Олперс Энтони

Дельфины

От издательства

Среди многочисленной литературы о дельфинах, появившейся в последнее время у нас и за рубежом, книга известного исследователя и популяризатора Энтони Олперса занимает особое место.

В этой книге не только собраны интереснейшие исторические сведения об образе жизни и удивительных способностях дельфинов, но к сделана первая, по существу, попытка обобщить и осмыслить накопленный опыт их изучения как в открытом море, так и в условиях океанариумов и лабораторий ученых.

Такие сведения помимо чисто познавательной ценности имеют большое значение для правильной постановки гидробионических исследований.

Но что же такое гидробионика и каковы ее задачи?

Коротко можно ответить, что это раздел бионики, занимающийся исследованием биологических особенностей и закономерностей, свойственных водным, преимущественно морским животным, и разработкой методов использования их в технических системах.

Иначе говоря, это соединение гидробиологии с техникой. Объектами изучения гидробиологии являются водные организмы вообще (гидробионты). В прикладных целях наибольший интерес из них представляют так называемые нектонные животные, обитающие в толще морской воды и активно в ней перемещающиеся. К числу нектонных животных относятся рыбы, китообразные и головоногие моллюски. И все они в той или иной степени наделены свойствами, изучение которых представляет большом интерес, особенно применительно к технике морского флота.

Так, например, теоретически можно предположить, что придание судну обтекаемых форм, создание специальных устройств и приспособлений позволяет достичь высоких скоростных и маневренных качеств рыб и китообразных, а применение простого принципа движения крупных моллюсков (например, кальмаров) сделает возможным создание эффективных гидрореактивных движителей различных судов.

Однако такое перенесение свойств живой природы в область инженерных решений немыслимо без глубокого и тщательного изучения их в условиях лаборатории и специальных сооружений.

Так возникла идея использования в качестве объектов гидробионических исследований морских животных, что потребовало постройки специальных искусственных водоемов — аквариумов и океанариумов — для их содержания.

Наиболее подходящими для гидробиологических исследований оказались дельфины, представители отряда китообразных из класса млекопитающих. Хорошо известны высокоразвитые умственные способности этих животных, их необъяснимое дружелюбное отношение к человеку. Дельфины прекрасно поддаются дрессировке, охотно вступают в контакт с человеком и хорошо себя чувствуют в условиях неволи. Это делает их незаменимыми лабораторными животными.

Вместе с тем, они наделены удивительными свойствами, представляющими собой пока еще загадки живой природы, которые ученым всего мира предстоит разгадать и в последующем использовать в технике.

Таких загадок, или секретов дельфина, по меньшей мере, пять. Одна из них — наиболее значительная — относится к области гидроакустики. Дельфины способны не только лоцировать самые мелкие предметы размерами до сантиметров, но и распознавать их структуру, материал. Гидролокационный аппарат дельфина весьма надежен и совершенен по своему устройству, а его эхолокационные сигналы обладают высокой устойчивостью, помехозащищенностью. С помощью эхолокационных сигналов дельфины распознают обстановку и безошибочно прокладывают свой курс в глубинах океана. Описаны случаи, когда дельфины, пользуясь своими гидроакустическими способностями, успешно проводили суда по сложным и опасным фарватерам.

Решение гидроакустической загадки дельфина может дать весьма полезный материал для конструирования гидроакустических станций и систем морских и, особенно, промысловых судов.

Не менее загадочна способность дельфинов выполнять различные задания человека. Благодаря высокоразвитому мозгу и привязанности к человеку дельфин легко приручается, вступает в контакт с людьми и становится не только удобным лабораторным животным, но и исполнителем довольно сложных заданий человека.

Так, например, специально обученные дельфины как связные обеспечивали работу подводной лаборатории «Солеб-2», а также использовались для розыска затонувших деталей на испытательном полигоне в США. Служебное использование дельфинов предполагает их обучение в специальных бассейнах и океанариумах, в процессе которого изучаются особенности высшей нервной деятельности этих животных и прививаются им необходимые условные рефлексы. Такие океанариумы строятся в настоящее время во всех странах мира, например, в США их имеется уже около 15, в Японии — 7, и т. д.

Крупные океанариумы, такие как Маринеленд в США, занимают значительные территории (больше 20 га) и в их состав входит более 15 водных бассейнов, в которых дельфинов содержат, исследуют, дрессируют и показывают зрителям в специальных цирковых программах. Научные исследования, таким образом, дополняются коммерческими мероприятиями, позволяющими полностью окупить расходы, связанные с постройкой и содержанием океанариумов.

Многие ученые, например, известный американский лингвист Джон Лилли, занимаются исследованиями языка дельфинов, на котором они, как предполагают, обмениваются информацией. Некоторые опыты, поставленные в лабораториях, действительно подтверждают наличие такой передачи информации; однако есть ли язык у дельфинов и может ли он быть расшифрован, пока еще сказать трудно.

Можно лишь уверенно говорить о наличии системы акустических смысловых сигналов, которыми дельфины пользуются в определенных ситуациях. Распознание значения этих сигналов позволило бы человеку не только общаться с ними, но и управлять их действиями.

Большой интерес представляет также гидродинамический секрет дельфинов.

Еще в 1936 г. американский исследователь Джеймс Грей на основании личных наблюдений и анализов сформулировал парадокс, согласно которому дельфин затрачивает на свое движение значительно меньшую мощность (в 7–8 раз), чем потребовалось бы для буксировки с такой же скоростью твердого тела аналогичной формы.

Парадокс Грея, имеющий большое значение с точки зрения целенаправленности гидродинамических исследований дельфинов, к сожалению, до сих пор не подтвержден необходимыми экспериментальными и теоретическими данными, но и не опровергнут. Различные ученые пока приходят к противоположным выводам в отношении существования этого парадокса.

Его сторонники утверждают, что длительная адаптация дельфинов к условиям жизни в водной среде привела к оптимизации их гидродинамических характеристик, в том числе формы тела, органов движения и управления, а также имеющихся у них биологических механизмов, приспособленных к скоростному плаванию. Эти механизмы (например, регулируемая упругая поверхность тела, демпфирующая возмущения в пограничном слое и образующая при быстром движении так называемую бегущую волну, температурный градиент на этой поверхности, а также специальная смазка ее, своеобразный двигательно-движительный комплекс, отличающийся высоким к. п. д. и др.) вместе с эффектом оптимальной формы тела неизбежно должны приводить к снижению сопротивления воды движению дельфина и тем самым ставить его в преимущественное положение по сравнению с аналогичными жесткими моделями.

Противники парадокса Грея основывают свою точку зрения на отсутствии, якобы, расхождений между расчетами мощности, затрачиваемой дельфинами на движение, и опытными данными испытаний по буксировке динамически подобных моделей.

Недостаточность фактического материала пока не позволяет отдать решительное предпочтение какой-либо одной из этих точек зрения. Однако почти все специалисты признают необходимость гидродинамических исследований, которые позволят разгадать этот секрет дельфина.

Немаловажное значение будут иметь гидродинамические исследования органов управления и движителей дельфинов, поскольку их способность мгновенно менять свой курс, глубину погружения, совершать крутые циркуляции, остановки и реверсы пока недостижима на технических объектах.

К числу секретов дельфина относится также его умение быстро и на довольно продолжительное время погружаться и всплывать. Хотя он дышит легкими, всплывая при этом на поверхность, и не может находиться под водой свыше 10–15 минут, приспособленность его организма к глубоководным погружениям (до 200–300 м) значительно превышает человеческие возможности. Разгадка этого секрета имела бы существенное значение для развития и совершенствования глубоководной техники.

О всех перечисленных здесь загадках дельфина, которыми занимается современная гидробионика, в той или иной степени подробно, но всегда в неповторимо увлекательной форме рассказывается в книге Э. Олперса.

Дельфины

Первый раз это произошло около двух тысяч лет назад в Средиземноморье, на северном побережье Африки возле римского города-колонии Гиппо (нынешняя Бизерта). А повторилось пятнадцать лет назад, у маленького городка Опонони, расположенного в бухте Хокианга-Харбор на северном побережье Новой Зеландии. Дельфин проникся дружескими чувствами к людям, приплывал к берегу и играл с купающимися детьми. Как и в Гиппо на рубеже нашей эры, так и в Опонони в 1956 г. дельфин жил в море, был свободен, как всякое дикое животное или птица; никто не мог повелевать им, и все же он приплывал, играл с детьми, уплывал назад и снова по собственной воле возвращался.

Дельфин из Опонони играл с большим мячом и любил, когда ему чесали бок веслом. Дельфин из Гиппо позволял людям гладить себя, а одного мальчика даже катал на спине. В Опононн тоже один ребенок ездил верхом на дельфине. И в Гиппо, и здесь, в Опонони, много людей приезжало издалека полюбоваться чудом — диким морским животным, которое подружилось с детьми, со взрослыми и с таким явным удовольствием резвилось в их обществе, что никто не мог поверить, будто это рыба.

И они, конечно, были правы: дельфин не рыба. Но об этом позже.

Если что-то подобное и происходило еще за прошедшие между событиями в Гиппо и Опонони столетия, люди, вероятно, ничего не знали об этом. Все истории о дельфинах — будь то явные легенды или рассказы, которые кажутся правдоподобными, принадлежат древним грекам и римлянам. Большинство из этих истории повествует о дружбе дельфина и одного мальчика. Судя по всему, после Гиппо до 1956 г. не случалось, чтобы дельфин подружился сразу со многими людьми, получал удовольствие от общения с ними, радовался, когда его гладили, чесали, катал на себе детей и возвращался, чтобы повторить все снова и снова.

Естественно, в Опонони люди считали, что никому ранее не доводилось видеть ничего подобного. А в Гиппо люди думали, что они первые это видят.

И все же можно считать, что рассказы о дельфинах были достаточно привычны для древних греков и римлян. Хотя у них было гораздо меньше возможностей, чем в наши дни, узнавать о том, что произошло в другом месте или в другое время, они явно были значительно лучше осведомлены о дельфинах, чем мы сегодня.

Римская монета, 74 г. до н. э. (Британский музей).

Для некоторых греческих городов изображение дельфинов на монетах так же обычно, как для нас изображение льва или орла, а в античной литературе гораздо больше истории о дельфинах, чем можно найти во всех книгах, написанных и напечатанных за все последующие эпохи. Этому должно быть какое-то объяснение. Конечно, древние греки жили у моря, и оно играло огромную роль в их существовании, однако это же можно сказать об их потомках и о многих других народах, на протяжении долгих веков живших на берегах теплых морей, в которых водятся дельфины. Скорее всего греки, а вслед за ними и римляне, испытывали особую привязанность к дельфинам за их ласковый и дружелюбный характер. Как мы подчас питаем добрые чувства к некоторым из диких животных, так, совершенно очевидно, древние греки и римляне выделяли дельфинов, живших у их родных берегов.

Серебряная монета из Сиракуз в память победы над Карфагеном, около 479 г. до н. э. (Британский музей).

У истока всех историй о дельфинах — легенда о том, как они были созданы. Судя по легенде, древние греки хорошо знали, что дельфины хотя и живут в море, очень сильно отличаются от рыб, а в чем-то очень близки человеку.

Рассказывают, что Дионис, бог вина и веселья (римляне называли его Вакхом), нанял корабль, который должен был перевезти его с острова Икарии на остров Наксос. Однако матросы на корабле оказались шайкой пиратов. Не зная, что Дионис — бог, они сговорились похитить его, увезти и продать в рабство. Пройдя мимо Наксоса, они взяли курс на Азию. Когда Дионис догадался о том, что они задумали, он своей божественной силой превратил весла в змей, увил галеру виноградной лозой и плющом, и она наполнилась звуками флейт. Обезумевшие матросы стали прыгать в море. Превратившись в дельфинов, они уже потом никому не причиняли вреда.

Чаша с изображением легенды о создании Дионисом дельфинов, около 540 г. до н. э. (Государственное собрание древностей, Мюнхен).

До этого дельфинов не было. Теперь же появились существа, которые стали служить символом доброты и справедливости в море. Первым, кому они оказали услугу, был сам бог моря Посейдон, или Нептун, как называли его римляне. Когда Посейдон искал темноглазую Амфитриту, желая сделать ее своей невестой, найти ее помог ему дельфин. Он обнаружил Амфитриту в подводной пещере, где она пряталась. За это Посейдон вознаградил дельфина, оказав ему самую высокую почесть, — он поместил на небе созвездие Дельфин, которое до сих пор носит это имя.

Если вы живете в северном полушарии, вы можете увидеть созвездие Дельфин в июле на юго-восточной части неба между Орлом и Пегасом. И еще об одном хочется сказать. Само слово дельфин, как его писали древние греки, представляется изображением плавных движений животного, грациозно изгибающего в воде свое тело: δελφυς, δελφυνες

Отпечаток с древнегреческой халцедоновой геммы, V в. до н. э. (Музей изящных искусств, Бостон).

Великий искатель приключений Одиссей был первым смертным, если только его можно причислить к смертным, у которого были основания считать себя обязанным дельфину. Знаменитый древнегреческий писатель Плутарх в своей книге «О разуме животных» рассказывает, что когда сын Одиссея Телемах был еще совсем маленьким, он упал в море. Его спасли от гибели дельфины, которые бросились ему на помощь, подхватили его и отнесли на берег. «Вот почему, — пишет Плутарх, — его отец велел вырезать на своем перстне изображение дельфина и такое же изображение поместил как эмблему на своем щите, выразив так свою благодарность животному». Если этот рассказ Плутарха правдив (а, как принято считать, Плутарх жил много позже Одиссея), то, очевидно, это первый известный в истории случай, когда дельфин проявил доброту к ребенку.

