, Прошовице, Вис-лице — 12 февраля, Шидлув — 13 февраля, Опатув — 14 февраля, Завихост — 15 февраля, Ужендув — 16 февраля, Люблин — 17 февраля, Коцко — 18 февраля, Мендзыжец.

Великое княжество Литовское

Мельник — 21 февраля, Вельск — 22 февраля, Нарев — 23-24 февраля, Крынки — первый День Великого поста,

Герб Великого княжества литовского

Гродно — 26-27 февраля, Прелая — 1 марта, Валькининкай — 2 марта, Руднинкай — 3 марта, Вильнюс — 4-14 марта, Немянчине, Швенчяны — 15 марта, Дис-най — 16 марта, Дрисвяты — 17 марта, Браслав — 18 марта, Дедина — 19 марта, Дрисса — 20 марта, Вята, Допороски, Полоцк, Горспля — 24 марта, Миленки — 25 марта, Нища — 26 марта.

Русское государство

Квадассен — 27 марта, Горсула — 28 марта, Опочка, Воронеч — 30 марта, Выбор — 31 марта, Володимерец, Брод, Порхов — 1 апреля, Опока, Райцы, Деревяница, Сутоки, Великий Новгород — 4 апреля, Бронница, Зайцеве — 8 апреля, Крестцы, Яжелбицы — 10 апреля, Хотилово, Волочек — 12 апреля, Выдропужск, Торжок, Осуга, Медное, река Волга — 14 апреля, монастырь Святого Ильи, Городня — 15 апреля, Шоша, Шорново, Клин — 16 апреля, Черная грязь — 17 апреля, Москва — 18 апреля.

Торжок. Немецкая гравюра, XVII в.

* * *

Это был простой итинерарий. Отложив его в сторону, Барон взялся за подробнейшее, исчерпывающее описание дороги из Хагенау в Москву, позже помещенное Герберштейном в «Известиях о делах Московитских» и в своей «Автобиографии», список которой раздобыл предприимчивый секретарь. Там перечень мест для ночлега был дан вплоть до отдельно стоящего крестьянского дома, а в виде коротких занимательных рассказов Герберштейн предлагал мудрые советы будущим путешественникам:

«В 1516 году цесарь Максимилиан отправил своих послов к князю московскому Василию для заключения мира между ним и королем польским. Исполнение этой обязанности было возложено на меня. Получив распоряжение от цесаря в эльзасском городе Хагенау, я отправился в путь.

Сперва я переправился через Рейн и, проехав через владения маркграфов баденских и города Раш-татт (одна миля), Этлинген (две мили) и Пфорцах (еще две мили), прибыл в герцогство Вюртембергское, в Конштат, затем в имперский город Эслинген (одна миля), расположенный на Неккаре, а оттуда в Геппинген и Гайслинген (две мили).

Затем, перебравшись через Дунай в Ульме, я через Гюнцбург и город Пургау, от которого и ведет название маркграфство Пургауское, достиг Аугсбурга, на реке Лехе. Покинув Аугсбург в декабре 1516 года, мы проехали за Лехом через города и городки Баварии: Фридберг (одна миля); Индерсдорф, 28 декабря (четыре мили); Фрайзинг, 29 декабря (четыре мили), то есть фрайзингенское епископство на реке Ампер; Ландсхут на реке Изаре, 30 декабря (четыре мили); Генгкофен, 31 декабря (четыре мили), Пфарркирхен, 1 января (три мили) и Шердинг-на-Инне.

Переправившись через Инн и держась берега Дуная, мы добрались до Австрии выше Эннса, то есть до Верхней Австрии, 2 января (четыре мили); попали в Энгельхартсцелль 3 января; а 5 января (четыре мили) вниз по Дунаю до Ашаха.

Въехав 6 января (три мили) в столицу этой земли город Линц, расположенный на берегу Дуная, и переправившись по устроенному там через Дунай мосту, мы проехали 12 января через города Гальнойкирхен (одна миля), Прегартен (еще одна миля), Пирпах, 13 января (две мили), Кенигсвизен, 14 января (одна миля), Арбесбах (две мили) и Раппоттенштайн. 15 января прибыли в эрцгерцогство Австрийское, а именно в города Светлую Долину, именуемую обычно Цветль. 16 января (одна миля); потом три мили до Растенфельд (одна миля), Хорн, 17 января и Рец, 18 января (пять миль).

Затем прямой дорогой за рекой Дие, которая на большом протяжении отделяет Австрию от Моравии, мы 19 января через две мили достигли моравского города Зноймо.

Из Зноймо я отправился в Вольферниц, 24 января (три мили), Брно, 25 января (три мили); между ними близ Прелас протекает река Йиглава. Оттуда в Вишков, по-моравски Вишова, три мили. Здесь, в Вишкове, я, сознаюсь, совершил глупость: заставил своего кузена Георга Раумшюссля слишком много выпить. Посол герцогини барийской, старый честный священник, ехавший со мной, имел обыкновение: если в гостинице ему попадалось на глаза что-либо особо замечательное или что-нибудь приходило в голову, то об этом он записывал афоризмы на стене. В тот раз он написал:

— Держи себя таким, каким ты хочешь, чтобы тебя считали.

Тогда я на него рассердился, но потом понял, что он был прав, а я не прав. Я поблагодарил его за это от всего сердца, да и поныне благодарен.

28 января (две мили) до Простеева и две мили до Оломоуца, лежащего на реке Мораве; эти три города: Зноймо, Брно и Оломоуц — первые в Моравском маркграфстве. Оттуда Липник, 30 января; через Бистршице я ехал три мили по лесу и довольно высоким горам, потом еще три мили до Границе по-моравски, а по-немецки Вайссенкирхен (полторы мили); Йичин, по-немецки Тицайн (еще полторы мили), в долине протекает река Бечва.

Острава, по-немецки город Остра (четыре мили), городок, принадлежащий епископам оломоуцким. Здесь переправились мы через реку, по-немецки называемую так же, как и город, а по-моравски Остравицу, омывающую город и отделяющую Силезию от Моравии.

Как только переедешь мост, ты уже в Силезии. Затем в Силезии, 2 февраля (одна миля) до города герцогов цешинских Фрыштат, расположенный на реке Ольше.

Струмень, по-немецки Шварцвассер (две мили);

Пщина, по-немецки княжество Плес, 3 февраля (еще три мили); замок и городок; на расстоянии двух миль от него мост через Вислу, которая берет начало неподалеку от Цешина в горах Силезии. Все, что по сю сторону моста, принадлежит Чехии, а по ту сторону — хотя и тоже Силезия, но принадлежит уже королевству Польскому.

От моста через Вислу начинаются владения польские, и до княжества Освенцим, по-немецки Аушвиц, где река Сола впадает в Вислу, одна миля пути.

За Освенцимом мы переезжаем по мосту снова через Вислу и, сделав восемь миль, прибываем в столицу Польского королевства Краков; здесь мы поставили наши возки на полозья.

Краков — столица Польши; область вокруг него называется Малой Польшей; столица в Великой Польше — Познань.

Нам пришлось пересесть в сани. Бывший с нами итальянец послушался совета, что можно просто поставить возок на сани, как это делают. Я же оставил свой возок и перебрался в санки, снабдив их верхом, как у возка. Итальянский слуга, ни разу в жизни не правивший санями, дважды перевернул своего господина, не успев и выехать из города. Под городом я нашел его в большом смятении. Он сказал:

— Я уже упал дважды, что же будет со мной в течение ста двадцати миль?

Я взял его к себе в сани, и с Божьей помощью мы двинулись. Я нанял польского возницу с двумя лошадьми до самой Вильны всего лишь за восемь рейнских гульденов, а также за стол и корм для лошадей.

11 февраля мы выехали из Кракова.

На дальнейшем пути от Кракова:

Прошовице (четыре мили); Вислице (шесть миль), 12 февраля; Шидлув (пять миль), 13 февраля; Опатув (шесть миль), 14 февраля; Завихост (четыре мили), 15 февраля; здесь мы снова на лодках переправились через реку Вислу и оставили ее слева;

Ужендув (пять миль), 17 февраля;

Люблин (семь миль). Это воеводство и укрепленный стенами город. В этом месте в известное урочное время года, несколько раз в год устраивается знаменитая большая ярмарка, на которую стекается народ с разных стран света: московиты, литовцы, татары, ливонцы, пруссы, русские, немцы, венгры, армяне, турки, валахи и евреи.

Одежда русских и татар, XVII в.: московский вельможа, знатный московит, воин-московит, воин-татарин

Коцк (восемь миль), 18 февраля; 20-го — переправа через реку Вепш, которая течет на север.

Мендзыжец (восемь миль). Проехав две мили до маленькой речушки, достигаем границы Польши.

Литовский город Мельник, замок и несколько домов; 21 февраля, на реке Буге (шесть миль).

Бельск, замок и обнесенное стенами местечко; 22 февраля (восемь миль).

Нарев, обнесенное стенами местечко; 23 февраля (четыре мили). Здесь река того же имени вытекает, как и Буг, из некоего озера и болот и устремляется на север.

Из Нарева, 24 февраля, надо ехать восемь миль лесом, вдоль дороги — ни одного дома, за ним — город Крынки.

Затем в Гродно, 26 февраля (шесть миль). Тамошнее княжество довольно плодородно, если принимать во внимание природу той страны.

Валькининкай, 2 марта (пять миль);

Руднинкай, 3 марта (четыре мили);

Вильна, 4 марта (также четыре мили).

Перед Вильной же, примерно за милю нас ожидали посланный литовским королевским наместником специальный чиновник, а также множество придворных, встретивших меня изысканным приветствием.

Меня посадили в большие сани, то есть обширную повозку, устланную подушками, коврами, расшитыми золотом, и украшенные бархатом и шелком, запряженные прекрасными жеребцами; посол герцогини тоже сидел в санях напротив меня. При этом с того и другого бока от меня, на полозьях, держа санки, стояло множество знатных людей, королевских слуг, служивших мне, как будто ехал сам король.

Вильна, столица Великого княжества Литовского, расположена между небольшими горами или холмами, в том, месте, где соединяются реки Вилия и Вильна и впадают в Неман, то есть Кроной. Городские стены возведены недавно; там царит большое оживление.

Я недолго пробыл в этом городе и оставил здесь своего спутника Хрисостома, который тяжело переносил местную пищу, питье и даже воздух. Он жаловался на желудок и говорил, что ему придется прибегнуть к моему лекарству, сознавшись, что оно ему весьма помогает: пить вермут, по поводу которого он много ворчал в дороге.

Я выехал из Вильны 14 марта, причем выбрал не одну из обычных дорог, одна из которых ведет в Москву через Смоленск, а другая — через Ливонию, но поехал прямо посредине между ними и через четыре мили прибыл в Неменчине, а оттуда через восемь миль и переправившись через реку Жеймене — в Швенчяны, 15 марта.

На следующий день, 16 марта, я через шесть миль приехал в Диснай, где есть озеро того же названия, и через четыре мили в Дрисвяты, куда прибыл 17 марта, где вернулся ко мне московский посол, которого я оставил в Гродно.

В четырех милях далее находится Браслав, 18 марта, при озере Навер, простирающемся в длину на милю.

19 марта, проехав еще пять миль, мы достигли Дедины и реки Двины, которую ливонцы — а она протекает через их владения — называют Дуною; некоторые утверждают, что по-латыни это Турант, а согласно другим — Рубон.

Затем 20 марта мы поспешно направились в Дриссу (семь миль), и под городом Вята снова выехали на Двину. По ней, скованной льдом, мы ехали шестнадцать миль вверх по реке по обычаю того народа и нам встретились две наезженные дороги. Недоумевая, которую из них избрать, я сразу же послал слугу на разведку в крестьянский дом, расположенный на берегу. Но так как около полудня лед стал сильно таять, то гонец возле берега провалился сквозь подтаявший подломившийся лед; мы вытащили его с большим трудом. Случилось также, что в одном месте лед на реке с обеих сторон совершенно растаял и исчез, а оставалась только та часть его, которая затвердела от непрерывной езды, шириной никак не больше того, чем захватывали полозья наших повозок. По ней мы переехали не без сильного страха и опасности, будто по мосту длиной около четырех-пяти шагов. Наш страх усиливался из-за всеобщей молвы, что-де незадолго перед тем шестьсот московитских разбойников все до одного потонули во время перехода через эту самую реку, покрытую льдом.

21 марта от Дриссы через шесть миль мы попали в Допороски, а оттуда 22 марта через шесть миль — в княжество Полоцкое, называемое у них воеводством и лежащее на реке Двине, которую ныне называют Рубоном. Это крепость и город при речке Полота; по местному обычаю, все построено из дерева; здесь нам был оказан почетный прием при огромном стечении встречавшего нас народу; нам было предложено великолепное угощение, а под конец нас проводили до ближайшей остановки. В Полоцке я был до 24 марта. Прибыл туда 21 марта. От Полоцка до Великих Лук тридцать шесть миль, до Опочки — двадцать шесть миль.

Это граница с московитами. Меня весьма почтительно встретили и проводили. Однако я задержался на один день, так как, едучи из Вильны, я к ночи не раз оказывался на пустом постоялом дворе, да и дорога плоха: до этого места пятьдесят миль, причем приходится объезжать много озер и болот, а сверх того, пространные леса и тому подобное. Хотя через некоторые леса меня и провожали, но потом проводники оставили меня. Мы выбрались на поляну, где ветром намело много снегу, по которому прошлись кони или какая-то другая скотина и люди, растоптали и избороздили снег. Сделалась ночь. Тут уже было не разобрать, кто господин, а кто слуга: каждый был занят самим собой, падая кто здесь, кто там, переворачиваясь со своим конем и санями. У меня был кучер-немец, — он правил тяжелыми санями. Оказавшись в таком отчаянном положении, он сказал, что не погрешил ни разу против кого-либо из своих господ, но тут сбежал бы, если бы только знал куда. Добравшись до каких-то заброшенных домов, мы хотя и развели большой огонь, но было у нас только то, что мы захватили с собой.

Между Вильной и Полоцком очень много озер, частые болота и неизмеримо длинные леса, простирающиеся на пятьдесят немецких миль, так что все время приходится ехать кружным путем, а не прямо, а то, как уверяют, не было бы так далеко.

Дальнейший путь близ границ королевства отнюдь не безопасен вследствие частых набегов с той и с другой стороны; постоялые дворы либо заброшены, либо вообще отсутствуют. Через большие болота и леса мы прибыли, наконец, через восемь миль после Полоцка, 24 марта, к пастушеским хижинам Горспля и оттуда через четыре мили в Миленки, в дом рыбака, 25 марта.

Кроме неудобства с гостиницами еще и сама дорога была трудна: нам приходилось ехать по таявшему снегу и льду между озерами и болотами, пока мы не прибыли 26 марта в город Ниша, расположенный у одноименного с ним озера, а через четыре мили оттуда 27 марта — в Квадасен. В этом месте мы с великим страхом и опасностью переправились через какое-то озеро, в котором поверх льда стояла вода на одну пядь, и через три мили добрались до крестьянской хижины. Сюда было доставлено продовольствие из владений московита. Заметить и различить в тех местах границы и разузнать о границах владений того и другого государя между Полоцком и теми местами мне не удалось. В этих краях народ признает обоих государей.

Переправившись через две реки, Великую, истоки которой неподалеку, и Остерница, и сделав еще две мили, мы прибыли 29 марта к городу Опочке с деревянной крепостью, стоящей на высоком островерхом, как конус, холме. Под ним — большое количество домов; они называют это городом. Здесь я позавтракал и, начиная от этих мест, уже был снабжаем всем необходимым. Здесь я впервые видел лежащий на воде мост, по которому лошади переправляются по большей части по колено в воде.

Затем 30 марта в восьми милях находится город и крепость Воронеч, расположенный на реке Сороти, которая, приняв в себя реку Воронеч, в полумиле ниже города впадает в реку Великую.

Выбор, 31 марта (пять миль).

Володимерец, город с укреплением (три с половиной мили).

Брод, крестьянское жилище (также три мили), а оттуда, через пять с половиной миль, настлав мост через реку Узу, которая впадает в Шелонь, 1 апреля мы прибыли в город Порхов с каменной крепостью, расположенный на реке Шелони, а через пять миль — в селение Опока на реке Шелони близ заброшенной крепости, под которым река Удоха впадает в Шелонь. Оттуда, переправившись через семь рек, также через пять миль — в селение Райцы, затем еще через пять миль в селение Деревяница. В полумиле ниже него река Пшогжа, приняв в себя реку Струпин, вливается в Шелонь. Через нее мы переправились на лодке; в нее впадают еще четыре реки, через которые мы переправлялись в тот день.

В пяти милях отсюда находится жилище крестьянина Сутоки, а через четыре мили мы наконец достигли 4 апреля Великого Новгорода, переправившись в тот день через десять речек.

Итак, от Полоцка до Новгорода мы переезжали через столько болот, озер и рек, что имена и число их не могут привести даже местные жители; тем более не может упомнить и описать их кто-либо другой.

В Новгороде я вздохнул немного свободнее и отдыхал там семь дней. Сам наместник в Вербное воскресенье пригласил меня к обеду, был весьма предупредителен и любезен и дал мне любезный совет отдохнуть там несколько дней и оставить там слуг и лошадей, а в Москву ехать на расставленных или, как они обычно выражаются, почтовых лошадях. Он обеспечил меня почтовыми лошадьми. Послушавшись его совета, я по выезде в первый день достиг сперва Бронницы (четыре мили), а затем весь тот день четыре мили ехал вдоль реки Меты, которая судоходна и берет начало из озера Замстинского.

Герб Великого Новгорода. «Титулярник», 1672 г.

В этот день, когда мы скакали по полю, на котором снег уже стаял, под моим молодым слугой, который вез мой гардероб, упала лошадь, так что вместе со слугой совершенно опрокинулась через голову, и, свернувшись колесом и упершись задними ногами, она очутилась сидящей на задних ногах, как собака; затем встала снова, так и не коснувшись земли боком, а потому не помяв слугу, распростертого под ней. С мальчишкой ничего не случилось: он вскочил и снова подбежал к лошади, хотя поначалу немного хромал. Все это я видел собственными глазами, хотя это прямо-таки невероятно.

Затем, 8 апреля, по прямой дороге шесть миль до Зайцева за рекой Ниша.

Крестцы (семь миль) за рекой Холова.

Оряд Яжелбицы при реке Полометь (семь миль). В этот день мы переправились через восемь рек и одно озеро, хотя и замерзшее, но наполненное водой поверх льда. В этот день была шестая смена лошадей.

Наконец в пятницу перед праздником Пасхи мы прибыли на почтовую станцию и переправились через три озера: первое — Валдай, которое простирается в ширину на одну милю, а в длину — на две, второе — Лютинец, не очень большое, третье — Едровское, при котором селение того же имени в восьми милях от Оряда, 10 апреля.

Право, путь наш в тот день, по этим озерам, еще замерзшим, но обильно переполненным водой от таявшего снега, был очень труден и опасен, хотя мы следовали наезженной дорогой и не осмеливались свернуть с большой проезжей дороги, как из-за глубокого снега, так и потому, что не было видно и следа какой-нибудь тропинки. Итак, совершив столь трудный и опасный путь, мы прибыли, проехав семь миль, в Хотилово, ниже которого переправились через две реки — Шлину и Цну в том месте, где они сливаются и впадают в реку Мету, и 11 апреля достигли Волочка. Там в день Пасхи, 12 апреля, мы отдохнули.

Затем, сделав семь миль и пересекши реку Тверцу, мы прибыли в довольно большой городок Выдропужск, расположенный на берегу Тверды, и спустившись оттуда вниз по реке на семь миль, достигли города Торжка, в двух милях ниже которого переправились на рыбачьей лодке через реку Шаногу и отдыхали один день в городке Осуге. Через реку Осугу мы переправились на плоту.

На следующий день, проплыв семь миль по реке Тверце, мы пристали к Медному. Отобедав здесь, мы опять сели на наше суденышко и через семь миль, 14 апреля, достигли славнейшей реки Волги, а также княжества Тверь. Некогда это было славное княжество, да и теперь тоже, но все принадлежит великому князю московскому.

Тверь. Немецкая гравюра, XVII в.

Там стояло несколько больших кораблей, на которых возят купеческие товары до моря, называемого московитами Хвалынским, по-латыни — Каспийским и Гирканским, и обратно.

Здесь мы взяли судно побольше, намереваясь из-за дурной дороги проплыть несколько миль. Но не проплыв и полумили по Волге, там, где река поворачивает направо, — потому-то мы и заметили это слишком поздно, — мы увидели, что в этом месте река замерзла и была заполнена обломками льда. С величайшим трудом, обливаясь потом, мы пристали в одном месте. Лед смерзся высокой кучей, и мы едва выбрались на берег. Оттуда сухим путем пешком добрались мы до крестьянского дома, там ждали, пока приведут несколько плохоньких крестьянских лошадей, и на них я с немногими сопровождающими прибыл к монастырю Святого Илии, куда с ближайшей почтовой станции доставили лошадей лучших и в большем числе.

Переменив здесь лошадей, мы добрались 15 апреля до городка Городни, расположенного на Волге, в трех милях от монастыря. Откуда прямо в Шошу — это весьма судоходная река (три мили);

Шорново, почтовую станцию (три мили), 16 апреля, городок Клин, расположенный на реке Януге (шесть миль);

Пешки, почтовую станцию (еще шесть миль).

17 апреля — Черную Грязь на реке того же имени (шесть миль), и наконец 18 апреля в Москву, три мили».

Леса, болота, комары

Летом по Московии лучше было не ездить, особенно в дожди, а весной и осенью дорога становилась почти непроезжей. Иосафат Барбаро, венецианский купец, выдававший себя за дипломата (или, как нередко приходилось слышать Барону от русских, дипломат, выдававший себя за купца: кто-де их, венецианцев, разберет!), живавший при дворе великого князя московского Василия II Васильевича Темного и в середине XV века не раз путешествовавший из Венеции и других стран Европы в Московию и обратно, со знанием дела писал:

«Летом там не отваживаются ездить слишком далеко по причине величайшей грязи и огромнейшего количества слепней, которые прилетают из многочисленных и обширнейших тамошних лесов, в большей части необитаемых».

Адам Олеарий, чей путь в Московию пролегал через Лифляндию и новгородские земли, в своих записках за 1634 год создал настоящую песнь ужаса:

«Посреди множества болотистых и лесистых местностей мы впервые имели сильнейшие неудобства и неприятности: днем — от больших мух и ос, накусавших большие волдыри на нас и наших лошадях, а ночью — от комаров, которых мы могли отгонять только дымом, неприятным для наших глаз и нашего сна.

Эти места представляются нездоровыми, ввиду пресного озера и многих расположенных кругом болот. При нас целых три недели тут было такое множество комаров, или огненных мух, которые летят кругом огня и сами себя сжигают, что не видно было с ладонь свободного от них воздуха и нельзя было ходить с открытым лицом, не испытывая неудобств. Ежегодно в это время гнуса встречается очень много. Мы испытывали массу тягот, вследствие беспрерывного леса и сырого кустарника, от комаров, мух и ос, так что мы из-за них ни днем, ни ночью не могли ехать или спать спокойно. Физиономии большинства наших людей, которые не береглись как следует, были так отделаны, точно у них была оспа. Гнуса этого в летнее время во всей Лифляндии и России несказанно много. Лифляндцы называют комаров «русскими душами». Умные путешественники должны раскрывать для защиты от комаров сетки или палатки, приготовленные из тонкого или особым способом сотканного, с мелкими дырочками, холста. Там, где они желают отдохнуть, они разбивают эти палатки и скрываются под ними. Крестьяне же и ямщики, у которых таких палаток нет, разводят большой огонь, усаживаются и ложатся к нему так близко, как только можно, и все-таки едва пользуются покоем».

Московское государство было преимущественно лесное. Приезжим иностранным путешественникам вообще вся страна казалась обширным лесом. В самом начале XVI века, опираясь на сведения, полученные в 1517 году, Герберштейн писал:

«Владения Московского государя простираются далеко на восток — до реки Иртыш, от устья которой до Китайского озера три месяца пути. Из Китайского озера, скрывающегося в густых лесах, берет начало река Обь. Сюда приходят черные люди и приносят на продажу разнообразные товары. Леса тянутся до области Лукоморье, жители которой каждый год точно в день, посвященный у русских Святому Георгию, 27-го ноября, умирают, а весной, 24-го апреля, оживают наподобие лягушек. Там, говорят, живут люди чудовищного вида: у одних из них, наподобие зверей, все тело обросло шерстью, у других песьи головы, у третьих вместо головы грудь, а глаза на груди, а еще есть люди с длинными руками и без ног. А в реках водится рыба с головой, глазами, носом, ртом, руками, ногами совершенно человеческого вида, но без всякого голоса; говорят, что как и прочие рыбы, она вкусная. Где конец этого леса, никто не знает».

Сорок лет спустя, в 1557 году, венецианский посол Марко Фоскарино, который посетил русскую землю по торговым делам, добавлял:

«Обширны пустыни и леса этой страны, значительная часть которой представляет собой равнину. Громадную часть Московии занимает страшный на вид Герцинский лес. Теперь он не так страшен, как в древние времена, о которых остались только рассказы. Хотя он сейчас уже не кажется густым от частых рощ и непроходимых урочищ, и стал реже вследствие многочисленных строений, расположенных по всем направлениям, он все же пугает. В нем живут лютые звери. Этот лес беспредельной величиной обманывает тех, кто из любознательности захотел бы найти его конец».

Охота на белок. Рис. А. Брандта, начало XVII в.

Пахота, сев и жатва. Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Мощь античного Герцинского леса, как называли Аристотель и Птоломей горные леса, покрывавшие Европу, могла дать иностранным путешественникам лишь отдаленное представление об истинных размерах леса Московитского. О нем было известно, что он тянется от Лифляндии до Гор Земного Пояса, которому в новые времена, в XVII веке, дали новое название: Урал-горы, и дальше до конца Земли. Там, за границами любой карты, жили дикие и страшные народы Гог и Магог, давным-давно запертые в крепости Александром Македонским. Если им удастся вырваться оттуда и напасть на христианский мир — настанет Страшный суд.

Правда, московитские леса, кое-где уже расчищенные под жилища и пашню, весною казались ярким зеленым садом, наполненным бесчисленным множеством певчих птиц. Но у путников под колесами повозок и копытами лошадей были только сырость и грязь, обилие воды, болота, мириады комаров и мошек. На подъезде к большим городам дороги нередко мостили деревом, но ездить от этого не становилось проще. В мягкой земле деревянные мостовые прогибались, выгибались, в них застревали колеса, лошадям то и дело грозила опасность повредить ноги. В лесах скрывались дикие звери. В лесах скрывались дурные люди, чьим промыслом был грабеж, а нередко и душегубство.

Зимний путь

Итак, когда бы ни отправиться в путь, на дороге все равно будут поджидать западни. Летом в грозу удар молнии мог прервать путешествие надолго, если не навсегда; весной караван остановят разливы вод, осенью — слякоть и раскисшие дороги; зимой не каждый конь унесет седока от стаи волков, и не всегда удастся отбиться от них факелами. Олеарий, правда, утверждал, что ему говорили, будто бы волков можно напугать просто — достаточно волочить за санями на длинной веревке дубину. Барон в этом сомневался, однако считал зиму наименьшим злом, а русский мороз благом.

Зимой, когда дорога покрывалась снегом, любые возки ставились на полозья. В Баварии, Швабии, австрийских землях, в Северной Европе, откуда бывали родом многие приезжавшие в Москву иностранцы, снега выпадало достаточно, и сани не были редкостью. И все же большинство путешественников XV-XVII веков приезжали в Московию из стран с мягким и теплым климатом. Их до глубины души поражали мороз, лед, снег. Многие видели их впервые. Венецианец Иосафат Барбаро писал в середине XV века: «Мороз там настолько силен, что замерзает река!» Многие ли жители Венеции могли ему поверить?

Нападение медведей на домашний скот. Рис. А. Брандта, XVII в.

Амброджо Контарини, который несколько месяцев пробыл при дворе Ивана III и которому довелось уезжать из Москвы в январе 1477 года, добавлял:

«Страна эта отличается невероятными морозами, так что людям приходится по девять месяцев в году сидеть дома. Правда, зимой приходится запасать продовольствие на лето; и вот ввиду больших снегов люди делают себе сани, которые тащит одна лошадь, перевозя таким образом любые грузы. Летом же там ужасная грязь из-за таяния снегов, и к тому же крайне трудно ездить по громадным лесам, где невозможно проложить хорошие дороги».

Венецианец Контарини до поездки в Московию из дальних стран бывал лишь в Персии и, вероятно, никогда не встречал саней. Он описывал их сложно:

«Сани представляют собой нечто вроде домика, который везет одна лошадь. Они употребляются только в зимнее время, и каждому следует иметь отдельную кибитку. Усаживаются в сани, укрывшись любым количеством одеял, и правят лошадью — и таким образом покрывают огромнейшие расстояния».

Что это за «большое расстояние», уточнил другой путешественник, Антоний Дженкинсон, английский дипломат и купец, побывавший в Москве в 1557-1558 годах:

«В зимнее время русские ездят на санях и в городе, и в деревне, так как дорога крепкая и гладкая от снега; все воды и реки замерзают, и одна лошадь, запряженная в сани, может провезти человека до четырехсот миль в три дня».

Езда в санях по зимней дороге

Восемьдесят лет спустя об удобствах езды в санях писал и Олеарий:

«Несмотря на сильные холода и обилие снега здесь хорошо путешествовать, и можно для езды пользоваться широкими русскими санями из луба или липовой коры. Некоторые из нас устраивали в санях войлочную подстилку, на которой ложились в длинных овчинных шубах, которые там можно очень дешево приобрести, а сверху покрывали сани войлочным или суконным одеялом: при такой обстановке мы находились в тепле и даже потели и спали в то время, как нас везли крестьяне.

Для езды очень удобны русские, правда, маленькие, но быстро бегущие лошади, которые привыкли, при одной кормежке, пробегать восемь, десять, иногда даже двенадцать миль. Впрочем, дороги в этих местах, как и повсеместно в России, не имеют особых повышений и понижений.

Поэтому можно весьма быстро совершить продолжительную поездку, притом весьма дешево. Крестьянин, ездящий по найму, за два-три или, самое большее, четыре рейхсталера везет целых пятьдесят немецких миль, так я однажды за такую плату проехал из Ревеля в Ригу — пятьдесят миль».

* * *

Еще через пятьдесят лет французский дипломат де ла Невилль во второй половине декабря, под самое Рождество, «торопился покончить с явными и тайными поручениями», чтобы поскорее выехать домой через Вильну и Варшаву. Барон знал Невилля лично и недолюбливал его за предвзятость. Невиллю мало что нравилось в Московском государстве, его недоброжелательные отзывы о русских были широко известны современникам и иногда вызывали дипломатические скандалы, нести последствия которых приходилось другим. Тем интереснее оказывались похвалы. Описывая русскую езду, Невилль отмечал:

«Причина моей спешки была в том, что зима является самым благоприятным временем для путешествий в Московии. В этой стране, самой низменной и, следовательно, самой заболоченной в Европе, летом можно сделать не более четырех-пяти лье в день. Иногда приходится валить лес, чтобы переехать болота и маленькие ручейки, так как дороги в этой стране, из которых лишь немногие вымощены деревом на расстоянии в десять или двенадцать лье в длину, плохо поддерживаются и часто непроходимы. Тогда как зимой путешествуют в санях, в которых лежишь как в кровати, которые одна лошадь легко и очень быстро везет по снегу, и на этой повозке едешь равно днем, как и ночью, пятнадцать или шестнадцать часов, и легко делаешь немецкое лье в час[18].

Московиты очень любят передвигаться и ездят очень быстро. Их экипажи жалки. Большая часть московитов летом ездит по городу верхом на дурных лошадях, причем впереди бегут их слуги с непокрытой головой. Зимой они впрягают эту клячу в сани, которые и являются их единственным экипажем. Что же касается женщин, то большинство их имеет только жесткую карету, в роде паланкина, которою везет одна лошадь, и в которою садятся по пять или шесть человек прямо на пол.

Царские кареты стары. Причина в том, что они никогда не приобретают их, надеясь получить их от иностранных монархов или послов».

К этой странице Невилля секретарь Барона сделал приписку: «Нижайше прошу простить меня, господин Барон, но это клевета». Барон и сам знал, что это клевета, ему случалось видеть роскошные дворцовые экипажи, и он не понимал, зачем московскому царю ждать иноземного подарка, когда он сам одаривает послов многими роскошными дарами, в том числе и экипажами.

Но интересно, что Невилль пишет далее: «Сани у русских великолепны. Открытые сани украшены позолоченным деревом, обиты внутри гладким бархатом и оторочены галуном. Они впрягают в них шесть лошадей, упряжь которых украшена тем же бархатом, что и сани. Крытые же сани сделаны в виде кареты, со стеклами, отделаны снаружи красным сукном, а изнутри соболиными мехами. Там они лежат во время путешествий, которые они проделывают зимой, благодаря этому удобству, даже и ночью.

Я купил несколько саней, потому что они неправдоподобно дешевы».

* * *

Однако как ни удобны сани, русские морозы приносили всем много неприятностей. Будущих путешественников продолжал пугать Герберштейн, суждениям которого доверяли и владыки Священной Римской империи, и читатели:

«Холод в Московии бывает настолько силен, что, как у нас в летнюю пору от чрезвычайного зноя, так там от страшного мороза земля расседается и трескается. Даже вода, пролитая на воздухе, или выплюнутая изо рта слюна замерзают прежде, чем достигают земли. Мы сами, приехав туда в 1526 году, видели, как от зимней стужи прошлого года совершенно погибли ветки плодовых деревьев. В тот год стужа была так велика, что очень многих гонцов лошади привозили на почтовую станцию уже замерзшими до смерти в возках. Случалось, что иные, которые вели в Москву из ближайших деревень скот, от сильного мороза погибали вместе со скотом. Кроме того, тогда находили мертвыми на дорогах многих бродяг, которые в тех краях водят обычно медведей, обученных плясать. Мало того, и сами медведи, гонимые голодом, бегали по соседним деревням и врывались в дома».

* * *

О медведях любили рассказывать легенды местные жители. Олеарий передавал одну из них:

«В одной деревне крестьянин поставил перед шинком открытую бочку с сельдями для продажи, а сам вошел в шинок. В это время из лесу пришел большой сильный медведь, присоседился к бочке и поел из нее, сколько ему нужно было. После этого он направился во двор к лошадям, а когда крестьяне прибежали спасать их, то он одновременно с лошадьми поранил и некоторых из крестьян, заставив их отступить. После этого он вошел в дом, нашел там чан, полный свежесваренного пива, и напился его до отвалу. Хозяйка дома, спрятавшаяся с двумя детьми на печку, в страшной боязни молча наблюдала за недобрым гостем. Напившись, медведь направился в лес. Когда крестьяне заметили, что он начал шататься, они последовали за ним. На дороге он свалился, подобно пьяному человеку, и заснул; тут они на него набросились и убили его».

Признаться, мало кому из иностранцев нравилось ездить по русской земле. Джованни Паоло Компани, иезуит, прибывший в 1581 году к Ивану IV в составе посольства Поссевино, писал:

«Вообще это неприветливая страна, во многих местах она не имеет жителей, и земля там не обработана. К тому же вокруг простираются огромные пустыни и леса, не тронутые временем, с вздымающимися ввысь деревьями. Для путешествующих она особенно неприветлива. На таком огромном пространстве земель иногда нельзя найти ничего похожего на постоялый двор: где застала ночь, там и приходится ночевать, на голом неподготовленном месте. У кого какая пища есть, тот и возит ее с собой. Города встречаются редко, и жителей в них немного».

Деревянный монастырь в Торжке, из Витсена

Правда, некоторым везло, и у них создавалось иное, более благоприятное впечатление о поездке по русской земле. Грек Георгий Перкамот, который однажды выступал в роли посла от великого князя московского Ивана III к герцогу миланскому, в 1486 году сообщал: «Деревни в Московии расположены так близко, что жители ходят друг к другу за огнем».

* * *

Описывая дорогу домой на промежутке между Смоленском и Вильной, в конце декабря 1526 — начале января 1527 года, Герберштейн вспоминал:

«Когда мы двинулись сюда 1 января, то сделался жестокий мороз, и порывистый восточный ветер вихрем крутил и разбрасывал снег, так что от столь сильного и лютого холода, замерзнув, отмирали и отваливались шулята у лошадей и иногда сосцы у собак. Я сам чуть было не лишился носа, да пристав вовремя предупредил меня. Как только мы прибыли в гостиницу, я обнаружил вместо бороды большой ком льда. Пристав спросил, как у меня с носом; я пощупал его, но никакой боли не почувствовал. Пристав настойчиво остерегал меня. Когда же я подошел к огню, чтобы растопить лед на бороде, и тепло пробрало меня, тогда только я почувствовал, что нос болит. Я спросил у пристава:

— Что теперь делать?

Он велел хорошенько растереть снегом кончик носа. Я занимался этим, пока не устал; после этого у меня образовалась на носу корка толщиной с тыльную сторону ножа, под которой он со временем зажил.

Мои люди взяли в Москве молодого петушка, выросшего во взрослого петуха с толстым гребнем; он сидел у нас, по немецкому обычаю, на санях. Он чуть не умер от холода. В гостинице он повесил голову, но слуга сразу же отрезал ему гребень, этим не только спас петуха, но и добился того, что тот, вытянув шею, на удивление нам немедленно принялся петь. Я рассмотрел гребешок: он был весь набит льдом. Мартин Гилиг, портье его королевского величества, испанец, раздобыл в Москве суку, которая только что ощенилась, поэтому ее задние соски были еще полны. Они почернели прямо как черное сукно и отвалились. У Матиаса Целлера два пальца на руке застыли так, что он до самого Кракова не мог согнуть их и пользоваться ими. Он забрался в один крестьянский домик, и его вынесли оттуда насильно, посадили в сани и так увезли. Франц Фицин, сын моей сестры, был уже белый и замерз бы, если бы Мартин Гилиг не взял его с лошади к себе в сани и не укутал в свой волчий мех. У одной из лошадей в упряжке графа от мороза отвалилось несколько кусков от мошонки, как будто отрезали. Нам пришлось подождать здесь один день, так как кое-кто заблудился, и в гостиницу мы явились очень уставшие».

А в середине февраля 1526 года, продолжал Герберштейн, «выехали мы из лесу на равнину перед Брестом, и был в тот день такой жестокий ветер и снегопад, что за метелью не было видно лошадей. Я стал обдумывать способы, как мне укрыться от ветра и стужи, так как понял, что придется заночевать в поле. Поставили сани против ветра, и как только к ним наметало снегу, выкатывали их выше, под образовавшейся таким образом стеной я разместился с кучером и лошадью. Бог миловал, и мы все же добрались до Бреста».

Среди прочего, Герберштейн описал совсем диковинный способ передвижения, принятый у русских зимой, которым ему, к счастью, не пришлось пользоваться:

«Зимой в очень многих местностях Руссии обыкновенно путешествуют на артах. Арты — это нечто вроде деревянной доски шириной в одну косую ладонь и длиной приблизительно в два локтя[19], спереди несколько приподнятые, посредине с краю тоже приподнятые настолько, чтобы в промежуток можно было поставить ногу; в этом приподнятом месте есть дырочки, чтобы привязывать ногу. Когда снег затвердевает или покрывается коркой, то за день на них можно проделать большое расстояние. В руках ездок держит небольшое копьецо, которым он управляет и помогает себе, когда спускается с гор или когда ему грозит падение. В тех местах ездят исключительно на таких артах. Говорят также, что у них есть большие собаки, которые таскают сани. Эти вьючные животные у них.очень крупные, и с их помощью можно перевозить тяжести».

Дорожный стол посла

Барон с увлечением читал книгу Герберштейна. Мало кто воспроизводил события так ярко, красочно, таким прекрасным пером. Но Барон знал, что книгу свою Герберштейн писал в старости и явно не смог удержаться от преувеличения тех тягот, которые он с легкостью преодолевал молодым человеком. Жуткие описания ночлегов в снегу не должны заслонять той истины, что подобное могло случиться за многие десятки ночей не более нескольких раз. Ночевки под крышей на сухом ложе описывать не так увлекательно.

Вот, к примеру:

«Выехав из литовского городка Дубровно, лежащего на Борисфене, мы достигли границ Московии и переночевали под открытым небом в холодном снегу рядом с речкой, которая разлилась от таяния снегов. Мы настлали через нее мост, рассчитывая выехать отсюда после полуночи и добраться до Смоленска, потому что от него близко до княжества Московии. Утром мы встретили почетный прием посланного нам навстречу. Нам назначено было место для ночлега, где наш провожатый устроил нам изрядное обильное угощение».

Как только иностранные посольства пересекали границы Московского государства, они могли перестать беспокоиться о пропитании и ночлеге. По древним законам дипломатии русские брали на себя содержание посла и всех без исключения членов посольства, обеспечивали их продвижение вглубь страны и заботились об их безопасности. Барон прекрасно знал это по личному опыту. Кроме того, у себя на столе он нашел несколько списков с русских законодательных актов. К примеру, в статье 26-й заключенного между Россией и Речью Посполитой договора говорилось:

«Корму послам, и посланникам, и гонцам со всеми при них состоящими людьми давать в обеих сторонах, как в Короне Польской и в Великом княжестве Литовском, так и в царствующем великом граде Москве, с приема их на границе и до отпуску из того государства в другое государство».

Иностранные послы не могли отрицать, что русские безукоризненно соблюдали это правило. Однако французы, к удивлению всех, недавно отказались содержать приезжающие к ним посольства под предлогом того, что к ним-де часто ездят!

Французов осудили все. Фронда с ее политическими и хозяйственными трудностями были позади, наступили роскошь и богатство золотого века Людовика XIV, Франция принимала послов не чаще, чем сама их отсылала, и такая скупость была ей не к лицу. Барон прекрасно это понимал. Вот поляки, например, тоже мало заботились о своих гостях, но оправдывались крайней бедностью. В царствование Федора Алексеевича русский резидент в Польше Василий Михайлович Тяпкин доносил:

«В Краков на коронацию мне нечем подняться, занять не добуду без заклада, а заложить нечего. Одна была ферезеишка[20] соболья под золотом, и та теперь в Варшаве у мещанина пропадает в закладе, потому что выкупить нечем. Не такие тут порядки, что в государстве Московском. Тут что жбан, то пан, не боятся и самого Создателя, никак не узнаешь, у кого добиться решения дела, все господа польские на лакомствах души свои завесили. Воистину объявляем, что псам и свиньям в Московском государстве далеко покойнее и теплее, нежели нам, посланникам царского величества, а лошадям не только никаких конюшен нет, и привязать не на что».

Даже большим любителям поесть было чем подкрепить силы в московской земле. Витсен четко воспроизвел «список пищи, которую нам, начиная с границы, выдавали:

для посла — четыре чашечки двойной выгонки водки; одна бутылка вареного меда; одна бутылка испанского вина; одна бутылка французского вина; полведра[21] пива; кусок баранины, один кусок говядины; один гусь; одна утка; тридцать яиц; два фунта масла; два фунта соли; шесть восковых свечей;

на четырнадцать человек дворян и офицеров — каждому четыре чарки водки; и на всех — два ведра невареного меда; три ведра пива; один гусь; две утки; три куры; одна овца; четыре куска говядины;

для людей (тридцать один человек) — каждому по две чашечки водки; и на всех пять ведер пива; половцы, четверик[22] крупы и лука; чашка сливок;

бутылки были по полторы пинты[23], ведро — около половины нашего».

Здесь же Витсен сделал примечание:

«Каждая деревня, через которую мы проезжали и где останавливались, должна была доставлять нам кур, гусей, яйца. Баранину и говядину мы покупаем сами — по установленной цене, хотя и в убыток крестьянину».

Барон ухмыльнулся. Недурно, весьма недурно. Не французская скаредность, но истинно по-московитски.

Ямская служба

Быстрота езды по землям московитов удивляла многих иностранцев. Герберштейн, например, не без одобрения писал:

«Государь имеет ездовых во всех частях своей державы, в разных местах и с надлежащим количеством лошадей, так чтобы, когда куда-нибудь посылается царский гонец, у него без промедления наготове была лошадь. При этом гонцу предоставляется право выбрать лошадь, какую пожелает. Когда во время своего первого посольства я спешно ехал из Великого Новгорода в Москву, то почтовый служитель, который на их языке называется ямщиком, доставлял мне ранним утром когда тридцать, а когда и сорок или пятьдесят лошадей, хотя мне было нужно не более двенадцати. Поэтому каждый из нас выбирал такого коня, который казался ему подходящим. Потом, когда эти лошади уставали, и мы подъезжали к другой гостинице, которые у них называются ямами, то немедленно меняли лошадей, оставляя прежние седло и уздечку. Каждый едущий по приказу государя может ехать сколь угодно быстро, а если лошадь падет и не сможет выдержать, то можно совершенно безнаказанно взять другую лошадь из первого попавшегося дома или у всякого случайного встречного, за исключением только гонца государева. А лошадь, выбившуюся из сил и оставленную на дороге, как правило, отыскивает ямщик. Он же обычно и возвращает хозяину лошадь, которая была у него взята, причем платит ему из расчета стоимости пути; по большей части за двадцать-двадцать пять верст — обычное расстояние между ямами — отсчитывают по шести денег.

На таких почтовых лошадях мой слуга проехал за семьдесят два часа из Новгорода в Москву, которые расположены друг от друга на расстоянии шестисот верст. И это тем более удивительно, что лошади их очень малы и уход за ними гораздо более небрежен, чем у нас, а труды они выносят весьма тяжелые. Как только прибываешь на почтовую станцию, специально приставленные для того слуги снимают с коня седло и уздечку и выгоняют его на луг или на снег в зависимости от времени года. Потом они свистят, после чего лошади перекатываются два или три раза через спину, а затем их отводят на конюшню, не давая им никакой еды до тех пор, пока они не остынут настолько, будто только что вышли из конюшни. Тогда им дают немного сена и гонят к воде, после чего они получают корм, а именно сено — столько, сколько смогут съесть. Как правило, корм засыпают лишь один раз в сутки, к ночи, но столько, что кони могут есть его день и ночь. Поят же их дважды в день».

* * *

Простой способ подзывать лошадей свистом был понятен не всем приезжим. Француз Невилль, побывавший в Москве во второй половине XVII века и печально известный тем, что нередко высказывался крайне недоброжелательно и некомпетентно, написал как-то:

«Первое доказательство своей храбрости, — издевался он, — эти господа дали мне, когда мы ночевали в лесу и оставили лошадей пастись. Ночью поднялась буря, и лошади убежали из табора, этакого круга из повозок, которым огораживали стоянку, и ушли в лес. Заметив это, я сказал офицеру, чтобы он немедля, ночью, приказал солдатам идти искать лошадей, иначе как мы завтра поедем дальше? Офицер и солдаты ответили в один голос, что ни за какие деньги ни один из них не покинет табора. Итак, нужно было ждать до утра, и все лошади по звуку свистка этих трусов вернулись в табор».

Аргамак. Н. Самокиш

Никто не понял, в чем Невилль увидел проявление трусости, и зачем он требовал, чтобы русские в глубокой тьме под дождем бродили по лесу, если лошади всегда возвращались сами.

* * *

По суше в Москву можно было попасть не только с запада, но и с востока. Столбовой караванный тракт из Московии в Китай обеспечивал относительную безопасность проезжающих. Робинзон Крузо, чье захватывавшее дух читателей путешествие вдохновенно описал Даниель Дефо[24], рассказывал, как он из Китая пробирался на родину, в Англию, через бескрайнюю Россию:

«Не прожили мы и недели в Пекине, как мой компаньон оповестил меня, что ему рассказали, будто в город прибыл караван московских и польских купцов, и что скоро, через четыре или пять недель, они собираются вернуться домой, в Московию, сухим путем. Признаю, что я был очень удивлен этой хорошей новостью, и какое-то время даже не мог найти сил, чтобы говорить; но наконец обратился к нему:

— Как вы об этом узнали? Уверены ли вы в том, что это правда?

— Да, — ответил он, — этим утром я встретил на улице своего старого знакомого, армянина, который входит в их число. Он прибыл из Астрахани и собирался идти в Тонкий, где я прежде знавал его. Но он изменил свое решение и теперь думает идти с караваном в Москву и затем вниз по Волге до Астрахани.

Мы выехали с караваном из Пекина, что нам было очень удобно, правда, не через пять недель, а через четыре с лишним месяца, в начале февраля по европейскому стилю. Я купил девяносто кусков тонкой камчатой ткани, двести кусков шелковой ткани разных сортов, частью вышитых золотом, очень много шелка-сырца и некоторых других товаров. Ценность моего груза только в этих товарах достигала трех тысяч пятисот фунтов стерлингов. Эти товары, да еще чай, пряности и тонкие сукна мы погрузили на восемнадцать верблюдов; кроме них, у нас были еще верховые верблюды и несколько лошадей.

Нас собралась большая компания — насколько я могу припомнить, больше ста двадцати человек, отлично вооруженных и готовых ко всяким случайностям, и триста или четыреста лошадей и верблюдов. Наш караван состоял из людей разных национальностей, главным образом из московитов: в нем было шестьдесят московских купцов и обывателей, несколько человек из Ливонии и пять шотландцев.

После дня пути наши вожатые, то есть пятеро самых уважаемых купцов, созвали большой совет всех участников каравана, кроме слуг. На этом большом совете каждый из нас прежде всего внес известную сумму в общую кассу на необходимые путевые расходы — закупку фуража в тех местах, где его нельзя было достать иначе, на уплату проводникам, добывание лошадей и прочее.

Путешествие в общем было очень приятное, и я остался очень доволен им. Только одно досадное приключение случилось со мной. Переходя вброд одну речонку, моя лошадь сбросила меня в воду. Речка была неглубокая, но я искупался с головы до ног. Я упоминаю об этом случае, потому что моя записная книга, куда я заносил собственные имена, которые хотел запомнить, оказалась до такой степени испорченной, что, к большому сожалению, мне не удалось разобрать своих записей, и я не могу восстановить точное название некоторых мест, где я побывал.

Путешествуя по московским владениям, мы чувствовали себя очень обязанными московскому царю, построившему везде, где только возможно, города и селения и поставившему гарнизоны — вроде тех солдат-стационеров, которых римляне поселяли на границах империи. Впрочем, проходя через эти города и селения, мы убедились, что только эти гарнизоны и начальники их были русские, а остальное население — язычники».

Русский воин в боевой шапке-мисюрке с наплечником

Все сколько-нибудь непредубежденные путешественники признавали, что ямская служба у русских была устроена блестяще. Барон знал, что крестьяне, у которых проезжающие могли брать лошадей, обязаны держать их в постоянной готовности, и не безвозмездно. За это они освобождались от подушной подати. Но как ни быстра была русская почтовая езда, с китайской или монгольской ей было не сравниться.

Отклоняться в сторону не стоило, в ином случае за жизнь и имущество купца никто не дал бы и гроша. Об этом пути издавна рассказывали купцы, и он был окружен легендами. На тракте располагались заезжие дворы и караван-сараи. Для особо важных персон использовался чрезвычайно оригинальный, изобретенный монголами, способ передвижения. Он назывался солнечной почтой, потому что ездоки отправлялись в путь с восходом солнца, а с закатом останавливались. Среди дня делалась остановка только в самых неотложных случаях, например, при поломке экипажа. Один из купцов, которому довелось быть гостем чиновника высокого ранга, с изумлением рассказывал:

«Коляска с крепко и надежно прилаженной поклажей и удобной постелью была готова к отъезду, но лошади не запряжены. Передние концы оглобель были подняты на уровень конской спины, соединены примерно десятифутовой поперечиной и в таком положении — их можно было только поднять, но не опустить — закреплены на козлах. Нас попросили поудобнее устроиться на ложе и приготовиться к дороге. После того, как мы улеглись на мягкие подушки, двое всадников подхватили поперечину и утвердили ее концы перед собою на седлах… По обе стороны коляски были прикреплены по четыре свитые из конского волоса веревки длиною футов десять-двенадцать — и вот восемь всадников взялись за них, пропустили под левым или соответственно правым коленом, а концы крепко зажали в кулаке. Главный взмахнул рукой, крикнул, — и всадники рванулись с места в карьер. Через несколько верст со всех сторон подлетели новые всадники, явно поджидавшие нас. Не снижая скорости, они поменялись местами с прежним сопровождением, влекшим коляску, так что скачка продолжалась с новыми силами и прежней быстротой».

Морской путь

Кроме сухопутного, в Москву вел и морской путь. В 1633 году посольство Шлезвиг-Голштинии избрало дорогу по морю. Вот как описывал ее Олеарий:

«Описание путешествия голгитинского посольства в Московию и Персию.

Послы со свитою в тридцать четыре человека 6-го ноября собрались в путь из Гамбурга, 7-го того же месяца прибыли в Любек, а 8-го в Травемюнде. 9-го мы, с веселыми пожеланиями многих добрых друзей, сопровождавших нас из Гамбурга и Любека до берега, вышли в море. Судно, на котором мы плыли, называлось «Фортуна», корабельщиком был Ганс Мюллер. С нами же на судне ехал и господин Венделин Зибелист, доктор медицины, которого великий герцог шлезвиг-голштинский рекомендовал его царскому величеству Михаилу Федоровичу.

После обеда мы весело оттолкнулись от берега и стали на рейде на якоре. Вечером к 9-ти часам, когда подул желанный зюйд-вест, мы, во имя Божие, стали в паруса и в ту же ночь сделали 20 миль. На следующий день, с одобрения господ послов и корабельщиков, были составлены кое-какие корабельные законы и постановления, чтобы народ вел себя тихо и скромно, а также, чтобы потом кое-что от штрафов наших преступников досталось бедным. С этой целью были установлены некоторые должности, а знатнейшим лицам было поручено следить за исполнением законов и штрафовать преступников. Этого порядка настолько строго придерживались, что по окончании плавания, то есть через четыре дня, выручены были 22 рейхсталера, которые переданы корабельщику для распределения половины рижским, а половины любекским бедным.

10-го ноября, к вечеру, мы прошли мимо острова Борнгольма. Близ острова, к северу, лежат водные скалы Эрдгольм, которых мореплаватели осенним временем очень боятся. Так как эти скалы ночью нельзя заметить даже с помощью лота — в непосредственной близости у них очень глубоко, — то и случается так, что много судов там терпят крушение и идут ко дну.

11-го сего месяца в полдень мы, при добрых погоде и ветре, пришли к 56° широты. К вечеру ветер позади нас начал крепчать и продолжался всю ночь; поэтому пришлось уменьшить паруса. Большинство из нас, кто еще не ездил по морю, получили обычную морскую болезнь и лежали столь слабыми, что иные думали уже помирать. Болезнь эта, однако, происходит не оттого, что — как пишут некоторые — нам претит сильный запах морской воды, но исключительно от движения судна. Ведь у большинства оно вызывает непривычное сотрясение живота и головокружение. Те же, кто привыкли к этому движению и несклонны к головокружениям, не испытывают неудобств. Вот, по-моему, и причина, почему маленькие дети, привычные еще к качанию в колыбели, очень редко ощущают эту болезнь. Причина этого недомогания ясна и из того, что оно чувствуется не в самом начале плавания, пока ветер еще слабый, но часто только через несколько дней, когда сильный ветер качает корабль. Если же бурная погода держится несколько дней, то болезнь у большинства проходит сама собою. Я подобное явление изучил на некоторых из нас на реке Волге, в которой нет соленой воды: при тихой погоде они долгое время плыли, ничего не ощущая, а когда началась сильная буря, с ветром против течения реки, и корабль стал качаться, то они опять ощутили это недомогание.

С таким только что упомянутым сильным ветром мы могли придерживаться правильного пути или курса, как говорят корабельщики, и за эту ночь сделали 15 миль. На следующий день, 12-го, последовал за ветром совершенный штиль, так что ветерок не колыхнулся, и судно остановилось на месте. При такой тихой погоде мы велели вынести на мостик наши музыкальные инструменты, благодарили и хвалили Бога пением и струнной игрою за милостивую охрану, нам дарованную в предыдущую ночь.

К обеду мы опять получили с юга добрый ветер, доставивший нас потихоньку к Домеснесу, мысу, который от Курляндии вдается в море. Здесь мы стали на якоре и оставались тут до 13-го вечера, когда ветер стал западным и мы вкруг мыса смогли въехать в залив. 14-го рано утром прибыли мы к окопам Дюнамюнде (или иначе Усть-Двинска), лежащим у устья реки Двины (отсюда и наименование их), в двух милях от города Риги. Так как спустился густой туман и ничего нельзя было видеть вдали от себя, то мы сообщили о своем приближении трубою, чтобы из окопов получить лоцмана, без которого заезжему не двинуться с места и не въехать, ввиду нечистого дна. Вскоре затем прибыли таможенные и осмотрели судно, нет ли в нем купеческих товаров, за которые надо платить пошлину. Не найдя ничего, они прислали к нам лоцмана, с которым мы двинулись вперед и вечером очень поздно, благодарение Богу, благополучно подошли к городу Риге».

* * *

В следующий раз, в 1635 году, плавание по Балтийскому морю шлезвиг-голштинцам обошлось гораздо тяжелее. Вот новая запись Олеария:

«29-го октября мы не ждали никакой опасности, замечался слабый ветер, мы подставили ветру все паруса. Посол Брюггеман, видя, что ветер треплет все паруса, предположил, что курс взят неправильно, и увещевал штурмана быть повнимательнее. Тот, однако, успокоил нас, говоря, что впереди открытое море. Вследствие этого мы, идя на всех парусах, наскочили на скрытую плоскую подводную скалу и сели. Когда временами на нас налетал сильный шквал, и одна волна за другой обрушивались на судно, мы думали, что с нами покончено.

Мой дорогой спутник, Павел Флеминг, написал об этом стихотворение:

Высоким назван он, сей остров, ввысь подъятый;

Пустынный, полный скал, туманами объятый,

Он мрачен, гол и дик…

Здесь вам узнать пришлось,

Что Парка вам сулила, —

Златая жизнь вас ждет

Иль скорая могила.

Злым ветром весь корабль истрепан и избит,

И вдруг о твердый он кидается гранит».

Встреча голландских моряков с русскими на севере России. Голландская гравюра, 1598 г.

Ровно через тридцать лет после Олеария, в 1664 году, отправилось в Москву голландское посольство — тоже по морю. О нем писал Николаас Витсен:

«17-го сентября мы прибыли в порт Хелдер. На следующий день, 18-го сентября в 11 часов, мы были на борту корабля «Борзая». Дул сильный холодный ветер с юго-запада, когда подняли якорь. Во время посадки стреляли из пяти пушек и играли трубы. Когда мы вышли в море, дул такой сильный ветер, что все члены нашей свиты без исключения мучились от морской болезни: все лежали вповалку. В первую ночь море продолжало действовать на нас так, что у некоторых шла горлом кровь.

19 сентября. Рано утром море успокоилось. После полудня подул северный ветер, и тогда вокруг судна появилось большое количество тунцов. Здесь я убедился в правдивости пословицы «он плавает, как тунец» — действительно, они так быстро плавают, что за ними не уследить.

20 сентября. Суббота. Держался северо-западный ветер, мы продвигались довольно быстро. Ночью ветер стал попутным. Опасаясь, что косой ветер бакштаг сбросит нас к берегу Ютландии, мы легли в дрейф.

21 сентября. Утром на рассвете увидели мыс Скаген, он похож на наш берег. Это высокие песчаные дюны, видны несколько домов, издали они кажутся очень простыми, и бакен. Теперь все были здоровы. Казалось, что мы находимся в двух милях от берега. Было около 9-ти часов, когда мы подошли к упомянутому мысу, и здесь увидели наши два флейта[25] на мели. В этот день наш пастор читал проповедь, во время которой начался большой шум — приближалась буря. Все бросились к парусам и снастям. Вскоре после полудня мы увидели Анголт и твердый берег Ютландии, а к вечеру берег Норвегии. Была очень тихая, хорошая погода и попутный ветер. Ночью я заметил, что луна заходила очень странно: сперва она казалась настоящим серпом с ручкой, а затем прямым столбом. В эту ночь, во время собачьей вахты[26], мы прошли мимо Анголта. На рассвете подошли к норвежскому берегу, он здесь высокий, и земля, как кажется, плодородная. В следующую ночь мы совсем сбились с пути, бросали лот раз пятьдесят, прежде чем распознали, что глубина воды здесь десять сажен, а не двадцать, как мы думали и как должно было бы быть. Оказалось, что мы подошли слишком близко к норвежскому берегу. С помощью поворота переменили курс и тогда почувствовали глубину. Наш флейт, который раньше заметил эту опасность, шел перед нами и, чтобы дать знак, что он почти попал на мель, поспешно повернулся к нам, но все кончилось благополучно.

Вода вблизи Ютландии белая, в Остзее[27] она черная и солоноватая, а в Северном море — зеленая. Течения здесь непостоянные, что и послужило причиной нашего отклонения от курса.

22 сентября. Понедельник. Мы еще шли около Норвегии. Берег там высокий, горы голые. Около полудня, все еще с попутным ветром, мы увидели мыс Куллен, там начинается территория Швеции. Перед мысом каждый, кто проходит здесь в первый раз, должен на рейде опуститься в море. У нас это сделали три матроса — женихи — они сверх требуемого обычаем несколько раз спускались в море в честь того или другого члена посольства.

В 5-6 часов мы бросили якорь в проливе Зунд между Элсенером и Элсенбургом, выполнив обычные церемонии — спустили флаг и марсель и дали девять выстрелов. Датчане из замка ответили тремя-пятью выстрелами. Шведы тоже стреляли из двух пушек.

К вечеру, когда мы собрались сойти на берег, нам в этом отказали. Наша лодка стояла у берега. Но нам, голландцам, под угрозой телесного наказания, запретили сходить на берег, так как они боялись чумы. Одного датчанина, который хотел войти в нашу лодку, я нелюбезно повернул назад, сказав ему:

— Не хотите нас пускать к себе в страну, так оставьте наше судно.

Негостеприимные датчане с любопытством подходили к нам. Мы же, считая, что отказ в выходе на берег есть неуважение к нам, немедленно отчалили.

25 сентября. На острове Борнхольм, перед городком Ротте, нам удалось хитростью выйти утром на берег, заверив, что мы пришли из Бордо, и вышли на берег купить свежие продукты. Обнаружили, что на этом острове довольно хорошие пастбища, здесь делают много хорошего масла, гуси и свиньи пасутся сотнями. Городок Ротте застроен беспорядочно, дома из глины, церкви построены из белого камня, внутри украшены многими фигурами святых и крестами в католическом стиле; там же алтарь, орган. У каждого дома свой двор, окруженный стеной из собранных в кучи камней, очень неряшливый; так же ограждены земельные участки и кладбище. У берега много мелких скал и утесов, что неудобно для причала больших судов. У них красивые женщины, и самые знатные одеты по-датски.

Когда мы отправились осматривать местность, один офицер подошел к нам и сказал, что не велено пускать голландцев на берег. От матросов они узнали, кто мы. Я ответил, что мы не знали о таком запрете, и попросил извинения. Они предложили принести нам все необходимое на судно, но мы должны были покинуть берег. У нас был заказан обед, и нам было жалко оставлять приготовленную пищу и накрытый стол. Но нас немедленно окружили солдаты и, едва позволив забрать купленные продукты, погнали к пристани, где стояли солдаты с пиками и ружьями, чтобы не пускать нас обратно. Некоторые из наших набросились на них с бранью. Как только мы покинули берег, губернатор прислал нам пропуск с правом выходить на берег острова, с извинением, так как оказывается, он не знал, что мы из свиты посла. Здесь мы дешево купили рыбу, похожую на нашу треску по вкусу и виду, но мельче.

25-28 сентября. Шли с легким ветром до утра воскресенья, когда увидели землю, как оказалось, — берега Курляндии, откуда, как думали штурманы, мы находились еще далеко. Наше счастье, что мы подошли к этой земле уже с рассветом, иначе положение для нас было бы весьма опасным. Теперь дул сильный ветер, повар с трудом подавал еду.

30 сентября. Утром в 5 часов шли берегом и пришли к полудню к реке города Риги — Двине. В бухте вода спокойная; в устье реки с обеих сторон видна земля, песчаные холмы, местами с деревьями, над водой выступают мели. Прошли по фарватеру шириной примерно с выстрел. В устье реки лежит Дунамунда — сильная крепость со множеством солдат шведской короны; они охраняют все течение реки. Крепость построена со стороны реки из камня, а с суши — из глины. Валы полые и служат солдатам жилищами, на них видны дымовые трубы, выглядит это странно. В устье реки, в гавани, стояло на якоре много голландских судов. Здесь мы купили семгу — семь штук — меньше чем за пять гульденов; сами мы ловили окуней и другую рыбу.

Когда вошли в реку, то, после спуска флага и парусов, мы дали в честь крепости пять выстрелов. Но когда собрались идти прямо к городу вверх по реке, то сразу к борту подошел офицер из крепости и сказал, что у него приказ нас пока не пускать.

С нами говорили издали, запретили выходить на берег и не хотели принять наши бумаги. Когда посол сказал, что хочет кого-нибудь из своих послать с корабля в город к генерал-губернатору для выполнения необходимых церемоний вежливости, он извинился и сказал, что этого не разрешит. Я видел здесь странные суда, похожие на кельнские баржи, покрытые травой.

На корабль пришел купец из Риги Харман Беккер. Он предложил послу свою усадьбу, чтобы там расположиться, так как он беспокоился, что нам придется пройти карантин.

4 октября. В городе издан приказ не допускать чужих.

8 октября. От генерал-губернатора пришли жаловаться, что наши люди были в кабаке на берегу и плохо себя вели, вопреки обещанию и запрету».

Встречи на границе Московии

По морю, по суше ли, рано или поздно посольства добирались до границ Московского государства. И сразу все менялось. С одной стороны, позади оставались многие опасные западни дороги, с другой стороны — жизнь иностранцев должна была подчиняться строгим правилам, установленным русскими. У границы посольства встречали приставы — специальные великокняжеские и царские чиновники, которые сопровождали дипломатов до столицы.

* * *

Вот что писал Герберштейн:

«Во время дальнейшего путешествия посла пристав быстро разузнает прежде всего имя посла и отдельных слуг его, равно как имена их родителей, из какой кто области родом, какой кто знает язык и какое занимает положение: служит ли он у какого-либо другого государя, не родственник ли он, или свойственник, или друг посла и бывал ли прежде в их стране. Обо всем этом в отдельности они тотчас доносят письмами великому князю. Затем, когда посол уже немного проедет, его встречает человек, сообщающий, что наместник поручил ему заботиться о всем необходимом для посла в дороге; вместе с ним находится писарь».

Записи в русских посольских книгах о встрече посольства Герберштейна

Не все иностранцы сразу понимали, зачем русским нужны имена их родителей. Но Барон знал, что у русских вежливое обращение предполагает употребление как имени, так и отчества, и западных европейцев в Московии они часто называли по-своему. К Николаасу Витсену, к примеру, обращались «Николай Корнельевич». Кроме того, хозяева должны были представлять себе, насколько знатны приезжие, чтобы обходиться с ними согласно их положению.

Уже первый ночлег на московской земле обеспечивался русскими. У Герберштейна это было так:

«Мне был отведен пустой дом, в который для начала доставили лавки, стол и тонкую специально выделанную кожу для окон. По их меркам дом был хорош. Мне представили писца, который ежедневно распоряжался доставкой еды и питья, именно: большого куска говядины, куска сала, живой овцы, одного живого и одного забитого зайца, шести живых кур, зелени, овса, сыра. Соль же привозили лишь один раз в неделю, перца и шафрана вполне довольно. Все это каждый день привозилось на обычных у них повозках. В рыбные дни мне привозили забитую рыбу и много больших копченых на воздухе без соли осетров; еще графинчик с водкой, которую они всегда пьют за столом перед обедом. На другой повозке — три сорта хорошего меда и два сорта пива. Одно из них было приятно сладкое».

* * *

Однако посольства желали двигаться дальше, и по этому поводу между гостями и хозяевами не раз бывали столкновения.

Герберштейн: «Так как московиты видели, что мы направляемся дальше, то стали умолять нас, чтобы мы по крайней мере отобедали, и их пришлось послушаться. Я знал причину, почему нас так долго задерживали в этих пустынях, — а именно, что мы слишком поздно предупредили о нашем приезде, и они послали из Смоленска к великому князю уведомление о нашем приезде и ждали ответа, можно ли нас впускать в крепость или нет. Но я решил проверить их намерения и после обеда двинулся по дороге к Смоленску. Когда другие приставы заметили это, они немедленно помчались к провожатому и известили его о нашем выезде. Тут поднялся переполох. Они стали просить нас, присоединяя к просьбам даже угрозы, чтобы мы остались. Однако, пока они бегали туда и обратно, мы почти прибыли к следующему месту ночлега, и мой пристав сказал мне:

— Сигизмунд, что ты делаешь? Зачем ты разъезжаешь в чужих владениях по своему усмотрению и вопреки распоряжению господина?

Я отвечал ему:

— Я не привык жить в лесах вроде зверей, а привык жить под крышей и среди людей. Послы вашего государя проезжали через державу моего господина по своему усмотрению днем и ночью, и их провожали через большие и малые города и селения. То же самое пусть будет позволено и мне. И нет у вас на то приказа вашего господина, да я и не вижу причины и необходимости в таком промедлении.

После этого они сказали, что свернут немного в сторону, в деревню, под крышу, ссылаясь на то, что уже надвигается ночь и, кроме того, отнюдь не подобает въезжать в крепость так поздно.

Но мы, не обращая внимания на выдвинутые ими доводы, направились прямо к Смоленску, где нас приняли вдали от крепости и в таких тесных хижинах, что мы смогли ввести лошадей, только выломав предварительно двери в стойлах. На следующий день мы еще раз переправились через Борисфен и ночевали у реки почти напротив крепости в двух приличных домах.

Наместник принял нас через своих людей и почтил даром: напитками пяти сортов, именно: мальвазией и греческим вином, а остальные были различные меда, а также хлебом и некоторыми кушаньями.

Проехав десять миль, мы достигли места, где река Вопец, истекающая от Белой, впадает в Днепр близ некоего монастыря. Ранним утром на следующий день монашек перевез меня и графа через большую воду, ибо Днепр сильно разлился, пока мы снова не попали на дорогу, до которой не достигало половодье. Лодчонка не могла вместить много. На ней монах по очереди перевез большинство прислуги и седла. Наши сундуки и тюки перевезли на веслах кораблем к Дорогобужу. Лошади же переправлялись другим путем, переплывая от одного холма к другому на расстоянии трех миль.

Затем, проехав две мили, мы снова прибыли к речке под названием Уша; там был высокий мост, по которому мы и проехали. Потом мы добрались до большого леса, рядом с которым шла дорога, рядом же текла и река. Но воды было так много, что остаться на дороге мы не могли. Мы двинулись в лес, было очень поздно. Снегу было почти по колено, он был совсем рыхлый, да и земля под ним рыхлая. Кругом лежало множество огромных толстых деревьев, рухнувших от старости и от ветра; через них нам приходилось перебираться. И уже глубокой ночью кто-то из наших наткнулся в лесу на поляну. Там мы провели ночь совершенно без пищи. Кое-кто остался в лесу и выбрался к нам только утром. Сопровождавшие нас приставы могли бы довести нас до домов, бывших совсем близко, если бы хотели. Шел мелкий дождь, и было довольно сыро.

Зимние снега почти растаяли, реки были полны воды; да и ручьи, выйдя из берегов, катили огромное количество воды, так что через них переправиться можно было только с опасностью и великими трудностями, ибо мосты, сделанные час, два или три тому назад, уплывали от разлива вод. Цесарский посол, граф Леонард Нугарола, чуть было не утонул. Я тогда стоял далеко от берега на мосту, вот-вот готовом уплыть, и следил за переправой поклажи. Лошади переправлялись вплавь. Лошадь графа стойко держалась рядом с лошадьми московитов, которые вели себя так, будто ничего особенного не происходило. В толкотне лошадь графа сорвалась задними ногами в глубину ручья, потому что из-за снега не было видно, где кончался берег. Смелое животное вырвалось-таки из воды, но граф упал навзничь из седла, к счастью, зацепившись ногой за стремя. Из-за этого его вытащило из глубины на мелководье, где нога его выскочила из стремени; он лежал в воде на спине, лицо его было закрыто испанским плащом, он был беспомощен.

Два пристава, бывшие ближе всех к графу, сидели в своих епанчах, как у них называются их плащи, так как шел мелкий дождик, и даже ногой не шевельнули, чтобы подать ему помощь. Двое моих родичей, господин Рупрехт и господин Гюнтер, братья бароны Герберштейн и прочие, поспешили на помощь, причем Гюнтер чуть было сам не угодил в глубину. Я укорял обоих московитов, что они не помогли графу; мне отвечали:

— Одним надлежит работать, другим — нет.

После этого графу пришлось раздеваться и надевать сухое платье.

В тот день, проехав еще с полмили, мы добрались до еще одной речки, побольше. Там присланные заблаговременно крестьяне быстро связали плот, а из ивовых прутьев — канат, к которому и прикрепили плот, на котором могли переправиться шесть-восемь человек. С его помощью, медленно и с трудом, мы перебрались на другой берег. Нам пришлось двигаться с большими трудностями, через множество длинных мостов, которые зачастую были совсем разбиты, и бревна иной раз лежат так далеко друг от друга, что прямо не верится, что по ним могут пройти лошади; иногда бревна моста лежали уже в воде, в беспорядке, вкривь и вкось; через них нам приходилось перебираться, что мы, слава Богу, проделали, не понеся никакого урона. У Вязьмы мы выдержали борьбу с водой, бревнами и снегом и поехали по ровной дороге до самой Москвы».

* * *

По-своему полными опасностей были дороги и других посольств. Олеарий, к примеру, жаловался:

«Когда мы проходили по реке мимо крепости, нас приветствовали салютом. Бог отвратил большое несчастие, так как в лодку, в которой находился посол, когда она проезжала у башни, откуда стреляли салют, от гула выстрела упала большая доска с крыши, ударившись оземь у самой головы посла».

Однажды Олеарий наблюдал, как русские принимали шведских послов:

«Пристав выехал навстречу с пятнадцатью разодетыми русскими в лодке. Чтобы показать высокое положение свое, они, очень медленно и не производя особого движения лодки, опускали свои весла в воду, так что они еле отошли от берега, временами останавливая совершенно, чтобы лодка господ шведов к ним приблизилась. Они подали весло в лодку послов, чтобы ее потащить за собою. К этой цели подучили они и рулевого, правившего лодкою послов. Когда господа послы заметили, к чему стремятся русские, то один из них закричал приставу, чтобы он ехал быстрее: к чему такая несвоевременная церемония? Ведь ею пристав ничего не может приобрести для великого князя, а они ничего не потеряют для своих государей. Когда теперь лодки столкнулись посередине реки, пристав выступил и сказал, что великий государь и царь Михаил Федорович, всея России самодержец (прочтением всего его титула), велел ему принять королевских господ послов и приказал их, со всем их народом, при достаточном провианте подводах, доставить в Москву. Когда на это получен был ответ, то пристав повел их на берег и пригласил в некий дом, в небольшую, от дыма черную, как уголь, и натопленную комнату. Стрельцы своими ружьями, составляющими, наравне с саблями, общее оружие их, дали салют, без всякого порядка, кто только смог раньше справиться.

Прием царем Алексеем Михайловичем шведского посольства, 1674 г.

Господам послам для привета предложены были несколько чарок очень крепкой водки и двух родов невкусный мед с несколькими кусками пряника. Они и мне дали попробовать этого угощения, прибавив по-латыни:

— Стоит подбавить немного серы и — готово питье для ада».

Голштинцы долго ожидали на границе, пока их примут на московской стороне:

«Все это время мы провели очень весело, — писал Олеарий. — Ведь это место около Ладожского озера, где мы должны были ждать, вследствие воды, веселых окружающих его видов и нескольких небольших островов с разного рода дичью, представляется очень приятным. Близко лежат два острова, поросшие кустарником и массою малины, отстоящие один от другого на выстрел из ружья. К этим островам некоторые из нас иногда ездили поохотиться. Вокруг островов бесчисленное количество тюленей всевозможных цветов; когда они располагались на разбросанных вокруг широких камнях, на солнце, то мы их очень легко могли доставать из-за кустов.

Когда подошло время нашей встречи, пристав вышел к нам навстречу со многими словами и сказал:

— Его царское величество Михаил Федорович (и перечислил все его титулы), прислал меня сюда, чтобы вас, княжеских голштинских послов, принять, вместе с вашими людьми, снабдить провиантом, ладьями, лошадьми и всем необходимым и доставить в Москву.

После того, как послы дали ответ, он подал им руку и повел нас сквозь ряды стрельцов в гостиницу. Когда был дан салют из ружей, то это проделано было с такою неосторожностью, что секретарь шведского резидента, стоявший с нами, чтобы глядеть на это торжество, получил большую дыру в своем колете. Угощение, которым пристав нас принял, состояло из пряников, водки и варенья из свежих вишен.

Наш пристав, принеся послу для приветствия хлеб и соленую семгу, спросил, должны ли они ежедневно доставлять нам провизию и заставлять готовить ее или же нам будет приятнее получать деньги, на сей предмет назначенные его царским величеством, и давать нашему повару готовить кушанья по нашему способу. Мы, как это всего обычнее у посольств в этих местах, просили передавать нам деньги и закупали сами. Такса же везде определялась самим приставом, так что мы все получали очень дешево: да и вообще во всей России, вследствие плодородной почвы, провиант очень дешев. Ведь 2 копейки за курицу — это в нашей монете 2 шиллинга или 1 грош мейссенской монеты; 9 яиц получали мы за 1 копейку. Мы получали ежедневно 2 рубля и 5 копеек, то есть 4 рейхс-талера 5 шиллингов: дело в том, что на каждое лицо, от высшего до низшего, пропорционально, назначается известная сумма.

На всем нашем пути мы нигде не видали большей толпы детей лет от четырех до семи, как здесь, в Ладоге. Когда некоторые из нас ходили гулять, эти дети толпами шли позади и кричали, не желаем ли мы купить красной ягоды, которую они звали «малина» и которая в большом количестве растет во всей России. Они давали за копейку полную шляпу, и, когда мы расположились для еды на зеленом холме, человек с пятьдесят стали кругом нас. Все, и девочки, и мальчики, были со стриженными волосами, с локонами, свешивавшимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить мальчиков от девочек.

Здесь мы услыхали первую русскую музыку. Когда мы сидели за столом, явились двое русских с лютнею и скрипкою, чтобы позабавить господ послов. Они пели и играли про великого государя и царя Михаила Федоровича; заметив, что нам это понравилось, они сюда прибавили еще увеселение танцами, показывая разные способы танцев, употребительные как у женщин, так и у мужчин. Ведь русские в танцах не ведут друг друга за руку, как это принято у немцев, но каждый танцует за себя и отдельно.

А состоят их танцы больше в движении руками, ногами, плечами и бедрами. У них, особенно у женщин, в руках пестро вышитые носовые платки, которыми они размахивают при танцах, оставаясь, однако, почти все время на одном месте».

* * *

Голштинское посольство, продолжал Барон читать Олеария, не спеша двигалось к Москве. Казалось бы, все должно быть спокойно, однако то и дело кто-нибудь попадал в западню:

«Мы ехали на лошадях, а вещи наши и утварь послали вперед на пятидесяти подводах. Этот багаж повстречали на дороге несколько немецких солдат. Они понаведались в корзину с провизиею, выбили дно в бочке с пивом, напились и отняли у нашего конвойного стрельца его саблю. Когда они наткнулись на нас, и сделанное ими дело стало известно, двое из них были сильно избиты нашим приставом, и шпаги и ружья у них были отняты.

Однажды наш повар отправился за две мили вперед для заказа кухни, а мы, из-за плохой дороги, не могли поспеть за ним в тот же вечер, и в этот день нам пришлось провести ночь на поле, без еды.

В эти дни мы встретили также несколько военных офицеров, которые, по окончании войны под Смоленском, возвращались из Москвы. Так, например, на ямской станции Зимогорье мы встретили полковника Фукса, а в Волочке полковника Шарльса с другими офицерами. Когда они пришли посетить послов, их угостили испанским вином. Так как все несколько часов подряд сильно пили, то наш трубач Каспер Герцберг до того захмелел, что спьяна смертельно ранил шпагою одного из наших стрельцов. Раненого мы оставили лежать, дали ему и тем, кто должны были ухаживать за ним, немного денег и отправились дальше.

Мы прибыли в деревню Будово, где живет русский князь. Едва прибыли мы в деревню, как наши лошади начали скакать, лягаться и бегать, точно они взбесились, так что иные из нас оказались на земле раньше, чем самостоятельно успели спуститься. Мы сначала не знали, в чем дело. Когда мы, однако, поняли, что явление зависит от пчел, которых в этой деревне очень много, да почувствовали, что и сами мы не смогли бы обезопасить себя от них, то мы накинули наши кафтаны на головы, выехали деревни и расположились в открытом поле на зеленом пригорке. Позже нам сообщили, что крестьяне раздразнили пчел, чтобы выжить нас из деревни.

Наконец мы достигли последнего села перед Москвою, Николы Нахимского, в двух милях от города. Отсюда пристав послал эстафету в Москву для сообщения о нашем прибытии».

Копорье, из А. Олеария

Копорье, поздняя гравюра

* * *

К счастью, об этом путешествии осталось у Олеария немного и хороших воспоминаний:

«В дороге, когда мы доехали до крепости Копорье, нас прекрасно встретили салютными выстрелами, а наместник господин Бугислав Розен прекрасно угостил нас, накормив в тот же вечер сорока восемью блюдами и разными винами, медом и пивом. Угощений и пиршеств на следующий день было не меньше, но даже еще обильнее и с прибавлением к ним музыки и другого веселья. В три часа после обеда нас с салютными выстрелами и на свежих лошадях отправили дальше. Отсюда поездка шла через двор русского боярина, именем Никиты Васильевича; так как он расположен в семи милях от Копорья, а мы оттуда поздно выбрались, то нам пришлось ехать всю ночь, пока мы прибыли ко двору. Рано утром в три часа[28] боярин нас любезно принял и угостил разными кушаньями и напитками из серебряной утвари. У него были два трубача; при столе, особенно при тостах — чему он, вероятно, научился у немцев, — он заставлял их весело наигрывать. По всему было видно, что это человек веселый и храбрый.

Русский боярин XVII в.

Перед нашим уходом он велел выйти к нам своей жене и ее родственнице, которые обе были очень молоды и красивы лицом и прекрасно одеты; их сопровождала некрасивая спутница для того, чтобы еще более выдвинуть их красоту. Каждая из женщин должна была пригубить чарку водки перед господами послами, передать ему в руки и поклониться ему. Русские считают это величайшею честью, которую они кому-либо оказывают, чтобы указать, что гость был им приятен и любезен. Если дружба и близость очень велики, то гостю разрешается поцеловать жену хозяина в уста».

* * *

Терпеливо преодолев разложенные на длинной дороге в Москву западни, иностранцы вступали в русскую землю, и здесь начиналось долгое ожидание.

Ожидаем в терпении.

Глава 3

Первым испытанием, подстерегавшим посольства после пересечения границы, оказывался момент встречи хозяевами гостей. Несмотря на то что ритуал официальной встречи был выработан столетия назад и, в соответствии с законами дипломатии, никогда не менялся, иностранные посольства нередко находили в нем повод для недоумения и недовольства.

Первая встреча

Подробнейшим образом о том, как принимают и обходятся в Московии с послами, рассказал Герберштейн:

«Вот как было с нами в 1517 году. Приближаясь к границам Московии, посол отправляет в ближайший город вестника с сообщением, что он, посол такой-то, намерен вступить в пределы Московского государя. Вслед за этим начальник города тщательно исследует, каким государем отправлен посол и какое у него самого положение и достоинство, а также сколько лиц его сопровождает, причем их интересуют имена и отчества всех, даже слуг.

Разузнав это, он посылает для приема и сопровождения посла кого-нибудь со свитой, сообразуясь как с достоинством государя, отправившего посла, так и с рангом самого посла. Кроме того, он тотчас же дает знать великому князю, откуда и от кого едет посол. Посланный встретить посла также шлет с дороги вперед кого-либо из своей свиты, чтобы дать послу знать, что едет большой человек, чтобы встретить его в таком-то месте, и сообщается место. Русские используют титул «большой человек». Этот титул прилагается ко всем важным особам, не исключая князей и знати; они не именуют никого ни храбрым, ни благородным, ни бароном, ни сиятельным, ни превосходным, ни светлостью, ни высокородием или благородием и не украшают их другими какими бы то ни было титулами.

При встрече этот посланный не двигается с места, так что в зимнее время велит даже размести или растоптать снег там, где остановился, чтобы посол мог объехать его, а сам не двигается с наезженной торной дороги. Кроме того, при встрече у них обычно соблюдается следующее: они отправляют к послу вестника внушить ему, чтобы он сошел с лошади или с возка. Если же кто станет отговариваться или усталостью, или недомоганием, они отвечают, что-де ни произносить, ни выслушивать их господина нельзя иначе, как стоя. Мало того, посланный тщательно остерегается сходить с лошади или с возка первым, чтобы не показалось, будто он тем самым умаляет достоинство своего господина. Поэтому, как только он увидит, что посол слезает с лошади, тогда сходит и сам.

В первое мое посольство я ехал от Новгорода на почтовых лошадях. Как только я подъехал к Москве, навстречу мне послали толмача Истомина, который уговаривал меня сойти с коня. Однако я сообщил встретившему меня, что устал с дороги, и предложил ему исполнить то, что надлежало, сидя на лошади. Но он, приведя упомянутое основание, никак не считал возможным пойти на это. Толмачи и другие уже слезли, уговаривая и меня тоже слезть. Я отвечал им, что как только слезет московит, слезу и я. Видя, что они так высоко ценят это обстоятельство, я тоже не захотел выказать небрежение по отношению к своему господину и умалить его значение перед столь диким народом.

Но так как он отказался сойти первым, и из-за такой гордыни дело затянулось на некоторое время, то я, желая положить этому конец, вынул ногу из стремени, как будто собирался слезть. Заметив это, посланный тотчас же слез с лошади, я же сошел медленно, так что он был недоволен мной за этот обман».

* * *

Во второе посольство Герберштейна, в 1526 году, на последних милях дороги к Москве происходило примерно то же самое:

«У Вязьмы мы выдержали борьбу с водой, бревнами и снегом и поехали по ровной дороге до самой Москвы.

Когда мы находились на расстоянии полумили от нее, за рекой, нам навстречу выехал старый заслуженный пристав, который прежде был послом в Испании, с известием, что его господин выслал нам навстречу больших людей, — при этом он назвал их по имени, — дабы они подождали и встретили нас. К этому он добавил, что при встрече следует сойти с коней и стоя выслушать слова их господина. Затем, подав друг другу руки, мы разговорились. Когда я, между прочим, спросил его, отчего это он так вспотел, он тотчас ответил, повысив голос:

— Сигизмунд, у нашего господина иной обычай службы, чем у твоего.

И вот, едучи так, видим стоящий длинный строй, словно какое-нибудь войско. При нашем приближении они немедленно слезли с лошадей, что сделали в свою очередь и мы сами. При встрече главный из них сначала повел такую речь:

— Великий господин Василий, Божией милостью Царь и господин всея Руссии и проч., — вычитывая весь титул, — узнав, что прибыли вы, послы брата его Карла, избранного римского императора и высшего короля, и брата его Фердинанда, послал нас, советников своих, и поручил нам спросить у вас, как здоров брат его Карл, римский император и высший король.

Инструкция Фердинанда I послам в Московию Герберштейну и Леонарду Нугаролису, 1526 г.

Потом то же было сказано и о Фердинанде. Мы отвечали, как принято у них:

— По милости Божией каждый из нас оставил своего господина в добром здравии.

Второй же из главных сказал графу:

— Граф Леонард, великий господин, — перечисляя весь титул, — поручил мне выехать тебе на встречу, проводить тебя до самой гостиницы и заботиться обо всем для тебя необходимом.

Третий сказал то же самое мне. Когда это было сказано и выслушано с той и другой стороны с непокрытой головой, первый снова сказал:

— Великий господин, — вычитывая титул, — повелел спросить у тебя, граф Леонард, по здорову ли ты ехал.

То же самое было сказано и мне. Согласно их обычаю мы отвечали им:

— Да пошлет Бог здоровья великому государю. По благости же Божией и милости великого князя мы ехали по здорову.

То же лицо снова сказало следующее:

— Великий князь и проч., — всякий раз повторяя титул, — послал тебе, Леонард, иноходца с седлом, а также еще одного коня из своей конюшни.

Это же самое было сказано и мне. Когда мы поблагодарили за это, они подали нам руки, и оба по очереди спросили нас обоих, по здорову ли мы ехали. Наконец, они сказали, что нам следует почтить их господина и сесть на подаренных коней, что мы и сделали. Переправившись через реку Москву и отправив вперед всех прочих, мы поехали следом.

На берегу перед нами открылся монастырь; отсюда через прекрасное, тянувшееся до самого города поле среди толп народа, сбегавшегося со всех сторон, нас проводили в город и даже в самые гостиницы — хорошие деревянные дома, расположенные по местному обыкновению один напротив другого.

Дома были пусты. В них не было никаких жильцов, ни утвари. Были только стол, лавки, но ничем не закрыты окна; все это было доставлено. Новые приставленные к нам лица объявили каждый своему послу, что он вместе с теми приставами, которые прибыли вместе с нами, имеет от господина распоряжение заботиться обо всем для нас необходимом. Они назначили также в нашем присутствии писаря, говоря, что он приставлен затем, чтобы ежедневно доставлять нам пищу и прочее необходимое. Наконец, они просили нас, чтобы мы, если будем в чем-либо нуждаться, дали бы им о том знать. После этого они почти каждый день навещали нас, всегда осведомляясь, всего ли хватает. Способ содержания послов у них различный: один для немцев, для литовцев — другой, свой для каждой страны.

Я имею в виду, что назначенные приставы имеют определенное, и притом свыше предписанное количество, в каком выдавать хлеб, водку и другие напитки, мясо, рыбу, соль, перец, лук, овес, сено, солому и все остальное по числу отдельных лиц и лошадей. Они знают, сколько должны выдавать каждый день поленьев для кухни и для топки печей и бани, сколько соли, перцу, масла, луку и других самых ничтожных вещей. Всего было вдоволь сравнительно с тем, как там привыкли жить; я, по крайней мере, бывал сыт всегда.

Тот же порядок соблюдают и приставы, провожающие послов в Москву и из Москвы. Но хотя они обычно доставляли достаточно и даже с избытком как пищи, так и питья, однако почти все, что мы просили сверх того, они давали вместо названного. Они всегда привозили напитков пять сортов: три сорта меду и два — пива. Их ежедневно привозили на небольшой тележке с лошадкой. Но живой рыбы не давали, это у них не принято. Поэтому иногда я посылал на рынок купить кое-что на свои деньги, в особенности живую рыбу. Они обижались на это, говоря, что тем самым их господину причиняется великое бесчестье. После этого по постным дням мне всегда доставляли живую рыбу.

Я указывал также приставу, что хочу позаботиться о кроватях для дворян и моих друзей, которых было со мной пятеро. Но он немедленно отвечал, что у них нет обычая доставлять кому-либо кровати. Я возразил ему, что не прошу, а хочу купить, и потому сообщаю ему, чтобы он не гневался потом, как раньше. Вернувшись на следующий день, он сказал мне:

— Я докладывал советникам моего господина, о чем мы вчера говорили. Они поручили мне сказать тебе, чтобы ты не тратил денег на кровати, ибо наши послы сказали, что они и их люди обеспечивались в ваших странах кроватями, и поэтому они обещают содержать вас так же, как вы содержали наших людей в ваших странах.

По дороге к Смоленску мне как-то пришлось самому войти в дом крестьянина, так как я убедился, что пристав слишком нерадиво заботится о нашем пропитании, поскольку, по его словам, он отправил съестные припасы вперед. Я спросил у хозяйки хлеба, овса и прочего по потребности, и она продала ее охотно и за умеренную цену. Как только пристав узнал об этом, он тотчас же запретил женщине продавать мне что бы то ни было. Заметив это, я позвал гонца и поручил ему передать приставу, чтобы тот или сам заблаговременно заботился о пропитании, или предоставил мне возможность покупать его; если он не станет делать этого, то я размозжу ему голову.

— Я знаю, — прибавил я, — ваш лукавый обычай: вы набираете много по повелению господина вашего и притом на наше имя, а нам этого не даете, и продаете сами, говоря потом, будто отдали нам, да еще и не позволяете нам жить на свои средства.

Я пригрозил сказать об этом государю, а если же он не изменит своего поведения, то я его связанным приведу в Москву, ибо прекрасно знаю обычаи этой страны. Говорил я и другие сердитые слова.

Он тут же явился ко мне, снял против своего обыкновения шапку, и сказал, что он-де ничего такого не делает. Своими словами я поубавил ему спеси, и впоследствии он не только остерегался меня, но даже стал несколько благоговеть передо мной.

Нас часто задерживали в разных местах, и мы прибывали туда, куда хотели, и всюду нас задерживали долее, чем следовало бы. А чтобы мы не слишком обижались на чересчур долгое промедление, и чтобы не показалось, будто они так или иначе пренебрегают нашими пожеланиями, они все время являлись к нам со словами:

— Завтра утром мы выезжаем.

С утра мы спешно готовили лошадей и, снарядившись, ждали их целый день. Наконец вечером, придя к нам с известной торжественностью, они говорили, что в этот день у них никак не получилось. Но снова обещали пуститься в путь завтра утром и снова откладывали. Иногда нам приходилось весь день поститься, потому что мы не могли поесть, боясь пропустить время, когда за нами заедут. Но бывало, что мы выезжали только на третий день около полудня».

* * *

Через сто с лишним лет после Герберштейна, в 1633 году, въезжал в Московию голштинец Адам Олеарий. Он подробно описал, «как нас перед городом Москвою приняли и ввели в город:

Рано утром 14-го августа пристав со своим переводчиком и писцом предстали перед господами послами, поблагодарили их за оказанные нами им во время поездки благодеяния и тут же просили прощения в том, если они служили нам не так, как следует. Приставу подарен был большой бокал, толмачу и другим даны были деньги. Когда эстафета вернулась опять из города, мы приготовились к въезду в следующем порядке:

1. Спереди ехали стрельцы, которые нас сопровождали.

2. Трое из наших людей: Яков Шеве (фурьер), Михаил Кордес, Иоганн Алльгейер, все в ряд.

3. Далее следовали три ведшиеся за уздцы лошади, вороная и две серые в яблоках, одна за другою.

4. Трубач.

5. Маршал. Затем следовали:

6. Гоф-юнкеры и прислужники при столе, по трое в ряд, в трех шеренгах.

7. Далее секретарь, лейб-медик и гофмейстер.

8. Господа послы, перед каждым из которых шли четыре телохранителя-стрелка с карабинами.

9. Пристав ехал по правую руку от послов, несколько в стороне.

10. Следовали пажи, всего шестеро, в двух шеренгах.

11. Карета, запряженная четырьмя серыми в яблоках лошадьми.

12. Каретник, с другими восемью лицами, в трех шеренгах.

13. Некоторые из княжеских подарков, которые предполагалось преподнести великому князю, неслись на пяти подставках, вроде носилок, покрытых коврами.

14. Коляска, в которой ехал больной Симон Фризе.

15. Далее следовали сорок простых повозок с нашим скарбом.

16. В самом конце ехали три мальчика.

Когда мы в таком порядке медленно подвигались вперед и находились едва в полумиле от города, прибыли десять конных эстафет, ехавших во весь карьер. Один за другим подъезжали они к нам, указывали приставам, где теперь находятся русские, долженствующие нас принять, и приносили приказания ехать то быстрее, то опять медленнее, вновь быстрее, чтобы одна партия не прибыла раньше другой на определенное место и не была принуждена поджидать. Тем временем к нам навстречу шли разные отряды разодетых русских, мчались мимо нас и опять возвращались обратно. Здесь находились и некоторые из людей, состоявших при шведских господах послах: их, однако, не подпустили подать нам руки, и им пришлось кричать нам издали. Когда мы подошли на одну четверть мили к городу, то застали стоявших сначала в очень хорошем строю четыре тысячи русских, в дорогих одеждах и на лошадях. Нам пришлось ехать сквозь их строй.

Когда мы подвинулись вперед на выстрел из пистолета, подъехали два пристава в одеждах из золотой парчи и высоких собольих шапках, на прекрасно убранных белых лошадях. Вместо поводьев у лошадей были очень большие серебряные цепи со звеньями шириною более чем в два дюйма, но толщиною не шире тупой стороны ножа, притом столь великими, что почти можно было просунуть руку; эти цепи при Движении лошадей производили сильный шум и странный звон. За ними следовал великокняжеский шталмейстер с двадцатью белыми лошадьми, ведшимися за уздцы, и еще большое количество народа, верхами и пешком. Когда они подошли к послам, пристава и послы сошли с лошадей, старший пристав обнажил свою голову и начал так:

— Великий государь царь и великий князь Михаил Феодорович, всея России самодержец, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода низовыя земли, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея северныя страны повелитель, государь Иверския страны, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государств государь и обладатель и проч. велит вас, герцога шлезвигскаго, голштинскаго, стормарнскаго и дитмарсенскаго, графа ольденбургского и дельменгорстскаго, великих послов, чрез нас, принять, жалует вас и ваших гофънкеров для въезда своими лошадьми, а нас обоих назначает приставами, чтобы вам, пока вы будете находиться в Москве, служить и доставлять все необходимое.

Кирилло-Белозерский монастырь, старинная гравюра

Когда посол Филипп Крузиус ответил на это, то послам для въезда были подведены две большие белые лошади, покрытые вышитыми немецкими седлами и украшенные разными уборами.

Как только господа послы сели, прежний пристав с казаками, ведший нас от границы до Москвы, должен был отъехать от нас. Новые приставы были — Андрей Васильевич Усов и Богдан Федорович. Для знатнейших из людей при посольстве были поданы еще десять белых лошадей в русских седлах, покрытых золотой парчою. И так послы поехали между обоих приставов. Вообще же русские, если три и более человек идут или едут рядом, считают высшим местом то, на котором правая рука наружу и свободна, то есть если никого нет правее. За лошадьми шли русские слуги и несли попоны, сделанные из барсовых шкур, парчи и красного сукна. Рядом с послами ехали верхом другие московиты густою толпою вплоть до города и посольского дома. Нас поместили внутри Белой стены, в пределах так называемого Царь-города, то есть императорского города. При въезде мы видели на всех улицах и на домах бесчисленное множество народу, стоявшего, чтобы смотреть на наш въезд. Однако улицы были весьма опустошены сильным пожаром, бывшим перед самым нашим приездом и испепелившим более пяти тысяч домов. Люди должны были там и сям жить в палатках, да и мы не были помещены в посольском дворе, который также сгорел, а в двух деревянных обывательских домах».

* * *

Три года спустя, в 1636 году, Олеарий снова был в Москве и снова описал въезд посольства во всех подробностях:

«16 марта мы со 129 свежими лошадьми выступили на санях и в тот же вечер проехали четыре мили до Бронниц, где нас вновь снабдили свежими лошадьми, с помощью которых на следующий день мы отправились дальше. Со временем мы доехали до убогой деревни Выдропуск, где с трудом поместились, так как тут было не более трех дворов, а комнаты в них — вроде свиных хлевов. Хотя в течение всей поездки курные избы, повсеместно встречавшиеся в деревнях в России, были немногим лучше, но все-таки в них было больше удобств для остановок. Когда мы были около города Твери, снег успел уже стаять в некоторых местах, где имеются холмы, и мы на санях с трудом передвигались по сухому пути. Иногда нам приходилось переправляться через несколько рек, которые не были вполне покрыты льдом, но в то же время не были и свободны ото льда. Это было весьма неудобно и доставило нам много хлопот. Нам пришлось забивать крепкие сваи впереди льда, чтобы река не снесла лед вниз, пока мы по нему переправлялись.

Наконец мы доехали до деревни Черкизово, откуда было совсем близко до города Москвы. Здесь мы, подобно другим послам, идущим этим путем, должны были обождать, пока о нашем прибытии возвестили великому князю и сделали распоряжение о приеме. Тем временем мы надели ливрейные платья и приготовились к въезду. Когда пристав узнал, что на следующий день к полудню ему велено ввести нас в город, мы двинулись в следующем порядке:

1. Спереди ехали двадцать четыре стрельца. Это были казаки, которые, вместе с приставом, провожали нас от границы.

2. За ними ехал наш маршал.

3. Затем следовали чиновники и гоф-юнкера, по три в ряд. Более знатные шли впереди.

4. Три трубача с серебряными трубами.

5. Оба господина посла, каждый в особых санях.

Впереди послов шли шестеро лейб-стрелков со своими ружьями. Рядом с послами шли шесть драбантов с протазанами.

За санями шли мальчики, или пажи, а за ними следовали остальные люди верхами. Багаж везли позади в добром порядке. Пристав ехал верхом, рядом с послами, по правую руку. Когда мы были приблизительно в полумиле от города, мы встретили несколько отрядов русских и татарских всадников. Все они были в драгоценных одеждах, как и бывшие с ними несколько немцев. Они проехали кругом нашего отряда и опять направились к городу. Вслед за ними пришли другие отряды русских, разделились и поехали с обеих сторон рядом с нами.

Приблизительно в двух мушкетных выстрелах от города к нам навстречу выехали два пристава со многими всадниками. Когда приставы были еще в двадцати шагах от нас, они велели сказать, чтобы господа послы вышли из своих саней и подошли к ним. Сами же приставы сошли с коней и обнажили головы не раньше, как когда это предварительно сделано было послами. Подобного образа действий, насколько возможно тщательно, должны придерживаться — ради государя своего — знатнейшие сановники великого князя, в особенности приставы его, за нарушение этого обычая им грозят немилость или кнут.

После обычных речей послам подвели для въезда двух прекрасных белых высоких лошадей, богато украшенных. Знатнейшим из свиты доставлены были еще двенадцать лошадей. Нас повели в средний город, в так называемый Китай-город, причем по обе стороны стояли несколько тысяч стрельцов, расставленных в два ряда по всем улицам, начиная от крайних наружных ворот и до посольского дома. Нас поместили невдалеке от Кремля в высоком каменном доме, ранее принадлежавшем архиепископу Суздальскому, который немного лет тому назад впал в немилость и был сослан в Сибирь. В обычном посольском дворе в это время находился персидский посол, прибывший незадолго до нас».

У стены Китай-города, старинная гравюра

План Москвы с включением «Двора для приезду послов»

* * *

В Москве, вспоминал Барон, перебирая страницы книг, лежавших на столе, всегда было истинное смешение племен. Олеарий, например, вспоминал о въезде в город турецкого посольства:

«17-го сентября 1634 года под Москву прибыл турецкий посол. Его встретили с очень большим великолепием шестнадцать тысяч человек конницы. В этом большом войске можно было сосчитать не более шести штандартов. Первый, принадлежавший лейб-компании, был из белого атласа с изображением на нем двуглавого орла с тремя коронами, окруженного лавровым венком с надписью «Доблестью побеждаю». Далее были три синих с белым, с изображением на одном грифа, на другом — улитки, на третьем — руки с мечом. Далее еще один из красного дамаста[29], изображающий двуликого Януса, и наконец, красный, без изображения. Мы предположили, что такие эмблемы и знаменательные изображения помещены на штандартах по указанию немецких офицеров, выступавших под Смоленск. Сами русские очень неискусны в изобретении таких вещей. Перед каждым штандартом ехали волынщики и литаврщики, а перед лейб-штандартом — шесть трубачей, которые, по-своему, трубили что-то веселое. Некоторые из русских князей ехали на статных персидских, польских и немецких лошадях, хорошо убранных и разукрашенных; среди этих лошадей находились и десять великокняжеских, увешанных большими серебряными цепями, о которых уже упоминалось при описании нашего въезда.

Некоторые из нас составили, вместе со шведами, отряд в пятьдесят человек и выехали за милю навстречу туркам, чтобы посмотреть на них. Когда турок нас увидел, то пристально стал вглядываться в нас, как и мы в него. С добрую милю мы ехали рядом с ним и осматривали его свиту и поезд, которые были таковы:

Спереди ехали сорок шесть стрельцов, обвешанных луками, стрелами и саблями.

Далее следовал пристав в золотом парчовом кафтане.

За ним — одиннадцать лиц в красных бархатных кафтанах. Это были частью турецкие, частью греческие купцы, частью греческие духовные лица.

Затем — маршал посла, один.

За ним — четыре стрелка-телохранителя с луками и стрелами.

Потом — в очень красивых одеждах два камер-юнкера.

За ними следовал сам посол.

Он был среднего роста, с желтоватым лицом и с черною как уголь округленною бородою. Нижний кафтан его был из белого атласа с пестрыми цветами, верхний же кафтан из золотой парчи, подбитой рысьим мехом. На голове, как его, так и всех его людей были белые чалмы. Таково, впрочем, обычное убранство в одежде турок.

Он сидел в плохой белой деревянной русской повозке, которая, однако, была покрыта очень дорогим золототканым ковром.

За ним шли более сорока багажных телег, в каждой из которых сидели слуги, по одному или по двое.

Когда они находились всего в четверти мили от города, и посол предположил, что русские, имеющие его встретить, уже недалеко, то они сошли с телег, и посол сел на прекрасную арабскую лошадь. Когда он проехал расстояние выстрела из мушкета, ему навстречу, как это обычно, выехали два пристава с великокняжескими лошадьми; они до тех пор оставались на лошадях, пока посол первый не слез с лошади. Зато и турки, несмотря на снимание русскими шапок при названии ими имени великого князя, оставили свои чалмы, по способу и обычаю своей страны, на головах, да и вообще не показали никакого знака почтения.

Приняв посла, русские опять быстро сели на лошадей, и хотя и турок не медлил и старался сесть, если не раньше, то хоть одновременно, однако ему доставлена была лошадь очень высокая и такая нравная, притом с высоким русским седлом, что ему пришлось много повозиться, пока он взобрался. Когда он, наконец, не без опасности для себя сел на лошадь, — а лошадь несколько раз старалась лягнуть его, — приставы повели его, поместив его по середине между собою, на посольский двор, который только что был отстроен. Доставив посла на место, двор крепко заперли и заняли сильною стражею».

Посольский двор в Москве, из А. Олеария

* * *

Барон внимательно читал Олеария и ему бросался в глаза спокойный тон автора книги, так отличавшийся от тона многих других записок.

Через двадцать лет после голштинцев, в 1659 году, к Москве подъезжал датский посланник Ганс Ольделанд. Его путь описал секретарь Андреас Роде:

«24 марта, после обеда, прибыл нарочный из Москвы и предложил нам собираться и продолжать путь к столице. Поэтому мы немедленно отправились дальше и, по милости Божьей, проехали последние три мили нашего путешествия так же благополучно, как и всю совершенную нами дорогу. За четверть мили до Москвы пристав повел нас в одну из слобод, то есть предместий, которых тут целый ряд, и задержал нас здесь, чтобы снова сообщить в Москву о прибытии господина посланника и получить оттуда дальнейшие предписания. Тем временем господин посланник переоделся и приготовился к въезду. Через час вернулся нарочный с приказанием, чтобы пристав с посланником двинулись в путь, и тогда мы, не спеша, последовали за приставом и скоро увидели посланного нам навстречу всадника, который быстро повернул назад, как только убедился, что посланник приближается. За ним вскоре появился другой всадник и сообщил нашему приставу, по какой дороге тот должен был везти посланника в город, а именно, через Москву-реку по направлению к Тверским воротам. Когда мы подъезжали к этим воротам, прискакал третий всадник и приказал нам сделать круг, вследствие чего мы и продолжали свой путь, пока четвертый всадник не предложил нам остановиться и ожидать дальнейших распоряжений, которые привез, наконец, пятый гонец, объявивший, что мы должны двинуться дальше, так как уже приехали те лица, которым поручено встретить посланника от имени великого государя.

После этого, подъезжая очень медленно к городу, мы заметили тридцать шесть всадников, которые направлялись нам навстречу, имея с собою в поводу трех лошадей: двух с седлами и одну без седла, последняя была белая, и ею потом в городе заменили ту лошадь, которая была впряжена в сани посланника. За этими всадниками следовало трое больших боярских саней, из которых одни, предназначенные для господина посланника, были обтянуты красной камкой и, кроме того, красиво убраны коврами. Двое остальных саней, покрытых только медвежьими шкурами, предназначались для обоих приставов, но так как они вдвоем поместились в одних санях, то вторые ехали за ними порожняком. Все трое саней были запряжены белыми лошадьми, причем, по русскому обычаю, уши лошадей и дуга были густо обвешаны лисьими хвостами. Перед санями, на довольно большом расстоянии, ехал младший толмач по имени Алексей, который попросил посланника остановиться и сойти с саней, чтобы выслушать титул великого князя, который он должен ему прочитать, что и было исполнено.

Затем стали приближаться приставы, навстречу которым торжественно направлялся посланник на своих красиво убранных санях, и когда он находился уже близко от них, то свернул со своими санями на правую сторону дороги. Тут, однако же, вопрос о том, кому первому выйти из саней, вызвал длинные переговоры, так как один из приставов, человек преклонных лет по имени Василий Степанович Жидовинов, заявил, что господину посланнику следовало бы сойти первым, так как он приехал по поручению своего короля, чтобы оказать честь его царскому величеству. Посланник же на это не соглашался, возражая, что приставы были посланы великим князем, чтобы встретить его с подобающими почестями, как представителя своего всемилостивейшего короля, и таким образом, оказать этому последнему честь. Наконец, решили, что те и другие выйдут из саней одновременно. Когда это было сделано, подошли к нам оба пристава, а именно: Василий Степанович Жидовинов и Яков Семенович; они были наряжены в персидские парчовые кафтаны и плащи из сукна лимонного цвета с шарфом, расшитым золотом и серебром, на головах же их были собольи шапки. Все это им было выдано из великокняжеской казны. Один из них прочел великокняжеский титул, приветствовал господина посланника от имени своего государя, великого князя, и спросил его о путешествии и здоровье. На это господин посланник ответил, произнеся титул короля Дании и Норвегии. Затем он сел в свои сани и в сопровождении тридцати шести всадников, ехавших впереди, и двух приставов, следовавших в своих санях по сторонам его саней, через Тверские ворота торжественно въехал со своей свитой в Москву.

Недалеко от Неглинного моста мы заметили господина полковника Баумана с несколькими голландскими и германскими офицерами. Он велел оседлать всех своих лошадей; но его слишком поздно уведомили о приезде господина посланника и, вследствие этого, он не мог осуществить свое намерение и выехать навстречу господину посланнику за город. Поэтому господин Бауман пришел пешком, чтобы хоть на улице приветствовать господина посланника. Однако и это господину полковнику не удалось, так как приставы запретили остановить сани господина посланника, и мы ехали без остановок до Персидского, или большого Посольского двора, недалеко от Кремля, где нас и поместили. Этот двор весьма просторен и обширен, так что в нем могли бы поместиться двести человек, но он лишен всяких удобств, необходимых в особенности в то время года, в какое мы приехали; ни в одной из комнат, не исключая и той, которую отвели посланнику, не имелось ни исправных окон, ни хороших печей. Поэтому мы все удивлялись, что нас привели в холодный и неприспособленный дом, между тем как мы, порядком промерзнув в дороге, были бы рады удобному и теплому помещению. Когда мы об этом заявили приставам, они обвинили смотрителя дома и, обещав, что на следующий день все будет приведено в порядок, откланялись».

* * *

Через два-три года после Роде, в 1661-1662 годы, въезжал в Москву Августин фон Мейерберг, австрийский посол к царю Алексею Михайловичу. Его рассказы всегда бывали очень подробны:

«В Твери никто не явился принять нас. Мы высадились там из лодок 17-го мая. Но наш проводник, до сих пор очень усердно поспешавший путешествием по нашему настоянию, получил от царя грамоту, в которой велено ему к самому 21-му числу мая привезти нас в деревню Черкизово, в 25 верстах от Москвы. И теперь он так тихо поехал, что в целые шесть дней едва-едва сделал только 150 небольших верст, да еще по хорошей дороге. В предлог тому он приводил благоволение своего государя, который, хоть и был уведомлен из его писем о нашей поспешности и ее причинах, однако ж хочет позаботиться о нашем здоровье и не допустить, чтобы наши силы, и то уже расстроенные такою долгой и по множеству неудобств затруднительной дорогой, совсем упали при более поспешной езде. В самом же деле нас задерживали для того больше, чтобы между тем дать время дворянам, созванным для нашего приема, собраться из областей в город Москву к назначенному для нашего въезда туда 25-го мая.

Пока мы коротали в этой деревне время такой досадной остановки, нас немного поразвлек слышанный рассказ вот о каком забавном случае. Когда сильный внутренний жар угрожал доброму здоровью великого князя[30], он велел стороною спросить совета о том его врачей, тщательно утаив имя больного, и от каждого из них потребовать письменного мнения. Все врачи согласились в том, что больному надобно пустить кровь. Алексей одобрил совет и, перестав скрываться, протянул руку врачу для кровопускания. Когда оно окончилось благополучно, великий князь пригласил и окружающих бояр последовать его примеру. Все повинуются приглашению государя, хотя и против воли, однако ж не столько из столь обыкновенного при дворах порока лести, сколько из страха, чтобы не навлечь на себя царского негодования в случае отказа. Один окольничий, Родион Матвеевич Стрешнев, понадеявшись на родство, соединявшее его с Алексеем по его матери Евдокии Стрешневой, отговаривается, под предлогом своей дряхлой старости.

— Ах ты, неключимый раб! — сказал Алексей в раздражении. — Разве ты не ставишь ни во что своего государя? Неужто в твоих жилах льется кровь дороже моей? Да и с чего ты так превозносишь себя над равными, даже и высшими тебя, что похвальный пример их поспешного усердия позволяешь себе охуждать своим, совсем противоположным, поступком?

Не говоря много слов, он бросается к его лицу, наносит ему много ударов кулаком руки, свободной от кровопусканий, и дает ему пинки ногами. Когда же гнев его потом прошел, тою же рукою, которою бил, он приложил всегда приятный для москвитян пластырь к опухшим от ударов местам, то есть подарки, и одарил его щедро.

23-го мая мы приехали к церкви Святого Николая, где по приказу великого князя приготовили нам две палатки и объявили, что он велел это сделать, узнав, с какою неохотою мы останавливались на постой в крестьянских избах, всегда натопленных как в летнее, так и в зимнее время.

В тот же день прибыли туда присланные великим князем шесть упряжных лошадей с кучерами везти нашу карету и несколько верховых для почетнейших лиц нашего общества. Правду сказать, это была необыкновенная почесть, так как до сих пор лошади обыкновенно присылались прочим посланникам один раз только, в самый день их въезда в Москву, за несколько шагов от города.

На другой день, около 11 часов до полудня, мы двинулись к Москве. В карету к нам уселся и наш проводник, заняв третье место в ней, чего прежде никогда не бывало. Все члены нашего общества ехали впереди верхом. Вслед за ними двигалась наша карета и вещи. За две мили от Москвы, в открытом поле, по краям дороги, стояли шесть тысяч пешего войска, расположенные разными отрядами, с сорока знаменами, а дальше, в таком же порядке, до самого предместья, десять тысяч конницы, тоже с своими значками: для изъявления радости они беспрестанно оглашали воздух барабанным боем и игрою на трубах. Когда мы были уже в 500 шагах от города, из среды этого войска вышел к нам гонец от стольника (то есть дворянина, служащего при царском столе) Якова Семеновича Волынского и дьяка (одного из низших писцов) Григория Карповича Богданова, назначенных царем принять нас и во всю нашу бытность в Москве заботиться о наших нуждах. Москвитяне зовут их приставами. Гонец уведомил нас от их имени, что они прибыли с великокняжескою каретою, так чтобы мы высадились из нашей и пересели в ту. Мы отвечали, что сей час же готовы сделать это, как только увидим, что приставы исполнили свою обязанность. Услыхав это, Яков Виберг, приданный к нам переводчик, тотчас же сошел с лошади, за ним последовал потом и дьяк, в то же время слез с лошади и первый пристав. Видя такую необыкновенную предупредительность москвитян, мы немедленно и сами вышли из кареты: прежде всех ступил на землю мой товарищ, в одно время со слезавшим с лошади последним приставом, а после всех и я. Приставы и переводчик, шедшие к нам навстречу, первые очень вежливо сняли шапки без всякого предварительного уговора и с обыкновенной обрядностью приняли нас от имени своего государя. Потом подконюший великого князя через другого переводчика предложил нам готовую для нас карету его государя и других лошадей для членов нашего общества. Когда мы оба уселись в ней, сел к нам тоже и первый пристав, да еще проводник наш дьяк и переводчик. Только что мы немного отъехали самым тихим шагом, как должны были остановиться, приблизившись к предместью, пока пехота и конница, расставленные в поле, не вошли все в город и не устроились потом на улицах, которыми нам следовало проезжать по дороге к нашему помещению».

* * *

Барон ценил Мейерберга за внимание к мелким деталям, понимая, что именно из мелочей у читателей должна складываться цельная картина прошлого. Однако он вынужден был признаться самому себе, что, несмотря на дипломатические заслуги и талантливое перо посла, Мейерберг не всегда выказывал справедливость по отношению к русским, гостем которых был:

«Предаваясь мечте о своем высоком превосходстве, они до того презирают всех иноземцев, как людей ниже себя, что если доведется им принимать посланников какого-нибудь государя, те, кому прикажет царь это дело, берут смелость требовать от них, точно несомненного долга, чтобы они первые выходили из кареты или слезали с лошадей и первые же снимали шляпы. А потом, когда поедут провожать их, не стыдятся прежде всех занимать для себя самые почетные места. И все это с такою наглостью, что иногда, после нескольких часов жаркого спора, им приходит охота показать, будто бы из одной только вежливости они отказываются от своего права, соглашаясь, чтобы настойчивый посол в одно и то же время с ними ступал на землю или снимал шляпу. Так, для предупреждения подобных состязаний мы положили поручить переводчику, чтобы он, едучи впереди пристава, предупредил его, что я не новичок в исправлении посольских дел, а потому и превосходно знаю, что следует ему и что нам. Стало быть, пусть он избавит нас от употребительных при исправлении его должности комедий своего рода, в которых мы вовсе не желаем быть действующими лицами.

При переправе через реку мы видели, как пристав выехал на лошади из крепости и вскоре слез с нее на берегу, стоял там шагах в восьми от лодки и ждал, пока мы высадимся. Когда первый из наших стал высаживаться, тронулся тоже и он к нам, так что принял нас ровно на половине расстояния между им и нами. Впрочем, он первый снял шляпу, а после него тотчас же сняли шляпы и мы. Когда все мы стояли с открытыми головами, он сказал, что прислан от великого царя и государя и проч. (весь титул своего государя он пересказал на память) к нам, посланникам его любезнейшего брата и друга Леопольда (тут тоже прочитал он по бумаге весь титул его цесарского величества), чтобы принять нас и проводить к нему. Это и рад он исполнить».

* * *

Церемониал встречи посольств был традиционно одинаков, проходил ли он прямо под стенами города Москвы или, как было с голландцами в 1664 году, когда посольство еще не доехало до Москвы. Эту встречу посла красочно описывал тогда еще молодой и впечатлительный Николаас Витсен:

«Посла встретил посыльный; у него были с собой царские сани, и он попросил посла сесть в них, чтобы поехать на встречу с приставом, который должен его приветствовать. Посол категорически отказался и заявил, что не выйдет из кареты, пока к нему не придут от имени царя. Посыльный сказал, что подобного еще не было, что так же поступали по отношению ко всем послам, кто бы они ни были. Посол ответил, что и сам знает, как полагается, а если ему этого не позволят, то он в своей карете поедет обратно. Но ему сказали, что если посол не хочет выйти из кареты, то его не смогут принять, и посольство не достигнет своей цели. Наконец, после взаимных резких слов, посол вышел из кареты, после чего его приветствовали и сказали, что его пожаловали санями, чтобы въехать в город. Сразу появился старший конюший с пятнадцатью белыми лошадьми для свиты. На лошадях были серебряные уздечки. Сани, в которых сидели встречающие приставы, приближались.

Здесь начался настоящий спектакль. Весь вопрос был в том, кто из них первым, посол или пристав, выйдет из саней. Оба встали, но медлили; как только посол поставил ногу на край саней, русский отступил назад, после чего посол не только отступил, но и совсем сел.

— Ха, — сказал русский, — дело плохо.

Он не хотел признаться, что первым отступил назад. Он не хотел также, чтобы обе стороны одновременно вышли из саней. Дважды посол делал вид, что падает, когда собирался выйти из саней; русский же всякий раз отступал назад и снова садился. Эта дурацкая сцена продолжалась более получаса. Никогда я не видел комедии смешнее. Нас окружали сотни людей, наблюдавшие за сценой. Стало уже темнеть, и, чтобы наконец закончить споры, младший пристав подошел к старшему, сел к нему в сани, и тут пришли к соглашению: первым выйдет младший пристав, затем посол, а потом уже старший пристав. Невозможно рассказать о всех глупых жестах этой встречи, она была похожа на выступление двух гордых враждебных королей в театре на канате».

* * *

Подобные сцены — и подобные описания — повторялись постоянно. Барону надоело их читать. В свое время его самого встречали и провожали, эти церемонии он помнил прекрасно и сейчас, в старости, отделенный от тех событий сотнями верст и десятками лет, готов был смириться с тем, что перестал понимать возмущение западных дипломатов. Ведь учил же Спаситель двенадцать слушателей своих:

— А входя в дом, приветствуйте его, говоря: «мир дому сему».

* * *

Забавно было, к примеру, видеть, как английский посол Чарльз Карлейль, въезжавший в Москву почти одновременно с Витсеном, 6 февраля 1664 года, писал, что пристав ожидал, чтобы посол вышел из саней раньше него. Когда посол отказался, началась бурная перепалка, и было наконец решено, что они выйдут из саней одновременно. Однако, по словам англичанина, пристав «повис в воздухе на руках своего слуги, касаясь земли лишь кончиками пальцев ног, в то время как посол вышел свободно».

Якоб Рейтенфельс в 1670 году дополнял: «Московиты всегда стараются сойти с лошади или выйти из повозки последними, сесть в седло первыми, везде занять почетное место, снять шляпу последними, идти на несколько шагов впереди и постоянно повторять все титулы царя».

* * *

Барон отлично знал, что без конца повторять титулы правителей было скучной обязанностью дипломатов всех стран. При желании некоторые неприятные моменты можно было легко, без громких и нудных споров, устранить. Так, к примеру, сделали при Августине Мейерберге:

«Мы отвечали почтительным повторением всех титулов, сначала, однако ж, по долгу нашему, его цесарского величества, а потом уже царского. Пристав спросил нас о здоровье и, по московскому выражению, хорошо ли мы ехали? Потом подал правую руку нам обоим и всем почетнейшим лицам нашего общества. После того мы сели на подведенных нам лошадей и поднялись к домику за городом, назначенному для нашего приема. Впереди шли три сотни пехоты с распущенными знаменами и били в литавры. Заметив, что наш пристав, ехавший верхом, занял место на правой руке у меня, во избежание споров, мы подозвали к себе, под предлогом разговора, переводчика, который поместился слева от моего товарища, да так оба и ехали посреди их».

* * *

Живший в Москве в 1671-1673 годах курляндец Яков Рейтенфельс тоже отдал дань страсти живописания чужой страны. Идеей, приведшей его в Москву, как и за сто лет до него — Поссевино, было желание обратить москвитян в католичество. Рейтенфельс предполагал осуществлять церковную миссию при посредстве папских агентов, посылаемых под видом врачей, или инженеров, или торговых представителей. Идея не имела успеха, с чем, по всей видимости, был связан настолько скептический тон повествователя, что он поставил в вину хозяевам даже их привычку «щедрою рукою отпускать послам все необходимое»:

«Они принимают совершенно своеобразно иностранных послов и заботливо отсылают их обратно домой как можно скорее. Они не терпят постоянных в Москве послов, или резидентов, как их называют, а также и сами не позволяют своим долго оставаться при дворах других государей, дабы те, вследствие слишком долгого постоянного обращения, не изменялись бы и не вносили в отечество новые нравы. Мало того, они и приезжих послов считают как бы честными, явными лазутчиками и законными изменниками своей вере. Посылаемым же ими за пределы государства они постоянно, под угрозою тяжкого наказания, приказывают везде тщательно поддерживать царское достоинство и величие, а также и разузнавать обо всех делах до мельчайших подробностей.

Послов от держав, не состоящих с ними в дружеских отношениях, русские обыкновенно не допускали даже внутрь государства, а как можно скорее отпускали домой, покончив дело, ради которого те приезжали, чрез посредников на границе. Послы же от дружеских держав, с момента прибытия их к границе России, поступают на полное содержание царя, и их провожают до столицы царства, осыпая всякого рода проявлениями гостеприимства. Иностранцам часто приходится испытывать завистливое и высокомерное, на словах и на деле, обращение приставов, то есть чиновников. Ибо те стараются последними слезать с коней, выходить из экипажа, сесть повсюду первыми на наиболее почетное место, как можно реже снимать шапку, как можно менее двигаться вперед и по возможности чаще произносить титул царя.

Прибыв к первому русскому городу, послы непременно должны некоторое время там пообождать, доколе царь, извещенный об их прибытии, не отпишет, как ему угодно поступить с ними далее. Затем они с переводчиком и приставом, проезжая по государству, не имеют права идти пешком, ни даже прохаживаться по улицам, лежащим на пути городов, иначе как с согласия и разрешения сопровождающих их приставов и окруженные военного стражею. Приблизившись к Москве, они несколько времени ждут, пока не будет назначен день для торжественного въезда и не явятся новые пристава. Эти с большим упорством стараются закрывать послам вид с правой стороны, более по собственной гордости и упорному высокомерию, нежели во исполнение царской воли.

Послы въезжают в город среди многочисленных всадников из знати в роскошных одеждах и между рядами пеших солдат, на длинное расстояние развернутыми, и везут их на царских лошадях в громадный дворец, именуемый дворцом христианских послов. Необычное блестящее торжество это не может не поразить зрителя. Затем они в стенах своего жилища окружаются, как бы в какой осаде, воинскою стражею, которая никому не позволяет входить к ним, кроме посланных царем, и никуда наружу не выпускает кого бы то ни было из посольских слуг, дабы как-нибудь не представилась им возможность подкупить московских чиновников деньгами или подарками, или кто-либо не узнал о том, что поручено послам, раньше царя. Впрочем, русские поступают так, прикрывая это видом почета и заботы о безопасности. Меж тем послам щедрою рукою отпускается все необходимое для существования, так чтобы им, сколько времени они бы не прожили в Москве, не было бы надобности тратиться самим на что-либо, кроме подарков».

Знаменитый город Москва

Посольства, наконец, преодолевали те или иные тяготы дороги и подъезжали к Москве.

Герб великого князя московского, XVI в.

Одним из первых для европейских читателей описал Москву венецианец Амброджо Контарини, когда в 1476 году приблизился к главному городу русских:

«26 сентября 1476 года мы вступили в город Москву, принадлежащий великому князю Иоанну[31], властителю Великой Белой Руси. Здесь, в Москве, жил мастер Трифон, ювелир из Катаро, который изготовил и продолжал изготовлять много сосудов и других изделий для великого князя. Еще здесь жил мастер Аристотель Фиораванти из Болоньи, строитель, который строил церковь на площади. Также здесь было много греков из Константинополя, приехавших сюда вместе с дес-пиной[32]. С ними со всеми я очень подружился.

Жилище, которое дал мне посол князя Ивана, Марк, было мало и плохо; там едва было можно разместиться. При посредстве того же Марка я получил жилище в доме, где стоял упомянутый мастер Аристотель. Дом этот помещался почти что рядом с великокняжеским дворцом и был очень хорош. Но через несколько дней (откуда это пришло — не пойму!) мне было приказано от имени государя, чтобы я выехал из этого дома. С большим трудом для меня был найден дом вне замка. Он имел две комнаты, в одной из которых расположился я сам, а в другой — мои слуги. Там я и оставался вплоть до моего отъезда.

Город Московия расположен на небольшом холме. Он весь деревянный, как замок, так и остальной город. Через него протекает река, называемая Моско. На одной стороне ее находится замок и часть города. На реке много мостов, по которым переходят с одного берега на другой».

* * *

Первое, что бросалось в глаза иностранцам, подъезжающим к главному русскому городу — это его необычно большие для Западной Европы размеры. Англичанин Ричард Ченслер писал в 1553 году:

«Москва очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но она построена очень грубо и стоит без всякого порядка. Все дома деревянные, что очень опасно в пожарном отношении.

Есть в Москве прекрасный замок, высокие стены которого сделаны из кирпича. Говорят, что стены эти толщиной в восемнадцать футов, но я не верю этому. Они не кажутся такими. Впрочем, я не знаю этого наверное, так как ни один иностранец не допускается к их осмотру.

По одну сторону замка проходит ров, по другую — река Москва, текущая в Татарию и в море, называемое Каспийским.

С северной стороны расположен нижний город. Он также окружен кирпичными стенами и таким образом примыкает к стенам замка.

Царь живет в замке, в котором есть девять прекрасных церквей и при них духовенство. Там же живет митрополит с епископами. Дворец царя или великого князя как по постройке, так и по внешнему виду и по внутреннему убранству далеко не так роскошен, как те, которые я видел раньше. Это очень низкая постройка из камня, обтесанная гранями, очень похожая во всех отношениях на старинные английские здания».

Другой англичанин, Антоний Дженкинсон, дипломат и купец, добавил четыре-пять лет спустя, в 1557-1558 годах:

«Немногие дома в Москве выстроены из камня с железными окнами, служащими для летнего времени.

В Москве много прекрасных каменных церквей, но еще больше деревянных, отапливаемых зимой».

* * *

Венецианцы писали подробнее всех. Еще один посол к русским, Марко Фоскарино, писал в 1557 году:

«Названия — Московия и москвитяне — недавнего происхождения. От реки, именуемой Моско, которая протекает по столице Московии, город стал называться Московией, а отсюда уже получили свое имя и москвитяне.

Этот город Московия — самый знаменитый из всех Других городов этого государства: отчасти по своему положению — потому что, говорят, он находится в середине провинции, частью же вследствие удобного расположения рек, огромного количества домов и красоты его неприступного замка.

Дома расположены вдоль берегов на пятьдесят миль. Здания обыкновенно строятся из дерева очень хорошо и пропорционально. Здесь большое обилие строевого леса, который рубят в Герцинском лесу, обрабатывают по известной мерке и строят из него с удивительной прочностью и быстротой.

Почти при всех домах имеются свои сады, что придает городу живописный вид. В каждом квартале есть отдельная церковь благородной архитектуры и соответствующей величины. Прежде церкви не были такими, но, как говорят, лет шестьдесят тому назад каким-то болонским архитектором[33] им придана была удивительно красивая форма.

По главной части города протекает речка по имени Неглинно, на которой стоит множество мельниц и которая при впадении в реку Москву образует остров, где искусством одного итальянского архитектора были воздвигнуты крепостные стены с башнями поразительной красоты.

Этими двумя реками омываются почти три части города, а остальная обведена весьма широким рвом, наполненным водою, отведенной из этих рек».

Его дополнил итальянский купец Рафаэль Барберини, приезжавший в Москву через шестьсемь лет, в 1565 году:

«Город этот преобширный, но застроен на семь восьмых своих частей деревянными строениями. Имеет крепость с прочными, но неукрепленными каменными стенами. Крепость эта построена некогда итальянцами.

Есть там также несколько больших церквей красивой формы и великокняжеский дворец с золотыми крышами и куполами, тоже построенный итальянцами. Кроме того, там находится невероятное множество церквей, и малых, и больших, и каменных, и деревянных, так что нет улицы, где не было бы их по нескольку, поэтому даже несносно, как в Николин день начнут день и ночь гудеть колокола, которых там бесчисленное множество.

Дома в этом городе, как и в прочих городах и селениях, небольшие и дурно расположенные, без всякого удобства и надлежащего устройства. Во-первых, большая изба, где едят, работают, одним словом, делают все. В ней находится печь, нагревающая избу. На этой печи обыкновенно ложится спать все семейство. Между тем не придет им в голову хотя бы провести дымовую трубу, а то дают распространяться дыму по избе, выпуская его только через двери и окна, так что великое наказание там оставаться».

* * *

Касательно размеров города уточнение внес краковский дворянин Станислав Немоевский, посланец шведской королевы Анны, по поручению которой в 1606 году прибыл в Москву, чтобы продать Лжедмитрию I драгоценности. Пан Станислав задержался в Москве на пару лет и хорошо узнал город:

«В Москве в царствование Ивана Васильевича, полагают, было тридцать тысяч людей обоего пола, считая и детей. Но теперь число это можно увеличить до пятидесяти тысяч и более вследствие сильного размножения людей.

На первый взгляд въезжающему в город столица кажется очень громадной, но по въезде можно заметить, как много места занимает каждый двор; во дворах немалые огороды; кроме того, немало места заняли торговые клетушки или будки, поставленные для продажи разных вещей; наконец, огромное количество церквей — семьсот, как сами русские считают, и монастырей указывает на обширность города. Со своей стороны придает обширность городу и Стрелецкая слобода, лежащая за рекой Москвой; в ней в мое время жило пять тысяч стрельцов, по счету московитов, десять приказов, в каждом по пятьсот человек».

* * *

Вестфалец Генрих Штаден, толмач и торговый агент, проживший среди русских более десяти лет, с 1565 до 1576 года, и ставший при Иване Грозном опричником, описывал Москву снаружи и изнутри:

«Сам город с Кремлем и слободами был отстроен так: на восток город имел двойные ворота; на север он широко раскинулся по реке; на юге лежал Кремль; на запад были также двойные ворота.

В Кремле были трое ворот; одни ворота были на запад, а двое ворот на север.

Опричник. Изображение с кубка XVII в.

От восточных ворот города — это Китай-город — до западных ворот все насквозь представляет собой рынок, и только рынок! На этой площади под Кремлем стояла круглая церковь с переходами; постройка была красива изнутри и над первым переходом расписана золотом многочисленными изображениями, изукрашенными золотом и драгоценными камнями, жемчугом и се ребром. Около храма есть ворота в Кремль. На его восточной стороне тоже церковь, ничем не отличающаяся от других русских церквей. Затем идут знатнейшие приказы, все деревянной постройки, и только один из камня. Эти приказы: Казанский, Разбойный, Разрядный, Поместный, приказ Большой казны, Дворцовый, Челобитенный, где вычитывались все челобитья, которые исходили от великого князя и были подписаны.

Далее стоит церковь, где похоронены покойные великие князья. Далее Казенный двор. Перед этой церковью и Казенным двором ставили на правеж[34]тех, кто был должен в казну.

Дальше — еще одна двухэтажная церковь с лестницей сверху со сводами. Свод и одна стена по левой стороне до дверей и входа в нижней церкви расписана изображениями святых в образе человеческом.

Дальше по сводчатому проходу можно пройти до четырехугольной площадки перед палатами великого князя, где он обычно обедает. Эта площадка покоится на сводах; она выложена камнями, но не перекрыта. Главы этой церкви покрыты вызолоченной медью.

С площади на юг — вниз к погребам, поварням и хлебням — шла лестница. С площади на запад был переход к большой палате, которая была перекрыта медью и все время стояла открытой. Здесь от перехода к середине было четырехугольное крыльцо. Через это крыльцо в большие праздники проходил обыкновенно великий князь в своем одеянии и в сопровождении многочисленных князей и бояр в бриллиантах и золоте.

К другим кремлевским церквам от этого крыльца вели двустворчатые решетчатые ворота. За крыльцом были ворота, которые переходом вели к площади, на которой были расположены погреба, поварни и хлебни.

Дальше была еще церковь с пятью главами; четыре из них были перекрыты жестью, а пятая — внутри их или в середине — была позолочена. Над церковным входом была изображена и расписана с позолотой икона Богородицы. За ней — митрополичий двор со всеми его приказами. За ними были ворота, которые вели к Опричному двору. Здесь можно было переехать через речку Неглинную; через эту речку был каменный мост. Вот и все каменные мосты, которые только видел я в этой стране!

Вдоль западных стен с внутренней их стороны до ворот, которые ведут в город, было несколько сотен житных дворов[35]; они принадлежали в мое время к Опричному двору.

В Кремле было еще несколько монастырей, где погребались великие княгини и иные великие господа.

Посреди Кремля стояла церковь с круглой красной башней. На этой башне висели все большие колокола, что великий князь привез из Лифляндии. У этой башни сидели все подьячие, которые всем и каждому писали за деньги челобитные, кабалы[36] и расписки. Все они приносили присягу.

Между башней и церковью висел еще один колокол, самый большой во всей стране.

Затем идут другие ворота из Кремля в город. Городские и Кремлевские стены выстроены все из красного обожженного кирпича и по всему кругу снабжены бойницами. Ворота эти двойные, около них во рву под стенами находились львы; их прислала великому князю английская королева. У этих же ворот стоял слон, прибывший из Аравии.

Присяга русских, XVII в.

Далее была башня, полная зелья[37]. До третьих северных ворот тянулись различные дома и дворы. Далее был двор англичан, еще дальше Денежный двор. Северные ворота находились против Кремля и были окованы железными полосами, покрыты оловом. Изнутри там, где ворота открывались и закрывались, были вбиты в землю два огромных толстых бревна и в них проделаны большие отверстия, чтобы через них мог пройти засов. Засов этот, когда ворота были открыты, уходил в стену, а когда ворота закрывались, его протаскивали через отверстия бревен до противоположной стенки. Ворота были обиты железом. На них было два резных разрисованных льва, вместо глаз у них были пристроены зеркала, и еще резной из дерева черный двуглавый орел с распростертыми крыльями. Львы с раскрытыми пастями смотрели в разные стороны».

* * *

Описание Штадена было так красочно и живо, что Барон зачитался. Этот рассказ не хуже иного рисунка или плана рисовал русскую столицу. Не каждому иностранцу удавалось увидеть Москву так подробно.

Порой проходило немало времени, прежде чем иностранные посольства могли войти в город и посмотреть его изнутри, даже когда до него было рукой подать. Кому-то приходилось ожидать всего пару дней, кому-то несколько недель. На протяжении столетий все послы отмечали, что до формального представления ко двору дипломатам не был разрешен свободный доступ в город. Скипетр верховной власти передавался от одного великого князя московского к другому, от царя к царю, но в обычаях встречи иностранных дипломатов ничего не менялось. Иногда это вызывалось не только традициями, но и более реальными причинами. Русские с давних времен понимали опасность распространения страшных болезней, которыми были поражены страны, из которых приехали или по которым проезжали послы. Стремясь оградить свое население от заражения, они ограждали заборами, а при необходимости и копьями стрельцов, дома, где поселяли иностранцев. Естественно, русские легко могли совершить ошибку, приняв одного иностранца за другого или, пересчитывая десятки посольских слуг, пропустить одного. Например, когда посольство голландцев в 1664 году сидело в карантине, Витсен писал:

«13 октября. Прошел слух, что наш шкипер умер от чумы. Известие было ложным. Шкипер должен был сам себя предъявить и засвидетельствовать, что он жив и не болен».

Многие иностранцы не желали мириться с задержками в пути. Они нередко рассматривали это как нарушение их прав. Витсен, например, часто жаловался:

«Мы бросили якорь в проливе Зунд и собрались сойти на берег, но нам в этом отказали, так как они боялись чумы. Мы же, считая, что отказ в выходе на берег есть неуважение к нам, немедленно отчалили.

Позже мы написали, что если нас не хотят пропустить в Псков, то пусть лучше скажут; в свое время на это будет жалоба его Величеству, и что дорога обратно еще открыта. Очевидно, русские уже получили приказ принять посла, но из-за боязни чумы мешкали возможно дольше; это видно было из того, что они говорили с нами только через костер и обкуривали наши письма.

Когда посол сказал, что они подорвали его авторитет тем, что так долго задержали здесь, то русские отвечали, что авторитет посла не был задет, так как задержка произошла не для того, чтобы его обидеть, а только из-за боязни чумы».

Барон даже огорчился из-за того, насколько не понимали иные приезжие с Запада того, как правильно поступали русские, выдерживая путников в карантине.

Щедрость и изобилие

На многое жаловались иностранцы в Москве и многим бывали недовольны. Для того, чтобы ожидание приема в Кремле казалось менее тягостным, хозяева от души кормили гостей. На недостаток пропитания жаловаться было трудно. Все говорили, что еду русские доставляли с избытком. Придирчивый Герберштейн говорил:

— Я всегда бывал сыт.

Даже желчный Мейерберг и тот признавал: «Во все чуть не двенадцать месяцев нашего пребывания в Москве содержание нам было постоянно изобильное. Правда, сначала наши приставы предлагали выдавать нам каждый день на содержание известное количество денег, по предварительному соглашению, вместо съестных припасов. Но наши предшественники, послы римских императоров, да и московские в Вене, до сих пор никогда не соглашались на это. И мы не хотели первые подавать предосудительный пример жадности для преемников нашей должности, да притом полагали, наверное, что нам никак не позволено изменять старинный обычай, до взаимного соглашения царя с цесарем об этом предмете».

* * *

Обилие еды в Московии всегда удивляло иностранцев, несмотря на то, что все знали, что стоит еда у русских дешево. Еще Иосафат Барбаро в 1436 году писал:

«Изобилие хлеба и мяса можно представить себе по тому, как продают мясо: его дают не на вес, а просто на глаз, причем не менее четырех фунтов за один маркет. На один дукат получают семьдесят кур, а один гусь стоит три маркета».

Через сто с лишним лет после него то же самое замечал и Марко Фоскарино:

«Москвитяне живут в своих домах скорее богато, чем роскошно, так как им доставляются разные сорта съестных припасов, какие только можно потребовать за низкую цену. Две курицы или утки продаются за какую-то мелкую серебряную монету, которая на наши деньги равняется каким-то четырем сольдо. Затем у них в изобилии имеется разных сортов мясо; зимою мясо заколотых животных не портится в течение целого месяца».

Конечно, — и бывалые путешественники должны быть готовы к этому — жителям южных стран много не хватало в Московии, лежащей чуть ли не у Северного полюса, как говорил Рейтенфельс. Еще один венецианец (сам в Москве не бывавший), Франческо Тьеполо, писал в середине XVI века:

«В Московии не производится ни вина, ни оливкового масла. Взамен оливкового масла московиты применяют коровье масло, которого делается очень много, как и всякого рода молочных продуктов, благодаря великому обилию у них животных, крупных и мелких».

* * *

Громадное впечатление на приезжих производила ярмарка на Москве-реке. Очень многие приезжали сюда именно зимой, по санному пути, и старожилы немедленно вели вновь прибывших смотреть на диковинное зрелище. После этого никто из них не удивлялся, что русские не считают ни говядины, ни кур, ни даже «перца и шафрана», которые в Европе стоили очень дорого.

Иосафат Барбаро в 1436 году видел в Москве: «Зимой на лед реки свозят свиней, быков и другую скотину в виде ободранных от шкур туш. Твердые, как камень, их ставят на ноги, и в таком количестве, что если кто-нибудь пожелал бы купить за один день двести туш, он вполне мог бы получить их. Если предварительно не положить их в печь, их невозможно разрубить, потому что они тверды, как мрамор».

Сорок лет спустя, зимой 1476-1477 года, Амброджо Контарини писал примерно то же: «В конце октября река, протекающая через город, вся замерзает; на ней строят лавки для различных товаров, и там происходят все базары, а в городе тогда почти ничего не продается. Так делается потому, что это место считается менее холодным, чем всякое другое: оно окружено городом со стороны обоих берегов и защищено от ветра. Ежедневно на льду реки находится громадное количество зерна, говядины, свинины, дров, сена и всяких других необходимых товаров. В течение всей зимы эти товары не иссякают. К концу ноября обладатели коров и свиней бьют их и везут на продажу в город. Так цельными тушами их время от времени добавляют для сбыта на городской рынок, и чистое удовольствие смотреть на это огромное количество ободранных от шкур коров, которых поставили на ноги на льду реки. Таким образом, русские могут есть мясо более чем три месяца подряд. То же самое делают с рыбой, с курами и другим продовольствием».

* * *

Резко разошелся со всеми прочими авторами Невилль. Он написал о русских такое, что Барону стало смешно:

«В Москве едят и пьют очень плохо. Всю их пищу составляют огурцы и арбузы из Астрахани, которые они летом мочат, а также мука и соль». Такой вывод француза решительно нечем было объяснить и невозможно понять.

Барон помнил сам и не раз слышал и читал, что если кто-то из гостей оставался голодным, хозяева не скупились на добавку. Так, например, голландцам оказалось мало «на четырнадцать человек офицеров одного гуся, двух уток, трех кур и одной овцы». Витсен писал:

«Мы долго настаивали, даже покраснели от переговоров, но добились увеличения количества напитков и перемены каждодневной пищи и получили наконец следующий список.

Для посла — две бутылки французского вина, одну испанского вина, две — вареного меда, одну бутылку двойной водки, полбутылки уксуса, один бочонок меда и несколько больший — с пивом.

Для дворян и офицеров — на четырнадцать человек — одну бочку меду; для офицеров и слуг вместе — один бочонок водки и одну бочку пива. Для посла — кусок говядины и четверть овцы. Для офицеров — овца, для остальных — две овцы и кусок говядины.

В общем на каждый день:

семь кур,

две утки,

два гуся,

сто хлебов,

один кусок свинины,

десять окуней,

четыре щуки,

два фунта слив,

один пакет с фунтом горчичных семян,

такой же пакет с изюмом и лучшими сливами,

пять мускатных орехов,

половину лота гвоздики[38],

пол-унции перца,

один пакетик корицы,

одна голова сахара,

один фунт риса,

один фунт растительного масла,

пятьдесят яиц,

чашка сливок,

ведро огурцов,

пять редек,

соль и хрен,

четверик муки,

три фунта масла, ящик крупы,

восемь свечей».

* * *

В Московии огурцы, как и грибы, мерили возами, они были так дешевы, что почти не имели цены, но голова сахара и мускатные орехи всегда стоили очень дорого, однако и их выдавали гостям достаточно щедро.

* * *

Пропитание привозили дипломатам на дом. Порой некоторые иностранцы вкушали пищу за общим с русскими столом. Барон нашел в своих собственных бумагах письмо от Августина фон Мейерберга за 1661 или 1662 год, где тот описывал один обед по дороге из Австрии в Москву:

«Недалеко от Печерского монастыря нас принимал Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, благородный царский советник, тогдашний воевода Ливонии. Это было 23-го апреля. На другой день было Светлое Воскресение у москвитян, которые пользуются греческим календарем, с прибавкою к нему дней празднования памяти своих местных святых. В этот день воевода угощал нас у себя с большею приветливостью и встретил у самых лошадей.

Обыкновенный образ жизни москвитян, даже и знатных, никогда не нарушает правил умеренности. На длинный и узкий стол, покрытый скатертью из плохого льна, ставятся уксусница, перечница и солонка. Каждому из обедающих кладут ложку и хлеб, но только не всегда, а тарелки, салфетки, ножа и вилки не кладется никому, кроме знатных. Потом подаются кушанья, каждое порознь, одно за другим, и во множестве, если много гостей, блюда одинакового вида, у всех почти знатных и других людей побогаче оловянные, так же как и весь столовый прибор, и по неряшеству прислуги запачканные.

Начало обеда делает водка. Первую подачу кушанья составляет холодная вареная говядина, приправленная уксусом и сырым луком. Другие потом кушанья подаются либо вареные, либо жареные, либо с подливою, но ни в одном нет недостатка в больших приемах чеснока или лука, которые у москвитян самые изысканные, возбуждающие вкус средства. Тут уж наверное нет ничего поварского, никаких изделий кухмистерского искусства, которое изгнано из всей Московии. Со всем тем на эти кушанья они напускаются с такою жадностью, что скорее пожирают, нежели едят. Оглодавши все мясо кругом какой-нибудь кости, они бросают ее оглоданную опять в то же блюдо, из которого взяли ее с мясом; туда же, потрясывая рукой, отряхают и приставшую к пальцам слюну, которая отделилась во рту от глоданья и смешалась с подливой. Напитки у них разные: вино, пиво, которое пьют редко, всякие меда в более частом употреблении, и водка, составляющая начало и конец обеда. Для этих напитков назначены и разные, особенные для каждого сосуды: братины, кубки, кружки, чаши, стопы, рюмки, чарки, стаканы, все большею частью оловянные или деревянные, редко серебряные, да и те почерневшие и грязные, потому что забота, чтобы они не истерлись, не позволяет москвитянам их чистить. Когда же захотят задать пир друзьям, тогда выставляют напоказ все, что есть у них; считают, что пир не пышно устроен или не искусно приготовлен, если вместе с мясами и птицами не подано будет множества блюд с разною рыбой, за которую москвитяне, хоть и из грубой роскоши, платят дорого. Впрочем, они не с таким тонким вкусом, чтобы бросать эту рыбу или брезгать ею, если она, по обыкновению, и испортилась. О сладких закусках после обеда москвитянам и заботы нет, потому что пока еще придет пора подавать их, они больше уж не находят для них места у себя в желудках, раздувшихся от начинки пищею. Предел питью полагает одно опьянение, и никто не выходит из столовой, если его не вынесут. В продолжение стола вдруг разражаются самою звонкою рыготней, с отвратительным запахом непереваренной смеси чеснока, лука, редьки и водки, и эта рыготня, с позволения стоиков, предоставляющих полную свободу ей и чревобесию, сливаясь с громозвучными испарениями их желудков, обдает окружающих самым вредным серным смрадом. Носовой платок держат не в кармане, а в шапке, но за столом сидят с открытыми головами, так что, когда нужно бывает высморкаться, за отсутствием платка его должность исправляют пальцы, которые, вместе с ноздрями, вытираются потом скатертью. Речи разговаривающих, как людей, не образованных никакою школой или грамотностью, решительный вздор, очень часто оскорбляющий порядочный слух. Злословие, восхищение самыми мерзкими делами или наглым хвастовством, которое порочит честное имя других, составляют замечательные изречения и остроты многих речей. Иной раз на этих пирах не бывает недостатка и в подарках своего рода. Всегда входит в столовую и жена хозяина в самой нарядной телогрее и во всем женском убранстве в сопровождении двух или многих прислужниц; она подает знатнейшему из собеседников чару водки, омочив в ней края своих губ. А пока пьет он, она поспешно уходит в свою комнату, надевает на себя другую телогрею и тотчас же приходит назад для исполнения такой же обязанности к другому собеседнику. Повторив этот обряд с каждым из прочих гостей, потом она всегда становится у передней стены: стоя там с опущенными на пол глазами и сложив по бокам свешенные вниз руки, она отдает терпеливые уста поцелуям собеседников, которые подходят к ней по степени своего достоинства и от которых так и разит неприятным запахом всего, что они ели и пили.

Впрочем, на пиру у Нащокина не было многого из подобных вещей: жена его не выходила к нам, собеседников было мало, да и то все подчиненные его воинской власти, изъявлявшие свое уважение к нему скромным молчанием. А сам он вовсе не глупый подражатель наших обычаев, с дружескою любезностью уволил нас от способа пить и закона напиваться допьяна».

* * *

Всякое бывает, подумал Барон, но такие малоприглядные картины описывались нечасто и почему-то почти только одним Мейербергом. Лучше снова почитать Олеария, который писал «О нашем ежедневном продовольствии и о продовольствии, назначенном по особой милости:

Едва успели мы в Москве сойти с коней и прибыть на двор наш, как через полчаса явились русские и доставили из великокняжеской кухни и погреба разных яств и питей, причем каждому послу, а также шести старшим служащим их напитки назначены особо. Для приветствования нас прислано было: восемь овец, тридцать кур, много пшеничного и ржаного хлеба, и потом еще двадцать два различных напитка: вино, пиво, мед и водка, один напиток лучше другого; их принесли тридцать два русских, шедших гуськом друг за другом.

Подобного рода провизия подобным же образом доставлялась нам ежедневно — однако только в половинном размере. У русских такой обычай, что послы в первый день своего прибытия, а также в дни, когда они побывают у руки его царского величества, постоянно получают двойное угощение.

В том же роде с этих пор ежедневно стали снабжаться кухня и погреб наши, пока мы находились Москве. Доставлялось нам:

Ежедневно:

62 хлеба, каждый в одну копейку или любекский шиллинг;

четверть быка;

четыре овцы, двенадцать кур, два гуся;

заяц или тетерев;

пятьдесят яиц;

10 копеек на свечи;

5 копеек на кухню.

Еженедельно:

один пуд (это значит сорок фунтов) масла;

один пуд соли;

три ведра уксусу;

две овцы и один гусь.

Напитков ежедневно:

15 кувшинов для господ послов и гоф-юнкеров, а именно:

три самых малых — водки;

один — испанского вина;

восемь — различных медов и три — пива.

Кроме того, для людей доставлялись:

одна бочка пива, бочонок меду и еще небольшой бочонок водки.

Это продовольствие доставлено было нам вдвойне не только в день приезда, а также в Вербное воскресенье, в день Святой Пасхи и День рождения молодого принца. Кушанья мы велели нашему повару готовить по немецкому способу. Нам не только услуживали люди, назначенные для службы при нашем дворе, но и приставы, приходившие ежедневно в гости к послам».

* * *

Касательно количества еды ни одной жалобы Барону не встретилось. Недоволен оказался только Не-вилль, но за триста лет — он один. Качество еды — дело другое. Не всем могли нравиться непривычные овощи, непривычные виды рыбы, непривычные напитки… Впрочем, к русским напиткам у иностранцев отношение было особое. Что, сколько, с кем пить — было одним из особо важных вопросов не только повседневного обихода, но дипломатического этикета и, если вдуматься, высокой дипломатии.

Многие приезжие (и прежде всего дипломаты, немало пившие по долгу службы) могли судить о напитках как большие знатоки. Венецианец Марко Фоскарино, знавший толк в винах, поскольку на Аппеннинском полуострове было вволю и собственного, и привозного вина, писал в середине XVI века:

«Не имея местных вин, московиты пьют привозные; поэтому употребляют их только в праздники, на пирах и при богослужении для причастия. Высоко ценится у них мальвазия[39], которую они пьют вместо лекарства или из хвастовства роскошью. Удивительно, что напитки они получают в бочках через снега Скифии, с Крита или из Кадикса. Взбалтываемые столькими морями, они ничего не теряют ни в запахе, ни во вкусе, разве что делаются еще лучше. Простой народ употребляет особый напиток из меда и хмеля, который, простояв в сосуде долгое время, делается еще крепче. У них в употреблении также пиво и напиток, приготовляемый из пшеницы, полбы или ячменя, как делают его немцы или поляки, и кто неумеренно пьет его, пьянеет как от вина. Они употребляют сок вишни, малины или черешни; он прозрачный, красного цвета и превосходный на вкус; они заботливо сохраняют лед и во время жары обыкновенно кладут в этот напиток».

Русский дом

Мало было проехать несчитанные сотни и тысячи миль пути, мало было выстоять под Москвой и дождаться въезда в город, надо было там еще разместиться. Иностранцы часто селились в Немецкой слободе на реке Яузе около ручья Кокуй. Посольства помещались в особом Посольском доме. Витсен описывал этот дом:

«Когда мы туда прибыли 25-го января, оказалось, что большой посольский двор, где мы пребывали, был совсем запущен, ремонт только начинали. Для посла были отведены четыре комнаты, а дворяне, офицеры и прочие члены свиты должны были разместиться в клетушках, стоящих вокруг двора. Когда мы спросили русских, по каким причинам нас так долго держат дома до приема царя, нам не назвали никаких иных причин, кроме: «Такова воля царя». Очевидно, это делают отчасти для того, чтобы подчеркнуть его величие, а также, чтобы посол, по обычаю их страны, ничего не знал о жизни во дворце; тем самым они окажутся в более выгодном положении».

Само собой разумелось, что, как писал еще Герберштейн:

«Русские посадили в дом людей, которые считаются знатными, блюсти и охранять нас, а по правде сказать, следить, чтобы никто не ходил к нам и от нас без их ведома. Были и другие люди, которые запирали, мели и топили дом. В конюшне были особые слуги, и особые слуги для колки дров и помощи на кухне. Все, что я привез с собой, этим я и располагал, например постельное белье, посуда и прочее. Корм для лошадей и все, до них касающееся, доставлялись мне также в изобилии. Когда однажды я купил живую рыбу, русские рассердились, считая это зазорным для своего князя, и выдали мне четыре живых рыбины».

С посудой у иностранцев дела обстояли по-разному. Некоторые, действительно, привозили собственные столовые приборы, но кухонная утварь, естественно, предоставлялась хозяевами.

Постельное белье, как его понимали русские, тоже предоставлялось в избытке: «ароматные тюфяки, то есть мешки из прочной ткани, набитые душистой высушенной травой и одеяла из шерсти или пуха».

Для тепла и мягкости на широкие и длинные лежанки, стоявшие у стен и часто к стенам крепко приделанные, клалась медвежья шкура. Барон отлично помнил эти лежанки, которые у русских назывались лавками. Люди высокого роста их особенно ценили. На них можно было вытянуться во весь рост, в отличие от кроватей, стоявших в домах европейских аристократов посередине спальни на сквозняке, который особенно хорошо гуляет в промозглых старых замках. Днем на лавках можно было сидеть, и тогда их покрывали коврами. Некоторые лавки были устроены так, что днем их можно было поднимать и на петлях крепить к стене. Почетным гостям — безусловно, всем послам и ближайшим секретарям — предлагались пуховые подушки.

Однако иные иностранцы бывали недовольны почти всем. Молодой англичанин Джордж Турбер-вилль, секретарь британского посла сэра Томаса Рандольфа, отправленного в Московию в середине XVI века, был в ужасе от ночлегов в русских домах. Он писал другу в Англию:

Я б не хотел, чтоб видел ты,

Как даже кровь моя застыла в жилах,

Когда мне на медвежью шкуру

Колени преклонить потребно было.

Барон усмехнулся, вспомнив о Турбервилле. «Неблагодарный щенок», — подумал он. Ни для кого не было секретом, что корабль британского посла прозвали кораблем джентльменов, многие из которых спасались от кредиторов. Юный Турбервилль проигрался и сбежал от долгов, надеясь заработать денег в богатой Московии. На мягкую постель в русском натопленном доме он променял в лучшем случае холодный чердак и полуголодное существование на родине, а в худшем — долговую тюрьму.

* * *

Многие приезжие подробно описывали русские дома. Барон с удовольствием читал, к примеру, заметки англичанина Климента Адамса за 1553-1554 годы. Моряк, капитан флотилии адмирала Хью Уиллоби знал толк в строительных материалах и внутреннем устройстве жилья:

«Дома в Московии строят из еловых бревен. В нижней перекладине вырубают желобок, в который верхнее бревно входит так плотно, что ветер никак не продует, а для большей предосторожности между бревнами кладут слой мху. Форма зданий четвероугольная; свет входит через узкие окна, в которые вправляется прозрачная кожа. На стенах ставят стропила и покрывают их древесной корой. В комнатах к стенам прикрепляются широкие лавки, на которых обыкновенно спят, потому что постели не в употреблении. Печи затапливаются с самого утра, так что всегда можно теплоту увеличить и уменьшить».

* * *

Не всем пришлись по душе русские дома. Например, австрийский посланник в Москве Даниил Принтц фон Бухау, который побывал при русском дворе в 1576 и 1587 годах, писал:

«Дома даже знатных городских жителей малы и по большей части крыты соломой. Все комнаты, которые мы видели по всей Московии, печей не имеют. Так как у них печи бывают только для приготовления пищи и хлеба, то все помещение наполняется дымом. А так как люди и скот находятся вместе, то все очень грязно. Вместо окон они употребляют льняной холст, пропитанный маслом, для того, чтобы туда проникало больше света, либо бычьи пузыри, потому что стекла у них совсем нет».

* * *

Барон пожал плечами. Он не видел в зажиточных городских домах скота — ни своими собственными глазами, ни глазами тех, чьи записки и дневники читал. Конечно, все бывает, не в первый раз подумал он, но описанное фон Бухау вряд ли встречалось часто.

Даже Турбервилль, никогда не скрывавший, что ему не нравится в Московии абсолютно все: «Люди там чудовищны, мужчины вероломны, женщины развращены и вдобавок холод там исключительный!», однажды, описывая другу, оставшемуся в Англии, жилища русских, нечаянно создал хвалебную поэму:

Они совсем не используют камень при строительстве жилищ.

Они строят стены из бревен, больших и мощных, как мачты,

А между бревен прокладывают мох. Для спасения от плохой погоды

Трудно представить себе более надежное устройство.

Они кровлю складывают из досок и плотно пригоняют их друг к другу,

На кровлю они насыпают толстым слоем кору,

Чтобы спасала их от ливней и снегопадов.

В каждой комнате у них печь, которая служит зимою;

Они имеют большой запас дров, столько, сколько смогут сжечь.

У них нет английского стекла, и оно им не требуется,

Так как у них есть прозрачные куски породы,

Называемой слюда, которую они используют для окон,

Нарезая ее очень тонко и сшивая нитью красиво, наподобие рамы,

Чтобы устроить повседневную жизнь.

Никакое другое стекло не даст лучше света.

Всем было известно, что слюда добывалась в Московии в большом количестве. Ее тонкие, гибкие и упругие листочки стоили дешево, но ценились высоко. В Англии ее называли «московитским стеклом»[40]. Русские вывозили слюду за границу, где ее охотно покупали.

* * *

Один из приезжих, сын антиохийского патриарха Макария, которого отец брал с собой в Москву дважды, в 1655-1656 и 1666-1669 годах, архидьякон Павел Алеппский, подметил совершенно необычную вещь:

«Зимою русские вставляют в окна, по их размеру, куски льда с реки в виде оконниц, они просвечивают лучше хрусталя».

* * *

Иностранцы живо интересовались строительством жилищ в Московии. Многие из приезжих понимали, что создать теплый дом в такой холодной стране, где суровая зима стоит по полгода, задача нелегкая. Британцы или, к примеру, жители альпийских глубоких и сырых ущелий, настрадавшихся от промозглого холода у себя дома, были готовы перенять приемы русских мастеров. Подробнейшим образом описывал московские дома Петр Петрей де Ерлезунда, посетивший город в 1617 году:

«Дома строят у них чрезвычайно высокие, из простой сосны, в три или четыре комнаты, одна под другой. И тот, кто выстроит себе самые высокие хоромы, с крышею над лестницею крыльца, тот и считается в городе самым пышным и богатым тузом. Такие дома особенно стараются строить богатые дворяне и купцы. Кровли опускают на обе стороны вниз и кроют древесною корою, снятою с берез и сосен, а доски приколачивают железными гвоздями.

У небогатых и бедных в обыкновенном употреблении курные избы; точно так же и у крестьян в деревнях; когда топят эти избы, там быть никому невозможно — все должны оттуда уходить, пока не прогорит огонь; тогда опять входят в избы, которые теплы и жарки, точно баня.

А знатные и богатые — те кладут у себя в домах печи изразцовые; строят также на своих дворах каменные домики и склепы, где сохраняется от пожара их лучшее оружие, домашняя рухлядь, хорошее платье и разные товары. На дворе у них строят также и другие покои, где живут и спят они в жаркую летнюю пору».

* * *

Еще некоторые уточнения касательно особенностей строительства домов внес приезжий немец из Нюрнберга, наблюдательный Ганс Мориц Айрман:

«Свои дома они перекрывают, как это в большинстве всюду можно видеть, сначала, как и мы — прибивают на стропила тесины, на них укрепляют длинные доски, на эти доски плотно накладывают кору берез или других деревьев, а поверх кладут большие куски дерна, свежевырезанные из земли, кусками около пяди толщиной, в полторы пяди шириной и длиной; и это они тщательно укладывают так, что оно от дождя сращивается и выглядит как крепкий и цельный дерн или сплошной кусок земли; через подобное покрытие нелегко внутрь дома проникает дождь, и строение не загнивает.

Их дома большей частью низки и построены в два-три этажа. Внутри у них большой и широкий очаг, которым они пользуются вместо печки для обогревания и стряпни. Это относится только к простым людям, а печей у них нет. В каждом доме у них каморки и чуланы, устроенные прямо в земле; а для стряпни они не применяют глиняных горшков, а одни только котлы, сделанные из меди или железа; горшки являются их лучшей утварью; обычно пользуются четырехугольными деревянными тарелками».

* * *

Даже Мейерберг, как бы сквозь зубы, одобрил русские дома:

«Дом для нашего помещения отведен был довольно просторный и каменный, а это редкость в Москве, потому что большинство москвитян живет в деревянных. Только несколько лет назад многие из них стали строить себе дома из кирпича, либо по тщеславию, либо для того, чтобы безопаснее жить в них от очень частых пожаров. Со всем тем строят себе спальни из сосновых бревен, а для связи прошивают их мхом, говоря, что известка всегда имеет вредное свойство для здоровья, что и правда. Тамошние зимние холода имеют такую пронзительную силу, что пробираются сквозь самые толстые каменные стены вместе с сыростью и, замораживая ее, покрывают снеговою корой: это видал я много раз сам».

Посольский дар царю Михаилу Федоровичу

* * *

Послы и их свита в ожидании приема в Кремле не могли пользоваться свободой передвижения по городу, но они могли на досуге изучать то, что было им доступно: внутренность жилищ и еду. Досуг часто тяготил, однако его можно было использовать для отдыха после долгой и тяжелой дороги, для обдумывания речей, которые вскоре предстояло произносить перед лицом русского владыки, для разбора громоздкого багажа и подарков. Это было тонким делом, и посольские не всегда с ним справлялись.

Витсен, например, писал:

«Приставы пришли с приказом его Царского Величества, чтобы им показали все подарки, что и было сделано. Они все открыли и тщательно просмотрели, очень внимательно пробовали все съедобное и справлялись о свойствах и питательности. Аккуратно запакованные шелковые мешочки пришлось развязать. Серебро они взвешивали, и так как у нас больше внимания обращали на искусство изделия, чем на его вес, то было сделано много замечаний о легком весе множества вещей; русский не ценит искусство и смотрит только на стоимость. О серебряном жемчужном ларчике они сказали:

— Полагается, чтобы он был наполнен драгоценностями.

То же и о других пустых ларцах; умалили они и ценность узкой золотой парчи. Да, они рассматривали все так тщательно, что даже проверили пробу серебра. Пряности им, правда, понравились, но, когда мы сказали, что они привезены из Ост-Индии, кто-то спросил, какая это страна, как далеко от России и как туда попасть, удивились, когда им сказали, что на корабле. Когда все потрогали пальцами и ощупали так, как даже самые осторожные купцы не осматривают товар, тогда все подарки были унесены в одну комнату, ее опечатали посольской печатью и поставили своих караульных, которым под угрозой телесного наказания было приказано не осквернять печати; офицеры всякий раз показывали ее вновь прибывшим часовым. Теперь они рассказывали нам о себе, каждый о своем почетном титуле и положении, о значении своей персоны, желая подчеркнуть тем самым милость царя, направившего к нам столь знатных людей. Когда русский пристав узнал, что у нас сдохла одна лошадь, он сказал, что по милости царя здесь продаются дешевые лошади, и что мы можем купить другую. Лакированные ларчики они приняли за стеклянные; сказали, что все вещи из меди должны были быть из золота, а все оловянные — из серебра, включая даже и замки. О фарфоровых чашках сказали: это глина, у нас-де ценится дешево. Об инкрустированном столе сказали — это дерево.

Наши купцы в тот же день сказали нам, что не подобает и не полагается, чтобы дары показывали приставам; но дело было уже сделано. Еще они сказали, что наши подарки проветриваются, чтобы ветер выдул из них воздух чумы, именно поэтому нас так долго не выпускают со двора и строго охраняют.

Русские, держа нас как бы вроде заключенных, все время расспрашивали то одного, то другого, почему мы не надеваем наши лучшие одежды, и тихо добавляли: это было бы приятно царю, если мы поносим их или проветрим. Они все еще боялись чумы, как это было и в отношении подарков. Мы ответили, что все это уже давно сделано, но если нас будут еще долго держать в помещении, то мы должны будем снова запаковать наши одежды, так как они портятся от пыли. Но они серьезно попросили этого не делать, надеясь, что вскоре нам будет оказана милость увидеть ясные очи царя. Им было очень приятно, что мы сами проявили такую заботу о его Величестве, вывесив проветривать наши одежды. А если посол соскучился, что так долго должен оставаться дома, то они напомнили, что английский посол должен был оставаться дома три недели, прежде чем его приняли».

* * *

Барон прекрасно помнил, что вынужденное ожидание трудно было переносить терпеливо. Да, доехали иностранцы до конца пути, перевели дух, возблагодарили Господа Всемогущего и Покровителя путников за благополучное прибытие, выпили с дороги что Бог послал, разложили своими руками по углам самый важный багаж, — остальное разложат секретари и слуги, — и пока это все. Нельзя выйти в город хотя бы размять ноги и оглядеться: русские не допускали свободных прогулок до аудиенции посла у государя. До вручения верительных грамот посол — еще не полноправный посол. Он только гость и должен, по мнению русских, беспрекословно следовать их собственным, русским, правилам.

Пришли по дороге чрез ворота телохранителей в дом царский.

Глава 4

Любое ожидание рано или поздно заканчивается, и вот начали послы вспоминать, как шли они в дом царский.

Аудиенция, данная австрийцам

Сигизмунд Герберштейн писал о приеме у Василия III 1-го мая 1517 года:

«Отдохнув два дня в гостинице, мы спросили у наших приставов, в какой день государь примет и выслушает нас.

— Когда пожелаете, — отвечают они. — Мы доложим советникам господина.

Мы вскоре попросили об этом. Нам был назначен срок, но перенесен на другой день. Накануне же этого дня явился сам пристав, говоря:

— Советники нашего господина поручили мне известить тебя, что завтра ты отправишься к нашему государю.

Великий посол — Сигизмунд Герберштейн

Всякий раз, как они звали нас, при них были толмачи. В тот же вечер возвращается толмач и говорит:

— Приготовься, так как тебя призовут пред очи господина.

Он пришел и утром 1-го мая, снова напоминая:

— Сегодня будешь пред очами господина. Потом, по прошествии едва четверти часа, являются еще и приставы каждого из нас со словами:

— Вот-вот прибудут за вами большие люди, и потому вам надлежит собраться в одном доме.

Как только я пришел к цесарскому послу, тотчас примчался толмач и говорит, что вот-де прибыли большие люди, к тому же именитые мужи государевы, которые должны сопроводить нас во дворец. Это были некто князь Василий Ярославский, друг и кровный родственник великого князя, а другой — один из тех, кто встречал нас от имени государя, и еще один именитый муж; их сопровождало множество знати. Между тем наши приставы внушали нам, чтобы мы оказали честь этим большим людям и вышли им навстречу. Мы отвечали, что знаем лежащие на нас обязанности и соответственно поступим и сумеем их почтить.

Запись в Никоновской летописи о приезде посольства Герберштейна

Но и когда они уже слезали с лошадей и входили в гостиницу графа, приставы все время настаивали, чтобы мы вышли им навстречу и тем самым некоторым образом поставили в оказании почестей их государя выше наших господ. Мы же тем временем, пока они подымались, выдумывали то одну задержку, то другую, замедляя встречу, и встретили их, когда они как раз были посредине лестницы. Мы хотели было проводить их в комнаты, чтобы они несколько отдохнули, но они отказались сделать это. Сам же князь сказал:

— Великий господин, — здесь он зачитал полный титул — повелел вам явиться к нему.

Мы тут же сели на лошадей и двинулись в сопровождении большой свиты.

Около крепости, когда мы добрались до нужных ворот, нас встретили такие огромные толпы народа, что мы едва великими трудами и стараниями телохранителей могли пробраться сквозь них. Ведь у московитов такой обычай: всякий раз, как надо провожать во дворец именитых послов иностранных государей и королей, то по приказу государеву созывают из окрестных мест низшую знать, наемников и воинов, запирают к тому времени в городе все лавки и мастерские, прогоняют с рынка продавцов и покупателей, чтобы на этой площади мог собраться весь простой люд, и, наконец, отовсюду собираются граждане.

Все они в белых головных уборах — это у них шапки, именуемые колпаками».

Справа: Царь Иван Васильевич Грозный. В.М. Васнецов. Слева: царское место в Успенском соборе Московского кремля

* * *

Капитан Климент Адамс, участник экспедиции сэра Хью Уиллоби в русские северные моря, описывал, как принимал англичан сын Василия III, Иван Грозный. Более чем через тридцать лет после Герберштейна, в 1553 или 1554 году, парадная одежда русских была точно такая же, как в 1517 году: «Верхнее платье русские носят шерстяное; шапки конусом вверх, по их форме различают состояние людей, — чем шапки выше, тем лицо почтеннее».

Грановитая палата в Московском кремле. Старинная гравюра

* * *

Герберштейн продолжал: «Изредка среди собравшихся попадается священник, у которого нет этой белой шапки. Это делается для того, чтобы столь неизмеримое количество народу и толпы подданных свидетельствовали перед иностранцами о могуществе государя, а столь важные посольства иностранных государей — перед всеми о его величии. По мере приближения ко дворцу — надо бы просто говорить городу, потому что он обнесен стеной — от толпы одного рода переезжаешь к другой, причем каждая одета все лучше и лучше. Ближе всего к лестнице стоят чужеземные наемники: литовцы и прочие; у них шапки не белые, а какие кто сам надел.

Въезжая в крепость, мы видели, что в различных местах были поставлены люди разного звания. Возле ворот стояли граждане, а воины и служилые люди занимали площадь. Далее надо миновать церковь святого Михаила, рядом с которой подымается лестница в покои великого князя. Сопровождающие нас шли пешком рядом и впереди и, остановившись, не дали нам доехать верхом до лестницы и слезть с коней около нее, ибо они говорят, что сойти с коня у лестницы не дозволяется никому, кроме государя. Это делается также для того, чтобы было видно, что государю оказывается более чести, чем иным. Слуги, принимавшие моего коня, не желали допускать меня верхом до самой лестницы, поскольку это привилегия одного князя. Я, однако, будто не понимая их, протеснился с лошадью как мог ближе к крыльцу.

Молодой боярин XVII в.

Пуговицы царских одежд

Потом нас повели наверх. На середине лестницы находится площадка, с нее дверь ведет в церковь. Когда мы шли через эту площадку, нас встретили советники государя; они подали нам руку, целовались с нами и повели дальше. Затем, когда мы взошли на лестницу, там стояли простые дети боярские, то есть низшая знать; здесь же встречали нас другие, более важные советники, и, после того как первые удалились — у них есть обычай, чтобы первые уступали место следующим и всем ближайшим по порядку и оставались на своем месте, как бы в назначенном им отделении — подали нам в знак приветствия правую руку.

Далее у закрытых дверей в покои нас также встречали советники — уже другие. Когда первые встретили нас на лестнице, они пошли рядом с нами, а сопровождавшие нас от гостиницы шли за нами; то же делали вторые и третьи, так что всякий раз встречавшие нас шли рядом, другие — следом. Вместе с последними мы вошли в покои; в первом из них стояли одетые в золото, бархат и шелка советники наиболее высокого ранга. Далее нас провели к покою государя, перед которым стояли хорошо одетые юные герцоги, спальники, стольники и прочие благородные и знатные слуги государевы, несущие при нем повседневную службу, — с жемчугами и иными украшениями на своих колпаках.

Между тем, все время, пока мы шли, решительно никто из стоящих кругом не оказал нам ни малейшего почета. Если же мы, проходя мимо, при случае приветствовали кого-либо близко нам знакомого или заговаривали с ним, то он не только ничего не отвечал нам, но вел себя вообще так, будто он никогда никого из нас не знал и не слыхал нашего приветствия, а стоял или сидел, как бревно. Все эти роскошно одетые в золото и шелка встречавшие и провожавшие нас, стоявшие перед дверями государевых покоев и даже сидевшие рядом с государем получают платье из казны, и каждый из них должен еще кое-что заплатить из расчета, что платье потом придется чистить.