Из всех древнегреческих историй о дельфинах и людях самой большой известностью (быть может, потому, что ее упоминает Шекспир) пользуется легенда о поэте и музыканте Арионе; когда пираты бросили его за борт, дельфин помог ему добраться до берега. Арион не был богом. Он действительно жил в греческом городе Коринфе, и жители этого города говорили, что это событие произошло во время царствования Периандра, т. е. около 600 г. до н. э. Рассказ об этом происшествии записал двести лет спустя историк Геродот. Есть еще и другие свидетельства того, что нечто подобное произошло на самом деле.

«Арион, уроженец города Метимны на острове Лесбос, превзошел своим пением и игрой на арфе всех музыкантов Греции; он не знал себе равных ни на континенте, ни на островах. Когда он пел о героях, все восхищались мужеством и силой, наполнявшими его голос; когда он пел о любви, струны его арфы звучали как нежный шепот. Особую известность приобрел он тем, что создал новый вид песни — дифирамбы — торжественные песни, которые исполнял перед слушателями в Коринфе. Прожив некоторое время при дворе Периандра, Арион решил отправиться в греческие колонии в Италии и Сицилии, где, я полагаю, еще не слышали всех его песен. Там он стал победителем Сицилийских игр — в то время греки устраивали состязания поэтов и музыкантов наряду с соревнованиями атлетов — и у него собралось много ценностей.

Прошло какое-то время, и Арион решил вернуться в Коринф, взяв с собой завоеванные призы и подарки. В порту Тарас, который находился на „каблуке“ италийского „сапога“ и теперь называется Таранто, он взошел на борт коринфской галеры, потому что, как говорит Геродот, он доверял коринфянам больше, чем кому бы то ни было. Однако команда и этого корабля оказалась шайкой пиратов и, выйдя в открытое море, они сговорились бросить Ариона за борт и завладеть его богатством.

Арион, как и Дионис, догадался об их планах — на маленьком корабле трудно сохранить что-нибудь в секрете. Он стал умолять пиратов взять все деньги, но сохранить ему жизнь. Однако разбойники знали, что если Арион сойдет на берег живым, он выдаст их царю. Она объявили ему, что если он хочет быть погребенным на суше, то должен покончить с собой на корабле либо тотчас же прыгнуть за борт.

Видя, что уговорить пиратов невозможно, Арион попросил их разрешить ему спеть перед смертью. Он облачится в парадные одежды, в которых выступал на состязаниях, поднимется на корму и споет песню, а как только кончит петь — прыгнет в море. Конечно же, он был хорошо знаком с легендой об Орфее, который звуками лиры завораживал диких зверей и сумел смягчить сердца даже самих стражей Аида, чтобы вернуть себе жену Эвридику. Может быть, и Арион надеялся своим пением тронуть сердца коринфских матросов. Но, скорее всего, ему просто хотелось славно кончить свою жизнь.

Как бы там ни было, пираты согласились на его просьбу. Восхищенные тем, что лучший в мире певец будет петь перед ними, они освободили для Ариона корму и собрались на палубе. Арион, облачившись в парадный костюм певца, поднял свою лиру и, стоя на возвышении, запел „Орфию“. Это была яркая страстная песня, обращенная к одному из богов. Закончив песню и истощив силы, он бросился в море. Корабль продолжал идти к Коринфу.

Однако Арион не утонул. Как рассказывает легенда, в воде к Ариону подплыл дельфин и отнес его на спине в Тайнарон — самую южную оконечность Греции, которая теперь называется мысом Матапан. Видно галера Ариона отклонилась от курса во время шторма, так как обычно суда шли прямо через Коринфский пролив, гораздо более коротким путем.

Из Тайнарона Арион, не переодеваясь, по суше добрался до Коринфа и явился ко двору Периандра. Царь сначала не поверил его рассказу, велел взять певца под стражу и ждать возвращения моряков. Когда корабль вошел в гавань, команде было приказано явиться к царю. Периандр спросил моряков, не известно ли им что-нибудь об Арионе (которого в это время скрывали от них в помещении).

— Ну, конечно, — ответили они, — мы оставили его в Тарасе живым и здоровым.

Тут выступил из своего укрытия Арион; он был в том же одеянии, в котором они его видели последний раз на корабле. Пораженные моряки не в силах были больше отрицать правду. Ариону, будем надеяться, вернули все его деньги и призы».

Так передает Геродот рассказ, услышанный им в Коринфе и на Лесбосе через два столетия после того, как произошло это событие. Было ли все рассказанное досужей выдумкой? Думаю, что это не так; как бы там ни было, Геродот рассказывает, что в его время в Тайнаронском храме находилась маленькая бронзовая фигурка человека верхом на дельфине — приношение Ариона богам. Эта статуэтка оставалась в Тайнароне еще, по меньшей мере, пятьсот лет, потому что другой древнегреческий историк, Павсаний, видел ее там в первом веке н. э. Он пишет, что надпись на фигурке относит событие, которому она была посвящена, ко времени 29-х олимпиад.

Монета из Тараса, около 344 г. до н. э. (Британский музей).

Вскоре после смерти Ариона город Тарас начал чеканить монету с изображением человека, сидящего на дельфине. Однако, судя по надписи на монете, на ней изображен не Арион, а Тарас — легендарный основатель города, сын бога моря Посейдона. Тарас тоже был спасен от гибели в пучине дельфином, которого послал ему на помощь отец. Это, конечно, наводит на мысль, не мог ли Арион, будучи в Тарасе, услышать легенду, увидеть в ней хороший сюжет для новой песни (а он, очевидно, всегда искал их) и создать из нее красивую сказку о собственном чудесном спасении.

С другой стороны, поскольку первые монеты стали чеканить после смерти Ариона, естественно связывать их появление с его приключением. Поэтому лучше не принимать на веру буквально все, что сообщает Геродот. Однако все же следует признать, что в рассказанной им истории имеется зерно истины, тем более, что, как станет ясно из дальнейшего изложения, она не кажется такой уж фантастической.

Монета из Занкля с изображением дельфина, около 500 г. до н. э. (Британский музей).

У древних греков существовало также много преданий о благодарности дельфинов человеку, выручавшему их из беды. Одно из самых древних преданий, родина которого город Милет на малоазиатском побережье (современная Турция), дошло до нас в передаче Филарха и повторено много позже в книге Атенайоса «Дейфнософисты». Вот оно.

«Один человек по имени Койранос однажды увидел, что к рыбакам в сеть попал дельфин, и они собираются его убить. Он остановил их, дал им денег и отпустил дельфина в море. Некоторое время спустя Койранос потерпел кораблекрушение у острова Миконос. Из всех, кто был на борту, в живых остался он один — его спас дельфин. Койранос дожил до глубокой старости. Когда же он умер, его хоронили на берегу моря. Как только его тело положили на погребальный костер, в бухте появилась стая дельфинов, темные спины которых виднелись совсем близко от берега, „как будто они присоединились к траурной церемонии и тоже оплакивали покойного“».

Город Иасос в Карий на побережье Малой Азии — родина самой ранней из дошедших до нас от древних греков историй о дружбе дельфина с ребенком (если, конечно, не считать случая с Телемахом).

Возле Иасоса жил мальчик Дионисий, названный, по-видимому, в честь бога виноделия. Летом Дионисий и его школьные друзья почти все время проводили у моря; однажды, когда Дионисий купался, к нему подплыл дельфин, поднял его к себе на спину и поплыл с ним в открытое море. Мальчик испугался, но дельфин плыл осторожно, вскоре повернул обратно и доставил Дионисия в целости и сохранности на берег. После этого дельфин стал часто приплывать, чтобы поиграть с мальчиком, и те, кто сомневались в правдивости рассказов, могли прийти на берег и убедиться в этом сами.

У этой истории грустный конец. Однажды дельфин, стремясь как можно дальше сопровождать Дионисия, оказался на отмели, не сумел уйти в море и умер на песке. Он был слишком тяжелым и скользким, и мальчик не смог сам стащить его в воду, а на берегу, очевидно, некому было ему помочь. Это заставляет думать, что посещения дельфина стали обычным явлением и не собирали больше толпу любопытных. Слух об этой замечательной дружбе дельфина и мальчика дошел до Александра Македонского, лишь недавно отвоевавшего Карию у персов. Молодой царь счел это знаком особого расположения бога моря к Дионисию и назначил мальчика верховным жрецом храма Посейдона в Вавилоне.

Рассказы об этих событиях стали хорошо известны по всей Греции. И естественно, что у многих, кто услышал их, появлялось желание похвастать тем, что там, где они живут, произошло такое же чудо. Так могли родиться многие истории — философ Теофраст сообщает, например, о таком же событии в Навпактосе, городе на берегу Коринфского залива (современный Лепанто). Жители Тараса, конечно, тоже рассказывали похожую историю.

В Иасосе появилась даже вторая легенда, правда, значительно позднее первой. Мы знаем ее в передаче Эгесидемуса. По его словам мальчика звали Гермий. Однажды, когда Гермий, так же как Дионисий, катался на дельфине, внезапно разразился сильный шторм. Мальчика смыло в море и он утонул. Дальше я цитирую Плутарха, который передает этот рассказ так: «Дельфин подобрал тело, вынес его на берег и остался лежать на песке, чтобы умереть, так как полагал, что должен разделить участь мальчика, за жизнь которого он считал себя в ответе. В память об этом трагическом случае жители Иасоса стали чеканить монету с изображением мальчика верхом на дельфине».

Этот рассказ служит хорошим примером того, как иногда люди бывают склонны к антропоморфизму, т. е. стремятся объяснить поступки животных чисто человеческими мотивами, в то время как для них существует другое объяснение. Факты, о которых пишет Плутарх, очевидно, частично достоверны. Возможно, дельфин действительно вытолкнул тело мальчика на берег, возможно, что и сам он оказался на песке и умер. Однако слова Плутарха, будто дельфин считал, что он должен разделить участь мальчика, свидетельствуют о желании приписать животным человеческие чувства.

Однако ни у кого не вызывает сомнений правдивость истории о дельфине и мальчике, случившейся во времена Плутарха, но дошедшей до нас из Италии. Это первый рассказ, который мы узнаем в изложении римлян. Знаменитый римский ученый Плиний, который погиб в 79 г. н. э. при извержении Везувия, передает его в своей «Естественной истории». Он говорит, что это случилось в царствование императора Августа, т. е. в начале I в. н. э. или немного раньше.

Недалеко от современного Неаполя есть неглубокий залив. У римлян он был известен под названием Лукриновое озеро. Лишь узкая полоска суши отделяла эту бухточку от моря. В древние времена, как и теперь, она была очень богата рыбой и знаменита устричными отмелями. Плиний рассказывает, что дельфин, который как-то попал в Лукриновое озеро и остался жить там, очень привязался к одному мальчику, сыну бедняка из деревни Байе. Каждый день по пути в школу в поселок Поццуоли, расположенный на другом берегу озера, мальчику приходилось огибать бухту.

Для всех дельфинов у римлян имелось ласковое прозвище. Они называли животных по форме морды греческим словом само, что значит — курносый. Плиний пишет, что дельфины обычно откликались на это имя, и Оно «нравилось им больше любого другого».

Мальчик из Байе (имя его забыто) обычно останавливался у соленого озера и звал: «Симо! Симо!». Дельфин приплывал к нему, и мальчик кормил его кусочками хлеба. В любое время дня, где бы ни находился дельфин, даже на дне озера, он являлся на зов. Со временем мальчик и дельфин, хорошо узнав друг друга, перестали бояться один другого. Как-то раз мальчик вошел в воду и уселся Симо на спину. И с тех пор дельфин, пишет Плиний, стал возить его прямо через бухту в Поццуоли, в школу, и привозить обратно. Так продолжалось несколько лет; потом мальчик заболел и умер. А дельфин продолжал приплывать на то же место и искать своего друга; «вид у него был очень печальный, выражающий глубокое горе, и когда он вскоре умер, все были уверены, что это от тоски и скорби».

Сам Плиний не видел дельфина, поэтому можно усомниться в правдивости этой истории. Однако в середине рассказа Плиний замечает: «Я бы постеснялся упоминать об этом случае, если бы о нем не писали Мекенас, Фабиан, Флавий, Альфус и другие».

В этой легенде два момента вызывают подозрение: маловероятно, чтобы дельфин ел хлеб, если он мог брать рыбу; и хоть он и приплывал на одно и то же место, а потом выбросился на берег и погиб, вряд ли это произошло от «тоски и скорби».

История дельфина из Гиппо, о которой я упоминал в самом начале, тоже была известна Плинию, который передает ее в своей «Естественной истории». Однако его племянник, известный под именем Плиния Младшего, рассказал ее более подробно. Вот она в том виде, в каком Плинии Младший сообщает ее в письме к своему другу — поэту Канинию: «У меня есть для тебя история совершенно правдивая, хотя она очень похожа на сказку, достойная твоего живого, возвышенного ума и поэтического дара. Я услышал ее на днях за столом, когда беседа зашла о разных чудесных случаях. Человеку, который рассказывал ее, можно полностью доверять. Но что это значит для поэта? И все же на его слова можно положиться, даже если пишешь историю.