И только когда мы входили к государю, где кругом сидели много старых князей и прочих советников, и сами сначала поклонились, все они встали перед нами.

Оттуда идешь в комнаты, где сидит великий князь. Сидели там и двое его братьев, один по правую, другой по левую руку, а также сын одного татарского царя, который крестился и взял себе в жены сестру великого князя. Братья государевы, как и великий князь, не встают, а сидят с непокрытой головой. И один из первых советников, который встречал нас последним, — его должность примерно соответствует должности гофмейстера — обратившись к государю, произнес по своему почину, без просьбы с нашей стороны, следующие слова:

— Великий господин, царь и государь всея Руссии! Граф Леонард бьет тебе челом.

И тут же повторил эти слова:

— Великий господин, царь и государь всея Руссии! Граф Леонард бьет тебе челом на великой твоей милости.

Великий князь московский Василий III, из С. Герберштейна, 1556 г.

Запись в посольской книге речи Герберштейна перед Василием III

Точно так же было сказано и о Сигизмунде. Первое значит, что он-де кланяется и выражает почтение, второе — что благодарит за полученную милость, кушанье или подаренного коня. Ибо «бить челом» у них говорится в знак приветствия, благодарности и другого тому подобного. Именно, всякий раз, как кто-нибудь просит чего-либо или приносит благодарность более высокому по положению, он обычно наклоняет голову и торс; если он желает сделать это усерднее, то наклоняется так низко, что касается рукой земли. Если они хотят поблагодарить великого князя за какое-нибудь очень важное дело или попросить чего-нибудь у него же, то падают на руки и касаются лбом земли. Отсюда-то и пошло речение «бить челом».

Государь Василий III сидел с непокрытой головой на самом высоком и почетном месте, над которым над его головой сверкало изображение Бога, ангела или какого-то святого, справа от него на скамье лежала шапка-колпак, а слева — палка с крестом, то есть посох. Напротив государя, пониже, стояла еще одна скамья, покрытая ковром и приготовленная для послов. Государь, после того как ему был оказан почет, как уже сказано выше, сам пригласил нас туда. Он сказал послу:

— Поди стань вот здесь, — и показывает рукой на место рядом со скамьей.

Когда мы с того места по очереди приветствовали государя, то при этом был толмач, переводивший нашу речь слово в слово. Услышав между прочим имена Карла и Фердинанда, государь вставал и сходил со скамьи, а выслушав приветствие до конца, спросил:

— Брат наш Карл, избранный римский император и высший король, здоров ли?

Когда ему ответят, что по милости Божией здоров, он снова усаживается и выслушивает приветствие до конца. То же самое по окончании моего приветствия спрашивал он у меня про Фердинанда.

Затем он подзывал нас, сначала одного, потом другого к себе и говорил:

— Дай мне руку, — а взяв ее, прибавлял:

— По здорову ли ты ехал?

На это мы оба, согласно их обычаю, отвечали:

— Дай Бог тебе здоровья на многие лета: по благости Божией и твоей милости по здорову.

После этого он велел нам сесть. Мы же, прежде чем сделать это, в соответствии с их обыкновением, поблагодарили наклонением головы на обе стороны прежде всего государя, а затем советников и князей, которые стояли, чтобы оказать нам честь. Кроме этого, послы других государей, в особенности из Литвы, Ливонии, Швеции и проч., будучи допущены пред очи государевы, обычно вместе со своей свитой и главнейшими из своих слуг, подносят каждый по отдельности дары.

Грамота от Максимилиана I Василию III

При поднесении даров соблюдается такой порядок. После того как будет изложена и выслушана цель посольства, тот советник, который ввел послов к государю — а подарки несли рядом с ним, — встает и четким и громким голосом во всеуслышание говорит так:

— Великий господин, такой-то посол бьет челом такими-то поминками, — так они называют дары, то есть как бы дарами на память.

Он перечисляет дары, а рядом с ним становится секретарь, который также тщательно отмечает имена и дары, как послов, так и каждого по порядку из приносящих».

Австрийские подарки

«Когда мы изложили цели нашего посольства, то те, кто стоял рядом с нашими людьми, позади нас, подсказывали:

— Поминки! — напоминая, чтобы мы поднесли дары.

Но наши отвечали, что у нас нет такого обычая. В свое время было принято на такие подарки отвечать подарками, втрое большими; поэтому и дарили, и взамен получали много. Потом все переменилось».

Продолжение аудиенции, данной австрийцам

Обоюдные подарки были, действительно, непростой дипломатической проблемой. Во все времена ее старались разрешать без обид. Барон знал, что утверждение Герберштейна о том, что «потом все переменилось», было, мягко говоря, ошибочным, и, хотя австрийские земли в пору начала Реформации были небогаты, но и не так бедны, чтобы посылать послов к русским с пустыми руками. Через полтора столетия после визита австрийцев, в самом конце XVII века, Рейтенфельс писал:

«Когда послы отправляются во дворец для изложения пред царем своих поручений, до ворот дворца им предшествует многочисленный отряд всадников, великолепно убранных, несколько рот пехоты, а также и большие пушки, везомые в несколько длинных рядов. Впереди пешком несут подарки царю, каждый подарок особо. Впоследствии их по приказанию царя точно оценивают серебряных дел мастера и купцы, дабы царь мог через это равномернее отдарить стоящими столько же. При этом некоторые из более почетных членов посольства обыкновенно также выставляют свои собственные незначительные дары царю с целью получить таким тайным путем наживы более ценные. Русские заметили это, и в бытность нашу возвратили некоторым из состоявших при посольстве их подарки с изрядною некою придачею».

* * *

Барон вернулся к книге Герберштейна:

«После окончания приветствий государь говорит послу:

— Садись, — давая ему время перевести дух.

После этого он подзывает толмача и говорит ему негромко, чтобы тот передал послу, что-де можно высказать то, что должно быть сказано публично, а остальное отложить до другого времени. Толмач сообщает мне это так же негромко.

Прием иноземных послов, из А. Олеария

Тогда посол встает и говорит о своем деле стоя. Толмач переводит не более чем после каждых двух-трех слов.

Тут я передал верительную грамоту».

* * *

Через сто двадцать лет после Герберштейна приехал в Москву Адам Олеарий. И что изменилось? Ничего.

Аудиенция, данная голштинцам

Вот что написал Олеарий о том, как принимали при царе Михаиле Федоровиче в Кремле голштинцев в 1634 году:

«18-го августа пришли приставы и сообщили, что его царское величество завтра желает дать господам послам публичную аудиенцию, и по сему случаю нам надлежит быть в готовности. Они же, от имени государственного канцлера, пожелали иметь список княжеских подарков, имеющих быть поднесенными. Список и был им передан. После обеда пришел младший пристав, чтобы вновь нас известить, что завтра мы будем допущены к руке его царского величества.

Так как в предыдущий день мы слышали бесчисленное количество выстрелов из орудий и видели из нашего помещения много орудий на некоем поле, но не знали, что все это обозначало, то пристав разъяснил нам:

— Его царское величество велел испробовать несколько новых орудий и сам глядел на эту пробу из окна.

Другие, однако, думали, что сделано это было с тою целью, чтобы шведские послы поняли, что не все орудия — как это рассказывалось — остались под Смоленском, но что их еще имеется очень много.

Рано утром 19-го августа приставы явились вновь, чтобы узнать, собираемся ли мы в путь, и когда они увидали, что мы вполне готовы, то поспешно поскакали опять к Кремлю. Вслед за тем доставлены были великокняжеские белые лошади для поезда. В 9 часов приставы вернулись в обыкновенных своих одеждах, велев нести за собою новые кафтаны и высокие шапки, взятые ими из великокняжеского гардероба: приставы надели их в передней у послов, где они в нашем присутствии разубрались наилучшим образом. После этого мы в плащах, но без шпаг, ибо таков у них обычай, что никто со шпагою не смеет явиться перед его царским величеством, сели на коней и отправились к Кремлю в таком порядке:

Спереди 36 стрельцов.

Наш маршал.

Три низших гоф-юнкера.

Другие три гоф-юнкера.

Комиссар, секретарь и медик в одной шеренге».

Подарки от голштинцев

«Далее следовали княжеские подарки, один за другим: их вели и несли русские. Подарки были следующие:

1. Вороной жеребец, покрытый красивою попоною.

2. Серый в яблоках мерин.

3. Еще гнедая лошадь.

4. Конская сбруя, прекрасно выработанная из серебра, осыпанная бирюзою, рубинами и другими камнями; ее несли двое русских.

5. Крест длиною почти с четверть локтя из хризолитов, оправленных в золото; его несли на блюде.

6. Дорогая химическая аптечка; ее ящик был из черного дерева, окованного золотом; баночки также из золота, обсаженного драгоценными камнями; ее несли двое русских.

7. Хрустальная кружечка, обитая золотом и осыпанная рубинами.

8. Большое зеркало, длиною в пять четвертей и шириною в локоть, в раме из черного дерева, покрытого толстыми литыми из серебра листьями и рисунками; его несли двое русских.

9. Искусственная горка с боевыми часами, с изображением при них истории блудного сына в подвижных картинах.

10. Серебряный позолоченный посох со зрительной) трубою в нем.

11. Большие часы, вделанные в черное дерево, обитое серебром».

* * *

В русских бумагах, которые секретари тоже сумели раздобыть для Барона, значилось: «Посох был серебряный, а в нем — часы солнечные и трубка зрительная, во что вдаль смотрят».

* * *

Олеарий продолжал:

«За этими подарками шли два камер-юнкера, которые в вытянутых руках держали верительные грамоты: одну к великому князю и одну к патриарху, отцу его царского величества, Филарету Никитичу: хотя этот последний, пока мы были в дороге, и скончался, тем не менее, сочтено было за благо передать это послание великому князю.

Далее ехали оба господина посла между приставами, перед которыми ехали два толмача.

Рядом с послами шли четыре лакея, а за ними прислуживающие отроки или пажи».

Продолжение аудиенции, данной голштинцам

«От посольского двора до зала аудиенции в Кремле, на протяжении восьмушки мили, были расставлены более двух тысяч стрельцов или мушкетеров, с обеих сторон, тесно друг к другу; мы должны были проехать сквозь их строй. За ними, во всех переулках, домах и на крышах стояла густая толпа народа, глядевшая на наш поезд. По дороге несколько эстафет, во весь карьер, неслись к нам из Кремля навстречу, указывая приставам, чтобы мы то быстро, то медленно ехали, то, наконец, останавливались, чтобы его царскому величеству не пришлось сесть на трон для аудиенции раньше или позже прибытия послов.

Проехав на верхней площади Кремля мимо посольского приказа и сойдя с лошадей, наши офицеры и гоф-юнкеры выстроились в порядке. Маршал пошел впереди презентов или подарков, а мы шли перед господами послами. Нас повели налево через сводчатый проход и в нем мимо очень красивой церкви, — говорят, это один из главных соборов у русских, — в залу аудиенции, находящуюся направо на верхней площади. Нас потому должны были провести мимо их церкви, что мы христиане. Турок, татар и персов ведут не по этой дороге, но сразу же через середину площади и вверх по широкому крыльцу. Перед аудиенц-залом мы должны были пройти через сводчатое помещение, в котором вкруг стены сидели и стояли старые осанистые мужчины с длинными седыми бородами, в золотых одеждах и высоких собольих шапках. Это, говорят, «гости» его царского величества или именитейшие купцы; одежда на них принадлежит его царского величества сокровищнице и выдается только при обстоятельствах, подобных настоящему, а затем сдается обратно.

Успенский собор Московского кремля

Когда послы пришли пред двери этой передней, из аудиенц-зала вышли два командированные его царским величеством боярина в золотых вышитых жемчугом кафтанах, приняли послов и сказали, что его царское величество пожаловал их, допустив явиться перед ним как их самих, так и их гоф-юнкеров. Подарки были оставлены в этом помещении, а послов, за которыми прошли их офицеры, гоф-юнкеры и пажи, провели внутрь к его царскому величеству. Когда они вошли в дверь, знатнейший переводчик царя Ганс Гельмес, мужчина в ту пору лет шестидесяти, — он был жив еще в 1654 году и отправлял свою должность, — выступил вперед, пожелал великому государю царю и великому князю счастья, продолжительной жизни и объявил о прибытии голштинских послов.

Аудиенц-зал представлял собою четырехугольное каменное сводчатое помещение, покрытое снизу и по сторонам красивыми коврами и сверху украшенное рисунками из библейской истории, изображенными золотом и разными красками. Трон великого князя сзади у стены поднимался от земли на три ступени, был окружен четырьмя серебряными и позолоченными колонками или столбиками, толщиною в три дюйма; на них покоился балдахин в виде башенки, поднимавшейся на три локтя в вышину. С каждой стороны балдахина стояло по серебряному орлу с распростертыми крыльями. Впрочем, в это время готовили как раз трон гораздо более великолепный и роскошный, на который отпущено было 800 фунтов серебра и 1100 дукатов для позолоты: его, со всеми расходами на него, ценили в 25 000 талеров. Три года над ним работали немцы и русские, причем самым видным мастером в этом деле был житель Нюрнберга Исайя Цинкгрэфф.

Заседание Боярской думы, XVII в.

На вышеозначенном престоле сидел его царское величество в кафтане, осыпанном всевозможными драгоценными камнями и вышитом крупным жемчугом. Корона, которая была на нем поверх черной собольей шапки, была покрыта крупными алмазами, так же как и золотой скипетр, который он, вероятно, ввиду его тяжести, по временам перекладывал из руки в руку. Перед троном его царского величества стояли четыре молодых и крепких князя, по двое с каждой стороны, в белых дамастовых кафтанах, в шапках из рысьего меха и белых сапогах; на груди у них крестообразно висели золотые цепи. Каждый держал на плече серебряный топорик, как бы приготовившись ударить им. У стен кругом слева и напротив царя сидели знатнейшие бояре, князья и государственные советники, человек с пятьдесят, все в очень роскошных одеждах и высоких черных лисьих шапках, которые они, по своему обычаю, постоянно удерживали на головах. В пяти шагах от трона вправо стоял государственный канцлер. Рядом с престолом великого князя направо стояла золотая держава, величиною с шар для игры в кегли, на серебряной резной пирамиде, которая была высотою в два локтя. Рядом с державою стояла золотая чашка для умывания и рукомойник с полотенцем, чтобы его царское величество, как послы приложатся к его руке, снова мог умыться.

Его царское величество только христианам дозволяет целовать ему руку, но отнюдь не турецким, персидским и татарским послам. Поссевино это мытье рук очень не нравится; он говорит: «Точно для искупления греха он умывает свои руки».

Царский нательный крест

* * *

Барон поискал на столе записки Поссевино. Да, все правильно, Поссевино так и написал:

«Великий князь всякий раз, как говорит с иностранными послами, при их уходе омывает руки в золотой чаше, стоящей на скамье у всех на виду, как бы совершая обряд очищения. Поэтому приближенные и прочие знатные люди, которые обычно в большом количестве здесь присутствуют, как нельзя больше укрепляются в своей отчужденности и отвращении к нам, христианам.

Хотя я и понимал, что нужно выждать, пока их умы созреют для благочестия, однако мне было очень трудно все это выносить. Впрочем, я надеюсь, что это не будет долго продолжаться, потому что другие христианские государи или станут упрекать московского князя в этом обычае, или совсем перестанут присылать к нему послов, пока он не откажется от этого позорного омовения».

Царские медальоны с российским гербом

Барон вспомнил, что за шестьдесят лет до Поссевино об этом же писал и Герберштейн:

«Около почетного места, на котором сидел государь Василий III, на скамье слева от него стоял таз с двумя рукомойниками, поверх которых было положено полотенце. Говорят, что, протягивая руку послу римской веры, государь считает, что подает ее человеку оскверненному и нечистому, а потому, отпустив его, тотчас моет руки».

* * *

Не надо отвлекаться, подумал Барон. Перестанут ли европейские государи присылать послов в Москву — это вопрос давно решенный. Поддельная наивность лукавого иезуита Поссевино тут не указ. Не перестанут.

Лучше снова взяться за записки Олеария:

«Итак, когда послы с должною почтительностью вошли, они сейчас же были поставлены против его царского величества, в десяти от него шагах. За ними стали их знатнейшие слуги, справа же два наших дворянина с верительными грамотами, которые все время держались в протянутых вверх руках. Великокняжеский переводчик Ганс Гельмес стал с левой стороны послов. После этого его царское величество сделал знак государственному канцлеру и велел сказать послам, что он жалует их — позволяет поцеловать ему руку. Когда они, один за другим, стали подходить, его царское величество взял скипетр в левую руку и предлагал каждому, с любезною улыбкою, правую свою руку: ее целовали, не трогая ее, однако, руками. Потом государственный канцлер сказал:

— Пусть господа послы сообщат, что им полагается.

Начал говорить посол Филипп Крузиус. Он принес его царскому величеству приветствие от его княжеской светлости, нашего милостивейшего князя и государя, с одновременным выражением соболезнования по поводу смерти патриарха: его-де княжеская светлость полагал, что Бог еще сохранит ему жизнь по сию пору; оттого-то и на его имя была отправлена грамота, которую они, послы, наравне с обращенною к его царскому величеству, ныне намерены передать с достодолжною почтительностью. После этого послы взяли верительные грамоты и направились к его царскому величеству, сделавшему знак канцлеру, чтобы тот принял грамоты.

Русские бояре, XVII в.

Царские бармы

Когда послы опять отступили назад, его царское величество снова подозвал знаком государственного канцлера и сказал, что ему отвечать послам. Канцлер от царского престола прошел пять шагов по направлению к послам и сказал:

— Великий государь царь и великий князь (и прочее) велит сказать тебе, послу Филиппу Крузиусу, и тебе, послу Оттону Брюггеману, что он вашего князя герцога Фридерика грамоту принял, велит ее перевести на русский язык и через бояр на нее дать ответ, герцогу же Фридерику он напишет в иное время.

Читая по записке титулы великого князя и его княжеской светлости, канцлер обнажал голову, а потом сейчас же снова надевал шапку. Позади послов была поставлена скамейка, покрытая ковром; на нее послы, по желанию его царского величества, должны были сесть. Потом канцлеру велено было сказать:

— Его царское величество жалует и знатнейших посольских слуг и гоф-юнкеров, дает им облобызать свою руку.

Когда это было сделано, его царское величество немного приподнялся на троне и сам спросил послов в таких словах:

— Князь Фридерик еще здоров? На это был дан ответ:

— Мы, слава Богу, оставили его княжескую светлость, при нашем отбытии, в добром здравии и благоденствии. Бог да пошлет его царскому величеству и его княжеской светлости и в дальнейшем здоровья и счастливого правления.

После этого выступил гофмейстер великого князя, прочел список княжеских подарков, которые тут же были внесены и держаны на виду, пока канцлер не кивнул, чтоб вновь вынесли. Затем канцлер продолжал говорить и сказал:

— Царь и великий князь всея России и государь и обладатель многих государств пожаловал господ послов, дал им говорить далее.

Послы после этого просили о тайной аудиенции».

На Кремлевской площади

Барон задумался и стал вспоминать: при аудиенциях все имело значение. Важен был разговор, если он удавался, с самим государем. Не менее важен был разговор и с его советниками. Но надо было уметь разбираться, с кем из окружения государя стоит завязывать дружбу, кто из ближних и дальних советников более влиятелен, а кто менее; кого можно перетянуть на свою сторону приятной беседой, кого — серебряным кубком или тонким Аликанте, налитым в этот кубок. Иностранцу трудно сразу разобраться, что за люди толпятся в Кремле и вокруг него. Случалось, что молодые, предприимчивые сотрудники посольств, вроде Витсена, умевшего незамеченным проникать сквозь закрытые двери, многое видели в Кремле и иногда, благодаря этим наблюдениям, могли через третьи руки повлиять на решения государя. Бывало, едут послы на аудиенцию и видят: С самого раннего утра собираются ко двору толпы народа. Все они, независимо от знатности и чинов, прозываются «служня». Старики едут в каретах, а зимой в санях, молодые верхом; не доезжая до царского двора, далеко от крыльца, выходят из карет, слезают с лошадей и идут к крыльцу пешком. Большинство останавливается на широком постельном крыльце и здесь ожидает, не будет ли какого приказания. Это в основном люди молодые, менее знатные — стольники. Молодые часто различаются и отличаются только по чинам и по заслугам их отцов. Отцы стольников, толпящихся на крыльце, имеют хорошие чины, но не принадлежат к первостепенной знати. Таких на крыльце и площади толпится человек пятьсот. Их главная служба состоит в том, чтобы во дворце носить кушанье к царскому столу при торжественных обедах. Из их числа подбираются посланники за границу, воеводы, средней руки чиновники в приказы. Стольники, стоявшие на крылечной площади, назывались площадными. Повыше них были стольники комнатные, чьи отцы были более знатными, более приближенными к царю.

Вместе со стольниками дожидаются на крыльце стряпчие. Этих человек восемьсот. Их, как и стольников, тоже отправляют с разными поручениями, в том числе и в другие страны, но они не могут быть назначены воеводами или послами. Очень большую часть ожидающих на крыльце приказаний составляют дьяки. Это народ грамотный, и грамота стала их ремеслом. Без них не может обойтись никто ни в военное, ни в мирное время, и роль дьяков могла быть иногда очень велика. Сутолоку создают беспрестанно перемещающиеся по кремлевской площади так называемые жильцы. Это дети дворян, дьяков и поддьяков, их почти две тысячи, из них каждый день по сорок человек ночует на царском дворе.

Толпа молодых людей, ожидающая на крыльце, то и дело расступается, давая дорогу старым боярам, окольничим и думным людям, которые не останавливаются на крыльце и проходят далее, в переднюю. Передняя гораздо важнее крыльца. В передней останавливаются бояре, окольничие и думные люди, люди трех первых высших степеней старинной русской службы. Боярин — это самый старший, самый необходимый советник. Окольничий — как бы царедворец; они распоряжаются при дворцовых церемониях, при приеме послов, они главные лица во время путешествия государя, это чин, второй после боярства. Третий чин — это те, кто не достиг ни боярства, ни окольничества, но как бы живут в думе и участвуют в великокняжеском совете; это — думные дворяне. К этим трем чинам, участвовавшим в думе, примыкают думные дьяки — высшее звание, которого мог достигнуть не военный человек, а человек пера. Думных дьяков не больше четырех. Они находятся на глазах государя, он непосредственно пользуется их пером, их знанием дела и опытностью. Думные дьяки приобретают важное значение; особенно сильны они стали со времен Ивана Грозного, который, подозревая знатных людей во враждебных замыслах, преимущественно доверял дьякам, людям новым и пока незнатным.

Иван Грозный. Миниатюра XVII в.

Бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки толпятся в передней. В соотношении силы и влияния между ними очень много тонкостей. Члены шестнадцати знатных родов имели право, обойдя низшие чины, поступать прямо в бояре. Таковы Черкасские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны, Хованские, Морозовы, Шереметевы, Одоевские, Пронские, Шеины, Салтыковы, Репнины, Прозоровские, Буйносовы, Хилковы, Урусовы. Члены пятнадцати не менее, казалось бы, знатных родов поступали сначала в окольничие, а только потом в бояре. Это фамилии Куракиных, Долгоруких, Бутурлиных, Ромодановских, Пожарских, Волконских, Лобановых, Стрешневых, Барятинских, Милославских, Сукиных, Пушкиных, Измайловых, Плещеевых, Львовых. Из этих тридцати одной фамилии двадцать были княжескими, и иностранным послам было полезно их различать, хотя разобраться, почему, к примеру, в 1663 году перед царем Алексеем Михайловичем Шереметевы, старинный московский знатный род, оспаривали у князей Трубецких первенство и обзывали их иноземцами — было решительно непонятно.

Полезно было присматриваться к молодым людям знатной фамилии, которых царь брал во дворец в спальники. Должность спальников состояла в том, что они спали у государя в комнате, человека по четыре, переменяясь посуточно, раздевали и разували государя. Из спальников члены первостепенных родов жаловались прямо в бояре, второстепенных — в окольничие и назывались комнатными или ближними боярами и окольничими.

Было любопытно наблюдать за многоголосой движущейся толпой на кремлевском крыльце и на площади перед ним. Там могло быть достаточно спокойно, и иностранцу, как бы случайно затесавшемуся в гущу русских подданных, следовало держать себя незаметно. Но нередко вспыхивали споры, ссоры, брань, потасовки, порой нешуточные, до проломленных голов. Тут неплохо было бы подоспеть умелому дипломату с утешениями, которые, если бы были приняты, могли бы позже откликнуться какой-нибудь пользой. Помнится, однажды удалось увлечь прочь из России сперва в Польшу, а потом в Голландию сына влиятельного дипломата Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина — стольника Воина Афанасьевича, которого отец выучил иностранным языкам, пристроил к хорошей должности при дворе Алексея Михайловича, а молодой человек преисполнился недовольства к русской жизни и в 1660 году бежал за границу, удачно прихватив с собой казенные деньги и, что оказалось гораздо более важно для его зарубежных доброжелателей, секретные документы. Такое, впрочем, бывало во все времена и при всех европейских дворах, ничего особенного в этом воспоминании Барон не увидел. Да и сам беглец, полный раскаяния, давно вернулся на родину, Бог с ним.

Тайная аудиенция, данная голштинцам

Вернемся лучше на тридцать лет назад и снова почитаем Олеария, который писал в 1634 году:

«5-го сентября.

Господа послы шлезвиг-голштинские вместе со шведскими были отведены к тайной аудиенции и с обычным великолепием совершили свой выезд. Их повели через верхнюю площадь Кремля налево — через помещение, которое, как и в день публичной аудиенции, было полно старых осанистых мужчин, сидевших в золотых платьях и высоких шапках, — в комнату для тайной аудиенции. В этой комнате сидели четыре лица, коим было поручено дать нам тайную аудиенцию, а именно два боярина и два канцлера — все одетые в весьма великолепные одежды: их кафтаны были из золотой парчи и широко вышиты очень крупным жемчугом и драгоценными камнями; большие золотые цепи крестообразно висели у них на груди. У каждого боярина на голове находилась шапочка (вроде наших калотт[41]), вся вышитая крупным жемчугом, с драгоценным камнем на верхушке. Двое других сидели в обычных высоких черных лисьих шапках. Послы были любезно приняты ими и приглашены сесть с ними рядом. Бояре сидели сначала на высшем месте, а именно позади в комнате у окна, где боковые скамейки сходились углом. Послов же посадили сзади у стены, а два канцлера заняли свои места спереди, напротив послов, на скамейке без спинки, каковые скамейки у русских общеупотребительны. Посреди этих усевшихся здесь господ стал и тайный его царского величества переводчик Ганс Гельмс. Что же касается наших людей и приставов, которые привели послов в комнату, то они должны были выйти в сени, за исключением двух секретарей и двух толмачей, которые, наряду с русским писцом, остались стоять здесь для записи протокола.

Едва господа уселись, как высший боярин задал вопрос:

— Достаточно ли снабжены господа послы едою и питьем и другими необходимыми вещами?

Когда выражена была благодарность за хорошее угощение и за изобилие всего, они встали, обнажив свои головы, и первый начал говорить:

— Великий государь царь и великий князь (далее следовало чтение всего титула, после чего все снова сели) велит сказать вам, королевским и княжеским послам, что он приказал перевести грамоты на русский язык, прочел их, да и вашу устную речь прослушал в публичной аудиенции.

Затем начал говорить второй (опять приподнимаясь, как и предыдущий):

— Великий государь, и проч., желает королеве шведской и князю голштинскому всякого благополучия и победы над их врагами и дает вам знать, что королевские и княжеские грамоты им прилежно про читаны и что их мнение им из грамот узнано.

Третий сказал с подобными же церемониями:

— Великий государь, и проч., узнал из грамоты, что вам в том, что вы будете говорить, надо иметь веру. Это и будет сделано, и его царское величество дает вам ответ.

Четвертый сказал:

— Его царским величеством они отряжены; чтобы узнать, каковы будут предложение и просьба послов.

Затем он прочитал имена тех лиц, которые назначены его царским величеством к участию в тайной аудиенции. Это были:

Наместник тверской князь Борис Михайлович Лыков Оболенский.

Наместник новоторжский Василий Иванович Стрешнев.

Два думные дьяка, а именно:

Иван Тарасович Грамотин, хранитель печати и обер-канцлер, и

Иван Афанасьевич Гавренев, подканцлер.

По прочтении всех этих имен все опять поднялись с мест, и королевский шведский посол господин Эрик Гилленшерна начал по-немецки, от имени ее величества королевы шведской, благодарить за то, что его царское величество допустил их на тайную аудиенцию; затем он прочитал свое предложение, или пропозицию, изложенную на листе бумаги. Когда после этого перешли к чтению еще и нашей пропозиции, оказавшейся несколько более длинною, а советникам показалось, что время уже затянулось, то они потребовали передачи обеих письменно изложенных пропозиций и пошли с ними наверх к его царскому величеству. Послы тем временем оставались одни в комнате для тайной аудиенции.

Заглавный лист антитурецкой листовки, сер. XVI в.

Тут наши приставы и некоторые из людей свиты вновь вошли к послам. Немногим более чем через полчаса явился один подканцлер с сообщением: на этот раз с нас достаточно: мы можем опять ехать домой; пропозиции будут немедленно переведены, и тогда нам будет дан ответ. И вот мы опять поехали на наше место».

* * *

И вот, наконец, последняя публичная аудиенция, данная русским государем шлезвиг-голштинцам в их первый приезд в Москву. Олеарий, 1634 год:

«16-го декабря нас опять с большим великолепием повели к публичной аудиенции. Так как ввиду снега и мороза, случившихся тогда, большие господа, по тамошнему обыкновению, ездят не верхами, а в санях, то послам были доставлены двое саней, прекрасно снаряженных: одни были везде внутри обиты красным атласом, другие — красным дамастом; сзади они были выложены шкурами белых медведей, а под медвежьими шкурами лежали прекрасные турецкие одеяла. Хомуты лошадей были вызолочены и обвешаны многими лисьми хвостами (таково величайшее украшение у знатных людей и даже в санях самого великого князя).

Каждый из приставов ехал в особых санях и с правой руки каждого посла. Перед аудиенц-залом, по-прежнему, встретили их двое вельмож, вышедших к нам навстречу. Они ввели послов к его царскому величеству, который сначала велел спросить через государственного канцлера:

— Здоровы ли послы?

После полагающегося ответа за ними поставлена была скамейка, на которую их просили присесть. После этого канцлер начал так:

— Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович, всея России самодержец и проч., велит вам, послам, сказать; что вы от его княжеской милости князя Фридерика голштинского были присланы к его царскому величеству с грамотами, которые в исправности приняты, равно как выслушаны вы, согласно вашему желанию, царскими боярами и советниками: князем Борисом Михайловичем Лыковым, Василием Ивановичем Стрешневым и думными дьяками: Иваном Тарасовичем и Иваном Гавреневым. И после всего этого изготовлен и договор об известных вопросах и вами подписан. Точно также его царское величество получил через вас и грамоту от курфюрста Иоганна-Георга саксонского и содержание ее выслушал. Теперь же вам предстоит получить царские грамоты к Фридерику голштинскому и проч., равно как и к курфюрсту Иоганну-Георгу.

С этими словами канцлер передал, перед царским престолом, письма, которые послами должным образом были приняты. Затем великий князь поклонился, говоря:

— Как будут послы у его курфюршеской светлости Иоганна-Георга и его княжеской милости герцога Фридерика, то пусть передадут им поклон.

После этого он, через канцлера, велел сказать, что жалует послов: дает им и их обер-офицерам и гоф-юнкерам опять поцеловать свою руку».

* * *

Через год с небольшим, 3-го апреля 1636 года, все повторилось. Олеарий описывал:

«При поезде придерживался тот же порядок, что и во время въезда: только секретарь, ехавший один впереди послов, нес в протянутой вверх руке княжеские верительные грамоты, завернутые в красную тафту. Стрельцы и народ стояли толпами на улицах от посольского двора до Кремля и аудиенц-зала. Конные эстафеты, по русскому обыкновению, часто и поспешно отправлялись от дворца к послам, принося приказание то ускорять, то замедлять езду, то даже останавливаться. Делалось это для того, чтобы его царское величество вовремя успел сесть на престол для аудиенции.

Церемонии и великолепие дальнейшей аудиенции совершенно соответствовали тому, что было год тому назад, на первой аудиенции. Из сводчатой передней, полной сановитых русских, двое вельмож вышли навстречу послам, приняли их и привели пред его царское величество. Царь сам спросил о здоровье его княжеской светлости, так же, как и прежде, принял верительную грамоту, дал руку для поцелуя и пожаловал нас своим столом.

Пропозиция, которую посол Крузиус сделал на этой аудиенции, была изложена следующим образом:

— Пресветлейший, державнейший государь царь и великий князь Михаил Феодорович всея России, державнейший царь и великий князь! Вашему царскому величеству светлейший высокородный князь и государь Фридерик, наследник норвежский, герцог шлезвигский, голштинский, стормарнский и дитмарсенский, граф ольденбургский и дельменгорстский, милостивейший князь и государь наш, присылает свой привет друга, дяди и свояка и желает всего лучшего по родственному, его княжеской светлости, расположению.

Прежде всего его княжеская светлость очень был бы обрадован, если бы ему возвестили, что ваше царское величество с молодым государем и наследником и со всем царским домом находятся в добром телесном здравии, в счастливом мирном правлении и во всяческом высоком царском благополучии. Он желает от всего сердца, чтобы Всевышний милостиво сохранил надолго все сии блага вашему царскому величеству и всему царскому дому.

Вслед за сим вашему царскому величеству его княжеская светлость приносит свою благодарность друга, дяди и свояка за то, что ваше царское величество по родственному чувству соизволили на свободный пропуск нас, послов его княжеской светлости, через великие свои государства и земли в Персию и обратно. По сему его княжеская светлость опять отправил нас с настоящим верительным письмом и приказал при этом, чтобы все, что раньше относительно свободного пропуска в Персию и обратно говорилось и решалось, теперь было в точности подтверждено ратификациею, переданною нам его светлостью, и чтобы мы также представили вашему царскому величеству еще иные вещи.

К вашему царскому величеству теперь его княжеская светлость обращается с просьбою друга, дяди и свояка разрешить нам тайную аудиенцию, выслушать нашу просьбу и сделать но ней благоприятное решение. По отношению к вашему царскому величеству его княжеская светлость, со своей стороны, свидетельствует свою готовность ко всем услугам и свою дружбу дяди и свояка, о чем мы считаем необходимым вкратце объявить от имени его княжеской светлости. Кроме того, мы, с должным почтением, решаемся поручить милости вашего царского величества нас самих».

Аудиенция, данная датчанам

Прошло около двадцати пяти лет, и в Россию к Алексею Михайловичу прибыло датское посольство Ганса Ольделанда. О пребывании датчан в Москве в 1659 году писал в дневнике секретарь посольства Андреас Роде:

«24-го марта утром явился к нам подьячий, имени которого я не помню, человек низшего разряда, и привез посланнику грамоту из Приказа. Этот дьяк объяснил, что он прислан думным дьяком Алмазом Ивановым, чтобы приветствовать от его имени посланника и чтобы, по исполнении этого, собрать сведения о положении дел в Дании, о мирном договоре, заключенном со Швецией, о землях, обещанных и уступленных Дании на основании этого договора, о причинах, так внезапно вызвавших эту недавнюю войну, об осаде Копенгагена, о морском сражении и, наконец, о том, кто одержал верх. На все эти пункты мы ему подробно отвечали, и он все это велел записать своему писцу. Мы обещали, кроме того, дать ему книжечку с очерком образа действий Швеции за последнее время и вызванной ею несправедливой войны, посланник же поручил ему передать Алмазу Ивановичу, что ему очень хотелось бы возможно скорее иметь аудиенцию у его царского величества и что поэтому и просит думного дьяка о содействии. Под вечер тот же подьячий пришел вторично и сообщил, что соизволением его царского величества аудиенция назначена на следующий день. Одновременно он принес два пакета с письмами, полученными здесь для посланника, при этом он передал от имени великого князя, что в знак тесной дружбы и добрых отношений к его величеству королю датскому великий князь повелел вручить посланнику эти письма в полной сохранности и невскрытыми с просьбой известить его о сообщаемых в них вестях.

25-го числа утром явились оба пристава и просили, чтобы господин посланник к седьмому часу дня (то есть по нашему около двух часов после обеда[42]) был готов для аудиенции, так как они к этому времени, по повелению великого государя, должны заехать за ним. Кроме того, они спросили, прислал ли его величество король датский подарки великому государю, и когда мы на это ответили, что господин посланник на этот раз поднесет подарки только от себя лично, они пожелали их видеть, чтобы доложить об этом Алмазу Ивановичу. Их желание было исполнено.

В восьмом часу прибыли на подворье посланника двенадцать всадников на белых конях и привели красиво убранных лошадей такой же масти для должностных лиц посланника. Затем были привезены для посланника запряженные прекрасной белой лошадью красивые и удобные сани, и за ними следовали оба пристава, наряженные в парадную одежду из царской казны, причем каждый из них сидел в особых санях. Приставы нам объявили, что их великий государь уже восседает на престоле, готовый дать посланнику узреть свои ясные светлые очи, и что поэтому пора двигаться в путь. Господин посланник тотчас собрался и быстро направился к выходу, приставы же поспешили за ним, чтобы сесть в свои сани, если и не первыми, то по крайней мере одновременно с посланником. Впереди нас ехали вышеупомянутые двенадцать всадников, за ними следовали прежде всего наш гофмейстер и затем наш секретарь с верительной грамотой его королевского величества.

Подарки от датчан

Перед самыми санями посланника несли подарки, именно:

большое зеркало в раме из черного дерева, которое держали двое, далее

два красивых серебряных позолоченных кувшина и, наконец,

большой золоченый бокал.

Продолжение аудиенции, данной датчанам

За подарками ехал посланник, а с ним его толмач, который стоял впереди в санях; по сторонам же следовали оба пристава. Проехав в таком порядке через мост, мы прибыли в Кремль, где, окруженные тремя стенами, находятся дворец и целый ряд довольно обширных, принадлежащих знатным боярам домов, большею частью деревянных. Мы увидели здесь, что по обеим сторонам пути были расставлены двойным строем стрельцы под ружьем, то есть с мушкетами; все они были в парадной одежде, большая часть из них — свежие, молодые люди.

Недалеко от дворца, по правую руку, стоит огромный колокол, единственный в своем роде на всю Европу. На него пошло 8750 с чем-то пудов меди, то есть считая пуд в 40 фунтов, 350 тысяч с чем-то фунтов. Затем, доехав до дворца, мы остановились у крыльца, которое ведет в палату, где была назначена аудиенция, и посланник вошел в сени, где кругом сидело очень много лиц, одетых в золотые кафтаны и высокие горлатные шапки[43] из царской казны; эти люди при его входе встали. Затем из приемной палаты вышли для встречи от имени его царского величества стольник князь Василий Богданович Волконский и дьяк Павел Гаврилович Симановский, оба в великолепном платье. Они произнесли титул великого князя, объявили посланнику, что великий государь его уже ожидает, и повели его в приемную палату, которая оказалась довольно мрачной и скромной, так как украшением ее служили лишь красивые ковры, которыми были увешаны стены и покрыты пол и подоконники. Около дверей, по правую сторону, сидело восемнадцать бояр в парадной одежде; кроме того, стояло в палате больше пятидесяти или шестидесяти особ в золоченых кафтанах из великокняжеской казны, все с непокрытыми головами. Сам великий князь восседал по правую сторону палаты на высоком серебряном троне, на верху которого был изображен двуглавый орел. На голове у царя была шапка из серебряной ткани, отороченная собольей камкой шириною в четыре пальца и увенчанная маленькой коронкой. Верхняя одежда его была тоже из серебряной ткани, в руках же он держал серебряный жезл. Впереди царя, по два с каждой стороны, стояли молодые люди, наряженные в очень красивые одежды, с шапками на голове, державшие в руках топорики с широким лезвием, откинутые на плечо. По правую руку царя стоял его тесть, Илья Данилович Милославский, а по левую — Борис Иванович Морозов, женатый на сестре царицы. Как только посланник вошел со своей свитой, ему и одному из приставов, а именно старику, который присутствовал при въезде, по имени Василий Степанович Жидовинов, указали место против великого князя. Затем стали рядом должностные лица посланника по старшинству. Остальные лица свиты, то есть служители, должны были стать немного позади. Между великим князем и посланником находился думный дьяк Алмаз Иванович, который ходил то к тому, то к другому и, казалось, получал указания великого князя о том, что он должен был объявить посланнику. В остальном здесь происходило лишь то, что обыкновенно происходит в подобных случаях и что описано Олеарием в его «Персидском путешествии». Толмач думного дьяка стоял немного в стороне за посланником, обязанности эти исполнял на этот раз, по болезни господина фон Дельдена, пленный и перекрещенный лифляндец Василий Багус.

Когда, по предложению думного дьяка, посланник обратился к царю с речью от имени нашего всемилостивейшего короля и государя и передал прямо в царские руки свои верительные грамоты, думный дьяк от имени великого князя ответил ему, что по повелению великого государя (затем следовал его титул) грамоты его величества короля Дании и Норвегии будут распечатаны и переведены, а потом и объявлен ответ. После этого принесли для господина посланника скамейку и пригласили его сесть. Когда же господин посланник последовал этому приглашению, то пристав, полагая, что приглашение коснулось также и его, сел рядом с посланником, но скоро встал, заметив насмешливые взгляды присутствовавших. Вслед за тем посланнику были предложены вопросы о здоровье его величества короля Дании и о его собственном здоровье и о том, благополучно ли он ехал, на что посол давал подобающие ответы, присовокупляя к этому просьбу о секретной аудиенции.

После этого было объявлено, что великий государь и царь жалует посланника вечером того же дня кушаньями от своего стола, а теперь допускает его к своей руке. Когда посланник исполнил этот обряд, были удостоены этой же милости секретарь, толмач и гофмейстер, которые, последовав приглашению, целовали мягкую и пухлую руку царя. Но во избежание того, чтобы они как-нибудь не дотронулись до руки великого князя, как это сделал толмач прежнего нашего посольства, сановники, стоявшие возле царя, следили за тем, чтобы никто не поднял своих рук. Затем посланник откланялся и вернулся на свое подворье в том же порядке, как приехал».

Аудиенция, данная голландцам

Вскоре после датчан, пять-шесть спустя, в Москву приехало голландское посольство. Приключения голландцев в Москве при царе Алексее Михайловиче живописал Николаас Витсен:

«31 января 1665 года.

Посол снова просил приема и выяснял причину его задержки. Пристав сказал, что сообщит об этом, как только придет известие сверху, то есть из Кремля. Позже нам объяснили, что про Кремль говорят «сверху» потому, что он расположен на высоком месте.

Мы узнали, что наши запасные лошади, особенно лошадь посла, поранили во время въезда многих людей, нескольких — до смерти, пострадали также и лошади многих бояр.

1 февраля.

Приставы с обычным приветствием принесли известие о том, что завтра мы появимся перед царем, и велели приготовить и упаковать подарки. Когда мы радостно заулыбались, что избавляемся от тюрьмы, русский сказал: неудивительно, что мы такие веселые, ибо милость царя большая. Он пожелал нам в добром здравии лицезреть ясные очи царя.

2 февраля.

В назначенный день, в 9 часов, появились приставы, одетые в царские, вышитые золотом парчовые кафтаны, не гнущиеся от жемчужин и драгоценных камней; их высокие черные лисьи шапки вызывали наше удивление. Стрельцы появились с ружьями на боку, по четверо в ряд — 148 человек, чтобы нести дары; все в зеленого цвета одежде. Каждый стрелец нес только по одной вещи, даже и самые маленькие; они шли с подарками друг за другом. Когда настал час приема, шталмейстер царя пришел с санями для посла и белыми лошадьми для свиты. Первая лошадь, на которую я сел, была белоснежная и великолепно украшена вышитым седлом, серебряными уздой и сбруей. Посол хотел, чтобы его карета следовала за свитой, но ему в этом отказали, сославшись, что это не по обычаю страны и царь может быть недоволен.

Примерно в половине двенадцатого по нашему времени отправились во дворец с подарками. В нашей свите первым был телохранитель верхом, затем двое трубачей, барабанщик и снова двое трубачей, после них отдельно шел шталмейстер, за ним шли начальные люди и дворяне по двое в ряд, я был последним из них. Секретарь ехал один, держа в вытянутой вверх руке верительную грамоту, завернутую в шелковую ткань. Затем шел царский шталмейстер, за которым следовали трое саней, двое для приставов, средние для посла. Слуги шли парами перед санями, пажи следовали за послом верхом.

Мы ехали к Кремлю, который находился на расстоянии менее трех мушкетных выстрелов; гонцы мчались взад и вперед: первый доложил, что посол готов, второй, — что он сидит в санях, и прочее. То передавали, чтобы мы остановились, то — чтобы ехали быстрее, затем — снова медленнее. Все это происходило, чтобы подчеркнуть величие царя и чтобы царь не слишком рано и не слишком поздно сел на трон. На всем пути до дверей царского зала с обеих сторон дороги стояли стрельцы. Калмыцкий царевич[44] сидел на каком-то подмостке и смотрел на нас; когда он перед нами не обнажил голову и посол спросил причину этого, русские сказали:

— Этот род татар не обнажит головы даже перед самим Богом.

Около дворца стояли напоказ со своими подарками персы, они ждали приема после нас; это были крупные купцы, которые приехали сюда с двумястами саней ценных товаров и, по обычаю страны, с подарками царю от имени их шаха.

Подарки от персов

Тут были восемь красивых лошадей, украшенных перьями журавлей, ценные ткани — бархат и шелк, ковры, сабли, серебро и различные бутыли с напитками. Стрельцы с нашими подарками уже тоже стояли с обеих сторон дороги, вплоть до зала Его Величества.

* * *

У Кремля мы сошли с лошадей, посол с приставами вышел из своих саней. Мы шли наверх по двое, с непокрытой головой, посол между приставами. Когда мы подошли к переднему залу, у нас отобрали шпаги, у трубачей — их трубы. Два боярина — князь Иван Михайлович Барятинский, стольник, и Микита Головчин, дьяк, сразу встретили нас и приветствовали посла от имени царя — перечислили титулы и справились о его здоровье. Не дожидаясь ответа, они проводили посла до царского зала и вернулись обратно. Этот первый зал был набит гостями, как здесь называют важных купцов, дворянами и подсоветни-ками думы, одетыми в царские вышитые кафтаны, твердые от золота, жемчуга и камней.

Войдя в большой царский зал, посол пошел вперед, мы следовали за ним. У входа посла встретил князь Юрий Никитич Барятинский, который повел его к царю, придерживая за мантию. Подойдя достаточно близко, он остановился в двадцати шагах от царя. Справа стояла в ряд свита посла, слева — переводчик царя и наш[45], Алмаз Иванов, — думный дьяк, — тоже стоял слева от посла; иногда он подходил к царю, чтобы получить распоряжение и передать его послу. Царь сидел почти в углу зала на небольшом троне, к которому ведут три посеребренные четырехугольные ступеньки. Прежде ступеньки были большие и круглые, на них становились, подходя к царской руке, но теперь царь слишком великий, чтобы кто-нибудь мог так близко подходить к нему. Около трона посеребренные столбы с балдахином, на котором три-четыре башенки, наподобие таких, как у нас на органах, но тоже посеребренные. За спиной царя висела хорошо нарисованная небольшая икона. На нем был, по их обычаю, кафтан, а сверху другой с рукавами, все жесткое от золота и драгоценных камней, и желтые кожаные сапожки. На всех пальцах, кроме большого и среднего, были великолепные кольца с бриллиантами, рубинами и другими камнями. На голове была шапка, из какого материала, я не мог разглядеть, так как всю ее покрывали жемчуга и драгоценности; в руке он держал палочку[46]. С обеих сторон от него стояли по два юных, сильных князя[47] — красивые внушительные мужчины; на них были высокие белые лисьи шапки, одежда из белого дамаста, подбитого горностаем, со свисавшими черными хвостами. У каждого на плече большой острый серебряный топор, с которого вокруг тела висели тяжелые цепи. Они стояли, как изваяния, не шевелясь, не моргнув глазом. Лица у них очень белые, я думаю, что это с помощью краски.

Старое русское оружие: копье, дротики, боевые топоры

По фигуре царь очень полный, так что он даже занял весь трон и сидел будто втиснутый в него. Трон и по виду и по размеру был похож на исповедальню. Царь тоже не шевелился, как бы перед ним ни кланялись; он даже не поводил своими ясными очами и тем более не отвечал на приветствия. У него красивая внешность, очень белое лицо, носит большую круглую бороду; волосы его черные или скорее каштановые, руки очень грубые, пухловатые и толстые. Справа от него стоял князь Яков[48], очень известный и в русском государстве, и в соседних странах, а слева один подобный ему, тоже знатный человек. С левой стороны зала у стены сидели знатные бояре с непокрытыми головами, свои высокие лисьи шапки они использовали как муфты. Позади нас в два ряда стояли дворяне и дети боярские, все одетые в казенные одежды. Около двери, рядом с печкой, — наши слуги.

Стены зала были увешаны коврами с изображениями сцен римской истории, потолок разрисован, как небесный свод: около каждого знака зодиака написано его название на русском и латинском языках. Окна по-новому, как у нас в ратуше, — резные и позолоченные; пол покрыт турецкими коврами.

Посол, собираясь говорить, хотел приблизиться к трону на один или два шага, но его удержали за мантию, после чего он сразу начал говорить и при каждом упоминании царского имени кланялся до земли. Царь не сказал ни слова в ответ, за него говорили другие: справились о здоровье их Высокомогуществ. Когда наш переводчик говорил слишком тихо и робко, царь велел сказать ему, чтобы он приблизился и говорил яснее. Когда закончилось приветствие, состоявшее в основном из комплиментов, царь устами думного дьяка спросил, что собственно привело сюда посла, на что тот ответил, что не смеет так долго задерживать столь великого монарха и хотел бы говорить об этом на следующем приеме. Когда посол подал верительную грамоту царю в руки, тот лишь прикоснулся к ней, а принял ее думный дьяк; последний отступил, остановился и сказал, что царь пожаловал посла подойти к его руке, что и произошло, при этом полагалось сделать три-четыре поклона, прежде чем подойти к царю, и столько же поклонов при уходе от него.

Подарки от голландцев

Послу поставили скамеечку, па которой он сидел до тех пор, пока перед царем не пронесли все дары посольства; царь их видел, но не смотрел на них. До их появления посол сказал, что их Высокомогущества прислали дары в знак дружбы и что он привез и свои подарки в знак вежливости и изъявления долга. Все подарки были внесены, и когда их проносили, то перечисляли по названию в следующем порядке:

одно большое зеркало в позолоченной раме;

малое зеркало в черепаховой раме;

стол, инкрустированный черепахой, на позолоченной ножке;

ларец, инкрустированный черепахой, с ценной ножкой;

ларец ост-индский, лакированный, с подставкой к нему;

ост-индский лакированный сундук;

большой фарфоровый горшок с ост-индскими сладостями;

большой бивень единорога;

два больших слоновых клыка;

два лакированных горшка;

один ящик с сукнами следующих расцветок: 10 аршин шарлах[49], 10 аршин сукна красного, 10 аршин сукна фиолетового, 10 аршин сукна пурпурового, 10 аршин сукна цвета корицы, 10 аршин сукна светло-зеленого, 10 аршин сукна светло-синего, 10 аршин сукна цвета морской зелени, 10 аршин сукна зеленого, 10 аршин сукна белого цвета. Всего 100 аршин сукна весьма высокого качества;

пряности: 1 ящичек с корицей, 1 тючок муската, 1 тючок гвоздики, 1 тючок кардамона, 1 ящик ладана, 6 бутылок разных дистиллированных вод; еще 6 разных бутылок;

4 фарфоровых умывальных таза.

Затем последовали шелк, золотая и серебряная парча: 1 кусок золотой полупарчи, 5 серебряной, 6 — серебряного муара, 3 куска бархата, 2 куска атласа в цветочек, 4 куска парчи, 3 — шелкового муара, 3 — атласа, 4 — итальянского дамаста, всего 31 кусок, каждый по 10 аршин. Еще 1 тючок мускатных орехов, 1 тючок белого перца, ящичек бензоиновой смолы (росный ладан).

Далее следуют серебряные изделия:

два больших блюда с позолоченными цветами;

один серебряный умывальник, то же — меньшего размера;

два канделябра в виде колоколов;

две чаши для фруктов;

одна большая чаша;

два кувшина;

один сервиз серебряный, позолоченный, из пяти предметов;

две полдюжины кубков;

одна сахарница;

один короб обшитый со специями;

одна пудреница;

шесть глубоких чашек;

шесть канделябров;

трое щипцов для снятия нагара;

четыре солонки;

две позолоченные серебряные чаши с крышками;

небольшая фруктовая ваза с несколькими унциями золота на дне ее;

две чаши для лимона;

ларчик для драгоценностей;

один русский фунт сырого золота;

ларчик из янтаря.

Все это несли 148 человек. У посла было с собой еще несколько предметов из серебра, чтобы использовать их в пути как подарки для русских господ.

Из вышеперечисленных подарков несколько были поднесены как личные подарки посла.

Продолжение аудиенции, данной голландцам

Перед внесением даров один из князей от имени царя должен был назвать титул Штатов, который русские говорят очень коротко, всего лишь «Генерал голландской и нидерландской страны». Он его не мог выговорить, и все господа заулыбались, даже сам царь закрыл рот рукой, чтобы не видели, что он смеется. Это было его единственное движение, которое я заметил, кроме того, что один раз он засунул пальцы за пазуху. Когда унесли подарки, царь велел сказать, что он жалует дворян и старших офицеров посольства подойти к его руке. Моя очередь была первой. Еще стоя на месте, я очень низко поклонился ему, пройдя три-четыре шага, я снова поклонился и в третий раз перед его троном, тогда он протянул правую руку, которую поддержал князь Яков, и таким образом я ее поцеловал.

Было занятно, когда царь недостаточно вытянул руку и я, чтобы не упасть, хотел опереться рукой о ступеньки и чуть не упал на него, но мне помог князь, который стоял слева от него; нет сомнения, что, если бы царь не вытянул дальше руку, а я свою шею, я упал бы ему на колени. Завершив это, я попятился на свое место с прежними церемониями и поклонами. После меня следовали мои собратья, а также наши офицеры, включая и хирурга. После всего этого посол поблагодарил царя за милость, и мы все, кланяясь и пятясь, вышли из двери тем же путем, которым вошли: мы впереди, с непокрытыми головами, посол между двумя приставами, до выхода во двор, где мы снова сели на коней, посол — в атласные сани царя, а каждый пристав в свои сани. Русские тех, кого считают христианами, как нас, хотя и называют еретиками, проводят по церковному подъезду[50]; не христиан проводят окольным путем. Персы все еще стояли со своими подарками напоказ. Лошадь одного из наших приставов разбила у них 10 бутылок с крепкими напитками. Так закончился этот первый прием».

* * *

Вскоре голландцев приняли в Кремле еще раз. Барон прочел и этот отчет Витсена:

«9-го февраля.

В упомянутый день посол был принят царем. Наш въезд произошел, как и в первый раз. Нарочные еще чаще двигались туда и обратно, очевидно, царь не был готов к приему, и мы должны были то останавливаться, то снова идти, то быстро, то медленно, и проч.

В первом зале, как и прежде, около двери двое вышеупомянутых бояр встретили посла и приветствовали его; перечислив титулы его царского Величества и их Высокомогуществ, справились также о его здоровье.

После этого они же проводили посла в зал. Как только он вошел, и прежде, чем стал на место, снова зачитали титулы царя, подчеркнув при этом, что царь оказал ему милость, допустив к себе. Когда посол тоже начал перечислять титулы, собираясь после этого произнести речь, Алмаз сказал, что здесь перед его Величеством ему больше нечего говорить, а можно лишь поблагодарить за милость — «царский стол» и уйти; это он сам лично приказал.

Как повелели, так и сделали, и, ничего не успев сказать, мы должны были повиноваться и выйти. Послу доложили, кто будут дьяки (по-нашему комиссары), с которыми он сейчас начнет беседу. Пока титул царя произносили по-русски и ставили скамеечку для посла, их лица казались не слишком благожелательными.

Вот как здесь командуют послами, обращаются как с подданными; он хотел здесь говорить о своем поручении, а его заставили сказать то, что они считают нужным, то есть благодарить за угощение. Когда посол хотел обсудить ряд вопросов, а потом уже выражать благодарность, Алмаз спросил:

— Что он там все еще говорит? Его Величество ждет только благодарственных слов.

Царь и вся его свита были одеты, как и раньше, кроме того, что на царе был надет более простой кафтан, и бояр было меньше, чем в прошлый раз. Они сидели только в правой стороне зала, а позади нас стояли те, которые были в переднем зале, но и их тоже было меньше, чем прежде.

Зачитав имена и звания дьяков, посла привели в зал совещаний. Мы же и приставы должны были оставаться в другом помещении со всей свитой. Приставы между тем сняли с себя казенные кафтаны и сели с нами.

* * *

К дневнику Витсена кто-то из секретарей Барона приложил список дьяков и приставов, которые в тот день были в Кремле:

«И были там такие господа: князь Иван Семенович Прозоровский, рискрат, то есть государственный советник и наследный владелец земель близ Твери; Офанасий Лаврентьевич Нащокин, думный дворянин или гофрат, то есть придворный советник; Иван Офанасьевич Пронзисов, думный дворянин; и рейхсканцлер Алмаз Иванович».

* * *

Барон вернулся к дневнику Витсена: «Я пытался расспрашивать о странных обычаях их страны, но они притворялись глухими и не хотели говорить или не знали, что сказать, хотя хвастались тем, что у них есть все, о чем спрашивают, но о чем бы мы ни спрашивали, они отвечали, что все это у них есть, но нам этого видеть нельзя. Так они ответили, когда я спросил о библиотеке царя и картах; говорят определенно, что здесь находятся древние книги Александра Великого, а также летописи страны и карты.

— Только одни наши братья, — сказали они, — имеют туда доступ.

Они так ревнивы, что то немногое, что они знают, они не смеют или не хотят сказать; всегда думают, что у них ищут какую-нибудь выгоду. Они тщательно осматривали наши одежды, примеряли на свои головы наши шляпы с перьями, и мы вели малозначительные беседы с этими большими господами, подобно тому, как у нас разговаривают с детьми. О чем бы я ни спрашивал, в ответ слышал «да» и «аминь», и больше ничего не мог узнать от них.

Между тем посол вел переговоры с дьяками, которые записывали все, что говорил посол, держа бумагу на коленях. Они перебивали друг друга до окончания фразы, все хотели казаться знатоками. Их манера говорить для нас необычна, каждый раз они повторяли:

— Это вы, Яков[51], сказали, а вот это говорим мы.

Однако главное дело не было обсуждено; русские хотели обсудить, но посол не был к этому подготовлен. От имени царя они выразили недовольство, и вскоре начались пререкания и жалобы на то, что посол не захотел пить за здоровье Алексея Алексеевича раньше, чем за их Высокомогущества. Может быть, именно из-за этого царь, казалось, был не так хорошо к нам расположен. Повторили, что еще никто не отказывался от тоста за наследников, сравнивали царя вместе с его двумя сыновьями со Святой Троицей, которая состоит из трех лиц в одном существе: его Царское Величество — господин, Алексей — господин и Федор — господин, и все трое едины.

— Как же вы хотите разделить их и между ними втиснуть другие тосты? — говорили они.

Все это оспаривалось доказательствами, но их здесь не признают. В разговоре один из них сказал послу, что они уже давно слышали о нем, как о красивом и крупном человеке (здесь очень ценят внешнюю красоту даже мужчин), и подобно тому, что скоро наступит лето, подымется высоко солнце, вызывая расцвет растений, то они хотели бы, чтобы их страна вырастила таких же мужчин; и подобными пустяками заняли два часа. После заседания поехали домой тем же путем. Приставы снова сняли свои казенные одежды.

Тем временем некоторые из нас осматривали большой колокол».

* * *

Барон сам видел колокола в Кремле и знал, что иностранцев всегда водят их смотреть. Он помнил, что, кажется, колоколов было несколько. Он порылся в бумагах и нашел описание двух колоколов. Первый был отлит по приказу царя Бориса Годунова литейных дел мастером Чеховым и весил 2000 пудов. Он раскололся во время пожара. Второй отлили всего за десять лет до приезда Витсена в Москву.

Царь Борис Годунов. «Титулярник», 1672 г.

* * *

Витсен описал колокол подробно:

«Измерить его не разрешается — боятся, что его заколдуют. Одному прапорщику за нарушение этого запрета пришлось очень плохо. Я же с помощью добрых друзей узнал тайком, из чего он состоит и его размеры. Для литья этого колокола взвесили более 13 500 пудов меди; после того как его отлили, выяснилось, что в литнике и в форме осталось около 2700 пудов, так что в колоколе осталось более 10 800 пудов меди, то есть более чем 361 000 голландских фунтов. Кроме того, нашли еще немного невзвешенного серебра и английского олова. Высота его изнутри — шесть русских локтей[52], ширина от края до края тоже изнутри — около 8 локтей, язык колокола весит 300 пудов, то есть 10 000 голландских фунтов. На нем вылиты изображения царя, царицы и патриарха, последний — над другими».

* * *

Барон внимательно читал собранные для него секретарями книги и рукописи и вспоминал, что иные особо внимательные иностранные дипломаты могли увидеть наметанным глазом больше, чем хозяева готовы были показать. Некоторые, как, например, молодой Витсен, умели, переодевшись в купеческое платье, пробраться в Кремль тогда, когда его там не ждали.

Кому-то случалось увидеть, как великий государь отмечал свои семейные торжества, радостные или печальные. Большая радость была, когда рождался царевич. Тогда патриарх, знатное духовенство, бояре, окольничие, думные люди и стольники шли с дарами к новорожденному, царь собирал большой стол, а у себя в передней кормил нищих и жаловал их милостынею. Если царевич умирал, его хоронили в тот же день. В годовщины смерти в панихидной палате Кремля тоже собирался большой стол; государь приходил в панихидную палату и подносил патриарху и архиереям кушанье и кубки; патриарх брал поднесенное ему блюдо и кубок и подносил их обратно государю, а тот жаловал ими окольничего, который стоял за ним. Столы бывали в церковные праздники и царские дни, к ним приглашались патриарх, бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки, стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы и посадские люди всех сотен.

Кроме того, большие столы бывали по случаю приезда иностранных царевичей и знатных послов.

В русских бумагах, доставленных Барону, специально отмечалось, что к таким столам в Кремль, в Грановитую палату, где происходил обед, специально сносились дорогие и редкие вещи на показ гостям:

«На окне на золотном бархате стояло четверо серебряных часов; у того же окна стоял серебряный стенной шандал; на другом окне стоял серебряник большой с лоханью, по сторонам рассольники высокие; на третьем окне на бархате золотном стоял рассольник серебряный большой да бочка серебряная позолоченая, мерою в ведро. На рундуке против государева места и на ступенях были постланы ковры: около столпа стоял поставец: на нем расставлены были сосуды золотые, серебряные, сердоликовые, хрустальные и яшмовые».

Подарки от турок

В Кремле принимали не только посольства из стран Европы. Правда, если восточные путешественники, персы или турки, оставляли об этом записки, найти их и прочитать было нелегко. Тем интереснее было Барону читать имевшиеся подлинные свидетельства очевидцев, например, Олеария, который в 1634 году видел прибытие в Москву турок:

«О поезде турок к первой публичной аудиенции и о поезде греков к аудиенции.

23-го сентября турецкого посла в следующем порядке повели к публичной аудиенции.

Спереди ехали 20 казаков на белых великокняжеских лошадях. Далее следовали турецкие и греческие купцы, а за ними несли подарки, а именно:

20 кусков золотой парчи. Их несли, по одному куску, 20 русских, шедших гуськом.

Золотой крест, с палец длиною, осыпанный алмазами и лежавший на серебряном блюде.

Хрустальный кувшинчик, оправленный в золото и украшенный драгоценными камнями.

Пояс для сабли, шитый золотом и украшенный драгоценными камнями.

Очень большая жемчужина, лежавшая на блюде, на красной тафте.

Два наголовья для лошадей, с очень искусно приготовленною переднею и заднею отделкою.

Две попоны, шитые золотом и жемчугом.

Большой алмазный перстень на блюде.

Рубин, величиною почти рейхсталер[53], оправленный в золото.

Скипетр формы приблизительно такой же, как турецкий «пустеан».

Далее ехали четыре пары турок, затем два молодых красиво одетых человека, которые несли перед послом верительные грамоты на длинных красных шелковых платках; они были в сложенном виде, длиною в локоть.

Подарки от греков

Греческие духовные лица не присутствовали при этом поезде. Им 28-го сентября тоже дана была аудиенция. Два старых русских попа, верхом на лошадях, проводили их в Кремль, где многие попы сопровождали их на аудиенцию.

Их подарки были:

Шесть частью вызолоченных блюд со святыми мощами.

Золототканая и шитая жемчугом священническая риза. Позолоченную покрышку для ризы несли за нею. Другая риза.

Наголовье для лошади, украшенное драгоценными камнями.

Два куска золотой парчи.

Кусок серебряного тобину с золотыми цветами.

Далее следовали греки в коричневых камлотовых[54] кафтанах с вышеуказанною свитою из русских монахов и попов. Перед ними несли епископский посох».

* * *

Олеарий видел много. Среди прочего, он описал и посольство из Крыма в том же 1634 году: «12-го декабря мы видели, как поехали в Кремль 72 крымских татарина, которые все именовали себя послами. Великий князь целых три часа сидел перед ними и сам выслушивал их просьбы. Они разместились, по своему обычаю, на полу в аудиенц-зале и каждому из них, как нам рассказали, подано было по чаше меду. После этого двоим знатнейшим даны были кафтаны из золотой парчи, а другим из красного скарлату, а еще иным, по нисходящему порядку, кафтаны похуже, вместе с собольими и другими шапками. Спускаясь из Кремля, они несли эти подарки, навесив их поверх своих костюмов.

Эти народы жестоки и враждебны. Они живут в обширных, далеко разбросанных местах к югу от Москвы. Великому князю у границ, особенно близ Тулы, они доставляют много вреда, грабя и похищая людей. Правда, раньше царь Феодор Иванович построил там в защиту от их нападений вал более чем на 100 миль, срубив леса и прокопав канавы; однако теперь мало от этого пользы. Они часто приезжают с подобными посольствами, но только для того, чтобы, подобно вышеупомянутым, забрать что-нибудь и получить подарки. Его царское величество в таких случаях не обращает внимания на расходы, только бы купить мир. Однако они хранят мир не дольше, чем им это кажется выгодным».

Кушанье с царского стола

В Кремле чередовались публичные и тайные аудиенции. Иногда послам приходилось туго. Например, посол Брюггеман, при котором состоял Олеарий, весной 1636 года был вынужден бывать в Кремле каждую неделю: «29-го апреля посол Брюггеман, согласно со своей просьбой, имел у бояр особую тайную аудиенцию. Без своего сотоварища он с немногими провожатыми поехал в Кремль, был отведен в казенный двор, и здесь его в особом помещении выслушивали около двух часов. О его предложениях здесь, сделанных не по приказанию свыше, а по собственному его почину, другой посол господин Кру-зиус ничего не должен был знать. 6-го мая господа послы вместе имели третью, а 17-го мая четвертую аудиенцию. 27-го того же месяца они имели пятую и последнюю аудиенцию».

* * *

Читая эти несколько двусмысленные описания, Барон вспомнил ювелирно тонкую работу Олеария-секретаря. Не опускаясь, как говорил он сам, до вульгарного доноса, Олеарий представил письменный отчет о поведении посла Брюггемана за границей. Секретарь заявил, что посол не смог представить исчерпывающего объяснения разумности денежных трат; что он оскорбил секретаря посольства; что он «нарушил должную верность его княжеской светлости, преступил в опасной и грубой мере пределы повелений, презрел совесть, честь и стыд и углубился в разные преступные, для посла неслыханные правонарушения и пороки. Он превышал приказанное. Он вскрывал письма к высоким лицам и подделывал их. Он дал неправильный отчет; допускал явные обманы; вскрывая и задерживая письма собственного коллеги и других. Он прелюбодействовал; вел жизнь, полную соблазна; совершил преднамеренное убийство, а именно, до смерти засек персидского солдата при возвращении из Персии. Он растратил много тысяч денег и товаров княжеских; представлял подложные счета».

Казалось, не оставалось ни одного смертного греха, не совершенного Брюггеманом. Однако этим перечнем разоблачения Олеария не исчерпывались, но Барон не стал читать дальше. Он знал, что сказанного оказалось более чем достаточно для того, чтобы приговорить Брюггемана к позорной казни через повешение. В последнюю минуту его, правда, помиловали и присудили к более милосердной казни — отсечению головы. Ходили слухи, что Брюггеман, как добрый христианин, перед смертью примирился с Олеарием.

У Брюггемана были для этого основания, поскольку в свое время он спас своему секретарю жизнь. Олеарий писал сам, что в 1635 году, когда «его княжеская светлость послал меня с неким поручением в Брабант к кардиналу-инфанту, во время возвратного пути оттуда я заболел столь сильною болезнью, что наш медик в Гамбурге счел меня мертвым. В течение болезни я встретил прекрасные уход и обхождение в доме Брюггемана, как со стороны его самого, так и его близких. Это я записываю в честь его, потому что, вспоминая об испытанных благодеяниях, я позже с терпением переносил многие неприятности от него. Другие лица свиты также столовались в доме посла Брюггемана и получали всякое доброе обхождение, смотря по достоинству и положению каждого».

Отношения между Брюггеманом и Олеарием были не первым и не последним примером противоречий между послом и секретарем, просто их отношения достигли редкой остроты. Известно, к примеру, что однажды за обедом Брюггеман в очередной раз тяжко оскорбил секретаря, тот не остался в долгу, тогда-де посол при всех бросился на Олеария с кинжалом! И это за общим столом, когда, как и всегда, при начале и при конце стола трубили в трубы! Олеарий принес официальную жалобу, и посол был вынужден дважды извиняться: письменно и устно, причем публично. Сами по себе перипетии шлезвиг-голштинского посольства в Москву и Персию в разгар Тридцатилетней войны с ее жестокими католическо-протестантскими разногласиями, разрухой, перерезанными привычными морскими и сухопутными путями были необычайно интересными. Однако Барон понимал, что торговая, политическая, религиозная история не имеет непосредственного отношения к его сиюминутной задаче: сравнительному описанию быта и нравов русских и иностранцев в Московии. Этот быт и эти нравы, по глубокому убеждению Барона, не зависели ни от войн, ни от торговых договоров…

* * *

Барон с усилием вернулся к строкам Олеария о тайной аудиенции в Кремле в 1636 году. Он прекрасно знал, что тайные аудиенции отличались от публичных сокращенным церемониалом и тем, что проходили, как тогда говорилось, за закрытыми от праздных наблюдателей дверями. Считалось, что о переговорах и разговорах на тайных аудиенциях не следовало до времени рассказывать посторонним. Однако окончание любой аудиенции было одним и тем же во все времена. После аудиенций в Кремле послов по давней русской традиции провожали домой и жаловали кушаньем с великокняжеского и, позже, царского стола.

* * *

Все послы рассказывали об этом одинаково. Например, Олеарий:

«У наших послов имелась грамота от его светлости курфюрста саксонского к его царскому величеству. Так как сочтено было желательным представить эту грамоту его царскому величеству в публичной аудиенции, то для этой цели русскими назначен был день Святого Михаила. В этот день грамоту перед послами нес высокоблагородный Иоганн Христоф фон Ухтериц на желтой с черным тафте. Великий князь принял эту грамоту очень любезно и спросил:

— Как поживает курфюрст Иоанн Георг?

Когда было сообщено о здоровье его курфюршеской светлости, он далее сказал, что жалует послов кушаньем со своего стола. После этого нас опять проводили домой.

Мы вполне приготовились к тому, чтобы получить это кушанье с великокняжеского стола, отложили наш обед до двух часов пополудни, но напрасно: пришлось-таки велеть ставить на стол обычные наши блюда. Но вот около трех часов пришли в обычном порядке русские, доставили нам двойное количество напитков, но извинились относительно еды, что она не могла быть приготовлена так быстро; они нас спросили, не желаем ли мы лучше получить деньги вместо кушаний. Так как мы, однако, отказались, то на следующий день провиант, или, как они говорят, «корм» был дан в сырых материалах в двойном количестве. Как один из наших добрых друзей нам сообщил, до сведения царя дошло, что мы многие кушанья и блюда, в первый раз нам пожалованные, в тот же самый день, когда мы их получили, разослали другим лицам. Впрочем, надо заметить, что это совершенно обычно, чтобы из означенных пожалованных блюд, если их нельзя все съесть в тот же день, кое-что рассылали добрым друзьям, чтобы и их приобщить к царской милости».

* * *

И далее:

«19-го августа 1634 года. После того, как с аудиенции господа послы были выведены теми же двумя боярами, которые раньше ввели их, мы все, с приставами и стрельцами, в прежнем порядке, отправились опять верхами домой.

Вскоре после этого прибыл великокняжеский камер-юнкер, некий князь, высокий, осанистый мужчина, в великолепном платье, верхом на красиво разукрашенной лошади. За ним следовали много русских. Они должны были, от имени его царского величества, угостить послов. Некоторые из людей князя накрыли стол длинною скатертью и поставили на нее серебряную солонку с мелко натертой солью, Две серебряных кружечки с уксусом, несколько больших бокалов или чар, чаши для меду диаметром в полторы четверти (три из чистого золота и две серебряных), длинный нож и вилку.

Великокняжеский посланец сел вверху стола и попросил послов сесть с ним рядом. Наши гоф-юнкеры прислуживали за столом. Посланец велел поставить перед послами три больших бокала, наполненных вином Аликанте, рейнским вином и медом, и приказал затем подавать на стол в тридцати восьми большею частью серебряных, но не особенно чистых больших блюдах, одно за другим, всякие вареные и жареные, а также печеные кушанья. Если не было места, то ранее поставленное опять убиралось. Когда последнее блюдо было подано на стол, князь поднялся, стал перед столом, кивнул послам, чтобы и они стали перед столом, и сказал:

— Вот кушанья, которые его царское величество, через него, велел подать великим голштинским по слам: пусть они ими угощаются.

После этого он взял большую золотую чашу, наполненную очень сладким и вкусным малиновым медом, и выпил перед послами за здоровье его царского величества. После этого он и послам и каждому из нас дал в руки по такому же сосуду с напитками, и мы все вместе должны были их выпить. Один из нас, стоявший несколько поодаль от него и не могший, из-за множества народа, стоявшего вокруг, получить чашу из его рук, хотел, чтобы чаша была ему передана через стол. Князь, однако, не позволил этого, кивнул ему, чтобы он вышел из-за стола, и сказал:

— Стол теперь знаменует собою стол русского императора: никто не смеет становиться за ним, но следует стоять перед ним.

За первым тостом, подобным же образом воспоследовал тост за его княжескую светлость, нашего милостивейшего князя и государя, в таких словах:

— Бог сохранит князя Фридерика в долговременном здоровье и даст, чтобы он и его царское величество пребыли во все времена в добром единении и дружбе».

Наконец, пили круговую и за здоровье молодого принца, государя наследника его царского величества.

После этого они опять сели за стол: пили еще несколько чаш вишневого и ежевичного меду. Послы подарили посланцу позолоченный бокал в 54 лота[55]. Он велел его нести перед собою и опять верхом отправился в Кремль, где он показал великому князю, что им было получено. У них существует такой обычай, что все принятые в подобных случаях от чужеземцев подношения, равно как и подарки, полученные посланцами к чужим государям, должны быть, по возвращении, показаны великому князю. Тиранический великий князь Иван Васильевич иной раз даже присваивал и задерживал у себя эти подарки, как рассказывает Герберштейн».

* * *

Снова Олеарий, 3-го апреля 1636 года: «После аудиенции один из кравчих великого князя, князь Семен Петрович Львов, прибыл верхом и доставил милостиво пожалованные великим князем кушанья: всего сорок блюд, все, ввиду поста — рыбные блюда, вареные и жареные, а также печенья и овощи — без мяса — и двенадцать кувшинов напитков.

Когда стол был накрыт и блюда приготовлены, кравчий собственноручно подал послам и знатнейшим чинам свиты каждому по чаше крепкой водки. Потом он взял большие золотые чаши и велел пить круговую за здоровье его царского величества, а затем — молодого принца и его княжеской светлости. Князю подарен был большой бокал, а прислуге, принесшей стол, несколько рублей денег. После этого князь уехал обратно.

Мы сели за стол и попробовали некоторых русских кушаний, из которых иные были приготовлены очень хорошо, но большей частью с луком и чесноком. Остальные мы разослали переводчикам и добрым друзьям в городе.

Тем временем персидский посол на своем дворе, лежавшем близь нашего помещения, устроил веселую музыку литаврами, свирелями и трубами. Питие здравиц нас и так уже настроило очень весело, и мы тем паче были побуждены провести этот день в веселье и добром расположении, чему сильно содействовали и различные великолепные напитки, доставленные нам великим князем.

5-го апреля нас повели к тайной аудиенции. Бояре и вельможи, уделившие нам аудиенцию, были те же, что исполняли это поручение в предыдущем году, за исключением государственного канцлера Грамотина, отказавшегося от службы за старостью. Его заменил Федор Федоров сын Лихачев.

Пока шла аудиенция, дома у нас умер один из наших лакеев Франц Вильгельм из Пфальца: восемь дней тому назад, во время поездки, из опрокинувшихся саней ему упала на грудь шкатулка, или дорожный ящик, Брюггемана, находившийся у него на хранении. Труп мы на третий день благоприлично похоронили. Так как покойный был реформатского исповедания, то гроб сначала понесли в кальвинистскую церковь, где произнесено было надгробное слово. После этого похоронили его на немецком кладбище. Для этих похорон великий князь прислал к нам с приставом пятнадцать своих белых лошадей».

* * *

16 декабря 1636 года из Кремля — по случаю последней публичной аудиенции в первый приезд посольства Брюггемана — был прислан еще один обед. Олеарий рассказывал о нем:

«Когда аудиенция закончилась считавшимся почетным для нас целованием руки его величества, это совершилось, нам вновь сообщено было о пожаловании нам кушаний со стола его царского величества. Послы обычным образом благодарили за оказанные им царские благодеяния и за доброжелательство, пожелали его царскому величеству долгой жизни, счастливого и мирного правления, и всему великокняжескому дому всяческого царского благоденствия; затем они попрощались и направились опять домой.

Через час получены были великокняжеские кушанья и напитки. Кушанья в сорока шести блюдах представляли собою, большею частью, вареные, жареные в растительном масле и печеные рыбы, кое-что из овощей и других печеных кушаний, причем мясного совсем не было, так как в то время был пост, обычный у них перед рождественским праздником. Этот обед был нам доставлен князем Иваном Львовым совершенно тем же способом, как предыдущий, доставленный после первой публичной аудиенции.

После этого пришли к нам великокняжеские шталмейстер и погребщик, равно как и те, кто каждый раз доставлял кушанья и напитки в посольский дом, и просили подарков. Шталмейстеру и погребщику, равно как и князю, дано было каждому по бокалу, другим же людям (их было шестнадцать) дано было всего 32 рубля, то есть 64 рейхсталера.

На следующий день пришли приставы с двумя переводчиками, а именно Гансом Гельмесом, который был занят у его царского величества и бояр его во время наших секретных переговоров, и Андреем Ангелером, который всегда служил нам одновременно с приставами. Они справились, сколько нам нужно лошадей для обратного пути (расчет был сделан на 80 подвод или вольных лошадей). Переводчики также получили по большому бокалу, каковой дан был и старшему писцу в канцелярии. Разные бокалы были посланы и некоторым из вельмож, которые помогали нам в наших делах и все время выказывали добрую дружбу».

* * *

Примерно тем же самым двадцать с лишним лет спустя, в 1659 году, кормили датчан, как рассказывал Роде:

«Немного погодя после аудиенции явились к нашему послу с царским угощением. Впереди шел человек со скатертью и рядом с ним другой, который нес на золотом блюде пару больших ножей с черенками, золоченными и украшенными хрусталевой инкрустацией. За ними следовало более пятидесяти человек, несших большею частью на серебряных и золоченых блюдах кушанья, состоявшие по случаю Великого поста исключительно из рыбы, причем некоторые рыбы были очень вкусно приготовлены. Другие же, а именно жареные, не возбуждали нашего аппетита, так как были приправлены чесноком и постным маслом, поэтому для нас было достаточно и одного запаха.

Затем принесли напитки: вино, мед и водку в семи серебряных и позолоченных кувшинах разной величины и в пяти больших оловянных кувшинах; что же касается пива, то его привезли в санях. Когда стол был накрыт, то поставили на него столько блюд, сколько на нем поместилось, остальные же передали нашей прислуге; и затем пригласили посланника к обеду. По русскому обычаю, прежде всего для возбуждения аппетита предложили ему выпить весьма крепкой водки из очень красивой чарки, оправленной золотом. Потом всем сидящим за столом налили по большому бокалу рейнвейна, но, в ожидании предстоящих здравиц, никто пока не решился прикоснуться до него. Как только мы начали есть, присланный к нам князь повелел подать стоявшие против нас серебряные и золоченые кувшины, затем вынул свиток, на котором были отмечены здравицы, которые он должен был провозгласить, и пил прежде всего за здоровье великого князя, затем за его величество короля Дании, за молодого царевича и, наконец, за нашего королевского принца. Когда это было выпито, князь хотел снова взяться за свой свиток, но ввиду поста и так как посланник просил извинения, указывая на то, что уже не в состоянии больше пить, он этим удовольствовался.

По окончании этого угощения посланник повел князя Юрия в свою комнату, чтобы ему показать и, в случае его желания, поднести ему портреты его королевского величества, короля Дании, королевы и его королевского высочества, гравированные на меди. Но оказалось, что когда во время обеда говорили об этих портретах, наш толмач не слыхал, что посланник сам намерен их преподнести князю, почему и принес снизу один экземпляр, привезенный с собою в Москву, который он передал тут же князю. Это очень рассердило посланника, но толмач оправдывался тем, что он портрет передал не от себя, но от имени посланника, для того, однако же, чтобы князя привели в эту комнату недаром, ему показали два бокала и один кубок чеканной работы и попросили его выбрать один из этих трех предметов в благодарность за его сегодняшние хлопоты. Он вежливо отказывался от предложенного, но едва ли искренне, а скорее потому, что не знал, на чем остановиться, так как бокал ему нравился по весу, кубок же по отделке. Тем не менее он отклонил все, объясняя, что он сделал лишь то, что ему было повелено его великим государем, так что исполнил только свой долг и не заслужил никаких подарков. Господин посланник же, хорошо поняв, чем вызваны эти деликатные слова, поднес ему не только кубок, но и бокал с просьбою принять все это. Теперь уж наш князь не отказывался, а принял охотно подарок и сказал, что он доложит об этой любезности посланника его царскому величеству и покажет ему еще сегодня вечером подарки. Вскоре после этого он простился, приказав двум своим служителям, которые должны были стоять перед ним в санях, держать подарки, и таким образом поехал прямо наверх к великому князю».

* * *

О том, как русские потчевали иностранных послов тридцать лет спустя после Олеария, — по завершении приема у сына Михаила Федоровича, царя Алексея Михайловича, — Барон читал у Николааса Витсена:

«2 февраля 1665 года.

Было около 10 часов, когда мы после аудиенции вернулись к посольскому двору, где наши приставы сразу сняли свои красивые кафтаны. Шталмейстер, который ехал перед санями посла, заговорил о подарке для него. Ему сказали, что он может завтра за ним прийти, что он и сделал; мы ему подарили серебряную солонку. Слуги, которые охраняли лошадей, получили каждый по монете. Приставы поздравили посла с тем, что он имел счастье видеть ясные очи царя.

Вскоре прибыл пользующийся большим уважением князь Петр Семенович Прозоровский-меньшой с «царским столом» угостить посла. Стол накрыли белой скатертью и поставили тарелку, нож и вилку, три-четыре пустых кувшинчика, все из серебра, но металл так потемнел, что едва был похож на серебро. Посол сперва сел со шляпой на голове, в высоком конце стола; князь Петр справа от него. Когда они сели, нас тоже пригласили сесть. Я сидел против младшего пристава, первым вдоль длинной стороны стола. Посол повелел помолиться перед едой, но русский помешал, сказав, что это он может делать у себя за собственным столом, эта же пища Царская, которая уже благословлена. Первым блюдом был жареный гусь, около него стоял шафрановый соус. Одно за другим было подано семьдесят блюд, которые мы все попробовали. Выпечка была вкусная, но мясо было так сильно нашпиговано чесноком, луком, лимонами и маринованными огурцами, что наши языки не выдерживали. Все было холодное как лед. Среди всего был старый жесткий жареный журавль, много соусов, а в них куски курятины, нашпигованные круглыми жареными шариками, много-много всего другого; короче — вся пища, никогда не виденная у нас.

После третьего-четвертого блюда князь велел нам встать, появилась большая чаша, примерно в одну пинту[56], полная испанского вина, смешанного, по-моему, с водкой. Обращаясь к послу, он предложил тост за здоровье царя. Выпив сам, он дал из своих рук такие же чаши каждому приставу. Перед этим он перечислил титулы Его Царского Величества, которые он прочитал по записке, как русские читают все. Даже во время приема большие господа ничего не могут сказать наизусть, а смотрят вниз перед собой, когда говорят. Мы должны были опорожнить эти чаши без возражений. Когда покончили с торжественным тостом, посол сказал, что не может пить столь крепкий напиток, ему станет худо, да, смертельно худо.

На это был ответ:

— Как это может быть, чтобы стало худо оттого, что пьют за здоровье царя?

После этого князь велел принести большой серебряный ковш красного меда. Посол принял его и предложил тост за здоровье их Высокомогуществ, от которого князь отказался, говоря, что это будет в свое время, а сперва полагается выпить за здоровье Алексея Алексеевича, сына царя; ведь сына, сказал он, нельзя отделить от отца. Начали громко спорить; посол приводил разные доводы за их Высокомогущества, которые суверенны, а Алексей Алексеевич только подданный. Ничего не помогло, спор разгорался, они хвастались своим царем и его сыновьями; посол сказал, что их Высокомогущества тоже пользуются авторитетом, хотя их здесь умаляют, а ведь они тоже короли и принцы, и что было бы против всяких правил вежливости не оказать гостю почета, да и ни один монарх в мире не требовал такого. Но русский повторял свое: они в высшей степени удивлены, что посол отказывается от того, от чего не отказывался даже римский император, или любой принц в мире, — что было неправдой, — и добавил, что они удивлены тем более, что он сидит за «царским столом» и пользуется столь большой милостью царя. Еще князь добавил, что у него только одна голова на плечах. Посол повторил то же самое. После получасового спора сели, ничего не выпив. Посол сказал, что при таких условиях он не выпьет ни капли.

Немного времени спустя князь встал и снова предложил тот же самый тост за царевича. Теперь посол принял его, но сразу потребовал еще полный ковш меда и сказал, что раз он принял тост за Алексея, то пусть и они примут тост за их Высокомогущества, в чем ему снова отказали. Нам между тем дали каждому по ковшу; посол не поднял, а держал перед собою на столе ковш за Алексея, а ковш за их Высокомогущества поднял вверх и велел нам поспешно опорожнить ковши за их здоровье, что и было сделано. Посол выпил за Алексея после ковша за их Высокомогущества. Русские выпили тоже, но за царевича, а мы за наш тост. Мы первыми опорожнили наши ковши, и наш переводчик сказал: «Это за их Высокомогущества, а их тост — за Алексея». Так мы все выразили словами и делом, что пьем за здоровье их Высокомогуществ. Тогда князь схватил другой ковш и выпил его за здоровье второго принца[57], что мы приняли, после чего он предложил тост за их Высокомогущества. На это посол заявил, что за них уже пили, но если они хотят второй раз выпить за них, то он согласен; так и было сделано. Наконец выпили чарку крепкой водки за здоровье посла. Порядок тостов князь читал по цидулке.

О беседах за столом не стоит рассказывать. На столе появилось нечто подобное тому, что в Пскове нам подарил воевода[58]. Князь сказал, что по милости Бога и царя он может преподнести такие подарки. В комнате стало жарко.

— Это по милости царя, — сказал князь, тогда как это было из-за толкотни стольких потных людей.

Прислуживающие за столом, а их было столько же, сколько и блюд, подавали пищу в головных уборах, что также в обычае даже перед царем. По улице же они шли друг за другом с непокрытыми блюдами.

У меня спросили мое имя и имя моего отца. Здесь ни к кому не обращаются по фамилии, а только по имени и отчеству, так что здесь я приобрел имя — Николай Корнельевич. Самых знатных людей страны при обращении называют только своим собственным именем и именем отца. Каждый хвастался своей страной, хозяином и своей персоной. Это делали и русские, и голландцы; так, посол похвастался, что у себя дома имел больше власти, чем князь здесь.

Когда настал вечер, они вдруг встали и ушли. Я проводил их до низу, до того места, где встретил их, а посол провожал их до последней двери наверху. Когда князь Петр ушел, приставы сказали, что, по обычаю, следовало оказать ему почет. Об этом мы знали, но не успели из-за его поспешного ухода. Наш переводчик объяснил, что подарок уже подобран и будет отослан к нему домой, что и было сделано. Это была большая, тяжелая серебряная чаша. Потом ушли и приставы, оставив всю пищу у нас. Простую пищу положили в бочки, и мы отдали ее стрельцам. Пиво, хлеб и мед привозили в санях, обитых красным сукном и серебром и запряженных парой лошадей».

* * *

Но самым первым о таких кушаньях с государева стола рассказал Герберштейн, и его рассказ был, наверное, самым ярким:

«После отпуска послов те самые лица, кто сопровождали их во дворец, отводят их обратно в гостиницу, говоря, что им поручено быть там и веселить послов. Приносят серебряные чаши и сосуды, каждый с определенным напитком. Приезжает повозка с серебряной посудой и одна или две небольшие повозки с напитками, а с ними секретари и прочие почтенные люди, и все стараются о том, чтобы сделать послов пьяными.

А они прекрасно умеют заставить человека пить. Когда у них уже не остается повода поднять чашу, они принимаются под конец пить за здоровье цесаря, брата его, государя, и напоследок за благополучие тех, кто обладает, по их мнению, каким-либо достоинством или почетом. Они рассчитывают, что никто не должен, да и не может отказаться от чаши в их честь, а выпить ее надо без остатка. Пьют же таким образом. Тот, кто начинает, берет чашу и выходит на середину комнаты; стоя с непокрытой головой, он велеречиво излагает, за чье здоровье пьет и чего ему желает: удачи, победы, здоровья или чтобы в его врагах осталось крови не больше, чем в этой чаше. Затем, осушив и опрокинув чашу, он касается ею макушки, чтобы все видели, что он выпил все, и желает здоровья тому господину, за кого пьют. Потом он идет на самое высокое место, велит наполнить несколько чаш, после чего подает каждому его чашу, называя имя того, за чье здоровье надлежит выпить».

* * *

Барон прекрасно понимал, что «потчевание посла» было не только древним русским обычаем гостеприимства, когда уходящему гостю навязывали с собой гостинцы, но и частью официальной церемонии. Он помнил, что в это время гостям следовало вести только дружеские разговоры, не обсуждая с хозяевами никаких серьезных дел. Было известно, что русские дипломаты умели не терять головы. Один из секретарей Барона вложил в страницы книги Герберштейна выписку из русской летописи, в которой еще Иван III давал своим послам в чужие страны наказ: «Розни между вами не следовало бы быть ни в чем, и чтобы вы своею рознью мне бесчестия не нанесли, а делу моему порухи бы не было. А как будете вы у короля за столом, чтоб между вами все гладко было и пили бы вы бережно, не допьяна, чтобы вашим небрежением нашему имени бесчестья не было».

* * *

А некоторые европейские послы в Московии не получали, видимо, таких приказов от своих государей и тем позорили их, вспоминал Барон. Литовский посол, к примеру, напился пьян на ужине и вздумал рассказывать своему приставу и вообще всем желающим его слушать о цели своего посольства, о важных государственных делах. Это было не просто неприличным нарушением протокола, но и могло быть приравнено к государственной измене. И венгерский посол, помнится, попал в неприятную историю: «Ел у великого князя, а после стола князь великий посылал поить его; посол в ту ночь пьяный расшибся и не мог быть на другой день с королевскими речами». И голландский посол на приеме в Кремле просил: «Чтобы не давали нам меда и испанского вина, а только русское и французское вино. Но против воли пришлось нам пить полными ковшами испанское вино, и мы неприлично напились». Барон помнил, что такое «русское вино»: это тройной или даже четверной очистки водка, обычно из ячменя, ароматная и, конечно, крепкая.

Царский пир

Обеды в посольском доме были привычны. Обед в Кремле — совсем другое дело. Там кушанья и обстановка поражали воображение многих. О нем рассказывали многие иностранцы, подолгу и со вкусом.

Сигизмунд Герберштейн вспоминал об обеде у Василия III в 1526 году, 1-го мая:

«Государь пригласил нас, сначала одного, потом другого, сказав следующее:

— Ты отобедаешь со мной.

Другим было поручено пригласить к столу моего родича фон Турна. Когда мы пришли в столовую, уже другим снова поручили пригласить к столу моих слуг.

Вслед за тем, подозвав к себе наших приставов, государь сказал им что-то по секрету тихим голосом, и те, подойдя к нам, через толмачей говорят:

— Вставайте, пойдем в другой покой.

Пока мы излагали там некоторым назначенным государем советникам и секретарям остальные поручения, лежавшие на нашем посольстве, тем временем приготовляли столы. Затем, когда приготовления к обеду были закончены, и государь, его братья и советники уже сидели за длинным столом, нас повели в столовую, и тотчас советники и все прочие по очереди встали перед нами. Зная их обычай, мы, прежде чем они сели, в свою очередь поблагодарили их, наклоняя голову во все стороны, а затем заняли место за столом, которое указал нам рукой сам государь. Государь и его сродники, а также советники, сидели так, как в совете, разве что советники сидели друг против друга.

Столы в столовой были расположены со всех сторон залы, так что только-только можно было войти и выйти в двери. Посредине залы стоял поставец, заставленный различными золотыми и серебряными кубками».

* * *

В 1554 году эту обстановку более подробно описал Ричард Ченслер, обедавший у сына Василия III, Ивана IV:

«Все места, где стояли столы, были на две ступени выше, чем пол основной комнаты. Посередине палаты стоял стол или поставец для посуды; он был полон золотых кубков, среди которых стояли четыре чудесных жбана или кружки, как их здесь называют. Я думаю, они были высотой в добрые полтора ярда. У поставца стояли два дворянина с салфетками на плечах; каждый их них держал в руках золотую чашу, украшенную жемчугом и драгоценными камнями; это были личные чаши великого князя, когда у него являлось желание, он выпивал их одним духом. Что касается яств, подаваемых великому князю, то они подавались без всякого порядка, но сервировка была очень богата; все подавалось на золоте, не только ему самому, но и всем, и блюда были массивные; кубки также были золотые и очень массивные».

* * *

А еще через четыре-пять лет, в 1558 году, то же самое увидел Антоний Дженкинсон, английский купец и дипломат, предшественник Джерома Горсея по делам английской Московской компании, на обеде у Ивана Грозного:

«Вся посуда на моем столе была из золота и серебра; такая же посуда была и на других столах: кубки были из золота, украшенные каменьями, ценою не менее четырехсот фунтов стерлингов каждый, не считая серебра, расставленного на столах. Тут же стоял поставец с весьма богатым и роскошным серебром, которое не употреблялось. Среди прочих была вещь из золота длиною в два ярда, с башнями и драконовыми головами наверху, чеканной работы; тут же стояли золотые и серебряные бочонки с замками на втулках, очень искусно сделанные».

* * *

Барон вернулся к книге Герберштейна — в 1526 год: «На столе, за которым сидел государь, с той и другой стороны от него были оставлены пустые места на расстоянии вытянутой руки. Затем сидят братья государевы, — если они присутствуют на обеде, — по правую руку сидит старший, по левую — младший. Далее за братьями на расстоянии несколько больше обычного сидели старшие князья и советники и высокие должностные лица в соответствии с чинами и милостью, какой они пользовались у государя. Против государя, за другим столом, сидели мы — я рядом с графом, а отделенные небольшим промежутком, где могли бы усесться двое, сидели наши друзья и все, пришедшие с нами. Мой родич фон Турн должен был занять место не рядом со мной, а несколько сзади.

Напротив них на другой стороне сидели по чину те, кто провожал нас из гостиницы во дворец. За последними же, стоящими друг против друга, столами сидели те, кого государь пригласил в знак особой милости: несколько юных сыновей татарского царя, бывших на службе у великого князя и крестившихся, а также и прочие, кого пригласил государь, среди них пушкари и другие лица того же рода; иногда к ним присоединяются наемники.

На нашем, как, без сомнения, и на всех остальных столах, расставлены были небольшие сосуды: одни с уксусом, другие с перцем, третьи с солью; они были расставлены и размещены вдоль стола с таким расчетом, что на каждых четверых гостей приходилось по одному набору из этих трех сосудов, кроме, разумеется, стола государева и его братьев. Они оставались на столе от начала обеда и до конца.

В мое посольство за столом присутствовал и царь Петр, крещеный татарский царь, женившийся на сестре великого князя. Во время обеда он сидел по правую руку от старшего брата государева.

Затем, когда все уселись, вошли стольники, наряженные в блестящее платье, и, обойдя вокруг поставца, стали против государя и против нас друг за другом».

* * *

Климент Адамс в 1553 году уточнил: «Все сто сорок прислужников были в золотой одежде и во время обеда переменили ее три раза».

* * *

Далее снова Герберштейн:

«Стольники никак не приветствовали государя, а шли, вытянув шеи, как будто не замечая его, пока все приглашенные гости не сели, и им не было приказано внести кушанья. Меж тем, когда все сели, государь позвал своего стольника или чашника, взял два длинных ломтя хлеба, лежавшего перед ним горкой, нарезанного и уложенного, положил его на ладонь чашнику и сказал:

— Дай графу Леонарду, послу нашего брата, из бранного римского императора и высшего короля, и Сигизмунду этот хлеб.

Слуга, взяв с собой толмача, который все время находится близ стола, по порядку поднес хлеб нам обоим с такими словами:

— Граф Леонард, великий господин Василий, Божией милостью царь и господин всея Руссии и великий князь, являет тебе свою милость и посылает тебе хлеб со своего стола.

Толмач отчетливо переводил эти слова. Затем он подошел ко мне с теми же словами. Мы стоя слушали милость государеву. Чтобы почтить нас, встали и другие, кроме братьев и свойственников государевых. На подобную милость и честь не требуется никакого другого ответа, кроме того, чтобы принять предложенный хлеб, положить его на стол и поблагодарить наклонением головы самого государя, а затем советников, сидевших за столом ближе всех к нему, потом в другую сторону и наконец тех, кто были против нас, точно так же и остальных советников его, поводя во все стороны головой и наклоняя ее. Таким хлебом государь выражает свою милость кому-нибудь, а солью — любовь. И он не может оказать кому-либо большей чести на своем пире, как посылая ему соль со своего стола. Кроме того, их прекрасные белые хлебы, имеющие вид лошадиного хомута, знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжкое иго и вечное рабство, которым они этот хлеб заслуживают.

Наконец стольники вышли за кушаньем, снова не оказав никакой чести государю, и принесли водку, которую они всегда пьют в начале обеда, а затем жареных лебедей, которых в мясные дни они почти всегда подают гостям в качестве первого блюда. Двух или трех из них поставили перед государем; он проколол их ножом, чтобы узнать, который лучше и предпочтительнее перед остальными, другие стольники в это время стояли со своими блюдами и лебедями в руках, после чего тут же велел их унести. Все сейчас же вышли за дверь. Возле двери в столовую стоял стол для разделки еды; там лебедя разрезали, положив на каждое блюдо по два крыла и по две ножки или прочее по их обыкновению. Затем стольники снова вносят блюда и ставят четыре или пять из них, не таких больших, перед государем, остальные же распределили по чину между его братьями, старейшими советниками, послами и другими. Грудки и гузки предназначаются для остальных, присутствующих в зале.

У стола государева стоит человек, который исполняет приказания: подает чашу; через него-то государь и посылает отдельным лицам хлеб и другие кушанья. Государь дает отведать предварительно кусочек стольнику или берет ломоть хлеба и кладет ему на ладонь попробовать; затем отрезает от разных кусков, пробует, ищет куски помягче, после чего посылает почетные угощения — блюдо, от которого кушал сам — брату, или какому-нибудь старейшему советнику, или послам. Послам подобные яства посылаются всегда с гораздо большей торжественностью (как это было сказано о хлебе); при получении их надлежит вставать не только тому, кому они посылаются, но всем и каждому, так что при неоднократном оказании государевой милости иной может немало утомиться от вставания, стояния, благодарения и частого наклонения головы во все стороны, особенно, если стол его находится близко, так что уж и на ногах не стоишь.

В первое посольство, когда я был послом цесаря Максимилиана и меня пригласили на пир, я несколько раз вставал в знак уважения к братьям государевым, однако видя, что они не пользуются особым почтением, но в честь меня, такого значительного посла, не встают, не выражают мне никакой благодарности и ничем мне взаимно не отплачивают, я затем всякий раз, как замечал, что им назначается милость от государя, тоже не стал вставать в их честь. Я тотчас же заводил разговор с кем-нибудь, как бы ничего не замечая; и хотя некоторые из сидевших напротив подавали мне знаки и окликали меня, когда вставали братья государевы, я, якобы ничего не замечая, едва после третьего напоминания осведомлялся у них, чего они от меня хотят. А когда мне отвечали, что братья мол государевы стоят, то, прежде чем я успевал осмотреться и встать, процедура почти уже бывала закончена. Затем, когда я несколько раз вставал позже, чем следовало бы, и тотчас садился снова, а сидевшие напротив меня начинали над этим смеяться, то я, как бы занятый другим делом, спрашивал, чему они смеются. Но когда никто не хотел открывать мне причины, я, в конце концов, как бы догадавшись о причине и приняв важный вид, говорил:

— Я присутствую здесь не как частное лицо; право, кто пренебрегает моим господином, тем и я буду пренебрегать.

Более того, если государь посылал кушанье кому-либо из младших или меньших, то я, хотя меня и предупреждали, что можно не вставать, отвечал:

— Кто чтит моего государя, того и я стану чтить, — и все же вставал.

Государь видел, как они смеялись, и как я говорил с ними об этом, позвал одного из них, желая знать, о чем речь. Тот, конечно же, ему все рассказал, и государь тоже над этим смеялся.

Когда мы начали есть жареных лебедей, они приправляли их уксусом, добавляя к нему соль и перец, которые у них употребляются как соус или подливка. Кроме того, для той же цели было поставлено кислое молоко, а также соленые огурцы, равно как и сливы, приготовленные таким же способом, которые они хранят в течение всего года. Это все стоит на столе в течение всего обеда. Тот же порядок соблюдается при внесении других блюд за исключением того, что они не выносятся обратно, как жаркое. Подают разные напитки: мальвазию, греческое вино и разные меды. Государь, как правило, один или два раза велит подать себе чашу и, когда пьет из нее, подзывает к себе по очереди послов и говорит:

— Леонард, ты прибыл от великого господина к великому господину по важному делу, проделав большой путь; и как ты видел нашу милость и наши ясные очи, добро тебе будет. Пей и выпей эту чашу, и ешь хорошенько досыта, а потом отдохнешь, что бы вернуться, наконец, к своему господину.

Потом то же самое он сказал и мне.

Вся без исключения посуда, в которой подавались кушанья, напитки, уксус, перец, соль и прочее, по их словам, сделаны из чистого золота, и, судя по весу, это, кажется, было действительно так. Я едал у великого князя и до, и после того, когда поставец был уставлен серебром, да и на столах была серебряная посуда.

Есть четыре лица, каждое из которых стоит с одной из сторон поставца и держит по чаше; из них-то чаще всего и пьет государь, постоянно обращаясь к послам и приглашая их есть. Иногда он даже спрашивает у них что-нибудь, выказывая себя весьма любезным и обходительным. Среди прочего он спрашивал меня, брил ли я бороду, что выразилось одним словом: «брил». Когда я так же односложно сознался в этом, он сказал: «И это по-нашему», то есть как бы говоря: «И мы брили». В самом деле, когда он женился вторично, то сбрил совершенно бороду, чего, как они уверяли, не делал никогда никто из государей.

Раньше стольники одевались в далматики, наподобие диаконов, прислуживающих при богослужениях у нас в больших храмах; но в тот раз были только подпоясаны; ныне же на них различные платья, похожие на военный камзол, называемые «терлик», обильно украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Все это дается из княжеской казны.

Обед длится долго — иногда три, или четыре, или пять часов. Как-то раз, это было в первое мое посольство, в 1517 году, мы даже обедали до первого часа ночи. Ибо все дела они заканчивают до обеда; так что если идут переговоры о серьезном деле, то они не едят зачастую целый день, а расходятся только тогда, когда зрело все обсудят и решат, и расходятся только ночью. И наоборот, на пиршества и возлияния они употребляют иногда целый день и, наконец, расходятся только с наступлением темноты. Государь часто чтит пирующих кушаньями и напитками.

Всем приходится выходить по одному на середину комнаты и, осушив чашу, возвращаться на свое место. Тот же, кто желает избегнуть более продолжительной выпивки, должен по необходимости притвориться пьяным или заснувшим, или напоить их самих, или по крайней мере, осушив много кубков, уверять, что никоим образом не может больше пить, ибо они уверены, что хорошо принять гостей и прилично с ними обойтись — значит непременно напоить их. Этот обычай соблюдается вообще у знати и тех, кому позволяется пить мед и пиво. В первое посольство государь, когда по окончании дел отпускал меня после обеда, на который я был приглашен, — ведь у них принято угощать обедом как отъезжающих, так и прибывающих послов, — встал и, стоя у стола, велел подать себе чашу со словами:

— Сигизмунд, я хочу выпить эту чашу в знак любви, которую питаю к брату нашему Максимилиану, избранному римскому императору и высшему королю, и за его здоровье. Ее выпьешь и ты, и все другие по порядку, чтобы ты видел нашу любовь к брату нашему Максимилиану и проч., и рассказал ему, что ты видел.

Затем он подает мне чашу и говорит:

— Выпей за здоровье брата нашего Максимилиа на, избранного римского императора и высшего короля.

Он подавал ее всем другим участникам обеда и вообще всем там стоявшим и каждому говорил те же слова. Приняв чаши, мы отступали немного назад и, преклонив голову перед государем, выпивали. По окончании этого он подозвал меня к себе, протянул руку и сказал:

— Теперь ступай.

Так происходит всегда, ибо после обеда государь не занимается никакими важными делами, и по окончании обеда он, как правило, говорит послам:

— Теперь ступайте!»

* * *

Четверть века спустя после Герберштейна, в 1553— 1554 годах, в Москве у Ивана Грозного гостила экспедиция сэра Хью Уиллоби. Секретари Барона не очень разобрались, кто именно из британских мореплавателей — Ричард Ченслер, главный кормчий флотилии, или Климент Адамс, один из капитанов, — писал записки об их пребывании в Москве: каждый за себя или Адамс за обоих. В бумагах значились оба автора.

Вот слова Ченслера:

«Через две недели, как я приехал, меня отвели к секретарю, ведающему дела иностранцев. Он сказал, что великому князю угодно, чтобы я явился к нему с грамотами короля, моего государя. Я был очень доволен этим и тщательно приготовился к приему. Когда великий князь занял свое место, толмач пришел за мною во внешние покои, где сидели сто или больше дворян, все в роскошном золотом платье. Оттуда я прошел в зал совета, где сидел сам великий князь со своей знатью, которая составляла великолепную свиту. Они сидели вдоль стен комнаты на возвышении, но так, что сам великий князь сидел много выше их на позолоченном сидении в длинной одежде, отделанной листовым золотом, в царской короне на голове и с жезлом из золота и хрусталя в правой руке. Другой рукой он опирался на ручку кресла. Канцлер Иван Михайлович Висковатый и секретарь стояли перед великим князем. Когда я отдал поклон и подал свои грамоты, он обратился ко мне с приветствием и спросил меня о здоровье короля, моего государя. Я ответил, что при моем отъезде от его двора король находился в добром здравии и что я уверен, что он и теперь находится в таком же добром здравии.

После этого царь пригласил меня к обеду. Мое приношение канцлер представил его милости с непокрытой головой, — а до этого они все были в шапках. Когда его милость получил мои грамоты, мне предложили удалиться. Мне было сказано, что я не могу сам обращаться к великому князю, а только отвечать ему, если он говорит со мной. Итак, я удалился в комнату секретаря и провел там два часа. Затем снова пришли за мной и повели в другую палату, называемую Золотой. Я не вижу, однако, причин, почему бы ей так называться. Я видел много гораздо лучших, чем эта.

Итак, я вошел в залу, которая невелика и гораздо меньше зал английского королевского величества. Стол был накрыт скатертью; на конце его сидел маршал с небольшим жезлом в руке; стол был уставлен золотой посудой; на другой стороне залы стоял поставец с посудой. Отсюда я пошел в обеденную палату, где сам великий князь сидел не в торжественном наряде, а в серебряном одеянии с царской короной на голове. Он сидел в кресле, поставленном довольно высоко; около него не сидел никто; все сидели в некотором отдалении. Длинные столы были накрыты вокруг комнаты; все они были заполнены теми, кого великий князь пригласил к обеду; все были в белом.

Число обедавших в тот день было около двухсот, и все подавали на золотой посуде. Прислуживавшие дворяне были все в золотых платьях и служили в шапках на голове. Прежде чем были поданы яства, великий князь послал каждому большой ломоть хлеба, причем разносивший называл каждого, кому посылалось, громко по имени и говорил:

— Иван Васильевич, царь русский и великий князь Московский, жалует тебя хлебом!

При этом все должны были вставать и стоять, пока произносились эти слова. После всех он дал хлеб маршалу; тот ест его перед его великокняжеской милостью, кланяется и уходит. Тогда вносят царское угощение из лебедей, нарезанных кусками; каждый лебедь на отдельном блюде. Великий князь рассылает их так же, как хлеб, и подающий говорит те же слова, как и раньше. Кушанья подаются без определенного порядка, но блюдо за блюдом. Затем великий князь рассылает напитки с теми же словами, какие сказаны выше.

Перед обедом великий князь переменил корону, а во время обеда менял короны еще два раза, так что я видел три разные короны на его голове. Когда все кушанья были поданы, он своей рукой дал еду и напитки каждому из прислуживавших дворян. Его цель, как я слышал, состоит и в том, чтобы каждый знал хорошо своих слуг. По окончании обеда он призывает своих дворян одного за другим, называя их по имени, так что удивительно слушать, как он может называть их, когда их у него так много. Когда обед кончился, я отправился к себе, это было в час ночи».

* * *

Это писал, как поняли секретари, сам Ченслер. Были еще бумаги, вроде бы написанные другим англичанином, Адамсом. Речь в них, похоже, шла о том же дне в Кремле, но немного по-другому. Барон знал, что, хотя с тех пор и прошло около полутора столетий, можно было бы разобраться, кому принадлежит та или иная запись, но не видел в этом особого смысла. Излагались одни и те же события, тон был примерно одинаковый, просто одна рукопись дополняла другую. Когда-то кто-то даже написал, что Климент Адамс вообще в Москве не бывал. Это казалось Барону странным, Адамс числился в списках английской экспедиции. Но уж рукопись Адамса точно существовала. Вот она.

Адамс:

«На первый день по приезде Ченслера в Москву наши были приглашены к князю. В одной из зал сидели сто почтенных придворных в золотых одеждах до самых пят.

Вошедшие в аудиенц-залу, англичане были ослеплены великолепием, окружавшим императора. Он сидел на возвышенном троне, в золотой диадеме и богатейшей порфире, горевшей золотом; в правой руке у него был золотой скипетр, осыпанный драгоценными камнями; на лице сияло величие, достойное императора. По бокам стояли главный дьяк и ближний боярин; за ним сто пятьдесят почтенных мужей сидели на лавках. Такой блеск великолепия, такое почтенное собрание совершенно могли смутить хоть кого, но Ченслер с видом совершенно спокойным отдал честь царю, по нашему обычаю, и вручил ему грамоту короля.

Царь спросил о здоровье короля Эдуарда. Англичане ответили, что думают, что он жив и здоров. Вслед за тем преподнесены были главным дьяком привезенные подарки — в это время дьяк снял шапку, а прежде стоял в шапке. Князь Московский пригласил англичан к обеду и отпустил.

Через два часа позвали на пир. В так называемой Золотой палате, — хотя она и не осень красива, — сидел русский император в серебряной одежде; на голове его сияла новая диадема. Англичане сели за стол против царя. Посередине палаты стоял невысокий квадратный стол. На нем лежал шар, поддерживающий другие, меньшие, так что из них образовалась пирамида, суживающаяся кверху. Тут же было множество драгоценных вещей, ваз, кубков, большею частью из самого лучшего золота. Особенно отличались четыре больших сосуда, в пять футов в высоту. Несколько серебряных кубков, похожих на наши стаканы, употреблялись для питья князю, когда он обедал без торжественного собрания.

Четыре стола, накрытые самыми чистыми скатертями, были поставлены отдельно у стен; к ним вели четыре ступени; за них сели почтеннейшие сановники в одеждах из дорогих мехов.

Взявшись за нож или хлеб, князь полагал на себя крестное знамение. Кто пользовался особенной его дружбой и участвовал в советах, тот сидел за столом вместе с ним, но поодаль. У прислуживающих князю ниспускались с плеч самые тонкие полотенца, а в руках были бокалы, осыпанные жемчугом. Когда князь бывает в добром расположении духа и намерен попировать, то обыкновенно выпивает бокал до дна и предлагает другим. В Московии исстари ведется, что пред обедом сам император посылает каждому хлеб. При этом все встают и кланяются князю. Когда подношения кончаются, входит придворный в сопровождении прислужников и, поклонившись князю, ставит на стол на золотом блюде молодого лебедя. Через полминуты снимает со стола и отдает кравчему с семью товарищами, чтобы нарезать кусками. Потом блюдо ставится на стол и предлагается гостям с прежней торжественностью. В это время и придворный получает хлеб от князя и уходит.

Все блюда и кубки для ста обедавших были из лучшего золота, а столы так обременены драгоценными сосудами, что даже недоставало места. Обед кончился, когда были уже зажжены свечи, потому что наступила ночь. Царь простился с обедавшими, назвав всех по именам, для того, как говорят русские, чтобы показать, что каждого хорошо знает, и чтобы тем обнаружить свое расположение. Нельзя не подивиться, какую нужно иметь память, чтобы удержать столько различных имен».

* * *

Много еще лежало на столе у Барона разных бумаг о том, как принимали русские иностранных послов в доме царском в Кремле, но не было смысла читать их дальше. Триста лет приходили в Кремль послы, разные цели были у них, кто-то удачно беседовал с русским государем и его советниками, кто-то менее удачно, но на столах стояло все то же серебро, и ничего не менялось ни во внешнем церемониале переговоров, ни в том величайшем почтении, с каким все внимали словам владыки Московского государства, перечисляли его титулы и пили за его здоровье.

Ожидаете много, а выходит мало.

Глава 5

Заканчивались главные аудиенции, данные в Кремле иностранным послам, и в ожидании ответа русского государя могло пройти много времени. Разумно было проводить его не в праздной скуке, а в полезной деятельности, чтобы не приходилось, как Герберштейну, молить пославшего его императора о позволении уехать из Москвы, не дождавшись ответа:

«Что же до того, что мы должны поставить в известность Вашу светлость о результатах и там ожидать ответа, то это — самое тяжкое и наитягчайшее — пребывать столь долго в этой тюрьме; не изменит ли, ради Бога, Ваша светлость это намерение, ибо не вернусь и через два года».

* * *

У иностранцев было много важных и серьезных дел: следовало как можно лучше разведать, чего можно было ждать от страны, населенной московитами. Добираясь от своих домов где-нибудь в Австрии, Венеции или Франции до русской столицы через пол-Европы и пол-Московии, послы видели многое.

Главное: они своими глазами видели необозримые пространства, иногда безлюдные, но иногда густо населенные. Не оставалось сомнений, что русские, когда появится необходимость, могут прислать в помощь западным странам сколько угодно воинов. Их качества были широко известны, их давным-давно ярко описал англичанин Ричард Ченслер:

«Нет под солнцем воинов лучше, чем русские, как нет людей, столь привычных к суровой военной жизни. Никакой холод их не смущает, хотя им приходится проводить в поле по два месяца в такое время, когда стоят морозы и снега выпадет больше чем на ярд. Солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного, чтобы защитить свою голову. Если пойдет снег, то воин отгребает его, разводит огонь и ложится около него. Однако такая их жизнь в поле не столь удивительна, как их выносливость, ибо каждый должен добыть и нести провизию для себя и для своего коня на месяц или на два, что достойно удивления. Сам он живет овсяной мукой, смешанной с холодной водой, и пьет воду. Его конь ест зеленые ветки и прочее, стоит в открытом холодном поле без крова и все-таки работает и служит русскому хорошо. Я спрашиваю вас, много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы месяц?»

Захотят ли русские присылать на помощь западным европейцам своих воинов — другой вопрос. В Европе о Московском государстве думали по-разному. Кто-то считал, что это очень богатая страна, что в ней неисчислимое количество драгоценных камней, соли, зерна, леса, мехов, и что все это получить очень легко. Кто-то думал, что в Московии ничего не растет, а народ там настолько дикий, что и не пытается хоть что-нибудь вырастить. Кто-то полагал, что русские бывают пьяны круглый год и не в состоянии заниматься чем-либо полезным. Были и такие, кто говорил, что русские гораздо праведнее европейцев и воистину подлинно христианский народ.

Да, подумал Барон, пришла пора объединяться. И, конечно, не одним славянам, как полагал Юрий Крижанич, но всем европейским христианским народам. Объединившись, они смогут остановить могучий натиск исламской Порты и не дать Полумесяцу торжествовать над Крестом. Но предпосылка объединения — понимание. Чтобы сражаться вместе, надо знать и доверять друг другу.

Герб московский, «Титулярник», 1672 г.

Когда послы находились в Москве, им многое должно было вменяться в обязанность. Следовало постараться разведать, не будет ли в ближайшее время исходить от русских какая-либо опасность, и, главное, какую пользу можно извлечь из дружественных отношений с ними, чем в действительности богата их страна, и какую часть своих богатств, если они у них есть, русские готовы разделить с соседями. Главное же богатство Московского царства — люди. Их и надо понять.

Именно такова была цель ожидаемого императором Священной Римской империи от Барона подробного описания Московии. Император надеялся, что его доверенный слуга сумеет из многочисленных книг, дипломатических донесений и путевых заметок, которые были написаны иностранцами, жившими в Москве, извлечь зерно истины. Но более всего император доверял государственному опыту, житейской мудрости и проницательности старого посла.

Земля и недра

Исчерпывающую характеристику давней Московии дал еще Герберштейн. Его талантливым пером были обрисованы границы Руссии и земли, ее составлявшие. Повторять книгу Герберштейна Барон не видел смысла, она была хорошо знакома всей грамотной Европе, и любой человек, заинтересовавшийся русским государством, мог легко найти Московию Герберштейна. Однако казалось интересным сопоставить описания XVI века с наблюдениями более поздних путешественников, например, такого внимательного автора, как Олеарий:

«Обширная страна эта во многих местах покрыта кустарником и лесами, большею частью — соснами, березами и орешником; много мест пустынных и болотистых. Тем не менее, однако, ввиду доброго свойства почвы, земля, где она хоть немного обработана, чрезвычайно плодородна (исключая лишь немногие мили вокруг города Москвы, где почва песчаная), так что получается громадное изобилие хлеба и пастбищ. Голландцы, например, признают, что несколько лет тому назад, во время большой дороговизны, Россия сильно помогла им своим хлебом. Редко приходится слышать о дороговизне в этой стране. В иных местах в стране, где хлеб не находит сбыта, земля не обрабатывается более, чем требуется для надобностей одного года, хотя это было бы возможно. Там никаких запасов не собирают, так как все уверены в ежегодном богатом урожае. Поэтому-то они и оставляют много прекрасных плодородных земель пустынными, как я сам это видел, проезжая через некоторые области с тучным черноземом, которые там поросли такою высокою травою, что она лошадям покрывала брюхо. Эта трава также, ввиду изобилия ее, ни разу не собиралась и не употреблялась для скота.

Следует удивляться и тому, о чем нам сообщали в Нарве: на русской стороне, сейчас же за рекою, земля гораздо лучшая, и все растет быстрее и лучше, чем по сию сторону Нарвы в Аллентакене, хотя отделяется одна сторона от другой лишь рекою. В этом месте в Ингерманландии так же, как и в Карелии, России и Лифляндии на севере, земледелец бросает семена в землю всего за три недели до Иванова дня[59]. Затем семя, ввиду постоянного согревания солнцем, которое еле касается горизонта при закате, на глазах у наблюдателей растет, так что в течение семи или самое большее восьми недель успевают и посеять и пожать. Если бы они и пожелали раньше совершить посев, все равно семя не могло бы приняться вследствие скрытого в земле мороза и холодных ветров.

Коломна, из А. Олеария

У русских и в отношении жатвы имеется то преимущество перед лифляндцами, что они обыкновенно могут собрать свой хлеб сухим в амбары и кучи, в то время как лифляндцы принуждены сушить свое зерно на огне. В каждом сельском имении там имеются особо построенные сараи или дома, называемые у них ригами; в них хлеб, пока он еще в колосьях, накладывается на бревна, над печью, вроде таковой в пекарне; затем разводится огонь и поднимающимся жаром зерно сушится. Часто бывает, что подобные риги сгорают вместе с хлебом. Зерно, которое некоторое время сушилось в подобной сушилке, не дает такого хорошего семени для посева, как то, что само высохло. В некоторых местах, особенно в Москве, имеются и великолепные садовые растения, вроде яблонь, груш, вишен, слив и смородины. Положение, следовательно, здесь совершенно иное, чем то, что изображают Герберштейн, Гвагнин и другие писатели, утверждающие, будто в России, вследствие сильного холода, совершенно не находится плодов и вкусных яблок. Между другими сортами яблок у них имеется и такой, в котором мякоть так нежна и бела, что если держать ее против солнца, можно видеть зернышки. Однако, хотя они прелестны видом и вкусом, тем не менее, ввиду чрезмерной влажности, они не могут быть сохраняемы так долго, как в Германии.

Тут же имеются и всякого рода кухонные овощи, особенно спаржа толщиною с палец, какую я сам ел у некоего голландского купца, моего доброго друга, в Москве, а также хорошие огурцы, лук и чеснок в громадном изобилии. Латук и другие сорта салата никогда не садились русскими; они раньше вообще не обращали на них внимания и не то, что не ели их, но даже смеялись над немцами за употребление их в пищу, говоря, что те едят траву. Теперь некоторые из них начинают пробовать салат. Дыни производятся в огромном количестве; в разведении их многие находят себе материал для торговли и источник пропитания. Дынь не только растет здесь весьма много, но они и весьма велики, вкусны и сладки, так что их можно есть без сахару. Мне еще в 1643 году подобная дыня, в пуд (то есть сорок фунтов) весом, была поднесена добрым приятелем на дорогу, когда я в то время уезжал из Москвы.

В посадке и уходе за дынями у русских имеются свои собственные выгодные приемы, которые частью описаны Герберштейном. Они мягчат семя в парном молоке, а иногда в отстоявшейся дождевой воде, прибавив к ней старого овечьего помета. Затем на земле устраиваются из смешанных лошадиного навоза и соломы удобренные гряды глубиною в два локтя. Сверху покрываются они хорошей землею, в которой они устраивают неглубокие ямы шириною с пол-локтя. В середину садят они зерно, чтобы не только тепло снизу, но и собранный со всех сторон жар солнца согревал и растил семя; ночью покрываются эти гряды от инея и мороза крышками, сделанными из слюды; временами крышки эти остаются и днем. После этого они обрезают отросшие в сторону ветви, а иногда и концы побегов. Таким образом, прилежанием и уходом своим они помогают росту.

Хотя холод у них зимою и велик, тем не менее трава и листва весною быстро выходят наружу, и по времени роста и созревания здешняя страна не уступит нашей Германии. Так как здесь всегда снег выпадает в большом количестве и на значительную высоту, то почва и кусты покрываются как бы одеждою и охраняются от резкого холода.

Красивых трав и цветов в Москве в прежние годы было немного. Однако бывший великий князь вскоре после нашего пребывания в стране постарался прекрасно устроить свой сад и украсить его различными дорогими травами и цветами. До сих пор русские ничего не знали о хороших махровых розах, но ограничивались дикими розами и шиповником и ими украшали свои сады. Однако несколько лет тому назад Петр Марселис, выдающийся купец, доставил сюда первые махровые и прованские розы; они хорошо принялись здесь.

Астрахань, XVII в., из А. Олеария

В Московии нет грецких орехов и винограда, но всякого рода вино часто привозится сюда голландскими и иными судами через Архангельск, а теперь доставляется оно и из Астрахани, где также начали заниматься виноградарством».

* * *

Барон кстати вспомнил о Марко Фоскарини, который утверждал:

— Взбалтываемые столькими морями, привозные вина с Крита и Кадикса становятся только лучше.

Кто-кто, а посол Венеции должен был знать толк в винах, улыбнулся Барон, интересно, правду ли он сказал.

* * *

Но не стоило бы отвлекаться на воспоминания о вине, подумал Барон, лучше вернуться к Олеарию:

«Изо всего, что сказано, можно вывести, что отсутствие в Московии некоторых плодов и растений следует приписать не столько почве и воздуху, сколько небрежности и незнанию жителей.

У них нет недостатка и в тех плодах земли, которые необходимы для обыкновенного питания в жизни.

Конопля и лен производятся в большом количестве, вследствие чего полотно в России очень дешево.

Мед и воск, правда, часто находимые в лесах, а не разводимые специально, имеются у них в таком изобилии, что они, несмотря на количество, потребное им для медовых напитков и для восковых свеч, которыми они пользуются как для собственных надобностей, так и — в больших размерах — для богослужения, тем не менее могут продавать большими партиями и то и другое за границу. В большинстве случаев эти товары вывозятся через Псков.

Во всей России так же, как в Лифляндии, везде, где не устроено пашен путем выжигания леса, поверхность покрыта лесами и кустарником. Поэтому там много лесной и полевой дичи. Так как пернатой дичи у них имеется громадное количество, то ее не считают у них такой редкостью и не ценят так, как у нас. Глухарей, тетеревов и рябчиков разных пород, диких гусей и уток можно получать у крестьян за небольшую сумму денег. Журавли же, лебеди и небольшие птицы, вроде серых и иных дроздов, жаворонков, зябликов и тому подобных, хотя и встречаются очень часто, но считаются не стоящими того, чтобы за ними охотиться и употреблять их в пищу. Аисты не встречаются ни здесь, ни в Лифляндии.

Литовцы на охоте, гравюра XVII в.

Леса также богаты разными дикими животными, за исключением оленей, которых или совсем нет, или, как другие говорят, удается видеть очень редко. Лосей, кабанов, зайцев большое изобилие. В некоторых местах, как, например, и во всей Лифляндии, зайцы летом обычного серого цвета, а зимою — белоснежной окраски.

При этом следует удивляться, что в Курляндии, которая граничит с Лифляндиею и только Двиною от нее отделяется, зайцы зимою остаются серыми. Поэтому, если иной раз, когда Двина находится подо льдом, подобного зайца удается поймать в Лифляндии, то там его называют курляндским перебежчиком.

Причиною подобной перемены окраски является их темперамент. Ведь считается, что волосы подражают цвету влаги, которая доставляет им пищу. Дело в том, что зверьки эти из-за болотистой и сырой местности гораздо более флегматичной или сырой и холодной природы, чем наши зайцы. Если тут еще присоединяется наружный холод зимою, то они делаются белыми, так как белый цвет получается от холода, подобно тому, как черный получается от жары. Если они теперь летом опять получают жаркий и сухой воздух, как это, конечно, там случается, то меняются одновременно и темперамент и окраска их. Я вспоминаю при этом, что рассказывал при мне мой покойный тесть в Лифляндии. Он летом на свадьбе одной из своих дочерей велел поймать несколько зайцев и посадить, — в его имении Кунда между Ревелем и Нарвою, — в погреб и там кормить. Через несколько недель их серая шерсть превратилась в белую, какая у них бывает зимою, отсюда легко догадаться о причине подобной перемены.

Наряду с этой хорошею дичью в Московии встречается также много хищных и нечистых животных, как-то: медведей, волков, рысей и тигров, лисиц, соболей и куниц, шкурами которых русские ведут обширную торговлю.

Так как у них местами много лишних пастбищ, то у них много имеется ручного скота: коров, быков и овец, которые продаются весьма задешево. Мы однажды, во время первой поездки в Ладогу, купили жирного быка, правда, небольшого, — так как вообще во всей России скот мелок, — за два талера, а овцу за десять копеек или пять мейссенских грошей.

В текучих водах и стоячих озерах, которых в России много, большое изобилие рыб всяческих пород, за исключением карпов, которых и в Лифляндии не находят. Однако в Астрахани мы видели много карпов необыкновенной величины, которых можно было покупать по шиллингу за штуку; их ловят в Волге. Вкус их, ввиду грубого, жесткого мяса, не очень приятен».

Барон внимательно читал Олеария, который, как выяснилось, обратил внимание не только на то, что растет на русской земле — об этом писали многие, но и на очень важную часть жизни любой страны — ее недра и то, как эти недра используются:

«Среди ископаемых самое важное место занимает слюда, которая в иных местах получается из каменоломен и употребляется для окон во всей России.

Шахтовых копей эта страна долгое время не имела; однако немного лет тому назад на татарской границе у Тулы, в двадцати шести милях от Москвы, открылась таковая. Ее устроили несколько немецких горнорабочих, которых, по просьбе его царского величества его светлость курфюрст саксонский прислал сюда. Эта копь до сих пор давала хорошую добычу, хотя преимущественно железа.

В семи верстах от этой копи находится железоделательный завод, устроенный между двумя горами в приятной долине при удобной реке; здесь выделывается железо, куются железные полосы и изготовляются разные вещи.

Этим заводом по особому контракту, заключенному с ним великим князем, заведует господин Петр Марселис. Ежегодно он доставляет его царского величества оружейной палате известное количество железных полос, несколько крупных орудий и много тысяч пудов ядер; поэтому он как был и у прошлого, так состоит и у нынешнего великого князя в большой милости и почете. Он же ведет еще и иные крупные торговые дела в Москве.

При жизни царя Михаила Феодоровича, лет пятнадцать тому назад, в известном месте в России некто указал также золотую жилу, но не сумел устроить рудник, вследствие чего не только не обогатился, как предполагал, но, напротив, стал бедным человеком.

Те, кто сулят обогатить государей новыми открытиями — как это часто делается при дворах князей, — имеют очень мало счастья и удачи при царском дворе. Прежний великий князь очень любил, чтобы ему указывали какие-либо новые средства для увеличения казны. Однако, чтобы оставаться без убытков в случае обмана или неуспеха, изобретатель должен был делать опыты на собственный счет, а если у него не было средств, то некоторая сумма давалась ему за каким-либо поручительством; если опыт удавался, то виновнику его выдавалась богатая награда, в случае же неудачи он, а не великий князь, нес убытки. В качестве примера я могу сослаться на только что упомянутый золотой рудник. В это время в Москве жил знатный английский купец — мой добрый друг — имени его я, по долгу чести, не могу назвать. Это был в общем искренний и доброжелательный человек, долго живший в Москве и ведший здесь выгодную торговлю. Когда он заявил и полагал, основываясь на особых качествах и знаках известной почвы, найти золотоносную жилу, великий князь согласился на поиски и даже, по поручительству, выдал на это деньги. Когда, однако, этому доброму человеку дело не удалось, работа и труды пропали даром, и собственного его имущества не хватило на то, чтобы заплатить взятые у великого князя взаймы средства, его посадили в долговую тюрьму. Потом его, по представлении поручителей, опять выпустили, ему разрешено было ходить и просить денег у добрых людей, так что он мог собрать денег, чтобы удовлетворить великого князя и поручителей своих и выбраться из страны. О такой своей неудаче и о том, как судили его в России, он сам рассказал мне во время моего последнего пребывания в Москве весьма подробно и в очень трогательных выражениях».

Барон подумал, что не только в Московском государстве казна бывает строга и неуступчива. Иной раз и себе в убыток. Но отказать подданным московского государя в предприимчивости никак нельзя. Не они ли в последние годы дошли до берегов Тихого океана, пройдя неведомые земли, населенные народами бедными и дикими?

Ремесленники и торговцы

Едва ли не больше всего интересовало иностранцев в Московии, что там производят ремесленники и как это купить, если понравится их работа. Многим она нравилась. Например, поляк Самуил Маскевич, много гулявший по Москве, говорил:

«Русские ремесленники превосходны, очень искусны и так смышлены! Все, чего сроду не видывали, и тем более не делывали, — с первого взгляда поймут и сработают столь хорошо, как будто с малолетства привыкли к таким поделкам. В особенности хорошо у них выходят турецкие вещи: чепраки, сбруи, седла, сабли с золотой насечкой. Все вещи не уступят настоящим турецким, сделанным в Турции».

Во всем мире ремесленные слободы старались выносить, по возможности, за пределы города. Еще лучше, если от жилых кварталов их можно было отделить рекой или прудом. Во многих ремеслах необходимым был открытый огонь, и жители старались уберечься от лишней опасности пожара. Точно также обстояло дело и в Москве. Еще Герберштейн сообщал, когда описывал Москву:

«Город Москва — деревянный и довольно обширен, а издали кажется еще обширнее, чем на самом деле, ибо весьма увеличивается за счет пространных садов и дворов при каждом доме. Кроме того, в конце города к нему примыкают растянувшиеся длинным рядом дома кузнецов и других ремесленников, пользующихся огнем, между которыми находятся поля и луга».

* * *

В Москве производили все, что надо для повседневной жизни и для ее украшения: деревянную посуду и кафтаны, топоры и шапки, сапоги, седла, уздечки, глиняные горшки и персидские гранатовые ожерелья, пряники, красную икру, колеса и оглобли. Все это можно было без труда купить на рынке, который был открыт чуть не каждый день — и не дорого. На рынках торговля шла главным образом розничная, или, как могли ее называть, дробная.

Олеарий писал:

«Купцы и ремесленники питаются и получают ежедневный заработок от своих промыслов. Торговцы хитры и падки на наживу. Внутри страны они торгуют всевозможными необходимыми в обыденной жизни товарами. Те же, которые с соизволения его царского величества путешествуют по соседним странам, как-то — по Лифляндии, Швеции, Польше и Персии, — торгуют, большею частью, соболями и другими мехами, льном, коноплею и юфтью[60]. Они обыкновенно покупают у английских купцов, ведущих большой торг в Москве, сукно, по четыре талера за локоть, перепродают тот же локоть за три с половиной или три талера, и все-таки не остаются без барыша. Делается это таким образом: они за эту цену покупают один или несколько кусков сукна с тем, чтобы произвести расплату через полгода или год, затем идут и продают его лавочникам, вымеривающим его по локтям, за наличные деньги, которые они потом помещают в других товарах. Таким образом, они могут с течением времени с барышом три раза или более совершить оборот своими деньгами.

Ремесленники, которым немного требуется для их плохой жизни, тем легче могут трудами рук своих добыть себе денег на пищу и чарку водки и пропитать себя и своих родных. Они очень восприимчивы, умеют подражать тому, что они видят у немцев, и, действительно, в немного лет высмотрели и переняли у них многое, чего они раньше не знавали. Выработанные подобным усовершенствованным путем товары они продают по более дорогой цене, чем раньше. В особенности изумлялся я золотых дел мастерам, которые теперь умеют чеканить серебряную посуду такую же глубокую и высокую и почти столь же хорошо сформованную, как у любого немца.

Тот из иностранных мастеров, который приехал за большие деньги работать в Московии, и кто желает в ремесле удержать за собою какие-нибудь особые знания и приемы, никогда не допускает русских к наблюдению. Так делал сначала знаменитый литеец орудий Ганс Фальк: когда он формовал или лил лучшие свои орудия, то русские помощники его должны были уходить. Однако теперь, как говорят, они умеют лить и большие орудия и колокола. И в минувшем году в Кремле рядом с колокольней Ивана Великого ученик означенного Ганса Фалька отлил большой колокол, который, будучи очищен, весил 7701 пуд, то есть 308 000 фунтов, или 2080 центнеров, как мне об этом здесь сообщили различные немцы из Москвы и русские. Этот колокол, однако, после того как его повесили в особо приготовленном помещении и стали звонить в него, лопнул; говорят, до трещины он имел великолепный звон. Теперь он снова разбился и его царское величество желает в том же месте отлить еще больший колокол и повесить его, в вечное воспоминание своего имени. Говорят, что и место для отливки и основы формы с большими затратами уже устроены.

Русские люди высокого и низкого звания привыкли отдыхать и спать после еды в полдень. Поэтому большинство лучших лавок в полдень закрыты, а сами лавочники и мальчики их лежат и спят перед лавками, в это же время, из-за полуденного отдыха, нельзя говорить ни с кем вельмож и купцов».

Русские канцелярии

Для иностранцев, желавших завязать с русскими деловые отношения, прежде всего, необходимо было знать устройство их делопроизводства. Оно было на первый взгляд несложным, но при близком знакомстве оказывалось труднопреодолимым. Об этом устройстве очень четко написал Олеарий:

«Канцелярий, которые русские называют Приказами, в Москве насчитывается тридцать три. Я их приведу здесь, называя одновременно и лиц, которые ими заведовали в мою бытность в Москве.

1. Посольской приказ, где рассматриваются государственные дела, дела всех послов и гонцов, а также дела немецких купцов. Здесь думным дьяком или канцлером служит Алмаз Иванов.

2. Разрядный приказ, где регистрируются имена и роды бояр и дворян, и записывается прибыль и ущерб, понесенные в военное время. Заведует им думный дьяк Иван Афанасьевич Гавренев.

План приказов в Московском кремле

3. Поместный приказ, где записываются наследственные и земельные имения, разбираются тяжбы из-за них и уплачиваются царские пошлины при продаже. Заведует этим приказом Федор Кузьмич Елизаров.

4. Казанский приказ и

5. Сибирский приказ. В обоих слушаются и выдаются дела, касающиеся царств и земель Казани и Сибири. Здесь же ведаются доходы и расходы на соболя и другие меха. Здесь главный — князь Алексей Никитич Трубецкой.

6. Дворцовый приказ, где ведаются все дела, касающиеся двора и его содержания. Заведует им боярин Василий Васильевич Бутурлин.

8[61]. Иноземский приказ, которому подсудны все иностранные военачальники и полковники, и где им в мирное время отдаются приказания. Здесь также распоряжается тесть царский — Илья Данилович Милославский.

9. Рейтарский приказ, которому подсудна и от которого получает приказания и жалованье вся конница, навербованная из туземцев (рейтары). Эти рейтары все из бедного дворянства и имеют свои ленные имения. В год они получают тридцать рублей или шестьдесят рейхсталеров. И этот приказ подчинен Илье.

10. Большой приход, где все сборщики пошлин, со всей России, должны ежегодно отдавать свой отчет. Из этого Приказа наблюдают за тем, правилен ли вес хлеба и соответствует ли он цене пшеницы и ржи; точно так же, всегда ли дается в винных погребах с продажею разных иностранных вин верная мера по дешевой цене. Из этого же приказа все иностранцы, находящиеся на дворцовой и военной службе его царского величества, аккуратно получают свое ежемесячное жалованье, равно как и жалованье годовое, уплачиваемое около Рождества. Здесь начальником боярин князь Михаил Петрович Пронский.

11. Судный володимирский приказ, которому подсудны все бояре и московитские вельможи. Кто желает обвинять их, должен явиться сюда и объявить свое дело; здесь производится и суд, если дело частного характера. Боярин князь Федор Семенович Куракин заведует этим приказом.

12. Судной московский приказ, которому подсудны стольники, стряпчие, дворяне и жильцы, то есть дворяне, прислуживающие за столом или в дороге, простые дворяне и пажи. Их судья — тот же боярин.

13. Разбойный приказ, где производятся заявления, следствия, пытка, и, по качеству дела, говорятся и приговоры по уличным разбоям, убийствам, кражам и насилиям в городе и вне его. Высшее лицо в этом приказе — боярин князь Борис Александрович Репнин.

14. Пушкарский приказ, которому подведомственны все, кому приходится заниматься орудийным и колокольным литьем и вообще военными вооружениями. Таковы литейщики, кузнецы, точильщики сабель; пушкари, мушкетеры, мастера ружейные и пистолетные; не только суд и расправа, но и выдача жалова нья им производятся здесь. Начальником здесь поставлен боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукой.

15. Ямской приказ, которому подведомственны все царские гонцы, подводы и возчики, которых зовут ямщиками они здесь получают плату. Здесь же делаются назначения и выплаты тем, кто путешествуют по делам его царского величества, смотря по содержанию милостиво дарованных им паспортных листов. Здесь начальником окольничий Иван Андреевич Милославский.

16. Челобитный приказ, где можно принимать жалобы и призывать к суду всех дьяков, секретарей, писцов, старост и придверников в приказах. Начальник его — окольничий Петр Петрович Головин.

17. Земской двор или Земской приказ, где все горожане города Москвы и простонародье имеют право жаловаться друг на друга в случае несправедливостей. Так же точно в этом приказе должны производиться измерение, уплата пошлин и запись всех домов и площадей, какие в Москве покупаются и продаются. Ежегодно сюда вносятся и уплачиваются налоги на дома, мостовые и воротные деньги и то, что должно идти на содержание валов городских. Начальник его — окольничий Богдан Матвеевич Хитрово.

18. Холопий приказ, где составляются особые грамоты, у них называемые кабалами, о тех людях, которые идут в крепостную зависимость к кому-либо другому. Заведует им Степан Иванович Исленев.

19. Большой казны приказ, который заведует золотою и серебряною парчою, бархатом и шелком, сукном и разными материями, необходимыми для дворцового убранства или же для подарков, в виде привета от его царского величества вновь назначенным чиновникам или, в виде милости, другим лицам.

Под этим приказом, расположенным в Кремле, находятся многие глубокие и большие погреба и каменные своды, где складываются и хранятся казна государства и все доходы городов, пошлины и ежегодные остатки от расходов в других приказах. Все это находится под рукою и надзором царского тестя Ильи Даниловича Милославского.

20. Казенной приказ, которому подсудны все гости и наиболее выдающиеся русские купцы и торговцы. И здесь тот же Илья начальником.

21. Монастырский приказ, где ведаются монахи, попы и другие клирики и должны судиться в делах светских. Здесь начальником — окольничий князь Иван Васильевич Хилков.

22. Каменный приказ, канцелярия плотников, каменщиков и мастеров строительных работ, где все эти люди получают суд и расправу и вознаграждение свое. Это — большой двор, в котором всегда имеется большой запас всяких необходимых для царского строительства материалов, как-то: дерева, камня, извести, железа и тому подобного. Господином и наблюдателем здесь является дворянин Яков Иванович Загряжской.

23. Новгородской четверти приказ, куда вносятся и где исчисляются все доходы по Великому Новгороду и Нижнему Новгороду. Здесь же рассматриваются и решаются затруднения этих городов, а иногда и тяжбы их горожан. Хотя от провинциального воеводского суда никакие апелляции ко двору не допускаются, тем не менее, жители пускаются на такие уловки: если, начав дело в местных канцеляриях, они замечают, что собака начинает хромать, они не дают делу дойти до решения, но направляются с ним в Москву в приказы, которые их касаются. Начальник этого приказа — думный дьяк или государственный канцлер Алмаз Иванович.

Печати Великого Новгорода

24. Галицко-Володимирский приказ, где исчисляются доходы провинций Галича и Володимира и где выслушиваются нужды и жалобы этих провинций. Начальник этого приказа — окольничий Петр Петрович Головин.

25. Новая четверть, куда все кабаки, трактиры или шинки из всех провинций доставляют свои доходы и сдают отчетность. Отсюда же кружечные дворы или трактиры вновь снабжаются водкою и другими напитками. Также, если кто из других русских оказывается уличенным в том, что он тайно продавал водку или табак, то его здесь обвиняют и наказывают. Ведь русским под страхом сурового наказания воспрещено продавать или пить табак. Пойманные нарушители этого постановления, смотря по положению своему, или наказываются высокою денежною пенею, или кнутом и ссылаются в Сибирь. Немцам же разрешается свободно курить табак и продавать его друг другу. Начальствует в этом приказе Богдан Матвеевич Хитрово.

26. Костромской приказ, куда относится заведывание доходами и судебными делами Костромы, Ярославля и примыкающих к ним городов. В этом приказе заседает боярин и оберцейхмейстер Григорий Гаврилович Пушкин.

27. Устюжский приказ, куда относятся поступления и судебные дела по Устюгу и Холмогорам. Здесь начальником окольничий князь Димитрий Васильевич Львов.

28. Золотой и алмазной приказ, где приготовляются, складываются и оплачиваются драгоценные камни, драгоценности и иные золотые и серебряные изделия, приготовляемые немецкими золотых и серебряных дел мастерами; здесь же и подсудны эти мастера. Патрон их тот же Григорий Пушкин.

29. Ружейный приказ, где хранится все царское вооружение и оружие для военных целей, а также разные украшения для процессий и торжественных случаев. Здесь же находится цейхгауз или оружейная палата. Те, кто имеют дело с подобными предметами, подсудны этому приказу. И им заведует тот же Пушкин.

30. Аптекарский приказ, где находится царская аптека. Лейб-медики, цирюльники, аптекари, дистилляторы и все, кто к этим делам прикосновенны, должны ежедневно являться сюда и спрашивать, не требуется ли что-либо по их части. При этом они должны бить челом патрону, стоящему во главе этого учреждения, — Илье Даниловичу Милославскому.

31. Таможенный приказ, то есть таможня, где заседает один из гостей с несколькими помощниками для приема пошлин со всех товаров. В конце года он отдает отчет другому приказу — Большому приходу, и тогда другой гость назначается на его место.

32. Сбору десятой деньги приказ, куда поступает десятая деньга, которую согласились отпускать на войну. Этот приказ теперь подчинен боярину Михаилу Петровичу Пронскому и за ним окольничему Ивану Васильевичу Олферьеву.

33. Сыскной приказ, где заявляются и решаются все непривычные новые дела, не подведомственные другим приказам. Здесь начальником князь Юрий Алексеевич Долгорукой.

До сих пор приводились приказы от канцелярии его царского величества и указывалось, что в них рассматривается и кто стоит во главе их. Помимо их имеются еще три особых приказа у патриарха, а именно:

Разряд, где регистрируются и записываются духовные владения; здесь же находятся и архивы их.

Судный приказ, где патриарх производит свой духовный суд и расправу.

Казенный приказ, где складываются и хранятся патриарший казна и ежегодные доходы.

Во всех приказах царя и патриарха находится очень много писцов, пишущих красивым почерком и довольно хорошо обученных, по их способу, счетному искусству. Вместо марок для счета употребляют они косточки от слив, которые каждый имеет при себе в небольшом кошельке.

Брать подарки, правда, воспрещено всем под угрозою наказания кнутом, но втайне это все-таки происходит; особенно писцы охотно берут посулы, благодаря которым часто можно узнавать и о самых секретных делах, находящихся в их руках. Иногда они даже сами идут к тем, кого данное обстоятельство касается, и предлагают им за некоторое количество денег открыть дела. При этом часто они допускают грубый обман, сообщая вымышленное вместо истинного, частью из боязни опасности для себя в случае, если дело выйдет наружу, частью же вследствие незнания дела. Так было, например, и в мое время, когда я в 1643 году в Москве принял царскую грамоту на имя его княжеской светлости, моего милостивейшего государя; в это время знатный агент, находившийся там, сильно желал узнать, каково содержание письма. Ему, как бы под строжайшим секретом, передана была копия, которую и мне разрешено было списать, так как я был добрым другом господина агента. Когда, однако, подлинная грамота на должном месте была переведена, то в ней многое оказалось изложенным в значительно иной форме, чем гласила переданная по секрету копия.

Акты, процессы, протоколы и другие канцелярские вещи они записывают не в книги, а на длинных бумажных свитках. Для этой цели они разрезают поперек целые листы бумаги, приклеивают потом полосы друг к другу и свертывают в свитки. Иной из свитков длиною в двадцать, тридцать, даже шестьдесят и более локтей. В канцеляриях можно видеть весьма много их, грудами сложенных друг над другом».

Барон хорошо знал исполнительность и усердие австрийских чиновников, их стремление следовать давно отлаженным процедурам, их веру в незыблемость служебной иерархии. Он высоко ценил австрийское государственное устройство, что сложилось еще при Фердинанде I и благополучно существует вот уже второе столетие. Московские приказные порядки не казались ему разумными.

Вывоз товаров из Московии

Главная задача, благополучного решения которой ожидали послы, было расширение торговых связей. Купцы разных стран нередко рассказывали о торговле с русскими поистине сказки: как богаты русские торговые города, сколько товара ввозится-вывозится там, по какой низкой цене и насколько прибыльно дело торговли с русскими. Однако часто слышались и иные истории: как беден и ленив русский народ, как голодно живет. Было непонятно, откуда тогда взяться богатой торговле? Что вывозилось из России в Европу?

Прежде всего, вывозился лес. Еще Герберштейн писал:

«Вся страна Московия всегда была очень лесистой, и русские много торгуют своим лесом».

Алберт Кампензе, братья которого много лет занимались торговыми делами в Москве, прекрасно знал, что именно оттуда вывозится:

«У русских гораздо больше леса, чем у нас. Сосны — величины невероятной, так что одного дерева достаточно на мачту самого большого корабля. Купцы наши вывозят их в большом количестве и продают по весьма дорогой цене, несмотря на то, что у нас самих нет недостатка в лесе».

* * *

Во-вторых, вывозилось зерно. Русь издавна славилась обилием хлеба. К примеру, Георгий Перкамота сообщал:

«В этой стране громадное изобилие зерна, так что в ряде мест из-за лишнего количества его собраны удивительные и поражающие своей величиной запасы пшеницы и другого зерна, особенно в тех местностях, которые удалены от моря, так как там нет никого, кто бы мог взять его и отправить в другое место».

Барон перебирал сделанные секретарями выписки из русских торговых книг о товарах, вывозимых из России. Это оказалось очень любопытно:

«От Вологды к Холмогорам и Архангельску шел водой хлеб, тысячи пудов.

Из Смоленска, Брянска, Воронежа, Казани, Чебоксар, Нижнего Новгорода и Вятки — воск.

Троицкий собор Ипатьевского монастыря в Костроме

Из Волхова, Калуги, Вязьмы, Тулы, Серпухова, Коломны, Касимова, Мурома, Владимира, Суздаля, Гороховца, Вязников, Шуи, Москвы, Костромы, Углича, Казани, Нижнего Новгорода, Твери — юфть.

Из Стародуба, Погара, Почепа, Брянска, Рославля, Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, Ржева, Перемышля, Серпухова, Калуги — пенька и пряжа.

Из Вязников, Ростова, Пскова, Унжи, Каргополя — лен, пряжа, льняное семя.

А еще:

сало говяжье топленое;

кожи русачьи;

холсты, сукна сермяжные и чирковые;

клей рыбий;

щетина;

смола;

куницы, рыси, волки, росомахи;

масло семенное и семя льняное;

свечи сальные;

рогожи и кули рогожные;

мыло простое;

поделки деревянные и лубковые;

птичьи перья;

перья и пух гусиные;

смольчуг[62];

поташ».

* * *

В другой, более ранней книге, было написано проще:

«Торговали и возили — пшеница, масло, греча; свиные и говяжьи туши, сало, жир; воск, пенька, лен, конопля; кожи, меха песцовые, россомашьи, волчьи, выдровые, беличьи, заячьи, кошачьи, бобровые, овчинные, норковые, горностаевые, лисьи, медвежьи, собольи; а также смола, вар, деготь, нефть, пух, слюда, рыбий клей, зола, мыло, семга, треска.

«А к себе возили от иноземцев — сукна английские, французские, брабантские; золотую и серебряную монету, сахар, коренья пряные, черную сушеную сливу, лимоны, орехи, травы лечебные; а еще мыло, хлопчатую и писчую бумагу, нитки, иголки, гарус и кружева, бархат. А еще драгоценные камни, жемчуг, пряденое золото и вина разные: Рейнское, Канарское, Красное, Романея, Мушкатель, Бастар, Шпанское».

* * *

Из-под кипы бумаг Барон извлек донесение шведского посла Иоганна де Родеса королеве Августе Христине:

«Я готовлюсь к путешествию в Архангельск, чтобы там купленные тысячу ластов[63] зерна приготовить к корабельной отправке. Что между негоциантами и вообще там будет слышно, я буду со всем усердием наблюдать и Вашему Величеству доносить.

Прикладываю прейскурант при Архангельском порте:

бочка дегтя, 8 пудов — 1 рубль,

100 фунтов сальной свечи — 3 рубля,

пуд воска — 6 гривен,

пуд меда — 7 гривен,

рыбий клей — 4 рубля за пуд;

пуд хмеля — 9 гривен,

пуд английского свинца — 8 гривен;

лосиные кожи — 8 рублей за пуд,

бычьи кожи — 50 рублей за 100 штук,

лошадиные кожи — 4 гривны штука,

бараньи кожи — 20 рублей за 100 штук.

За сорок хороших соболей тут дают от 12 до 35 рублей, за лисицу — 6 рублей, за тысячу собольих хвостов — 150 рублей, за 40 собольих брюх — 5 или 10 рублей, за 1000 сибирских белок — 30 рублей, за 40 горностаев — 2 рубля, за 1000 зайцев — 30 рублей;

За шкуру черного медведя — 3 рубля, за шкуру белого — 4 рубля.

Сто аршин полотна — 3 рубля и 4 гривны, одеяло — 8 гривен, 100 русских рукавиц — 4 рубля.

Пуд русской соли -1 гривна и 16 денег. Одна тонна[64] сельдей — 4 рубля и 1 гривна.

Четверть ржи — 6 гривен, четверть пшеницы — 8 гривен, четверть овса — 3 гривны и 10 денег».

Этот прейскурант был похож на учебную книгу для европейских купцов, тем более, что в нем было указано, как соотносились между собой разные деньги и разные меры веса:

«1 рубль составляет 10 гривен, 1 гривна — 10 копеек, 1 денежка — полкопейки.

1 русский штиффунт составляет 10 пудов, 1 пуд — 40 фунтов, а по голландскому весу 1 пуд составляет 33 с половиной фунта».

Торговый порт Архангельск

Главными торговыми воротами, через которые друг другу навстречу шли самые разнообразные товары, казался Архангельск. Лучше всего было из первых рук узнать, что же в действительности происходит в русских городах, которые считаются торговыми. Именно Архангельск долгие десятилетия назывался среди них первым. Похоже, его местоположение было необычайно выгодно для торговли всех стран со всеми, так как он лежал хотя и на севере, но как бы на перепутье, и его акватория была на редкость удобна для стоянки и ремонта, разгрузки и погрузки кораблей.

Барону положили на стол формальное описание города Архангельска, составленное в 1622 году писцом царя Михаила Федоровича Мироном Андреевичем Вельяминовым и дьяками Важеном Степановым и Антоном Подольским:

«Город Архангельский, деревянный, на реке на Двине, рублен в две стены, мазан глиною, а у города трое ворот; на воротах башня, а в воротах две пищали железные, немецкие и две пушечки скорострельные, железные, дробовые; ворота Воскресенские, а на воротах башня, а в воротах пищаль железная, немецкая, пушечка скорострельная, железная; ворота Покровские, водяные, к реке Двине, а на воротах пищаль полуторная, медная, полковая. На городе же башня, Спасская, наугольная, а на ней в среднем бою пищаль железная, немецкая; башня Вознесенская, наугольная, а на ней в среднем бою две пищали железные, немецкие; башня Северская, наугольная, а на ней в верхнем бою пищаль медная; башня Рождественская, наугольная, на ней в среднем бою пищаль медная, полуторная. На городе же две пищали, затинные[65], медные, семнадцать пищалей затинных, железных. Огородень у города двести четыре городины, а мера городу: от Архангельских ворот до Спасской наугольной башни тридцать саженей, а башня семи сажень.

Пищали, XVI в.

Около городской крепости с трех сторон острог, а у острога двое ворот: Архангельские и Воскресенские. На остроге же и на воротах шесть башен, а мера острогу — триста двенадцать с половиной саженей; да около острогу ров шириною четыре с половиной сажени, в глубину две сажени, а во рву поставлен тын. А у Покровских ворот к реке Двине тайник. В городе монастырь Архангельский, а в монастыре церковь Архистратига Михаила с деревянным верхом, о девяти главах. В монастыре другая церковь Покрова Пресвятой Богородицы, с трапезною. Игумен Варсонофий, одиннадцать братских келий, а в них сорок четыре брата и десять служебников. В монастыре четыре амбара.

А в городе изба съезжая, пять житниц, тюрьма, двор зелейный[66], а в нем пищаль медная, полуторная, две пищали затинные железные, семьдесят три самопала стрелецкие. А еще амбар Соловецкого монастыря, и одиннадцать амбаров поставлены для осадного времени.

На посаде, по реке Двине, выше города, церковь Преображения Господня, деревянная сверху, с трапезною и с приделом Николы Чудотворца, а в церквах образы и свечи, и книги, и всякое церковное имущество мирское. И на церковной земле церковных Спасских семнадцать лавок. У города на посаде — слобода стрелецкая, а в ней двести пять дворов, а пустых дворов три.

На посаде и дворы государевы гостиные для приезда русских и немецких гостей и торговых людей. На том же дворе государевых восемьдесят амбаров верхних и нижних для всяких торговых людей разных городов, и оброк с них сбирают в корабельную пристань Московские таможенные головы.

На том же дворе государевых двадцать две лавки да сарай, да у сарая десять лавок — всего тридцать две лавки, и те лавки отданы в корабельную пристань торговым и всяким мастеровым людям, из оброка, а оброка с них собирают по 113 рублей 22 алтына 2 деньги.

На том же дворе амбары московских и разных городов гостей и торговых людей числом тринадцать. У гостиного двора на углу, подле лавок, амбар Московского немца Андрея Бука, и оброк с этих амбаров сбирают таможенные головы.

Русские монеты XIV-XVII вв.

Государев Немецкий гостиный двор имеет верхних и нижних восемьдесят шесть амбаров. На том же дворе тридцать амбаров немецких заморских гостей. На посаде дворов иноземцев: три голландских, два английских и два московских немцев. На посаде, ниже гостиных и немецких дворов, лавки Архангельского города жильцов и холмогорцев, а торгуют в них всякими товарами в корабельную пристань: лучших лавок восемь, средних двадцать девять, младших тридцать три лавки, — всего семьдесят лавок, а оброку с них 36 рублей 3 алтына 2 деньги. В 1623 году с тех лавок было оброку 29 рублей 6 алтын, 4 деньги и прибыли по новому письму 6 рублей 30 алтын.

У гостиных же дворов лавок: шесть полочных, пять мест харчевых, три места бочарочных, два места сапожных мастеров, и отдают те места с оброку, сбираемому таможенным головою.

У города на посаде кузниц 10, а оброку с них 2 рубля 5 алтын, а наперед того было 6 кузниц, а еще ранее 4 кузницы, и оброку платилось 1 рубль 8 алтын».

* * *

Было интересно сравнить собственное описание русских с рассказами иностранцев. Об этом городе писали многие, но самое четкое описание дал Олеарий:

«Город Архангельск является важным торговым городом, но, насколько мне известно, нигде не описан, так что я могу немногими словами рассказать о нем.

На картах, как и в атласе, город называется именем Святого Михаила Архангела, но русские называют его обыкновенно Архангельском. Он лежит далеко на севере на реке Двине, а именно том ее месте, где река разделяется, течет мимо острова Пудожемского и впадает в Белое море.

Город и гавань его не стары, так как раньше суда входили в левый рукав Двины у монастыря Святого Николая, отчего гавань и называлась гаванью Святого Николая. Но однако, от наносных песков это устье стало слишком мелким, а правый рукав глубже, то воспользовались правым рукавом и на нем построили город.

Как говорят, сам по себе город невелик, но он славится из-за многочисленных купцов и заморской торговли. Ежегодно приезжают сюда голландские, английские и гамбургские суда с различными товарами. В то же самое время собираются в путь купцы по всей стране, особенно немцы из Москвы, а зимою со своим товаром на санях они вновь возвращаются отсюда домой.

Соловецкий монастырь, старинная гравюра

Нынешний великий князь перенес сюда большую таможню; пошлины собирает воевода, живущий в местном кремле.

Недалеко от Архангельска в Белом море в особом заливе расположены три острова, лежащие близко друг к другу. Наибольший из них называется Соловка, другие — Анзер и Кузова. На Соловке-острове находится монастырь, в котором погребен русский святой. Великий князь, по указанию патриарха, в минувшем году велел его останки выкопать здесь и перевезти в Москву. Некоторые утверждают, будто предыдущие великие князья укрыли на этом острове — высоком, скалистом, крутом и трудно доступном — большие сокровища.

Что касается расположения этого города и въезда в него из моря, то я получил от доброго приятеля, не раз туда ездившего и хорошо знающего эту местность, рисунок, который я здесь сообщаю благосклонному читателю и любителям топографии».

«Добрый приятель» Олеария скорее всего прошел военную выучку. Барон знал, сколь полезны такие лазутчики и умел пользоваться их услугами.

Портовые артели и таможня

Как бы ни хорош был рисунок, его недостаточно, чтобы войти в порт. Ни одно иностранное судно не могло самостоятельно заходить в устье реки Двины, на котором стоял Архангельск, не зная фарватера. Во всех портах мира корабли к причалам проводили лоцманы. Двинско-архангельский фарватер вдобавок почти ежегодно изменялся после весеннего ледохода, когда намывались новые песчаные отмели. Сам фарватер от взморья до торговой пристани был извилистый и длинный. Приблизившись, корабль должен был вывешивать флажки или, если было темно и туманно, зажигать фонари, вызывая лоцмана. Иногда прибывающему купцу не хотелось платить за провод судна, так плата была высока. В бумагах Барон нашел расценки. За провод пустого судна лоцманы в разное время получали около двух рублей; за груженое, глубоко сидящее в воде — шесть. Купец ожидал больших барышей, и расходов на лоцмана хотелось избежать. Для этого было можно раньше времени сбросить балласт, который набирался на суда для их остойчивости в море, тем самым уменьшить осадку корабля и пытаться без посторонней помощи пройти по мелководью. Когда иностранных судов в архангельском порту стало много, этот сброшенный балласт стал потихоньку засорять устье, и местные власти были вынуждены начать нешуточную борьбу с теми, кто отказывался подчиняться общепринятым морским и портовым законам. Сделать это было несложно. Достаточно было попросту не поставить под разгрузку корабль, приблизившийся к пристани самостоятельно.

Разгрузить корабль было не так просто, как могло показаться купцу, впервые вошедшему в порт. Иные ожидали, что, поскольку они привезли заморские товары, русские ему будут настолько рады, что немедленно и задорого скупят все. Некоторые иностранцы не предвидели, что самостоятельно разгрузить корабль нельзя; об этом, как и об услугах лоцмана, надо договариваться, и цену назначали хозяева порта. Переноской товаров с корабля на берег и загрузкой корабля при его отплытии занимались дрягили, грузчики. Им следовало заплатить, а если купец привозил товар, с которым надо было обращаться особенно аккуратно, заплатить хорошо. Ожидаемая прибыль иностранного купца уменьшалась на глазах за счет накладных расходов, но лучше было бы не поскупиться и велеть дрягилям обшить сукном дорогой и хрупкий товар, чем рисковать его попортить.

Однако, читал Барон дальше, расходы на лоцмана и дрягилей оказывались ничтожными по сравнению с пошлинами. Секретари положили Барону на стол выписки из русских таможенных правил, в которых говорилось:

«Целовальники[67] должны смотреть и беречь всякими мерами накрепко, чтобы таможенная пошлина собиралась по правде с великим усердием. А товары бы всякие у приезжих немцев на кораблях и у всех осматривали и ценили сами по правде, сколько у кого будет товаров и чего стоят». Пошлин оказывалось множество: грузовая, посаженная, побережная, свальная, подъемная, дворовая, амбарная, мостовщинная и много-много других. Посаженная, например, исчислялась по 10 алтын с сажени, побережная — по 22 алтына с ладьи, грузовая — по 2 рубля и две гривны с тысячи пудов, и прочее.

Еще в этих бумагах говорилось:

«И буде приходят караваны с моря с воинскими кораблями в устье Двины-реки у Архангельского города, пошлины с них, торговых иноземцев, с торгов их в нашу казну взимать по торговому уставу золотыми ефимками[68]. А принимать золотые ефимки как в платеже пошлин, так и в покупке, в вес, потому что золотые ефимки бывают в весе не ровны».

Пошлину многим приезжим гостям платить не хотелось. Русские писали:

«Приехав, они, иноземцы, засунув сильным персонам подарок рублей в сто или двести, то за эти сто рублей они, иноземцы, сделают себе прибыли на полмиллиона».

Избежать нежеланных расходов на таможенные сборы можно было не только с помощью взяток, но попросту укрыв товар от целовальников. Часто это удавалось, но не всегда. Барон нашел в бумагах часто повторявшееся имя — таможенный голова Аверкий Кириллов. В конце лета 1668 года тот нашел у иностранного купца[69] припрятанные на судне драгоценности — жемчуг и алмазы, купленные им по случаю за бесценок с надеждой продать их по высокой цене. Купец, ожидавший от этой сделки большой прибыли и лишившийся ее, протестовал, утверждая, что корыстолюбивый русский вымещал-де на нем злобу за то, что не получил взятки. Трудно судить, подумал Барон. Но ему попалась еще пара жалоб иностранных купцов на того же Аверкия Кириллова, который якобы незаконно желал взять пошлину будто бы ни за что. Обстоятельства, касающиеся одного из этих купцов, к несчастью для него, стали известны доподлинно. Конфискованные Кирилловым драгоценности были найдены при свидетелях в бочках с краской, хотя им положено было храниться в крепко запертых ларцах. В таких же корабельных бочках русские нашли еще и фальшивое серебро, предназначенное для покупок на архангельской ярмарке. Из бумаг было не вполне ясно, тот ли самый это был купец или другой, но было более чем очевидно, что не мнимое неудовлетворенное корыстолюбие русского чиновника тут виною, а сребролюбие иностранного гостя.

* * *

Барон с головой зарылся в выписки из торговых книг и разрозненные письма голландских, немецких, английских купцов друг к другу. Кто-то жаловался, что с него артель грузчиков требовала непомерные деньги, а когда он попробовал торговаться, просто ушла, и ему пришлось простоять три недели без дела, пока он уступил; кто-то предупреждал друга, оставшегося дома и собиравшегося в Архангельск через пару месяцев, чтобы привез с собой больше иголок, — на них хороший спрос.

Оказывается, с мая месяца, когда русские реки освобождались ото льда, со всех сторон Московии к Архангельску съезжались русские купцы. Иностранные корабли собирались к июлю. Барон нашел цифры: в 1600 году — 21 корабль, в 1604 — 29, в 1618 — 43, в 1621 — 67, в 1658 — 80 кораблей и так далее. Из иностранцев было больше всего голландцев, затем шли английские, гамбургские, бременские, датские, шведские, французские купцы. Из-за того, что на морях было много пиратов, суда ходили караванами, в сопровождении хорошо вооруженных военных кораблей. Основная ярмарка продолжалась с середины лета до сентября.

Торговля оптом

Когда Барон взял реестры немецких товаров, проходивших через архангельский порт, у него полезли глаза на лоб. Кто-кто, а он, полномочный посол Священной Римской империи в Московском государстве, конечно, знал, насколько оживленную торговлю вела Русь с другими странами. Но что торговля была настолько оживленной, не представлял даже он. Он счел нужным особо пометить, что немецким русские часто называли все вообще, пришедшее в их страну с Запада, без различения на собственно немецкое, или датское, или шведское, или любое другое. Вот, к примеру, торговый реестр двадцатилетней давности.

* * *

Архангельский реестр немецких товаров, привезенных на 33 кораблях

В течение навигации 1671 года в Архангельский порт поступило из-за моря:

6846 золотников жемчуга;

133 маса[70] жемчуга в 7 коробочках;

4419 штук крупного жемчуга;

185 фунтов и 27 штук, и еще 4 ящика золотой и серебряной бахромы;

3931 фунт волоченого[71] золота и серебра;

5 пудов серебряной посуды;

64 перстня с сапфирными печатями;

5 штук бриллиантовых роз;

63 сапфирных камня и много фальшивых камней (искусственных);

32 куска серебряной объяри[72];

84 куска толстой шелковой объяри;

28 кусков толстого шелкового бархата;

342 куска цветного атласа;

204 штуки камки[73];

34 штуки брикс-атласа;

22 кипы и 587 половинок кармазинного сукна[74];

8 кип и 248 половинок полукармазинного сукна;

81 кипа и 64 половинки такого же английского;

9 кип и 22 половинки гамбургского сукна; 18 ящиков и 666 штук бумазеи и саржи;

4 штуки трипа[75];

8 кип и 13 бунтов[76] суконных обрезков и лоскутьев; 62 штуки постельных наволочек; 833 дюжины медных колокольчиков;

27 штук больших колоколов; 300 пар медных подсвечников; 13 728 свертков ножей;

2 штуки фальшивой бахромы; 37 кусков шелковых лент; 42 свертка и 41 короб медных струн; 150 фунтов мишуры; 7 штук больших медных фонарей; 100 бочек квасцов; 2 куска флера[77]; 1 ящик с лекарствами;

15 тонн улитковых головок и раковин, которыми унизывают хомуты и шлеи;

25 кип и 70 мешков хлопчатой бумаги; 25 стоп большой бумаги;

28 454 стопы простой бумаги;

6176 пуд и 5280 штук бразильского дерева; 265 бочек и 3 ящика индиго;

5 бочонков, 4 ящика и 6 связок медянки;

84 бочонка, 3 ящика и 8 коробов разных красок; 230 тонн белил;

267 кусков и 2 бочки слоновой кости; 57 бочонков английских оловянных блюд и тарелок;

131 дюжина оловянных стаканов;

15 бочонков олова в кружках;

18 ящиков олова в кружках;

516 кусков свинца;

4000 листов шумихи[78];

22 штуки больших зеркал;

14 штук сабель;

2 штуки шитых чепраков;

1 ящик с пистолетами;

10 250 штук немецких шляп;

42 штуки выделанных лосиных кож;

1184 штуки красного и желтого сафьяна;

64 пары шелковых чулок;

314 дюжин шерстяных чулок;

64 дюжины фляг и 170 бутылок;

25 пудов и 28 фунтов ртути;

4 бочки мышьяка

2 бочки купороса;

5 тюков, 1 связка, 30 бочек и 9 ящиков с разной мелочью и нюренбергским товаром;

491 дюжина очков;

5 бочек и 1 ящик с ножницами и ножами;

4860 дюжин игральных карт;

683 000 иголок; 154 000 булавок;

5 бочек и 66 мешков риса;

666 бочек деревянного масла;

2477 тонн сельдей;

162 связки перца;

4 бочонка, 3 ящика и 2 пуда шафрана;

3 бочки и 2 мешка кардамона;

11 бочек гвоздики;

1 бочка сухого имбиря;

11 бочек, 17 связок и 2 ящика миндаля; 14 бочек фиников;

18 ящиков и 2 бочонка сахарных заедок;

10 бочек конфет; 20 ящиков леденца;

47 бочек варенного в сахаре имбиря;

1 ящик сушеных слив;

2 бочки мускатного ореха; 943 бочки винных ягод».

* * *

Другой реестр оказался примерно таким же, как первый, иными словами, переполнен был не столько предметами для обыденной жизни, сколько предметами роскоши. Например:

«3 серебряные кружки;

2 дюжины штофов;

22 фунта серебряной посуды; 27 штук золотых и серебряных блях; 6 золотых уборов с каменьями; 9 золотых перстней с рубинами;

3 пары серег с драгоценными камнями; 200 штук крупного жемчуга;

3131 каточек венецианской и голландской витой золотой проволоки;

19 каточков голландской витой серебряной про волоки;

2 ящика тонко битого серебра и золота, навитого на маленькие вьюшки;

11 180 каточков, 6 пуд и 25 фунтов поддельной золотой и серебряной проволоки;

367 бочек длинного изюма; 200 коробов длинного изюма; 6 бочек и 4 связки аниса; 2 бота[79] мальвазира; 6 бочек мускателя;

2 бота аликантского;

5 ботов вейн де тинто[80];

1 бочка лимонного сока;

8 больших и 9 малых мешков хмеля;

8 бочек, 1 ящик и 14 фунтов всяких цветных бус; 110 пудов и 170 кусков кампешевого дерева[81];

55 мешков чернильных орешков;

1 ящик смолы змеиной крови;

5 бочонков и 15 пудов ртути; 23 бочонка яри медянки[82];

7 тонн, 1848 связок и 480 дюжин карт;

2 ящика с хрустальной посудою;

10 зеркал, 7 тонн, 556 ящиков, 330 коробок и 8 дюжин зеркального стекла;

6 тонн, 4 больших и несколько малых коробов с гейльбрунскими рюмками и кружками;

ящик свежих лимонов; 14 тонн соленых лимонов; 550 связок медных наперстков; 5 тонн и 1 ящик булавок;

29 дюжин и 90 штук ножниц; 25 кусков кроватных наволочек; 1 дюжина серебряных стаканов; 1 пуд и 1 ящик серебряных вещей;

4 дюжины серебряных стаканов; 1 с половиной дюжина серебряных чарок;

1 дюжина серебряных кружек; 1 серебряный кораблик, обделанный дорогими камнями;

1 золотой убор с рубинами и сапфирами;

5 пар золотых серег;

9 ящиков и 545 000 штук иголок;

197 дюжин шелковых пуговиц; 32 куска скатерного полотна;

2 ящика и 216 дюжин зеркальцев; 1 тонна ножниц;

3 тонны и 1005 коробов зеркального стекла; 8 бочонков белил для притирания;

5 тонн фиников;

18 бочек винных ягод;

920 000 иголок;

5 тонн разных бус».

* * *

Барон с громадным интересом начал читать реестры товаров, привозимых в разные годы в Архангельск, но в конце концов устал. Перечень товаров впечатлял. Становилось ясно, что москвитянам можно было продать все, что угодно, от самых дорогих серебряных карет до сушеных слив, которые они могли бы насушить сами. Понятно, что самое большое внимание иностранные купцы должны были уделять изучению спроса, чтобы ожидаемые ими прибыли не обманули их. Для этого купцы повсюду имели своих людей, которые постоянно доносили о состоянии дел в торговых предпочтениях. Барону попалось любопытное письмо от русских купцов своему царю:

«Иноземцы прорубили из нашего государства во все свои земли дыру, и теперь все наши государственные и промышленные дела ясно зрят. Дыра же сия есть почта. Что в ней Великому Государю прибыли, про то один Бог знает, а сколько гибели от той почты во всем царстве чинится, того и исчислить невозможно. Что в нашем государстве ни сделается, о том во все земли известия разносятся. Одни иноземцы от той почты богатятся, а русские люди нищают. Потому товары, идущие к продаже на Архангельской ярмарке, не могут быть свободно оцениваемы самим продавцом, а всегда ценятся покупателем, загодя знающим о количестве продаваемого товара. Сбыт его становится труден, будь он хорош или плох. А также иноземцы пишут и о своих товарах, в коих есть недостаток, а коих завезено с излишком. А наши бедные купцы приедут с городу с товаром, и приезжие иноземцы загодя цену всему товару знают, почем эти товары куплены и коих сколько есть. Торгуют эти товары иноземцы у русских купцов самою малою ценою».