В Африке есть римское поселение вблизи моря, называемое Гиппо. Оно расположено на берегу судоходной лагуны; из нее подобно реке вытекает поток воды, который приливы уносят в море и приносят обратно. Рыбная ловля, катание на лодках, купание — любимые занятия всего населения независимо от возраста, в особенности мальчишек, которые больше всего времени проводят у моря, целыми днями играя в воде. Героем у них считался тот, кто, опередив всех, уплывал далеко в море, оставив соперников далеко позади.

Как-то раз во время такого состязания один наиболее отчаянный мальчик заплыл очень далеко, и вдруг возле него появился дельфин. Сначала он плыл впереди мальчика, потом за ним, потом стал кружить около него. Внезапно он поднырнул, поднял мальчика к себе на спину, снова нырнул так, что тот скатился в воду. После этого дельфин опять поднял ребенка на спину и, к ужасу мальчика, поплыл вместе с ним в открытое море. Однако вскоре он повернул обратно и отнес мальчика на берег к его товарищам.

Новость об этом происшествии облетела всех, и люди заторопились посмотреть на мальчика, как будто в нем было что-то сверхъестественное. Они разглядывали его, расспрашивали, слушали его рассказ и передавали его потом повсюду.

На следующий день масса людей собралась на берегу, не сводя глаз с бухты. Дети, и среди них вчерашний герой, стали резвиться и плавать, однако осторожнее, чем всегда. Как и ожидали, дельфин появился и направился к мальчику, но тот удрал от него вместе с остальными детьми. Тогда дельфин, как бы приглашая его вернуться, стал выпрыгивать из воды, нырять, кружиться и делать разные пируэты. Так было и на другой день, и на третий, и продолжалось до тех пор, пока жители Гиппо, рожденные и воспитанные морем, не устыдились своего страха перед животным. Они приблизились к дельфину, стали играть с ним, научились звать его. Они даже трогали его, и он с удовольствием разрешал себя гладить. Постепенно люди становились все смелее и смелее. А мальчик, который первым встретился с дельфином, подплывал к нему, забирался ему на спину, и дельфин катал его по морю.

Мальчик чувствовал, что дельфин узнает его и рад ему, и тоже привязался к дельфину. Они перестали бояться друг друга; доверие ребенка и привязанность животного усиливались одновременно. Эту дружную пару в море сопровождали другие дети; они часто просили своего приятеля, чтобы он поиграл с дельфином.

Примечательно, что и дельфина сопровождал другой дельфин, но только в роли наблюдателя. Он не проделывал ничего подобного тому, что делал первый, и не допускал никакой фамильярности; он просто повсюду сопровождал другого, как дети сопровождали своего товарища.

Можешь этому не верить (хотя все было именно так, как я описал), но дельфин, который играл с детьми и катал их на своей спине, как и они, выплывал на берег и обсыхал, лежа на песке, а когда ему становилось жарко, возвращался в море. Известно, что однажды, когда дельфин был на берегу, легат губернатора Октавий Авитус, движимый каким-то глупым благоговением, возлиял на дельфина драгоценные благовония. Чтобы избавиться от неприятного ощущения и непривычного запаха, дельфин уплыл далеко в море и не показывался несколько дней, а когда приплыл обратно, у него был болезненный и вялый вид (Существовал обычай возливать благовония на статуи богов, поэтому можно счесть, что действия Авитуса были вызваны благоговением. Однако, вероятно, его намерения были лучше, чем думал Плиний. Дельфины очень чувствительны к перегреву: когда они оказываются на воздухе, да еще на солнце, их кожа начинает шелушиться, и они заболевают. Такое объяснение вялого вида дельфина более вероятно, чем „неприятное ощущение и непривычный запах“. Может быть, Авитус пытался смазать солнечные ожоги дельфина. Конечно, нельзя предположить, что дельфин мог выброситься на песок добровольно. Его нужно туда втащить. — Прим. ред.). Но вскоре силы вернулись к нему, и он стал по-прежнему развлекаться с детьми, катая их на себе. Зрелище дельфина, играющего с детьми, привлекало в Гиппо должностных лиц из всей провинции. Однако расходы на прием и содержание многочисленных гостей начали истощать скромные ресурсы казны города. А, кроме того, в Гиппо не стало больше тишины и покоя. Поэтому было решено тайно уничтожить дельфина.

Как трогательно, с каким воображением расскажешь ты эту печальную историю, — писал Плиний своему другу. — Какими красками расцветишь ее. Как усилишь впечатление. И при всем этом тебе не нужно будет ничего добавлять. Достаточно просто убедительно рассказать ее — она говорит сама за себя. Прощай».

Среди античных историй существует еще один рассказ о привязанности дельфина к мальчику, и он тоже — пример благодарности дельфина за проявленную к нему доброту. Эту историю рассказал греческий писатель Оппиан в своей длинной поэме под названием «Алиэвтика», или «Рыболовство». Эта поэма была написана примерно через сто лет после того, как Плиний рассказал о событиях в Гиппо. Действие истории Оппиана, как и многих других, происходит у западного побережья Малой Азии, где находились Иасос и Милет, на острове Пороселене. Этот остров с таким красивым названием находится неподалеку от Лесбоса (родины Ариона) в области, которая у греков называлась Эолис. Я передам эту историю в версии Оппиана.

Однако, есть одно обстоятельство, не упомянутое Оппианом, о котором мы знаем от историка Павсания. «Я сам видел дельфина у Пороселене, — пишет Павсаний, — который платил нежной привязанностью мальчику, спасшему ему жизнь. Дельфина ранили рыбаки, а мальчик вылечил его. Я видел, как дельфин приплывал на его зов и возил его на спине всякий раз, когда мальчику хотелось покататься». Вот и все, что говорит Павсаний, но он упоминает о лечении раны, а Оппиан упустил этот факт в приводимом ниже рассказе.

«Никто в Эолис не забыл о любви юных — это происходило не так давно, на глазах нашего поколения — о том, как дельфин однажды полюбил мальчика с острова и как он жил в водах вблизи этого острова, как он постоянно плавал в гавани, где на якорях стояли корабли, как будто был гражданином города. Дельфин отказывался покинуть своего приятеля, все время жил здесь, сделав гавань своим домом еще с тою времени, как был детенышем, и здесь и вырос. Маленький мальчик превратился в юношу и к этому времени не знал себе равных среди своих сверстников. А дельфин в море превосходил всех быстротой и стремительностью движений. И не существовало ничего более удивительного. Это невозможно было ни осмыслить, ни передать словами. Многие и многие, услышав рассказы очевидцев, торопились увидеть необыкновенную чудо-дружбу юноши и дельфина, которые выросли вместе. Каждый день собирались на берегу большие толпы тех, кто поспешил сюда, чтобы стать свидетелями этого величайшего чуда.

Часто бывало так, что юноша садился в лодку и, отъехав подальше от берега бухты, звал дельфина по имени, которое дал ему еще в раннем детстве. Услышав зов юноши, дельфин стрелой мчался к знакомой лодке, подплывал к ней вплотную, шлепал хвостом по воде и гордо подымал голову, пытаясь дотянуться до юноши. Тот нежно гладил его, радостно приветствуя своего товарища, а дельфин, казалось, стремился забраться к юноше в лодку.

А когда юноша прыгал из лодки в море, дельфин плыл рядом с ним, бок о бок, касаясь своей головой головы юноши. Глядя на то, как они плыли, ты бы сказал, что дельфин хочет поцеловать и обнять человека. Когда же они приближались к берегу, юноша обнимал рукой шею дельфина и взбирался на его мокрую спину. И с радостью принимал дельфин юношу и нес его, куда бы тот ни пожелал — в открытое ли море, просто через бухту или к берегу: дельфин подчинялся любым приказам. Ни один жеребенок не будет так слушаться наездника, ни одна собака, обученная повиноваться приказам охотника, не будет так послушно следовать за ним, никто из слуг не будет так беспрекословно выполнять волю хозяина, как славный дельфин выполнял желания юноши, без всякой упряжки или узды. И не только самого хозяина, но и любого, по его слову, согласен был носить на спине дельфин, не отказываясь, ни от какого труда во имя любви к юноше.

Такова была его дружба с мальчиком, пока тот был жив; а когда смерть унесла его, безутешный дельфин искал у берега друга своего детства: казалось, слышались стенания плакальщика — такое безысходное горе звучало в этом голосе. Не откликался дельфин на зов жителей острова и не принимал пищу, которую они ему предлагали.

Вскоре он совсем исчез из этих вод, и никто больше не видел его и никогда уж не возвращался он на это место. Нет сомнений, что дельфин не смог пережить смерть мальчика и вскоре последовал за своим товарищем».

В то же самое время, когда древние греки и римляне с удовольствием рассказывали истории о дельфинах, наделяя их человеческими добродетелями, некоторые авторы начали описывать дельфинов, приводя фактические данные о наблюдениях над природой этого животного, функциями его организма, его жизнью и повадками.

Цивилизация вывела греков и римлян из полумрака темных веков, когда легенды владели умом человеческим. Любознательность и здравый смысл философов развили у них научный образ мышления, когда объяснение явлениям ищут в самих фактах, а не в поэтическом вымысле. Одним из первых и самым великим из всех авторов, которые с научных позиций описывали животных, был Аристотель, живший в IV в до н. э. В своей «Истории животных» он приводит многочисленные данные о дельфинах, свидетельствующие о точности и тонкости его наблюдений.

Аристотель ясно представлял себе разницу между дельфином и рыбой. Он не пишет, видел ли он когда-нибудь дельфина вблизи или анатомировал его. Однако он знал, что у дельфинов есть легкие и дыхательное горло, а не жабры, что их детеныши рождаются живыми, как у четвероногих или человека, и они кормят их молоком; что у дельфинов есть «кости и нет спинного хребта, как у рыб», и что хоть у них ушей не видно, они слышат звуки в воде. Аристотель писал, что дельфины издают писк, когда их вытаскивают из воды, он отмечал скорость их плавания и описывал их высокие прыжки в воздух.

Сведения о жизненном цикле дельфина, которые Аристотель приводит, в основном верны. «Детеныши дельфинов растут быстро, — писал он. — Беременность длится у них десять месяцев. Детеныши рождаются только летом и никогда в другое время года. Детеныш остается с матерью достаточно долго; вообще дельфин отличается проявлением сильной родительской привязанности. Дельфины живут долго; известно, что некоторые жили дольше двадцати пяти лет, а некоторые даже до тридцати; рыбаки иногда делают отметины на хвостах дельфинов, а потом отпускают их снова в море, и таким способом определяют возраст животного».

Поскольку Аристотель писал научную книгу, он не включил в нее легенды. Он лишь упоминает о существовании рассказов о дружеском расположении дельфина к человеку, не говоря, верит ли он им сам. Он пересказывает только одну историю, иллюстрирующую привязанность дельфинов друг к другу.

«Среди моряков и рыбаков ходит много рассказов о дельфинах, об их мягком и добром нраве, об их нежной дружбе с детьми — в Тарасе, Карий и других местах. Существуют рассказы о том, что однажды, когда у побережья Карий поймали и оглушили дельфина, вся стая дельфинов вошла в бухту и оставалась там до тех пор, пока рыбаки не отпустили пленника, после чего стая удалилась».

Аристотель приводит еще один пример их взаимной привязанности, который раньше некоторые авторы считали чистейшим вымыслом, но который таковым не является.

«Однажды заметили стаю дельфинов, взрослых и детенышей, а на небольшом расстоянии от них плыли два дельфина, они поддерживали на своих спинах под водой тело мертвого дельфиненка, не давая ему утонуть, желая, очевидно, уберечь его от челюстей какой-нибудь хищной рыбы».

Через несколько веков после Аристотеля в манере, которую нельзя назвать строго научной, о дельфинах писали Плиний Старший и Оппиан; причем для обоих, несомненно, «История животных» Аристотеля была настольной книгой. Плиний сообщал в своих трудах очень много разнообразных сведений, но его описания поверхностны, и он частенько искажал факты (он не был так скрупулезен в их передаче, как Аристотель), а Оппиан был склонен украшать истину поэтическим вымыслом.

Вот что писал Плиний в своей «Естественной истории», повторяя с небольшими собственными добавлениями Аристотеля.

«Обычно они плавают парами, муж и жена. Детенышей они рождают через десять месяцев, летом, иногда даже двоих. Они кормят детенышей молоком, как киты, и поддерживают их, пока они слабые, вообще же они долго еще сопровождают их, даже взрослых, так велика их привязанность к потомству. Растут они быстро, и полагают, что они достигают своих размеров к десяти годам. Живут они примерно тридцать лет. Это проверили и доказали, сделав зарубку на хвосте.

Они исчезают на тридцать дней, когда восходит Сириус (В действительности, очевидно, это относится к созвездию Дельфина, которое заходит, когда восходит Сириус. Это списано с Аристотеля. — Прим. ред.), и прячутся где-то под водой. Они имеют обыкновение по непонятным причинам выбрасываться на сушу, но не умирают сразу, как только оказываются на земле — они погибают, если закрыто их дыхало. В отличие от языка любого другого морского животного, язык дельфина подвижный, короткий, широкий и весьма напоминает свиной. Голос дельфина звучит как человеческий стон; у дельфинов крутая изогнутая спина и поднятое кверху рыльце, за что им дали кличку „курносые“, и они удивительным образом откликаются на нее, причем охотнее, чем на любую другую».