Забавно, весьма забавно. Дата на этом купеческом письме не сохранилась, но Барону показалось, что оно было написано не очень давно. Конечно, не каждой жалобе купца на его бедствия следует верить. Многие иностранцы утверждали, что русские люди вообще, а купцы в особенности лживы. Герберштейн, например, писал:

«Они всегда клянутся с намерением провести и обмануть».

Однако Альберт Кампензе говорил совсем другое:

«Обмануть почитается у них ужасным, гнусным преступлением, а о клятвопреступлении и богохульстве вовсе не слышно».

Тут секретарь, увидев, что Барон взялся за письма, принес ему письмо совсем старое, помеченное 18-м числом марта месяца 1603 года:

«Государю моему Семену Захарьевичу, и государыне моей сестрице Авдотье Яковлевне, и племяннику моему Панюшке Семеновичу Дружинко Яков сын челом бьет. Будьте, государи мои, здоровы на многие лета. А если хотите спросить про меня, грешного, то как Бог дал, жив. Да говорил ты мне, как я у вас был, чтобы я купил в Москве ржи, и Авдотьиных денег за мною рубль. А рожь на Москве дорога нынче. А сказывают, что будет рожь по полуполтине по просухе. И ты, государь Семен Захарьевич, на меня в тех деньгах не кручинься до Великого Дня, конечно, я принесу тебе твой рубль к Великому Дню. И отпиши ты мне, Семен Захарьевич, о том обо всем о домашнем житии и о своем».

И здесь надо подумать, верить ли письму, решил Барон. Он знал, что Великий День — это у русских Пасха, Светлое Христово Воскресенье, и праздник этот бывает в разные годы в разное время, но всегда весной. Когда должна была быть Пасха восемьдесят с лишним лет назад, он не знал, хотя слышал, что каким-то способом это можно сосчитать. Но дело было не в этом. Этот Дружина Яковлевич, автор письма, может быть, и правда рожь для семьи зятя не купил по причине дороговизны и на самом деле решил дождаться выгодной цены. А, может быть, солгал в письме, на самом деле деньги давно пропил-прогулял, и надеялся, что сумеет возместить их каким-то образом. Теперь уже не узнать.

Секретарь подал Барону еще одно старое русское письмо, помеченное началом лета 1608 года, адресованное Яну Сапеге:

«Пишет тебе пану Яну Петру Павловичу вскормленик твой Тимошка Бьюгов, челом бьет. Писал ты, государь милостивый пане, ко мне, велел мне у английских немцев вино всякое добывать; но английские немцы в Ярославле по сию пору не бывали, ни с какими товарами; а товар у них, сказывают, весь на Вологде да на Холмогорах. А ныне на Вологде собрались все лучшие московские гости с великими товарами и с казною. И тут на Вологде казна великая, и соболи из Сибири, и лисицы и всякие футри[83]».

* * *

Насколько оживленной и значительной была на протяжении столетий торговля через русский северный морской порт, было видно из многих старых и новых писем купцов и дипломатов. В начале лета 1652 года во время войны между Англией и Голландией шведский посол доносил королеве Августе-Христине:

«В Архангельске при столкновении интересов Англии и Голландии в коммерческих делах видно сильное колебание. Это происходит в особенности от того, что назначенный сюда из Амстердама флот с оптовым товаром не прибыл. Правда, около семидесяти судов с зерном, пять гамбургских и четыре бременских корабля с ворванью и различным оптовым товаром сюда пришли. А также пришли два судна с икрой и юфтью и немного голландских кораблей, которые только на свой риск с немногими товарами пришли, и также от оптового товара разгружены, — и большею частью все, кроме двух-трех, теперь уже отплыли. Но вчера против всякого предположения прибыли еще два голландских корабля, которые извещают, что упомянутый флот с оптовым товаром из Тесселя, состоящий из двенадцати торговых и трех конвойных кораблей, возвратился назад, потому что военный флот адмирала Теомпса большею частью погиб из-за бури, и охранять торговые корабли было некому.

Многие купцы здесь составили себе об этом флоте с оптовым товаром ребяческое, постыдное представление, что они бежали, хотя сами были вооружены пушками и не видели даже врага.

Если бы эта война Англии с Голландией продолжалась бы несколько лет, или вообще англичане, желающие процветать впереди Голландии, сделали бы на морской порт Архангельска нападение, подчинив или уничтожив его, чтобы отомстить за нанесенные обиды.

Уже повсеместно среди русских купцов в Архангельске говорят, что если русские товары не могут быть вывозимы отсюда, через Белое море, то рынок сбыта для них должен быть найден в другом месте.

Время покажет, какой будет исход».

18-го июля 1652 года посол отправил королеве новое письмо:

«Я со всем усердием старался о моей поездке в Архангельск, чтобы привести там в исполнение отправку на кораблях купленные тысячу ластов хлеба и споспешествовать тому, что вообще Ваше королевское величество мне приказали. Но я испытывал препятствия то одни, то другие, так что я все-таки не мог так скоро достигнуть своей цели, как я сильно этого хотел бы и желал.

Хотя русские сначала тотчас приняли кредитив Вашего величества, но все-таки кажется, что один недоброжелатель потом сильно помешал этому, так как канцлер против своего первого решения ответил мне в Посольском приказе 9-го числа этого месяца, что хотя их Царское величество приняли кредитив, но еще не получено ответа, как поступить относительно пошлины. Но я ему сейчас же ответил, что я не могу поверить, чтобы их Царское величество стали требовать какую-то пошлину. Это канцлер принял во внимание и сказал, что доложит об этом их Царскому величеству. 10-го и 11-го числа этого месяца я энергично и ежедневно просил окончательного решения. Я указывал на то, что уже позднее время года, когда корабли прибыли в Архангельск, что другие купцы, которые грузят корабли зерном, уже давно уехали отсюда, и потому можно предвидеть, что из-за такого замедления произойдет немало убытка, как на хлебе, так и в издержках, не говоря уже о большой опасности, которой эти корабли подвергаются в море, так как другие корабли уже ушли с конвоем, так что они должны плыть одни, без конвоя. Но я не мог получить другого ответа, как тот, что еще нельзя было доложить об этом их царскому Величеству.

Я решился наконец сказать, что дело не терпит никакой отсрочки, и прошу поэтому, что, если я нескоро получу резолюцию о доставке зерна, то прошу вернуть мне обратно кредитив Вашего королевского величества. Это заставило их сказать мне через писаря, что их Царское величество соглашается, и что мне дадут грамоту к целовальникам, которые имеют в Архангельске хлеб на руках, и им строго приказано выдать мне или моему уполномоченному двадцать тысяч четвертей зерна и не взимать с них никакой пошлины.

15-го числа июля месяца я пришел в канцелярию и получил от Казенного двора упомянутую грамоту, поблагодарил канцлера, и уверил, что я об этом с большой похвалой сообщу Вашему королевскому величеству.

В тот же самый день я послал гонцом моего слугу с этой грамотой день и ночь ехать, и он мне обещал в девять дней отсюда через Вологду прибыть в Архангельск».

* * *

Ясно было, что Московия — перекресток множества торговых путей. Все, что прочел до сих пор Барон, относилось преимущественно к торговым связям между русскими и западными странами, и здесь иностранные купцы могли ожидать громадных прибылей. А если вспомнить о потоках товаров с Востока, то трудно было представить себе будущие богатства. Но изучение восточных дел Барон решил отложить на более позднее время. Сложно было сразу разобраться в пересекающихся посреди Московии запутанных нитях клубка торговых путей. Чего стоили, к примеру, донесения голландского посланника Конрада ван Кленка, про которого в русских посольских бумагах говорилось:

«Если голландский посол просит, чтобы голландцам разрешено было торговать с персиянами в Российском государстве и пропускать персиян через Россию в Голландскую землю, обещая от того Российскому государству в торгах многое процветание, то должно ему вместо цвета явить самый плод, и договор теперь же заключить, чтобы шелк-сырец, сколько его ни будет привезено из Персии, принимать у Архангельска из казны великого государя и у купецких людей по уговорной цене, против того, как у них, голландцев, и других иноземцев заключен договор насчет того шелка, что идет из Персии через Турцию. А если договора заключить голландский посол Кленк не захочет, то ясно, что никакой он прибыли Российскому государству не желает, только умышляет оставить в Российском государстве тех прибылей цвет, а плоды этих цветов хочет привлечь в свою землю».

Тут многое было непонятно: на каком основании русские думали, что голландцы желают их государству прибыли; почему голландцы ждали, что русские согласятся разрешить иностранцам действовать на их земле им же в убыток. В тот момент ни одна сторона не получила сполна того, к чему стремилась и чего ожидала.

Русские часто протестовали против торговых обычаев иностранных купцов. Секретари принесли Барону еще одну русскую выписку, а там было сказано:

«Раньше к нам приезжали из Палестин греческие власти, привозили с собою многоцелебные мощи и чудотворные иконы, а их братья, торговые греки, приезжали самые знатные люди и привозили с собою дорогие товары самые добрые. А теперь духовного чина никто не приезжает, начали приезжать греки самые незначительные и не для прямого торга, у которых объявятся товары, и те худые, вместо алмазов и других дорогих камней подделанные стекла; да из них же многие начали воровать, товары провозить тайно, а иные подделывают воровские кабалы[84], торгуют вином и табаком».

Барон рассудил, что перипетии торговых отношений для его нынешней задачи не так важны, как перипетии отношений между людьми. Поэтому ему захотелось вспомнить о похождениях в Московии одного из самых предприимчивых людей, которые когда-либо пересекали русские границы с запада на восток. Он много трудился, на многое надеялся, хлопотал об установлении новых и укреплении старых торговых связей, многого ожидал, но не много получил. Его история была выдающейся и необычной, но одновременно очень характерной для многих иностранцев, оказавшихся в Московском государстве, где, на их первый взгляд, можно было достичь многого малыми усилиями, но в действительности, порой большими усилиями достигалось только малое. Звали этого человека Джером Горсей. Он писал о себе, подражая, вероятно, Герберштейну:

«Хотя я плохой грамматик, но, имея некоторые познания в греческом, я, используя сходство языков, достиг за короткое время понимания и свободного использования их разговорной речи. Славянский язык — самый обильный и изящный язык в мире».

Царь и великий князь Иван IV Васильевич»,Титулярник», 1672 г.

Англичанин Горсей

Барон был в Москве через сто лет после Горсея. Но в Посольском приказе все еще помнили об этом незаурядном англичанине, несмотря на то что среди иностранцев, наводнивших Московию с середины XVI века, англичан было больше всего. Горсей провел в Русском государстве почти двадцать лет, с 1573 до 1591 года, постоянно разъезжая между двумя странами, пересекая с небывалой скоростью всю Европу из конца в конец. Горсей писал в своей книге, как ему удалось заручиться доверием русского государя Ивана Грозного: «Царь ожидал ответа на свои письма из Англии и сообщения от английского гонца Даниила Сильвестра, когда Богу стало угодно проявить свою волю. Сильвестр прибыл с письмами королевы к гавани Святого Николая в Архангельске, потом в Холмогоры, где он готовился и снаряжался к царской аудиенции. Портной принес ему новый желтый атласный жакет, или зипун, в верхнюю комнату на Английский двор, и едва портной успел спуститься вниз, как влетела шаровая молния и убила Сильвестра насмерть, проникнув по правой стороне тела внутрь его нового костюма и пронзив его до ворота. Царь был сильно поражен, узнав об этом, и сказал:

— Да будет воля Божия!

Однако разгневался и был расстроен: его враги — поляки, шведы и крымцы — с трех сторон напали на его страну, король Стефан Баторий угрожал ему, что скоро посетит его в городе Москве. Царь быстро приготовился, но недоставало пороха, свинца, селитры и серы, он не знал, откуда их получить, так как Нарва была закрыта, оставалась только Англия. Трудность заключалась в том, как доставить его письма королеве, ведь его владения были окружены и все проходы закрыты. Он послал за мной и сказал, что окажет мне честь, доверив значительное и секретное послание к ее величеству королеве Англии, ибо он слышал от верных людей, что я умею говорить по-русски, по-польски и по-голландски. Он задал мне много разных вопросов и был доволен моими быстрыми ответами. Он спросил меня, видел ли я его большие корабли у Вологды. Я сказал, что видел. Он спросил:

— Какой изменник тебе их показал?

— Слава их такова, — отвечал я, — что люди стекались посмотреть на них, и я с толпой пришел полюбоваться на их странные украшения и необыкновенные размеры.

— А что означают твои слова «странные украшения»?

— Я говорю о тех скульптурах львов, драконов, орлов, слонов и единорогов, которые так искусно сделаны, богато украшены золотом, серебром и диковинными цветами и прочим.

— Хитрый малый, хвалит искусство своих же соотечественников, — сказал царь стоявшему рядом своему любимцу. — Все правильно, ты, кажется, успел хорошо рассмотреть их; сколько их?

— Ваше величество, я видел около двадцати.

— Скоро увидишь их сорок, не хуже, чем те. Я доволен тобой. Ты можешь рассказать об этом в чужих краях. Но ты изумился бы еще больше, узнав, какие бесценные сокровища украшают их внутри. Говорят, королева, моя сестра, имеет лучший флот в мире?

— Это так, ваше величество.

— Какова разница с моим?

— Ее корабли обладают силой и мощью, с которой они пробиваются через великий океан и бурные моря.

— Как они устроены?

— Искусно, у них острый киль, они не плоскодонные, и их обшивка настолько толста, что ее невозможно пробить пушечным выстрелом.

Я имел смелость и набрался духу дать царю длинное описание кораблей ее величества, потому что он часто кивал мне головой. Я описывал пушки и такелаж, и порядок ежедневных богослужений, и какие на кораблях продукты.

— Сколько же у королевы таких кораблей, как ты описал?

— Сорок, ваше величество.

— Это хороший флот. Он может доставить к союзнику сорок тысяч воинов.

Царь велел мне ежедневно быть наготове, пока будет сделано все необходимое к моему отъезду.

Я подарил ему искусно сделанный кораблик, оснащенный всеми развернутыми парусами и всеми положенными снастями.

Когда письма царя были готовы, он сам и его главный государственный секретарь Савелий Фролов спрятали их в тайном дне деревянной фляги, стоившей не более трех пенсов, полной водки, подвесили ее под гриву моей лошади, меня снабдили золотыми дукатами, зашитыми в мое самое старое платье. Царь сказал мне:

— Я не сообщу тебе секретные сведения, потому что ты будешь проходить через страны, воюющие с нами. Если ты попадешь в руки врагов, они могут заставить тебя выдать тайну. А то, чего ты не знаешь, ты не выдашь. То, что нужно передать королеве, моей любезной сестре, содержится во фляге. Теперь и всегда оставайся верным и честным, а моей наградой будет тебе добро и почет.

Я пал ниц, поклонился в ноги, на душе у меня было беспокойно — предстояли неизбежные опасности и беды.

Прибыв, после многих опасных событий и преодолев много препятствий, в Англию, я открыл мою флягу с водкой, вынул и надушил хорошими духами, как мог, письма и наставления царя, однако королева почувствовала запах водки, когда я их вручал. Пришлось раскрыть причину этого, к удовольствию ее величества.

Я был удостоен нескольких приемов, а также у лорда-казначея и главного государственного секретаря. А также Московская компания устроила мне хороший прием и дарила мне подарки».

Борис Годунов рассматривает карту, по которой учится его сын. Н. Некрасов

* * *

Это были годы, вспомнил Барон, когда, к неудовольствию других стран, британская Московская компания английских купцов процветала, неуклонно стараясь забрать исключительно в собственные руки всю торговлю русских. Компания держала в Москве постоянных агентов, среди которых был и Горсей. Он de jure занимал одну из младших должностей, числясь «слугой», но de facto быстро стал видным и значительным лицом. Ему покровительствовала сама королева Англии, к нему хорошо относились поочередно Иван Грозный и Борис Годунов. У него были все основания ожидать несметных богатств и почестей для компании и для себя. Горсей писал далее:

«Ее величество королева подарила мне свой портрет и удостоила по целовать руку. Я отбыл в сопровождении тринадцати кораблей. Прибыв успешно в бухту Святого Николая, я отправился на почтовых к царю в Александровскую слободу, где представил ему письма королевы. Царь похвалил мою быстроту и обещал великую милость.

Царь Федор Иоанно6ич

Если я буду подробно описывать свои дела на благо Англии и царя, это займет слишком продолжительное время. Я много ездил к русскому царю по поручению моей королевы. Я выехал в Москву к царю Федору Иоанновичу, хорошо снаряженный, с девятью добрыми купеческими кораблями. Я достал и раздобыл львов, быков, собак, золоченые алебастры, пистоли, самопалы, оружие, вина, запас дорогих лекарств, клавикорды и органные трубы, музыкантов, алые ткани, нити жемчуга, искусно сделанные блюда и многие другие ценности. Когда я прибыл к царю и меня спрашивали о подарках, я отвечал, что они таковы, что требуют для перевозки больше времени и людей, чем обычно. Я помнил про себя, но молчал, что надо было постараться восстановить те торговые привилегии нашим купцам, которые были при предыдущем правлении, и которые сейчас наши недоброжелатели хотели у нас отнять.

Когда мои подарки благополучно прибыли в Москву, я ожидал в приемной, пока царь и царица наблюдали из окна дворца, как их доставляли. Первым шел прекрасный белый бык, весь в природных черных пятнах. У него были золоченые рога и ошейник из зеленого бархата, украшенный красным шнурком. Его заставили встать на колени перед царем, потом он встал, свирепо оглядываясь по сторонам. Двенадцать псарей провели двенадцать огромных бульдогов, украшенных бантами, ошейниками и проч. Затем привезли двух львов в клетках, поставленных на сани, при них был маленький татарский мальчик с прутом в руке; его одного они боялись.

Мои подарки очень понравились. Особая опись подарков была мною передана вместе с письмами. Когда я был отпущен и доставлен домой, за мной несли мне обед от царя: сто пятьдесят мясных блюд всех сортов, разные напитки, хлеб и пряности. Все это несли через улицу в мой дом сто пятьдесят дворян. Я подарил главному из них платье алого сукна, и всех развлекал и веселил, и всем дал награду. Правитель Борис Федорович и его сестра-царица провели целый день в пересмотре драгоценностей, белого и алого бархата и других изумительных и дорогих вещей.

Я не тратил времени даром и испросил для нашей Компании купцов освобождения всех ее контор — в Москве, Ярославле, Вологде, Холмогорах и бухте Святого Николая — от высоких пошлин, а также освобождения от уплаты тысячи рублей по случаю строительства новой большой стены вокруг Кремля, за которою все другие купцы обязаны были платить. Я добился у царя привилегии для Компании вести торг и обмен во всех его землях по реке Волге и Каспийскому морю, в Персии, без пошлин и налогов. Я добился и получил от царя, за его печатью, свободное право для купцов Английской компании торговать и обменивать товары во всех его владениях без пошлин и налогов на их товары, как ввозимые, так и вывозимые, со всеми выгодами и удобствами, какие я только мог сам придумать и написать. Никогда ни один из посланников не мог получить ничего подобного.

Когда я уезжал с письмами и наказами от царя к королеве, мой багаж везли на сорока ямских лошадях. Это были богатые подарки королеве от царя и особенно от Бориса Федоровича. Мне самому было послано необыкновенно редкое платье из ткани, затканной и вышитой серебром, из Персии, сшитое без швов и стоившее так дорого, что я не смог бы даже оценить его; красивый вышитый шатер; сорок прекрасных соболей; множество отборных соколов с людьми для их доставки. Я не могу сейчас все перечислить.

Когда я прибыл в Архангельск, меня встретил дворянин с наказом от царя и Бориса Федоровича об их милостях. Мне пожаловано было на дорогу:

70 живых овец, 20 живых быков и волов, 600 кур, 40 окороков, 2 дойные коровы, 2 козы, 40 галлонов водки, 100 галлонов меда, 200 галлонов пива, 100 караваев белого хлеба, 600 бушелей муки, 2 тысячи яиц и запас чеснока и лука. Некоторое время я провел, развлекаясь среди английских купцов и приказчиков нашей Компании. Мы забавлялись игрой, пляшущими медведями, дудками, барабанами и трубами; я праздновал вместе с ними, разделяя поровну доставшуюся мне провизию.

Наконец я прибыл к ее величеству королеве и предъявил при аудиенции письма царя в знак его братской любви к ее величеству, скрепленные печатью с золотым орлом, раскинувшим крылья. Несколько недель спустя, когда письма и привилегии были переведены королеве, она сказала:

— Действительно, лорды, это королевский подарок от Московского царя, и наши купцы этого не стоят.

Она приказала мне встать на колено рядом с нею и разглядывала начертания букв в грамотах, находя сходство с греческими, спрашивала, какое значение имеют те или иные знаки, потом сказала:

— Я могла бы быстро выучить этот язык.

Она просила лорда Эссекса выучить этот известный и самый богатый в мире язык. Он, занимаясь этим, получил много удовольствия и восхищался им, уделяя этим занятиям больше времени и труда, чем он предполагал вначале.

Когда королева спросила о подарках, они были выставлены в галерее. Она приказала некоторым остаться, а другим велела уйти, так как боялась, что они будут просить чего-нибудь. Я показывал, а королева дотрагивалась своей рукой до каждого свертка. Там было четыре куска персидской золотой парчи и два куска серебряной; большая белая мантия из штофа, на которой было выткано солнце, его золотые лучи были вышиты самыми блестящими нитями; золотые и серебряные шелка были гладко уложены, чтобы лучше было видно их красоту. Еще был прекрасный большой турецкий ковер; четыре богатых связки черных соболей; шесть больших белых с пятнами рысьих шкур; две белые шубы из горностая. Королева даже вспотела, устав перебирать золотые ткани и особенно соболей и меха. Королева смотрела в окно на двух белых кречетов, свору собак, ловчих соколов и на двух ястребов. Ее величество указала в окно и сказала, что это действительно редкий и настоящий царский подарок и поблагодарила меня.

Но позже между купцами возникли разногласия, и я заметил, что некоторые действовали втихомолку таким образом, чтобы использовать привилегии к своему личному интересу и выгоде в ущерб общему благу. Их несогласие и плохое ведение дел как дома, так и за рубежом послужили препятствием к извлечению выгоды из столь больших привилегий».

* * *

Все казалось прекрасно в судьбе бескорыстного труженика на благо Англии Джерома Горсея, если бы не существовало писем о нем других англичан. У Барона были эти письма. В одном из них содержалась жалоба Русской компании лорду Берли, Казначею Англии:

«Нижайше уведомляем, достопочтенный лорд, мы, покорные просители, Компания купцов, торгующих в России, что при пожаловании нам недавно Императором русским по просьбе ее Величества новых во всех владениях Императора привилегий, привезенных сюда недавно неким Джеромом Горсеем вместе с письмами ее Величеству Императора и лорда Бориса Федоровича Годунова, этот Джером Горсей явился не только главный виновник и источник всех бед и недовольств, обрушившихся на Компанию, но также, ведя неверно дела, остался должен Компании большую сумму денег, и теперь тайно уехал из пределов государства. Как и должно было ожидать, он отправился в Россию, где, без сомнения, он пустит в ход все средства, чтобы расстроить дела торговли и Компании. Приняв это во внимание и во избежание поводов, которые им и его единомышленниками могут быть придуманы, чтобы помешать возобновляемому союзу между ее Величеством и упомянутым Императором, или нарушить торговлю, не угодно ли будет досточтимому лорду от имени Компании передать королеве, чтобы она приняла против этого меры, и чтобы ответы на те благодарственные письма были быстрее отосланы к Императору с принятием его любви и дружбы к ее подданным вместе с известием о том, как упомянутый Джером Горсей уехал, пренебрегая волей ее Величества. Податели сего будут впредь молить Бога о продолжении Вашей жизни, достопочтенный лорд.

Датировано: год 1588».

* * *

У Барона была даже выписка из письма королевы Елизаветы русскому царю:

«Когда Джером Горсей был послан от императора России к ее Величеству с любезным и милостивым письмом о любви и дружбе, пожеланиями и памятными подарками и привилегиями для торговли за большой его Величества печатью, то предъявил в ее собственные руки указанные письма и привилегии в своем переводе, который она читала и внимательно рассматривала и была рада найти столь достойное и братское расположение в его Величестве к ее Величеству и ее людям. Ее Величеству было угодно также уведомить, что она высоко оценила услуги упомянутого Джерома Горсея и приказала, чтобы его почтили выше его должности и звания. Но впоследствии королеве была подана на него жалоба, по которой она велела призвать его для ответа. И действительно, были там затронуты дела о больших денежных суммах, требовавшие разбирательства между ее купцами и им. Видимо, он считал себя затронутым так близко, что уехал из государства, не предупредив никого, даже из частных лиц, о своем отъезде и о том, куда он едет.

И поскольку думают, что он отправился в Россию, ее Величество считает нужным предупредить царя, чтобы ни его приезд не повредил купцам, ни его заем, который он сделал и о котором он хлопочет, не переходил бы на Компанию иначе, чем в делах ей на пользу.

И наконец, чтобы он не повредил заключаемому новому союзу и договору и Компании путем помещения своего имени в привилегии, не соблаговолит ли его Величество отправить его назад следующим кораблем, чтобы положить конец всем спорам с купцами. Это дает возможность ее Величеству рассмотреть жалобы и все дело, в котором его обвиняют».

* * *

Среди английских бумаг на столе у Барона находился документ, озаглавленный:

«Рассказ, столь сокращенный, сколько можно, чтобы изложить правильно все о бедах и беспокойствах, которые были причинены Компании московских купцов в последние четыре года происками и действиями Джерома Горсея, последнего слуги Компании, по слухам теперь убежавшего в Россию, как опасаются, для продолжения дальнейших действий, опасных для подданных ее величества, вред от которых может быть устранен достойными предваряющими мерами.

1. Вред и злоупотребления, нанесенные статусу Московской Компании купцов ее агентами, управляющими и слугами, служившими в России и искавшими своих собственных выгод в ущерб общему делу, продолжались последние четыре года и заставили Компанию сделать новые распоряжения для устранения этих неполадок.

2. Для должного исполнения этого Компания посылает в Россию Роберта Пикока, умелого купца, назначая его агентом, а Джона Чапеля, человека, знакомого и со страной и с языком, — его ассистентом. Эти двое, прибыв к бухте Святого Николая, расстались, согласившись, что один из них будет жить в Москве, а другой — в Казани, на расстоянии 500 миль.

3. Джером Горсей, вначале слуга Компании, был оставлен в Москве, а все товары Компании были сданы под его ответственность, в то время как прежний агент, Вильям Трамбол, отправился к бухте Святого Николая встречать Роберта Пикока и Джона Чапеля; по прибытии Роберта Пикока все товары, оставленные в Москве, должны были быть предъявлены вместе с отчетом всего сделанного Горсеем, так как эти товары были в его ведении.

4. Джером Горсей пытается обмануть агента фальшивым инвентарным списком. Он составил инвентарный список всего оставшегося непроданным в Москве, включив в него товары, фактически проданные им по завышенной цене. Он полагал, что инвентарь будет принят без проверки вещей, но Роберт Пикок отказал в этом. Его цель была открыта, а товаров не было в наличии, он принял обвинение лишь по части недостающего, оставив своему доверенному товарищу остальное.

5. Он дает отчет в большой сумме долга Компании разных лиц, но должников не обнаруживается. Поставленный перед необходимостью дать отчет о проделанном им и оставленном на его попечение в отсутствие прежнего агента, он предъявил счет о долгах разных лиц, называя их честными людьми, способными все уплатить в назначенный день, тогда как на деле таковых не было. Их имена были вымышлены. Вся сумма долга исчислялась в 2186 рублей 180 денег.

6. Когда обман раскрыт, Горсей берет долг на себя.

7. Агент сказал ему, что известит Компанию о его поступке. Чтобы помешать этому, упомянутый Джером Горсей добился, чтобы агент не получил разрешения ехать по суше с письмами; это дело устроил так, что агент, хлопотавший о разрешении, каждый раз получал отсрочку, пока не прошло время, удобное для поездки по суше.

8. Агент, упомянутый Роббер Пикок, узнав, что один польский купец отправляется по суше из Москвы, послал некоего Джона Горнби, слугу Компании, перехватить купца и вручить ему два пакета об одном и том же, чтобы один пакет отправить в Гданьск, другой в Мемель, а оттуда в Англию.

9. Горсей и его соратник Антоний Марш убедили Боярскую думу, что агент написал письма, содержавшие измену против государства. Письма были перехвачены и отданы Горсею и Маршу. Агент заключен под стражу в доме Компании, а Горнби в тюрьме.

10. Переводы писем показали, что в них нет другого содержания, кроме торговых дел. Лорд Борис Годунов по этому поводу сказал:

— Эти люди все ссорятся между собой. Так! Я по ложу конец этим сварам завтра же.

Тем не менее, хотя все было ясно, предположили, что Горнби имел какое-нибудь изменническое сообщение устно, и, чтобы узнать от него правду, его стали пытать: повесили за руки, связанные сзади, с гирями на ногах и дали 24 удара проволочным кнутом, чтобы признался.

11. Передававшего письма кладут жарить на огонь. Но хотя ему не в чем было признаться, ибо донос был ложный, его все-таки положили на огонь. Присутствовавший лорд Борис Федорович, обнаруживший невиновность, закричал палачам:

— Снимите и отошлите его!

Он вновь был помещен в темницу, где оставался восемь недель.

12. Лорд Борис Федорович сказал Джону Горнби, который был на пытке, что он может благодарить своих собственных соотечественников. Джона Горнби вместе с другим англичанином, переводчиком, после всего привели к досточтимому Борису Федоровичу, где Джон упал к его ногам, благодаря за великодушие и сохранение жизни. На что Борис Федорович, гладя его по голове, сказал следующее:

— Ты можешь благодарить своих собственных соотечественников за наказание.

13. Джером Горсей добился заключения Джона Чапеля, помощника агента, которого содержали в тюрьме в течение полутора лет. Перед этим он клялся отомстить Чапелю, и, воспользовавшись удобным случаем, составил копию письма, найденного в пакете писем агента. Письмо это было написано одним из слуг Компании своему товарищу в Казань, в нем он извещает, что Компания посылает Джона Чапеля как шпиона, то есть надсмотрщика, над ними.

Срок заключения Джона Чапеля увеличен по причине неверного перевода письма. Это письмо, как и другие, бывшие в пакете, было переведено ими, и само слово «шпион» употреблено не в том смысле, как думал писавший. Из этого вывели, что Джон Чапель был шпионом в стране, вследствие чего его и заключили в тюрьму, а порученные ему товары стоимостью в 4500 рублей были захвачены в царскую казну, из которых поныне только 1000 рублей возвращена.

15. После беспокойств Компании царь написал грамоту королеве, содержавшую различные жалобы на Роберта Пикока и Джона Чапеля, одобряя при этом поведение Джерома Горсея. В своей грамоте царь выразил желание, чтобы ответ был послан опять с Джеромом Горсеем. Этот пункт был, по-видимому, вставлен, чтобы защитить Горсея, так как лорд Борис Федорович до отъезда Горсея с письмами спросил его, как он решается ехать в свою страну.

16. Ее величеству угодно послать обратно Горсея с письмами к царю и пожаловать ему звание своего слуги. В них она принимает на себя самое милостивое посредничество и, желая смягчить неудовольствие царя против ее подданных, просит его даровать им те же самые торговые привилегии, которые покойный отец его, по ее просьбе, дал английским купцам. Для того чтобы Горсей мог успешнее действовать в пользу Компании и исходатайствовать то, что заключалось в письмах королевы, ее Величество соизволила назвать его своим слугой.

17. Горсей безрассудно и нагло злоупотребил оказанной ему милостью. Извратив смысл патентных королевских писем, будто бы дававших ему дальнейшую власть, взял на себя смелость отставить агента Роберта Пикока, отправив его домой сухим путем, и назначил другого на его место. При этом он подписывался резидентом, присвоив себе это звание, и объявил Боярской думе, будто он присяжный королевы, телохранитель ее особы и послан ею управлять Компанией.

18. Одержимый гордостью и честолюбием, он написал письмо Компании, указывая, в каком положении нашел ее дела в свой последний приезд в Россию, и употребил следующее выражение: «Корни дерев были выворочены, сердца людей ожесточены друг против друга, торговля в таком упадке, что понадобилось много труда восстановить ее». (Тогда как, наоборот, наши агенты писали нам, что все дела были в полном порядке.) Далее он писал, что ему много стоило хлопот, чтобы добиться освобождения Джона Чапеля, не приписывая тут ничего ее величеству, хотя это был один из главных пунктов в письме ее величества. Вдобавок он требовал от Компании ответа, какое место назначит она ему у себя: резидента, депутата или агента? И как велико будет его жалованье?

19. Горсей хотел обмануть агента на 2500 рублей. Для этого он занял именем Компании у царской казны 4000 рублей и приказал дьякам изготовить вексель на эту сумму, говоря, что от имени Компании придет агент и подпишет его. Это заемное письмо было написано русским языком и буквами, которые агент плохо знал. Затем он объявил агенту Роберту Пикоку, что достал из царской казны 1500 рублей для Компании, и что если означенный агент отправится туда и подпишет заемное письмо, то деньги будут принесены к нему на дом. На это агент согласился; но один из его друзей уведомил его частным образом о проделке и обмане, и Пикок отказался подписать заемное письмо.

20. Упомянутый агент Роберт Пикок, узнав впоследствии, что Горсей получил из казны 4000 рублей на кредит Компании, должен был вытребовать их назад с большими хлопотами, не иначе как под угрозой явиться в казначейство и объявить, что ничего не получал. Тогда Джером Горсей испугался этого и отдал деньги.

21. Горсей отомстил Компании. Он устроил, что кладовые Компании были опечатаны за долг царю на сумму 4000 рублей. Отправляясь из Москвы в Англию, он написал письмо Борису Федоровичу о том, чтобы захватить имущество Компании в обеспечение долга царю. Кладовые были опечатаны к упадку кредита Компании, и длилось это до тех пор, пока доктор Якоб не исходатайствовал освобождения наших имуществ.

22. Горсей приписывает себе большую часть хвалы за добро, оказанное Компании доставлением новых милостивых привилегий. Он даже не удержался приписать себе эту важную для общественного благосостояния услугу, которую, по его словам, не мог оказать ни один посланник, бывший когда-либо в этих странах. Но привилегии вовсе не содержат таких больших преимуществ, как те, что были дарованы покойным царем в то время, когда мистер Рандольф был посланником России; и тем более нельзя приписать особенных заслуг в этом деле Джерому Горсею, бывшему просителем и ходатаем при Борисе Федоровиче, который сам сказал, что делает это только из расположения к королеве и сделал бы то же самое для всякого другого посланного ее Величества.

23. Горсей — виновник заключения Ричарда Силь-ка, его жены и детей и понесенной ими потери в 1000 рублей, так как Горсей устроил заключение в тюрьму этого англичанина, Ричарда Силька, его жены и детей, причем Сильк должен был заплатить царю 1000 рублей, что было подстроено Горсеем в отмщение за совет Силька Роберту Пикоку искать поддержки против Горсея в ком-нибудь из Боярской думы и держать себя осторожнее относительно лукавств и проделок Джерома Горсея.

24. Его боятся все англичане в России как общего доносчика. Он стал виною заключения многих в тюрьму, из-за чего люди нашей нации считают его общим доносчиком, и никто не хочет жить при нем добровольно, потому что он вместе с тем очень опасен и злобен в мести, если имеет на кого-нибудь неудовольствие.

Не следует ни в коем случае допускать Горсея вернуться в Россию; необходимо, чтобы ее Величество избрала надежного джентльмена и послала бы его туда восстановить добрые отношения и торговлю».

* * *

В своих ответных письмах Джером Горсей писал:

«Я торжественно заявляю перед Богом, что все мои заботы направлены ко всемерному и честному выполнению своего долга, без всяких стремлений к частным делам, что можно доказать и обнаружить вопреки подозрениям кого бы то ни было. Я делал все, что мог, хотя на мои неумелые старания могут косо взглянуть люди, дурно расположенные, если таковые есть в Компании».

Кончилась вся суета Горсея грамотой от русского царя к королеве:

«А Еремей[85] не ведомо для каких причин тайно из вашего государства выехал, и вы приказали послу своему в Английскую землю его прислать. И мы того Еремея с послом твоим, с Елизаром[86], к тебе послали.

А Еремей за свое воровство жив быть недостоин, так как меж нас, великих государей, и меж тебя смуты делал. И вперед бы такие воры с гостями твоими в наше государство не ездили, чтобы от таких воровских смут меж нас порухи бы не было».

«Напрасно он суетится»[87], — давно сказано было в 38-м Псалме. Барон вздохнул: ожидал Горсей в Московии многого, а получил в конце концов меньше, чем — кто знает! — имел бы, если бы вел дела честно, без притворства, вероломства и зависти.

Смотрите, чтобы кто не увлек вас.

Глава 6

После аудиенции, когда послы формально представились московскому государю, вручили ему верительные грамоты и изложили — устно и письменно — цель посольства, для приезжих иностранцев наступало новое ожидание. Впереди были новые аудиенции: явные, то есть открытые, на которых присутствовала большая толпа придворных, множество писцов, порой зарубежные гости; и тайные, или закрытые, совещания с узким кругом доверенных лиц русского правителя, куда, кроме строго подобранных переводчиков, никто не допускался. Впереди были встречи с высокомерными боярами и умудренными дьяками из разных приказов, с которыми следовало обсуждать вопросы, соответствующие делу, за которое отвечал каждый из них, будь то дела торговые, таможенные или военные. Впереди были встречи с земляками, жившими в Москве: купцами, дельцами, медиками, военными, лазутчиками и ремесленниками.

Библия с изображением плана Москвы

Дипломатам предстояло тщательно обдумать, выполнима ли посольская миссия и если да, то как лучше поступить в ожидании монаршего решения, как в приватных встречах с русскими заручиться поддержкой нужных людей. Эту поддержку можно было, при удаче, получить от одного из маститых ближних советников государя, если бы удалось с кем-то из них сблизиться. Могло оказаться полезным и доверчивое любопытство к иноземцам одного из тех юных дворян, кого пока использовали только для мелких посылок или для открывания дверей перед послами. Однако, если кто из молодых членов иностранного посольства завяжет с таким же молодым русским придворным дружеские отношения, как знать, и это может пригодиться. Барон хорошо помнил, что у приезжих иностранцев оставалось и много свободного времени, которое можно было проводить по-разному, поскольку членам иностранных посольств теперь разрешалось ходить по городу, куда они хотят, и встречаться, с кем пожелают.

* * *

Якоб Рейтенфельс писал:

«Тотчас же после первого приема послам и их слугам дозволяется, однако в сопровождении военной стражи, походить по городу, разрешается также и посторонним приходить к ним, объявив предварительно страже свое имя и причину прихода. В числе таковых весьма часто посещают приезжих знатные, подученные лица и, беседуя о разных обстоятельствах русских, представляют все в превосходном виде и сообщают все, что угодно, кроме истины. Поэтому большинство из побывавших в России привозят с собой поверхностные сведения и общераспространенные басни об этом государстве, так как в тайны московские им не удается проникнуть вполне удовлетворительно никоими, даже окольными, путями».

Но Олеарий, к примеру, утверждал совсем другое: «1634 год. 20-го августа наши приставы опять пришли к нам и сообщили:

— Его царское величество жалует нас: дозволяет выходить. Город нам открыт. Буде угодно ехать верхом, нам будут доставлены лошади. Разрешено также шведским послам и их людям приходить к нам, а нам к ним.

Это было большое чудо: ведь у московитов раньше существовал обычай, что никто ни из послов, ни из людей их, пока они находились в Москве, не смел выходить один. Даже если им приходилось справлять что-либо нужное вне дома, то и тогда стрелец должен был сопровождать их. Нам же из особого благорасположения, как и шведам, дана была эта свобода выходить без сопровождения стрельцов.

Когда русские услыхали, что наши господа охотно посетили бы шведских господ послов, то, на третий день после этого, пришли к нам приставы и привели шесть лошадей его царского величества и проводили наших послов к господам шведам. После этого мы зачастую сходились, не встречая ни малейшего противоречия со стороны русских.

У ворот нашего двора, правда, находился десятник или капрал с девятью стрельцами, но как только мы побывали на первой публичной аудиенции или, как они говорят, увидели ясные очи его царского величества, нам при уходе и приходе, приглашении и посещении гостей стала предоставляться полная или даже еще большая свобода, безо всякого со стороны русских противодействия».

Были среди членов посольства и такие, как молодой Николаас Витсен, не раз признававшийся в том, что проникал всюду, куда хотел, иногда переодеваясь в купеческую одежду, а иногда и этого не делая, а просто придавая себе деловитый вид человека, который не сомневается в своем праве идти туда, куда идет:

«Уловкой оставив стрельцов, которые охраняли наше жилище, и просто одетый, я направился ко дворцу, чтобы его хорошо осмотреть; я пробрался почти во все их приказы. В Дворцовом приказе было около трехсот писцов, они сидят в маленьких комнатках по четыре-шесть человек в каждой и пишут на свитках, лежащих на коленях. Я осмотрел и кухню, и весь двор, и помещение царя и царицы. Прошел весь дворец неузнанным, иначе ни в Кремль, ни во дворец нас не пускали».

Москва изнутри

Рейтенфельс сетовал, что трудно проникнуть в тайны московские. В действительности, — было бы желание, — это было не слишком сложно, и многим это удавалось. Барон прекрасно знал, что, выказывая хозяевам истинную заинтересованность и доброжелательство, можно многое узнать. Например, Ганс Айрман, который, не в пример Рейтенфельсу, прожившему в Москве несколько лет, провел в городе всего несколько зимних месяцев, успел увидеть своими глазами столько, сколько не каждому оказывалось под силу:

«Величина Москвы достигает четырех немецких миль и нигде не видно этого предела: он все более удлиняется и расширяется; тем более, что в любой день можно купить целые дома, которые крестьяне продают с саней зимой на площадях совершенно заготовленными в разобранном виде. Все бревна помечены так, что их можно легко и быстро собрать в дом. Часто в городе происходят большие повреждения от огня, поэтому курение табаку публично запрещено под большим штрафом, ибо вследствие этого курения по вине неосторожных людей возникали из их лачуг неописуемые беды и погорело ценное добро.

Ремесленный квартал в западноевропейском городе, XV-XVI вв.

Город и строения все одинаково возведены из дерева, обычно дома стоят рядом длинной вереницей по тридцать, сорок или часто меньше или больше; позади этих снова столько же, так что их дворы на задворках соприкасаются, а промежду их домов не ставят, и таким образом обстраивают со всех четырех сторон. Такая большая группа домов, так или иначе возведенная вышеуказанным образом, определяет различную длину и ширину улиц. И эта форма строго соблюдается во всем городе Москве. Там не найти ни одного дома, расположенного обособленно, или хотя бы трех-четырех, стоящих сомкнуто, как это бывает у нас, мимо которых проходила бы малая улочка или переулок; напротив, все выстроено по вышеописанной манере.

Тут можно ехать три или больше мили среди непрерывных рядов домов. Далее видны укрепления и ряды сплошных лавок, в которых различные нации торгуют своими товарами. Здесь много персиян, татар, киргизов, турок, поляков и других иноземцев из соседних и подвластных московитам земель, которые частью поселились здесь под защитой царя, частью проживают только ради торговли. Далее, вроде особого городка, расположен Немецкий или Шведский двор, в котором можно встретить людей из самых разных наций, в качестве соседей москвитян: лифляндцев, шведов, финляндцев, голландцев, англичан, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, а также немцев из Гамбурга и Любека, Дании и так далее, и всяких иных, спускающихся сюда из Архангельска.

Эти нации, как бы они не именовались, все имеют свои особые лавки, открытые ежедневно. Там видны чудеса за чудесами, так что по непривычке к их странным обычаям или национальной внешности часто более обращаешь внимание на их персоны, нежели на их чудесные товары.

Покупателю, когда он захочет что-нибудь купить, а не только смотреть, легко определить, чем каждый торгует по обычаям своей страны. Если кому захочется что-то приобрести, тот во всякое время найдет в этом месте торгующих народов переводчика или, как говорят, толмача, который быстро сумеет навязать свои услуги — и недаром. Многие говорят по-шведски, по-польски, по-фински; многие — по-нижне-германски, из которых многие умеют объясняться с этими сильно отдаленными нациями; по-немецки понимают немногие, и приходится объяснять им свои желания и разговаривать на указанных языках».

У стен деревянного города. А. Васнецов

Некоторым писателям удалось лаконично, но очень зримо описать город в целом. Павел Алеппский сообщал:

«Вследствие множества домов и жителей в этом городе есть дома и дворцы даже за городской стеной и валом и, быть может, больше, чем внутри стен, ибо люди везде любят открытые места. Много раз, когда мы с нашим владыкой патриархом Макарием отправлялись за город, в одну из четырех сторон города, в санях или в карете, я замечал по франкским часам, которые имел в кармане, что от нашего местожительства, то есть монастыря внутри крепости в середине города, до земляного вала более часа езды, а пешеходу потребуется, вероятно, больше полутора часов. Таким образом, протяжение этого города от запада к востоку, как определил я, убогий, три полных часа ходьбы.

Деревни, примыкавшие кругом к городу, бессчетны и находятся от него в расстоянии одной, двух, трех и семи верстах, они были видны нам изнутри города».

Москва действительно удивляла приезжих громадными размерами. Интересно, кстати, подумал Барон, как некоторые авторы ухитряются, описывая существовавшие у москвитян хорошие, положительные вещи или явления, придавать им плохой, отрицательный вид. Чешский путешественник Бернгард Леопольд Таннер, например, сообщал:

«У москвитян большая езда из одной части города в другую вследствие их больших расстояний. Этим кормится множество не знающих никакого ремесла извозчиков. Все их имущество — лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят их далеко.

Жилой дом в центре западноевропейского города, XV-XVI вв.

Окружность Москвы простирается до пяти миль. Так утверждал один немец, хорошо знавший математику. Даже с балкона нашего подворья, возвышавшегося ступеней на полтораста, нельзя было заметить ни в какую сторону пределов города».

Не знающие никакого ремесла извозчики, как назвал их Таннер, на самом деле хорошо знали свое нелегкое ремесло: возить людей на большие расстояния, которые трудно или не хочется проходить пешком. Они должны содержать в порядке повозку, поправлять колеса, чинить оси, часто ломающиеся на булыжниках или бревнах мостовых, или когда повозка вязнет в грязи, кормить, поить, обихаживать лошадь, хорошо разбираться в переплетениях улиц и улочек, дворов, лугов, стен и валов.

* * *

Некоторые иностранцы умели оценивать Москву глазами не купца, но воина, нередко почти невольно прикидывая, как следовало бы брать город приступом. Например, Павел Алеппский писал:

«Стена, которая идет с южной стороны Кремля по берегу реки и кругом города, больше городской стены Алеппо и изумительной постройки, ибо от земли и до половины высоты она сделана откосом, а с половины до верху имеет выступ, и потому на нее не действуют пушки. Ее бойницы, в которых находится множество пушек, наклонены книзу, по остроумной выдумке строителей. Таких башен мы не видели ни в стенах Антиохии, ни Константинополя, ни Алеппо, ни иных укрепленных городов, где бойницы идут ровно, служа для стрельбы над землею вдоль. А из этих башен можно стрелять во всякого, кто приблизится к нижней части стены, и это по двум причинам: что стена не похожа на городские стены в нашей стране, снизу доверху ровные, легко разрушаемые, но она, как я сказал, с откосом, а бойницы одинаково наклонены к низу стены.

Основание Москвы: постройка первых стен Кремля в XII веке. А. Васнецов

Что касается их великого земляного вала, похожего на огромные холмы и имеющего рвы изнутри и снаружи, то он окаймляет всю городскую стену, и между ним и ею заключено большое пространство. Окружность его тридцать верст. Он неприступнее всех каменных и кирпичных стен, да и железных, ибо против них непременно найдется какое-нибудь средство: мина, разрушение, падение, а земляной вал ничем не возьмешь, потому что пушечные ядра в него зарываются.

Мы видели это собственными глазами, хотя приходится часто смотреть украдкой, ибо стрельцы, стоящие у каждых ворот, как только заметят, что кто-то пристально смотрит на стены или пушки, лишают его жизни».

* * *

Это правда, что русские не любили открывать секреты устройства обороны своих городов. Да и кто бы стал давать в руки возможным противникам оружие против себя? Не стоило приезжим гостям чрезмерно увлекаться попытками проникнуть в русские тайны. Иссяк Масса, итальянец родом и голландский купец, рассказал как-то такой случай:

«Во время моего пребывания в Москве я старался всеми путями достать себе верное изображение города, но это мне не удавалось, потому что у них нет художников. Вообще в Московии художников нисколько не уважают, потому что не имеют никакого представления об их искусстве.

Здесь есть иконописцы и золотописцы, но им я не решился заказать вид Москвы, потому что меня, наверное, схватили бы и стали пытать, заподозрив в том, что я замышляю какую-нибудь крамолу. В это время жил в Москве один дворянин, который был ранен в ногу и должен был постоянно сидеть дома, вследствие чего он пристрастился к живописи. Он выучился рисованию у одного из своих слуг, бывшего иконописцем, и, между прочим, нарисовал пером план Москвы.

Мой хозяин, у которого я занимался торговлею, был знаком с ним и иногда посылал меня к нему с камкою и атласом. При покупке этих вещей дворянин часто расспрашивал меня об обычаях нашей страны, о религии, о наших принципах и государственных людях. На это я обстоятельно отвечал, и доставлял моему слушателю столько удовольствия и вызывал в нем такое удивление, что он не знал, чем выразить мне свою признательность, и сказал:

— Требуйте от меня чего хотите, и я исполню ваше требование. Не упускайте из виду того, что я могу быть вам полезным при московском дворе.

Московская площадь

Тогда я попросил его подарить мне вид Москвы. Услыхав об этом, он клялся, что ему было бы приятнее, если бы я попросил у него лучшую лошадь, которою он сейчас же отдал бы мне. Но так как он считает меня своим истинным другом, то он даст мне вид Москвы с тем, чтобы я поклялся никому из москвитян об этом не говорить и никогда не произносить его имени, потому что этот подарок, говорил он, может стоить ему жизни:

— Со мной, если только узнают, что я снял вид Москвы и отдал его иностранцу, поступят как с изменником».

* * *

Петр Петрей де Ерлезунда отметил:

«В Москве везде большие и широкие улицы, так что могут ехать четыре телеги рядом. В дождь всюду бывает такая слякоть и грязь, что никому нельзя выйти без сапог, оттого большая часть их главных улиц имеют деревянные мостовые».

Невилль добавил:

«Когда цари едут в карете или в санях по городу, то движутся медленно, стрельцы же выстраиваются рядами вдоль улиц, где они должны проехать. Перед ними идут люди, которые поливают дорогу водой летом, а зимой сыплют песок. У городских ворот они меняют свои прекрасные экипажи и дальше едут на загородных».

* * *

Тут кстати Барон вспомнил, что не раз обсуждал с друзьями, как трудно уберечь городские улицы от грязи, поскольку хозяйкам некуда сливать лишнюю воду, кроме как за порог. Хорошо жить на тех улицах, где вдоль домов течет ручей, он унесет значительную часть мусора. Иностранцы часто жаловались на непролазную грязь московских улиц, забывая, что в их собственных городах бывало ненамного лучше. Город совершенно грязен, писал Герберштейн. Правда, у русских к городской грязи добавлялся еще растаявший снег. А иногда не только снег. Барон с недоумением прочитал у Витсена, который полтора столетия спустя после Герберштейна, не стесняясь, сказал:

«В комнатах обычно имеются окошки, через которые мы ночью часто мочились; как-то через окно один из английского посольства справил свою нужду. Русские узнали об этом, а он сбежал; если бы его поймали, то зарубили бы. Это заставило нас остерегаться».

Улицы и пожары

Впервые посетившему чужую страну человеку всегда, прежде всего, хотелось сравнивать свое и чужое. Когда приезжий шел по городским улицам, он видел дома и описывал их.

* * *

Вот, например, заметки англичанина Джильса Флетчера, который был в Москве на пятьдесят лет позже Герберштейна:

«На улицах вместо мостовых у них лежат обтесанные сосновые деревья, одно подле другого. Дома их деревянные, без извести и камня, построены весьма плотно и тепло из сосновых бревен, которые кладутся одно на другое и скрепляются по углам связями. Между бревнами кладут мох, его собирают в изобилии в лесах, для предохранения от действия наружного воздуха.

Каждый дом имеет лестницу, ведущую в комнаты со двора или с улицы, как в Шотландии. Деревянные постройки для русских, по-видимому, гораздо удобнее, нежели каменные или кирпичные, потому что в последних больше сырости и они холоднее, чем деревянные, особенно если они сложены из сухого соснового леса, который больше сохраняет тепло.

Провидение наградило их лесами в таком изобилии, что можно выстроить порядочный дом рублей за двадцать или тридцать, или немногим более, даже там, где мало лесу.

Неудобны же деревянные строения тем, что подвергаются опасности сгореть. Пожары там случаются очень часто и бывают очень страшны по причине сухости и смолы, заключающейся в дереве, которое, загоревшись, пылает подобно факелу, так что трудно бывает потушить огонь, пока все не сгорит».

Иной раз пожары тушили самым причудливым способом. У Витсена Барон нашел забавный анекдот:

«18-го января, у русских это называется Крещенские морозы, ночью, когда мы спали, в нашей комнате под печкой начался пожар; попасть туда стоило большого труда. Весь двор мог бы сгореть, но мы потушили пожар пивом и медом».

План Посольского двора недалеко от Красной площади

* * *

Австрийцу Адольфу Айзеку московские дома не приглянулись. Он писал:

«Дома в Москве строятся низкие и некрасивые. На поперечные стены употребляется ель, а на продольные — сосна. Кроют дранью, березовою корою и дерном, от чего часто бывают пожары. В нашу бытность Москва горела шесть раз, и каждый раз сгорало до тысячи домов. Впрочем, в предотвращение несчастий, стрельцы держат постоянный караул в разных местах города. Чтобы не дать распространиться пожару, они обыкновенно ломают дома возле того места, где загорелось. А если кто заплатит, чтобы отстояли дом, то стрельцы ставят щиты из бычачьей кожи и беспрестанно поливают их водою и тем совершенно ограждают дом от огня.

Стрелецкий дозор у Ильинских ворот. А. Рябушкин

Впрочем, невеликая беда, если дом и сгорит. Пожитки у русских хранятся в яме, вырытой под домом, и остаются целы. Поэтому у кого сгорел дом, тот на следующий же день может купить себе другой или выстроить новый. Мы сами были свидетелями, как русские, сделавши сруб из старых и новых бревен, тотчас ставили стропила, и таким образом постройка была почти закончена без всяких издержек. Зато их дома дурны изнутри.

Но вельможи и купцы имеют дома каменные, прочные и великолепные; кладовые строятся с крепкими сводами и маленькими окошками, которые запираются железными ставнями и не боятся огня».

* * *

То же самое отмечал Георг-Адам Шлейссингер, живший в Москве почти одновременно с Невиллем:

«Имеется в Москве большая площадь, называемая Базар дерева и домов. Там по местному обычаю всегда лежит много тысяч готовых домов со всем необходимым, что к ним относится, эти дома можно купить по сходной цене. Такие дома, а также большие и малые ворота сколачиваются где-то за городом, затем разбираются, и все это отвозится к зиме в готовом виде в Москву.

И все это покупается, так как происходят у русских очень большие пожары, в основном из-за восковых свечей, которые они втыкают около своих освященных картин, называемых иконы, и они горят там день и ночь».

* * *

Кто только не описывал пожары! Барон открыл записки Андреаса Роде:

«25-го числа апреля месяца под утро вспыхнул большой пожар недалеко от Кремля, целых три улицы загорелись, и большое количество образов, которые продавались во всех лавках на одной из этих улиц, вознеслись на небо в этом огне и жаре. Ведь русские уверены, что образа не сгорают в огне, а поднимаются на небо, хотя оставшийся от них пепел, конечно, все видят. Этот пожар был тем опаснее, что по соседству находились большие склады пороху, который поэтому весь был брошен в воду. Так как огонь приближался и к нам, мы начали складывать свои вещи, чтобы спрятать их в каменном доме покойного Давида Рютца, но, слава Богу, в этом не оказалось надобности.

26-го снова был сильный пожар, но на этот раз уже за городом в каком-то монастыре, и возник вследствие того, что угостившиеся монахи не смотрели за восковыми свечами, горевшими перед образами. Говорят, что пожар уничтожил много драгоценностей и останки многих бояр и вельмож, которые покоились там. Великий князь принял этот пожар близко к сердцу и повелел осматривать немедля все дымовые трубы во всей Москве и строго приказал всем домовладельцам, чтобы они осторожно обращались с огнем. Вследствие этого повеление великого князя было обнародовано по отдельным частям города некоторыми из сановников, сопровождаемыми большим количеством всадников, из которых двое держали в руках связку палок толщиной в маленький палец. Два сановника заехали и на наше подворье и строго приказали ярыжкам, которые в кухне помогали повару, во избежание батогов и других строгих наказаний смотреть внимательно за огнем. Но наш гофмейстер заявил им, что мы сами строго за этим наблюдаем и никогда не ложимся спать, пока не убедимся, что все обстоит благополучно. За эту осторожность они нас похвалили и затем уехали. Кроме того, по монастырям монахам было воспрещено ставить в нетрезвом виде свечи перед образами. Сегодня утонуло в Москве-реке более пятидесяти человек, когда они переправлялись, так как баржа с ними опрокинулась. Одна женщина с ребенком на руках удержалась на поверхности благодаря юбкам и была довольно далеко отнесена течением, пока, наконец, не была спасена вместе с ребенком.

План Москвы, 1556 г.

27-го снова вспыхнул пожар у Святого Николая и поглотил всю церковь».

Барон пытался складывать бумаги о городе Москве по времени их написания, но это получалось не очень хорошо.

Павел Алеппский любил сравнивать Москву с Константинополем, где он провел значительную часть жизни:

«При каждом доме есть непременно сад и широкий двор; оттого говорят, что Москва обширнее Константинополя и более открыта, чем он. В этом последнем все дома лепятся один к другому, нет открытых дворов, а дома в связи между собой. Поэтому, когда случится пожар, его не могут погасить. В первой же много открытых мест, и ее улицы широки; поэтому, когда случится в ней пожар, его быстро гасят».

* * *

В записках Павла Алеппского Барон нашел несколько очень интересных рассказов:

«На реке Москве несколько мостов, большая часть их утверждена на деревянных сваях. Мост близ Кремля, напротив ворот второй городской стены, возбуждает большое удивление: он ровный, сделан из больших деревянных брусьев, пригнанных один к одному и связанных толстыми веревками из липовой коры, концы которых прикреплены к башням и к противоположному берегу реки. Когда вода прибывает, мост поднимается, потому что он держится не на столбах, а состоит из досок, лежащих на воде, а когда вода убывает, опускается и мост.

На этом мосту есть лавки, где происходит бойкая торговля; на нем большое движение. Мы постоянно ходили туда на прогулку. По этому мосту идет путь в Калугу, Путивль, а также в Смоленск и в страну ляхов, по нему беспрестанно движутся взад и вперед войска.

Все городские служанки, слуги и простолюдинки приходят к этому мосту мыть платье в реке, потому что вода здесь стоит высоко, вровень с мостом».

На этом мосту Бернгард Леопольд Таннер видел не только женщин с бельем, но:

«По праздникам и воскресеньям множество купающихся мужчин».

Павел Алеппский прекрасно умел подмечать мелочи устройства города, которые не каждому прохожему бросались в глаза:

«Внутри Кремля прежде не было воды, и для царской кухни воду доставляли посредством черпальных колес из реки, но в дни нынешнего царя[88] приехал один франк из немцев и соорудил на берегу реки огромную башню, куда провел воду посредством колеса и приспособления для того, чтобы поднимать воду ночью и днем безо всякого труда и снабжать ею царский дворец для всяких потребностей. Он выкопал четыре-пять огромных колодцев, выстроил над ними куполы, провел трубы и желоба и сделал снаружи железное кольцо. Если понадобится вода, повертывают колесо одной рукой, и вода течет в изобилии, когда это нужно. Все это мы видели собственными глазами».

* * *

Старый имперский посол, Барон хорошо узнал Москву, когда жил там во время своих посольств, однако с интересом листал страницы записок своих предшественников, не разбирая времени их пребывания в русской столице. Лучше других Барон знал, что за двести, за триста лет не происходило серьезных перемен ни в строительстве жилищ простолюдинов, ни в домашнем обиходе — как у русских, так и в любой другой стране.

Станислав Немоевский, например, описывал русские дома:

«Они строят себе жилища посреди двора. Внизу у них пекарня из крупного дерева, одна около другой; иногда подле пекарни кладовая. На этом подклете[89]ставят светлицы, а на тибле обыкновенно из круглого, редко из тесаного дерева ставится изба длиною в три с половиной сажени; в углах крошечные окна с засовами посередине — это называется ставни. Двери малы, надо очень наклоняться».

В этом месте в стопу листов с записками Немоевского была вложена выписка из книги Герберштейна:

«Двери русских жилищ низки, так что всякий входящий в своей высокой шапке должен согнуться и наклониться. Зато пороги высоки, поэтому приходится задирать ноги в узком длинном платье. Я было объяснил им, что этот их обычай происходит оттого, чтобы они не отвыкали все время кланяться. Но, как оказалось, это имеет целью всего лишь сохранить тепло в комнатах».

Барон велел позвать к себе секретаря, который подбирал для него эти бумаги, от души похвалил его за внимательность и вернулся к чтению Немоевского:

«Двери у русских с внутренней стороны обиты сукном, это делается для тепла. Когда ставят печь из изразцов, то поставивши несколько рядов их, сверху ведут ее кругом; у угла, когда начинают класть круглый кафель, то обыкновенно оставляют немалый простор, или отдушину, отсюда идет тепло в избу. Перед горницей имеются небольшие залы, столь же широкие, как и светлицы. Из такой залы вниз ступеньки ведут, по которым ходят хозяин и гости; другие ступеньки с другой стороны. Из этой горницы идет ход в другую, потом в третью: и все это наверху. Только из последней горницы идет выход в другие сени и из этих в третьи, и там сход вниз. Временами бывает сходов и больше, но менее трех я не видел, и теми ходят женщины. Тут же сейчас и баня; часто ставят ее наверху, вместе с сенцами.

Зажиточные купцы в Москве имеют башенки вверху, в ширину две с половиной сажени, столько же в длину, там крошечные оконца. Там летом отдыхают женщины; для челяди — крошечные избы.

И у крестьян дворы с замками, и сразу их не отопрешь. Черепицы они не имеют, но дома покрывают березовой корой, а затем строганными досками.

Никому не дозволено строить себе избы из тесаного дерева. При великом князе Иване один боярин, будучи послом в Польше, присмотрелся там к нашим постройкам и по возвращении приказал было ставить избу из тесаного дерева. Когда узнал об этом великий князь, приказал весь этот дом разметать».

* * *

Неспеша прогуливаясь по городу, внимательно рассматривал его, а позже подробно описал Петр Петрей, среди прочего отметив:

«С севера к востоку течет в Москву возле крепости речка по имени Неглинна, вытекающая из болота недалеко от города. Она проходит возле крепостной стены, наполняет водою тамошний ров, а потом течет городом в реку Москву, при устье Неглинной выстроена прекрасная мельница. К югу от города вырыт глубокий ров, в котором великий князь обыкновенно держит львов, чтобы всякий, кому только угодно, мог смотреть их. У рва построена крепкая стена в десять футов толщины со множеством бойниц и башен. Между каждой башней находится бастион, тоже с бойницами. И везде по стене дб самой земли внизу сделаны отверстия, чтобы солдаты и военные люди могли стоять там и обороняться длинными пиками, копьями и другим оружием, употребляемым при нападениях, приступах и покорении городов. Ниже этой укрепленной стены построена еще другая, где находится множество больших пушек, таранов и разной величины мортир.

Посреди крепости дворец великого князя, построенный из обожженных кирпичей по итальянскому образцу.

Златоустовский монастырь, Москва

На ружейный выстрел от великокняжеского дворца на большой и широкой площади висит чрезвычайно большой колокол весом 336 центнеров. Звонят в него по большим праздникам, а также когда приедут из чужих краев послы и будут допущены к великому князю.

В крепости два значительных монастыря: мужской и женский, с пятью церквами, построенными из обожженного кирпича. Я видел их своими глазами, сам считал. Самая главная — Святой Троицы; другая — Девы Марии; третья — великокняжеская церковь по имени Архангельский собор, в ней находятся гробницы всех великих князей; четвертая — Михаила Архангела; пятая — Святого Николая. Все они выстроены красиво и искусно, обиты листовым железом и позолочены хорошим золотом.

Эта столица Москва разделяется на три части: первая называется на их языке Китай-город и обнесена толстою и крепкою стеной. В этой части города находится чрезвычайно красивой постройки церковь, крытая светлым и блестящим камнем, и называется Иерусалимом. К этой церкви ежегодно в Вербное воскресенье великий князь должен водить осла, на котором едет из крепости патриарх от церкви Девы Марии. Тут же живут самые знатные княжеские дворянские и купеческие семейства.

Там же главный рынок москвитян и торговая площадь, выстроенная из кирпичей в виде четырехугольника, на каждой стороне которого двадцать улиц, то есть рядов, где купцы имеют свои лавки, погребки и лавочки.

Но это еще не все. Другая часть столицы называется Большой город или Скородом. Она обнесена крепкими каменными стенами в шесть аршин толщиной с укреплениями наверху, четвероугольными башнями и бастионами, называемыми раскатами; на них стоят пушки, употребляемые при нападении неприятеля. Между каждой башней пятьсот шагов.

Там же при реке Неглинной, протекающей городом, находится великокняжеская литейная, называемая Пушечный двор, где льют пушки и колокола».

* * *

Несколько позже Петра Петрея, когда в Москве жил Андреас Роде, он слышал от своего приятеля, полковника Баумана, о диковинной пушке, которую будто бы изобрел сам русский государь:

«Полковник Бауман пригласил к себе секретаря и толмача и показал им при нас чертеж огромной мортиры, которую предполагалось отлить в Туле, на литейном заводе Марселиса, из 8750 с чем-то пудов металла (считая каждый пуд по 40 фунтов). Но для того чтобы эта мортира была получше, ее хотели отлить таким образом, чтобы пасть над камерой по желанию можно было разбирать на три части и складывать, и заделать винтами так, чтобы она опять была прочна и крепка, будто из одного куска. Модель гранаты к ней, которую предполагали отлить тоже в Туле из 14 050 фунтов железа, была так высока, что она от земли доходила до подбородка довольно высокого человека. Для начинки этой гранаты требовалось 2000 фунтов пороху и для заряда камеры, для воспламенения гранаты двести фунтов пороху. Полковник нам показал тоже чертеж пушки, которую изобрел сам великий князь».

* * *

Барон продолжил чтение записок Петра Петрея:

«Везде также встречаются рынки лошадей, скота, зелени, хлебные магазины, мучные и мясные лавки. Там живут также знать, купцы, попы, главные стрелки из великокняжеских телохранителей; их более десяти тысяч, и все отборные, высокие и сильные молодцы.

Третья часть называется Стрелецкий город, с сильным деревянным укреплением в три сажени в объеме, наполненным каменьями, глиною, песком и землею; оно круглое с высокими башнями, на которые привозят пушки, когда приближается неприятель. Между каждой башней пятьдесят шагов, которые я измерял своими ногами.

Полагают, и я это слышал от многих знатных русских, что в городе до 416 тысяч дворов, хороших и плохих. Церквей, монастырей и часовен внутри и вне города до четырех с половиной тысяч, однако ни одна не сравнится величиною с самой меньшей из немецких церквей. Говорят, и похоже, что это так и есть, что в иных церквах едва поместится пять или шесть человек. Не встречается также ни одной церкви, на которой не висело бы по крайней мере четырех или пяти колоколов, на других даже девять или двенадцать, смотря по величине церкви. Так что когда эти колокола зазвонят все вместе, поднимается такой звон, что нельзя расслышать друг друга».

Монашеский труд. Миниатюра из рукописи XVII в.

Церкви и монастыри

Количество церквей и размеры города можно было считать по-разному. Станислав Немоевский утверждал:

«Церквей в городе около семисот, между ними немало недурно выстроенных и значительных по величине, на многих есть большие башни, обыкновенно покрытые белой жестью. Сам город хотя и огромное сельбище, но малолюден; в нем много пустых мест, населения, можно полагать, тысяч тридцать особ».

Голландец Корнелий де Бруин (его еще называли Корнилий Лебрен) как-то раз перечислил все известные ему церкви и монастыри:

«Новый Девичий монастырь,

Новинский монастырь,

Саввинский монастырь,

церковь Николы в Щепах,

церковь Благовещения,

Девичий Страстной монастырь,

Петровский монастырь,

Иван Великий, или самая высокая башня в Кремле,

церковь Филатова,

церковь Воскресения в Барашах,

церковь Святого Николая,

церковь Пророка Илии,

Таганка, то есть церковь, названная так по месту, где построена,

Андрониев монастырь,

Красивый монастырь Спас Новый,

Палаты Крутицкого монастыря,

Донской монастырь, или монастырь Донской Божьей Матери,

Спаса Новый монастырь,

Андреевский монастырь,

Даниловский монастырь».

* * *

О московских церквах много писал Адам Олеарий: «Наряду с двумя монастырями, в которых живут монахи и монахини, стоят здесь пятьдесят каменных церквей; из них знаменитейшие и величайшие — Троицкая, Пресвятой Девы Марии, Михаила Архангела (в этой последней погребаются великие князья) и Святого Николая. Одна из них находится по левую руку (мы проходили мимо нее, поднимаясь к аудиенц-залу) и имеет большие двери из двух створок, совершенно покрытые толстым листовым серебром.

Эти церкви, как вообще все каменные церкви во всей стране, имеют пять белых куполов, а на каждом из них тройной восьмиконечный крест. Что же касается кремлевских церквей, то в них колокольни обтянуты гладкою густо позолоченною жестью, которая, при ярком солнечном свете, превосходно блестит и дает всему городу снаружи прекрасный облик. Вследствие этого некоторые из нас, придя в город, говорили:

— Снаружи город кажется Иерусалимом, а внутри он точно Вифлеем.

Строительство в Кремле при Борисе Годунове: сооружение колокольни Ивана Великого. Н. Некрасов

Посреди кремлевской площади стоит высочайшая колокольня — «Иван Великий», которая также обита вышеупомянутою позолоченною жестью и полна колоколов. Рядом с нею стоит другая колокольня, на которой висит очень большой колокол, который, как говорят, весит 356 центнеров. В этот колокол звонят во время больших торжеств или праздников, как они говорят, или же при въезде великих послов или при доставлении их на публичную аудиенцию. Его приводят в движение двадцать четыре, а то и более людей, стоящих внизу на площади. С обеих сторон колокольни висят два длинных каната, к которым внизу примыкает много мелких веревок по числу людей, обязанных их тянуть.

Колокол этот, во избежание сильного сотрясения и опасности для колокольни, лишь слегка приводят в движение, вследствие чего несколько человек стоят наверху у колокола для помощи при раскачивании его».

* * *

Секретари принесли Барону целую кипу всяких записок о русских церквах. Он отбирал самые, на его взгляд, интересные.

Вот записки Павла Алеппского:

«Между собором и церковью Архангела в Кремле находятся прекрасные колокольни. Одна восьмиугольная, огромных размеров[90]. В ней восемь арок, и в каждой висит чудесный колокол. Один из колоколов с резьбой; в него ударяют, когда хотят совершить крестный ход. Над ним второй ярус — шестиугольный, поменьше нижнего; вверху его тоже восемь колоколов. За ним третий ярус, круглый, и в нем много маленьких колоколов. Надо всем широкий пояс в четыре-пять аршин с четырьмя рядами золоченых письмен, а над этим — высокий купол, также позолоченный вместе со своим огромным крестом. Лестница этой колокольни снизу доверху имеет 182 ступени; у нас чуть спина не сломалась, пока мы поднялись наверх.

Московский кремль при Иване III. H. Некрасов

Митрополит Петр и кн. Иван Калита поливают древо государства Московского. Фрагмент иконы из Чудова монастыря Московского Кремля, нач. XVII в. Истома Савин

Близ этой колокольни находится огромная башня старинной постройки, на высоком основании из больших камней. Внизу ее помещена царская казна, а наверху церковь Рождества Богородицы с красным жестяным куполом в форме груши. Справа и слева висят два огромных колокола. Один с древних времен назывался Царицыным, в него звонят под воскресенья и в праздники. Другой колокол — патриарший, звуком ниже; в него ударяют ежедневно утром и вечером. Все церкви и монастыри ждут удара в этот колокол, и как только в него ударят — если это будет после восьмого часу дня, то в него ударяют непрерывно целый час несколько человек — тотчас же за ним звонят в Чудовом монастыре, а потом в других.

Что же касается приходских церквей, то в них ударяют только по прошествии часа дня, а выходя из них — в четвертом часу. Таков у них обычай во все дни года. Если же будет воскресенье или особый праздник, то все ходят из церкви после пятого часа.

Близ этой колокольни находится другая, большая колокольня — четвероугольной постройки с таким же куполом, разукрашенная цветными изразцами. В ее куполе висит самый огромный колокол. Когда мы увидели и услышали его, то пришли в изумление. Мы измерили его окружность, и оказалось 62 пяди; толщина его края — один локоть; а высота — более пяти локтей. На нем висят с двух сторон сверху донизу весьма большие камни на веревках, чтобы он не качался и звонить в него было легче. В известное время несколько человек снизу раскачивают эти веревки. Его железный язык, быть может, по объему равняется одному из больших колоколов: десять человек, стоя внутри, насилу могут раскачать его.

Этот колокол создает звук, подобный грому; не только стоящие подле него не слышат, что кричат друг другу, но и те, которые находятся внизу, и даже те, которые стоят в соборе и других церквах.

В прошлом году мастера по приказанию царя[91]сделали колокол в восемь тысяч пудов, а железный язык его в 250 пудов. Над ним работали непрерывно целый год. Когда его повесили, царь приказал звонить во все колокола в городе, потом зазвонил этот колокол, и его звук покрыл все те. Тогда его спустили, и царь приказал его разбить. Развели вокруг него сильный огонь, и он весь растрескался на куски.

В зимнее время, когда ночь бывает длинная, если нет праздника, начинают звонить в одиннадцатом часу ночи; если же воскресенье или особенный праздник — то в девятом часу. В летнее время звонят к вечерне в четвертом часу, перед закатом солнца после девятого часа и к утрене в четвертом часу ночи — это по будничным дням. Накануне воскресенья и праздников звонят с вечера до истечения одного часа ночи.

Всего больше нас донимал колокольный звон, от гула которого дрожала земля, в канун воскресений и праздников, которые непрерывно следуют друг за другом, равно как и звон на заре, с полуночи до утра, ибо в этом городе несколько тысяч церквей, и каждая, даже самая маленькая и бедная, имеет по десять больших и малых колоколов.

После многих расспросов я осведомился у патриаршего архидьякона о числе церквей в этом городе, и он ответил, что их более четырех тысяч. В Константинополе и Антиохии, наверное, не было столько тысяч церквей и колоколен».

* * *

Вот небольшой фрагмент рассказа о колоколах Иоганна Филиппа Кильбургера:

«В Москве на реке Неглинной есть Литейный двор, который русские зовут Пушечным двором. Здесь льют пушки и колокола. У них есть несколько мортир необычайной величины и колокол, который, без сомнения, величайший во всем свете. Он вылит русским мастером в 1654 году и только через двадцать лет поднят и повешен близ большой церкви и колокольни Ивана Великого посредством двух новопостроенных очень высоких столбов и хорошо выдуманного рычага одним царским сторожем. Вес его приблизительно 11 тысяч пудов, язык длиною в 22 фута, а весом 440 пудов.

После девятимесячных больших усилий поднят был сей колокол; дошли было уже до того, чтобы только с подмостков поставить его на назначенное место, как по неосторожности потянули его очень сильно, отчего он упал на другую сторону церкви ушами так, что одна треть ушла в землю, но сам, однако же, не разбился».

* * *

А вот впечатления от вида и звука московских колоколов чеха Таннера:

«Все купола и верхушки в Кремле вызолочены и так горят на солнце, что видны мили за полторы, что в нас, при первом взгляде, пробудило немалое уважение к этому городу.

Насколько велико количество церквей, настолько редко москвитяне в них ходят. Они думают, что коли, проходя мимо церкви, они поклонятся да трижды перекрестятся, то этого довольно. Впрочем, к делам благочестия относится у них обычай отмечать каждый день звоном колоколов. Звонят же у них, раскачивая не колокол, а дергая за привязанную к его языку веревку в таком порядке: сначала шесть раз ударяют в один наименьший колокол, а потом попеременно с колоколом побольше шесть же раз; затем уже в оба попеременно с третьим еще большим столько же раз и в таком порядке доходят до самого большего; тут ударяют уже во все колокола, и притом столько же раз. Затем вдруг перестают, а там в том же порядке начинают сызнова. И так повторяется на дню много раз, и притом в различных церквах и по желанию каждого прохожего, потому что доступ в церковь всегда постоянно открыт для каждого. А как, случалось, зазвонят в Кремле во все тридцать семь колоколов, так, бывало, наводят тоску и какую-то внутреннюю дрожь».

Хорошо писал Таннер, усмехнулся Барон, но легковерен оказался. Кто-то над ним подшутил, сказавши, что любой прохожий готов распорядиться, чтобы звонили колокола. Такого, конечно, быть не могло.

Интересно другое: обилие церквей и монастырей явно свидетельствовало не только о набожности русских, но и о несомненном богатстве столицы. От проницательного Барона не укрылось и то, что умение лить отменные колокола легко обращалось в умение отливать пушки. Да, Московское государство было бы желанным союзником. Но готовы ли русские к союзу с иноземцами? Каково тем живется в Москве?

Митрополит Петр с житием. Икона из Чудова монастыря Московского Кремля, нач. XVII в. Истома Савин

Барон задумчиво перебирал свидетельства, особенно ценные для него, коль скоро ныне зашла речь о единении христианских народов.

Иноземцы в Москве

В Москве было несколько церквей для приезжих иностранцев, которые жили в основном в предместье Кокуй. Эрколе Зани перечислил эти церкви:

«Между предместьями главное Кокуй; дома в нем деревянные, но красивы, как игрушки; оно предоставлено немцам. У лютеран там три кирхи; у кальвинистов — голландцев и англичан — две; все без колоколов. Заведуют ими особые царские сановники. В ближайшей слободе, Басманной, живут перекрещенцы, принявшие московскую веру».

Барону доводилось иметь дело с такими людьми. Многие из них неплохо устроились в Москве, женились на русских, переняли русские обычаи и домашний обиход и не думали о возвращении на родину. Иные, по большей части военные, были за ратную доблесть пожалованы поместьями, владели крестьянами и немало тем гордились. Да и для остальных иноземцев Москва была привлекательна и на свой лад открыта. Умно писал об этом Олеарий:

«Московиты относятся терпимо к представителям всех наций и религий, и ведут сношения с лютеранами, кальвинистами, армянами, татарами, персиянами и турками. Однако они крайне неохотно видят и слышат папистов и иудеев, и русского нельзя сильнее обидеть, как выбранив его иудеем или жидом, хотя многие из купечества довольно похожи на жидов. Лютеране и кальвинисты до сих пор встречали хороший прием не только в разных местах в стране, но и в самой Москве при дворе, ради торговли и сношений, которые с ними усердно ведутся, а также и ради тех должностей, на которых они служат его царскому величеству дома и в поле.

Тех из них, что живут в Москве, имеется до тысячи. Каждому разрешается по-своему совершать богослужение в публичных церквах. Раньше обе религии имели в городе Москве в округе Царь-город свои построенные здесь церкви. Однако лютеране лет двадцать тому назад потеряли церковь из-за ссоры и драки женщин, споривших о первенстве. Когда перед тогдашней осадой Смоленска немецкие военные офицеры женились на купеческих служанках, то эти последние, как жены капитанов и поручиков, уже более не хотели сидеть ниже бывших своих барынь. Жены же купцов полагали, что было бы постыдно для них, если бы те, кто недавно были их служанками, стали сидеть выше, чем они сами. Вследствие этого в церкви поднялся большой спор, который, в конце концов, перешел в драку. Патриарх в это время проезжал мимо церкви, увидел свалку и спросил о причинах ее. Когда ему сообщили, что это в немецкой церкви идет спор из-за мест, он сказал:

— Я полагал, что они будут приходить в церковь с благоговейными мыслями для совершения своего богослужения, а не ради высокомерия.

После этого он приказал, чтобы тотчас церковь была сломана, и, действительно, в тот же день она была разрушена до основания. Лютеранам, однако, позволили построить вне Белой стены, в округе Большой город, новую церковь.

Кальвинисты также внутри Белой стены стали, рядом со своей деревянной часовней, строить красивую каменную церковь и довели ее почти до крыши. Так как, однако, патриарх и великий князь не разрешили постройки, а лишь смотрели на нее сквозь пальцы, то патриарху как-то пришло в голову приказать разрушить эту церковь, а заодно упразднить и часовню, находившуюся близ нее. После этого кальвинисты некоторое время для слушания проповеди ходили в церковь к лютеранам, пока они, наконец, не получили собственной церкви.

Когда некоторое время спустя лютеране принуждены были, по настоянию патриарха, убрать свою церковь и из Большого города, они, с соизволения его царского величества, заняли вне вала на свободной площади место и построили на ней церковь размером больше, чем предыдущая. Однако недавно они вновь со своей церковью должны были перейти на другое место. Произошло это таким образом.

Попы в Москве уже очень давно жаловались, что немцы, живущие среди русских в городе, закупили самые большие и лучшие площади из их приходских земель и обстроили их так, что попы потеряли многое из своих доходов. Однако, так как предыдущий великий князь относился благосклонно к немцам, им ничего нельзя было добиться. Теперь, однако, когда сам патриарх стал жаловаться, что немцы ходят среди русских в одинаковых с ними одеждах, и как бы крадут у него благословение, попы воспользовались случаем, возобновили свою жалобу и довели дело до того, что отдан был строгий приказ: кто из немцев хочет перекреститься по русскому обряду, тот пусть остается жить в городе, но кто отказывается поступить так, тот обязан в течение короткого времени вместе с жилищем своим выбраться из города за Покровские ворота, в Кокуй, место, где сорок и более лет тому назад немцы исключительно жили и где погребен датского короля Христиана IV брат, герцог Иоганн.

Это место лежит на реке Яузе и получило название Кокуй по следующей причине. Так как жены немецких солдат, живших там, видя что-либо особенное на мимо идущих русских, говорили друг другу: «Kuck! Kucke hie!», то есть «Смотри! Смотри здесь!», то русские переменили эти слова в постыдное слово: «х…й, х…й» (что обозначает мужеский член) и кричали немцам, когда им приходилось идти в это место, в виде брани: «Немчин, м…сь на х…й, х…й», то есть «Немец, убирайся на…» и тому подобное. По этому поводу к его царскому величеству была направлена жалостливая челобитная: они, немцы видят, что в настоящее время, безо всякой причины, подвергались они поношению со стороны русской нации, и, несмотря на верную службу свою и доброе расположение, выказанные перед его царским величеством и его подданными, тем не менее, на улицах, со стороны разных оборванцев, встречают и слышат вслед столь постыдные слова. Они просят поэтому его царское величество, чтобы он, по похвальному примеру предков своих, принял их под милостивейшую защиту свою и оберегал от таких поносителей и прочее и прочее.

После этого его царское величество велел публично объявить следующее:

— Кто с этого дня будет кричать подобные слова, хотя бы вслед самому незнатному из немцев, тот, безо всякого снисхождения, будет наказан кнутом.

Действительно, несколько человек нарушителей этого запрета были сильно наказаны. Теперь немцы освободились от этих позорных криков вслед. Его царское величество теперь дал этому месту другое наименование, назвав его «Новой иноземской слободой». Здесь каждому, по его личному состоянию, должности или промыслу, отведено определенное место для построек, и вся слобода разделена правильными улицами. Тем, у кого в городе были деревянные дома, велели их сломать и вновь сложить в Новой иноземской слободе, где они теперь, в случае часто возникающих у русских пожаров, живут в гораздо большей безопасности, чем в городе. Большинство немцев говорят, что снятие русской одежды и отделение от русских домов и ежедневных сношений с русскими было им столь же больно, как, например, было бы для рака утопление его, ради наказания, в воде».

Погребение. Из А. Олеария

* * *

В Москве было и специальное кладбище для иностранцев, отдельное от русских кладбищ. Роде как-то рассказал о немецких похоронах:

«1659 года 20-го апреля были похороны господина Рютца, на которые были посланы пятеро из нас, а именно: секретарь, толмач, гофмейстер, Петр Гуварт из Данцига и камердинер. Из них первые трое заехали сперва с полковником Бауманом в Слободу к Иоганну фон Дельдену и затем вместе с последним в дом Генриха Свелленгревера, то есть зятя покойного, куда принесли гроб два дня тому назад. Все участники траурной церемонии уступали нам, как представителям посланника, почетное место не только здесь и за столом, так как нас два раза весьма хорошо угощали, но и в церкви. Когда мы вошли в дом, то увидели, что в той комнате, в которой обыкновенно собираются мужчины, были накрыты три довольно длинных стола, тесно уставленные вареньями и другими яствами, предназначенными для завтрака. Кроме того, нам подавали холодный пивной суп из очень больших серебряных чашек, в которых лежало по ложке такой величины, что шесть подобных ложек, наверное, могли наполнить целый горшок, а затем пили согретое вино из маленьких серебряных кубков. После завтрака, около двух часов, нас пригласили на вынос; повесили тело, покрытое по нашему обычаю черным сукном, между двух лошадей и повезли его на кладбище при нашей церкви, где хоронят без различия вероисповедания всех немцев. За телом следовали верхом все присутствовавшие без соблюдения особого порядка, и затем с кладбища все опять поехали в кальвинистскую церковь, где впереди были поставлены три мягких кресла для секретаря, толмача и гофмейстера, и здесь они слушали проповедь, текст которой: «Да возлюбил Бог свет» — был взят из третьей главы Иоанна. Выслушав проповедь, мы опять поехали на кладбище, где тело еще находилось над землей. Здесь снова было сказано слово о бренности людской, после чего опустили покойника в могилу. Затем пастор поблагодарил от имени всей родни всех, оказавших покойнику последнюю честь, и попросил пожаловать еще раз в упомянутый выше дом, чтобы принять участие в приготовленном там угощении. Когда мы снова приехали туда, столы уже были покрыты и уставлены прекрасными кушаньями; блюда сменялись три раза, и угощение было превосходно. Говорят, что у здешних иноземцев всегда предлагают такое роскошное угощение при похоронах, вследствие чего несостоятельным у них приходится расходовать деньги выше своих средств, так как они не желают уступать другим. Угощение продолжалось около трех часов, и затем все поехали опять домой, за исключением представителей посланника, которых вместе с полковником Бауманом и фон Дельденом пригласили к Гордерту Герцу, где им предложили хорошее угощение».

Рынки

Барон был немолод и поэтому не очень любил рассказы о похоронах. Вместо этого он охотно стал припоминать более веселые истории. Он помнил, например, как необычайно увлекательно было бродить по улицам русского города, сначала непривычного, но быстро ставшего знакомым. Взгляд на город в целом хорошо представил Петр Петрей:

«В городе есть большие луга, порожние места, много деревьев и увеселительных садов, занимающих довольно много места. Сам великий князь имеет три больших прекрасных сада, с разными деревьями и травами, и большой луг в городе, возле самого дворца, дающий ему каждый год до шестисот возов сена».

Петр Петрей заступался за русских перед некоторыми авторами, кто писал до него, не называя их, но было понятно, что он имел в виду Герберштейна:

«Некоторые думают и пишут, что в Московии не растут ни плодовые деревья, ни зелень. Они грубо ошибаются и находятся в заблуждении, потому что там не только разводятся разные деревья, но и сеются всякие семена, так что у русских легче достать плодов, нежели в другом месте. Таковы, например, яблоки, сливы, вишни, маленькие сливы, крыжовник, смородина, дыни, морковь, свекла, петрушка, хрен, редька, редис, тыква, огурцы, серая и белая капуста, лук, чеснок, иссоп, майоран, тимьян, базилика, перец и другие подобные плоды».