Плиний понимал, что дельфины — животные общественные. Передавая рассказ Аристотеля о случае на побережье Карий, он пишет:

«У них существует как бы собственный общественный союз». Скорость дельфина Плиний описывает точно следуя Аристотелю: «самым быстрым из всех животных, причем не только морских, является дельфин. Он быстрее птицы и проносится быстрее дротика. Вот какой факт особенно свидетельствует об их скорости: когда подстегиваемый голодом дельфин мчится за добычей и слишком надолго задерживает дыхание, он потом, чтобы сделать вдох, как стрела из лука летит вверх и выскакивает из воды с такой силой, что часто перепрыгивает через паруса».

Это звучит совершенно неправдоподобно, однако корабли в то время были совсем невысокими, и, как сообщает Конор О'Брайен в книге «Через три океана», известен случай, когда дельфин перепрыгнул утлегарь большой яхты. Только проделывают это дельфины ради забавы, а не потому, что им нужно сделать вдох.

У Плиния и Аристотеля есть и другие интересные замечания о дельфинах, но к ним я вернусь позже, когда буду говорить о том, что сегодня известно об этих животных.

В своей поэме «Алиэвтика» Оппиан, как и Плиний, смешивал факты и вымысел. Римляне или греки не могли, опираясь на слухи и сведения, полученные от рыбаков и мореплавателей, воссоздать историю жизни дельфина от рождения до смерти; естественно, это стало возможным только в двадцатом веке. Однако как некоторые из сообщаемых ими фактов нельзя считать достоверными, так и кое-что из вымысла не было чистым вымыслом, поскольку многое совпадало с истиной, причем они сами об этом не знали. Легенда о происхождении дельфинов, о которой я уже упоминал, сама по себе является наглядным примером такого совпадения.

«Никогда еще не было создано ничего более божественного, чем дельфины, — пишет Оппиан, — потому что когда-то они были людьми и жили в городах среди других смертных; однако по велению Диониса они сменили землю на море и приняли облик рыб».

Дельфины принадлежат к отряду теплокровных животных, называемых китообразными — в него входят киты, дельфины и морские свиньи, — которые являются водными животными, а не рыбами. И, как известно нам, но чего не знали древние греки, далекие предки китообразных обитали на суше.

Миллионы лет назад, когда сама земля была совсем непохожа на ту, которую мы знаем сегодня, все живое зарождалось в море. Первые живые организмы могли существовать только в воде. Из них развились рыбы, а еще позже от рыб произошли существа, которые вышли из воды на сушу и у которых в последствии появились конечности. Эти первые земные существа производили потомство так же, как рыбы, — они откладывали яйца, из которых в воде должны были вылупляться детеныши. И поскольку им необходимы были и земля и вода (как лягушкам по сей день), мы называем их амфибиями (земноводными). Затем появились рептилии, а миллионы лет спустя — птицы; и те, и другие не были в такой зависимости от воды, как их предки, поскольку их яйца снабжены, образно говоря, «личным» бассейном для выведения потомства. Примерно в то же время, что и птицы (во всяком случае, несколько миллионов лет назад), из рептилий развились животные нового вида, рождавшие живых детенышей и кормившие их молоком, как животные, которые окружают нас, и как мы сами. Это были млекопитающие.

Первые млекопитающие жили на суше. Однако те из них, которые стали регулярно питаться рыбой, постепенно вернулись к жизни в море. Несмотря на то, что у них, как и у нас, есть легкие, а потому они не могут дышать под водой, и что они теплокровные и не откладывают яиц, а рождают живых детенышей, нуждающихся в материнском молоке, они все же прижились в море. Постепенно изменился и внешний их вид, и они стали похожи на рыб. Тело, которое было приспособлено для жизни на суше, теперь приняло обтекаемую форму, как того требовала жизнь в море.

Передние конечности превратились в грудные плавники, которые служат для поддержания равновесия и в качестве органов управления, а задние конечности исчезли. Животное приспособилось плыть, работая хвостом; причем хвост у него горизонтальный и движется вверх и вниз, а не из стороны в сторону, как у рыб.

На спине у некоторых видов появился вертикально расположенный жесткий плавник, однако внутри него нет никакого костяка. Таковы черты сходства между китами, дельфинами и морскими свиньями, хотя, несомненно, они значительно отличаются друг от друга величиной, формой тела, образом жизни и тем, что они едят. Среди них есть животные огромных размеров и маленькие; одни живут довольно большими стаями, другие семьями или парами; некоторые живут в океане и передвигаются на большие расстояния, другие живут в прибрежных водах, третьи — только в пресной воде, как дельфины Ганга и Амазонки.

Предки всех этих животных, конечно, не жили «в городах среди других смертных», как писал Оппиап, но они действительно жили семьями на берегу, как сегодня тюлени и морские львы; они помогали друг другу и, как во всех семьях, у них существовала взаимная привязанность — матери любили детенышей, детеныши своих матерей, самки помогали одна другой, а самцы защищали их всех.

«Но даже теперь, — пересказав легенды, продолжает Оппиан, — удивляет в них чувство справедливости, обычно приписываемое людям, и они сохраняют способность мыслить и поступать по-человечески. Так, когда у дельфинов рождаются близнецы, они сразу же после рождения начинают плавать и резвиться вокруг матери, забираются к ней в рот и сидят там, а она, любя своих детей, терпит все это и весело кружит вокруг них, не скрывая своей огромной радости. И она дает им грудь, каждому по одной, чтобы они могли насосаться сладкого молока, потому что бог дал ей молоко и груди, такие же, как у женщины. И так нянчит она их, пока кормит; когда же наберутся они сил и появится у них стремление поохотиться, мать учит их искусству ловить рыбу; она не расстается со своими детьми и не покидает их до тех пор, пока не окрепнут они и не наберутся сил; но и после этого родители всегда следят, чтобы они все время были настороже.

Во время путешествия по морю, когда оно спокойно и дует легкий бриз, восторг охватит тебя и огромную радость почувствуешь ты, если увидишь стаи чудесных дельфинов. Кружась и рисуя своими движениями замысловатые узоры, плывет впереди молодежь, подобно группе неженатых еще юношей, танцующих сложный танец; позади, не очень далеко, следуют их родители, величественные, прекрасные, настоящая стража; как весной пастухи пестуют на пастбище нежных ягнят, так родители-дельфины следят за своими детьми, чтобы ничто дурное не коснулось их».

Оппиан, как до него Плиний и Аристотель, с восхищением писал о скорости дельфинов.

«Дельфины — цари над всеми обитателями моря. Особенно славятся они своей отвагой, красотой и стремительностью плавания; как стрелы, выпущенные из лука, носятся они по морю, и их проницательный взгляд замечает каждую рыбу, укрывшуюся в расщелине или зарывшуюся в песок. Так же, как орел — царь птиц, лев — хищных зверей, змея — пресмыкающихся, так и дельфины царят над рыбами. И когда появляются дельфины, ни одна рыба не только не осмеливается приблизиться к ним и взглянуть им в лицо, но даже в отдалении дрожит, видя устрашающие прыжки и слыша фыркающее дыхание своих повелителей. Когда дельфины отправляются за добычей, они гонят перед собой всех рыб, включая мельчайших, сбивая их всех вместе; ужас нагоняют они даже на тех, кто притаился в самых укромных уголках моря. Все — и песчаные отмели, и гавани, и бухты заполняет рыба, стекающаяся со всех сторон; и дельфины пожирают ее, выбирая лучших из великого множества рыб, пока полностью не насытятся». В те времена жители прибрежных мест, как и сами дельфины, ели очень много рыбы. Поскольку человек и дельфин охотились за одной и той же добычей, они, естественно, узнали повадки друг друга, и рыбаки научились пользоваться помощью дельфинов. Разумеется, если удавалось загнать косяк рыбы между сетями и стаей дельфинов, то шансы на хороший улов значительно увеличивались; это устраивало и дельфинов. В одном местечке на южном побережье Франции, у Нима, где Рона впадает в море, это стало обычной практикой.

«В провинции Нарбонны, районе Нима, — пишет Плиний, — есть топь, называемая Латера, где рыбаки и дельфины вместе ловят рыбу. В определенное время, дождавшись отлива, когда нельзя ставить сети поперек потока, бесчисленные косяки кефали вылетают из узкого устья топи в море. Сети, действительно, не выдержали бы напора всей этой массы, даже если бы рыба не ждала благоприятного момента. По этой же причине рыба сразу устремляется к глубоким местам, где впадающие ручьи образуют воронки, торопясь уйти от единственного места, где можно поставить сети.

Когда рыбаки видели это — а на берегу всегда ко времени лова собиралась толпа ярых любителей такой охоты — и все начинали громко, насколько хватало сил, кричать: „Курносые!“, предвкушая великолепное зрелище, дельфины сразу же откликались на призыв, если в сторону моря дул северный бриз. Когда же дул южный ветер и звук доходил до моря медленнее, дельфины и тогда быстро устремлялись вперед, чтобы помочь людям.

Вскоре можно было увидеть их боевое построение. И вот они уже на месте битвы; дельфины загораживают проход со стороны моря и гонят перепуганную кефаль на мелководье. Там рыбаки опускают сети и подымают их из воды вилами. И если отдельным рыбинам удается перепрыгнуть через сети, их тут же настигают дельфины. На время охоты они удовлетворяются тем, что только убивают рыбу, откладывая трапезу, пока не будет одержана полная победа. Битва разгорается все сильнее. Разгоряченные дельфины, проявляя чудеса храбрости, не боятся даже попадать в сети. Однако, опасаясь, что это может вызвать бегство врага, они с поразительной ловкостью стараются лакировать между лодками, сетями и плавающими рыбаками так, чтобы ни одна рыба не спаслась. Попав в сеть, дельфин не пытается выбраться, прыгнув высоко в воздух, что обычно они очень любят делать, а всегда ждет, пока опустят сеть. Освободившись, дельфины продолжают битву. Когда лов заканчивается, они рвут на куски и глотают убитую ими ранее рыбу. Но, сознавая, что полученная таким образом доля улова слишком незначительная плата за их изнурительный труд, дельфины предвкушают завтрашний день, когда они в виде награды в дополнение к рыбе получают хлебный мякиш, намоченный в вине» (Очень маловероятно, чтобы дельфины ели хлебный мякиш. — Прим. ред.).

Оппиан тоже рассказывает о том, как у берегов острова Эвбея, неподалеку от Афин, греческие рыбаки пользовались помощью дельфинов. Здесь был в ходу иной способ. Не имея протоки, куда во время прилива могли бы зайти и рыба и дельфины, эвбейские рыбаки ловили рыбу ночью, зажигая факелы. Свет пламени привлекал рыбу и, зная это, сюда же приходили дельфины.

«Когда рыбаки спешат к вечерним трудам своим, неся рыбам огненное бедствие, пусть это даже мерцание фонарей, дельфины сопровождают их, приближая час гибели их общей добычи. Рыба в ужасе поворачивает, ища спасения в открытом море, однако тут на нее набрасываются дельфины, пугают ее, она не может прорваться на глубокое место. И дельфины гонят рыбу к берегу, где ее ждеть гибель; время от времени они прыгают на нее, и это похоже на то, как собаки на охоте, перекликаясь лаем, преследуют зверя. А когда рыба оказывается близко от берега, рыбаки легко бьют ее хорошо заостренными пиками.

И нет рыбе спасения, и она пляшет в море, притягиваемая огнем и гонимая дельфинами, владыками океана. А когда завершается счастливо лов, дельфины подходят ближе и просят в награду за свою преданность причитающуюся им долю добычи. И никогда не отказывают им рыбаки, а, наоборот, с радостью делятся с ними удачным уловом: ибо если человек в гордыне своей согрешит против них, никогда больше не будут дельфины помогать людям ловить рыбу».

Теперь понятно, почему древние греки так ценили дружелюбного, доброго и полезного им дельфина.

Однако совсем по-иному обращались с дельфинами фракийцы. Эти соседи греков имели обыкновение охотиться на дельфинов. Они употребляли мясо дельфинов в пищу, а жир для светильников. А чтобы легче было ловить их, фракийцы использовали во вред дельфинам сильно развитое у них чувство материнской любви. Оппиан описывает это с негодованием, которого такой варварский, жестокий способ ловли заслуживает.

Фракийцы выходили в открытое море в легких лодках, которыми было просто управлять. Обнаружив самку дельфина с детенышем, охотники быстро готовили гарпун на лине. А дельфины обычно даже не чувствовали опасности. «Не ожидая от людей никакого зла, они, радуясь, подплывали к ним, как к добрым товарищам, идя навстречу собственной гибели. Тогда рыбаки быстро бросали изогнутую пику, гарпун, самое смертоносное орудие охоты и бессердечно поражали одного из детенышей. А он, рванувшись назад от ужасной боли, тут же погружался в пучину; страшной и мучительной была его агония».

Доблестные охотники не тратили усилий на то, чтобы тащить или удерживать дельфиненка; они позволяли линю разматываться и двигались на веслах за ним, пока не истощались силы животного, бившегося на гарпуне. По описанию Оппиана, мать все это время ни на минуту не оставляет свое раненое дитя. Она кружит вокруг несчастного дельфиненка и, кажется, что это страдает от боли она сама. А если при ней второй детеныш, она отгоняет его подальше, в безопасное место.