* * *

Интереснее всего многим иностранцам казались рынки. На рынках было на что посмотреть! Конечно, иностранцы приезжали в Москву по делам. Однако, если можно было от этих дел отвлечься, то они охотно отвлекались. В прогулках по рынку можно было удачно совместить важное дело изучения состояния торговли в Московии, узнать, что предлагается, что охотно покупается, и какие товары не пользуются спросом, можно было прицениться к будущим покупкам, которые, как подарки родственникам и друзьям, следует купить перед обратной дорогой и — едва ли не главное — подивиться на чудеса за чудесами, как назвал московский рынок Айрман.

* * *

О рынках очень подробно написал Петр Алеппский:

«Торговые ряды находятся напротив площади Кремля с восточной стороны. В начале этой обширной площади лежат две очень большие пушки, похожие на громадную пушку в Топхане в Константинополе; а также и в конце противоположном находятся еще две пушки большего размера, в которых человек может сидеть и шить. Их каменные ядра величиной в купол.

Ряды разбросаны от одного края площади до конца ее, и большая часть их выстроена из камня, ставни лавок из чистого железа, и даже двери складов железные. Напротив рядов находятся винные погребки, построенные из кирпича и камня, холодные летом и теплые зимой.

Для продажи книг есть особый ряд, для икон — особый, есть ряд для продажи новых облачений, другой — для колоколов, кадильниц и водосвятных сосудов, есть ряд для торговли ладаном, другой — для продажи свечей.

Московский кремль при Иване Калите. А. Васнецов

Что касается ряда золотых дел мастеров, то большая часть его предназначена для продажи серебряных окладов икон и их золочения. Есть ряд для продажи монашеских мантий, ряс и шапок, черных саванов с изображением крестов на них.

В каждом ряду есть большие сторожевые собаки: от конца ряда до другого укрепляется длинная веревка, а на ней блок; когда наступает вечер, привязывают веревку к шее собаки, а также к блоку той длинной веревки, и собака без устали бегает от начала ряда до конца.

Есть ряд для продажи железных вещей, принадлежностей для дверей, окон и прочего; больших котлов, умывальников, сковород — все из чистого железа, превосходной работы.

Есть ряд для продажи чудесных выпуклых и гладких оконниц из каменного хрусталя, иначе слюды, который не ломается, но гибок, как бумага.

Московская улица XVII века в праздничный день. А. Рябушкин

Торговля московитов деспотичная, это торговля сытых людей, ибо от них не требуется издержек, не взимается с них ни податей, ни каких-либо поборов.

Говорят они мало, как франки. Один еврей — по происхождению от отцов и предков, — но принявший христианство, родом из Салоник, переводчик по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости.

Базар в Москве бывает по средам и пятницам круглый год. На него съезжаются из всех деревень и составляют рынок для купли-продажи, причем открываются и все ряды. Базар происходит на этой площади, и здесь бывает невозможная теснота от большого скопления народу. Покупают и продают все потребное человеку беспрепятственно. Если случится в среду или пятницу Господний или другой выдающийся праздник, то лавок не открывают и не бывает торговли до окончания службы».

* * *

С Петром Алеппским соглашался Петр Петрей:

«Увлекательно смотреть, как на каждой улице рынка встречаются особенные и разные товары, так что на одной из них совсем не те, какие на других. На одной можно покупать разные пряности, благовония. На другой разное сукно и полотно всяких цветов и красок, какие только можно назвать. На четвертой[92] — серебряные и золотые вещи; на пятой — жемчуг, драгоценности и разные украшения, золотые и серебряные. На шестой — их идолопоклонство, кресты и образа. На седьмой — узорчатые, шитые шелками сапоги и башмаки. На восьмой — драгоценные ткани, тесьма, рубашки, вышитые золотом, серебром и шелком, как женские, так и мужские. На девятой — сабли, ружья, порох и дробь; на десятой — разные узды и все принадлежности конного войска. На одиннадцатой — разное готовое платье, суконное, полотняное, шелковое. На двенадцатой — разные съестные припасы, начиная от рыбы и мяса; так точно и дальше, так что во всяком ряду свой товар».

Петрею вторил член шведского посольства Иоганн Филипп Кильбургер. В общем-то, думал Барон, все рассказчики говорят примерно одно и то же, правда, у каждого есть свои собственные, необычные замечания:

«Всякий может согласиться, что в городе Москве столько же лавок, сколько и в некоторых других европейских городах, хотя значительная часть оных так малы и тесны, что купец едва может поворачиваться между товарами. И хотя в Белом городе, то есть в пространстве, окруженном белою стеною, а также в Земляном городе, то есть в части, лежащей между этой стеною и земляным валом, который называется Скородом — есть великое множество мелочных и других лавочек, но Китай-город, или город, обнесенный красной стеною, как средоточие Москвы, посвящен собственно купечеству. Поэтому и не найдешь там отдельных домов, но только лавки, по большей части каменные, из которых некоторая часть принадлежит казне, а большая часть частным людям. При них денно и нощно в разных местах стоит караул и вода от пожаров, которые нигде так часто не бывают, как в Москве.

Более всего замечательно и похвально в Москве то, что для каждого рода товаров, от самых лучших до худых, есть особые ряды и рынки. Торгующие шелком имеют особые ряды. Равно есть особые ряды и для торговцев пряными кореньями или луком; и для шапочников, оловянщиков, медников, скорняков, сапожников, русских аптекарей; и для продавцов, торгующих кнутами, румянами, чесноком и так далее. Даже для продажи лоскутьев и тряпья назначено непременное место на базаре перед Кремлем, почему и избавляешься от труда долго искать товар, который тебе надобен.

Кроме сих рядов есть еще другой Лоскутный ряд, близ Вшивого рынка, где продаются всякие вещи, и между ними прекраснейшие и дорогие. Так что по справедливости можно считать его между лучшими рядами и называть иначе.

Также недалеко от Кремля есть Охотный ряд, в котором продаются всякие живые птицы, глухари и полевые тетерева, рябчики, пиголицы, скопы, соколы, перепелки, соловьи, жаворонки, щеглята и так далее, а также куры, голуби, гуси, утки, живые кошки и прочее.

По средам и пятницам бывает большой базар, и тогда, когда пробираешься сквозь толпу народа, надо не забывать держать руки в карманах, потому что кроме торговцев, в рядах много воров.

А еще расскажу о винных и яблочных погребах. На базаре или большем рынке перед Кремлем есть множество винных погребов, стоящих рядом, которые частью принадлежат казне, а большею частью частным людям. Но в них продают только испанское и французское вино. Войдя в погреб, тотчас подают тебе разные пробы в скляночках, и какие выберешь, о том торгуются. Мера называется «галенками»[93], «пол и четверть галенками», делаются они из луженой меди без крышки и слегка походят на ночные горшки. Галенок почти равен шведскому стопу. Для закуски можно иметь хлеб, изюм или миндаль.

Еще у русских есть яблочные погреба, в которых круглый год продаются всякие яблоки, из которых лучшие называются наливными и часто так прозрачны, что на солнце видны зерна.

А все кабаки, винные, пивные и водочные кружала[94] в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю. От этого в кабаках редко находится хорошее пиво, и то продается дорого, хотя ячмень, солод и хмель дешевы. Но кабаков, как в Москве, так и в других городах и селениях не слишком много[95].

Почти у всех, а особливо у крестьян, есть жидкий напиток, называемый квасом. Напиток этот, насколько мне известно, не варят, а мешают только ржаной солод с горячей водою; он всегда держится в открытой посуде, и вечером наливают в него столько, сколько выпито днем. Но когда, наконец, он начнет делаться слишком жидким и слабым, то делают его снова и таким образом продолжают беспрестанно. Такой квас продается в Москве на всех улицах.

Можно русских похвалить за то, что не только в кабаках, но и во всяком доме в городе есть ледники для прохлаждения напитков в летнее время. Это делается так: каждый год в марте месяце ледники набиваются льдом, после чего то место, где должно стоять питье, раскапывают надвое и льют воду, которая ночью замерзает, и место делается гладким и ровным. После чего на лед стелют солому, от чего он летом не так скоро тает, а бочки не так сильно портятся от сырости».

* * *

Читая про прогулки приезжих иностранных гостей по московским кружечным дворам и яблочным подвалам, Барон вспоминал, что иногда нелегко бывало не увлечься чрезмерно даровым опробованием испанского или русского вина[96] под ледяные прозрачные яблоки, моченые в ароматном рассоле. В общем, многие рассказы иностранцев о Москве, как она виделась им изнутри, звучали одобрительно.

А уж когда речь шла о том, почем следует в Москве покупать подарки на родину, тут похвалам не было конца. Например, чех Бернгард Леопольд Таннер восторгался:

«Разных драгоценностей у москвитян много — жемчуга, смарагдов, бирюзы, сапфиров — благодаря частым сношениям с персиянами. По крайне мере, мелкие граненые рубины до того дешевы, что продаются на фунты — 20 московских или немецких флоринов за фунт».

Барон вспомнил, что во время Тернера в Московии уже давно работал завод, на котором делали стекло. Так что каковы были эти рубины — знали только настоящие знатоки камней. Проще было определить, какова русская икра. Она была дешева, многим же иностранцам казалась небывалой редкостью. Павел Алеппский писал о ней так:

«Река Москва изобилует разных пород рыбой; одна порода бывает с брюхом, полным вкусными мешочками красной икры, и ловля ее не прекращается ни летом, ни зимой».

Олеарий рассказывал об икре подробнее:

«Есть у русских весьма обыкновенная еда, которую они называют икрою: она приготовляется из икры больших рыб, особенно из осетровой или от белорыбицы. Они отбивают икру от прилегающей к ней кожицы, солят ее, и после того, как она постояла в таком виде шесть или восемь дней, мешают ее с перцем и мелко нарезанными луковицами, затем некоторые добавляют еще сюда уксусу и деревянного масла и подают. Это неплохое кушанье; если вместо уксусу полить его лимонным соком, то оно дает — как говорят — хороший аппетит и имеет силу, возбуждающую естество. Этой икры солится больше всего на Волге у Астрахани; частью ее сушат на солнце. Ею наполняют до сотни бочек и рассылают ее затем в другие земли, преимущественно в Италию, где она считается деликатесом. Имеются люди, которые должны арендовать этот промысел у великого князя за известную сумму денег».

Еще подробнее описывал русскую икру Самуэль Коллинс, врач царя Алексея Михайловича:

«Что касается икры, я теперь сообщу вам подробное о ней известие; она приготовляется в Астрахани из осетров и белуг. Белугой называется большая рыба, около двенадцати или пятнадцати футов длиною, без чешуи, которая похожа на осетра, но гораздо слаще вкусом и больше; ее мясо белее телятины и вкуснее мозгу. Белуг и осетров ловят множество единственно для икры, которую солят, сдавливают и кладут в бочки. Отправляют также некоторое количество икры недавленой и малосольной, и она считается большим лакомством. Есть два рода икры: первая, добываемая из осетров, черна, зерниста, имеет некоторую клейкость и называется по-русски икрою: она приготовляется также и турками. Другой род икры добывается из белуги; цвет этой икры темносерый, и величина ее зерен равняется с перцем. Белуга лежит на дне реки и глотает множество камней, невероятно тяжелых, чтобы противиться быстрому течению Волги, усиливаемому тающим снегом; она выбрасывает камни, как скоро стремление реки ослабевает. Икра ее называется армянскою, может быть, потому что армяне ее первые приготовляли. Икру эту очищают, солят и кладут в корыта, чтобы стекли масляные и жирные ее соки; потом кладут ее в бочки и давят очень крепко, покуда она сделается твердою. Около Астрахани убивают множество белуг и, вынув икру, бросают остальные части, но это напрасно, потому что белуга — одно из лучших лакомств, из воды доставаемых, и брюхо ее вкуснее даже бычачьего мозга. Из белуги также добывается клей».

Поляк Самуил Маскевич, вдоль и поперек исходивший Москву, неплохо отозвался о своих русских хозяевах, по примеру Герберштейна, который говорил: «Я всегда бывал сыт»:

«В съестных припасах было у нас изобилие, и за деньги мы все могли купить, и притом дешево. В Москве четырнадцать рынков, где на каждом всякий день можно достать все, чего хотелось — там торгуют ежедневно.

Трудно вообразить, какое множество в их Китай-городе лавок: их считается до сорока тысяч. И какой везде порядок! Для каждого рода товаров, для каждого ремесленника, самого ничтожного, есть особый ряд лавок, даже для цирюльников, которые бреют в своем ряду.

И какое там бесчисленное множество осадных и других орудий огнестрельных на башнях, на стенах, при воротах и на земле. Там, между прочим, я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что будет мне по плечо, а пули его с гусиное яйцо. Оно стоит против ворот, ведущих к Живому мосту. Среди рынка я видел мортиру, вылитую, кажется, только для показа: сев на нее, я на целую пядь не доставал головой до верхней стороны жерла. А оруженосцы наши обыкновенно влезали в это орудие человека по три и там играли в карты под запалом, который служил им вместо окна».

* * *

Свою лепту в рассказы о московитском рынке внес и Олеарий:

«Перед Кремлем находится величайшая и лучшая в городе рыночная площадь, которая весь день полна торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающихся. Вблизи помоста стоят обыкновенно женщины и торгуют холстами, а иные стоят, держа во рту кольца, чаще всего — с бирюзою, и предлагая их для продажи. Как я слышал, одновременно с этой торговлею они предлагают покупателям еще кое-что иное.

На площади и в соседних улицах каждому товару и каждому промыслу положены особые места и лавки, так что однородные промыслы встречаются в одном месте. Торговцы шелком, сукном, золотых дел мастера, шорники, сапожники, портные, скорняки, шапочники и другие — все имеют свои особые улицы, где они и продают свои товары. Этот порядок очень удобен: каждый благодаря ему знает, куда ему пойти и где получить то или иное. Тут же, невдалеке от Кремля, в улице направо, находится их иконный рынок, где продаются исключительно писаные изображения старинных святых. Называют они торг иконами не куплею и продажею, а «меною на деньги»; при этом долго не торгуются.

Далее в эту сторону направо, если идти от Посольского двора к Кремлю, находится особое место, где русские, сидя, при хорошей погоде, под открытым небом, бреются и стригутся. Этот рынок у них называющийся Вшивым рынком; он так устлан волосами, что по ним ходишь, как по мягкой обивке.

Другую часть города именуют они Царь-городом; она расположена в виде полумесяца и окружена крепкой каменной стеною, у них именуемой Белою стеною; посередине через нее протекает река Неглинная. Здесь живет много вельмож и московских князей, детей боярских, знатных граждан и купцов, которые по временам уезжают на торг по стране. Также имеются здесь различные ремесленники, преимущественно булочники. Тут же находятся хлебные и мучные лабазы, лотки с говядиною, скотный рынок, кабаки для пива, меда и водки. В этой же части находится конюшня его царского величества. Здесь же находится литейный завод, а именно в местности, которую они называют Поганым бродом, на реке Неглинной; здесь они льют много металлических орудий и больших колоколов. Здесь до сих пор находился очень опытный мастер, по имени Ганс Фаль-кен из Нюрнберга; от него некоторые русские путем одного лишь наблюдения научились литью. При помощи особой сноровки он устраивал орудия таким образом, что двадцать шесть фунтов железа можно было с успехом выбросить из орудия при помощи двадцати пяти фунтов пороху».

* * *

Барон увлекся чтением разных описаний русского рынка и не сразу понял, что пора бы ему остановиться: все иностранцы, в сущности, писали одно и то же, но каждый по-своему. Если при изложении географии и истории русского государства авторы нередко попросту переписывали Павла Йовия или Герберштейна, то живую московскую жизнь они почти всегда видели собственными глазами. Барон не смог удержаться от того, чтобы не пролистать записки Таннера, уж очень яркими они были, и за ними вставали не только картины, но и звуки:

«Площадь перед Кремлем так обширна, что достаточна для торговых помещений всего города. Там виноторговцы продают разного рода вина — особенно романею, как они называют мозельское, потом пертуимент, то есть испанское, потом рейнское, фряжское и другие. За ними торгуют шелковыми материями, тканями турецкими; потом золотых дел мастера, и во всяком ряду свое производство: шорники, портные, токари — эти в очень большом числе. Токари тем отличаются, что из ценного дерева, которое называют они каповым деревом, кроме ложек, которыми — если есть горячую похлебку — то они становятся немного мягкими, умеют выделывать по-своему кубки изящной формы, из коих два с немалыми хлопотами я привез оттуда.

Есть и лавки купцов из Персии, где продаются персидские изделия, разукрашенные золотом и серебром, драгоценные камни и многое другое; в середине ряда для взвешивания товаров висят большие весы. Там же продаются собольи меха, принадлежащие царю.

Есть еще большая улица, по которой проезжает царь, куда бы он ни направлялся, она простирается от Кремля и занята не иным кем, как живописцами. Они много делают образов на продажу, потому она у москвитян и заслужила название священной, то есть Никольской улицы.

Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда москвитянок. Нанесут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так позевать от нечего делать, они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды. Они отличаются яркой пестротой одежды и красотой, но их вот за что нельзя похвалить: весьма многие, и по преимуществу пожилые, с летами утратившие прелесть красоты, имеют обыкновение белиться и румяниться — примесью безобразия подделывать красоту или юность.

Некоторые во рту держали колечко с бирюзой. Я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок».

Кстати, вздорный француз Невилль говорил:

«Русские женщины очень падки на иностранцев и очень легко решаются на близость».

Возможно, что это так и есть, усмехнулся Барон. Да и как иначе, коль скоро, как утверждал француз, русские мужчины едят одни огурцы и моченые арбузы. Правда, весь опыт долгой жизни Барона подсказывал, что между женщинами разных стран не существовало различий. У всех народов бывали женщины благородные и высоконравственные, но бывали и иные. А громадный город Москва переполнен приезжим людом, одинокими мужчинами во цвете лет, долгие месяцы, а то и годы проводившими на чужбине. Как же без женщин? Красоту русских женщин хвалили многие, в Московии любой товар был недорог, и отдарить женщину кольцом или бусами, куском ткани или яркими сафьяновыми сапожками не составляло труда; москвитянки с их привычкой часто совершать омовения проточной водой в бане были широко известны своей чистоплотностью. Так почему бы и нет, думали иностранцы и охотно улыбались в ответ русским женщинам.

Простая русская женщина XVII в.

Домашний обиход

Московские рынки нравились всем приезжим, колокольный звон равно всем мешал спать, но при этом навевал мысли о возвышенном — здесь все были согласны. Немало попадалось Барону одобрительных суждений о домашнем обиходе русских, об их умении вкусно готовить, об обильных застольях, об отменном меде и пиве. Барон остановил взгляд на Олеарии, который подробно и со вкусом описывал явления русской жизни, которые ему явно пришлись по душе:

* * *

«О домашнем хозяйстве русских, их обыденной жизни и кушаньях.

Домашнее хозяйство русских устроено в различном вкусе у людей различных состояний. В общем они живут плохо, и у них немного уходит денег на их хозяйство. Вельможи и богатые купцы, правда, живут теперь в своих дорогих дворцах, которые, однако, построены лишь в течение последних тридцати лет; раньше и они довольствовались плохими домами. Большинство, в особенности простонародье, проживают весьма не много. Подобно тому, как живут они в плохих, дешевых помещениях, так же точно и внутри зданий встречается мало, — но для них достаточно, — запасов и утвари. У большинства не более трех или четырех глиняных горшков и столько же глиняных и деревянных блюд. Мало видать оловянной и еще меньше серебряной посуды — разве чарки для водки и меду. Не привыкли они также прилагать много труда к чистке и полировке своей посуды. Даже великокняжеские серебряные и оловянные сосуды, из которых угощали послов, были черные и противные на вид, точно кружки у некоторых ленивых хозяек, немытые с год или более того. Поэтому-то ни в одном доме, ни у богатых, ни у бедных людей, незаметно украшения в виде расставленной посуды, но везде лишь голые стены, которые у знатных завешаны циновками и заставлены иконами. У очень немногих из них имеются перины; лежат они поэтому на мягких подстилках, на соломе, на циновках или на собственной одежде. Спят они на лавках, а зимою — на печи, которая устроена, как у пекарей, и сверху плоска. Тут лежат рядом мужчины, женщины, дети, слуги и служанки. Под печами и лавками мы у некоторых встречали кур и свиней.

Не привычны они и к нежным кушаньям и лакомствам. Ежедневная пища их состоит из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой; впрочем, в Москве преобладает грубая соленая рыба, которая иногда, из-за экономии в соли, сильно пахнет; тем не менее, они охотно едят ее. Их рыбный рынок можно узнать по запаху раньше, чем его увидишь или вступишь в него. Из-за великолепных пастбищ у них имеются хорошие баранина, говядина и свинина, но так как они, по религии своей, имеют почти столько же постных дней, сколько дней мясоеда, то они и привыкли к грубой и плохой пище, и тем менее на подобные вещи тратятся. Они умеют из рыбы, печенья и овощей приготовлять многие разнообразные кушанья, так что ради них можно забыть мясо. Например, однажды нам, как выше рассказано, в пост было подано сорок подобных блюд, пожалованных царем. Между прочим, у них имеется особый вид печенья, вроде паштета или скорее пфанкухена, называемый ими «пирогом»; эти пироги величиною с клин масла, но несколько более продолговаты. Они дают им начинку из мелкоизрубленной рыбы или мяса и луку и пекут их в коровьем, а в посту в растительном масле, вкус их не без приятности. Этим кушаньем у них каждый угощает своего гостя, если он имеет в виду хорошо его принять.

Русские умеют также приготовлять особую пищу на то время, когда они с похмелья или чувствуют себя нехорошо. Они разрезают жареную баранину, когда та остыла, на небольшие ломтики, вроде игральных костей, но только тоньше и шире их, смешивают их со столь же мелко нарезанными огурцами и перцем, вливают сюда смесь уксусу и огуречного рассола в равных долях и едят это кушанье ложками. После этого вновь с охотою можно пить. Обыкновенно кушанья у них приготовляются с чесноком и луком: поэтому все их комнаты и дома, в том числе и великолепные покои великокняжеского дворца в Кремле, и даже сами русские (как это можно заметить при разговоре с ними), а также и все места, где они хоть немного побывают, пропитываются запахом, противным для нас — немцев.

Для питья у простонародья служит квас, который можно сравнивать с нашим слабым пивом или кофентом[97], а также пиво, мед и водка. Водка у всех обязательно служит началом обеда, а затем во время еды подаются и другие напитки. У самых знатных лиц, наравне с хорошим пивом, подаются за столом также испанское, рейнское и французское вино, разных родов меды и двойная водка.

У них имеется и хорошее пиво, которое в особенности немцы у них умеют очень хорошо варить и заготовлять весною. У них устроены приспособленные для этой цели ледники, в которых они снизу кладут снег и лед, а поверх их ряд бочек, затем опять слой снега и опять бочки, и так далее. Потом все сверху закрывается соломою и досками, так как у ледника нет крыши. Для пользования они постепенно вытаскивают одну бочку за другою. Вследствие этого они имеют возможность получать пиво в течение всего лета — у них довольно жаркого — свежим и вкусным. Вино они привозят через Архангельск. Русские, предпочитающие хорошую водку, любят вино гораздо меньше, чем немцы.

Великолепный и очень вкусный мед они варят из малины, ежевики, вишен и других ягод. Малинный мед казался нам приятнее всех других по своему запаху и вкусу. Меня учили варить его следующим образом: прежде всего, спелая малина кладется в бочку, на нее наливают воды и оставляют в таком состоянии день или два, пока вкус и краска не перейдут с малины на воду; затем эту воду сливают с малины и примешивают к ней чистого (или отделенного от воска) пчелиного меду, считая на кувшин пчелиного меду два или три кувшина водки, смотря по тому, предпочитают ли сладкий или крепкий мед.

Старые бояре, XVI в.

Затем бросают сюда кусочек поджаренного хлеба, на который намазано немного нижних или верховых дрожжей; когда начнется брожение, хлеб вынимают, чтобы мед не получил его вкуса, а затем дают бродить еще четыре или пять дней. Некоторые, желая придать меду вкус и запах пряностей, вешают в бочку завернутые в лоскуток материи гвоздику, кардамон и корицу. Когда мед стоит в теплом месте, то он не перестает бродить даже и через восемь дней; поэтому необходимо переставить бочку, после того как мед уже бродил известное время, в холодное место и оттянуть его от дрожжей.

Некоторые иногда наливают плохую водку в малину, затем мешают ее и, дав постоять сутки, сливают настойку и смешивают ее с медом; говорят, получается при этом очень приятный напиток. Так как водка теряет свое действие и смешивается с малинным соком, то, как говорят, ее вкус уже более не ощущается в этом напитке.

Иногда они устраивают пиршества, во время которых проявляют свое великолепие в кушаньях и напитках множества родов. Когда, впрочем, вельможи устраивают пир и приглашают лиц, стоящих ниже чем они сами, то, несомненно, преследуются иные цели, чем доброе единение: это хлебосольство должно служить удочкою, при помощи которой они больше приобретают, чем затрачивают. Дело в том, что у них существует обычай, чтобы гости приносили такого рода хозяевам великолепные подношения. В прежние годы немецкие купцы, удостаивавшиеся подобного внимания и приглашавшиеся к ним, уже заранее знали, во что им обойдется подобная честь. Говорят, что воеводы в городах — особенно в местах, где идет оживленная торговля, — выказывают раз, два или три в год подобного рода щедрость и хлебосольство, приглашая к себе богатых купцов.

Величайший знак почета и дружбы, ими оказываемый гостю на пиршестве или во время отдельных визитов и посещений, в доказательство того, как ему рады и как он был мил и приятен, — заключается, по их мнению, в следующем: после угощения русский велит своей жене, пышно одетой, выйти к гостю и, пригубив чарку водки, собственноручно подать ее гостю. Иногда — в знак особого расположения к гостю — при этом разрешается поцеловать ее в уста. Подобный почет был оказан и лично мне графом Львом Александровичем Шляховским, когда я в 1643 году последний раз был в Москве.

После великолепного угощения он отозвал меня от стола в сторону от других гостей, повел в другую комнату и сказал:

— Величайшие честь и благодеяние, которые кому-либо могут быть оказаны в России, заключаются в том, чтобы хозяйка дома вышла почтить и хозяина и гостя. Так как я ему люб, он желал бы оказать мне подобного рода честь.

Золотая медаль с изображением Архангела Михаила; медный образок с изображением Богородицы; образок с изображением Богородицы с Младенцем

Поэтому к нам вышла его жена, очень красивая лицом, и к тому же нарумяненная, в прежнем своем брачном наряде и в сопровождении прислужницы, несшей бутылку водки и чарку. При входе она сначала склонила голову перед мужем своим, а затем передо мной, велела налить чарку, пригубила ее и затем поднесла ее мне, и так до трех раз. После этого граф пожелал, чтобы я поцеловал ее. Не будучи привычен к подобной чести, я поцеловал ей только руку. Он, однако, захотел, чтобы я поцеловал ее и в уста. Поэтому я, в уважение к более высокой персоне, должен был принять эту согласную с их обычаями честь. В конце концов она подала мне белый тафтяной носовой платок, вышитый золотом и серебром и украшенный длинною бахромою. Такие платки женами и дочерьми вельмож дарятся невесте в день свадьбы».

* * *

Секретарь австрийского посольства Адольф Айзек даже приводил в своих записках рецепт приготовления меда:

«Истолокши плоды, наливают водою и дают стоять несколько дней, потом отцедивши на решето, прибавляют жидкости четвертую, третью, а кто хочет и половинную часть меду; наконец, сливают в бочагу и, положивши подожженных корок хлеба и опары, ставят в холодное место, и через пять или шесть дней выходит превосходный напиток, который употребляется на богатых пирах. Если бы в него прибавить сахару и пряностей, то был бы напиток самый вкусный и здоровый».

По собственному опыту Барон знал, что сказанное — чистая правда. В Москве умеют принять и угостить. Но каковы сами московиты? Каковы их нравы? Здесь мнения высказывались самые разные.

Нравы и нравственные заповеди

Мало встречалось иностранных авторов, кто бы не писал о нравах московитов и об их всем известном пристрастии к пьянству. Спору нет, думал Барон, вспоминая своих давних русских знакомых, многие любили выпить. Но правда и то, что приезжие гости тоже любили отдавать дань Бахусу. А как иначе? Тем более в Москве, где прекрасные меды, пиво и даже итальянские вина чуть ли не рекой лились, благо стоили не слишком дорого. Но уж больно резко и недоброжелательно отзывалось о русских большинство писателей. Возможно, многие из них поддавались чувству взаимного отвращения между отдельными лицами и присущим всем народам злу: зависти и презрению, — чувству, предельно четко обрисованному Якобом Рейтенфельсом.

* * *

Контарини, например, писал:

«Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих. У них нет никаких вин, но они употребляют напиток из меда, который они приготовляют с листьями хмеля. Этот напиток вовсе не плох, особенно если он старый. Однако государь не допускает, чтобы каждый мог свободно его приготовлять, потому что, если бы они пользовались подобной свободой, то ежедневно были бы пьяны и убивали бы друг друга, как звери».

А Иосафат Барбаро добавлял:

«Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было».

* * *

Тут кстати вспомнилось давнее замечание Михалона Литвина, который примерно в одно время с Герберштейном составлял записки о нравах москвитян: «Так как московиты воздерживаются от пьянства, то города их изобилуют прилежными в разных родах мастерами, которые, посылая нам деревянные чаши и палки для опоры слабым, старым и пьяным, седла, копья, украшения и различное оружие, грабят у нас золото».

* * *

Барон старался быть справедливым и беспристрастным читателем разнообразных записок иностранцев о Московии. Он понимал, что значительная часть его современников, так же как и авторы столетней и двухсотлетней давности, во многом опирались на авторитет Герберштейна. Скрип пера талантливого австрийского посла до сих пор был слышен по всей Европе. Ко времени Барона стало как бы плохим тоном — не написать о русском пьянстве.

Все читали у Герберштейна:

«Насколько русские воздержанны в пище, настолько же неумеренно предаются пьянству повсюду, где только представится случай».

Но не все замечали, что несколькими страницами дальше в своей книге Герберштейн рассказывал о знатном молодом человеке, юноше Эразме:

«Некий знатный краковский гражданин поручил мне опекать одного молодого человека, происходившего из знатной фамилии Бетманов, по имени Эразм. Это был юноша не без образования, но до такой степени преданный пьянству, что иногда напивался до безумия и своими непрестанными попойками однажды вынудил меня приказать, чтобы его связали».

* * *

Олеарий писал о русских предельно сурово:

«О природе русских, их душевных качествах и нравах.

Когда наблюдаешь русских в отношении их душевных качеств, нравов и образа жизни, то их, без сомнения, не можешь не причислить к варварам. Хотя они хвастаются приходом к ним греков и многими заимствованиями у этих последних, но, на самом деле, они не имеют от них ни языка, ни искусства, не любят свободных искусств и высоких наук и не имеют никакой охоты заниматься ими. А ведь, между тем, сказано: «Доброе обучение искусствам смягчает нравы и не дает одичать». Поэтому они остаются невеждами и грубыми людьми.

Большинство русских дают грубые и невежественные отзывы о высоких, им неизвестных, натуральных науках и искусствах в тех случаях, когда они встречают иностранцев, имеющих подобные познания. Так, они, например, астрономию и астрологию считали за волшебную науку. Они полагают, что имеется что-то нечистое в знании и предсказании наперед солнечных и лунных затмений, равно как и действий светил. Поэтому, когда мы вернулись из Персии, и в Москве стало известно, что великий князь назначает и принимает меня в свои астрономы, то некоторые из них стали так говорить: «Вскоре вернется в Москву находившийся в составе голштинского посольства волшебник, умеющий по звездам предсказывать будущее». Вследствие этого люди уже почувствовали ко мне отвращение, и я, узнав о нем, воздержался принять приглашение.

Когда я позже, в 1643 году, вновь был послан в Москву и, ради забавы, в темной комнате при помощи маленького отверстия в стене и вложенного туда шлифованного стекла стал изображать в живых цветах все находившееся на улицах против окна, а канцлер в это время зашел ко мне, то он перекрестился и сказал:

— Тут, верно, волшебство, — тем более что лошади и люди представлялись идущими вверх ногами.

Хотя они и любят и ценят врачей и их искусство, но, тем не менее, не желают допустить, чтобы применялись и обсуждались такие общеупотребительные в Германии и других местах средства для лучшего изучения врачевания, как анатомирование человеческих трупов и скелеты. Ко всему этому русские относятся с величайшим отвращением.

Несколько лет тому назад опытный цирюльник по имени Квирин, голландец, человек веселого нрава, находясь на службе у великого князя, имел скелет или остов человеческий, висевший у него в комнате на стене, над столом. Однажды он, по своему обыкновению, сидел за столом и играл на лютне, а в это время стрельцы, которые, как тогда было принято, всегда сторожили на дворе немца, пошли по направлению звука и заглянули в дверь. Когда эти люди заметили кости на стене, они испугались — тем более что увидели, что скелет движется. Поэтому они ушли и заявили, что у немецкого цирюльника на стене висит мертвое тело, которое движется, когда цирюльник играет на лютне. Этот слух дошел до великого князя и патриарха, которые послали других людей с приказанием внимательно осмотреть все, в особенности в то время, когда цирюльник играет на лютне. Эти люди не только подтвердили показание первых, но сказали еще, будто мертвец танцевал на стене под звуки лютни.

Русские этому очень удивились, стали совещаться и решили, что, наверное, цирюльник — волшебник, так что необходимо будет сжечь его вместе с останками его мертвеца. Когда Квирин узнал, что втайне состоялось такое опасное для него заключение, он послал знатного немецкого купца, пользовавшегося расположением вельмож, к князю Ивану Борисовичу Черкасскому, чтобы сообщить истину и не допустить такого жестокого поступка. Купец сказал боярину:

— Из-за такого скелета никоим образом нельзя винить цирюльника в волшебстве. В Германии принято, чтобы у лучших врачей и цирюльников имелись подобные костяки; делается это, чтобы, в случае, если у какого-либо живого человека сломана нога или ранена какая-либо часть тела, легче узнать, как взяться за дело и лечить. Если же кости двигались, то это зависело не от игры на лютне, а от ветра, дувшего в открытое окно.

Иван Грозный и его мамка. К. Вениг

После этого приговор был отменен. Однако Квирину пришлось уехать из страны, а скелет перетащили через Москву-реку и сожгли. Подобную же трагедию предполагали они потом сыграть с немецким живописцем Иоганном Детерсеном. Когда во время большого пожара, возникшего в Москве четыре года тому назад, стрельцы по указанному выше способу пришли тушить огонь и ломать соседние дома и при этом застали в доме живописца старый череп, то они хотели самого живописца вместе с черепом бросить в огонь. Его бы и бросили таким образом, если бы некоторые из присутствовавших не заявили, что черепом он, по обычаю немецких живописцев, пользуется для срисовывания его.

Что касается ума, русские, правда, отличаются смышленостью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод и пользы и угождать страстям своим. Они лукавы, упрямы, необузданны, недружелюбны, извращены, бесстыдны, склонны ко всему дурному, пользуются силою вместо права, распростились со всеми добродетелями и скусили голову всякому стыду».

* * *

Желание убавить безобразия то и дело посещало светские и церковные власти. Безобразий бывало много в любой стране. Герберштейн в своей «Московии» привел Правила Иоанна митрополита, который жил еще в XI веке и которого Герберштейн называл пророком. Русские говорили, что эти правила живы до сих пор. Стало быть, существовали и те проступки и преступления, от которых предостерегали Правила.

«Мальчики в случае необходимости могут быть окрещены без священника. Животных и птиц, растерзанных птицами и зверями, не подобает есть; если же кто будет их есть, или будет служить на опресноках, или в Четыредесятницу будет употреблять в пищу мясо или пить кровь животных, те подлежат исправлению.

Удавленных птиц и животных есть не подобает.

Русским не возбранено в случае нужды есть с латинянами, но отнюдь не подобает слушать вместе с ними службу.

Борис и Глеб. Икона, конец XIV — начало XV в.

Русским подобает обращать к истинной вере всех латинян, крещенных неправильно, потому что они не были погружены в воду целиком; в случае же обращения их не подобает тотчас давать им причастие, так же как и татарам и другим, отвратившимся от своей веры.

Старые образа и доски, на которых происходит освящение даров, сжигать нельзя, но надо зарывать их в саду или в каком-нибудь другом честном месте, дабы не подвергать их поношению и бесчестью.

Если ты строишь дом на священном месте, то место, где был алтарь, должно остаться пустым.

Супруга, вступившего в монастырь, можно посвящать в священство, если его жена выйдет за другого.

Дочь государя не следует выдавать за причащающегося от опресноков и вкушающего нечистое.

Священники в зимнее время могут носить платье из шкур животных, которых они употребили в пищу.

Не бывшие у исповеди и не возвращающие чужого имущества не должны допускаться к причастию.

Священникам и монахам нельзя присутствовать на свадьбах во время плясок.

Священник, сознательно обвенчавший кого-нибудь, вступающего в третий брак, должен быть лишен сана.

Мать, желающая окрестить детей, не могущих соблюдать поста, должна поститься за них.

Если муж, оставив первую жену, возьмет другую или если жена выйдет за другого, то их нельзя допускать к причастию до тех пор, пока не вернутся к браку.

Никого не подобает продавать иноверцу.

Кто ел с латинянами, зная об этом, должен быть очищен очистительными молитвами.

Жена священника, плененная неверными, выкупается и снова принимается в супружество, потому что претерпела насилие.

Купцы и путники, ходящие в латинские страны, не лишаются причастия, но допускаются к нему после примирения с церковью через покаянные молитвы.

В монастыре нельзя устраивать пиршеств с присутствием женщин. Брак и обручение следует совершать только всенародно в церквах».

* * *

Герберштейн познакомил своих читателей и с другим сводом нравственных заповедей, принятых у русских. Это Вопросы некоего Кирилла к епископу новгородскому Нифонту, самая форма которых придавала этим правилам жизненный характер:

«Вопрос. Что, если человек после причащения изблюет от чрезмерного употребления пищи или питья?

Ответ. Пусть кается и постится сорок дней. Если это случится не от пресыщения, а от дурноты, то двадцать дней; если же от другой ничтожной причины, то менее. Священник, совершивший что-нибудь подобное, должен сорок дней воздерживаться от богослужения и поститься; если же это случилось от другой какой ничтожной причины, то он постится неделю, воздерживаясь от меда, мяса и молока. Если же изблюет на третий или четвертый день после причащения, то должен подвергнуться покаянию. Если же кто-либо изблюет Святые Тайны, то должен каяться сто двадцать дней; если же изблюет по болезни, то три дня; изблеванное же следует выжечь огнем и прочесть сто псалмов; если же собака пожрет изблеванное, то должен поститься сто дней.

Вопрос. Если глиняные или деревянные сосуды подвергнутся осквернению, что надлежит делать?

Ответ. Они должны быть очищены очистительными молитвами.

Вопрос. Что должно делать для души усопшего?

Ответ. Должно уплатить одну гривну за пять обеден с курениями, хлебами и вареной пшеницей, которая именуется кутьей. Но вино священник должен иметь собственное.

Вопрос. Что, если я в течение восьми дней не давал ничего есть больному монаху, принявшему схиму?

Ответ. Это правильно, ибо он пребывал в чине ангельском.

Вопрос. Что, если латинянин захочет перейти к русскому обряду?

Ответ. Пусть ходит в нашу церковь семь дней; пусть ему наречется новое имя, читаются набожно каждый день в его присутствии четыре молитвы, затем омоется в бане, семь дней воздерживается от мяса и молочного, а на восьмой день, вымывшись, придет в церковь. Над ним должны быть прочитаны четыре обычных молитвы, его облекают в чистое одеяние, на голову ему возлагают венец или венок, он помазуется миром, а в руки ему дается восковая свеча; в продолжение обедни его причащают и затем он считается за нового христианина.

Вопрос. Можно ли по праздникам резать птиц, рыб или других земных животных?

Ответ. В день воскресенья, так как это день праздничный, человек должен идти в церковь, но, если того потребует нужда человеческая, можно резать.

Вопрос. Можно ли хранить весь год дары, освященные в Вербную неделю?

Ответ. Они должны храниться в чистом сосуде. Давая их больному, священник должен влить немного вина.

Вопрос. Можно ли добавлять воду к вину, причащая больного?

Ответ. Достаточно и одного вина.

Вопрос. Можно ли давать причастие больным, беснующимся и безумным?

Ответ. Причастие должно только коснуться их уст.

Вопрос. Можно ли священнику, у которого жена в родах, читать над ней молитвы, как это делается над женами мирян?

Ответ. Нет, ибо в Греции такого обычая не соблюдается, разве только если нельзя найти другого священника.

Вопрос. Что следует есть в день Воздвижения Святого Креста?

Ответ. Монахи не должны есть рыбы, миряне же, лобызавшие в этот день Святой Крест, могут есть мясо, если только это не приходится на пятницу или среду.

Вопрос. Можно ли священнику, возлежавшему ночью с женой, утром входить в церковь?

Ответ. Пусть прежде омоет ту часть, что находится под пупом, и тогда входит в церковь. Он может читать Евангелие, но приближаться к алтарю или служить запрещается. Но если священник пожелает служить в воскресенье и во вторник, то он может спать с женой в понедельник, и так далее.

Вопрос. Можно ли давать причастие неженатому?

Ответ. Да, но только если он весь Великий пост не сходился с чужой женой или со скотом.

Вопрос. Можно ли причащать младенцев после крещения?

Ответ. В храме во время службы или пения вечерних молитв.

Вопрос. Какого рода пищу следует вкушать в Великий пост?

Ответ. В воскресные и субботние дни — рыбу, а в остальные — икру, то есть на их языке рыбьи внутренности.

В Великую неделю монахам подобает вкушать мед и пить квас, то есть на их языке кислую воду.

Вопрос. Сколько свечей надо зажигать при освящении кутьи?

Ответ. За души усопших — две, а за здравие живущего — три.

Вопрос. Как приготовляется кутья?

Ответ. Взять три части вареной пшеницы, а четвертую — гороха, бобов и сочевицы, также вареных, приправить медом и сахаром, прибавить также и других плодов, если они есть. Кутью эту по окончании похорон следует вкушать в церкви.

Вопрос. Когда следует крестить булгар, половцев и чудь?

Ответ. Если они предварительно будут поститься сорок дней и над ними будут прочитаны очистительные молитвы; если же это будет славянин, то должен поститься только восемь дней. При крещении ребенка священнику надлежит тщательно подвязывать рукава, чтобы при погружении ребенка на его платье не осталось чего-либо от воды крещения. Женщина также не должна входить в церковь в течение сорока дней после родов.

Вопрос. Следует ли причащать женщину после месячных?

Ответ. Нельзя причащать, пока она не омоется.

Вопрос. Можно ли входить в жилище родильницы?

Ответ. В то место, где родила женщина, никому нельзя входить до трех дней. Ибо как другие нечистые сосуды следует старательно мыть, так и это жилище должно быть прежде очищено молитвами.

Вопрос. Следует ли погребать после заката солнца?

Ответ. Когда солнце уже закатилось, погребать никого нельзя, ибо это венец мертвых — видеть солнце перед погребением. Весьма велика заслуга того, кто хранит или погребает кости умерших и старые образа.

Вопрос. Можно ли супругу принимать причастие около праздника Пасхи?

Ответ. Если только он в Четыредесятницу не спал с женой. Равным образом, если кто в день Пасхи коснется зубами яйца или у кого будут кровоточить десны, тот должен в этот день воздержаться от причастия.

Вопрос. Можно ли мужу в следующую после причащения ночь спать с женою?

Ответ. Можно. Однако, если жена зачнет ребенка порочного нрава, то родители должны подвергаться покаянию в пятницу, субботу и воскресенье. Если же родители окажутся знатными и именитыми людьми, пусть заплатят несколько гривен священнику, чтобы он молился за них.

Вопрос. Если случайно окажется брошенной на землю разорванная бумага, содержащая что-нибудь из Священного Писания, то можно ли ходить по этому месту?

Ответ. Нельзя.

Вопрос. Можно ли употреблять в пищу молоко коровы в тот же день, когда она отелилась?

Ответ. Нельзя, так как оно смешано с кровью, а спустя два дня — можно.

Вопрос. В каких случаях следует отрешать от священнослужения?

Ответ. Если священник, пылая во время поста страстью к женщине, всунет ей в рот язык, если, воспламенившись похотью, он прольет детородное семя, то должен воздерживаться от богослужения целый год. Если же он совершит что-либо подобное до священства, то его не следует ставить священником.

Если же в подобном прегрешении и позоре признается мирянин, то в этот год он не должен причащаться.

Вопрос. Следует ли поставлять в священный сан того, у которого было единственное соитие, но женщина зачала?

Ответ. Редко зачинают после первого соития; если же он сойдется с ней десять раз, то его посвящать нельзя. Кроме того, если кто растлит девушку или при первом соитии со своей женой заметит, что она лишена невинности, то также недостоин быть священником.

Вопрос. Какому покаянию подвергается разведшийся?

Ответ. Его следует навсегда лишить причастия, которое можно даровать ему только на смертном одре.

Вопрос. Можно ли кому-либо при жизни справлять заупокойные службы за спасение своей души?

Ответ. Можно.

Вопрос. Может ли супруг помогать супруге при совершении покаяния?

Ответ. Не может, так же как брат брату.

Вопрос. Может ли священник отправлять богослужение в тот день, когда он хоронил мертвого и лобызал его?

Ответ. Не может.

Вопрос. Должно ли причащать родильницу в безнадежном положении?

Ответ. Лишь бы она была унесена с того места, где родила, и была вымыта.

Вопрос. Можно ли иметь общение с женой в том месте, где находятся образа святых?

Ответ. Разве, приступая к жене, ты не снимаешь креста с шеи? Равным образом, нельзя совокупляться и в комнате с образами, если они не будут хорошо заперты и закрыты.

Вопрос. Можно ли тотчас после обеда и ужина перед отходом ко сну молиться в церкви?

Ответ. Что лучше, спать или молиться?

Вопрос. Может ли священник посетить больного и дать ему причастие без священного одеяния?

Ответ. Может.

Вопрос. Как надо вступать в брак?

Ответ. Желающий вступить в брак должен воздерживаться от других женщин сорок или по меньшей мере восемь дней.

Вопрос. Необходимо ли покаяние со стороны женщины, которая выкинула?

Ответ. Женщина, выкинувшая в пьяном виде, а не от какой-либо случайности, должна принести покаяние. Точно так же, если женщина даст своему мужу выпить той воды, которой она мылась, чтобы он любил ее, должна поститься шесть недель.

Вопрос. Можно ли употреблять в пищу мясо и молоко той коровы, с которой совокупился человек?

Ответ. Все могут употреблять это в пищу, кроме самого развратника.

Вопрос. Может ли женщина прибегать к советам старух для того, чтобы зачать?

Ответ. Женщины, прибегающие, для того чтобы зачать, к советам и зельям старух, вместо того чтобы обратиться к священнику, дабы те помогли им своими молитвами, должны каяться шесть недель и заплатить священнику три гривны. Если же пьяный ударит беременную женщину, так что она выкинет, то он должен каяться полгода. И повивальным бабкам вход в храм должен быть возбранен в течение восьми дней, пока они не очистятся молитвами».

* * *

Барон отложил в сторону старинные документы и вернулся к злоязычному Олеарию, который на протяжении многих и многих страниц своей книги не сказал ни одного слова в похвалу русским:

«Их смышленость и хитрость, наряду с другими поступками, особенно выделяются в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего. А если кто их желает обмануть, то у такого человека должны быть хорошие мозги. Так как они избегают правды и любят прибегать ко лжи, и к тому же крайне подозрительны, то они сами очень редко верят кому-либо. Того, кто их сможет обмануть, они хвалят и считают мастером. Поэтому как-то несколько московских купцов упрашивали некоего голландца, обманувшего их в торговле на большую сумму денег, чтобы он вступил с ними в компанию и стал их товарищем по торговле. Так как он знал такие мастерские приемы обмана, то они полагали, что с этим человеком будут хорошо торговать. При этом странно, что хотя на обман они не смотрят как на дело совести, а лишь ценят его как умный и похвальный поступок, тем не менее, многие из них полагают, что грех не отдать лишек человеку, который при платеже денег по ошибке уплатит слишком много. Они говорят, что в данном случае деньги даются по незнанию и против воли, и что принятие их было бы кражею; в случае же обмана участник сделки платит по доброй воле и вполне сознательно. По их мнению, торговать нужно с умом и смыслом или же совершенно не касаться этого дела.

Чтобы проявить свое лукавство, обманы и надругательство по отношению к ближним, на которых они злы или которых ненавидят, они, между прочим, поступают таким образом: так как кража у них считается пороком серьезно караемым, то они стараются того или иного обвинить в ней. Они идут и занимают деньги у своих знакомых, оставляя взамен одежду, утварь или другие предметы. При этом они иногда тайно подкидывают что-либо в дом или суют в сапоги, в которых они обыкновенно носят свои письма, ножи, деньги и другие мелкие вещи, затем обвиняют и доносят, будто эти вещи тайно украдены. Как только вещи найдены и узнаны, обвиняемый должен быть привлечен к ответственности. Так как, однако, подобные обманы и лживость сильно стали распространяться и стали всем известны, то великий князь в наше время, в 1634 году, в день Нового года, велел публично возвестить новый указ свой:

«Чтобы никто, ни даже отец с сыном, не занимали денег, не давали друг другу залогов или вступали в иные обязательства без записей за собственными руками с обеих сторон; в противном случае все выступающие с требованиями признаются подозрительными и могут лишиться своих прав на требуемое». Имеются и лживые судьи, которые сами подстрекают своих близких к подобным злоупотреблениям, надеясь получить отсюда выгод. Ниже мы узнаем подробности об этом деле.

Вероломство и лживость у русских столь велики, что опасность от этих свойств угрожает не только чужим людям и соседям, но и брату от брата или одному супругу от другого. Этому известны примеры.

Во времена великого князя Бориса Годунова как-то случилось, что великий князь однажды, испытывая большие страдания от подагры, воскликнул:

— Не найдется ли кто-нибудь, кто сумел бы нас освободить от этой болезни? Пусть таковой скажется, и, не взирая на состояние и веру его, ему будут даны в награду за лечение большие милости и богатства.

Когда об этом узнала жена одного боярина, испытывавшая суровое обхождение со стороны своего мужа, она предположила, что представляется удобный случай отомстить мужу. Поэтому она пошла и донесла о своем муже, будто ему известно хорошее средство для помощи великому князю, но он будто не желает сделать князю угодное. Боярина позвали к великому князю и спросили его. Когда он сказал, что совершенно несведущ в лечебной науке, его безжалостно высекли и удержали в заточении. Когда он сказал, что жена его устроила ему эту баню из мести, и что он намерен ей это напомнить, то его еще сильнее избили и пригрозили даже смертною казнью. Ему обещали немедленно же приступить к таковой, если он не спасет великого князя от болезни. Добрый боярин со страха не знал, что начать; тем не менее, он попросил отсрочки на четырнадцать дней, чтобы собрать некоторые травы, при помощи которых он думал испробовать свое спасение. Он хотел хоть немного дней еще прожить, полагая, что тем временем случится что-либо новое. Когда ему дана была эта отсрочка, он послал в Серпухов, лежащий в двух днях пути от Москвы на реке Оке, и велел привезти оттуда целую телегу смешанных всевозможных трав, растущих там в изобилии и весьма пышно. Из них он сделал великому князю ванну. К великому счастью боярина, у больного боль прошла, может быть — не столько от ванны, сколько сама по себе. После этого боярина еще сильнее высекли за то, что он, обладая таким искусством, все-таки отрицал его и не хотел помочь великому князю, но в то же время ему подарили новое платье и двести рублей, а также восемнадцать крестьян в вечное и потомственное владение, со строгим предупреждением, чтобы он не смел мстить жене. Говорят, после этого супруги жили мирно.

Публичные наказания, XVII в.

Раньше при подобных враждебных и злостных доносах, особенно в случаях, касавшихся оскорбления величества, обвиняемый, без допроса, улик и выслушивания, подвергался наказанию, доводился до нищеты или казнился смертью. Страдали при этом не только низко поставленные, но и высокого звания персоны, как иностранные, так и туземные. Среди русских такие примеры бесчисленны.

При этом не щадились и послы иностранных государей. Подобного рода быстрый процесс совершен был с римским императорским послом, который был заточен и сослан в далекие края, а затем, из отчаяния и в надежде добиться лучшего обращения, принял русскую веру. Он в наше время находился в Москве. Нечто подобное случилось и с послом короля французского Шарлем Таллераном, принцем де-Шаль, который испытал тайный, по русскому обычаю, донос со стороны своею злого коллеги Якова Русселя.

Когда, однако, увидели, что многие не стыдились из одной ненависти и вражды, безо всякого основания доносить на других и клеветать, то решено было поступать более осторожно в подобных случаях. Было указано, что отныне в уголовных делах жалобщик и доносчик сам также должен идти на пытку и подтвердить свою жалобу вынесенною мукою. Если пытаемый остается при своем первом показании и доносе, то очередь пытки за обвиняемым, а иногда, когда дело очень ясное, наказание назначается без дальнейшего процесса. Так, например, в наши дни на конюха показала его злая жена, будто он собирался великокняжеских лошадей, а если будет возможность, и самого великого князя, отравить ядом. Жену пытали по поводу этого доноса, но так как она выдержала пытки, не изменив своего показания, то муж был признан виновным и сослан бедствовать в Сибирь. Жена же осталась в Москве и получала на свое содержание половину ежегодного жалованья, полагавшегося ее мужу.

Так как русские применяют свою хитрость и вероломство во многих случаях и сами друг другу не держат веры, то понятно, как они относятся к иностранцам и как трудно на них полагаться. Если они предлагают дружбу, то делают это не из любви к добродетели, которую они не почитают, но ради выгоды и пользы. Поэтому именно о них и можно сказать:

Там только чернь с тобой дружна,

Где выгод ждет себе она.

Все они, в особенности же те, кто счастьем и богатством, должностями или почестями возвышаются над положением простонародья, очень высокомерны и горды, чего они, по отношению к чужим, не скрывают, но открыто показывают своим выражением лица, своими словами и поступками. Подобно тому, как они не придают никакого значения иностранцу сравнительно с людьми собственной своей страны, так же точно полагают они, что ни один государь в мире не может равняться с их главою своим богатством, властью, величием, знатностью и достоинствами.

Даже знатнейшие из русских в письмах своих к иностранцам пользуются довольно жесткими и неуважительными словами, но зато допускают, чтобы мы отвечали тем же и писали им в том же роде. Мы, тем не менее, видели некоторых из них, хотя и немногих, которые обращались с нами очень вежливо и доброжелательно. Говорят, что раньше они были еще невежливее, но несколько исправились вследствие общения и сношений с иностранцами. Из высокомерия они и сами между собою не уступают друг другу, стремятся к высшему месту и часто из-за этого вступают в сильные ссоры. Нечто подобное случилось однажды в Нижнем Новгороде в нашем присутствии. 14-го июля гофмейстер государственного канцлера из Москвы, человек знатный, явился сюда, чтобы посмотреть вновь построенный корабль и приветствовать послов. Когда он приглашен был к столу вместе с приставом, то между ними начался рьяный спор о значении: «бл…н с…, с…н с…, б т… м…рь» и другие гнусные слова были лучшими титулами, которыми они неистово приветствовали друг друга. Гофмейстер говорил:

— Он — сын боярский, а тот из простого звания и поэтому ему надлежит сидеть выше.

Пристав же говорил:

— Он — великокняжеский слуга и потому, ради государя своего, должен по праву занимать высшее место.

Нам это надоело, и мы совестились даже слушать подобную брань и ругань, длившиеся почти полчаса, но они, не стесняясь, продолжали, пока послы не вмешались и сказали:

— Думалось, что они, как друзья, принесут нам дружбу, а не хлопоты и не будут бесчестить друг друга в нашем присутствии.

Они попросили их быть дружелюбнее и веселее, чтобы присутствие их стало тем более приятным для нас. После этого они успокоились и, хорошо напившись, стали даже весьма дружелюбны друг с другом.

Русские вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы. На улицах постоянно приходится видеть подобного рода ссоры и бабьи передряги, причем они ведутся так рьяно, что с непривычки думаешь, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы. Однако до побоев дело доходит весьма редко, а если уже дело зашло так далеко, то они дерутся кулачным боем и изо всех сил бьют друг друга в бока и в срамные части. Еще никто ни разу не видал, чтобы русские вызывали друг друга на обмен сабельными ударами или пулями, как это обыкновенно делается в Германии и в других местах. Зато известны случаи, что знатные вельможи и даже князья храбро били друг друга кнутами, сидя верхом на конях.

При вспышках гнева и при ругани они не пользуются слишком, к сожалению, у нас распространенными проклятиями и пожеланиями с именованием священных предметов, посылкою к черту, руганием «негодяем» и прочее. Вместо этого у них употребительны многие постыдные, гнусные слова и насмешки, которые я — если бы того не требовало историческое повествование — никогда не сообщил бы целомудренным ушам. У них нет ничего более обычного на языке: как «бл…н с…, с…н с…, собака, б т… м…ть, б…а м…ть» и еще иные тому подобные гнусные речи. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, но уже имеющие на устах эти слова, и говорят это: родители детям, а дети родителям. В последнее время эти порочные и гнусные проклятия и брань были сурово и строго воспрещены публично оповещенным указом, даже под угрозой кнута; назначенные тайно лица должны были по временам на переулках и рынках мешаться в толпу народа, а отряженные им на помощь стрельцы и палачи должны были хватать ругателей, и на месте же, для публичного позорища, наказывать их.

Однако это давно привычная слишком глубоко укоренившаяся ругань требовала тут и там больше надзора, чем можно было иметь, и доставляла наблюдателям, судьям и палачам столько невыносимый работы, что им надоело как следить за тем, чего они сами не могли исполнить, так и наказывать преступников.

Чтобы, однако, брань, ругань и бесчестье не могли совершаться, без различия, по отношению к незнатным и знатным людям, начальство распорядилось так, чтобы тот, кто ударит или иначе обесчестит знатного человека или жену его или великокняжеского слугу — русские ли они или иностранцы, обязан заплатить крупный денежный штраф, о котором говорится: «Заплатить бесчестье». Сумма подобного штрафа исчисляется, смотря по качеству, достоинству или званию чьему-либо и называется «окладом». Сообразно особому цензу каждому назначен свой оклад. Например, боярину, смотря по его происхождению и важности положения его, платится, одному, пожалуй, 2000, другому — 1600, третьему — 1000 талеров и менее. Царскому слуге платится, смотря по его годовому жалованью. Например, так как врачу платят 600 талеров (не считая ежедневно уплачиваемого ему добавочного вознаграждения), то столько же должен ругатель, по приговору судьи, заплатить обруганному. Если бесчестили не только мужа, но и жену и детей, то жене за бесчестье надо платить вдвое, каждой дочери — 1800, а каждому сыну — 600 талеров. Так как, далее, ругатели — что с легкомысленными людьми в гневе не редко бывает — бранят иногда и родителей, и дедов, и бабок чьих-либо, то им приходится платить точно так же и за бесчестье этих последних, несмотря на то, что их уже, может быть, давно нет в живых. Если у преступника нет возможности деньгами или имуществом или всем, что у него есть, заплатить за бесчестье, то он выдается сам головою на дом оскорбленному, и тот может поступить с ним, как ему будет угодно. В таких случаях часто преступника превращают в крепостного или же велят его публично бить кнутом.

Этот способ обращения с ругателями и бесчестящими людьми предоставляется как немцам и другим иностранцам, так и русским; он, однако, очень распространен среди русских и реже встречается среди иностранцев. Мне известны только два случая среди последних. Во времена великого князя Михаила Феодоровича старый англичанин Джон Барнеслей должен был заплатить за бесчестье доктору Дею, также англичанину. Через некоторое время полковник Боккегоффен младший потребовал платы за бесчестье от француза капитана де-ла-Кост. Так как, однако, сам полковник Боккегоффен был присужден к тому же штрафу за обруганного им француза Антона де-Грэна, а де-Грэн был в приятельских отношениях с капитаном, то посредничеством удалось покончить этот спор, один штраф отменялся другим, и дело закончилось примирением.

Искать у русских большой вежливости и добрых нравов нечего: и та, и другие не очень-то заметны. Они не стесняются во всеуслышание и так, чтобы было заметно всем, проявлять действие пищи после еды и кверху и книзу. Так как они едят много чесноку и луку, то непривычному довольно трудно приходится в их присутствии.

Так как они несведущи в науках, не очень интересуются достопамятными событиями и историею отцов и дедов своих и вовсе не стремятся к знакомству с качествами чужих наций, то в сходбищах их ни о чем подобном и не приходится слышать. Не говорю я при этом, однако, о пиршествах у знатнейших бояр. Большею частью их разговоры направлены в ту сторону, куда устремляют их природа и низменный образ жизни: говорят они о разврате, о гнусных пороках, о неприличностях и безнравственных поступках, частью ими самими, частью другими совершенных. Они рассказывают разные постыдные басни, и кто при этом в состоянии отмочить самые грубые похабности и неприличности, притом с самой легкомысленною мимикою, тот считается лучшим и приятнейшим собеседником. То же направление имеют и их танцы, часто сопровождаемые неприличными телодвижениями. Говорят, что иногда бродячие комедианты, танцуя, открывают зад, а может быть, еще что-либо; подобного рода бесстыдными танцами между прочим, в свое время увеселяли датского посла Иакова. Он рассказывал, что при этом русские женщины через окна комнат представляли ему странные положения и виды.

Они так преданы плотским удовольствиям и разврату, что некоторые оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомиею. Это обстоятельство доставляет им потом тему для разговоров на пиршествах. Захваченные в таких преступлениях не наказываются у них серьезно. Подобные гнусные вещи распеваются кабацкими музыкантами на открытых улицах или же показываются молодежи и детям в кукольных театрах за деньги. Их плясуны — вожаки медведей имеют при себе и таких комедиантов, которые, между прочим, при помощи кукол, устраивают представление. Эти комедианты завязывают себе вокруг тела одеяло и расправляют его вверх вокруг себя, изображая таким образом переносный театр, с которым они могут бегать по улицам и на котором в то же время могут происходить кукольные игры.

Они отбросили от себя всякий стыд и всякое стеснение. Мы сами несколько раз видели в Москве, как мужчины и женщины выходили прохладиться из простых бань, и голые, как их Бог создал, подходили к нам и обращались к нашей молодежи на ломаном немецком языке с безнравственными речами. К подобной распутной наглости побуждает их сильно и праздность; ежедневно многие сотни их можно видеть стоящими праздно или гуляющими на рынке или в Кремле. Ведь и пьянству они преданы более чем какой-либо народ в мире. «Брюхо, налитое вином, быстро устремляется на вожделение». Напившись вина больше меры, они, как необузданные животные, устремляются туда, куда их увлекает распутная страсть. Я припоминаю по этому поводу, что рассказывал мне великокняжеский переводчик в Великом Новгороде:

— Ежегодно в Новгороде устраивается паломничество. В это время кабатчик, основываясь на полученном им за деньги разрешении митрополита, устраивает перед кабаком несколько палаток, к которым немедленно же, с самого рассвета, собираются чужие паломники и паломницы, а также и местные жители, чтобы до богослужения перехватить несколько чарок водки. Многие из них остаются и в течение всего дня и топят в вине свое паломническое благочестивое настроение. В один из подобных дней случилось, что пьяная женщина вышла из кабака, упала на улицу и заснула. Другой пьяный русский, проходя мимо и увидя женщину, которая лежала оголенная, распалился распутною страстью и прилег к ней, не глядя на то, что это было среди бела дня и на людной улице. Он и остался лежать с нею и тут же заснул. Много молодежи собралось в кружок у этой пары животных, и долгое время смеялись и забавлялись по поводу их, пока не подошел старик, накинувший на них кафтан и прикрывший этим их срам.

Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких, мужчин и женщин, молодых и старых, что, если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания; до того все это обыденно. Если какой-либо возчик встречает подобных пьяных свиней, ему лично известных, то он их кидает в свою повозку и везет домой, где получает плату за проезд. Никто из них никогда не упустит случая, чтобы выпить или хорошенько напиться, когда бы, где бы и при каких обстоятельствах это ни было; пьют при этом чаще всего водку. Поэтому и при приходе в гости и при свиданиях первым знаком почета, который кому-либо оказывается, является то, что ему подносят одну или несколько чарок вина, то есть водки. При этом простой народ, рабы и крестьяне до того твердо соблюдают обычай, что если такой человек получит из рук знатного чарку и в третий, в четвертый раз и еще чаще, он продолжает выпивать их в твердой уверенности, что он не смеет отказаться, — пока не упадет на землю и, в иных случаях, не испустит душу вместе с выпивкою. Подобного рода случаи встречались и в наше время, так как наши люди очень уже щедры были с русскими и их усиленно потчевали. Не только простонародье, говорю я, но и знатные вельможи, даже царские великие послы, которые должны бы были соблюдать высокую честь своего государя в чужих странах, не знают меры, когда перед ними ставятся крепкие напитки; напротив, если напиток хоть сколько-нибудь им нравится, они льют его в себя как воду до тех пор, пока не начнут вести себя подобно лишенным разума и пока их не поднимешь порою уже мертвыми. Подобного рода случай произошел в 1608 году с великим послом, который отправлен был к его величеству королю шведскому Карлу IX. Он так напился самой крепкой водки, — несмотря на то, что его предупреждали об ее огненной силе, что в тот день, когда его нужно было вести к аудиенции, оказался мертвым в постели.

В наше время повсеместно находились открытые кабаки и шинки, в которые каждый, кто бы ни захотел, мог зайти и пить за свои деньги. Тогда простонародье несло в кабаки все, что у него было, и сидело в них до тех пор, пока, после опорожнения кошелька, и одежда и даже сорочки снимались и отдавались хозяину; после этого голые, в чем мать родила, отправлялись домой. Когда я в 1643 году в Новгороде остановился в любекском дворе, недалеко от кабака, я видел, как подобная спившаяся и голая братия выходила из кабака: иные без шапок, иные без сапог и чулок, иные в одних сорочках. Между прочим, вышел из кабака и мужчина, который раньше пропил кафтан и выходил в сорочке; когда ему повстречался приятель, направлявшийся в тот же кабак, он опять вернулся обратно. Через несколько часов он вышел без сорочки, с одной лишь парою подштанников на теле. Я велел ему крикнуть:

— Куда же делась его сорочка? Кто его так обобрал?

На это он, с обычным их: «б… т… м…ть», отвечал:

— Это сделал кабатчик; ну, а где остались каф тан и сорочка, туда пусть идут и штаны.

При этих словах он вернулся в кабак, вышел потом оттуда совершенно голый, взял горсть собачьей ромашки, росшей рядом с кабаком, и, держа ее перед срамными частями, весело и с песнями направился домой.

Правда, в последнее время такие простонародные кабаки, принадлежавшие частью царю, частью боярам, упразднены, потому что они отвлекали людей от работы и давали только возможность пропивать заработанные деньги; теперь никто уже не может получить за две или три копейки, шиллинга или гроша — водки. Вместо этого его царское величество велел устроить в каждом городе лишь один кружечный двор или дом, откуда вино выдается только кружками или целыми кувшинами; для заведывания дворами поставлены лица, принесшие особую присягу и ежегодно доставляющие невероятную сумму денег в казну его царского величества. Ежедневного пьянства, однако, эта мера почти не прекратила, так как несколько соседей складываются, посылают за кувшином или более и расходятся не раньше, как выпьют все до дна; при этом часто они падают один рядом с другим. Некоторые также закупают в больших количествах, а от себя тайно продают в чарках. Поэтому, правда, уже не видно такого количества голых, но бродят и валяются немногим меньше пьяных.

Женщины не считают для себя стыдом напиваться и падать рядом с мужчинами. Я видел много забавного в этом отношении. Несколько русских женщин как-то пришли на пиршество к своим мужьям, присели вместе с ними и здорово вместе выпивали. Когда, достаточно напившись, мужчины захотели идти домой, женщины воспротивились этому, и хотя им и были за это даны пощечины, все-таки не удалось их побудить встать. Когда теперь, наконец, мужчины упали на землю и заснули, то женщины сели верхом на мужчин и до тех пор угощали друг друга водкою, пока и сами не напились мертвецки.

Наш хозяин в Нарве Иаков фон Кёллен рассказывал:

— Подобная же комедия разыгралась на его свадьбе: пьяные мужчины сначала отколотили своих жен безо всякой причины, но потом перепились вместе с ними. Наконец, женщины, сидя на своих заснувших мужьях, так долго еще угощались одна перед другою, что, в конце концов, свалились рядом с мужчинами и вместе заснули.

Какая опасность и какое крушение при подобных обстоятельствах жизни претерпеваются честью и целомудрием, легко себе представить.

Я сказал, что духовные лица не стремятся к тому, чтобы быть свободными от этого порока. Так же легко встретить пьяного попа и монаха, как и пьяного мужика. Хотя ни в одном монастыре не пьют ни вина, ни водки, ни меда, ни крепкого пива, а пьют лишь квас, то есть слабое пиво, или кофент, тем не менее монахи, выходя из монастырей и находясь в гостях у добрых друзей, считают себя вправе не только не отказываться от хорошей выпивки, но даже и сами требуют таковой и жадно пьют, наслаждаясь этим до того, что их только по одежде можно отличить от пьяниц-мирян.

Когда мы, в составе второго посольства, проезжали через Великий Новгород, я однажды видел, как священник в одном кафтане или нижнем платье (верхнее, вероятно, им было заложено в кабаке) шатался по улицам. Когда он подошел к моему помещению, он, по русскому обычаю, думал благословить стрельцов, стоявших на страже. Когда он протянул руку и захотел несколько наклониться, голова его отяжелела, и он упал в грязь. Так как стрельцы опять подняли его, то он их все-таки благословил выпачканными в грязи пальцами. Подобные зрелища можно наблюдать ежедневно, и поэтому никто из русских им не удивляется.

Они также являются большими любителями табаку, и некоторое время тому назад всякий носил его при себе: бедный простолюдин столь же охотно отдавал свою копейку за табак, как и за хлеб. Когда, однако, увидели, что отсюда для людей только не получалось никакой пользы, но, напротив, проистекал вред (на употребление табаку не только у простонародья, но и у слуг и рабов уходило много времени, нужного, для работы; к тому же, при невнимательном отношении к огню и искрам, многие дома сгорали, а при богослужении в церквах перед иконами, которые должно было чтить лишь ладаном и благовонными веществами, поднимался дурной запах), то, по предложению патриарха, великий князь в 1634 году наряду с частными корчмами для продажи водки и пива совершенно запретил и торговлю табаком и употребление его. Преступники наказываются весьма сильно, а именно — расщеплением носа и кнутом. Следы подобного рода наказания мы видели и на мужчинах и женщинах».

* * *

Примерно такие же истории о безобразиях, творимых русскими, рассказывал и Таннер:

«Перед городом Москвой есть у них общедоступное кружало, то есть кабак, славящийся попойками, и не всегда благородными; однако со свойственными москвитянам удовольствиями. У них принято отводить место бражничанью не в самой Москве или предместье, а на поле, дабы не у всех были на виду безобразия и ругань пьянчуг. У них ведь обыкновенно тот, кого разберет охота позабавиться с женщинами да попьянствовать, уходит за город в ближайший кабак суток на двое либо трое; приносит там жертвы Венере с Бахусом и кончает большей частью тем, что пропивает кабатчику все до рубахи, выталкивается на общественное поле, а потом, проспавшись, является опять в город голый вполне или наполовину, где пьянчугу и встречают рукоплесканиями и похвалой. Мне и самому довелось видеть такого рода забулдыг, когда они проходили мимо Посольского подворья совсем голые, исключая разве известных частей тела, прикрытых лоскутом полотна, и возбудили в народе такие клики, что многие посольские бросились к окнам, ожидая увидеть нечто необыкновенное и любопытное, а увидели лишь безобразие забулдыг, восхваляемое толпившимся народом за их опытность в пьянстве».

Нечего возразить, думал Барон, в таких рассказах русские представали не просто варварами, а почти и не людьми, с которыми не то что союз, но и простая беседа невозможна. Это особенно бросалось в глаза на фоне идиллических рассказов иностранцев о собственной жизни в Москве. Вот, например, история Иоганна Георга Корба:

«Приблизительно на час расстояния от города Москвы, на берегу реки Яузы, есть зеленая роща, куда собираются ежедневно в весеннее и летнее время живущие в Москве немцы. Всякому из них это место хорошо известно и от постоянного посещения, как бы на основании долгого пользования, считается их собственностью. Для них нет никакого иного развлечения, как позабавиться обычными невинными играми в лесной тиши под навесом прелестной зелени деревьев. Они устраивают тут и столы, причем каждый поочередно принимает на себя издержки».

Все это так, подумал Барон, вспомнив кстати рассказы своих давних знакомых о русских женщинах, крестьянках и горожанках, нередко зазываемых на эти посиделки, и о том, что спустя положенное время по московским дворам начинали бегать отпрыски Бахуса и Венеры смешанной крови. Но велика ли цена односторонних и пристрастных описаний?

* * *

Не многие иностранцы рассказывали не только об образе жизни своих хозяев, но и о своем собственном. Тем более интересно было Барону читать записки Андреаса Роде, который, не чинясь, иногда писал о своих земляках в Москве:

«Был у нас в гостях полковник Бауман, и он сообщил нам несколько эпизодов, характеризующих нравы русских и рисующих их выдающуюся способность обманывать и губить друг друга, чему немцы, долго там жившие, до такой степени у них научились, что превзошли даже своих учителей. Особенно отличались в этом отношении лифляндцы, которых полковник назвал старонемцами в том смысле, что они утратили старонемецкую добродетель. В доказательство этого он приводил два примера, а именно: какой-то полковник, родом из Лифляндии, живший долго в Москве, хотел погубить своего собственного шурина, доброго и честного человека, состоявшего в чине подполковника, за то, что тот в присутствии двух русских отозвался довольно откровенно о великом князе. И полковник привел бы свое намерение в исполнение, но упомянутые два русских оказались честнее его: когда он по секрету заявил им, что им придется быть свидетелями относительно слышанных ими слов подполковника в случае, если это потребуется от них, они предупредили последнего и просили его повторить еще раз свой отзыв о великом князе и объясниться, как следует, по этому поводу, так как им иначе в качестве свидетелей пришлось бы дать против него показания. Этому совету последовал подполковник и дал такие объяснения, что полковник уже не мог к нему придраться.

Другой случай произошел с двумя капитанами, из которых один, тоже старонемец, родился и женился в Москве. Он из-за старшинства не мог ужиться со своим товарищем-капитаном и в один прекрасный день, когда они вместе ездили по городу, приглашая знакомых на похороны умершего товарища, решил воспользоваться этим случаем, чтобы отомстить. С этой целью наш капитан, старонемец, привел своего товарища в дом своей тещи, предлагая ему пригласить прежде всего ее, и здесь, в комнате, стал его бить и колотить изо всех сил до такой степени, что тот едва оттуда мог выползти. Когда же пострадавший капитан хотел подать на это жалобу, то оказалось, что другой капитан уже подал заявление о том, что, когда он оставил своего товарища в комнате вдвоем со своей женой, выйдя, чтобы о чем-то распорядиться, тот вздумал воспользоваться этим и совершил над ней гнусное насилие, вследствие чего она кричала, пока он сам не явился и силой не вырвал ее из рук товарища. Принимая во внимание, что это подтвердили и свидетели, а именно: капитан, его жена и теща, — то другой должен был примириться с побоями и пострадал бы, кроме того, еще жестоким образом, если б в числе сановников не нашлись некоторые, которые заступились за него».

Полковник Николас Бауман был известный сплетник, Барон в свое время о нем слышал. Роде передавал еще несколько анекдотов о жизни колонии иностранцев в Москве:

«Полковник Бауман, далее, рассказывал нам про полковника Мейна, родом из Шотландии и вероисповедания реформатского, что тот ложно обвинил в измене своего законоучителя, который ушел от него, поссорившись с ним, и затем получил в слободе место преподавателя. Вследствие этого доноса несчастного человека посадили в тюрьму, и он погиб бы, если бы наши купцы не заступились и не опровергли обвинения полковника. И тогда уже полковник едва ли не сам пострадал, так как Илья Данилович Милославский поставил ему на вид, какое наказание он заслужил за ложный донос; но его простили. И не даром, добавил Бауман».

Роде писал, что, начав злословить, Бауман уже не мог остановиться, и Роде, который недолюбливал — как и сам Барон — жестокие рассказы, был вынужден выслушать еще одну историю о похождениях приезжих из Западной Европы в Московии:

«После обеда зашел господин полковник Бауман и присоединился к нашей компании. В этот вечер, по его словам, в слободе произошло нечто неслыханное между супругой какого-то генерал-майора и ее служанкой. Генеральша эта, родом англичанка, весьма распутная дама с наглыми чертами лица, расправилась со своей служанкой, которая не хотела уступать своей хозяйке по части распутства, или, по крайней мере, до известной степени подражала ей. Генеральша позвала четырех людей, приказала им повалить служанку на пол, отрезала ей лично половые органы, натерла ей нос отрезанными частями, отрезала ей затем и нос и выбросила, наконец, и то и другое в окно. После этого она велела перевернуть служанку на живот и разрезала ей ножом спину наподобие того, как обыкновенно режут рыбу.

На другой день повели генеральшу в Приказ на допрос. Здесь она не только созналась в своем злодеянии, но даже выразила сожаление, что она с этой развратницей не поступила еще более жестоко. Отсюда ее отправили в какой-то монастырь и затем наводили справки в приказных делах о том, было ли совершено когда-либо в Москве подобное злодеяние. Когда же оказалось, что ничего подобного никогда не случалось, то великий князь, говорят, сам вынес ей приговор и, принимая во внимание, что потерпевшая женщина осталась в живых, повелел отрубить генеральше правую руку, отрезать ей нос и сослать в Сибирь. Теперешний муж ее, который имеет только чин полковника и находится в походе, был лишен командования полком и вызван в Москву, так как он тоже должен идти в ссылку в Сибирь. Исполнение приговора, однако же, было приостановлено, и полагают даже, что генеральша будет освобождена после внесения известной суммы денег, так как она имеет много хороших друзей, которые теперь, желая спасти ее, сделали подарки влиятельным лицам. Она ведь в свое время бросила своего первого мужа и своих детей в Англии и сбежала с каким-то генерал-майором в Москву, где она вместе с ним перекрестилась, чтобы ее не выдали законному мужу, который поехал вслед за ней и охотно взял бы ее обратно к себе».

* * *

Фу, подумал Барон, какая гадость. Перелистал несколько страниц и решил закончить чтение Роде на более веселом рассказе:

«Чтобы поддержать и поощрять расположение купцов, засвидетельствованное ими господину посланнику на Пасху, сегодня, 27 апреля 1659 года, кроме полковника Баумана, были к нам приглашены в гости господа фон Дельден, Марселис, Бахерах, Гордерт Гертц, Дидрих Геллин и Вернер Мюллер. Настроение гостей под конец было столь веселое, что все они, без исключения, начали плясать в одиночку, и господин Марселис, который, вследствие своей подагры, не был горазд танцевать, хотел тем не менее доказать свою веселость и прыгал, опираясь на свою палку. Когда они ехали домой, то дорогою по вине провожавших их слуг произошло столкновение с некоторыми русскими, и Вернер Мюллер получил кирпичом удар в лицо и изрядную порцию сухих тумаков. Полковник же оставался у нас, пока не опьянел окончательно, так что, возвращаясь домой, три раза падал с лошади, но он не пострадал, и все обошлось благополучно».

* * *

Олеарий написал о русских странно: «Хотя греховная Венерина игра у русских очень распространена, тем не менее у них не устраиваются публичные дома с блудницами, от которых, как то, например, к сожалению, водится в Персии и некоторых иных странах, власти получают известный доход».

Странность Барон увидел в том, что греховными играми забавлялись от начала времен все народы — иначе и народов бы не было, а Олеарий поставил в вину русским даже это.

Впрочем, иностранцы подчас осуждали своих хозяев — русских — за более чем невинные развлечения, например, за привычку мыться в бане.

Бани

Русский банный обычай многим иностранным наблюдателям казался колоритным, многих удивлял, многих возмущал, но многим и нравился. В Западной Европе не было принято использовать для мытья проточную воду, поэтому русская баня производила сильное впечатление. Один из самых наблюдательных к мелочам приезжих иностранцев, нюрнбержец Ганс Мориц Айрман писал:

«У нас такой обычай мыться неизвестен, но я сам часто участвовал в таковом, и это мне очень нравилось, так что я захотел рассказать об этом пространно.

По длинной реке Моско всюду спускаются к воде сплошные дворы, а дома стоят напереди. Позади у каждого дома устроена баня. Кстати сказать, до чего же охотно они моются, постоянно на третий или даже на второй день, ходят они в баню; как простые, так и знатные люди. Подобных бань я во всю жизнь и не видывал.

Русские, которые располагают в Москве достатком, имеют благоустроенный по своим обычаям дом; особенно стараются соорудить при нем баню, которые, как и их дома, деревянные. Они строятся четырехугольными, окна располагаются вверху, а не по сторонам, хотя и делаются с хорошими стеклянными оконцами, а в середине небольшое отверстие, которое они могут закрывать и открывать по своему желанию — через него выпускается пар, когда они льют воду на раскаленные камни. Внутри они не пользуются печами, а имеют искусно выложенные камни, которые извне обогреваемы огнем. Либо же вносят на железном противне раскаленные камни. На них льют воду, и это дает хороший жар. А еще могут для поливки камней применять замечательно приготовленные, перегнанные на всяких хороших травах, воды, которые издают прекрасное благоухание, по их отзывам, очень целебное. Я сам испытывал это и думаю, что эти травы действительно имеют целебные свойства.

Далее, у них имеются несколько возвышенные лавки для потения, при том так устроенные, что на них ложатся, как на постель, ибо они подкладывают длинные мягкие травы, вложенные в мешок из тонкого полотна, чтобы ничего не рассыпалось, а в головах устроено из приподнятой дощечки хорошее изголовье. На этот сенник они еще кладут большую простыню из чистого полотна.

После того как в бане от потения и мытья утомишься и уже хорошо обмылся, то ложишься на эту приготовленную постель или сенник и остаешься на ней по своему желанию, сколько захочешь. Тут еще можно иметь удовольствие приятно и легко потеть, заставляя лить воду на камни, а через верхнее отверстие бани можно так регулировать жар, как хотят, и всякий может к своему удобству пользоваться этим так часто, как ему захочется.

Они не пользуются, как мы, скребком для очистки нечистоты с тела, а есть у них так называемый веник. Он делается из прутьев березы, и летом, когда они еще зелены, их на бесчисленных телегах привозят в города на продажу. Каждый хозяин закупает их во множестве, так что их хватает на целую зиму, и развешивает для просушки. Они так связаны, что они толсты и с короткой рукоятью. Этот веник они предварительно размачивают в воде, часто специально проваренной с хорошими травами, которая бывает благоуханной, и хлещут себя по всему телу или дают хлестать другим. А когда они себя хорошо отхлестали, то берут этот веник и заставляют усердно гладить и растирать себя по всему телу вверх и вниз; тогда вся пакость отстает от кожи, после чего они поливают себя по всему телу и хорошенько стирают с себя руками. Это они делают столько раз, пока не увидят, что совсем чисты.

Притом московиты имеют в бане особенно здоровое обыкновение, а именно: когда они сверху донизу обмылись горячей водой и совсем чисты, то прежде чем выйти из бани, знатные люди дают себя несколько раз облить ледяной водой с головы до пят, — и после этого они совсем готовы.

Русская женщина в душегрейке и шапочке-кике

А простые люди, которые сообща строят свои бани на проточной воде, как это видно в городе Москве на протяжении трех миль, когда они сильнее всего разогрелись, выходят, как их Бог создал, в холодную проточную воду и усаживаются в нее, безразлично, летом или зимой. Летом они спускают в воду подобие лесенки из двух длинных бревен, между ними они поочередно повисают в воде; а зимой они прорубают во льду большие отверстия и так бросаются в ледяную воду. Они считают это очень здоровым.

Удивительно смотреть, как они природно закалены. Когда они выходят из бани, то они часто по всему телу красны, как раки, да еще усаживаются на изрядное время в снег. Когда мы зимой катались у них по льду, то видели потешные зрелища из-за тех голых людей, которые в сильнейший мороз прямо из бани бросаются в воду. И так же приучают к купанию своих совсем маленьких детей.

В знатных московитских банях, кроме этих обычаев, я наблюдал, что они свою баню поверху и по стенам всю затягивают прекрасным белым полотном, что очень приятно видеть, а на пол они постилают порубленные еловые ветки, что при разогревании дает хороший запах.

Еще надо отметить, что они в бане не применяют передников и даже о них не знают; а для прикрытия срама пользуются веником. И что бы ни говорили некоторые, у них в банях совсем нет блуда, потому что там они заботятся только о чистоте тела.

В общем, ни в одной стране не найдешь, чтобы так ценили мытье, как в Москве».

* * *

Барон с удовольствием читал рассказ Айрмана и вспоминал, как в свое время ему говорили, что русские с уважением относятся к тем иностранцам, которые ценят их бани и сами там моются. Русские считают, что приезжего к ним гостя по законам гостеприимства надо сперва накормить, напоить и в бане выпарить. Тогда из гостя выйдут усталость с дороги и недобрые помыслы, если они у него были:

«У них совсем другое становится обращение с иностранцем, если он мылся с ними в бане. Тогда им кажется, что он более достоин доверия».

Диссонансом к славословиям Айрмана звучали слова чеха Бернгарда Таннера, который примерно в одно время с Айрманом был гостем русских:

«В Москве я видел две бани — одну отдельную на реке Москве, другую же в Белом городе на реке Неглинной. Как везде, так точно и здесь москвитяне ведут себя неблагородно, даже еще хуже. Ради любопытства некоторые из нас решили посмотреть на баню и, по принятому у нас обыкновению, пришли покрытыми, думая, что здесь моются так же, как в наших краях, не открывая тела. Но с первого же шага заметили разницу. Дверь, увидели мы, отворена, окна не заперты, но в бане было все-таки очень жарко. Как завидели москвитяне нас покрытыми, — а они безо всякого стыда были голы совершенно, — так и разразились хохотом. Прислуги тут нет, банщика и цирюльника тоже. Мы побыли там немного и ушли сухими, как пришли, поглядев на их способ мыться: как они, вместо того, чтобы тереться, начали хлестать себя прутьями, орать и окачиваться холодной водой. Нам стало противно, мы со смехом и вышли. Мы видели, что так же моются и женщины, и тоже голыми бегают взад и вперед, не стесняясь».

* * *

Барон помнил, что ему русские бани не слишком нравились из-за излишнего, как ему казалось, жара. Однако он был уверен в пользе чистоты тела и не мог понять, как Таннер с приятелями предполагали мыться, не сняв одежды.

* * *

О банях писал и Олеарий:

«Омовению русские придают очень большое значение, считая его, особенно во время свадеб, после первой ночи, за необходимое дело. Поэтому у них и в городах и в деревнях много открытых и тайных бань, в которых их очень часто можно застать.

В Астрахани я, чтобы видеть лично, как они моются, незамеченным образом отправился в их баню. Баня была разгорожена бревнами, чтобы мужчины и женщины могли сидеть отдельно. Однако входили и выходили они через одну и ту же дверь, притом без передников; только некоторые держали спереди березовый веник до тех пор, пока не усаживались на место. Иные не делали и этого. Женщины иногда выходили без стеснения голые — поговорить со своими мужьями.

Они в состоянии переносить сильный жар, лежать на полке и вениками нагоняют жар на свое тело или трутся ими (для меня это было невыносимо). Когда они совершенно покраснеют и ослабнут от жары до того, что не могут более вынести в бане, то и женщины и мужчины голые выбегают, окачиваются холодною водой, а зимою валяются в снегу и трут им, точно мылом, свою кожу, а потом опять бегут в горячую баню. Так как бани обыкновенно устраиваются у воды и у рек, то они из горячей бани устремляются в холодную. И если иногда какой-либо немецкий парень прыгал в воду, чтобы купаться вместе с женщинами, то они вовсе не казались столь обиженными, чтобы в гневе, подобно Диане с ее подругами, превратить его водяными брызгами в оленя, — даже если бы это и было в их силах.

В Астрахани как-то случилось, что четыре молодые женщины вышли из бани и, чтобы прохладиться, спрыгнули в Волгу, которая там на изгибе образует мель и приятное место для холодного купанья. Когда один из наших солдат также спустился к ним в воду, они начали шутя брызгать водою. При этом одна из них, решившаяся зайти слишком глубоко, попала на зыбучий песок и начала тонуть. Когда подруги ее увидели ее в опасности, они закричали, прибежали к солдату, который плавал отдельно, и умоляли его спасти ее. Солдат дал себя легко упросить, поспешил к ней, обхватил ее за тело и приподнял ее так, что она могла за него схватиться, удержаться на воде и выплыть. Женщины похвалили немца и говорили, что он был послан к ним в воду точно ангел-хранитель.

Подобного рода мытье видели мы не только в России, но и в Лифляндии и Ингерманландии; и здесь простой люд, в особенности финны, в суровейшее зимнее время, выбегали из бань на улицу, терлись снегом, а затем опять убегали греться. Такого рода быстрая смена жары и холода не была им во вред, так как они уже от юности приучали к ней свою природу. Поэтому-то финны и латыши, так же как и русские, являются людьми сильными и выносливыми, хорошо переносящими холод и жару.

В Нарве я с удивлением видел, как русские и финские мальчики лет восьми, девяти или десяти, в тонких простых холщевых кафтанах, босоногие, точно гуси, с полчаса ходили и стояли на снегу, как будто не замечая нестерпимого мороза.

В России вообще народ здоровый и долговечный. Недомогает он редко, и если приходится кому слечь в постель, то среди простого народа лучшими лекарствами, даже в случае лихорадки с жаром, являются водка и чеснок. Впрочем, знатные господа теперь иногда обращаются к совету немецких докторов и к настоящим лекарствам.

Встречали мы, кроме того, в Москве у немцев, равно как и у лифляндцев, хорошие бани, устроенные в домах. В этих банях устроены сводчатые каменные печи, в которых на высокой решетке помещается много камней. Из такой печи идет отверстие в баню, которое они закрывают крышкою и коровьим навозом или глиною. Снаружи имеется другое отверстие — поменьше первого — для выхода дыма. Когда камни достаточно накалятся, открывается внутреннее отверстие, а внешнее закрывается, и сообразно тому, сколько требуется жара, наливают на камни воды, иногда настоянной на добрых травах.

В банях по стенам кругом устроены лавки для потенья и мытья — одна выше другой, — покрытые кусками холста или тюфяками, набитыми сеном, осыпанные цветами и разными благовонными травами, которыми утыканы и окна. На полу лежит мелко изрубленный и раздавленный ельник, дающий очень приятный запах и доставляющий большое удовольствие. Для мытья отряжают женщину или девицу. Если у кого в гостях моется близко знакомый и любезный приятель, то к нему относятся очень внимательно, ухаживают за ним и берегут его. Хозяйка или дочь ее приносит или присылает обыкновенно в баню несколько кусков редьки с солью, а также хорошо приготовленный прохладительный напиток. Большой погрешностью или знаком дурного приема считают, если это не делается. После бани они также доставляют своему гостю, сообразно с тем, как он этого достоин, всяческое приличествующее удовольствие угощением».

Русские мужчины и женщины

Все казалось важным при изучении жизни чужой страны — и хозяйство, и архитектура, и вооружение, но главным вопросом оставался один: каковы там люди. Западноевропейские государства обращали заинтересованный взгляд в сторону Московии не только ради ее богатств, не только ради того, чтобы установлением с ней дружеских связей защититься от возможного нападения русских, но и для того, чтобы своей силой Москва защитила их земли от общего врага. В этом, спохватился Барон, и заключается его задача! Чтение разных записок оказалось столь увлекательным, что он почти забыл, зачем этим занялся. Император Священной Римской империи ждал его отчета, а он, старый, испытанный в дипломатических битвах посол, перебирал в памяти, каково мыться в русской бане, вкусен ли после бани квас да вспоминал бирюзовое колечко, сжатое яркими губами русской красавицы.

Однако, каковы в стране женщины, таковы и будущие воины, которых женщины нарожают и взрастят. Все иностранцы описывали жителей Московии, большей частью отзываясь о них с неодобрением. Но как искать помощи у таких неприятных людей? Вот почему император обратился к нему: он надеялся услышать, что не все так страшно в Московии, что с ее народом можно все же иметь дело. Может быть, думал Барон, если вчитаться в страницы старых и новых книг, удастся лучше понять нрав русских и отчетливее представить, чего от них ждать.

Не много встречалось иностранцев, которые не написали бы о том, каковы они, эти русские. Барон решил внимательно перечитать записки тех авторов, которые оставили наиболее пространные или четкие описания народа, среди которого жили некоторое время.

Герберштейн:

«Положение женщин весьма плачевно. Московиты не верят в честь женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам. Заключенные дома, они только прядут и сучат нитки, не имея совершенно никакого голоса и участия в хозяйстве; все домашние работы считаются делом рабов. Всем, что убито руками женщины, будь то курица или другое какое животное, они гнушаются как нечистым. У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают. Если они хотят зарезать курицу, а мужа или рабов случайно нет дома, то они становятся у дверей, держа курицу или другое животное и нож, и усердно просят прохожих мужчин, чтобы те зарезали животное.

Русские женщины в церкви. А. Рябушкин

Весьма редко допускают женщин в храмы, еще реже — на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья — совершенные старики и свободны от всякого подозрения. Однако в определенные праздничные дни летом они разрешают женам и дочерям сходиться вместе для развлечения на широком лугу. Здесь, усаживаясь на некое колесо, наподобие колеса Фортуны, они едут то вверх, то вниз; или иначе — привязывают веревку, так что она провисает, и, сидя на ней, они после толчка раскачиваются и движутся туда-сюда, или, наконец, они забавляются определенными песнями, хлопая при этом в ладоши; плясок же они совершенно не устраивают.

Есть в Москве один немецкий кузнец, который женился на русской. Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами:

— Дражайший супруг, почему ты меня не любишь? Муж ответил:

— Да я сильно люблю тебя.

— Но у меня нет еще, — говорит жена, — знаков любви.

Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала:

— Ты ни разу меня не ударил.

— Побои, — ответил муж, — разумеется, не казались мне знаками любви, но в этом отношении я не отстану.

Таким образом, немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался мне, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги».

Этот известный анекдот, рассказанный Герберштейном с чужих слов, позже, как хорошо известно было Барону, переходил от одного автора к другому. Кто-то пересказывал его, всерьез веря, что муж походя сломал жене шею, не задумываясь, что после этого ноги ломать было уже ни к чему; кто-то понимал, что над Герберштейном зло подшутили в Москве, поведав бредовую историю, предназначенную исключительно для новичков.

Олеарий:

«Мужчины у русских, большею частью, рослые, толстые и крепкие люди, кожею и натуральным цветом своим сходные с другими европейцами. Они очень почитают длинные бороды и толстые животы, и те, у кого эти качества имеются, пользуются у них большим почетом. Усы у них свисают низко надо ртом.

Русские простолюдины у XVII в., из А. Олеария

Волосы на голове только их попы или священники носят длинные, свешивающиеся на плечи; у других они коротко острижены. Вельможи даже дают сбривать эти волосы, полагая в этом красоту. Однако, как только кто-либо погрешит в чем-нибудь перед его царским величеством или узнает, что он впал в немилость, он беспорядочно отпускает волосы до тех пор, пока длится немилость. Может быть, обычай этот перенят ими у греков, которым они вообще стараются подражать: ведь Плутарх рассказывает, что греки, когда с ними случалось большое несчастье, ходили с длинными, отпущенными волосами. Женщины же, в таких случаях, стригли свои волосы.

Русские женщины среднего роста, в общем, красиво сложены, нежны лицом и телом, но в городах они все румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят также, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы.

Русская женщина из зажиточной семьи

Некоторых женщин соседки их или гостьи принуждают так накрашиваться (даже несмотря на то, что эти женщины от природы красивее, чем их делают румяна) — чтобы вид естественной красоты не затмевал искусственной. Нечто подобное произошло в наше время. Супруга знатнейшего вельможи и боярина князя Ивана Борисовича Черкасского, очень красивая лицом, сначала не хотела румяниться. Однако ее стали донимать жены других бояр, зачем она желает относиться с презрением к обычаям и привычкам их страны и позорить других женщин своим образом действий. При помощи мужей своих они добились того, что и этой от природы прекрасной женщине пришлось белиться и румяниться и, так сказать, при ясном солнечном дне зажигать свечу».

Роде:

«Мы могли видеть убранство русских женщин, которые большею частью красивы; но все они, как красивые, так и дурные, портят себя румянами, которыми они злоупотребляют. Они, как и мужчины, носят два кафтана: нижний в обтяжку, верхний же пошире, с длинными рукавами до земли. Кафтан этот, смотря по знатности особы, бывает наряднее или проще, причем даже женщины скромного происхождения шьют его из тафты или Дамаска и украшают его со всех сторон золотыми или серебряными кружевами. Богатые женщины носят спереди кафтана изготовляемые золотых дел мастерами большие серебряные или позолоченные пуговицы величиной в довольно большое яблоко, которые при ходьбе или езде производят довольно сильный шум».

Айрман:

«По своей фигуре это большей частью крупные полные люди с рослым телом и широкими плечами; притом, однако, кажутся очень неуклюжими и не так ловки и проворны, как поляки. Это видно по их движениям и по походке. Лица у них также крупные, сверху и снизу имеют сильную растительность, которою отпускают с юности. Волосы свои они отпускают несколько коротко на самые уши. Летом носят большие остроконечные шляпы, а зимой — большие шапки. Одежда их — длинный, свисающий по икры кафтан, на боках он несколько сужен, носят его постоянно нараспашку; а под ним — другую одежду, доходящую до колен; сапоги, заходящие только на икры и подбитые снизу железками. При том их одежда самой разной расцветки. На шее московиты не носят ни ворота, ни платка, но надевают, согласно своему достатку, прядь жемчуга или зимой прекрасный соболь.

А уж если упомянуть жен и женщин московитов, то таковые с лица столь прекрасны, что превосходят многие нации.

Они ходят постоянно покрытые платком как на улице, так, по-видимому, и дома, и поэтому солнце и воздух не могут им повредить. Но, кроме того, они не удовлетворяются естественной красотой, и каждый день они красятся, и эта привычка обратилась у них в добродетель и обязанность.

Они стройны телом и высоки, и поэтому их длинные, доходящие до самого пола одежды сидят на них очень красиво. Они по своему обычаю сверх меры богато украшают себя жемчугом и драгоценностями, которые у них постоянно свисают с ушей на золотых колечках, также и на пальцах носят драгоценные перстни. Свои волосы, будучи девицами, заплетают в косу и еще украшают жемчугом и золотом так, что это выглядит чудесно, а на конец свисающей косы навешивают они кисть из золотых или шелковых нитей или переплетенную жемчугом, золотом и серебром, что очень красиво. На ногах носят кожаные сапожки разных расцветок.

Эта московитская женщина умеет особенным образом презентовать себя серьезным и приятным поведением. Когда наступает время, что они должны показываться гостям и их с почетом встречают, то такова их учтивость; они являются с очень серьезным лицом, но не недовольным или кислым, а соединенным с приветливостью; и никогда не увидишь такую даму хохочущей, а еще менее с теми жеманными и смехотворными ужимками, какими женщины нашей страны — Швеции или Германии — стараются проявить свою светскость и приятность. Московитки не изменяют своего выражения лица то ли дерганьем головой, то ли закусывая губы или закатывая глаза, как это делают немецкие женщины, но пребывают в принятом сначала положении. Они не носятся точно блуждающие огоньки, но постоянно сохраняют степенность, и если кого хотят приветствовать или поблагодарить, то при этом выпрямляются изящным образом и медленно прикладывают правую руку на левую грудь к сердцу и сейчас же изящно и медленно опускают ее, так что обе руки свисают по сторонам тела, и после такой церемонии возвращаются к прямому положению.

Рукопожатие у них не принято. В итоге московитки производят впечатление весьма приглядных и благородных личностей».

Невилль:

«Одежда русских женщин вся на турецкий манер. Мечтой беднейшей из них является головной убор из персидской ткани, более или менее дорогой. Богатые же украшают его драгоценными камнями или жемчугом. Их зимние платья сшиты колоколом, вышиты золотом и оторочены куньим мехом, а летник — из китайской камки[98]. Волосы не видно из-под их уборов. Им очень трудно ходить из-за обуви, сшитой в виде сандалий и облегающей ступню подобно туфлям».

Приехавший в Москву во второй половине XVII века с иезуитской миссией чех Иржи Давид уточнял:

«Женщины плавно ходят в высоких башмаках, из-за которых не могут бегать или ходить быстро».

Он же утверждал: «Они выщипывают свои брови с помощью какого-то порошка, а затем, как мне рассказывали, подрисовывают их черной краской».

Выбор жены

Помнится, когда-то вечером, глубокой осенью, Барон сидел в доме своего московского друга и смотрел на пляшущий огонь в открытой дверце печи, занимавшей в комнате целый угол. Печь была простая, не облицованная цветными изразцами, как это нередко бывало в русских домах, а выбеленная известью. Снизу она была исчеркана углем изображенными вкривь и вкось домиками, елками, зайчиками, какими-то кругами с торчащими во все стороны усами. Барон не сразу понял, что это солнце. Хозяин объяснил, что так резвились его малые дети, а он не препятствовал им забегать в парадную комнату, по-русски горницу, когда в доме не было гостей. Друзья, оба в то время хотя и молодые, но уже бывалые дипломаты, осторожно обсуждали утренний прием в Кремле. Барону не хотелось выходить из теплой комнаты на промозглые темные осенние улицы, и хозяин вдруг стал рассказывать, как его отец давным-давно, при деде нынешнего царя, выбирал себе жену.

Русская девушка в кокошнике

Тогда для великого князя устраивались смотрины. Во все концы страны рассылали гонцов с вестью о том, что к московскому двору призываются невесты. Глашатаи объявляли об этом вслух на площадях. И вот в Москву съезжались несколько сот девиц княжеских и боярских родов. Что в городе творилось, сколько народу прибывало! Ведь при каждой девице были либо родители, либо иные родственники, обязательно и мужчины, и женщины, да еще слуги. Приезд в город стольких гостей приносил тогда немалый доход и монастырям, где размещались те, у кого не было родственников или добрых друзей в Москве, и торговцам, продажи которых оживлялись, и нищим, и ворам, и слугам великого князя, которые, от истопника до постельничьего, охотно брали взятки за все подряд.

Девушек отбирали очень строго. Сначала священник беседовал с сопровождающими, и прямо тут же мог сказать кого-то отослать домой, если ему показалось, что семейство не годится в родственники великому князю, заносчивы, к примеру, или тупы не по чину. Потом те же священники проверяли самих девиц на крепость, твердость и разумность веры. Кто оставался после этого, переходили в руки мамок, нянек и лекарей, которые оценивали наружность девушек, в баню их водили, отсылали назад косых, рябых, с пятнами, или с пороком, которого уже не изменить — понятно, с каким — тех сразу без разговоров отсылали прочь, даже без награды. Когда невест оставалось не более дюжины, их отводили в особый терем, где за ними внимательно наблюдали доверенные мамки. Тут становилось видно, умеет ли девушка себя достойно держать, опрятно ли ест-пьет, умеет ли разговор поддержать или иголку в руки взять, да мало ли что еще, мужчинам этого и не понять. Говорили даже, девиц укладывали на постелях и велели спать, а великий князь, отец жениха, их в щелочку занавески разглядывал. Рядом с кроватями, правда, стояли родственники, так что царь-не царь, а девиц берегли.

А дальше дело было так. Когда царская невеста была выбрана, остальных девиц с сопровождающими, кто хотел, с подарками на приданое дочери отпускали по домам. Девушка дома становилась ценной невестой, все-таки ее сочли достойной показаться при дворе, ну а царицей не все же могли стать. А кто хотел, оставался в Москве, и начинались новые смотрины. Об этом, помнится, еще венецианский посол Марко Фоскарини писал:

«Люди знатные при выходе замуж девушки обычно поступают таким образом: они устраивают многочисленное собрание из девушек всего государства и выбирают себе жен из самых красивых и скромных; и та, которая более всех понравится и придется по сердцу государю, становится его супругой. А затем остальные девушки постепенно встают одна за другой и их выбирают другие князья, вельможи и военные, которые обращают внимание не на высокий или низкий рост, а только на красоту и добродетель».

Так отец и нашел себе жену, закончил рассказ русский друг Барона. Расходиться не хотелось, и хозяин предложил гостю остаться на ночь. Спать его уложили не в парадной гостевой спальне, а за печкой, чтобы иностранцу было интересно. Кровати-то все видели, так пусть попробует приезжий гость истинно русского сладкого сна. Между печью и стеной стояли высокие, почти в рост человека, полати. К ним вела приступочка. На полатях лежали один на другом два толстых тюфяка, набитых сеном, и ощущался слабый аромат сухой травы. Не сразу гость понял, что толстые тюфяки были нужны не для мягкости, а чтобы снизу от печки не слишком припекало, и шел не жар, а приятное тепло.

На вопрос, почему в закутке не было душно, хозяева объяснили, что в печи хорошая тяга, и делай что хочешь около нее, все вытянет, и воздух оставался свежим.

Свадебный обряд, из А. Олеария

Свадьба

Вспомнив о давнем русском друге, Барон невольно задумался о том, что он знал о семейной жизни русских и браках, которые они заключают. Иностранцам бывало иногда важно это знать. Случалось, что кто-то из приезжих женился в Московии и оставался там жить, некоторые по искреннему чувству и находя жизнь среди русских веселой и приятной; а иные из корыстолюбия, поскольку богатых русских невест было немало. Барон велел секретарю поискать что-нибудь об этом на столе, где лежали подготовленные для него книги, а сам пока взял «Московию» Герберштейна. Действительно, старый посол не обошел вниманием такую важную часть жизни любого народа, как браки: «Бесчестным и позорным считается для молодого человека самому свататься за девушку, чтобы ее отдали ему в супружество. Дело отца — обратиться к юноше с предложением жениться на его дочери. Высказывается это обычно в таких словах:

— Так как у меня есть дочь, то я хотел бы тебя к себе в зятья.

На это юноша отвечает:

— Если ты просишь меня в зятья и тебе так угод но, то я пойду к своим родителям и доложу им об этом.

Потом, если родители и родственники изъявят согласие, они собираются вместе и обсуждают, что отец хочет дать дочери в приданое. Затем, определив приданое, назначают день свадьбы. В это время жениха настолько удаляют от дома невесты, что если он попросит хоть взглянуть на нее, то родители обычно отвечают ему:

— Спроси у других, кто знает, какова она.

Во всяком случае, доступ к невесте предоставляется ему не иначе, как если обручение не будет раньше подтверждено величайшими обетами, так что жених, даже если бы и пожелал, не мог бы отказаться от нее, не навлекая на себя тяжкого наказания. В качестве приданого чаще всего даются лошади, платье, оружие, скот, рабы и тому подобное. Приглашенные на свадьбу редко приносят деньги, но все же посылают невесте подношения и дары, каждый из которых жених старательно помечает, от кого он получен и откладывает.

По окончании свадьбы он их вынимает и снова рассматривает по порядку, и те из них, которые ему нравятся и кажутся пригодными для будущего, он посылает на рынок и велит оценщикам оценить каждый из них, а все остальные подарки — каждый порознь — возвращает каждому свой с выражением благодарности. Стоимость того, что он оставил себе, он возмещает в годовой срок согласно оценке деньгами или другой какой вещью одинаковой стоимости. Если же кто-нибудь оценит свой подарок дороже, то жених тотчас же обращается к присяжным оценщикам, и тому приходится подчиниться их оценке. Если жених по прошествии года не возместит стоимости или не вернет полученного подарка, то он обязан возместить двойную стоимость. Наконец, если он преминет представить чей-либо подарок для оценки присяжным, то должен возместить его стоимость по воле и усмотрению подарившего. И такой порядок относительно любого рода подарков соблюдается обычно даже в простонародье.

В брак они вступают таким образом, чтобы не сочетаться с родственником или свойственником четвертой степени. Они считают ересью, если родные братья женятся на родных же сестрах. Равным образом, никто не посмеет взять в жены сестру свояка.

Весьма строго они соблюдают также, чтобы браком не соединялись те, между которыми существует духовное родство по крещению. Если же кто-нибудь женится на второй жене и таким образом становится двоебрачным, то это они хоть и допускают, но не считают законным браком. Жениться в третий раз они не позволяют без уважительной причины. Четвертой же жены они никому не разрешают, считая даже, что это не по-христиански. Развод они допускают и дают разводную грамоту; однако тщательно скрывают это, ибо знают, что это вопреки вере и уставам».

* * *

При всем уважении Барона к Герберштейну он сильно сомневался, что у того были верные представления о способах заключения брака в Московии, хотя в книге этому была посвящена особая глава. Барон никогда не слышал, чтобы где бы то ни было отец ходил предлагать дочь в жены. Он сам видел, как, отдыхая и развлекаясь, молодые мужчины и девицы водили хороводы и, взявшись за руки, одна толпа к другой приближалась с песнями. Одни громко пели:

— Бояре-свет, мы к вам пришли! Другие спрашивали:

— Зачем пришли? Первые им отвечали:

— Мы пришли невесту выбирать.

Тут их спрашивали, какая им по душе и по сердцу, да богата ли и прочее. На лугу пелись самые разные присказки и слова, к концу нередко становившиеся непристойными. Интересно было Барону в свое время на это смотреть и сравнивать с такими же плясками крестьян у себя дома, когда, насколько он понимал русский язык, молодые парни и девушки на альпийских лугах пели примерно то же самое, что русские на берегах Москва-реки. Но нигде никто не говорил, что-де пришли жениха выбирать, а не невесту. Ведь, в конце концов, размышлял Барон, мужчина берет женщину в жены не только для того, чтобы она работала на него и рожала ему наследников, но чтобы кормить ее и детей, и сватается только тогда, когда знает, что готов к этому. А семье невесты невыгодно, что дочь уходит из дома, ведь значит, что уходит пара рабочих рук. Да еще приданое надо давать за дочерью, значит, она и часть домашнего богатства унесет. Не зря у многих народов есть пословица, что дочь — это подлинное разорение.

* * *

Очень подробно и ярко о русских свадьбах написал Олеарий:

«У русских имеется правильный брак, и каждому разрешается иметь только одну жену. Если жена у него умрет, он имеет право жениться вторично и даже в третий раз, но в четвертый раз уже ему не дают разрешения. Если же священник повенчает таких людей, не имеющих права жениться, то он лишается права совершать служение. Их священники, служащие у алтаря, должны непременно уже находиться в браке, и если у такого священника жена умрет, он уже не смеет жениться вновь, разве только он откажется от своего священнического сана, снимет свой головной убор и займется торговлею или другим промыслом. При женитьбах они также принимают в расчет степень кровного родства и не вступают в брак с близкими родственниками по крови, избегают и браков со всякими свойственниками и даже не желают допустить, чтобы два брата женились на двух сестрах или чтобы вступали в брак лица, бывшие восприемниками при крещении одного и того же дитяти, потому что считается, что их теперь соединяет родство. Они венчаются в открытых церквах с особыми церемониями и во время брака соблюдают такого рода обычаи.

Молодым людям и девицам не разрешается самостоятельно знакомиться между собою, еще того менее говорить друг с другом о брачном деле или совершать помолвку. Напротив, родители, имеющие взрослых детей и желающие побрачить их, идут к тем, кто, по их мнению, более всего подходят к их детям, говорят с их родителями и друзьями и выказывают свое расположение, пожелание и мнение по поводу брака их детей. Если предложение понравится и пожелают увидеть дочь, то в этом не бывает отказа, особенно если девица красива; мать или приятельница жениха получают позволение посмотреть на нее. Если на ней не окажется никакого видимого недостатка, то есть если она не слепа и не хрома, то между родителями и друзьями начинаются уже решительные переговоры о «приданом», как у них говорят, и о заключении брака.

Обыкновенно, все сколько-нибудь знатные люди воспитывают дочерей своих в закрытых покоях, скрывают их от людей, и жених видит невесту не раньше, как получив ее к себе в брачный покой. Поэтому иного обманывают и, вместо красивой невесты, дают ему безобразную и больную, иногда же, вместо дочери, какую-либо подругу ее или даже служанку. Там известны такие примеры у высоких лиц, и поэтому нельзя удивляться, что часто муж и жена живут как кошка с собакою, и битье жен в России вещь обычная.

Их свадьба и привод невесты в дом совершаются с особою пышностью. У знатных князей, бояр и их детей происходят они со следующими церемониями. Со стороны невесты и жениха отряжаются две женщины, называемые у них свахами; они как бы ключницы, которые должны в брачном доме то и иное устроить. Если брак происходит в богатом доме, то сваха невесты в день свадьбы устраивает брачную постель в доме жениха. С нею отправляются около ста слуг в одних кафтанах, неся на головах вещи, относящиеся к брачной постели и к украшению брачной комнаты. Приготовляется брачная постель на сорока сложенных рядом и переплетенных ржаных снопах. Жених должен был заранее распорядиться сложить в комнате эти снопы и поставить рядом с ними несколько сосудов или бочек, полных пшеницы, ячменя и овса. Эти вещи должны иметь доброе предзнаменование и помогать тому, чтобы у брачующихся в супружеской жизни было изобилие пищи и жизненных припасов.

После того как, за день, все приведено в готовность и порядок, поздно вечером жених со всеми своими друзьями отправляется в дом невесты, причем спереди едет верхом поп, который должен совершить венчание. Друзья невесты в это время собраны и любезно принимают жениха с его провожатыми. Лучшие и ближайшие друзья жениха приглашаются к столу, на котором поставлены три кушанья, но никто до них не дотрагивается. Вверху стола для жениха, пока он стоит и говорит с друзьями невесты, оставляется место, на которое садится мальчик; этому мальчику нужно подарить подарок, и тогда жених сможет опять освободить себе это место. Когда жених усядется, рядом с ним усаживается закутанная невеста, в великолепных одеждах, и, чтобы они не могли видеть друг друга, между ними обоими протягивается и держится двумя мальчиками кусок красной тафты. Затем приходит сваха невесты, чешет волосы невесты, выпущенные наружу, заплетает ей две косы, надевает ей корону с другими украшениями и оставляет ее сидеть теперь с открытым лицом. Корона приготовлена из тонко выкованной золотой или серебряной жести, на матерчатой подкладке; около ушей, где корона несколько согнута вниз, свисают четыре, шесть или более ниток крупного жемчуга, опускающихся значительно ниже грудей. Ее верхнее платье спереди, сверху вниз, и вокруг рукавов, которые шириною с три аршина или локтя, равно как и ворот ее платья — а он шириною с три пальца и туго, не без сходства с собачьим ошейником, охватывает горло — густо обсажены крупным жемчугом; такое платье стоит гораздо более тысячи талеров.

Сваха чешет и жениха. Тем временем женщины становятся на скамейки и поют разные неприличности. Затем приходят два молодых человека, очень красиво одетых; они приносят на носилках очень большой круг сыру и несколько хлебов; все это увешано отовсюду соболями. Этих людей, которые также приходят из дома невесты, зовут коровайниками, потому что они несут хлеб, называемый коровай. Поп благословляет их, а также сыр и хлеб, которые затем уносятся в церковь. Потом приносят большое серебряное блюдо, на котором лежат: четырехугольные кусочки атласной тафты — сколько нужно для небольшого кошеля, затем плоские четырехугольные кусочки серебра, хмель, ячмень, овес — все вперемешку. Блюдо ставится на стол. Затем приходит одна из свах, снова закрывает невесту и с блюда осыпает всех бояр и мужчин; кто желает, может подбирать кусочки атласу и серебра. В это время поют песню. Потом встают отцы жениха и невесты и меняют кольца у брачующихся.

После этих церемоний сваха ведет невесту, усаживает ее в сани и увозит ее с закрытым лицом в церковь. Лошадь перед санями у шеи и под дугою увешана многими лисьими хвостами. Жених немедленно следует сзади со всеми друзьями и попами. Иногда оказывается, что поп уже успел столько вкусить от свадебных напитков, что его приходится поддерживать, чтобы он не упал на пути с лошади и в церкви при совершении богослужения. Рядом с санями идут некоторые добрые друзья и много рабов. Тут говорят грубейшие неприличности.

В церкви большая часть пола в том месте, где совершается венчание, покрыта красной тафтою, причем постлан еще особый кусок, на который должны стать жених и невеста. Когда венчание начинается, поп прежде всего требует себе жертвы, как-то: пирогов, печений и паштетов. Затем над головами у жениха и невесты держат большие иконы и благословляют их. Потом поп берет в свои руки правую руку жениха и левую руку невесты и спрашивает их трижды:

— Желают ли они друг друга и хотят ли они в ми ре жить друг с другом?

Когда они ответят:

— Да, — он их ведет кругом и поет при этом 128-й Псалом; они, как бы танцуя, подпевают его, стих за стихом. После танца он надевает им на голову красивые венцы. Если они вдовец и вдова, то венцы кладутся не на голову, а на плечи, и поп говорит:

— Растите и множьтесь. Он соединяет их, говоря:

— Что Бог соединил, того пусть человек не разъединяет, и тому подобное. Тем временем все свадебные гости, находящиеся в церкви, зажигают небольшие восковые свечи, а попу подают деревянную позолоченную чашу или же только стеклянную рюмку красного вина: он отпивает немного в честь брачующихся, а жених и невеста три раза должны выпивать вино. Затем жених кидает рюмку оземь и, вместе с невестою, растаптывает ее на мелкие части, говоря:

— Так да падут под ноги наши и будут растоптаны все те, кто пожелают вызвать между нами вражду и ненависть.

После этого женщины осыпают их льняным и конопляным семенем и желают им счастья; они также теребят и тащат новобрачную, как бы желая ее отнять у новобрачного, но оба крепко держатся друг за друга. Покончив с этими церемониями, новобрачный ведет новобрачную к саням, а сам снова садится на свою лошадь. Рядом с санями несут шесть восковых свеч, и вновь откалываются грубейшие шутки.

Прибыв в брачный дом, то есть к новобрачному, гости с новобрачным садятся за стол, едят, пьют и веселятся, новобрачную же немедленно раздевают, вплоть до сорочки, и укладывают в постель; новобрачный, только что начавший есть, отзывается и приглашается к новобрачной. Перед ним идут шесть или восемь мальчиков с горящими факелами. Когда новобрачная узнает о прибытии новобрачного, она встает с постели, накидывает на себя шубу, подбитую соболями, и принимает своего возлюбленного, наклоняя голову. Мальчики ставят горящие факелы в вышеупомянутые бочки с пшеницею и ячменем, получают каждый по паре соболей и уходят. Новобрачный теперь садится за накрытый стол — с новобрачной, которую он здесь в первый раз видит с открытым лицом. Им подают кушанья и, между прочим, жареную курицу. Новобрачный рвет ее пополам, и ножку или крылышко, — что прежде всего отломится, — он бросает за спину; от остального он вкушает.

После еды, которая продолжается не долго, он ложится с новобрачной в постель. Здесь уже не остается больше никого, кроме старого слуги, который ходит взад и вперед перед комнатою. Тем временем с обеих сторон родители и друзья занимаются всякими фокусами и чародейством, чтобы ими вызвать счастливую брачную жизнь новобрачных. Слуга, сторожащий у комнаты, должен время от времени спрашивать:

— Устроились ли?

Когда новобрачный ответит:

— Да, — то об этом сообщается трубачам и литаврщикам, которые уже стоят наготове, держа все время вверх палки для литавр; они начинают теперь веселую игру. Вслед затем топят баню, в которой, немного часов спустя, новобрачный и новобрачная порознь должны мыться. Здесь их обмывают водою, медом и вином, а затем новобрачный получает от молодой жены своей в подарок купальную сорочку, вышитую у ворота жемчугом, и новое целое велико лепное платье.

Оба следующих дня проводятся в сильной, чрезмерной еде, в питье вина, танцах и всевозможных увеселениях, какие только они в силах выдумать. При этом прибегают они к разнообразной музыке: между прочим, пользуются инструментом, который называют псалтырью; он почти схож с цымбалами. Его держат на руках и перебирают на нем руками, как на арфе.

Так как иные женщины, будучи недостаточно охраняемы своими пьяными мужьями, готовы допускать большие вольности и проступки с парнями и чужими мужьями, то они и пользуются для своего увеселения открытыми пиршествами, когда легче всего позабавиться вволю. Вот истинное донесение наше о церемониях и обычаях во время свадеб нынешних вельмож в Москве.

Когда, однако, незнатные или гражданского звания люди хотят справлять свадьбу, то жених за день до нее посылает невесте новое платье, шапку и пару сапог, а также ларчик, в котором находятся румяна, гребень и зеркало. На другой день, когда должна состояться свадьба, приходит поп с серебряным крестом в сопровождении двух мальчиков, несущих горящие восковые свечи. Поп благословляет крестом сначала мальчиков, а затем гостей. Потом невесту и жениха сажают за стол, а между ними держат красную тафту. Когда затем невеста убрана свахою, она должна прижать свою щеку к щеке жениха; оба затем должны смотреться в одно и то же зеркало и любезно улыбаться друг другу. Тем временем свахи подходят и осыпают их и гостей хмелем. После этих церемоний они отправляются в церковь, где по вышеуказанному способу происходит венчание.

После свадьбы жен держат взаперти, в комнатах; они редко появляются в гостях и чаще посещаются сами друзьями своими, чем имеют право их посещать».

* * *

О свадьбах написал и вездесущий Витсен:

«Мне подробно рассказывали о русской свадьбе. Когда у невесты все хорошо, то ей и гостям наливают вино из позолоченного ковша после того как молодожены встали, полежав полчаса вместе; но если у невесты оказался недостаток, то наливают из ковша с дыркой, и из него все выливается. Пока они лежат, гости кричат жениху:

— Все ли хорошо?

Постель и подушка молодых собирается из оленьих шкур, а у простых людей кладут покрывало из овечьей шкуры. Жених первым отправляется в постель, а невеста должна прийти к нему сама. Перед этим невесту сажают на бочку с семенами, покрытую шкурами. Отец невесты, в присутствии гостей, начесывает ей волосы на лицо, затем стрелой с железным наконечником делает ей пробор; отец начинает, а все присутствующие заканчивают ее прическу, постепенно открывая ее лицо. За это каждый кладет ей на голову денежный подарок».

* * *

О русской свадьбе Витсену рассказывали, а на немецкой — он был сам:

«11 февраля 1665 года.

10-го я был на свадьбе в Немецкой слободе. Жених был родом из наших, невеста была местная, русская. Свадебный обряд состоит из весьма искусного смешения голландских, лифляндских, польских и русских обычаев: пастор сопровождает невесту к ложу; в ее комнате устраивают стол, женщины и мужчины сидят отдельно. При вступлении в брак молодожены выбирают себе на время свадьбы родственников — у кого их нет — для пышности. Музыканты приглашают гостей, а также жениха. На второй день он, садясь рядом с женой, срывает венец, который висит над ее головой».

Положение русских женщин

Отзывам иностранцев о положении русских женщин задал тон Герберштейн. Его крылатая фраза: «Положение женщин весьма плачевно», — повторялась, как понял Барон, без изменений на протяжении двух столетий. Герберштейну казалось, что он все понял в жизни московитов, даже то, что понять посторонним невозможно. Например, он ничтоже сумняшеся написал:

«Любовь между супругами по большей части умеренна, в особенности у мужей именитых и знатных. Это происходит от того, что они женятся на девушках, которых раньше никогда не видели, а затем, занятые государевой службой, вынуждены бывают покидать жен и в это время пятнают себя позорными связями на стороне».

Что касается любовных связей на стороне, подумал Барон, кто без греха, пусть бросит в русских камень. А относительно умеренности в любви Барон усомнился, что посторонний, тем более иностранец, может быть судьей.

* * *

Очень много о женщинах писал Олеарий, сплошь и рядом вольно или невольно повторяя мысли Герберштейна, но часто опираясь на собственные наблюдения:

«Подобно тому, как дочери вельмож и купцов мало или же даже вовсе не приучаются к домоводству, так же точно они впоследствии, находясь в браке, мало занимаются хозяйством, а только сидят да шьют и вышивают золотом и серебром красивые платки из белой тафты и чистого полотна, приготовляют небольшие кошельки для денег и тому подобные вещи».

Барон оторвался от чтения и с недоумением подумал, как мог такой умный и тонкий наблюдатель судить столь поверхностно. Разумеется, когда в дом приходил почетный гость и ему дозволялось увидеть хозяйку, она могла заниматься при нем только самым тонким рукоделием. А кто по мнению Олеария следил за общим ходом домашнего хозяйства, кто приглядывал за слугами, за тем, чтобы припасов было всегда достаточно, чтобы вовремя сварено было варенье или проветрены шубы? Насколько Барон знал, даже ягоды для варенья хозяйка самого богатого дома часто чистила сама.

Но продолжим чтение Олеария:

«Из подозрительности женщин редко выпускают из дому, редко также разрешают ходить в церковь; впрочем, среди простонародья все это соблюдают не очень точно.

Дома они ходят плохо одетые, но когда они оказывают, по приказанию мужа, честь чужому гостю, пригубливая перед ним чарку водки, или же, если они идут через улицы, например, в церковь, они должны быть одеты великолепнейшим образом, и лицо и шея должны быть густо и жирно набелены и нарумянены.

Князей, бояр и знатнейших людей жены летом ездят в закрытых каретах, обтянутых красною тафтою, которою они зимою пользуются и на санях. В последних они восседают с великолепием богинь, а впереди у ног их сидит девушка рабыня. Рядом с санями бегут многие прислужники и рабы, иногда до тридцати-сорока человек. Лошадь, которая тащит такую карету или сани, похожа на ту, которая везет невесту; она увешана лисьими хвостами, что представляет весьма странный вид. Подобного рода украшения видели мы не только у женщин, но и у знатных вельмож, даже у саней самого великого князя, который иногда вместо лисьих хвостов пользуется прекрасными черными соболями.

Так как праздные молодые женщины очень редко появляются среди людей, а также не много работают и дома и, следовательно, мало заняты, то иногда они устраивают себе, со своими девушками, развлечения, например, качаясь на качелях — что им особенно нравится. Они кладут доску на обрубок дерева, становятся на оба конца, качаются и подбрасывают друг друга в воздух. Иногда пользуются они и веревками, на которых они умеют подбрасывать себя весьма высоко на воздух. Простонародье, особенно в предместьях и деревнях, занимается этими играми открыто на улицах. Здесь у них поставлены общие качели в форме виселицы с крестообразною движущейся частью, на которой двое, трое и более лиц могут подняться одновременно. Больше всего подобной игрою у них занимаются по праздникам: в эти дни особые молодые прислужники держат наготове сиденья и другие необходимые принадлежности и за несколько копеек одалживают тем, кто желает покачаться. Мужчины очень охотно разрешают женам подобное увеселение и иногда даже помогают им в нем.

Развлечения московитов, качели и карусели, из А. Олеария

Если между мужем и женою у них часто возникают недовольство и драки, то причиною являются иногда непристойные и бранные слова, с которыми жена обращается к мужу: ведь они очень скоры на такие слова. Иногда же причиной является то, что жены напиваются чаще мужей или же навлекают на себя подозрительность мужа чрезмерною любезностью к чужим мужьям и парням. Очень часто все эти три причины встречаются у русских женщин одновременно.

Когда вследствие этих причин жена бывает сильно прибита кнутом или палкою, она не придает этому большого значения, так как сознает свою вину и к тому же видит, что отличающиеся теми же пороками ее соседки и сестры испытывают не лучшее обращение.

Чтобы, однако, русские жены в частом битье и бичевании усматривали сердечную любовь, а в отсутствии их — нелюбовь и нерасположение мужей к себе, как об этом сообщают некоторые писатели, этого мне не привелось узнать. Да и не могу я себе представить, чтобы они любили то, чего отвращается природа и всякая тварь, и чтобы считали за признак любви то, что является знаком гнева и вражды. Известная поговорка: «Побои не вызывают дружбы», на мой взгляд, справедлива и для них. Никакой человек, обладающий здравым рассудком, не будет без причины ненавидеть и мучить собственную плоть. Возможно, конечно, что некоторые из них говорили сами мужьям, ради шутки, подобные речи. Герберштейн рассказывает некий случай, как муж, как говорят, итальянец Иордан, кузнец, по просьбе жены доказать ей его сильнейшую любовь, засек ее кнутом до смерти, и что событие это произошло в его время в Москве. Однако то, что могло случиться с этой одной глупой женщиною, не может служить примером для других, и по нраву одной нельзя судить о природе всех остальных.

Прелюбодеяние у них не наказывается смертью, да и не именуется у них прелюбодеянием, а просто блудом, если женатый пробудет ночь с женою другою. Прелюбодеем называют они лишь того, кто вступает в брак с чужою женою.

Если женщиною, состоящею в браке, совершен будет блуд, и она будет обвинена и уличена, то ей за это полагается наказание кнутом. Виновная должна несколько дней провести в монастыре, питаясь водою и хлебом, затем ее вновь отсылают домой, где вторично ее бьет кнутом хозяин дома за запущенную дома работу.

Спасо-Преображенская церковь 6 Новодевичьем монастыре

Если супруги надоедят друг другу и не могут более жить в мире и согласии, то исходом из затруднения является то, что один из супругов отправляется в монастырь. Если так поступает муж, оставляя, в честь Божию, свою жену, а жена его получит другого мужа, то первый может быть посвящен в попы, даже если он раньше был сапожником или портным. Мужу также предоставляется, если жена его оказывается бесплодною, отправлять ее в монастырь и жениться через шесть недель на другой.

Примеры подобного рода даны и некоторыми из великих князей, которые, не будучи в состоянии произвести со своими супругами на свет наследника или получая лишь дочерей от них, отправляли жен в монастыри и женились на других. Так сделал тиран Василий Иванович, который насильно отправил в монастырь свою супругу Соломонию после того, как проведя двадцать один год в брачной жизни с нею, не мог прижить детей. Он затем женился на другой, по имени Елене, дочери Глинского. Первая супруга, однако, вскоре затем родила в монастыре младенца-сына».

Тут Барон вспомнил, что историю об изгнанной в монастырь супруге Василия III и ее сыне, который родился в монастыре, долго передавали из уст в уста. Кто-то рассказывал, что ребенок был окрещен Юрием и скоро умер. Кто-то говорил, что, по слухам, он не умер, но, не имея никакой возможности объявить себя законным наследником русского престола, ушел в разбойники и стал прозываться Кудеяр-богатырь. А в новом браке у Василия III родился сын Иван, и секретари раздобыли для Барона список с письма великого князя московского к Елене Глинской:

Духовная запись Василия III о постройке девичьего монастыря в Москве

«Ты мне описывай, что Иван-сын покушает, чтобы мне было то ведомо».

* * *

Далее Барон прочел у Олеария, что судьбы простолюдинок и знатных женщин мало различаются:

«Если муж в состоянии сказать и доказать о жене что-либо нечестное, она должна давать постричь себя в монахини. При этом мужчина часто поступает скорее по произволу, чем по праву. Рассердившись на жену по одной лишь подозрительности или по другим недостойным побуждениям, он за деньги нанимает пару негодяев, которые с ним идут к судье, обвиняют и свидетельствуют против его жены, будто бы они застали ее при том или ином проступке или блуде; этим способом достигают того, что добрая женщина, раньше чем она успеет собраться с мыслями, уже должна надеть платье монахини и против воли идти в монастырь, где ее оставляют на всю ее жизнь. Ведь тот, кто раз уже дал себя посвятить в это состояние и у кого ножницы прошлись по голове, более не имеет права выйти из монастыря и вступить в брак.

В наше время горестным образом должен был узнать это некий поляк, принявший русскую веру и женившийся на прекрасной молодой русской. Когда он по неотложным делам должен был уехать и пробыть вдали более года, доброй женщине, вероятно, ложе показалось недостаточно теплым, она сошлась с другим и родила ребенка. Узнав затем о возвращении мужа и не будучи уверена, что ей удастся дать добрый отчет в своем хозяйничанье дома, она бежала в монастырь и там постриглась. Когда муж вернулся домой и узнал, в чем дело, его более всего огорчило то, что жена посвятилась в монахини. Он бы охотно простил ее и принял бы ее вновь, да и она бы опять вернулась к нему, но их уже нельзя было соединить, несмотря на все их желание. Патриарх и монахи сочли бы это возвращение из монастыря за большой грех, притом — против Святого Духа, то есть за грех, который никогда не может быть прощен».

* * *

Каково живется женщинам в Московии, волновало почти всех, без исключения, иностранцев. Молодой Джордж Турбервилль, секретарь посольства сэра Томаса Рандольфа, член «команды джентльменов», был настолько потрясен увиденным, что писал друзьям письма в стихах. У Барона были выписки из этих писем:

Мне все не описать, что я хотел бы, каждый случай,

И холод, грубость их людей, и князя их коварство,

Священниками и монахами наполненное государство.

Мужчины вероломны, будто бы у турок переняли все манеры,

Распутны женщины, и в храмах идолы поставлены без всякой меры.

Пусть с обходительной, веселою женой живет мужик,

Но и тогда к животной жизни больше он привык,

Предпочитает мальчика в постели

Женщине; такие тяжкие грехи их головы в дурмане одолели.

Жена, в отмщенье пьяному супругу,

В объятья от вонючей печки бросается к любому другу.

Нет ничего для них зазорного в разврате,

А безрассудства сотворя, не позаботятся скрывать их.

Пусть муж — последний в их стране бедняк,

А вот жене своей румяна не купить не может он никак.

Деньгами награждает, чтоб красилась она, рядилась,

И брови, губы, щеки, подбородок румянами и краской подводила.

Вдобавок женщины к привычке этой известное коварство прилагают

И, красясь ежедневно, немалого успеха достигают.

Так искусно они сумеют краску наложить на лица,

Что самому благоразумному из нас, доверься даже он глазам, не мудрено и ошибиться.

Я размышлял, что за безумье их заставляет краситься так часто,

И сравнивал при этом, как ведут они свое хозяйство безучастно.

Ведь редко, лишь на свадьбе или по церковным дням,

Богатым госпожам позволено не находиться по домам.

Сам русский мнит, что, в клетку засадив жену жестоко,

Он может успокоиться — тогда она не у чужого будет бока.

Плохим поэтом был Джордж Турбервилль, но пасквилянт из него вышел отменный, подумал Барон.

Русские празднества

Многое увлекало и развлекало иностранцев, живших в Москве. Необычайно интересно проходили у русских самые разные торжества и праздники. В своем будущем труде для императора, который обдумывал Барон, читая записки своих предшественников, организации торжеств следовало уделить самое серьезное внимание, чтобы как можно лучше принять русское посольство, от которого Священная Римская империя ожидала многого.

Русское посольство, XVII в.

Адам Олеарий в 1634 году рассказывал:

«Как русские справляют свой Новый год.

1-го сентября русские торжественно справляли свой Новый год. Они ведь считают свои годы от сотворения мира и уверены, подобно некоторым старинным еврейским и греческим писателям, с которыми и иные наши ученые согласны, что мир начался осенью.

Московитский год в то время (в год по Рождестве Христовом 1634) был 7142. Русские, приняв от греков веру, захотели следовать им и в их летосчислении.

Процессия, которую образовывали русские, справляя этот праздник, была очень красива на вид. На кремлевской площади собрались более двадцати тысяч человек, молодых и старых. На верхнюю площадь вышел патриарх со всем клиром, с почти четырьмя сотнями попов в священническом убранстве, с очень многими хоругвями, иконами и раскрытыми старыми книгами. Они вышли из церкви, лежащей по правую руку, если подниматься вверх. Его царское величество со своими государственными советниками, боярами и князьями, вышел с левой стороны площади. Великий князь с обнаженной головой и патриарх в епископской митре, оба поодиночке, выступили вперед и поцеловали друг друга в уста. Патриарх также подал его царскому величеству, чтобы тот мог приложиться, крест с пядень длиною, осыпанный большими алмазами и другими драгоценными камнями. Затем он во многих словах произнес благословение его царскому величеству и всей общине, а также пожелал всем счастья к Новому году. Народ кричал в ответ: «Аминь!» Тут же стояло бесчисленное количество русских, державших вверх свои прошения. Со многими криками бросали они эти прошения в сторону великого князя: потом прошения эти собирались и уносились в покои его царского величества. Затем, в чинной процессии, каждый опять вернулся на свое место».

* * *

Месяц спустя Олеарий увидел еще один большой русский праздник:

«1-го октября у русских справлялся большой праздник, в который его царское величество со своими придворными и патриарх со всем клиром вошли в стоящую перед Кремлем искусно построенную Троицкую церковь, которую немцы зовут Иерусалимскою. Перед Кремлем, на площади с правой стороны, находится огороженное место вроде круглого помоста, на котором стоят два очень больших металлических орудия: у одного из них в диаметре локоть. Когда они теперь в процессии подошли к этому помосту, великий князь с патриархом одни взошли на помост. Патриарх держал перед царем книгу в серебряном переплете, с рельефною на нем иконою; царь благоговейно и низко кланялся этой иконе, дотрагиваясь до нее головой. Тем временем попы, или священники, читали. После этого патриарх опять подошел к царю, подал ему для целования золотой с алмазами крест длиною с добрую руку, и приложил тот же крест ко лбу и обоим вискам его. После этого оба пошли в означенную церковь и продолжали свое богослужение. В эту же церковь направились и греки, которых русские охотно допускают в свои церкви, так как и они греческой веры; других исповеданий они совсем не терпят в своих церквах. Для участия в той же процессии находилось еще бесчисленное множество народа, который поклонами и крестным знамением выказывал свое благоговение.

12-го октября его царское величество со своими боярами, князьями и солдатами, то есть в общем со свитою человек в тысячу, отправился с полмили от города на паломничество в какую-то церковь. Великий князь ехал один с кнутом в руке; за ним ехали бояре и князья, по десять в ряд, представляя великолепное зрелище. Далее следовали великая княгиня с молодым князем и княжною в деревянной, разукрашенной резьбою, сверху обтянутой красным сукном, а с боков желтою тафтою большой повозке, которую везли шестнадцать белых лошадей. За нею следовал женский штат царицы в двадцати двух деревянных повозках, выкрашенных в зеленый цвет и также обтянутых красным сукном, как была обтянута и конская упряжь. Повозки были накрепко закрыты, так что внутри никого нельзя было видеть, разве если случайно ветер поднимал занавесы; мне как раз привелось испытать подобное счастье при проезде повозки ее царского величества, так что я увидел ее лицо и одежду, которая была очень великолепна. С боков шли более сотни стрельцов с белыми палками; они ударами разгоняли с дороги сбегавшийся отовсюду народ. Народ, который очень любит и уважает власти, все время с особым благоговением желал им счастья и благословлял их путь».

* * *

Как оказалось, именно Олеарий больше всех других иностранцев писал о русских празднествах:

«Как русские торжественно справляли праздник Входа в Иерусалим, или Вербное воскресенье, и праздник Пасхи.

10-го апреля, в Вербное воскресенье, русские торжественной церемонией справляли праздник Входа Иисуса Христа в Иерусалим. Великий князь, которого в предыдущий день просили о позволении посмотреть на это зрелище, прислал послам обычные их две лошади и еще пятнадцать лошадей. Против ворот Кремля нам отвели просторное место, а русских, которых перед Кремлем собралось более десяти тысяч человек, велено было отстранить, чтобы мы лучше могли видеть процессию. За нами, на помосте, должны были стоять персидские послы со своею свитою. Процессия, направлявшаяся из Кремля в Иерусалимскую церковь, шла в таком порядке.

Сначала великий князь со своими боярами был в церкви Пресвятой Марии и слушал там обедню. Потом он вышел в торжественной процессии, вместе с патриархом, из Кремля. Впереди на очень большой и широкой, но весьма низкой телеге везли дерево, на котором было нацеплено много яблок, фиг и изюму. На дереве сидели четыре мальчика в белых сорочках, певшие: «Осанна».

За ним следовали многие попы в белых ризах и драгоценном богослужебном одеянии. Они несли хоругви, кресты и иконы на длинных палках и пели в один голос. У некоторых были в руках кадильницы, которыми они размахивали в сторону народа. Далее шли знатнейшие гости или купцы. За ними шли дьяки, писцы, секретари и, наконец, князья и бояре, иные с пальмовыми ветвями.

Потом следовал великий князь в великолепных одеждах и с короною на голове. Его вели под руки знатнейшие государственные советники, как-то: князь Иван Борисович Черкасский и князь Алексей Михайлович Львов. Сам он вел за длинные уздцы лошадь патриарха. Лошадь была покрыта сукном; ей были приделаны длинные уши для сходства с ослом.

Патриарх сидел на ней боком; на его белую круглую шапку, осыпанную очень крупным жемчугом, также была надета корона. В правой руке его находился золотой осыпанный драгоценными камнями крест, которым он благословлял окружающий народ. Народ же весьма низко кланялся и крестился на него и на крест его. Рядом с патриархом и позади него шли митрополиты, епископы и другие попы, несшие то книги, то кадильницы. Тут же находились пятьдесят мальчиков, одетых большею частью в красное; одни снимали перед великим князем свои одежды и расстилали их на дороге, другие же вместо одежды расстилали разноцветные куски сукна, для того чтобы великий князь и патриарх прошли по ним. Когда великий князь подошел к послам, и послы ему поклонились, то он остановился и отправил к ним своего старшего переводчика Ганса Гельмса, велев спросить о здоровье их. Он обождал, пока переводчик опять вернулся к нему, и потом продолжал идти дальше к церкви. Пробыв в церкви с полчаса, они опять вернулись в прежнем порядке. Великий князь опять постоял около места послов и велел им сказать, что в этот день они получат кушанья с его стола. Однако вместо этого нам лишь удвоен был обычный наш корм или провиант.

Церковная утварь: золотые тарелочки

Патриарх дает великому князю за то, что тот ведет его лошадь, двести рублей или четыреста рейхсталеров. Это Вербное воскресенье и в других русских городах справляется с подобною же торжественностью: патриарха при этом заменяют епископы или попы, а великого князя — воеводы.

17-го апреля, в день Святой Пасхи, среди русских было большое веселье, как ввиду веселого дня Воскресения Христова, так и ввиду конца их продолжительного поста. В этот день, а также и в течение четырнадцати дней после него все решительно, знатные и простые люди, молодые и старые обзаводятся крашеными яйцами. На всех улицах ходят бесчисленные торговцы яйцами, продающие подобные вареные и украшенные разными красками яйца.

Когда они встречаются на улицах, то приветствуют друг друга поцелуем в уста. При этом один говорит: «Христос воскресе», другой отвечает: «Воистину воскресе».

И решительно никто, ни мужчина, ни женщина, ни вельможа, ни простого звания человек, не откажет другому в таком поцелуе и приветствии, равно как и в крашеном яйце. Сам великий князь раздает подобные пасхальные яйца своим знатным придворным и служителям. У него было даже обыкновение в пасхальную ночь, до прихода к заутрене, посещать тюрьмы, открывать их, давать всем заключенным, — а таковых всегда бывало немало, — по яйцу и овчинному полушубку со словами:

— Пусть они радуются, так как Христос, умерший ради их грехов, теперь воистину воскрес.

После этого он опять приказывал запирать тюрьмы и уходил в церковь.

В течение всего времени Святой Пасхи раньше не только происходило по частным домам посещение добрых друзей, но прилежно посещались духовными и светскими лицами, женщинами и мужчинами простые кабаки или дома для распития пива, меда и водки. При этом все они так напивались, что не раз видели их лежащими на улицах, так что родственникам приходилось класть пьяных на телеги или сани и везти домой; при таких обстоятельствах понятно, что по утрам то и дело попадались на улицах убитые и догола ограбленные. Теперь, благодаря патриарху, несколько поубавились эти слишком уже большие безобразия в посещении кабаков».

* * *

Поразительно разноречивы были отзывы иностранцев, посещавших Московию. Объединяло их, по мнению Барона, только одно: неподдельный интерес, поскольку жизнь среди русских оказывалась в той или иной степени весьма увлекательной, шла ли речь о покупке дешевых драгоценных камней и мехов, совместных обедах, игре в шахматы и кости или, на худой конец, выискиванию недостатков у хозяев. Турбервилль, явно чувствовавший себя обиженным русскими, написал:

Мой Паркер, придуманы были для писем бумага, перо и чернила,

Свободные руки даны, чтоб писать, лишь времени только б хватило.

Вспомни и это, и нашу любовь, ту, что годами проверена,

Перо мое упрекай — не меня, — но если б тебе не писал я намеренно!

Итак, оттолкнула корабль мой судьба от берега всем нам родного,

Заставила царство другое искать, которое было мне ново.

Тебе поведенье людей описывать буду пространно,

Все то, что у них нам так непривычно и странно.

Барон, кстати, знал, почему юный английский джентльмен был обижен. Он надеялся поправить свое состояние, расстроенное неудачливой игрой на родине. Но среди русских его тоже не посетила удача:

Здесь любят шахматы, чтоб только непременно был «шах» и «мат», ведет игру любой,

Хотя умения большого достигают они своею постоянною игрой.

Еще они играют в кости, как кутилы,

А жулики и в поле сели бы играть, лишь только бы что ставить было.

Как и у нас, в игре используются маленькие кости,

Игрок их поднимает вверх и должен через палец перебросить.

Но все же полагаю, кости — не для них игра,

В нее идут и лошади, и седла — все, что дешевле серебра.

Поскольку любишь ты играть, мой Паркер милый,

Желаю я, чтоб та игра тебя скорее утомила,

И думаю, что ты не разобьешь моих надежд,

И не захочешь долго быть средь этаких невежд.

Другой стихотворец, тоже, как и Турбервилль, попавший к русским морем вместе с Олерием, Пауль Флеминг, писал об их стране иначе:

Так значит, здесь сошла ты в наше поколенье

Святая простота, святое украшенье,

Ушедшее от нас? Так значит, вот страна,

Что честью, правдою и до сих пор полна?

Барон перечитал эти строки с удовольствием.

Ложного свидетельства не произноси.

Глава 7

Рано или поздно все дела завершались, все ожидания заканчивались, и иностранные послы собирались в обратную дорогу.

Путь домой

Паспорт

Прежде всего, надо было испросить для отъезда разрешение и получить от русских властей отпускную грамоту, или, как ее называли по-русски, подорожную грамоту, иными словами, паспорт[99], что означает буквально напутственное слово.

Подорожные для всех иностранцев, уезжавших домой, бывали примерно одинаковыми, неважно, собирались они ехать по суше или по воде. У Барона сохранился список с грамоты, полученной Олеарием:

«Государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея России от Москвы по городам до Твери и до Торжка и Великого Новгорода и до Пскова боярам нашим и воеводам и дьякам и всяким нашим приказным людям. По нашему указу отпущен нами из Москвы голштинского князя Фридерика гонец Адам Олеарий, а с ним людей его два человека. И проводить его послан до Новгорода и Пскова новгородец Микита Панской, а с ним для охраны три человека литовских стрельцов. И на корм гонцу с людьми дано от Москвы до Новгорода, да и до Пскова, на две недели деньгами в Москве. И питье ему дано от Москвы до Твери на три дня по три чарки вина, по две кружки меда, по три кружки пива, людям его по три чарки вина, по две кружки пива на человека в день.

И как в который город Микита Панской с голштинским гонцом приедет, и вы бы, воеводы наши и дьяки, и всякие наши приказные люди, голштинскому гонцу с людьми и приставу их Миките давали подводы по подорожным. А провожатых давали от города до города по три человека. А питье голштинскому гонцу и людям его вино, и пиво, и мед велели давать по городам из кабаков.

И пропускали и отпускали бы всюду, не задерживая».

Запись в посольской книге об отбытии посольства Герберштейна

Подарки

Русские ни одного гостя не отпускали домой с пустыми руками, независимо от того, успешны или не успешны были переговоры и даже независимо от того, что послы привозили русскому двору при своем приезде. Так, Герберштейн, по его словам, прибыл без подарков, говоря: «У нас нет такого обычая». Он «не желал умалить свое и своего государя значение перед столь диким народом», преподнося государю и, как считалось, в его лице всей стране, подарки в знак уважения и братской любви. Правда, это было мнение одного посольства или одного посла. Многие, едва ли не все другие посольства без подарков не приходили. Рейтенфельс писал:

«Когда послы отправляются во дворец для изложения пред царем своих поручений, впереди пешком несут подарки царю, каждый подарок особо. Впоследствии их по приказанию царя точно оценивают серебряных дел мастера и купцы, дабы царь мог через это равномернее отдарить стоящими столько же. Некоторых отдаривают с изрядной придачею».

Послы в любом случае увозили с собой подарки, или гостинцы.

Русский всадник с запасной лошадью, из С. Герберштейна, 1556 г.

Герберштейн, не колеблясь, описал подарки, полученные им после первого посольства:

«Государь московский, хотя наши переговоры были прерваны, меня отпустил с почетом. Наряду с прочими почетными дарами он дал мне отличные санки со шкурой белого медведя, длинный красивый белый войлок, чтобы мне укрыться вместе с санями; он был такой большой, что покрывал сани целиком; и к саням — высокую лошадь рыжей масти; таких высоких лошадей я в их краях не встречал, лошади у них, как правило, низкорослые.

От Смоленска и до границы в течение двух дневных переходов меня с почетом провожало двести всадников. Затем мы отдыхали там две ночи под открытым небом среди глубоких снегов и в лютый мороз. В первый день вечером я был приглашен моими провожатыми на ужин, и они почтили меня щедрым угощением. Накидав длинные и довольно высокие кучи сена, положив на них древесную кору и постлав скатерти, мы сидели за столом на земле с поджатыми ногами, вроде турок или татар, вкушая таким манером пищу и затягивая ужин несколько чрезмерными возлияниями. Угощали меня изрядно, а пить заставляли более, чем мне того хотелось.

Вооружение русских всадников, из С. Герберштейна, 1556 г.

На другую ночь мы подъехали к какой-то реке, тогда еще совсем не замерзшей. Это была граница. Я послал вперед одного из своих слуг с двумя собаками, подаренными мне великим князем. После полуночи от сильной стужи река покрылась таким льдом, что по нему перевели более десяти саней, да еще и груженых. Я велел выкатить на него свои тяжелые сани, а московит, со мной снова посланный к императору, — свои, и, хотя с помощью одних только слуг, мы быстро с ними переправились.

Я направился в Литву. Надлежащим количеством всего необходимого я запасся в Московии, гостиница же была литовская. Я вез с собой живых белок и горностая. Ночью у меня под кроватью горностай насмерть загрыз троих белок и выгрыз у них мясо на затылке».

Во второе посольство Герберштейна было то же самое:

«Принесли подарки. Именно: графу и мне дали каждому по шитому золотом платью, подбитому соболями, с широкими рукавами, просторными полами в противоположность покрою их платья. Наряду с золотым и собольим платьем государь добавил по два сорока собольих мехов, а горностаевых по триста и беличьих по полторы тысячи.

Наконец, он подарил мне много рыбьих балыков: белуги — она очень длинная и без костей; ее едят, не варя; осетра и стерляди — вяленых или копченых без дыма, просто на воздухе без соли, и отпустил меня весьма ласково».

* * *

Подарки, полученные Горсеем, были описаны еще более красочно:

«Церемония последнего отъезда в Англию мистера Горсея достойна того, чтобы ее записать, так как это было очень почетно. К его услугам были почтовые лошади для него самого, его слуг, а также съестное и все необходимое для долгого путешествия.

В каждом городе от Москвы до Вологды, на протяжении пятисот миль, он получал такой же прием за царский счет. Свежие припасы, доставляемые царскими чиновниками, были к его услугам в каждом городе на протяжении тысячи миль по реке Двине. Когда он прибыл к новой крепости, называемой Архангельском, то был с почетом встречен князем Василием Андреевичем Звенигородским по приказанию царя. В крепости по их обычаю были построены в ряды стрельцы, и его прибытие было великолепно отпраздновано. Оттуда он выехал с обильным провиантом на судне князя, причем сотня человек гребла, а другая сотня стрельцов на другом судне сопровождала его, возглавляемая военачальником-дворянином. Когда подъехали к рейду с английскими, датскими и французскими судами, стрельцы разом выстрелили из своих ружей, а корабли дали залп из сорока шести пушек, затем он был доставлен в резиденцию Английского дома.

Наиболее ярким доказательством дружбы царя и Бориса Федоровича с Горсеем была присланная на другой день с дворянином и военачальником следующая провизия:

16 живых быков,

2 лебедя,

2 журавля, 70 овец,

10 гусей,

600 кур,

2000 яиц,

25 окороков,

65 галлонов меда.

40 галлонов водки,

60 галлонов пива[100],

600 караваев хлеба,

80 кулей муки[101],

3 молодых медведя,

4 сокола,

запас лука и чеснока, 10 свежих семг, дикий кабан.

Все эти вещи были доставлены дворянином царя, а другим дворянином — от князя Бориса Федоровича и были надлежащим образом приняты слугой мистера Горсея вместе с письмом и наградой; подарок представлял собой цельный кусок богатой золотой парчи и прекрасную пару соболей».

Ничего странного, подумал Барон, что Горсей так не хотел покидать навсегда Россию. На родине ему и не снился такой почет. Никогда ни на какой иной службе ему было бы не заработать столько добра.

* * *

Богатые подарки были отмечены и Олеарием:

«Царь посылает с послами и гонцами большие подарки, состоящие из мехов. Достойно памяти, что великим князем Федором Иоанновичем в 1595 году было послано императору Рудольфу II —

1003 сорока[102] соболей,

519 сороков куниц,

120 черно-бурых лисиц,

337 000 лисиц,

3000 бобров,

1000 волчьих шкур,

74 лосиных шкур».

Барон кстати вспомнил, что описанный Олеарием подарок был настолько богат, что в Вене встали в тупик, не зная, как оценить присланные меха.

* * *

Кто-то из иностранцев уезжал домой радостно, как Герберштейн, который называл Московию тюрьмой:

«Самое тяжкое и наитягчайшее — пребывать столь долго в этой тюрьме».

«Оправдание жизни» Гербейштейна

Кому-то, как Горсею или Айрману, уезжать не хотелось. Барон предполагал, что нередко характер отзыва о Московии, оставленного иностранцем, зависел просто от характера человека. Из записок Горсея становилось очевидно, что им двигала не только жажда наживы, ему просто нравилось в Москве, как непритворно нравилась московская жизнь немцу Айрману: мед и русское вино, баня и квас, беседы с образованными русскими и многоязычие рынков.

Ночлег

Когда посольства пересекали границу Московии и оказывались предоставленными сами себе, приходилось самостоятельно искать ночлег.

Поссевино давал советы путникам, собиравшимся в Московию:

«Пусть у него будет и палатка, которую можно было бы разбить среди поля, когда нет никакого убежища. А если привезти куски простой черной ткани, которыми можно разделить спальню на несколько частей, это очень поможет послу сохранить благопристойность. Я даже не могу выразить это словами, потому что в одном и том же теплом помещении, где живет вся семья, зимой помещаются все, особенно в Польше и Литве, там же до большей части находится и скот».

Помнится, что-то похожее уже встречалось в прочитанных бумагах, подумал Барон. Он подозвал секретаря, и тот сразу вспомнил, что о корове в жилом доме писал в стихах Турбервилль:

К зиме становится земля промерзлой тут,

На пастбище ни травы, ни другие злаки не растут.

Тогда весь скот — овца, и жеребенок, и корова —

Зимует там, где спит мужик, все вместе под одним и тем же кровом.

Мужик как жизнью дорожит своей скотиной

И бережет ее от холодов зимою длинной.

Европейский замок

Не было ничего лучше ночлега в замке гостеприимного и богатого хозяина. Путники по ровной дороге зигзагами поднимались на холм, где располагался замок. Вперед высылался гонец с почтительной просьбой к хозяину пустить переночевать. Стража раскрывала наружные ворота. Пройдя через эти ворота, посетители миновали скотный двор и иные хозяйственные сооружения и подходили ко рву, опоясывавшему замок. Опускался подъемный мост, открывались еще одни ворота, и посетители через узкую крытую галерею попадали во внутренний, парадный двор. Он часто бывал украшен зеленой лужайкой, колодцем и липой, любимым деревом народов, чьим родным языком был немецкий.

Нотебург, из А. Олеария

Возле стены находилась сторожевая башня, где коротала время караульная стража и где обитатели замка могли найти последнее пристанище в случае штурма. Двор окружали главные жилые строения. Центральной частью главного дома была большая зала. В нее вводили гостей и старались убрать красиво. В самых торжественных случаях пол в ней устилали коврами, а стены обивали шитыми обоями. Летом пол усыпали цветами, а в другое время — сухим тростником. Вдоль стен тянулись широкие лавки, на которых лежали тюфяки и перины. От дворца отделялось жилище женщин, которое состояло по меньшей мере из трех покоев: комнаты, где хозяйка спала и куда приходил ее супруг; комнаты для рукоделья, которою хозяйка разделяла со своими служанками; и, наконец, спальни служанок. Должно было быть отдельное помещение для детей, а часто и не одно.

Кроме того, в замке была, разумеется, кухня с большой плитой посередине помещения, с громадным камином, где без труда можно было над открытым огнем жарить крупного гуся или молодого барашка. По стенам кухни была развешана утварь, стояли лавки, разделочные столы, бочки и сосуды с водой. К кухне примыкала маленькая комната, в которой мог жить повар. Его кровать пряталась за дверьми шкафа и ее не было видно снаружи. В поварской комнате всегда было тепло от очага, но душновато, так как в ней не было окна. Там же была и кладовая комната, где хранились припасы, необходимые для недолгого времени или те, которых в силу их дороговизны бывало немного — пряности, например. Припасы, количество которых должно было быть значительным, и для хранения которых требовался холод, держали внизу, в подвалах и погребах. В стене, выходящей на внешний ров, был проделан специальный проем с желобом для сброса нечистот.

Комнаты, примыкавшие к кухне, были самыми теплыми в замке, так как нередко от очага прокладывалась широкая труба, по которой поступал горячий воздух.

Вдоль толстых наружных стен дома устраивались оконные ниши с каменными скамьями, откуда женщины смотрели на окрестности. В древности окна обычно были узкими, но с конца XV — с середины XVI века их научились расширять настолько, что в них при желании мог пролезть тучный человек.

Конечно, в хорошем замке должна была быть собственная часовня, а в самой глубокой и холодной части подвала устраивалась тюрьма. Правда, хорошие хозяева старались, чтобы она пустовала. Считалось, что если правильно управлять слугами и вассалами, солдатами и землепашцами, можно избегать конфликтов и жить со всеми в мире.

Когда часовой со сторожевой башни давал знать, что гости приблизились, хозяева старались встречать их по всем правилам вежливости. В почетной зале сама хозяйка или ее дочь приветствовала приезжего, как только он сходил с лошади во дворе замка, снимала с него тяжелое вооружение, необходимое в дороге, и подавала чистую одежду, специально хранившуюся в кладовой. Затем гостю подносили выпить с дороги и готовили ванну, то есть наливали теплой воды в небольшую продолговатую деревянную лохань. Когда вымытый с дороги и переодевшийся гость возвращался к хозяевам, подавался ужин. Гость занимал почетное место напротив стула хозяина. Хозяйка или ее старшая дочь садилась рядом с гостем, предлагала и разрезала ему кушанья и подносила напитки. Когда гость удалялся на покой, то хозяйка или заменявшая ее дочь провожала его в комнату, чтобы проверить, все ли там в порядке. Фома Мурнер, немецкий автор XVI века, писал:

«Кое-где существует обычай, что хозяин, когда у него есть дорогой гость, предоставляет ему в полное распоряжение свою жену».

Этот высший акт подлинного гостеприимства дорогого стоил и был очень привлекателен для гостя, если хозяйка была молода и красива, но тягостен, если молодость хозяйки осталась в далеком прошлом. Конечно, гость всегда мог очень вежливо сослаться на крайнюю усталость. Правда, ко времени, когда Барон путешествовал по Европе, от обычая остались только воспоминания.

Ночлег в замке, где хозяева в силу традиции чувствовали себя обязанными принять гостя, и, кроме того, были искренне рады новым людям, от которых могли узнать, что происходит за пределами ближайшей округи, а если гость побывал за морем, в чужих странах, так просто цены ему не было, — такой ночлег был прекрасен. Однако найти его можно было далеко не всегда. Чаще путникам приходилось ночевать на постоялых дворах.

Европейский постоялый двор

Барон хорошо помнил эти постоялые дворы. Лучше всего их описал великий Эразм из Роттердама. Возможно, он сгустил краски, так как сильной стороной его писаний была сатира.

Эразм Роттердамский:

«Когда придешь, никто не выйдет тебя встретить, чтобы не показать, что рады гостям, так как это у них считается низким, непристойным, унизительным для достоинства хозяина. Успеешь досыта накричаться, пока наконец высунется голова в крошечное окошечко жарко натопленной комнаты, выглядывая, точно черепаха из своего дома. В таких жарко натопленных комнатах они живут почти до летнего солнцестояния. К этой выглядывающей в окошечко голове ты должен обратиться с вопросом, можно ли тут остановиться, и если тебе не ответят отказом, то значит, для тебя есть место. На вопрос о конюшнях тебе ответят движением руки, и ты уже сам убирай свою лошадь, как знаешь, так как слуг никаких не полагается. Если попадешь на особенно хороший постоялый двор, то конюх укажет место для лошади, но только не то, которое удобнее, так как лучшие места берегутся для будущих гостей и преимущественно для дворян. Если что похулишь или сделаешь какое замечание, то услышишь в ответ:

— Когда тут для тебя нехорошо, то ищи другой двор.

Сено в городах дают неохотно и скупо и берут за него почти так же дорого, как за овес. Убрав лошадь, отправляешься в комнату, как был, в дорожных сапогах и в грязи, и несешь с собой свою поклажу. Для всех гостей имеется только одна общая комната, жарко натопленная. Тебе не укажут особой комнаты, где бы ты мог переодеться, умыться, обогреться, отдохнуть. В общей комнате, где находятся все, снимаешь сапоги, и, если хочешь, можешь даже тут переменить и рубашку. Промокшее от дождя платье вешаешь к печи и сам у этой же печи греешься. Есть тут и вода для умыванья рук, но обыкновенно такая нечистая, что, умывшись ею, должен искать другой воды, чтоб обмыться. Хотя бы ты приехал часа в четыре пополудни, но тебе дадут есть не ранее девяти, а часто и не ранее десяти часов, так как кушанье подается для всех за один раз. В одной душной комнате часто набирается человек до восьмидесяти и до девяноста.

Тут все вместе: и пешеходы, и конные, и купцы, и шкиперы, и извозчики, и крестьяне, и дети, и женщины, и здоровые, и больные. Один чешет себе волосы, другой обтирает с себя пот, третий чистит сапоги, четвертый рыгает чесноком — одним словом, тут такая происходит суматоха, точно при вавилонском столпотворении. Как только усмотрят незнакомца, который отличается от них приличным видом, то уставят на него глаза, как будто перед ними какой невиданный зверь африканский; даже усевшись за стол, не перестают на него глядеть исподлобья и, забывая о еде, не сводят с него глаз. Спросить себе ничего нельзя. Когда уже наступит поздний вечер и когда, следовательно, нельзя ожидать еще гостей, входит старый слуга с седой бородой и стриженой головой, грязно одетый и с угрюмой физиономией, обводит глазами всех присутствующих и молча пересчитывает их. Чем больше насчитает он гостей, тем жарче затопит печь, хотя бы и без того уже было душно от солнца. У них считается главным признаком гостеприимства, чтоб с гостей лил пот ручьем. Если, по непривычке к такой духоте, вздумаешь хоть немного отворить окно, сейчас же закричат тебе:

— Затвори!

А если на это скажешь, что не можешь выносить духоты, то тебе ответят:

— Ищи себе другой двор!

А между тем нет ничего опаснее, когда при таком множестве людей, имея притом растворенные поры, дышать спертым воздухом, есть в таком воздухе и проводить многие часы. Не говорю уже о ветрах, которые тут испускаются на все манеры, без всякого стеснения. Тут встречаются многие со скрытыми болезнями, как, например, с часто встречающейся испанской или французской чесоткой; дыхание у них вонючее, и такие больные опаснее даже прокаженных. Бородатый Ганимед является снова и стелет скатерти, грубые как парусина, на столько столов, сколько считает достаточным по числу гостей; на каждый стол он рассчитывает, по меньшей мере, восемь гостей. Тот, кто знает здешние обычаи, садится без церемонии, где ему вздумается, так как здесь в этом случае не делается никакого различия ни между богатыми и бедными, ни между господами и слугами. Как скоро все усядутся за столы, снова является угрюмо высматривающий Ганимед, еще раз пересчитывает общество и потом ставит перед каждым деревянную тарелку с деревянной ложкой и стакан. Немного спустя приносит он хлеб, и тогда, кто хочет, может для препровождения времени, пока не подадут кушанье, заняться для себя чисткой хлеба. Так сидят в ожидании кушанья нередко почти целый час, и никто не изъявит желания, чтоб подали кушанье. Наконец принесут вино, довольно кислое. Если кто-либо из гостей вздумает изъявить желание, чтобы ему достали за его деньги откуда-нибудь другой сорта вина, то сначала делают вид, как будто его не слышат, и при этом так на него смотрят, как будто хотят убить; если гость повторит свое желание, то получит такой ответ:

— Здесь уже перебывало много и графов и маркграфов, и никто еще до сих пор не был недоволен моим вином, а когда тебе это вино не нравится, то ищи себе другой постоялый двор.

Только дворян считают они людьми и указанием на них смиряют бунтующие желудки гостей. Вскоре потом с большим торжеством появляются наконец блюда. Первые блюда почти всегда состоят из кусочков хлеба, облитых бульоном, или, если день постный или рыбный, соусом из зелени. Потом следует другой соус, а потом какое-нибудь горячее мясо, или солонина, или соленая рыба. Далее следует какой-нибудь кисель, потом более твердое кушанье, и наконец, когда желудок уже достаточно наполнится, подают жареное мясо или вареную рыбу. Это последнее кушанье довольно вкусно, но его подают скупо и спешат скорее унести. Все должны сидеть за столом до предписанного времени, которое, полагаю, определяется у них по водяным часам.

Наконец снова является известный уже нам бородач или даже сам хозяин, который по одеянию мало чем отличается от своих слуг, и вслед за тем приносится вино уже несколько лучшего сорта. Кто больше пьет, тот приятнее хозяину, хотя платит не более тех, которые пьют очень мало; и нередко встречаются такие, которые выпивают на сумму вдвое большую, чем они заплатили за угощение. Достаточно удивления, какой поднимается шум и крик, когда голова разгорячается вином. В это время часто появляются фигляры и шуты, которые начинают петь, кричать, скакать, ссориться и производят такой страшный гвалт, что, кажется, весь дом готов разрушиться и уже решительно ничего нельзя расслышать. Трудно понять, какое удовольствие они находят в таком гвалте, а между тем они считают это приятным препровождением времени, и вы волей-неволей должны сидеть тут среди этого гвалта до глубокой ночи. Когда наконец унесут сыр, который они находят особенно вкусным, если он воняет или если в нем кишат черви, является снова известный нам бородач, держа в руке доску, на которой он начертил мелом несколько кругов и полукружий. Эту доску он кладет на стол, молча и с пасмурной физиономией, точно Харон. Знающие, в чем дело, кладут деньги на доску. Бородач замечает, кто заплатил, потом молча считает деньги и, если заплачено все сполна, кивает головой. Никто не жалуется на неправильный счет, а если б кто вздумал жаловаться, то ему бы ответили:

— Что ты за молодец? Ты платишь не больше, чем другие.

Как бы ты ни утомился от дороги, не можешь лечь спать, пока все не станут ложиться. Тогда укажут тебе кровать, на которой простыня уже с полгода не мыта».

* * *

Картина европейского обеда, нарисованная Эразмом Роттердамским, неприглядна. Однако, перечитывая душераздирающие описания обедов и ночлегов иностранцев в России, Барон стал думать: может быть, это тоже сатира? Он вспомнил страницы Витсена, похожие на страницы Эразма Роттердамского как две капли воды.

Витсен:

«Любопытство привело меня в дом купца, куда я был приглашен на обед. Хозяйка приветствовала меня кубком пива, зачерпнув его из большого ковша, причем остатки из кубков выливались обратно в ковш, что было весьма неаппетитно. Стол накрыли грязноватой скатертью сами хозяин и его сын, хотя это важные люди, у которых в изобилии были холопы и слуги. Для каждого из нас была положена груда толстых ломтей хлеба всех сортов и деревянная ложка. Первым блюдом были засахаренные сливы и огурцы, на второе подали курицу в бачке, на третье — кусок свинины с уксусным соусом, который они ели ложками. Четвертое — какая-то странная жидкость, которую тоже едят ложками. Пятое — паштет из мяса, с луком, чесноком и тому подобное. Как мы сели, так нас и оставили сидеть. Очень просты были они со своими слугами. Кроме нас было еще двое русских гостей; ох, как же некрасиво они едят! Не молятся, а только крестятся; сидят хуже, чем самый неотесанный наш крестьянин. Во время обеда пришел сынок хозяина и приветствовал нас рукопожатием и поклоном; чем крепче ударяют по рукам, тем, значит, серьезнее. Этот поднес каждому из нас по чарке водки и продолжал стоять, склоняясь до земли, пока они не опорожнились. Затем хозяин вызвал жену, которая также поклонилась каждому из нас и поднесла по кубку водки, после чего сразу, не говоря ни слова, опять ушла. При первом выходе хозяйка сказала:

— Приглашаю вас на хлеб-соль.

Одета она была богато: шапка вышита золотом и жемчугом. Привезли нас домой в санях купца, а на следующий день я также угостил их».

Может быть, Николаас Витсен, сын знаменитого дипломата, никогда не останавливался на постоялых дворах Западной Европы? Барону очень хотелось представить своему императору правдивую, истинную картину современной Московии так, как ее видели иностранцы. Но она порой представала крайне неприглядной. Не ложно ли изображали ее многие авторы? Не было ли в их описаниях предвзятости?

Различия обычаев и нравов

Барон помнил, что мудрый Филипп де Комин более ста лет назад писал:

«Иноземного государя или посла в чужой стране терпят, только если они мудры и привозят с собой небольшую и уважающую местные порядки свиту. Но даже тогда сносить его нелегко из-за различия обычаев и нравов».

По дороге домой путешественники невольно вспоминали прошедшие на чужбине месяцы, нередко посмеиваясь над хозяевами, от которых все дальше и дальше удалялись на запад. Самуэль Коллинс, например, рассказывал:

«Голландцы однажды хотели угостить одного знатного русского самой лучшей инструментальной и вокальной музыкой, какая была в Голландии, и спросили потом, как она ему понравилась.

— Очень хороша! — отвечал он. — Точно так же поют наши нищие, когда просят милостыни.

Не знаю, что именно играли ему. Нищие здесь всегда поют, когда просят милостыни, как колодники, так и увечные; и песни их достигают своей цели, несмотря на грубость звуков. Но говоря об их музыке, я боюсь утомить вас. У них есть музыкальные школы, где воспитывают детей очень тщательно и строго. Ноты их очень странны и заимствованы, вероятно, от греков или славян. В гаммах мало разнообразия; вместо фа, соль, ла они поют га, га, ге, и по голосу их можно подумать, что у них заткнут рот или что их душат.

Размер и заключения так неожиданны, что можно их почесть следствием испуга, как иногда случается с нашими скрипачами, когда взойдет неожиданно полицейский чиновник. Иногда они поют из головы, будто в подражание итальянскому речитативу.

Наконец, когда доведут этих детей до совершенства, тогда из басов, теноров, контральто и сопрано составляется такой концерт, какой слышать можно только на кошачьих свадьбах. Инструментальная музыка мало употребляется в России: патриарх запретил ее, чтобы избежать сходства с латинской церковью; и самое правительство считало за нужное для государственной политики запретить в народе музыку и всякие подобные увеселения, чтобы предупредить изнеженность. Русские употребляют волынки и небольшие гудки, сходные несколько с лютней.

Военная музыка состоит у них из барабанов, — глухие звуки которых очень соответствуют мрачному характеру русских, — и из труб, которые, вероятно, недавно вошли в употребление, потому что русские играют на них хуже, нежели наши пастухи свиных стад на своих рогах. На охоте употребляют они медные рога, из которых исходят звуки очень громкие и неприятные. Одним словом, если хотите угостить русского музыкой, то возьмите пару биллингсгетских соловьев[103], несколько сов, несколько скворцов, пару голодных волков, семь свиней, столько же кошек с супругами и заставьте всех их петь. Этот концерт восхитит русского больше, нежели вся итальянская музыка, все легкие французские арии, английские марши или шотландские джиги. Они не любят пляски и думают, что она унизительна для их важности».

Коллинс продолжал:

«Русские почти во всех своих действиях отличны от других народов. Они носят рубашку сверх подштанников, перепоясываются ниже пупа, потому что пояс, по их мнению, придает силы. Ни мужчины, ни женщины не ходят без поясов под страхом небесного наказания. Они не свистят губами, считая это неприличным, а свистят сквозь зубы, что очень странно. Когда они плюют, чтобы вычистить что-нибудь, как, например, башмаки, то несколько времени перед тем чихают. В знак удивления или неверия они не пожимают плечами, а качают головой от одного плеча к другому. Даже их речи и ударения не сходны с другими народами.

В наших часах стрелка ходит по циферному кругу, в русских, напротив того, вертится циферный круг. Господин Гэллауэй, один очень искусный человек, сделал первые такие часы, говоря, что русские ни в чем не сходны с другими народами, а потому и в часах их должно быть особенное устройство. Русские стоят во время молитвы, считая коленопреклонение телодвижением неблагородным и варварским, потому что последователи латинской церкви становятся на колени. Они считают за грех брить бороду, потому что поляки бреются. Они едят свинину охотнее всякого другого мяса, потому что татары ненавидят ее (хотя свиное мясо самое поганое); русские предпочитают рожь пшенице и вонючую рыбу свежей. Они считают мили свои не сотнями, а девяностами. Новый год начинается у них с первого сентября.

Они пишут на коленах, хотя бы стол и стоял перед ними. Они шьют, поворотя к себе иглу острием, и продевают ее средним пальцем, а потому должны быть плохими портными. Они не умеют есть ни гороху, ни вареной моркови, а едят их с шелухою. Они не обирают стручья с гороха, а вырывают его с корнем и везут продавать на рынок. Они не знают названия рогоносца, а об рогоносце говорят, что он лежит под лавкою. Они больше верят одному слову человека бородатого, нежели клятве безбородого.

Красотою женщины считают они толстоту. Румяна их похожи на те краски, которыми мы украшаем летом трубы наших домов и которые состоят из красной охры и испанских белил. Они чернят свои зубы с тем же намерением, с которым наши женщины носят черные мушки на лице: зубы их портятся от меркуриальных белил[104], и потому они превращают необходимость в украшение и называют красотой сущее безобразие. Здесь любят низкие лбы и продолговатые глаза и для того стягивают головные уборы так крепко, что после не могут закрыть глаза, так же как наши женщины не могут поднять рук и головы. Русские знают тайну чернить самые белки глаз. Маленькие ножки и стройный стан почитаются безобразием. Худощавые женщины считаются нездоровыми, и потому те, которые от природы не склонны к толстоте, предаются всякого рода эпикурейству с намерением растолстеть: лежат целый день в постели, пьют русскую водку, которая очень способствует толстоте, потом спят, а потом опять пьют.

Таковы их странные и редкостные обыкновения».