Когда же измученного и обессиленного дельфиненка подтягивают, наконец, к лодке, мать тоже попадает в руки охотников. «Жестокие люди и, несомненно, очень грешные, — пишет Оппиан, — они не только не испытывают никогда жалости к ней и не смягчаются их железные сердца при виде материнского горя, но, поразив бронзовым гарпуном и мать, они обрекают ее той же участи, что и детеныша».

Так писал Оппиан о фракийцах примерно в 200 г. н. э. В другой части своей книги он говорит, что охота на дельфинов безнравственна: «И тот, кто придумал такую гибель для дельфинов, не только сам не может больше приблизиться к богам или коснуться их алтаря своими нечистыми руками, и жертвы его не будут желанны, но он оскверняет тех, кто делит с ним кров. Ибо так же, как человекоубийство, боги не приемлют убийство властителей пучин».

Уже во времена Оппиана христианское учение распространилось по Средиземноморью, и в раннехристианской церкви дельфин был символом быстроты, усердия и любви. Я полагаю, однако, что, скорее христианские проповедники, придя в Грецию, сами восприняли эту истину от древних, чем внушили веру в нее своим современникам.

* * *

В океанах земного шара обитает много различных видов дельфинов, но наиболее многочисленны и лучше других знакомы человеку только два из них. Древние греки и римляне, говоря о дельфинах, почти всегда имели в виду представителя одного из этих видов. Дельфин у Гиппо, очевидно, принадлежал к виду, который мы сейчас называем дельфины обыкновенные (Delphinus delphis), или же к виду более крупных животных, известному под названием бутылконосый дельфин, афалина (Tursiops truncatus).

Голова дельфина-афалины (Tursiops). (Фото Ф. Эсапяна)

Оба эти вида чаще живут в прибрежных водах, чем в открытом море, и поэтому человек хорошо знаком с ними.

Греки, однако, всех дельфинов называли просто δελφυς, а римляне — delphinus, так как они не знали, что существует много видов дельфинов, которые, как нам теперь известно, живут в разных частях Мирового океана. Обыкновенные дельфины и афалины в большом числе встречаются в Средиземном море, Атлантическом и Тихом океанах.

Стая дельфинов на мелководье. (Фото Ф. Эсапяна)

Вот что пишет об этом Оппиан: «Дельфины резвятся и вблизи берегов, у которых шумит прибой, и в открытом море, и не существует моря без дельфинов, так как Посейдон любит их чрезвычайно». У этих животных есть одна привычка, которая на протяжении многих веков завоевывает им расположение моряков. Дельфины догоняют идущий корабль и часами с удовольствием сопровождают его, весело скользя и играя в его носовой волне. Они живут и плавают семьями или стадами, и целыми группами одновременно выныривают, чтобы сделать вдох, причем движения их настолько согласованны, что кажется, будто между животными существует какая-то скрытая связь. Иногда дельфины собираются в такие большие стада, что море буквально пенится, когда они прыгают и кувыркаются в волнах.

Дельфин афалина, или бутылконосый дельфин Tursiops, может быть, немного лучше знаком человеку, чем его ближайший родственник, но меньших, чем он, размеров, Delphinus delphis, но утверждать это с уверенностью нельзя. Может показаться, что «бутылконосый» очень некрасивое и неподходящее имя для такого грациозного создания, но вряд ли оно хуже римского прозвища «курносый». Очевидно, название свое афалины получили от моряков, которым рострум дельфина напоминал форму бутылки с джином, бывшей в ходу в те времена.

В Америке этих животных обычно называют морскими свиньями (Porpoises), однако дошедшее до нас древнегреческое название «дельфины» более красиво и наиболее точно. «Дельфины» — это виды животных, известные древним грекам, а морские свиньи, собственно говоря, члены семейства дельфиньих, у которых нет рострума (их рот представляет собой просто отверстие в тупо срезанной голове). Зубы у них саблевидные, а не конические. Название porpoises происходит от французского pors poisson, т. е. рыба-свинья, и оно, как видите, еще менее благозвучно, чем бутылконос. Если не считать этих незначительных различий, дельфины и морские свиньи вообще очень близкие друг другу животные. Оба эти вида принадлежат к Odontoceti, или зубатым китам. Их пасти снабжены зубами, благодаря которым они могут ловить и поедать рыб, в отличие от усатых китов, у которых во рту вместо зубов имеется огромное сито, с помощью которого они отфильтровывают планктон из морской воды и питаются им. Зубатые киты, или одонтоцеты, как правило, меньше усатых. Единственный очень крупный представитель зубатых китов — это кашалот, который ныряет на большие глубины и пользуется своими громадными все перемалывающими челюстями, чтобы хватать и убивать гигантских кальмаров в самых темных океанских пучинах. Знаменитый Моби Дик был белым кашалотом, вероятно, альбиносом.

Дельфины обыкновенные во взрослом состоянии достигают обычно восьми с половиной футов в длину. Их легко узнать по забавной окраске, в особенности по меткам на морде. Как и у большинства дельфинов, у них темная спина и светлое брюхо, но в отличие от других видов линия раздела очень четкая и ясная, а глаза красиво обведены черными кольцами, выделяющимися на белой коже. Между лбом и носом у них тянется четкий черный желобок в виде буквы S, от одного глаза к другому. Некоторые дельфины, изображенные на древнегреческих монетах, несомненно, дельфины обыкновенные, так как у них ясно заметен этот желобок. И в открытом море этих дельфинов легко отличить: примерно на середине тела темная окраска спины резко уходит вниз, образуя некое подобие «седла».

Герман Меллвил в «Моби Дике» под именем «Ура-дельфин», вероятно, описывает дельфина обыкновенного. «Этим именем наградил его я сам. Я назвал его так потому, что они всегда плавают веселыми стаями, и взметаются в небо над поверхностью океана подобно тому, как взлетают шапки над толпой в день 4 июля. Моряки всегда с восторгом приветствуют их появление. Полные задора и веселья, они неизменно носятся на волнах под свежим бризом. Это парни, которые всегда держатся с наветренной стороны. Их считают счастливым предзнаменованием. Если вы сможете удержаться от троекратного „ура!“, наблюдая эти подвижные существа, — помоги вам бог! — ибо нет в вас искры божественного юмора».

Афалины (бутылконосые дельфины) крупнее дельфинов обыкновенных — взрослое животное может достигать в длину 11–12 футов, и в их окраске нет столь четких и определенных отметин. Спина и хвост у них черные или, точнее, пурпурно-серые. На нижней части тела окраска плавно переходит в белую. Нет и следов «седла» и на их боках, а глаза расположены на темной части морды, причем они никак не обведены. Зато у них есть одна особенность, которой нет у дельфинов обыкновенных: линия их рта, когда он закрыт, образует легкий изгиб кверху, что придает животному очень милое выражение, чрезвычайно напоминающее улыбку, и иногда в воде у афалины бывает очень удовлетворенно-довольный вид, гораздо более выразительный, чем любое выражение, виденное нами на морде кошки или собаки.

Человеку дельфин представляется кротким созданием. Однако во рту (идет ли речь о дельфине обыкновенном или об улыбающейся афалине) у него имеется несколько дюжин острых мелких зубов конической формы, слегка наклоненных назад: превосходное приспособление для того, чтобы ловить рыбу и удерживать ее, если она ускользает. Дельфин хватает свою добычу целиком и глотает ее головой вперед. Язык дельфина, по словам Плиния, мягкий и подвижный, подобно нашему, и, несомненно, он пользуется им, чтобы повернуть рыбу, если она оказалась пойманной с хвоста. Желудок одного дельфина обыкновенного, пойманного в Средиземном море несколько лет назад, содержал непереваренные отолиты более семи с половиной тысяч мелких рыб.

Когда дельфины стареют, зубы у них начинают выпадать. Были пойманы дельфины, у которых не хватало зубов. Помимо этого дельфины страдают и от артритов позвоночника.

Глаза дельфина такие же выразительные, как у лошади. Он может вращать глазами, прикрывать их веками; у него совершенно отсутствует мертвый застывший взгляд, который так характерен для глаз рыбы. Глаза дельфинов — типичные глаза млекопитающих. Пойманный или выброшенный на берег дельфин следит за движениями человека глазами разумного существа, принадлежащего таинственному миру. Для защиты от раздражения морской соленой водой глаз дельфина покрыт вязкой бесцветной пленкой.

Уши дельфина — крошечные дырочки, расположенные по обеим сторонам головы. Если у предков дельфина когда-либо и было то, что мы называем ухом — наружная раковина для приема звуковых волн из воздуха, — она очень давно исчезла; когда в процессе эволюции тело животного принимало обтекаемую форму, отверстие закрылось под давлением воды. И все же дельфины слышат очень хорошо — я к этому вернусь несколько позднее — только звуковые волны достигают внутреннего уха через воду, мышцы, кости. Крошечная же дырочка скорее лишь напоминает о том, что когда-то предки дельфинов слышали звуки, передаваемые по воздуху.

Окраска дельфинов, темная вверху и светлая внизу, делает их менее заметными для врагов. Если смотреть на них сверху, они сливаются с темнотой глубин, а если снизу, против света, их светлое брюхо кажется туманным пятном. Поэтому врагам дельфинов (китам-убийцам и акулам) труднее увидеть их, а значит, труднее и нападать, и преследовать.

Хвостовой плавник дельфинов расположен горизонтально, а не вертикально, как у рыб. Говорят, что у сирен хвосты тоже расположены горизонтально. Однако при этом у них есть чешуя, а у дельфинов ее нет. Кожа дельфинов гладкая, у них нет меха, как у тюленей или морских львов. Хвостовой плавник дельфина, закругленный на краях, не имеет колючих заостренных окончаний, как у рыбьего хвоста. Плавники дельфина, и хвостовой, и спинной, имеют очень красивые четкие очертания. Люди, которые трогали спинной плавник дельфина, говорят, что на ощупь он похож на гладкую вулканизированную резину; дети, катавшиеся на спине у дельфинов, держались за спинной плавник, как за луку седла.

Рострум дельфина — вовсе не нос, и будет большой ошибкой полагать, что он может дышать через рот. Рот дельфина приспособлен только для захватывания рыбы, а дышит животное через единственную ноздрю — небольшое отверстие на голове, имеющее форму полумесяца, аналогичное дыхалу китов. Оно снабжено очень искусно созданной захлопывающейся «дверцей», которая позволяет дельфину за очень короткий промежуток времени опустошать свои легкие и вновь наполнять их. Воздух из дыхала проходит в легкие, не попадая в рот животного.

Так как дельфины дышат легкими, а не жабрами, как рыбы, которые извлекают кислород из воды, они все время должны выныривать на поверхность, чтобы сделать вдох. Тогда почему же они не проводят большую часть своего времени на поверхности моря? Объясняется это двумя причинами. Первая очевидна — они должны охотиться за рыбой. Вторая заключается в том, что во всех случаях, гонятся ли они за пропитанием или движутся с любой другой целью, плывя под водой, дельфины затрачивают гораздо меньше усилий. Полностью погруженные в воду, дельфины используют все преимущества великолепной обтекаемой формы своего тела и движителя — хвостового плавника. На поверхности же океана, за исключением тех случаев, когда животные движутся сочень малыми скоростями, они испытывают весьма значительное сопротивление.

Один ученый, интересовавшийся китами, рассчитал, что для того чтобы плыть со скоростью 15 узлов на поверхности моря, китам необходима энергия в 10 раз большая, чем для плавания под водой.

Дельфины, правда, гораздо меньше китов, однако они испытывают те же трудности при плавании на поверхности и обладают теми же преимуществами при плавании на глубине; большую часть времени они невидимы, как и рыбы, но находятся достаточно близко от поверхности и легко могут выныривать, чтобы «глотнуть» воздуха; именно это и видят обычно с проходящих мимо кораблей. Если вы находитесь достаточно близко, вы можете услышать шум, который они производят: каждый раз появление дельфина на поверхности сопровождается пыхтением и фырканьем; он выдыхает воздух из легких и вновь наполняет их, а затем раздается звук захлопывающегося клапана, нечто вроде — «пфф-хоо-п».

При необходимости дельфины могут оставаться под водой до шести минут; были проведены эксперименты с целью исследования этой их способности. Очевидно, их дыхательный аппарат значительно отличается от дыхательного аппарата других млекопитающих, например, нашего; опыты показали, что дельфины обладают рядом преимуществ по сравнению с нами. Во-первых, выныривая на поверхность для вдоха, они набирают в легкие гораздо больше воздуха, чем это можем сделать мы; во-вторых, они извлекают гораздо больше кислорода, содержащегося в этой порции воздуха, так как способны накапливать больше кислорода в мышечных тканях, чем мы.

Во время обычного цикла вдох-выдох в наших легких происходит обмен 1/4 литра воздуха, и мы используем только малую долю кислорода, содержащегося в свежем воздухе. В опытах, о которых я уже упоминал, дельфина помещали в бассейн и над дыхалом укрепляли систему резиновых трубок, соединенных с респирометром. Было определено, что при каждом вдохе-выдохе обмен воздуха в легких дельфина составлял 3/4 литра и степень поглощения кислорода из воздуха вдвое больше нашей. Другими словами, каждый вдох дельфина полезнее нашего в шесть раз.

С другой стороны, нормальное дыхание дельфина — это предел его возможностей, в то время как у человека это не так. Нормальное дыхание дельфина эквивалентно нашему дыханию во время бега, и только в случае крайней необходимости его дыхание может стать немного интенсивней. Мы же, если это требуется, можем усилить наше дыхание гораздо больше.

Однако, несмотря на все эти особенности, известно, что некоторые китообразные могут оставаться под водой вдвое дольше, чем, казалось бы, им может позволить имеющийся запас кислорода, и никто сейчас не может ответить на вопрос, как им это удается. Несомненно, в один прекрасный день этот секрет будет разгадан, и полученные сведения можно будет использовать для нужд человечества.

Вернемся к хвостовому плавнику дельфина: тот факт, что он расположен горизонтально, а не вертикально, как у рыб, отнюдь не случаен; это сыграло, в частности, значительную роль в том, что эти морские животные, дышащие воздухом, достигли такого высокого уровня развития. Рыбы, как и ящерицы, змеи или другие пресмыкающиеся во время плавания изгибают свое тело из стороны в сторону. Быстрее всего они могут менять направление движения в горизонтальной плоскости; таким способом они охотятся за мелкой добычей и так же обеспечивают собственную безопасность. Это легко увидеть, наблюдая, как рыба удирает вправо или влево от внезапной опасности. Позвоночник дельфина, напротив, изгибается вертикально, подобно позвоночнику скачущей галопом лошади или мчащейся собаки, и дельфин плывет, совершая удары хвостом вверх и вниз. Следовательно, он обладает прекрасной способностью молниеносно выныривать на поверхность или так же быстро погружаться, сохраняя при этом возможность мчаться с большой скоростью и в горизонтальной плоскости. Эта способность китообразных, развившаяся за многие миллионы лет эволюции, позволяет дельфинам, когда они гоняются за добычей или участвуют в подводной битве, каждые несколько минут подниматься на поверхность для вдоха. Если бы дельфины не могли легко и очень быстро всплывать, они давно перестали бы существовать.

Итак, дельфины — млекопитающие. На первый взгляд кажется, что это противоречит их великолепной приспособленности к жизни в море. Но при более глубоком подходе оказывается, что именно их принадлежность к этому классу помогла дельфинам добиться превосходства над другими обитателями океана, превосходства, которое отмечали еще древние греки. Действительно, из всех животных наиболее приспособленные — это млекопитающие, в каком бы аспекте их не рассматривать. Существует по меньшей мере полдюжины причин, объясняющих то, что китообразные достигли такого успеха в приспособлении к жизни в воде. Колебание позвоночника в вертикальной плоскости — только одна из этих причин; правда, ее можно считать некоей компенсацией за явные неудобства, которые дышащие воздухом животные претерпевают в воде. Некоторые другие свойства дельфина как млекопитающего обусловливают более значительные преимущества, и одно из них, хоть и кажущееся странным на первый взгляд, это то, что дельфин — животное теплокровное.

Люди, которые находили выброшенного на берег дельфина, часто бывали удивлены, когда, прикрыв рукой дыхало, обнаруживали, что дыхание животного теплое и влажное; несмотря на то, что кожа дельфина на ощупь прохладная, внутри его тело теплое, как и наше.

Однако всегда ли правильно понимают смысл термина — теплокровное животное? Дело в том, что тело млекопитающего не просто теплое, в нем есть «термостат», который поддерживает постоянную температуру тела. Когда мы говорим о рыбах и рептилиях как о холоднокровных, мы понимаем под этим, что температура их тела не поддерживается на одном уровне, а поднимается и падает в зависимости от температуры окружающей их среды. Тропические и арктические рыбы бывают горячими или холодными в зависимости от температуры воды, в которой они живут; ящерицы в тени холодные, а на солнце горячие.

Для млекопитающих, естественно, очень важно предотвратить чрезмерную потерю тепловой энергии, полученной из пищи, а наземным млекопитающим, кроме того, необходимо еще приспосабливаться к переменам температуры в разные времена года и в разное время суток. Поэтому большинство из них имеет волосяной покров. У некоторых зимой мех становится гуще, а многие, чтобы улучшить теплоизоляцию, умеют еще взъерошивать свои шубы, как будто их раздула метель. Человек, который избавился от волос на большей части своего тела, вынужден укутываться в теплую одежду и укрываться от непогоды в теплом жилище.

Однако животному, живущему всегда в воде, волосы как средство теплоизоляции не нужны, и китообразные давным-давно потеряли свои волосы. Единственное свидетельство того, что они были у дельфинов — несколько коротеньких щетинок на морде новорожденного, которые примерно недели через две после рождения выпадают.

Вместо исчезнувшего волосяного покрова у китообразных имеется теплоизолирующий слой жира, или ворвани, и эта особенность, присущая только млекопитающим, дает возможность дельфинам успешно конкурировать с более «естественными» обитателями моря. Спой жира благоприятствовал тому, что обтекаемость формы тел китообразных достигла совершенства. Благодаря жиру кожа дельфина при плавании с большой скоростью может собираться в складки; предполагают, что эти складки способствуют так называемому «ламинарному обтеканию», во время которого возникает наименьшее трение между водой и движущимся в ней телом.

Другое любопытное напоминание о родстве дельфина с наземными млекопитающими обнаруживается в их грудных плавниках. Когда предки дельфинов возвращались с суши в море, их задние конечности полностью исчезли, а передние — превратились в органы управления, которыми дельфины пользуются как рулями или стабилизаторами (но не как движительными органами). Плечевая кость в этих плавниках так укоротилась, что едва видна, но кости кисти остались; скелет грудных плавников дельфина состоит в настоящее время из пяти многосуставных «пальцев», на которые «надета» рукавица из мышц. То же относится и к китам.

Охотятся на китов и убивают их, конечно, в погоне за огромным количеством ворвани. Жир, экстрагированный из нее, используется при изготовлении маргарина и мыла. Дельфины, к счастью, настолько меньше китов, что нет смысла их ловить. Толщина слоя жира их тела примерно всего лишь дюйм.

Возникает вопрос, потому ли дельфины живут главным образом в теплых морях, что слой их жира тонок, или, наоборот, — толщина жировой прокладки обусловлена теплой средой обитания? Ответ — ни то, ни другое. Скорее, это связано с размерами животного. Наиболее крупные киты могут заплывать в очень холодные воды благодаря тому, что они обладают достаточно большой массой относительно площади поверхности их кожи и могут лучше сохранять тепло. У дельфинов же на каждый фунт веса приходится гораздо большая площадь кожного покрова, а, следовательно, теплоотдача у них больше, чем у китов. Это же можно пояснить другим примером: большой окорок сохранится горячим на столе гораздо дольше, чем если его разрезать на несколько кусков. Несомненно, дельфины посещают полярные воды, а киты иногда заходят в тропики, но в общем крупные животные обычно обитают вблизи льдов, а мелкие — в более теплых водах.

Дельфины всю свою жизнь проводят в море, и детеныши у них рождаются и вырастают в море. Самка китообразных, как и кошка или другое млекопитающее, кормит своего малыша молоком и заботится о нем, и одна из самых интересных ее особенностей заключается в том, что она это делает под водой.

Необходимо помнить, что до того как китообразные вернулись в море, их предки многие миллионы лет существовали на суше, а предки этих предков когда-то вышли из моря. Подобно амфибиям и рептилиям им при выращивании потомства пришлось приспосабливаться к новым условиям. Амфибии решили эту проблему, возвращаясь в воду в брачный период, как это делают лягушки, откладывая яйца, из которых вылупляются головастики. Рептилии (ящерицы, змеи), а также птицы стали откладывать яйца с твердой скорлупой, содержащие, как я уже упоминал, их «личный бассейн» (белок) и достаточное количество пищи (желток) для развития зародыша до того, как он вылупится. Млекопитающие разрешили задачу продолжения рода, сохраняя зародыш в теле матери до тех пор, пока не наступит время ему родиться; однако детеныш после рождения еще не может существовать самостоятельно, и мать кормит его молоком, оберегает и учит его в течение первых месяцев жизни. Это делает детенышей млекопитающих полностью зависимыми от их матерей, но зато, в конечном счете, вырастает более сильное и приспособленное животное. Оставаясь с детенышем эти первые месяцы его жизни, мать обучает его многому, знакомит с окружающей средой, потенциальными врагами и т. д.

Детеныш высших животных учится познавать и сохраняет эту привычку в течение всей жизни, чем, наряду с физической приспособляемостью, объясняется то, что млекопитающие настолько превзошли в развитии рептилий или амфибий.

Однако степень зависимости детенышей разных млекопитающих в первые месяцы жизни от своих матерей различна; как правило, наиболее зависимы и беспомощны детеныши самых высокоорганизованных видов. Иначе говоря, чем дольше детеныш остается с матерью, тем большему он научится и тем больше будет способен воспринять. Это в равной мере относится к детенышам человека, обезьяны, собаки и кошки; котята, например, рождаются слепыми; не очень хорошо сначала видят и дети человека и никто из них сразу после рождения не умеет ходить. Наоборот, детеныши копытных животных, например, оленей, лошадей, рогатого скота, матери которых должны сразу после рождения младенцев продолжать пастись, рождаются зрячими и способными идти, даже бежать рядом с матерями. Есть ряд данных, свидетельствующих о том, что предки китообразных были именно такого рода животными, так как исследования показали, что химический состав крови китообразных близок составу крови жвачных животных, и строение желудков у них сходное.

Поэтому теперь, многие миллионы лет спустя после этой двойной смены жизненной сферы — из моря на сушу и обратно в море, — дельфины, как и телята, олени или ягнята, рождаются зависимыми от матери, но в то же время способными с самых первых минут свободно передвигаться самостоятельно.

Новорожденный дельфиненок очень похож на своих родителей и длина его достигает одной трети их длины. Он может всплывать на поверхность для вдоха в первые же секунды после рождения, и с этого момента может плыть рядом с матерью и не отставать от нее, если она чувствует опасность.

Дельфин, которому от роду всего неделя, может плыть со скоростью около одной мили в час. Кроме того, он отлично видит и слышит с момента своего появления на свет.

Совершенно очевидно, что дельфиненок рождается более «законченным», чем котенок или щенок, а для этого мать должна носить его в своем чреве более долгий срок. В этом она тоже похожа на наземных жвачных животных. Кроме того, она может вынашивать только по одному детенышу. Кошка, которая может спрятать всех своих котят в одном каком-нибудь укромном месте, производит их на свет слепыми и беспомощными, но вынашивает их всего два месяца. Дельфин должен родить свое дитя подготовленным к жизни в океане и для этого ему нужно двенадцать месяцев, т. е. в шесть раз больше, чем кошке. Точно так же самка дельфина не может ни выносить, ни вырастить сразу несколько детенышей.

Природа специально позаботилась о том, чтобы новорожденный дельфиненок рос очень быстро. Материнское молоко очень полезно, оно очень жирное, на вкус чуть сладковатое и пахнет рыбой. Это гораздо более концентрированная пища, чем человеческое молоко, в нем содержится в шесть раз больше протеина, необходимого для роста, и гораздо больше жира. Ребенок, вскормленный материнским молоком, удваивает свой вес за первые полгода жизни, в то время как дельфиненок увеличивает его за это время в восемь раз, т. е. в четыре раза быстрее.

Природой предусмотрено также, чтобы дельфиненок мог без труда получать молоко под водой. Как знает любая мать, ребенок не может сосать и глотать, не дыша при этом. Для того чтобы дельфиненок не страдал от этого, существуют приспособления, с помощью которых он может глотнуть сразу много молока. Из молочных желез молоко стекает в маленькие резервуары, и как только язык дельфиненка коснется одного из сосков, окружающие этот сосок мышцы сжимаются и вбрызгивают дельфиненку в рот струей все содержимое соответствующего резервуара. Дельфиненок, сделав глоток, может подняться на поверхность для вдоха, если ему это нужно, а затем вернуться за очередной порцией молока к другому соску. Иногда мать поворачивается на бок, чтобы помочь новорожденному сосать, но через неделю-другую она уже заставляет самого малыша поворачиваться. Если дельфиненок погибает, самке мешает молоко, и в этом случае она может сама разбрызгивать его. Может быть, этим объясняется то, что у китообразных нет, как у других млекопитающих, мягких упругих губ, которыми удобно сосать.

Естественно, что эти сведения нельзя было получить, наблюдая дельфинов в океане. Нашими современными знаниями о дельфинах мы обязаны тому, что в течение последних двадцати двух лет афалины живут и размножаются в неволе, в океанариуме Марин Стьюдиос во Флориде. Многие тысячи людей наблюдали их там с трибун и через смотровые окна в стенах бассейна. В течение ряда лет штат научных работников и специальные дельфинеры следили за животными и фотографировали все, что они делали. Так ученые узнавали многое из жизни дельфинов, о чем Аристотель и Плиний могли только строить предположения: об ухаживании, спаривании и даже о чуде рождения дельфиненка.

Как известно каждому, весна бывает и в океане, и именно тогда у дельфинов начинается пора ухаживания. Самец, я буду называть его Симо, время от времени пытается привлечь внимание одной из самок, позируя перед ней. Он подплывает к ней, изгибает тело в виде буквы S, подымая голову вверх. Так он замирает на несколько секунд, а потом снова плывет обычным образом.