* * *

Читая о странных и неприятных обычаях русских, как их описывали иностранцы, Барон невольно вспоминал отзывы немцев или иных западных европейцев о собственных странах. Он достал из сундука несколько записок разных авторов о Вене, Лейпциге, Нюрнберге XV-XVII веков, из которых приезжали в Москву зарубежные послы.

Эней Сильвий Пикколомини:

«Город расположен полумесяцем вдоль Дуная, городская стена простирается на пять тысяч шагов и снабжена двойными валами. Настоящий город красуется как дворец среди своих предместий, из которых многие соперничают с ним по красоте и величине. Во всяком жилище есть что-нибудь достопримечательное, что-нибудь заслуживающее внимания. При каждом доме есть здания и передний двор, есть просторные залы и хорошие зимние помещения. Во все окна вставлены стекла, многие защищены от воров железными прутьями. В подвальном этаже находятся винные погреба и кладовые со сводами; здесь помещаются аптеки, склады товаров, лавки и квартиры для иностранцев и жителей города. В залах и летних комнатах держат столько птиц, что человек, проходящий мимо по улице, мог бы подумать, что находится среди зеленого, веселого леса. На улицах и рынках кипит самая веселая жизнь. Стечение купечества здесь громадное, и здесь поэтому наживают огромные деньги. Все пространство, занимаемое Веной, представляет вид одного большого прелестного сада.

Но есть и другая сторона. На улицах дерутся днем и ночью, точно в сражении, потому что или ремесленники бросаются с оружием в руках на студентов, которые то и дело наносят обиды прохожим, то придворные нападают на мещан, то мещане дерутся между собой. Почти все горожане владеют трактирами, где они принимают за деньги членов цехов и веселых девиц. Народ всего больше склоняется к животным наслаждениям, предан им и тратит в воскресенье то, что заработает в течение недели. Число публичных девок чрезвычайно велико, и очень немногие женщины довольствуются одним мужчиной. Часто к прекрасным мещанкам приходят дворяне. Тогда муж ставит вино на стол, угощает благородного гостя, а потом оставляет его наедине с женой. Старые богатые купцы женятся на молодых девушках, которые, овдовев, выходят немедленно замуж за своих слуг, пользовавшихся еще задолго до этого времени их расположением. Говорят также, что многие жены избавлялись посредством яда от надоевших мужей, и известно, наверное, что те из мещан, которые не терпят безнравственных отношений своих жен и дочерей с придворными, часто погибали от их рук совершенно безнаказанно. И такое обыкновение встречается очень часто.

Мужчины обнаруживают поразительную виртуозность в деле пьянства, поглощая громадное количество крепких напитков. Говорили, что в Цюрихе при праздновании одного древнего весеннего праздника на каждого человека считали по шестнадцать штофов вина. Точно так же безмерно предавались и сластолюбию. Танцы часто бывают чрезвычайно сладострастны и неприличны. В городах было также принято, чтобы танцоры становились в ряды, часто более, чем полунагие, и выказывали свое танцевальное искусство, состоявшем в том, что танцор бросал свою танцорку наземь так, что ее тело неприлично обнажалось. Публичные городские бани, в которых мужчины и женщины, девицы и юноши, монахи и монахини мылись вместе и часто встречались совершенно голые, препятствовали сохранению целомудрия».

Барон с сожалением должен был признать, что распущенность нравов в странах Западной Европы была велика. Чуть ли не все города содержали так называемые «дома похотливых девиц», населенные женщинами, которых прозывали то глупыми девками, то путешествующими бабами, а позорный доход от этих домов шел городским властям. Власти строго следили за соблюдением необходимых правил. Существовали специальные уставы:

«Накануне воскресенья и праздничных дней и в сами эти дни публичные дома должны закрываться до обеда. Женатые мужчины, священники и евреи в них не допускаются. Только чужие девушки могли состоять в услужении в публичных домах. Замужние женщины не допускаются к службе в этих домах. Хозяин должен давать каждой из женщин, живущих в его доме, обед в шесть пфеннигов и больше не должен ей набавлять, но каждый раз, когда едят мясо, должен давать ей два блюда из мяса или мясо в двух видах, а именно суп с мясом и репу или зелень с мясом, которое он должен приготовить самым лучшим образом, как хочет, смотря по обстоятельствам времени, а в воскресенье, понедельник и четверг вечером, когда тоже едят мясо, должен давать мучное блюдо, одно жареное или вареное мясное блюдо, если он не хочет жареного. Каждая женщина, проводящая ночь с мужчиной, должна платить содержателю за эту ночь один крейцер, не больше, а то, что сверх этого даст ей мужчина, с которым она спала, то должно идти в ее пользу».

Публичные женщины дорожили своей службой, и часто жаловались городскому начальству на то, что посторонние женщины подрывают их ремесло:

«Низкие женщины публичного дома в Нюрнберге обращаются к уважаемому и почитаемому Совету с жалобной и смиренной просьбой о прекращении уличного разврата; они просят во имя Господа Бога и справедливости покарать это и не допускать отныне, потому что если бы отныне было иначе, чем до сих пор, то им, несчастным, пришлось бы терпеть голод и горе».

Нередко дело доходило до драк между женщинами. Впрочем, подумал Барон, такое случалось еще в древней Вавилонии.

* * *

Вновь перелистывая страницы уже прочитанных книг, Барон обращал теперь внимание только на замечания о нравах.

Витсен:

«Сегодня у русских святой день или, точнее, пьяный день: определенно весь город был пьян — все, кого мы ни встречали; даже многих женщин пришлось увозить домой в санях. Поэтому в этот день мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки, и нас посылали к местожительству немцев в Москве, что является оскорблением. Из всех домов показывались молодые женщины, они были разодеты и некрасиво напудрены, но, когда мы подходили, — убегали и не хотели появляться. Когда мы как-то раз направились к ним, они убежали; вышла старуха, клянясь Богом, что у них нет девушек, умоляя нас пройти дальше. Другая старуха, видя из окна, что мы наблюдаем за ней, крикнула:

— Почему вы смотрите на меня? Я уже стара, со мной ничего не получится, вам нужна помоложе!

Казалось, они здесь пугливее, чем в других местах, не привыкли к чужим. Еще по пути мы часто видели, что там, где на постоялых дворах были девушки брачного возраста, родители их сразу запирали. У девушек в ушах и через плечи висят серебряные цепочки, на голове позолоченная бахрома. Я видел здесь попа, выходящего из церкви, с крестом и еще во всем облачении, с кропилом и тому подобными священными предметами, прямо со службы; он был пьян, приставал к прохожим, как это делают пьяницы, выкрикивал множество глупых слов и чуть не подрался с нами. Еще я видел, как дети слетали с высоких, крутых гор на длинных дощечках быстрее стрелы из лука, ужас!»

Ужасно не то, что дети катаются с гор, подумал Барон, ужасен вид пьяных женщин и пьяного священнослужителя. Но зачем же приписывать такие безобразия только русским? Не ложное ли это сообщение?

Покровская церковь в Новодевичьем монастыре

Таннер:

«Лучшее в Белом городе в Москве здание — обитель монахинь, по-ихнему, черниц, которую назвать девичьим монастырем я счел бы грехом, ибо, хотя некоторые из них еще и девственницы, однако предоставленная мужчинам свобода входить, а женщинам выходить имеет последствием то, что я решительно ничего не могу сказать к их чести. Девиц немного, вдов больше, разведенных с мужьями жен еще больше. У москвитян, у вельмож особенно, существует старая и очень подозрительная дружба и свобода сношений с монахинями, а у этих с ними. Оттого некоторые у них девицы лишь по названию, а на деле — бесчестные матери. Своих преступно зачатых и позорно рожденных детей они воспитывают так, чтобы, выросши, они обрекли себя затем на монашество».

* * *

Не так давно в Баварии разразился большой скандал, когда беспутство монахинь в монастыре Зефлин-гене близ Ульма стало настолько вопиющим, что епископ был вынужден назначить следствие и результаты довести до сведения папы. К несчастью, в кельях обнаружились роскошные светские одежды, подложные ключи, нецеломудренные письма и, главное, большинство монахинь оказались беременными.

* * *

Барон перечитал записки Ганса фон Швейнихена из Силезии:

«Шестнадцати лет я начал волочиться за девушками, и мне казалось, что я мастер этого дела. Я посещал свадьбы и другие собрания, куда меня приглашали, ел и пил с дамами половину ночи и целую ночь и поступал так, как хотели дамы. Когда я стал на два года старше, я целый год провел дома, должен был распоряжаться на мельнице отца и давать в этом отчет, а также присматриваться и помогать в другом всяком хозяйстве и давать гостям питье. В этом году здесь были срамники; так называли себя двадцать семь человек дворян, которые обязались клятвой, куда ни придут, делать всякий срам, какой только могут. Они обязались не молиться, не мыться и делать всякие богомерзости.

Позже я отправился в путешествие. Там я приобрел себе пьянством большую известность и составил себе большое имя, так как сколько я ни пил, совсем не упивался.

При дворе герцога Мекленбургского часто бывали пиршества. Смотрю я и вижу, что кавалеры и дамы исчезли. Остались только две дамы, я и еще один кавалер, который начал танцевать. Я последовал его примеру. Наш танец продолжался недолго. Мой добрый приятель ускользнул со своей дамой в соседнюю комнату, и я отправился туда же вслед за ними. Мы нашли в комнате двух кавалеров, лежавших в постели с дамами. Кавалер, с которым я только что танцевал, также улегся в постель со своей дамой. Тогда я спросил даму, с которой танцевал, что будем мы теперь делать? Она ответила:

— Я также лягу вместе с вами на вашу постель.

Я не позволил себя долго просить об этом и, как был одетый, улегся в постель. Дама моя сделала то же, и мы проговорили с ней до утра, при этом, между прочим, между нами все происходило совершенно честно. Они называют это доверяться честности, но я бы не желал более такого доверия, потому что таким образом легко можно сделаться шельмой».

* * *

В Германии двор герцога Саксен-Готского считался самым благоустроенным, благонравным и умеренным. У герцога существовал специальный «Порядок придворного пития». В его параграфе 9-ом было провозглашено:

«Для утреннего и вечернего пития нашей супруге подавать пива и вина, сколько пожелает; для графинь и дворянок полагается утром четыре кружки пива и вечером три кружки, для гофмейстерины и двух юнг-фрау начиная с Пасхи и до Михайлова дня давать в девять часов утра по одной кружке пива на каждую и столько же в четыре часа пополудни».

* * *

Что тут можно сказать, думал Барон. Только то, что, хотя нравы и обычаи у разных народов разные, однако они поразительно схожи.

Правильно ли, например, поступали голландцы, когда, как писал Витсен, нарушали запрет хозяев бесконтрольно сходить на берег из-за того, что русские боялись заразить свой край чумой? Голландец жаловался:

«Мы бросили якорь и собрались сойти на берег, но нам в этом отказали, так как они боялись чумы. Мы же считали, что отказ в выходе на берег есть неуважение к нам. Даже когда посол сказал им, что они подорвали его авторитет тем, что так долго задерживали, русские отвечали, что авторитет посла не был задет, так как задержка произошла не для того, чтобы его обидеть, а только из-за боязни чумы. Было видно, что они боялись: они говорили с нами только через костер и обкуривали наши письма. Однако как-то нам удалось хитростью выйти утром на берег, заверив, что мы пришли из Бордо, и вышли на берег купить свежие продукты».

* * *

Что, например, можно сказать о Витсене, когда он писал:

«Во время нашего пребывания в Москве я решил пойти к главному персидскому купцу познакомиться с ним. Он приехал сюда со свитой одновременно с нами. Здесь я увидел давно известную вежливость этих людей, их остроумие, великолепие, а также отведал их деликатесы. Сперва мы пошли к одному из членов его свиты. По их обычаю он посадил нас на ковры; многие из них затем присоединились к нам за столом. Они угостили нас табаком из больших водяных бутылок, с длинными тростинками: это белый рассыпчатый приятный табак; каждый по очереди один-два раза глубоко затягивался. Сразу принесли персидские яства: финики, засахаренные персики и абрикосы, изюм с зернышками, пастилу, рыбу их страны, уксус и крепкие напитки. Они вежливо попросили нас все это отведать; спрашивали о нашей стране, а мы — об их стране.

Как только их главный господин узнал, что мы у них во дворе, он сразу прислал нам бутыль персидского вина, такого же, как их шах послал царю, серебряные плевательницы и фарфоровое блюдо с пастилой; а когда мы немного посидели, он прислал просить нас на дружескую встречу к себе. Мы приняли это приглашение, и я взял слово, чтобы приветствовать его. Сидя, он очень низко поклонился, приветствовал нас и пригласил сесть, что мы и сделали. Мы были в большом зале, значительная часть которого служила столом и покрыта ценными турецкими коврами; он сидел на конце ковра, на голове — богатый тюрбан, одет в белоснежный дамастовый кафтан с золотым поясом вокруг талии. Около него лежала кипа книг, а позади — серебряные изделия, домашняя утварь, одежда, — все совершенно великолепное. При нашем появлении восемь-десять человек его свиты встали к стене против стола; когда мы сели, сели и они, на расстоянии от него. Рядом с его большим столом был поставлен столик, покрытый скатертью из серебряной парчи, для нас, потому что мы сказали, что нам трудно сидеть по их обычаю. Мы сели так, что я оказался рядом с ним. Сразу принесли ценные горящие благовония в серебряной конфорке и по табачной бутыли на каждых двух человек, это для нас, а у него самого бутыль была серебряная, у других — медные. Очень дружески он предложил нам курить кальян, остальные тоже курили табак попарно; перед ним и всеми нами поставили серебряные плевательницы. В это же время один из них очень хорошо играл на лютне, а нам подносили множество деликатесов и разные напитки; сам он пил воду.

Когда встреча была в разгаре, вошел один из русских скотов, его пристав, справиться о здоровье. Увидев нас, эта свинья сделал кислую мину и гневно спросил, кто мы такие и что мы здесь делаем. Ловкий перс наговорил ему, что мы наемные офицеры на службе царя и из любопытства пришли сюда. Пристав ушел, но сразу же вернулся и спросил, не из посольства ли мы. Ему снова дали тот же ответ, а этот глупец не мог сам определить по нашей одежде, кто перед ним и что мы за птицы, так как во всей Москве такого никто не носит. И так каждый сидел по своему обычаю. Когда накрывали стол, перед главным купцом разостлали большую красную скатерть; занятно, как они мыли лицо, руки и бороды, полоскали рот из чаши с великолепным кувшином; мы им тоже подражали. Перед ним поставили очень большое блюдо с горой искусно приготовленного тушеного риса, блюдо вмещало, наверное, два ведра. Затем пришел распорядитель, который стал перед ним на колени и для каждой пары господ зачерпывал по полной чаше риса, который они и мы ели полными горстями; поистине, никогда я не ел вкуснее. Затем появились тушеные куры, которые они руками разделили на всех, они были начинены яйцами, мясом и прочим. Затем подали жареную говядину и баранину с капустой; были и пироги с яйцами и жареным рисом, темно-коричневого цвета рыба, испанская редька, маринованный чеснок и прочее. Все было очень красиво подано; красивы были и их одежды, домашняя утварь; да, все это не уступало голландской опрятности.

Когда кончился обед, сняли скатерть и убрали лакированный сосуд, в котором была наша пища. За столом они не молятся. Затем мы снова мылись, но теплой водой. Когда во время еды мы пили за здоровье их шаха, они все с большим почтением встали. Хозяин передал нашему послу большой привет. Он пожалел, что не мог выполнить свой долг и лично придти приветствовать его: русские не позволяли. Попрощавшись, он отправил семь-восемь своих господ с горящими свечами проводить нас домой. Я повторяю еще раз, что у этих людей больше поучительных бесед, учтивости и добрых нравов, чем у многих легкомысленных придворных в Европе».

* * *

Барон читал, перечитывал, перелистывал прочитанное; он понимал, что пора приниматься за собственную работу. Но его мысли были в смятении. Сейчас, когда перед ним лежало все, что написано было прежде иностранцами о русских, он смотрел на них другими глазами. Записки иностранцев о Московии, собранные вместе и прочитанные разом, производили странное впечатление. Они были подробными, красочными, в них Москва и московиты представали как живые. Однако в изображении очень многих авторов русские оказывались народом неприятным, ненадежным, грубым, глупым, грязным и тупым. Если это все так, то о каком союзе с ними может идти речь? Что даст Священной Римской империи дружба с ними? Как можно предлагать императору союз с такими русскими?

Барон не очень хорошо помнил, каким он был в молодые и зрелые годы, когда сам приезжал полномочным послом в Московский Кремль. Может быть, и он, как Витсен, с презрением относился к хозяевам? И тоже мог настолько попирать неписаные законы пребывания в гостях, чтобы называть хозяев «скотами» и «свиньями»? Барон стал подозревать, что до него никто не читал записки о Московии так, как это сделал он: сразу, не отрываясь, перелистал и прочитал множество книг. Наверное, именно поэтому у него и создалось столь неоднозначное впечатление.

Сейчас он не понимал, почему голландцы и персы могут расспрашивать друг друга о странах, откуда приехали собеседники, а кто-то из авторов, чьи труды вперемешку громоздились на столах в оружейной зале, отозвался с уничтожающей насмешкой о русских, которые попросили рассказать приезжих о своей земле. Он не помнил точно, кто это был, возможно, такие слова попадались ему не раз. Во всяком случае, слова Витсена он только что прочел и был удивлен:

«Русские спросили меня, когда начнется морской бой между нами и англичанами, граничит ли наша страна с Англией, воевали ли мы с ними на суше и другие дурацкие вопросы».

Барон не увидел в этих вопросах ничего дурацкого, напротив, Барону стало казаться, что порой иностранные писатели нарочито произносили ложные свидетельства. В те месяцы 1665 года, когда Витсен был в Москве, дело явно шло к новой войне, и не за горами была объявленная Королем-Солнце Людовиком XIV деволюционная война, втянувшая в себя не только Францию и Испанию, но и Швецию, Нидерланды и Англию. Голландия и Англия, вечные враги, менее двух лет спустя вступили во временный союз, но русские этого еще не знали, как и никто не знал. Что до вопроса о границах, то Англия была от русских столь же далека, сколь далека была Московия от Британских островов, и точные границы, сухопутные или морские, не всем были известны.

Барон думал, что не следует отзываться о хозяевах столь грубо, как это делал Витсен и, по его словам, персидские собеседники:

«Я посетил одного из персидских купцов. Он был очень любезен, щедро угостил водкой, пастилой и сахаром. Я курил с ним какой-то белый табак из больших стеклянных сосудов, которые они называют кальян. Мы сидели с ним как портные, поджав ноги. Он много рассказывал о своем шахе, его власти и стране, что он такого высокого роста, что в армии он из всех выделяется; еще сказал, что посланцев царя они угощают на серебряной посуде. Весьма презрительно он отзывался о людях московской страны. Очевидно, он находил удовольствие в нашем обществе, сказав:

— Моя душа возвышается, когда я вижу иноземцев и разумных людей, так устал я от здешних скотов. Когда вы зайдете в следующий раз, то приходите не как гости, а как друзья, как к себе домой.

Перед уходом он хотел нам что-то подарить, но мы отказались. Этот перс был вежлив, разумен и учтив, а по галантности далеко превосходил французских любезников».

* * *

На этих же страницах дневника Витсена Барон нашел несколько записей, идущих одна за другой, день за днем:

«10 февраля.

Сегодня у нас во дворе вспыхнул пожар по халатности нашего повара, сгорел весь верх, но усилиями стрельцов пожар был потушен.

12 февраля.

У нас во дворе снова начался пожар, поднялась большая тревога, так как это произошло ночью. Теперь наши ворота охраняют более строго, чем раньше».

* * *

Барон, погруженный в размышления о том, какими, неожиданно для него самого, предстали ему иностранцы в России, почти не заметил, как снова стал перелистывать «Известия о делах Московитских» Герберштейна. Тот, описывая великокняжеский пир, заметил:

«Царь не может оказать кому-либо большей чести на своем пире, как посылая ему соль со своего стола. Однако, их прекрасные белые хлебы, имеющие вид лошадиного хомута, знаменуют, по моему мнению, для всех, их вкушающих, тяжкое иго и вечное рабство, которым они этот хлеб заслуживают».

Барон, как он не раз говорил сам себе, не любил русских, несмотря на то, что всю свою жизнь в качестве посла он должен был искать союза с ними. Однако он почувствовал себя почти оскорбленным, поскольку любимый им Герберштейн произнес явно ложное свидетельство. Хлеб не может знаменовать никакое рабство. Пышный и мягкий, из хорошей пшеничной муки, калач русские подавали к праздничному богатому обеду. Барону однажды показали, как пекут калачи. Кусок хорошо взошедшего мягкого теста пекарь, которого называли специальным именем «калачник», сгибал дугой и с одного бока приминал. Получалась булка в виде замка. Разъезжая по Москве, Барон не раз видел, как такие же калачи, только выпеченные из явно более дешевой серой муки, ели прямо на ходу, на улице, возчики, держа его за дужку грязной рукавицей, а потом эту дужку скармливали лошади.

Герберштейн писал, помнится, что у русских не растет виноград, и нет своего вина. В германских и австрийских землях до Тридцатилетней войны винограда и вина было вдоволь. Средоточием винной торговли был Ульм. На Ульмский рынок нередко съезжалось до трехсот подвод с вином, и в начале XVII века там часто в один день продавалось до 800 бочек вина. Однако одновременно с улучшением и ростом виноделия совершенствовалась подделка вин. Можно было подслащивать кислые сорта вина, но это было еще терпимо. Хуже, когда вину подмешивали фруктовый муст, то есть сусло, оставшееся от производства яблочного сидра. Несмотря на многочисленные запретные меры, остановить подделки было очень трудно.

* * *

К числу преимуществ западного образа жизни можно было, при желании, отнести распространение в Европе табака, находившегося под запретом в России. Употребление курительного табака было занесено в Германию из Нидерландов солдатами императора Карла V, а употребление нюхательного табака — испанскими солдатами во время Тридцатилетней войны. Вообще употребление табака распространялось чрезвычайно быстро. Ему приписывались необыкновенные целительные свойства. В одном «Травнике» 1656 года говорилось:

«Табак производит чихание и сон, очищает горло и голову, уничтожает боль, прогоняет усталость, успокаивает зубную боль, предохраняет от моровой язвы, уничтожает вшей, исцеляет воспаление, чирей, ушибы, раны».

Вместе с тем духовенство и высшие власти боролись против курителей табака, в проповедях обличались «нечестивые, которые превращали свои уста в дымовую трубу сатаны».

В Берне в 1661 году был издан указ, по которому вводилась новая заповедь: «не кури».

Любовь и свадьба

Ко времени Барона старинные представления о романтической и платонической рыцарской любви к недоступным прекрасным дамам отошли в прошлое. Да были ли даже в старину такими чистыми, как представлялись? Во всяком случае, в Австрии до сих пор помнили стихи великого миннезингера, Вальтера фон дер Фогельвейде о земной, не платонической, любви и горечи утренней разлуки:

Под липами на лугу,

Где мы вдвоем отдыхали,

Можно найти сорванные цветы и траву,

Близ леса в долине Тандарадей

Тихо пел соловей.

Я пришла на луга, где уже был мой милый.

Он меня встретил.

Святая Дева! Как я счастлива.

Он целовал меня тысячу раз.

Тандарадей, смотрите, как покраснели у меня губы.

Он сделал так прекрасно постель из цветов.

Многие посмеялись бы от души,

Проходя по той же дороге.

Они увидели бы, что на розах

Тандарадей лежала моя голова.

Как мы там лежали… если б кто-нибудь узнал,

Сохрани Господи, мне было бы стыдно.

Что он со мной делал, никто того не знал,

Только он да я, да маленькая птичка

Тандарадей, она уж верно не разболтает.

Многие иностранцы с интересом и часто с насмешкой описывали русские свадьбы. Во времена Барона пышные средневековые свадебные обряды стали более простыми, но многое еще сохранялось.

Свадьбы могли продолжаться по целым неделям. Под вечер первого свадебного дня богато украшенная невеста отводилась в брачную комнату родителями или опекунами, дружкой и шафером. Ее сопровождали все свадебные гости. Невесту раздевали и отдавали ожидавшему ее жениху. В присутствии всего общества они всходили на брачное ложе, которое стояло посередине комнаты на возвышении. Как только одно одеяло накрывало чету, брак считался законным образом свершившимся. В тех семьях, которые придерживались современных взглядов, новобрачным разрешалось ложиться в постель совершенно одетыми.

Когда брак заключался между правителями государств и с иноземными принцессами, церемония нередко проходила через представителей государя. Например, когда последний рыцарь, император Священной Римской империи Максимилиан I выступал доверенным лицом своего внука при заключении брака с двенадцатилетней дочерью чешского и венгерского короля Владислава II Ягелло Анной, возлежание происходило так, писал австриец Яков Унрест:

«Король Максимилиан посылает одного из своих служителей, по имени Герболо фон Польгейм, взять королевскую невесту; его приняли в городе Реймсе с почетом, и там этот Польгейм возлежал с королевской невестой, как это водится у королей, что их посланники возлежат с королевской невестой в полном вооружении, с обнаженной правой рукой и правой ногой и с обнаженным мечом между ними. Так делали старые государи и так водится до сих пор. Когда все это было сделано, тогда совершился крестный ход, и богослужение по обряду Святой Церкви было отправлено с должным старанием».

Дороги

Иностранцы часто жаловались на русские дороги. Это правда, путешествия часто были тяжелы. Но вот, подумал Барон, записки одного горожанина, который ехал из города Гмюнда в Эльванген, отстоявший на расстояние восьми часов пути. Дело было ранней осенью:

«Накануне отъезда отслужили обедню для счастливого окончания предстоящего пути. Отправились в парной повозке, но не были в пути и часа, как, не доехав до ближайшей деревни, повозка завязла в грязи и все наше общество должно было сойти на землю и вытаскивать повозку, барахтаясь по колено в грязи. Посреди деревни кучер заехал левым передним колесом в навозную яму, повозка опрокинулась, и супруга хозяина больно расшибла себе нос и щеку. От Меглингена до Алена ехали целых шесть часов, хотя удалось найти еще трех лошадей и впрячь их вместе с бывшими ранее. Переночевали в Алене, выехали рано утром и к полудню добрались до деревни Гофен. Тут случилась непредвиденная задержка. Не успели отъехать от деревни ста шагов, как повозка опрокинулась в лужу, все страшно выпачкались в грязи, служанка вывихнула себе правое плечо, а кучер ушиб левую руку. Ось сломалась, а одна лошадь ушибла переднюю левую ногу и начала хромать. Пришлось вернуться в деревню и ночевать. Это был уже второй ночлег. На другой день оставили в деревне повозку, лошадей, кучера и служанку, наняли телегу и таким образом доехали до места на третий день, когда звонили колокола к вечерне».

* * *

В романе знаменитого Ганса Гриммельсгаузена

«Симплициссимус» дается описание среднеевропейского крестьянского дома середины XVII века:

«Мой отец имел свой собственный дворец, такой чудесный, что подобного ему нет ни у одного царя. Вместо неплодородного аспида, свинца и красной меди, он был покрыт соломой, на которой растет благородный хлеб. Чтобы выказать во всем блеске свое высокоценимое и от Адама исходящее богатство, мой отец построил стены своего дворца не из кирпича и не из негодных каменьев, а из дубового леса. Покои свои он закоптил дымом совершенно дочерна, так как черный цвет есть самый прочный цвет в мире. Ковры у него заменялись нежнейшей тканью, какая только существует на земном шаре, ибо ткань эту ткал тот, кто некогда осмелился состязаться в искусстве прясть с самой Минервой. Окна его были посвящены Святому Бесстекольнику».

Конечно, это тоже сатира, но Барон знал не хуже других, как бедны были крестьянские жилища, крытые соломой, и как часто невежественны и грубы были обитатели этих жилищ. Герой Гриммельсгаузена, например, говорит:

«Когда я был юным мальчиком, я не знал ни Бога, ни людей, ни неба, ни ада, ни ангела, ни дьявола, ни добра, ни зла».

Правда, подумал Барон, там описывается жилье, как оно выглядело после Тридцатилетней войны, возможно, до войны оно было лучше. Но не надо забывать, что в Московии войны, то одни, то другие, идут постоянно, и государство тоже разорено.

* * *

Многое из того, что писали о русских иностранцы, было правдой. Но, размышлял Барон, бывали и ложные свидетельства. Он в своем будущем труде постарается быть как можно справедливее к русским, и создать — на благо Священной Римской империи — труд, с помощью которого императору будет легко решать, окажет ли Московское государство ему необходимую поддержку и как лучше этой поддержкой заручиться.

Барон понимал, что, читая книги европейских дипломатов о Москве, он многое пропустил. Как он и решил в самом начале, он почти не обращал внимания на время, когда авторы были в Московии, на дворцовые перевороты, смену правителей, восстания крестьян и междоусобные войны. Он поставил себе задачу описать хозяйство, торговлю и нравы — главное, что следует знать соседям, и что никогда не меняется. Именно это необходимо было знать его императору, чтобы достойно принять скорое посольство русских, встреча с которым может решить судьбу не только Священной Римской империи, но и всей Европы, и установить, повторил Барон слова Максимилиана I, «всеобщий мир и единство во всем христианском мире».

Пора заканчивать раздумья, решил Барон, пора, удобно устроившись в кресле у горящего камина, начинать писать. Напутствием автору пусть послужат слова старого приятеля, гениального француза Блеза Паскаля:

«Мощь королей равно зиждется на разуме народа и на его неразумии, причем на втором больше, чем на первом. В основе величайшего и неоспоримейшего могущества лежит слабость, и эта основа поразительно устойчива, ибо каждому ясно, что слабость народа неизменна. А вот основанное на разуме весьма шатко».

Барон протянул руку к перу. Но тут в открытое окно донесся громкий звук рога, оповещавший о появлении важного гостя. Барону доложили, что в замок прибыл посланец императора. Барон спустился в парадный зал. Там он услышал, что посольство русского царя не прибудет в Вену, царю не до поездок, в его стране бунт и возмущения, восстали стрельцы, опора престола. Поэтому император просил своего старого и верного друга отложить работу за столом, сесть в карету и самому ехать послом в Москву. Никто, кроме него, говорил император, не сможет справиться с немыслимо сложной задачей: убедить русских в том, что они должны в дополнение к собственным тяготам взвалить на себя и чужие заботы.

Мы позже послушаем, что скажет нам Барон. Пока же пусть он, лучше всех в империи знавший характер и нравы русских, собирается в дорогу, чтобы говорить с ними.

А КОГДА ПОСЕЯНО, ВСХОДИТ.

Эпилог

Точно так же, как много недель назад Барону не хотелось приниматься за работу, отказавшись от уютного безделья у камина, так и теперь, нехотя повинуясь новому приказу императора, он с досадой думал о том, что придется бросить начатое дело и мчаться через пол-Европы в Москву. Каким предстанет перед ним этот город, хорошо знакомый в молодости? Сильно ли он изменился? Сумеет ли Барон, вновь ставший послом и владеющий знаниями, которых не имел десятилетия назад, сделать от души то, чему учит Священное Писание:

— А входя в дом, приветствуйте его, говоря: «мир дому сему».

* * *

Много иностранных путешественников приезжало в Москву. Многие из них вот уже триста лет, — думал Барон, — пишут книги о Москве и московитах. Много было посеяно слов, добрых и злых, правдивых и ложных, истинных и ошибочных. Однако все они сводятся к двум главным мыслям, высказанным двумя разными поэтами.

* * *

Скажу, что холодней страну, чудовищней людей найду

я где-нибудь едва ли.

Я написал тебе не обо всем, что знаю,

А стану все писать, боюсь, что притуплю перо

и поломаю. Когда бы не торговые дела, смелее за перо я брался,

О грубости людей, о скудости земли я б рассказать старался.

По лапе льва узнают зверя, говорят,

Так в малом догадайся о большом, читая все

внимательно подряд.

Это писал Джордж Турбервилль, тот самый, что жаловался другу:

Я как безумец родину мою покинул

И в незнакомой мне земле, вращаясь среди русских, чуть не сгинул.

Знал Барон и другие стихи:

Великому городу Москве, в день расставания

Краса своей земли, Голштинии родня,

Ты дружбой истинной, в порыве богоравном,

Заказанный иным властителям державным,

Нам открываешь путь в страну истоков дня.

Свою любовь к тебе, что пламенней огня,

Мы на восток несем, горды согласьем славным,

А воротясь домой, поведаем о главном:

Союз наш заключен! Он прочен, как броня!

Так пусть во все века сияет над тобою

Войной не тронутое небо голубое,

Пусть никогда твой край не ведает невзгод!

Прими пока сонет в залог того, что снова,

На родину придя, найду достойней слово,

Чтоб услыхал мой Рейн напевы волжских вод.

Их написал Пауль Флеминг, спутник Олеария, тот, кто мудро призывал:

Собравшись с силами, Небес послушный воле,

Направься к полночи, не замедляя доле, в далекий край земной.

Не зная этот край, бранит его иной,

Но ты воспользуйся годов своих расцветом,

Сам правду всю узнай, не верь чужим изветам.

* * *

Много слов посеяно, думал Барон, что взойдет? Перо посла могущественно. Старый друг, имперский дипломат и поэт, силезец Христиан Гофман фон Гофмансвальдау подарил как-то Барону стихотворную миниатюру:

Исповедь гусиного пера

В сей мир принесено я существом простым,

Но предо мной дрожат державные короны,

Трясутся скипетры и могут рухнуть троны,

Коль вдруг я окажусь неблагосклонным к ним.

Стихом своих певцов возвышен Древний Рим,

Великой доблести начертаны законы,

Увиты лаврами героев легионы,

А власть иных царей развеяна, как дым!

Справочные материалы

Места из Ветхого и Нового Завета

А входя в дом, приветствуйте его — Евангелие от Матфея. 10.12.

А когда посеяно, всходит — Евангелие от Марка. 4.32.

Если бы писать о том подробно — Евангелие от Иоанна. 21.25.

Ложного свидетельства не произноси — Вторая книга Моисеева. Исход. 20.16.

Ожидаем в терпении — Послание к Римлянам. 8.25.

Ожидаете много, а выходит мало — Книга пророка Аггея. 1.9.

Основаны на истине и правоте — Псалтирь. 110.8.

Послушаем, что он скажет — Вторая книга Царств. 17.5.

Пришли по дороге чрез ворота телохранителей в дом царский — Четвертая книга Царств. 11.19.

Пусть он сказывает, что увидит — Книга пророка Исайи. 21.6.

Разложены западни на дороге — Книга Иова. 18.10.

Смотрите, чтобы кто не увлек вас — Послание к Колоссянам. 2.8.

* * *

Personalia

Адамс Климент, английский мореплаватель, второй капитан флотилии X. Уиллоби, снаряженной Обществом купцов-мореплавателей; посетил Россию в 1553-1554.

Адриан VI, римский папа в 1521-1523.

Айрман Ганс Мориц (1641-1710), уроженец Нюрнберга, немец на шведской службе с 1666. Был в Москве в составе свиты шведского посла графа Христиана фон Горна в 1669.

Алексей Алексеевич (1654-1670), старший сын царя Алексея Михайловича. Его ранняя смерть отчасти спровоцировала Степана Разина, который объявил себя заступником царевича, якобы не умершего, а бежавшего от жестокости царя и происков бояр.

Алексей Михайлович (1629-1676), царь с 1645. При нем было составлено Соборное уложение (1649) и произошло восстание Степана Разина (1667-1671). Привлекал иностранцев на русскую службу, особенно военных, составлявших особый род войск — полки иноземного строя. Был литературно одарен, оставил сочинения церковного характера, мемуары о Русско-польской войне и обширную личную и деловую переписку.

Алексей Святой, он же Алексий, в миру Елевферий-Симеон (ок. 1293-1378), митрополит киевский и всея Руси с 1354. Сын черниговского боярина Федора Бяконта. Принял монашеский постриг в московском Богоявленском монастыре в 1313. В 1340 наместник митрополита Феогноста во Владимире. После смерти Феогноста отправился в Константинополь (1348), где одержал победу над уже посвященным в сан митрополита преподобным Романом. В 1352-1354 был епископом владимирским. Прославился тем, что в 1357 был в Золотой Орде и излечил ханшу Тайдуллу от тяжелой глазной болезни. За это русская православная церковь получила от хана Бердибека ярлык, освобождающий церковь от дани. После смерти великого князя Ивана II Красного стал правителем государства при малолетнем Дмитрии Ивановиче и продолжал политику первых московских князей, направленную на укрепление Москвы и объединение русских земель. Был очень популярен и уважаем церковью и народом при жизни и после смерти; считалось, что его мощи обладали чудесной силой. Был автором поучений и посланий.

Ансельм (1033-1109), епископ Кентерберийский, философ-схоластик. Учил, что вера должна предшествовать познанию и сама по себе исключает всякое сомнение, однако необходимо от веры переходить к познаванию.

Варвара Иосафат (1413-1494), знатный венецианец, дипломат и купец. Был послом Венецианской республики при дворе персидского шаха Узун-Гассана (1471-1479); совершил большое путешествие в Тану (Азов) и Персию; составленные им записки были изданы после его смерти в Венеции (1543) и стали для европейцев первым обстоятельным описанием восточных стран. Провел в Московии при дворе Василия II Темного почти двадцать лет, занимаясь внешними связями, как коммерческими, так и дипломатическими.

Барберини Рафаэль, знатный итальянец, купец и дипломат, посетил Москву в 1565 с целью получения торговых привилегий.

Барятинский Иван Михайловичу князь, из Рюриковичей, сын Михаила Петровича, посла в Персии при шахе Аббасе, стольник.

Барятинский Юрий Никитич, пожалован в бояре за деятельное участие в усмирении бунта Степана Разина; стольник.

Бауман Николай, полковник на русской службе с 1657, позже произведен в полные генералы. В 1670 отпущен в Данию.

Баян, он же Боян, легендарный певец, по слухам певший при дворе древнерусского князя Игоря. Позже имя стало нарицательным для обозначения поэта-сказителя, который повествует о выдающихся исторических событиях и персонажах; часто слепой; свои музыкальные протяжные рассказы-речитативы часто сопровождает игрой на гуслях, старинном музыкальном инструменте, похожем на лежащую горизонтально на коленях у исполнителя арфу.

Берли Сесиль Уильям, лорд-казначей, крупный английский государственный деятель при Елизавете Английской.

Бруин Корнелий де, он же Аебрен (1652 — после 1711), голландский путешественник и живописец.

Вальтер фон дер Фогельвейде (1170-1230), крупнейший немецкий миннезингер XII-XIII вв.; оставил лучшие образцы средневековой рыцарской лирики. Обучался в Вене при дворе герцогов Бабенбергских; участвовал в Крестовых походах в Палестину вместе со своим покровителем Фридрихом I Католическим. Был воспитателем сына и наследника императора Фридриха II. Похоронен в соборе Вюрцбурга, где ему воздвигнут памятник.

Василий II Васильевич Темный (1415-1462), великий князь московский с 1425.

Василий III Иванович (1479-1533), великий князь московский с 1505.

Вельяминов Мирон Андреевич, боярин, окольничий; в 1614 стал воеводой в Туле, а в 1617 — в Новгороде.

Виниус Андрей Андреевич (1641-1717), сын голландского купца, осевшего в России. С 1664 — переводчик Посольского приказа, выполнял дипломатические поручения русского двора в Англии, Франции, Испании. Сделал быструю чиновничью карьеру: в 1678 — дьяк; в 1689-1695 — второй дьяк Посольского приказа; в 1697-1703 — глава Сибирского приказа; в 1701-1703 — глава Артиллерийского приказа. В 1703 — обвинен в злоупотреблениях; 1706 — бежал в Голландию. 1708 — прощен Петром I, вернулся в Россию.

Винцент из Бове, он же Винцентий (ок. 1190 — ок. 1264), монах-доминиканец. Философ, богослов. Автор уникального энциклопедического труда «Большое зерцало», в котором собрал и пространно прокомментировал обширные отрывки из сочинений античных авторов (переведенных им на латынь) и средневековых богословов. В разделе «Зерцало истории» дал интересный очерк развития европейской философии до середины XIII в.

Висковатов, или Висковатый, Иван Михайлович (ум. 1570), из дворянского рода. Прошел путь от подъячего до главы Посольского приказа, думного дьяка, канцлера, посла в Данию; был доверенным лицом Ивана Грозного. Играл крупную роль во всех дипломатических переговорах 1550-1560-х гг. и был одним из основателей Английской торговой компании. В 1570 в присутствии царя на площади в Китай-городе был ложно обвинен в измене: хотел-де Сигизмунду II Августу передать Новгород, призывал султана взять Казань и Астрахань и проч. Сказать оправдательное слово к народу ему не дали; повесили вверх ногами и рассекли. Его жену сослали в монастырь, где она умерла.

Витсен Николаас Корнелиссон (1641-1717), член голландского посольства 1664-1665 к царю Алексею Михайловичу. Дипломат, государственный и общественный деятель, политический писатель; был лично знаком с Петром I.

Влухан, полулегендарный татарский хан, которому приписывалось основание Заволжского царства, или Золотой Орды. Однако историкам неизвестен хан с подобным именем. Золотая Орда досталась старшему сыну Чингисхана — Джучи. Первым ханом Белой Орды (правое крыло Золотой Орды) был Бату (Батый); первым ханом Синей Орды (левое крыло) — Орда-Ичен.

Войшелг, он же Вышелк, он же Вошелег, Волштыник, Волстыник (уб. 1268), старший сын литовского князя Миндовга, князь литовский и новогрудский. В молодости был ярым и жестоким врагом христианства. Позже под влиянием князей галицких Даниловичей обратился в христианство, крестился на Синайской горе, принял постриг на Афоне (под именем Давид или, возможно, Лавр), стал монахом в Новогрудке, чем вызвал безудержный гнев отца. Однако после гибели Миндовга в одном из сражений междоусобной борьбы (1265) нарушил монашеские обеты и посвятил себя мщению за смерть отца, беспощадно расправляясь с литовскими князьями. После многих перипетий вернулся в монастырь, а вскоре был убит одним из князей.

Волконский Василий Богданович (ум. 1675), стольник, князь, из Рюриковичей, окольничий. Был воеводой в Веневе (1642), в Астрахани (1652-1653), в Переславле Южном (1661-1663). В 1671 стал первым судьей Челобитного приказа.

Гавренев Иван Афанасьевич (ум. 1662), при Михаиле Федоровиче был думным дьяком; при Алексее Михайловиче думным дворянином, с 1654 окольничим.

Галилей Галилео (1564-1642), знатный флорентинец; физик, математик, механик, астроном и философ. Изучал падение тел по вертикали, сбрасывая их с Пизанской наклонной башни, и открыл закон, по которому скорость свободно падающего тела возрастает пропорционально времени падения, но не массе. Изобрел телескоп; автор множества выдающихся открытий в естествознании, механике, астрономии.

Гваньини Александр (1538-1614), итальянец из Вероны, военный инженер, топограф, участник сражений Стефана Батория и Сигизмунда II Августа, комендант Витебска. Прославился как составитель исторического и публицистического труда «Описание Московии» (1581), основное содержание которого относится ко времени Ивана IV Грозного. Гваньини приписывается авторство знаменитой формулы, издавна подчеркивавшей объективность хрониста: «Слышал, но не видел сам».

Геннадий Схоларий, константинопольский патриарх в 1453-1459. В миру назывался Георгием; в качестве светского лица был сделан византийским императором государственным судьей и членом Верховного совета и принимал деятельное участие во Флорентийском соборе. Когда Константинополь был взят турками, султан Магомет II приказал грекам избрать нового патриарха, и Геннадий был единодушно избран. Причислен к лику святых.

Генрих II (1519-1559), Валуа, французский король; погиб от руки графа Монгомери в рыцарском турнире, устроенном по случаю празднования свадьбы дочери.

Герасимов Дмитрий, он же Дмитрий Схоластик, он же Митя Малый, переводчик, дипломат, посол великого князя московского Василия III в Риме (1525).

Герберштейн Сигизмунд (1486-1566), самый известный дипломат Габсбургов, дважды посещал Московское государство при великом князе московском Василии III (1516-1518, 1526-1527), автор книги «Известия о делах Московитских»[105].

Годунов Борис Федорович (1552-1605), опричник; возвысился благодаря женитьбе на дочери фаворита Ивана Грозного Малюты Скуратова Марии Григорьевне; брат жены царя Федора Ивановича Ирины и правитель государства при нем. С 1598 русский царь. Обвинялся в убийстве в Угличе царевича Дмитрия.

Головин, Федор Алексеевич (ум. 1706), граф, крупный государственный деятель; во время пребывания И. Корба в Москве был главным руководителем русской иностранной политики, вел обширную дипломатическую переписку; среди иностранцев был известен как «первый министр».

Головнин Микита — здесь имеется в виду Головнин Никита Сергеевич, дьяк, сделавший отличную дипломатическую карьеру: 1630 — подьячий Владимирского Судного приказа; 1642-1643 — посол в Константинополе; 1664-1665 — служба Посольском приказе в Москве; 1646 — посол в Швеции; 1655 — член важного посольства к Богдану Хмельницкому, только что провозгласившему на Переяславской раде воссоединение Украины с Россией; 1659-1668 — служба в Ямском приказе.

Горсей Джером (ум. после 1626), английский дворянин; удачливый торговый агент и коммерсант. Жил в Москве с 1573 до 1591; выполняя поручения английской королевы Елизаветы и Бориса Годунова, периодически посещал Англию. Заведовал конторой Московской компании британских купцов и добился громадных привилегий для английских купцов. Автор нескольких сочинений о России.

Гофмансвальдау Христиан Гофман (1613-1679), немецкий поэт.

Граммонд (Граман) Михаил, лейб-медик царя Алексея Михайловича. Сын врача царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича Гартмана Грамана. В 1659-1666 учился медицине в Германии, получил степень доктора медицины в Иенском университете.

Грамотин Иван Тарасович (ум. 1638), думный дьяк, видный государственный деятель. В разное время участвовал в политической борьбе Смутного времени на разных сторонах. С 1619 был близок к патриарху Филарету (Романову); в 1621 и 1622 вел переговоры с турецкими и английскими послами. Короткое время был воеводой в Алатыре; в 1630-е жил в Москве и участвовал во всех переговорах с иностранными послами.

Гриммельсгаузен Ганс-Якоб Кристоффелъ (1621-1676), немецкий писатель, сатирик.

Давид Иржи (1647-1713), чешский иезуит, участник иезуитской миссии в Москве (1685-1689), составил не только «Описание Московии», но и Букварь русского языка.

Дельден фон Бекер Иоганн, он же Бекер фон Дельден, в России прозывался Иван Адамов Фанделден (ум. 1662), родом из Копенгагена, переводчик. Вначале своей карьеры виноторговец; с 1623 — соуправитель королевской шелкоткацкой фабрики; в 1630 был избран членом копенгагенского магистрата, и через три года разорился. Для поправления дел отправился в Москву, где стал переводчиком. В 1661 участвовал в переговорах, закончивших русско-шведскую войну Кардисским миром. С русской стороны переговоры возглавлял боярин князь Иван Семенович Прозоровский, десять лет спустя погибший в Астрахани от рук Стеньки Разина. Дельден умер на борту корабля, плывшего с русским посольством в Стокгольм, и был похоронен по морскому обычаю: его тело было зашито в холст и сброшено в море.

Дженкинсон Антоний, английский дипломат и путешественник XVI в. При Иване Грозном как посол английской королевы был посредником в торговых делах между Московским государством и Британией. Ему удалось добиться права свободного проезда английских купцов через Россию в Персию, заводить английские поселения на р. Вычегде, искать и плавить железную руду. Был много раз в Московии, подолгу жил в Москве и Холмогорах.

Долгоруков (Долгорукий) Юрий Алексеевич (ум. 1682), князь, боярин, стольник. В 1643-1644 — воевода в Веневе. Родственник Б. И. Морозова. В 1651-1654 — судья в Пушкарском приказе. Опытный и удачливый полководец. В 1670 — главнокомандующий войска, посланного против Степана Разина, которого разбил под Симбирском. С 1676 — начальник Стрелецкого и Смоленского приказов, с 1678 — Пушкарского приказа, приказа Казанского дворца и Ямского приказа. Дипломат. Убит во время стрелецкого бунта.

Екатерина Медичи (1519-1589), французская королева с 1547, супруга Генриха II.

Елизавета (1533-1603), из династии Тюдоров, английская королева с 1558.

Елизаров Федор Кузьмич, при дворе Алексея Михайловича думный дьяк, думный дворянин, окольничий.

Жидовинов Василий Степанович, пристав датского посольства Ганса Ольделанда (1659).

Иаков Черноризец, монах XI в. Автор нескольких священных книг: «Сказание о Святых страстотерпцах Борисе и Глебе»; «Житие Блаженного князя Владимира», «Память и похвала русскому князю Владимиру, крестителю земли Русской от конца и до конца», «Послание к Божию слуге Дмитрию, или великому князю Изяславу». Ему же приписывается перевод на славянский язык «Правил митрополита Иоанна». Хроники Иакова были полны не только конкретно-исторических сведений, но и морализаторско-лирических отступлений, прославляющих идеалы христианской добродетели.

Иван III Васильевич (1440-1505), великий князь московский с 1462.

Иван Грозный IV Васильевич (1530-1584), великий князь всея Руси (с 1533), русский царь (с 1547).

Иванов Алмаз Иванович, он же Ерофей Иванович (ум. 1677), сделал быструю и удачную карьеру чиновника: в 1627 — торговый человек Гостиной сотни; с 1634 — дьяк Казенного двора; с 1646 — дьяк Посольского приказа; в 1650-1651 был участником посольства в Польшу и проявил себя как умелый и тактичный дипломат. В 1653 стал думным дьяком; в 1653-1667 был главой Посольского приказа. С 1667 — печатник[106]. Был коротко знаком со всеми иностранцами, посещавшими в его время Москву.

Игнатьев Влас, дьяк, переводчик, участник русских посольств, в том числе к императору Карлу V (1522-1524), ближайший соратник Максима Грека, был хорошим знакомым Сигизмунда Герберштейна.

Иоанн II, митрополит киевский в 1080-1089. Его «Правила» адресованы Черноризцу Иакову. Это был монах XI в., которому приписывается целый ряд произведений древнерусской литературы. К наиболее известным его сочинениям относится «Сказание о святых страстотерпцах Борисе и Глебе» и «Житие блаженного князя Владимира». В них, кроме хроникального изложения фактов, автор использовал морально-лирические отступления для прославления христианских добродетелей и осуждения преступлений и злой воли человеческой.

Иоанн Туррекремата, кардинал, писатель XV в., католический богослов, автор «Толкования псалтири».

Истома Григорий Малый, переводчик при дворе Василия III и, вероятно, еще Ивана III; знаменитый дипломат. Прославился благодаря поездке в Данию (1496), когда из-за русско-шведской войны 1496-1497 повел посольство из устья Северной Двины морем и открыл морскую дорогу в Западную Европу вокруг Кольского полуострова и Скандинавии. Его открытие стало широко известно благодаря книге Герберштейна, и подвигло англичан на активные поиски пути в Китай и Индию через русский Север (экспедиция сэра Хью Уиллоби и Ричарда Ченслера).

Йовий Павел, он же Джовио Паоло (1483-1552), младший брат Бенедетто Джовио, историка итальянского города Комо. Со временем стал епископом новокомским. Был широко образован; прославился как историк. Составил записки, сделавшие его широко известным: «Книжечка о посольстве Василия, великого князя московского, к первосвященнику Клименту VII». Книга при его жизни издавалась по меньшей мере четырежды (Рим, 1525; Базель, 1534, 1555; Венеция, 1545). Записки Йовия о Москве и московитах были написаны в тесном сотрудничестве с Дмитрием Герасимовым, русским писателем, переводчиком с латинского языка и дипломатом.

Кабот Себастьян (1479-1557), сын известного итальянского мореплавателя на английской службе Джона (Джованни). Плавал через Атлантику (1497, 1498), добравшись до Северной Америки; открыл Гудзонов пролив и Гудзонов залив. Ему принадлежит идея о морском походе на русский Север (1551).

Кампензе Альберт, он же Кампенский, голландец, друг юности папы Адриана VI, рано переселился в Италию и жил при папском дворе. Был путешественником и папским посланником в Священную Римскую империю. Автор проекта введения католичества на Руси. Составил краткое описание России по рассказам своего отца, брата и других торговавших с Московией купцов (написано в 1523, издано в 1543).

Карл V (1500-1558), был испанским королем в 1516-1556 (Карлос I), император Священной Римской империи в 1519-1556, внук Максимилиана I.

Карлейль Чарльз, приближенный английского короля Карла II; послан в 1663 с ходатайством о возобновлении торговых привилегий англичан.

Кильбургер Иоганн-Филипп (ум. 1721), участник шведского посольства в Москву в 1674, позже секретарь шведской королевской коммерц-коллегии.

Кирик, он же Калугер, он же Кирилл, монах XII в., иеромонах Новгородского Антониева монастыря, известный писатель. В своих трудах рассматривал не только религиозные обряды и постановления, но особо обращал внимание на сложные этические проблемы соотношения житейских коллизий и канонических правил христианства.

Кленк ван Конраду голландский купец, глава посольства, отправленного в 1675 к царю Алексею Михайловичу для заключения оборонительного и наступательного союза; присутствовал при смерти царя; затем вел переговоры с советниками Феодора Алексеевича. Прямая цель посольства не была достигнута, но Кленку удалось установить торговые связи с Востоком.

Климент VII, папа римский в 1523-1534; незаконный сын Джулиано Медичи, усыновлен Лоренцо Великолепным; с 1513 — кардинал и флорентийский архиепископ. На папском престоле предпочитал заниматься не церковными делами, а политическими; известен как покровитель наук и искусств. В 1525 принял посольство от Василия III во главе с Дмитрием Герасимовым.

Коллинс Самуэль (1619-1670), англичанин, придворный врач царя Алексея Михайловича в 1659-1666[107].

Кожин Филипп де (1447-1511), ближайший советник бургундского герцога Карла Смелого и французского короля Людовика XI, писатель.

Компании Джованни Паоло, иезуит, дипломат, член папской миссии Атонио Поссевино 1582.

Константин XI, (1403-1453), по другому счету XII, Палеолог, последний византийский император. Склонялся к унии с западной церковью; разрешил присланному папой кардиналу отслужить обедню в храме Св. Софии. Это вызвало массовое негодование; один сановник завил, что готов видеть Константинополь «скорее под властью чалмы, чем под властью тиары». Погиб при успешном штурме Константинополя турками 29 мая.

Контарини Амброджо (ум. 1499), знатный венецианец. В 1474 был послан Венецианской республикой через Польшу в Персию для организации совместного вооруженного отпора Персии, России и Польши против возрастающего могущества турок. На обратном пути из Персии был в Москве, где был с почетом принят Иваном III (1477).

Корб Иоганн Георг, секретарь посольства императора Священной римской империи Леопольда I в Москву (1698-1699). Был близко знаком со сподвижниками молодого Петра I: Голицыным, Нарышкиным, Меньшиковым, Ромодановским. Описывал московские события в дневнике (11 января 1698 — 27 сентября 1699), изданном в Вене и сразу уничтоженном по требованию русского правительства.

Крижанич Юрий (1618-1683), хорват, славянский энциклопедист, политический писатель; проповедовал в России идею славянского единства под руководством русского государства.

Куракин Федор Семенович (ум. 1656), князь, боярин, стольник. Известный военачальник. Воевода в Астрахани, Пскове, Новгороде.

Ланг Матвей (1468-1540), архиепископ зальцбургский, секретарь Максимилиана I.

Лев IX (1002-1054), папа римский с 1049. Известен спором с константинопольским патриархом Керуларием, в котором настаивал на подчинении византийского патриархата Риму. При нем окончательно оформились различия между западной и восточной христианскими Церквями: образовались католическая и православная Церкви.

Леопольд I (1640-1705), Габсбург, император Священной Римской империи с 1658; в борьбе за трон был удачливым противником французского короля-Солнце Людовика XIV. При нем турки осадили Вену (1683-1689), но были разгромлены королем польским Яном Собеским. Был знатоком и покровителем наук и искусств.

Литвин, Михалон, хронист, историк и мемуарист. Составил в 1548-1551 записки «О нравах татар, литовцев и москвитян» (изд. в Базеле, 1615).

Лихачев Федор Федорович, из древнего русского дворянского рода, думный дьяк (1627-1640), печатник и глава Посольского приказа (1641-1643), позже думный дворянин.

Лыков Борис Михайлович (ум. 1644), боярин, воевода, прославился удачными военными действиями против поляков в Смутное время. Был женат на Анастасии Никитичне Романовой, тетке царя Михаила Федоровича.

Львов Алексей Михайлович (ум. 1656), князь, любимец царя Алексея Михайловича, боярин, дворецкий; глава Приказа Большого Дворца.

Львов Семен Петрович, князь, кравчий при дворе царя Алексея Михайловича.

Максим Грек (ок. 1470-1556), богослов, философ, переводчик, крупный духовный деятель.

Максимилиан I (1459-1519) Габсбург, император Священной Римской империи с 1493, «последний рыцарь» Европы.

Марселис Петр (1602-1674), купец, заводчик, датский и голштинский торговый агент. Компаньон А. Виниуса по строительству железоделательных заводов под Тулой; в 1644 открыл собственное железоделательное производство; дипломат.

Маскевин Самуил (1580-1632), польский дворянин, военный; был в России в 1609-1612.

Масса Исаак (1587-1635), итальянец, голландский торговый резидент в Москве; был в России в 1600-1609 и 1612-1634.

Медоварцев Михаил, дьяк, переводчик, сотрудник Максима Грека и Дмитрия Герасимова.

Мейерберг Августин фон (1612-1688), путешественник, крупный дипломат, один из самых известных авторов записок о Москве, посланник императора Священной Римской империи Леопольда I Алексею Михайловичу с целью создания антитурецкой коалиции.

Милославский Иван Андреевич (ум. 1663), боярин, глава Ямского приказа.

Милославский Иван Михайлович (1635-1685), боярин, окольничий, в 1674-1675 — воевода в Астрахани; в 1677 пожалован в бояре. В 1682 стал одним из зачинщиков стрелецкого бунта, деятельным сторонником царевны Софьи и главным врагом Нарышкиных. Вызвал такой гнев Петра I, что в 1697 во время казни заговорщиков, покушавшихся на жизнь царя, тот велел выкопать гроб Милославского и поставить перед плахой так, чтобы кровь казненных текла в гроб.

Милославский Илья Данилович (ум. 1668), боярин, стольник. В 1643 посланник в Турцию; в 1647 был послан в Голландию с известием о вступлении на престол царя Алексея Михайловича и, одновременно, с тайной миссией вербовать на русскую службу иноземцев. В 1648 его дочь Мария стала супругой царя Алексея Михайловича, а на его другой дочери, Анне, женился богатый и влиятельный боярин Борис Иванович Морозов, воспитатель царя. После московского восстания 1648 и изгнания Морозова встал во главе правительства. Был крупным и удачливым предпринимателем и купцом-посредником, владел железоделательным и поташным заводами.

Михаил Федорович (1596-1645), русский царь с 1613, первый царь из рода Романовых.

Морозов Борис Иванович (ок. 1590-1661), «дядька», воспитатель, позже друг царя Алексея Михайловича, ближний боярин. Активно участвовал в управлении страной; породнился с царем, женившись на сестре царицы, Милославской. Все современники и особенно иностранцы считали его умным правителем. Однако с его именем связывалось введение новых податей и откупов, что вызвало московское восстание 1648; Морозову удалось найти укрытие в царском дворце; он был отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь; вскоре призван обратно и снова стал одним из главных правителей, сумев даже снискать расположение народа. Деятельно участвовал в составлении Соборного Уложения 1649.

Небилль де ла, французский дипломат, посланный французским послом в Польше маркизом де Бетюн в Россию под видом польского посла с секретной миссией (1687-1689); биография известна плохо; его книга «Записки о Московии» долгие десятилетия считалась литературной мистификацией; предположительно был дворецким брата французского короля Людовика XIV.

Николай I, римский папа в 856-867, известен тем, что богословскими вопросами занимался мало, но, отличаясь твердой волей и независимым характером, направлял все силы на установление господства папы над церковью и духовной власти над светской. Обладал незаурядной силой и получил имя «Божьего атлета».

Нифонт, епископ новгородский (ум. 1156), святой, с 1130 — епископ новгородский; знаток канонов и обычаев Восточной Церкви, миротворец.

Немоевский Станислав (ок. 1560-1620), краковский дворянин, был в Москве в 1606 как посланец шведской королевы Анны с разведывательными целями и одновременно для продажи личных драгоценностей королевы Лжедмитрию I.

Нугарола Леонард фон, граф, посол императора Карла V в Московию.

Олеарий Адам, он же Адам Эльтлегель (1599-1671), саксонец; путешественник и ученый. Сын портного, провел юность в крайней бедности; закончил Лейпцигский университет, и, вероятно, стал профессором. Тридцатилетняя война 1618-1648 вынудила его искать покровительства у шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III. Будучи знатоком славянских и восточных языков, был послан как секретарь и, позже, как советник, с посольствами Фридриха к русскому царю и персидскому шаху (1633-1635, 1635-1639) для установления торговых связей с Персией через Россию. Посольства принесли удачу только Олеарию, так как цель Фридриха III монополизировать торговлю шелком-сырцом не была достигнута, казна потерпела громадный ущерб, второй глава посольства (после дипломата Филиппа Крузиуса из Эйслебена) гамбургский купец Отто Брюггеманн был казнен по обвинению в злоупотреблениях. Книга Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» была несколько раз издана еще при его жизни и принесла ему громадную известность.

Ольделанд Ганс, глава датских посольств в Москву (1658 и 1659), целью которых было установление союза с Россией против Швеции. Секретарем у него был Андреас Роде, автор записок о русском государстве.

Ордын-Нащокин Афанасий Лаврентьевич (1605/ 1606-1680), ближний боярин, думный дворянин, «царственной большой печати и посольских дел сберегатель», дипломат и крупный государственный деятель. Был хорошо образован, владел немецким и польским языками, знал латынь. В 1640-е-1650-е гг. вел русско-шведские переговоры, направленные на возвращение России земель, захваченных в Смуту шведами; считал необходимым добиваться выхода России к Балтийскому морю. В 1660 просил об отставке в связи с побегом его сына Воина за границу, но не получил ее. В 1664-1665 — воевода в Пскове. В 1667 инициировал Новоторговый устав, покровительствующий отечественным купцам и заключил договор с армянской компанией по торговле шелком. В 1667-1671 — глава Посольского приказа. Организовал почтовую связь между Москвой и Вильно, установил в Посольском приказе регулярный перевод иностранных газет, по его инициативе начато корабельное строение на р. Оке. Был отставлен от службы и принял постриг с именем Антония в Крыпецком монастыре под Псковом, где написал сочинение о Русско-польской войне. В 1679 вызван в Москву для участия в переговорах с поляками (для чего даже снял монашескую одежду), но его предложения были отвергнуты и он вернулся в монастырь.

Ордын-Нащокин Боин Афанасьевич, стольник, сын Афанасия Лаврентьевича Ордын-Нащокина. Получил воспитание и образование на западноевропейский лад. Как и отец, знал латынь, немецкий и польский языки, принимал активное участвовал в административной деятельности отца. В 1660, преисполнившись отвращения к русской действительности, бежал в Польшу с казенными деньгами и секретными документами, откуда перебрался во Францию и Голландию. Однако там не прижился и через пять лет вернулся на родину, где был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Через два года по случаю заключения его отцом Андрусовского перемирия был освобожден и вскоре сделан воеводой в Галиче.

Павел Алеппский (1627-1669), архидиакон, сын антиохийского патриарха Макария (ум. ок. 1670), дважды вместе с отцом посещал Москву: 1655-1656 и 1666-1669.

Паскаль Блез (1623-1662), французский писатель и философ, прославился также как физик и математик.

Перкамота Георгий, грек на русской службе, посол вел. кн. московского Ивана III к миланскому герцогу Гомаццо.

Петрей де Эрлезунда Петр (1570-1622), шведский дворянин из Упсалы на русской службе (до 1607); дважды ездил в Москву (1608 и 1611) как посланник Карла IX. Участвовал в разборе дела появившегося в 1611 в Ивангороде авантюриста под именем Лжедмитрия III. Был в Москве еще раз в 1617.

Пикколомини Эней Сильвио (1405-1464), гуманист и поэт. С 1458 римский папа Пий П.

Поссевино Антонио (1534-1611), иезуит, папский легат, дипломат; в 1581-1582 вел переговоры с Иваном IV о заключении мира с Польшей и церковной унии; автор трактатов о Московии.

Принтц фон Бухау Даниил (1546-1608), советник императоров Максимилиана II и Рудольфа II, советник имперского апелляционного суда в Чехии, австрийский посланник в Москве в 1576 и 1578.

Прозоровский Иван Семенович (ум. 1670), советник, наместник города Астрахани.

Прозоровский Петр Семенович-меньшой, из древнего княжеского рода, которому очень не везло в XVII в. Петр, как и его отец, был боярином при Алексее Михайловиче, остался при дворе царевны Софьи, его карьера закончилась с ее падением. Его брат Иван Семенович, астраханский воевода, в 1670 был, тяжело раненый, сброшен с башни по приказу взявшего город Стеньки Разина, а малолетний сын Ивана был тогда же повешен за ноги на городской стене.

Пронский Михаил Петрович (ум. 1654), из княжеского рода. Вместе с отцом Петром Ивановичем и братом Иваном был боярином при Алексее Михайловиче.

Пушкин Григорий Гаврилович Косой (ум. 1656), боярин, стольник, думный дворянин, окольничий. В разные годы был главой Челобитного, Рейтарского, Оружейного и Ствольного приказов, Золотой и Серебряной палат. Был послом в Швецию и Польшу.

Рейтенфельс Якоб, уроженец Курляндии, жил в Москве в 1670-1673, был близок ко двору Алексея Михайловича.

Репнин Борис Александрович (ум. 1670), боярин, влиятельный любимец царя Михаила Федоровича. С 1643 — воевода в Астрахани. В 1653 — полномочный посол в Польше, откуда, «по государеву указу», вывез несколько книг и рукописей на греческом, латинском, польском и русском языках.

Роде Андреас, секретарь посольства в Россию датского посланника Ганса Ольделанда в 1659.

Розенбурх фон Иоганн Костер, родом из Любека, врач царя Алексея Михайловича; в Москве кроме медицинской практики, занимался общественной деятельностью, отстаивал права жителей Немецкой слободы; был широко известен в придворных кругах европейских стран, был врачом шведского короля Карла X Густава; дядя по матери Я. Рейтенфельса.

Ромодановский Юрий Иванович (ум. 1683), князь, боярин, стольник, военачальник. В 1667-1671 — глава Пушкарского приказа. В 1673-1676 — воевода в Казани.

Сакран, краковский каноник, автор книги «Объяснение ошибок русской веры», изданной в Кракове в 1500.

Сапега Ян-Петр, из боярско-магнатского и литовского княжеского рода, старший родственник Казимира-Льва (1609-1656), подканцлера литовского.

Сигизмунд I Старый (1467-1548), Ягеллон, великий князь литовский, король польский с 1506.

Симановский Павел Гаврилович, он же Павел Григорьевич (ум. 1664), дьяк. Служил поочередно в Москве в Монастырском приказе; в Казани (1659-1660); в Астрахани (1660). В 1661 вернулся в Москву, был в числе встречавших посольства Ольделанда и Мейерберга.

Скарга Повенский, он же Петр Скарга, иезуит, проповедник короля польского Сигизмунда III. Требовал, чтобы светская власть подчинялась власти духовной, а король — папе римскому и одновременно ратовал за усиление королевской власти. Резко обвинял русскую церковь в отступлении от церковных догм.

Софья Палеолог (ум. 1503), вторая жена Ивана III (с 1472), племянница византийского императора Константина I. Была выдана за великого князя московского, поскольку папа Павел II «льстил себя надеждой, что девушка склонит супруга к принято обрядов римско-католической церкви, в которых она была воспитана у апостольского престола». Оказывала значительное влияние на политику Ивана III и церемониал двора.

Стрейс Ян-Янсен (ум. 1694), голландский путешественник, конюх и пушкарь в посольстве в Москву Конрада ван Кленка (1675); в 1669 служил парусным мастером на русском корабле «Орел».

Стрешнев Василий Иванович (ум. 1661) боярин, родственник Михаила Федоровича по жене царя Евдокии Стрешневой.

Сулейман I, он же Сулейман Великолепный, или Законодатель (1485-1566), султан в 1520-1566.

Таннер Бернгард-Леопольд Франциск, чешский путешественник, участник польского посольства Чарторыйского и Сапеги в Москву (1678-1682).

Траханиот Дмитрий Мануилович, он же Дмитрий Грек, он же Митя Великий, переводчик, писатель, прибыл в Москву в свите Софии Палеолог, 1472.

Трубецкой Алексей Никитич (ум. 1663), князь, боярин; был воеводой в Тобольске, Астрахани, Туле. Дипломат.

Турбервилль Джордж (1540-1610), участник английского посольства сэра Томаса Рандольфа 1568-1569, добившегося от Ивана Грозного широких торговых привилегий для британцев. Поэт.

Тьеполо Франческо (1509-1580), венецианский посол, родственник Николая Тьеполо (ум. 1551), известного поэта, дипломата и государственного деятеля.

Тяпкин Василий Михайлович, думный дворянин, посланник в Польше (1665,1674-1676) и Крыму (1683).

Умберто Ценоманский, кардинал и легат папы римского Льва IX (1049-1054) в Константинополе.

Уиллоби Хью (ум. 1554), адмирал британского флота, руководитель морской экспедиции, снаряженной в 1553 с целью поиска Северного морского пути вдоль русских земель.

Федор Алексеевич (1661-1682), царь с 1676. Продолжал реформы отца, царя Алексея Михайловича, направленные в сторону европеизации России; унаследовал от отца литературный дар; покровительствовал просвещению, был одним из создателей Славяно-греко-латинской академии в Москве.

Фердинанд I (1503-1564), эрцгерцог австрийский, император Священной Римской империи с 1556.

Фердинанд V Католик (1452-1516), король Кастилии, Арагонии, Сицилии и Неаполя, супруг Изабеллы Кастильской.

Филипп Красивый (1478-1506), эрцгерцог австрийский.

Флемминг Пауль (1609-1640), немецкий поэт; медик. Сопровождал Олеария в 1633-1635. Умер рано, не успев издать свои стихи. Автор сонетов о Москве, восхваляющих ее золоченые купола, радушие жителей, красоту женщин.

Флетчер Джильс (1548-1611), англичанин, правовед, дипломат, посланник королевы Елизаветы к царю Федору Ивановичу. Был в Москве в 1586-1589 с целью добиться монопольной торговли Англо-Московской купеческой компании с северными русскими портами и потерпел неудачу.

Фома Аквинский, или Аквинат (1225/1226-1274), католический философ и теолог. Из рода графов Аквинских. Семнадцати лет вопреки желаниям семьи вступил в орден доминиканцев. Был гениальным схоластиком и вывел пять доказательств бытия Божьего. Канонизирован папой Иоанном XXII в 1323.

Фоскарино Марко, венецианский посол в Москве в 1557, автор книги «Историческое сказание о Московском государстве».

Флемминг Пауль (1609-1640), немецкий поэт. Изучал медицину в Лейпциге, одновременно занимаясь поэзией; в 1633-1635 совершил вместе с голштинским посольством путешествие в Россию и Персию, описанное Олеарием; по возвращении на родину стал заниматься медицинской практикой, но рано умер; его стихи были изданы после его смерти (1646). В трех сонетах воспел Москву, ее золоченые купола, радушие и гостеприимство ее жителей и нежное чувство, которое пробудила в нем московская красавица.

Хитрово Богдан Матвеевич (1615-1680), ближний боярин и дворецкий Алексея Михайловича. В 1648 был отправлен царем «для строенья новых городов от реки Барша до реки Волги» и заложил Симбирск. Был главой Земского и Челобитного приказов; с 1657 — начальник Оружейной палаты. С 1667 — самый приближенный царедворец Алексея Михайловича: во время приема послов занимал первое место по левую сторону царя; сопровождая его на богомолье, ехал с ним в одной карете. Столь же близок был с царем Федором Алексеевичем.

Христиан II (Христиерн, 1481-1559), датский король.

Ченслер Ричард (ум. 1556), английский мореплаватель, главный кормчий флотилии X. Уиллоби, снаряженной Обществом купцов-мореплавателей; посетил Россию в 1553-1554.

Черкасский Иван Борисович (ум. 1642), князь, боярин; при царе Василии Шуйском был кравчим. В разное время ведал приказами Стрелецким, Аптекарским, Иноземным и Казенным двором; племянник второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны.

Черкасский Яков Куденетович, до крещения Урускан-мурза (ум. 1666), князь, по происхождению кабардинец. При русском дворе с 1624. Стольник, боярин царя Алексея Михайловича (с 1644). В 1648 вместо опального Б.И. Морозова был сделан главой приказов Большой Казны, Стрелецкого и Иноземного; но после возвращения Морозова из ссылки отставлен. Во время Русско-польской войны 1654-1667 был главнокомандующим, одержал ряд важных побед (Орша, Вильно, Шклов). Участвовал в Русско-шведской войне 1656-1661. Считался лучшим полководцем Алексея Михайловича, был очень популярен в народе и слыл одним из самых богатых людей своего времени.

Швейнихен Ганс фон (1552-1616), силезский дворянин на службе при дворе герцога Генриха IX Лигницского и его младшего брата герцога Фридриха IV.

Шлейссингер Георг-Адам (ок. 1660-?), литератор и правовед, магистр юриспруденции, жил в России в 1684-1686.

Штаден Генрих (1542-?), немец из Вестфалии, на русской службе в 1564-1576, переводчик, опричник; позже торговый агент в Поморье. В конце 1570-х — начале 1580-х участвовал в планировании немецкой и шведской интервенции в Россию. Автор «Записок о Москве Ивана Грозного».

Эдуард VI (1537-1553), король английский с 1547, из династии Тюдоров.

Эразм Роттердамский (1469-1536), гуманист эпохи Возрождения, литератор, политический писатель.

Эссекс Роберт-старший (1567-1601), фаворит королевы Елизаветы.

Основные источники

Основаны на истине и правоте Псалтирь. 110.8

Барберини Р. Путешествие в Московию. Спб.: 1843

Витсен Н. Путешествие в Московию. Спб.: 1996

Гваньини А. Описание Московии. М.: 1997

Герберштейн С. Московия. М.: 2007

Горсей Дж. Записки о России. XVI — начало XVII в. М.: 1990

Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Л.: 1938

Иовий Н. Книга о Московитском посольстве. Спб.: 1908

Кильбургер И. Краткое известие о русской торговле. Спб.: 1820

Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. М.- Л.: 1936

Невилль де Фуа де ла. Записки о Московии. М.: 1996

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Смоленск. 2003

Петрей де Ерлезунда II. История о великом княжестве Московском. М.: 1867

Поссевино А. Московия. Исторические сочинения о России. М.: 1983

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году. М.: 1891

Утверждение династии: Роде А. Мейерберг А. Коллинс С. Рейтенфельс Я. М.: 1997

Флетчер Д. О государстве Русском. Спб.: 1906

Примечания

1

Герберштейн С. Московия. М.: ACT. 2007. Сост. З. Ножникова; Ножникова Зоя (Цимбаева З.Г.). Старый Свет глазами старой русской женщины//Историк и художник. 2005. №1.

2

Тридцатилетняя война продолжалась с 1618 до 1648 гг.

3

Великий князь московский Василий III правил в 1505-1533 гг.

4

Письмо помечено 12 декабря 1516 г.

5

Около 15 см.

6

Герцинским лесом еще Аристотель и Птоломей называли весь горный массив Европы. У Юлия Цезаря это название относилось к лесу между Рейном и Карпатами, и было сказано, что он простирался на 60 дневных переходов в длину и 9 переходов в ширину.

7

Камлот — плотная ткань из шерсти ангорской козы, из кторой шили верхнюю одежду; эта шерсть была густой, блестя щей, с переливами.

8

Рим, 1525 г.; Базель, 1534, 1555 гг.; Венеция, 1545 г.

9

1472 г.

10

Константин XI.

11

Здесь Цезарем назван Император Священной Римской империи Леопольд I.

12

В 1520-е гг.

13

24 августа 1572 года.

14

Компания была создана в 1555 г.

15

Здесь имелся в виду Иноземный Приказ, который ведал иностранцами в Московском государстве.

16

Переводчик Поссевино Андрей Аполлонский умер в 1581 г.

17

Богемский язык — чешский.

18

Лье, как и мили, были самыми разными. Некоторые, как французское и немецкое лье, были выведены из размеров земного шара. Французское лье — одна двадцать пятая градуса меридиана, то есть 4445 м; немецкое лье — одна пятнадцатая градуса экватора, то есть 7422 м.

19

Локоть — это мера длины, которая получалась, если отмерить кусок ткани или веревки до сгиба руки в локте, прихватив пальцами отмеряемый кусок: десять вершков и три четверти, то есть примерно 38-46 см.

20

Ферязь — длинный мужской суконный кафтан свободного покроя без воротника, с узкими рукавами. Так же называли и длинную верхнюю женскую одежду, которая застегивалась сверху донизу и надевалась под другое, широкое, платье.

21

Ведро — 12 литров; в ведре 20 бутылок; чарка — 1/8 бутылки.

22

Четверик — 18 кг.

23

Пинта — 0,56 литра.

24

В книге «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо, составляющие изложение его путешествий по трем частям света, написанное им самим».

25

Флейт — трехмачтовое транспортное судно. В экспедиции на флейте располагалась часть свиты и багаж.

26

Собачья вахта — время с полуночи до четырех часов утра.

27

Остзее — Балтийское море.

28

Счет времени дня шел от восхода солнца.

29

Дамаст, или дамаста — ткань с крупными узорами.

30

Здесь великим князем, назван царь Алексей Михайлович, который находился на престоле в 1645-1676 гг.

31

Здесь великим князем, назван Иван III Васильевич (1440—1505), великий князь московский с 1462 г.

32

Деспиной названа Софья Палеолог, супруга Ивана III.

33

Здесь речь шла об Аристотеле (Альберти) Фиораванти, архитекторе и механике XV в., родом из Болоньи.

34

Правеж — наказание для несостоятельных должников: битье батогами по ногам. Строго регламентировалось законодательными актами.

35

Житный двор, он же запасный двор — провиантский магазин, вмещавший провианта на три года.

36

Кабала — заемная расписка. Она могла быть нескольких видов: закладная (на недвижимое имущество); ростовая, по которой платился рост (процент на занятый капитал, деньгами, на турой или службой); верная, то есть от должника к поручителю.

37

Зелье — порох.

38

Один голландский фунт (492 грамма) равнялся 16 унциям или 32 лотам.

39

Мальвазия — старинное очень ценное и крепкое ликерное вино, которое делали на Мадейре, в Палермо, в Греции, на юге Франции. Особенно ценилась мальвазия с Мадейры.

40

Кроме слюды в окна вставляли тончайшую, доведенную до прозрачности кожу, бычьи пузыри или ястыки рыб.

41

Калотта — небольшой круглый металлический шлем, который часто надевали западноевропейские пехотинцы под войлочные или суконные шляпы.

42

У русских отсчет времени дня мог идти от восхода солнца.

43

Горлатные шапки — традиционные парадные русские головные уборы; изготавливались из меха горла соболей, лисиц, куниц.

44

Калмыцкий царевич — Тайчжи Йалба Доис, сын калмыцкого князя.

45

Переводчиком царя был Андрей Винниус; переводчиком у голландцев — Абрахам ван Асперен.

46

«Палочкой» Витсен назвал скипетр, регалию царской власти.

47

Это были рынды, царские телохранители.

48

Князь Яков — Яков Куденетович Черкасский.

49

Аршин равен 70 см.

Шарлах — ярко-красный цвет насыщенного багряного оттенка и одновременно краска для шерсти и шелка, менее прочная, чем кошениль.

50

Церковный подъезд здесь: крытый переход к Благовещенскому собору Кремля.

51

Здесь Витсен имел в виду посла Якоба Борейля.

52

Локоть — 47 см.

53

Рейхсталер — германская разновидность талера, серебряной монеты, которая ходила по всей Европе, весом около 15 г.

54

Тобин — волнистая парча; камлот — грубая бумажная ткань.

55

Лот равен 12,78 грамма.

56

Пинта в разное время в разных странах измерялась не одинаково: от 0,567 литра в Англии 1,91 литра в Богемии.

57

Вторым принцем назван Федор Алексеевич, будущий русский царь.

58

См. выше. За полтора месяца до этого обеда, 19 декабря, Витсен уже ел «нечто подобное». Это был слоеный пирог, который Витсену не понравился и напомнил «засмоленную парусину».

59

Иванов день — здесь имеется в виду Рождество Иоанна Крестителя 24 июня.

60

Юфть — особого рода очень прочная кожа, делается белого, красного или черного цвета.

61

Так! Здесь сам автор сбился со счета.

62

Смольчуг — густая смола.

63

1000 ластов — 20 000 русских четвертей; четверть — от 4 до 8 пудов.

64

Тонна — большая бочка.

65

Затинные, или затынные, то есть расположенные за тыном, частоколом, и стрелявшие поверх деревянной ограды или сквозь промежутки в заборе.

66

Зелейный, или пороховой, двор — место, где изготавливался порох (зелье).

67

Целовальник — должностное лицо, исполнявшее судебные, финансовые или полицейские функции.

68

Ефимок — русифицированное название талера, самой распространенной монеты в Западной Европе. Название произошло от серебряной монеты, впервые выпущенной в Рудных горах в Чехии. Иоахимсталеры превратились в иохимы-талеры — ефимки.

69

В бумаге не было указано, из какой страны прибыл купец.

70

Мас — единица веса для драгоценных камней, золота и серебра, приблизительно от 2,5 до около 4 г.

71

Волоченый металл — проволока.

72

Объярь — плотная шелковая ткань с золотыми и серебряными нитями и разнообразными ткаными узорами.

73

Камка — шелковая узорчатая цветная ткань.

74

Кармазин — ткань темно-красного цвета.

75

Трип — дорогая шерстяная ткань, аналог шелкового плюша.

76

Бунт — мера измерения разнообразных предметов, от лисьих мехов до булавок. В XVI-XVII веках в разное время, на пример, 1 бунт лисиц содержал от 12 до 20 штук, 1 бунт булавок -12000 штук и стоил 1 рубль; 1 бунт пеньки — 60 пудов.

77

Флер — шелковая ткань с волнообразным рифленым узором.

78

Шумиха — листовое железо.

79

Бота — мера вина в Испании и Португалии, примерно 4 гектолитра.

80

То есть простого красного вина.

81

Кампешевое дерево, оно же сандал, драгоценный сорт древесины.

82

Ярь-медянка — зеленая краска.

83

Футри — меха.

84

Кабала — договор купли-продажи; воровской — здесь: поддельный.

85

Отца Джерома Горсея звали Уильям, поэтому Горсея называли на русский манер Еремеем Ульяновым.

86

Елизар — Джильс Флетчер.

87

Пс. 38. 7.

88

Здесь имелся в виду Алексей Михайлович.

89

Подклет, или подклеть — нижний этаж жилого здания, где обычно размещались слуги, а также кладовые, мыльни и проч. У купцов там же были склады товаров.

90

Здесь речь шла о колокольне Ивана Великого.

91

Имелся в виду Алексей Михайлович.

92

Так в тексте!

93

Галенок — название пришло из английского языка; обычно означало полштофа (штоф — это десятая часть двенадцати литрового ведра).

94

Кружало, или кружечный двор — кабак. К середине XVII века по специальному указу полагалось в каждом городе или селе иметь один кружечный двор.

95

Олеарий насчитывал в Московии до тысячи кружечных Дворов.

96

Русским вином называли водку.

97

Кофент — легкое монастырское пиво, популярное в Германии, Австрии, Чехии, которое получалось, когда осадок в пивных чанах разбавляли водой.

98

Камка — шелковая цветная ткань с узорами.

99

Pass, Path (нем., англ.) — тропа, перевал, дорожка, Wort, Word — слово.

100

Галлон — единица измерения жидкостей; во времена Горсея галлон вина, водки, масла и других жидкостей, за исключением пива и эля, содержал примерно треть ведра, или около 4 литров; пивной галлон был больше — около 5 литров.

101

Куль — мера зернового хлеба; в разное время измерялся по-разному; в XVI-XVII вв. составлял пол-осмины; при этом осмина считалась половиной четверти, главной единицей измерения хлеба. Четверть тоже бывала разной, примерно от 5 до 7 пудов.

102

Сорок — русская единица счета для дорогих звериных шкур, обычно куниц и соболей.

103

Биллингсгетскими соловьями Коллинс называл торговок лондонского рынка Биллингз-Гейт, которые славились своими крикливыми возгласами, расхваливающими свой товар. В переносном смысле Биллингз-Гейт — базарная ругань.

104

Меркуриальные белила — название произошло от латинского наименования ртути (меркурий); ртутный препарат использовался в те годы как дезинфицирующее средство.

105

Подробнее см.: Герберштейн С. Московия. М.: ACT. 2007. Сост. З. Ножникова.

106

Печатник — древний придворный чин, который могли занимать люди не именитые, но одинаково хорошо владевшие пером и мечом. С XVII в. должность печатника слилась с должностью думного дьяка (то есть секретаря Боярской думы), заведовавшего Посольским и Печатный приказами. Стоял ниже ловчих и сокольничих, но впереди других думных дьяков.

107

Его часто путают с тезками, также врачами — Самуэлем Коллинсом вторым (1618-1710), лейб-медиком короля Карла II, и Самуэлем Коллинсом третьим (1617-1685).

Content

Зоя Ножникова
ЗАГАДОЧНАЯ МОСКОВИЯ
Россия глазами иностранцев

Перо ПОСЛА (ключ к книге)

Послушаем, что он скажет. Пролог

Если бы писать о том подробно. Глава 1

Рабочий кабинет

Оружейный зал

Иосафат Барбаро

Амброджо Контарини

Павел Йовий

Сигизмунд Герберштейн

Александр Гваньини

Иоганн Георг Корб

Альберто Кампензе

Антонио Поссевино

Мореплаватели Ченслер и Адамс

Джером Горсей

Андреас Роде

Николаас Витсен

Адам Олеарий

Якоб Рейтенфельс

Разложены западни на дороге. Глава 2

Дорожные экипажи

Члены посольства

Дорожники

Леса, болота, комары

Зимний путь

Дорожный стол посла

Ямская служба

Морской путь

Встречи на границе Московии

Ожидаем в терпении. Глава 3

Первая встреча

Знаменитый город Москва

Щедрость и изобилие

Русский дом

Пришли по дороге чрез ворота телохранителей в дом царский. Глава 4

Аудиенция, данная австрийцам

Австрийские подарки

Продолжение аудиенции, данной австрийцам

Аудиенция, данная голштинцам

Подарки от голштинцев

Продолжение аудиенции, данной голштинцам

На Кремлевской площади

Тайная аудиенция, данная голштинцам

Аудиенция, данная датчанам

Подарки от датчан

Продолжение аудиенции, данной датчанам

Аудиенция, данная голландцам

Подарки от персов

Подарки от голландцев

Продолжение аудиенции, данной голландцам

Подарки от турок

Подарки от греков

Кушанье с царского стола

Царский пир

Ожидаете много, а выходит мало. Глава 5

Земля и недра

Ремесленники и торговцы

Русские канцелярии

Вывоз товаров из Московии

Торговый порт Архангельск

Портовые артели и таможня

Торговля оптом

Англичанин Горсей

Смотрите, чтобы кто не увлек вас. Глава 6

Москва изнутри

Улицы и пожары

Церкви и монастыри

Иноземцы в Москве

Рынки

Домашний обиход

Нравы и нравственные заповеди

Бани

Русские мужчины и женщины

Выбор жены

Свадьба

Положение русских женщин

Русские празднества

Ложного свидетельства не произноси. Глава 7

Путь домой

Различия обычаев и нравов

Любовь и свадьба

Дороги

А КОГДА ПОСЕЯНО, ВСХОДИТ. Эпилог

Справочные материалы

Основные источники

Примечания