Затем Симо проплывает под самкой — назову ее Спрей — и внезапно останавливается так, чтобы его голова оказалась как раз под ее хвостом; она в ответ мягко и любовно похлопывает его хвостовым плавником по голове движением, совершенно непохожим на то, которое она совершает при плавании. Или же Симо проплывает над спиной Спрей, слегка касаясь ее при этом грудными плавниками; иногда он переворачивается на спину и тоже проделывает снизу, поглаживая ее своими грудными плавниками. Подчас так продолжается полчаса и больше, и это самые большие нежности в репертуаре дельфиньего ухаживания; обычно их можно наблюдать, когда животные спокойны.

Гораздо более энергичные действия совершают дельфины в возбужденном состоянии. Иногда это выражается в серии повторяющихся наскоков самца, который, кажется, намеревается столкнуться головой с Спрей, но в последний момент поворачивает в сторону, однако так, чтобы успеть энергично потереться о нее. Обычно это длится только несколько минут, и животные при этом достаточно громко «трубят». Иногда во время таких игр Спрей начинает кокетничать и удирает от Симо, даже выпрыгивает из воды, как будто желая убежать от него. Тогда он мчится к месту, где по его расчету она должна снова войти в воду, чтобы не упустить возможности еще разок энергично потереться о ее бок. В итоге можно наблюдать (см. фотографию, сделанную мистером Эсапяном, нечто вроде дельфиньего балета, зрелище в высшей степени поэтичное. Когда их энергия иссякает, Симой Спрей снова спокойно плавают рядом.

Бывали случаи, когда Симо или Спрей легонько тыкали мордой или же нежно покусывали друг друга, захватывая челюстями грудной плавник другого и пропуская его между зубов, но проделывали это так мягко, что на плавнике не оставалось никаких следов. Если при этом какой-либо другой самец появлялся поблизости, да еще к тому же проявлял нежелательный интерес к Спрей, Симо высказывал свое неудовольствие, громко щелкая челюстями. В Марин Стьюдиос этот звук слышали даже по другую сторону смотровых окон бассейна, снаружи.

Как писал Аристотель две тысячи триста лет назад, одно и то же можно наблюдать у дельфинов и у всех китообразных: они плывут бок о бок, самец и самка, и еще один самец, и так это длится определенный промежуток времени, не очень короткий и не очень длинный.

Самка Tursiops вынашивает своего детеныша, как я уже говорил, двенадцать месяцев, и к концу этого срока она начинает вести себя несколько обособленно. Она держится немного в стороне от других дельфинов и проводит гораздо больше времени одна или в компании какой-либо самки, которую избирает себе в подруги. Однажды в Марин Стьюднос наблюдали, как две беременные самки большую часть времени проводили вместе, в другом случае молодая самочка, которая всегда предпочитала общество своей собственной матери любому другому, и, будучи беременной, остановила свой выбор на ней.

Когда приближается время родов, будущая мать начинает проделывать предродовые упражнения. Она подгибает свой хвост, иногда опуская при этом и голову так, что все мышцы сокращаются и тело образует дугу. В этом положении она остается несколько секунд. Затем она выгибается в обратном направлении, стараясь повыше поднять голову и хвост. Одна из самок в Марин Стьюдиос, за неделю до родов непрерывно занималась такими упражнениями в течение часа или даже больше.

Беременные самки дельфинов в Марин Стьюдиос с большим удовольствием также пользовались жесткими щетками, которые устанавливали так, чтобы животные могли чесаться о них. Наблюдали как самки, двигаясь вперед и назад, вводили щетинки в отверстие, через которое должен родиться дельфиненок, чтобы унять мучавший их зуд.

В последнюю стадию беременности дельфины имеют обыкновение «зевать», вытягивая морду, раскрывая рот и высовывая язык, а иногда всплывают на поверхность воды подышать воздухом две или три минуты подряд.

Когда наступает знаменательный день, будущая мать обычно находится в обществе своей избранной компаньонки. Роды всегда вызывают мысли о возникновении новой жизни. Когда в Марин Стьюдиос рождается дельфиненок, восхищает не только само появление нового существа, но и необычность обстановки. Все это происходит в волшебном синеватом свете, который царит на глубине, и сами дельфины кажутся нематериальными голубовато-серыми тенями, скользящими в воде и как будто вуалью затеняющими светлую рябь солнечных бликов на дне бассейна.

Рождение дельфиненка. (Фото Ф. Эсапяна)

И вот начались роды. Они происходят не так, как обычно у млекопитающих на земле: дельфиненок появляется хвостом вперед.

Когда в Марин Стьюдиос это видели впервые, то решили, что таким образом природа предохраняет малыша от возможности захлебнуться, если он попытается сделать вдох под водой — ведь нормальные роды продолжаются у дельфина примерно около двух часов или даже больше, и очень редки случаи, когда они заканчиваются меньше, чем в полчаса. Однако это еще нельзя считать точно установленной причиной (Среди многих случаев родов, наблюдавшихся в Марин Стьюдиос, только один происходил головой вперед, но и в этом случае детеныш не утонул. Правда, это были очень быстрые роды, и неизвестно, что произошло бы, если бы новорожденный не появился на свет целиком через несколько минут после того, как его голова оказалась в воде. — Прим. ред.).

Итак, появляется хвост, сложенный и мягкий, и некоторое время больше ничего не видно. Потом мать делает усилие, чтобы вытолкнуть детеныша, появляется его туловище, и, наконец, он весь на свободе.

В мгновение, следующее за родами, мать резко и быстро переворачивается, рвет, таким образом, пуповину и одновременно оказывается в положении, из которого может помочь новорожденному подняться на поверхность и сделать первый вдох. Обычно малыш, глаза которого сразу широко открыты, колотя хвостом с удвоенной быстротой, сам винтом устремляется наверх и достигает поверхности примерно через десять секунд. В случае же каких-либо затруднений мать носом подталкивает его.

Я все это описал так, как будто будущая мать в этом время в бассейне совсем одна, вдали от остальных.

Следует упомянуть, что к финальному моменту родов все дельфины в бассейне, чувствуя наступление кульминации, собираются вместе и располагаются по сторонам и ниже роженицы. Возбуждение охватывает всех, самцы тоже не составляют исключения. При этом молодая мать обнаруживает, что она может рассчитывать на поддержку и помощь других самок. Когда она подымается следом за новорожденным на поверхность, ее наперстница плывет рядом с ней, и другие самки, и молодые и старые, независимо от того, есть ли у них самих опыт материнства, готовы помочь ей оберегать детеныша. Они будут, например, удерживать на почтительном расстоянии акул (в бассейне иногда могут жить и акулы) или назойливых дельфинов-самцов. После того как мать переворачивается, и таким образом обрывает пуповину, в воде несколько секунд висит маленькое облачко крови, и это, естественно, привлекает акул. Самки-ассистентки окружают мать и отгоняют акул. Самцы-дельфины, покой которых нарушило происходящее событие, обычно также проявляют нежелательное любопытство к детенышу. Они даже могут попытаться слегка укусить его, хотя никогда не делают этого злобно. Самки отгоняют и продолжают держать их на почтительном расстоянии в течение нескольких недель.

Все это, однако, не может сравниться с нежной заботой, которую проявляет к дельфиненку сама мать.

Прежде всего, она должна проследить, чтобы детеныш поднялся наверх и сделал первый вдох. Если, сразу после того как оторвалась пуповина, он не плывет к поверхности, мать начинает слегка подталкивать его носом. В Марин Стьюдиос был случай, когда дельфиненок родился мертвым, и мать делала все, что было в ее силах, стараясь вытолкнуть его на поверхность, даже пыталась поднять его тело со дна бассейна, захватив зубами спинной плавник. В другом случае детеныш умер ночью, а утром увидели, что мать поддерживает его тело на поверхности. Как долго она это делала, никому неизвестно, но, это, несомненно, и есть выражение Терпения и Любви.

Новорожденный Tursiops обычно бывает длиной около трех футов и весит около двадцати пяти фунтов. У него, как и у человеческих детей, слишком большая по его туловищу голова, а на морде торчат щетинки, о которых я уже говорил. На боках у него первое время имеются вертикальные складки непигментированной кожи — результат скорченного положения во чреве матери. Плавники детеныша вначале мягкие и гибкие, и спинной плавник все время падает на тот бок, к которому он был прижат у зародыша. Однако уже через несколько дней после рождения плавник выпрямляется и становится твердым. Зубы дельфиненка прорезаются через несколько недель.

В первые же сутки после рождения малыш начинает тыкаться носом в брюхо матери, отыскивая ее соски. Их два, и они спрятаны в желобках в задней части туловища. Когда малыш их находит, он получает первый глоток, при этом в воде остается, вероятно, небольшое облачко молока, не попавшего в рот малыша, когда он всплывал на поверхность.

Кормление дельфиненка. (Фото Ф. Эсапяна)

С интервалами примерно в двадцать минут дельфиненок возвращается за очередной порцией.

Итак, для юного дельфиненка началась жизнь, но он непрерывно остается под недремлющим оком своей матери. Хотя по сравнению с другими новорожденными млекопитающими детеныш дельфина очень хорошо развит, он все же только младенец, учащийся ходить. Движется он еще некоторое время очень неуверенно, и чтобы плыть рядом с матерью, он должен бить хвостом гораздо чаще, чем это делает она. Это напоминает ребенка, когда он вприпрыжку бежит за родителями. Неопытность дельфиненка проявляется в том, как он подымается на поверхность, чтобы подышать. В первые два месяца он резко высовывается из воды вертикально вверх и с громким плеском шлепается обратно. Только со временем он научается плавным движениям, характерным для взрослых дельфинов.

Первый месяц мать не допускает, чтобы детеныш удалялся от нее больше, чем на десять футов. Если, он это делает, она носом подталкивает его, возвращая обратно. Обычно малыш плавает возле ее спинного плавника точно так же, как жеребенок на выгоне трусит рядом с матерью. Вероятно, это самая безопасная позиция, которую он выбирает инстинктивно. Сотрудники Марин Стьюдиос замечали, что часто в это время другая самка плывет рядом с матерью малыша, так что дельфиненок оказывается между двумя спинными плавниками и движется, охраняемый с двух сторон.

Такое их поведение наводит на интересную мысль — быть может этим объясняется готовность дельфина охотно подпустить к себе человеческое дитя, когда оно занимает, как считает дельфин, естественное для малыша положение. Самка дельфина привыкла, что ее собственный детеныш держится всегда у спинного плавника. Поэтому когда завязывается дружба между дельфинами и детьми, прежде всего дети начинают кататься как бы на буксире у дельфина, держась за его спинной плавник.

Значит ли это, что все дельфины древнегреческих и римских историй были самками? Мы никогда этого не узнаем; однако описание Плинием того, что происходило у Гиппо, содержит одно замечание, которое может относиться к интересующему нас вопросу. Рядом с первым дельфином, пишет Плиний, плыл обычно второй дельфин, но только в качестве наблюдателя и эскорта: он не проделывал никаких шаловливых трюков и не позволял никаких фамильярностей, он просто сопровождал другого дельфина повсюду совершенно так же, как некоторые мальчики следуют за своими товарищами.

В чем заключалась разница между этими двумя животными? Был ли общительный дельфин самкой? Или же это был просто молодой дельфин, за поведением и играми которого непрерывно следила мать? Ответа нам теперь не найти, но тем, кто собирается наблюдать дельфинов, полезно запомнить: у Tursiops иногда можно отличить взрослых самцов от самок по форме спинного плавника — у самцов он более загнутый, крючковатый. А у любой самки, которая настолько проникается доверием к человеку, что начинает переворачиваться на спину, чтобы ей почесали живот, можно заметить соски или желобки, в которых они скрыты.

Быть может, кто-либо из прочитавших эту книгу впоследствии неожиданно встретится в море с дельфином, проявляющим дружеские чувства и обнаружит еще какие-нибудь отличительные особенности этого милого животного. И к тому времени, когда мы сами станем для будущих поколений столь же далекими, как нынче для нас древние греки и римляне, люди узнают, катают ли детей на спинах только самки или дельфины обоих полов.

Через неделю или две после рождения дельфиненок уже рискует отплыть немного от безопасного места у материнского плавника. Теперь он начинает крутиться около головы матери, трется своим телом о ее морду. Это похоже на то, что любят проделывать и многие взрослые дельфины; может быть то, что они с такой охотой играют перед носом корабля, в какой-то мере возвращает их к самым первым удовольствиям детства.

Следует сказать, что дельфинам, как и всем другим животным, необходим сон. В неволе они спят лежа с закрытыми глазами, держась на глубине одного-двух футов, слегка покачивая хвостом. Пара ударов хвостом каждые полминуты — и они наверху, чтобы сделать вдох; глаза их обычно открываются в эти промежутки один или два раза. Такой сон может показаться очень беспокойным, но это напоминает нашу собственную способность сбивать или выдергивать из-под себя простыни, не просыпаясь. Спящий малыш устраивается под материнским хвостовым плавником, и они подымаются подышать вместе. В Марин Стьюдиос дельфины не спят подолгу, не целую ночь, а дремлют урывками.

Обычно все члены семьи спят друг подле друга, а семья у диких дельфинов в океане, вероятно, состоит из одного самца, трех или четырех самок и детенышей, которые еще держатся около своих матерей. В Марин Стьюдиос заметили, что такой порядок обеспечивает счастливый покой среди дельфинов. Если же в бассейне окажется не один, а несколько взрослых самцов, могут возникнуть неприятности.

С другой стороны, если в доме нет мужчины, женщины могут затеять ссору! Во время потасовки дельфины редко кусают друг друга. Их драки заключаются главным образом в том, что они наносят друг другу удары мордой или хвостом, хотя таким способом они вполне могут убить молодого дельфина.

Дельфинья семья — это одно, а дельфинья стая — совсем другое. Я еще не касался их жизни в стае, которая в некоторых отношениях для них даже важнее, чем жизнь в семье. Дельфины — стадные животные, живущие большими обществами, и в минуту опасности стая действует как единое целое, а самый крупный самец как бы выполняет роль вожака.

Когда в Марин Стьюдиос случается что-нибудь, что вызывает беспокойство дельфинов, например появление в бассейне новой акулы или какого-нибудь незнакомого предмета, дельфины собираются все вместе и плавают, сохраняя строгий порядок — малыши и их матери в середине. В такие моменты все мелкие разногласия между ними отступают на задний план. Вожак явно забывает, как еще несколько минут назад ему надоедала и раздражала нахальная молодежь, самки забывают о недавней ревности друг к другу; стая становится единой и подчиняется воле и приказам вожака.

В бассейне дельфины некоторое время продолжают плавать по кругу, оставаясь настороже, вытягивая шеи по направлению к тому, что их испугало. В открытом море стая либо атакует врага, либо удирает — в зависимости от того, что решает ее предводитель.

Когда дельфиненку исполняется около трех месяцев, мать начинает ослаблять опеку над детенышем и менее строго охранять его. Однако пока он питается ее молоком, мать не полностью перестает охранять и заботиться о нем. Как важна такая забота, стало очевидным, когда в 1954 г. в Марин Стьюдиос одна из самок, Спрей, стала почему-то пренебрегать своим детенышем. Обычно мать не разрешает новорожденному отплывать от нее более, чем на несколько футов, и когда приходит час ее собственного кормления, она быстро подплывает к площадке, с которой кормят дельфинов, хватает свою рыбу и спешит обратно к детенышу. Спрей, однако, часто позволяла малышу «забредать» далеко, и в часы кормежки она покидала его, чтобы принимая участие в общей толкотне, получить свою долю рыбы.

Малыш умер через 15 дней. При вскрытии обнаружили, что у него был совершенно пустой желудок и, кроме того, сломана челюсть; вероятно, он наткнулся на что-то, когда Спрей не следила за ним.

Дельфиненок обычно сосет мать примерно полтора года, однако уже в возрасте около шести месяцев он начинает изредка получать твердую пищу. Когда дельфиненок впервые получает рыбу из корзинки вместе с другими дельфинами, он сначала только играет с ней и чаще всего упускает ее к радости какого-либо из взрослых животных. Когда же он впервые проглатывает рыбу, то переварить ее не может. Однажды наблюдали, как в таком случае мать нежно массировала носом живот дельфиненка.

Можно предположить, что такая трогательная забота объясняется у дельфинов, как и у других животных, инстинктом продолжения рода. Однако есть примеры привязанности дельфинов друг к другу, которые объяснить таким образом невозможно и которые свидетельствуют о том, что дельфины по своему интеллекту принадлежат к «высшим млекопитающим».

Несколько лет назад в бассейне Марин Стьюдиос жили два взрослых самца, которые и выросли вместе; потом одного забрали и перевели в другой бассейн. Через три недели его привезли обратно; когда его опустили в бассейн, другой дельфин пришел в необыкновенное возбуждение. Мистер Мак Брайд, в то время бывший куратором Марин Стьюдиос, так описывает происходившее: «Не могло быть никакого сомнения, что они узнали друг друга. Несколько часов подряд они бок о бок стремительно носились в воде, иногда высоко подпрыгивая в воздухе. Несколько дней эти двое были неразлучны, и ни тот, ни другой не обращали никакого внимания на самок». То, что этот случай происходил в брачный сезон, делает его еще более красноречивым.

Пришло время поговорить об играх дельфинов и разуме, который они проявляют, предаваясь им. Как и всем малышам, дельфинятам необходимы физические упражнения, и они большую часть своего времени проводят в весьма энергичных играх, обнаруживая при этом очаровательную проказливость. Иногда они совершенно как дети затевают игру, которая раздражает мать, и когда она пытается их остановить, упорно стремятся продолжать забаву; они, что еще хуже, обычно стремятся выбрать для таких проделок время, когда мать хочет мирно подремать.

Дельфины играют с черепахой. (Фото Ф. Эсапяна)

Один дельфиненок в Марин Стьюдиос пристрастился дразнить маленькую черепаху. Черепаха хотела только одного, — чтобы ее оставили в покое, однако озорник подталкивал ее носом, выбрасывая из воды, или пытался катать как обруч по дну бассейна. Другому малышу очень полюбилась самая молодая самка и он, как ребенок от любимой тетушки, не отставал от нее — к большому неудовольствию матери, которая все время пыталась разлучить их.

В обоих случаях матери проявляли удивительное терпение по отношению к дельфинятам, и хотя выказывали твердое намерение заставить малышей прекратить игру и вернуться к ним «под бок», они ни разу не куснули их и не шлепнули хвостом. Похоже, что дельфины-матери никогда на бьют своих детенышей, однако сердитые самцы, когда малыши уж очень им надоедают, шлепают их и даже кусают за спинной плавник или за хвост.

Обычные гонки друг за дружкой представляют собой, очевидно, первую стадию дельфиньих игр; затем следует одна из любимых шалостей — подразнить кого-нибудь; при этом легко наблюдать умственные способности животного, так как, проказничая, оно действует, во-первых, преднамеренно, а во-вторых, как бы предвидя действия другого

Одному дельфиненку в Маринеленде очень нравилось, играя, набрасываться на плавающего по поверхности бассейна пеликана. Он хватал птицу за перо, но никогда не кусал ее.

Другой дельфиненок изобрел более утонченную форму забавы. В расщелине крупного камня на дне бассейна жил большой красный групер; дельфиненок придумал класть куски кефали возле выхода из щели и потом отплывать в сторону, выжидая, когда громоздкий групер соблазнится лакомством. Как только групер показывался из щели, дельфиненок хватал приманку и удирал на другой конец бассейна.

Этот же малыш придумал игру «поймай перо», для которой использовал потерянное пеликаном перо. Дельфиненок, держа в зубах перо, подплывал к одной из труб на дне бассейна, откуда поступала морская вода, совал нос в трубу, разжимал зубы, а затем гнался за уносимым струей пером.

Его подруга, двумя годами старше, усовершенствовала игру. Она опускала перо не в самую трубу, а в окружающие ее маленькие водовороты. Это давало дельфину время отплыть и ждать, пока перо не будет подхвачено струей и не понесется в его сторону.

Один из служащих бассейна наблюдал позже, как оба дельфина играли в эту игру, по очереди относя перо к трубе, в то время как другой ждал в стороне и потом ловко ловил перо. Такого рода игра даже если она занимает мало времени, требует такого-то предварительного обдумывания. Другими словами, дельфины не просто делают что-то, они делают это намеренно. И хотя это может показаться похожим, например, на то, как кошка притворяется, что не замечает мышь, а потом ловит ее, между действиями этих животных есть принципиальная разница: играя в «перо в струе», дельфин не повторял схему действия, который он мог научиться у матери, а придумал и разработал совершенно новую схему.

Высоко прыгает эта дружная тройка.

Некоторые игры дельфины Марин Стьюдиос разработали настолько, что в них могли принимать участие трое или четверо животных. Одному из настроенных поиграть дельфинят попалось на поверхности бассейна птичье перо. Он балансировал, удерживая перо на носу, подбрасывал его, пытаясь снова поймать; тогда другой бросался вперед, стремясь подхватить перо налету, и если ему это удавалось, мчался с ним прочь, преследуемый другими дельфинятами, которые хотели отнять игрушку. Того, кому удавалось выхватить перо из пасти владельца, все остальные бросались догонять и т. д.

Для того, кто никогда раньше не видел дельфинов, это само по себе в достаточной степени удивительно, но еще более поражает то, что подобные игры часто могут продолжаться час или даже больше. Большинство других животных потеряло бы интерес к забаве гораздо раньше.

У дельфинов прекрасное зрение и в воде, и в воздухе; они могут следить за быстрыми движениями партнера в играх с пером, а когда им бросают рыбу, они следят за ней глазами и часто умудряются изловчиться и поймать ее. Однако в естественных условиях зрение дельфинов играет гораздо меньшую роль, чем слух.

Дельфины в Марин Стьюдиос забавляются не только друг с другом или с тупоумными рыбами, которых так легко дразнить, но и по собственной инициативе затевают игры с людьми. Мы знаем, что собаку можно научить проделывать разные трюки, и, вероятно, многие думают так же и о дельфинах, понаблюдав за ними в Марин Стьюдиос. Однако, очевидно, более справедливо считать, что дельфины обучали людей различным играм.

Дельфин прыгает в горящее кольцо.

По словам мистера Форреста Вуда, нынешнего куратора Марин Стьюдиос, именно дельфины, а не люди, начали забавляться с надутой резиновой трубкой, с которой теперь все играют. Длинная трубка — отличная игрушка для дельфинов, они могут ловить ее носом, сбрасывать, подкидывать и проделывать все это не раскрывая челюстей. Одна из самок, по имени Ниппи, любила оттаскивать трубку на середину бассейна и подбрасывать высоко в воздух, как кольцо, а потом ловила носом. А дельфин Элджи массу времени проводил, забрасывая трубку на край площадки, с которой кормят дельфинов. Там она лежала до тех пор, пока кто-нибудь не сталкивал ее обратно; все малыши, родившиеся в бассейне, знали, что если они подбросят трубку кому-нибудь из стоящих у ограждения людей, то, по всей вероятности, ее вернут им, и игра будет продолжаться, пока человек (ни в коем случае не дельфин) не устанет. Если человек медлит с возвращением трубки, дельфин очень явно проявляет свое нетерпение, высовывая голову из воды и издавая нечто вроде скрипучего визга. Так, дельфинья колония в Марии Стьюдиос, подражая, передавая опыт стариков молодым и одного поколения другому, развила «культуру» игр собственного изобретения.

К сожалению, дельфины, как и котята, взрослея, все меньше и меньше любят играть; к возрасту 4–6 лет они приобретают сдержанность и достоинство. Однако временами к дельфинам возвращается детская живость и даже самые степенные и чопорные самцы присоединяются к игре, которую затеяла молодежь.

Любимцы публики.

Наблюдая, как дельфинята намеренно дразнят групера, суют перо в трубу или кладут его рядом с трубой, можно сделать заключение, что они способны иметь определенные намерения; по тому, как они усовершенствуют свои игры, видно, что они способны развивать идею, а из того факта, что они продолжают играть час или более без всяких поощрений со стороны человека, совершенно очевидно, что они способны испытывать устойчивый интерес, или «сосредоточиваться». Все это говорит о том, что дельфин — высокоорганизованное умное животное, подобно собаке и даже шимпанзе. Окончательно убеждает в том своего рода «проницательность» или «понимание», которое дельфины проявляют в играх и в решении разных задач.

Молодая самка однажды мило играла с мокрым пером пеликана, подбрасывая его своему партнеру-человеку, стоявшему на краю бассейна. Во время одного из ее бросков перо, не долетев до ограждения, прилипло к стене выше уровня воды. Достать перо ртом она не могла, так как ее подбородок выступает немного дальше ее верхней челюсти. Тогда она ловко решила задачу: высунувшись наполовину из воды, она боком «стерла» перо со стены, и когда оно упало в воду, подхватила его там ртом и продолжала игру. Убедившись в действенности этого метода, она стала применять его и впоследствии, когда перо прилипало к стене.

Разумность животного очень трудно описать и еще труднее измерить. Сложность заключается в необходимости сравнивать животных различных видов, а никто еще не придумал систему определяющих разум тестов, в которой был бы один критерий для животных с совершенно разным строением тела. Как будет соревноваться дельфин, у которого совсем нет конечностей, с шимпанзе, который так ловко орудует руками?

Способность обучиться чему-нибудь сама по себе не является признаком разума, а быстрота обучения — мерилом его. Фокусам можно обучить блох, и даже червяк может со временем усвоить простое «нельзя». Высших животных от низших отличает не просто способность обучиться, а то, чему они могут научиться, могут ли они развивать полученные знания и, призвав на помощь сообразительность, решать поставленную задачу.

Необходимо помнить, что есть два способа, с помощью которых животное может решать задачу. Один из них состоит в многократном повторении, «нащупывании»; успех при этом случаен, и часто животное научается правильным действиям, не понимая их. Второй способ заключается в осознании принципа, на котором построено решение задачи, независимо от того, сколько времени уйдет на это осознание. Дельфины, играя, показали ряд признаков того, что они решают задачи вторым способом.

Некоторые их действия, несомненно, требовали существования определенной формы мышления. И хотя еще не проведена достаточно убедительная проверка разума дельфинов, есть основания полагать, что они очень хорошо выдержат ее, если только практически подобные опыты окажутся осуществимы.

Физически о разуме дельфинов свидетельствуют размеры их мозга и степень развития отдельных его частей. Как по размерам и сложности электрического пульта специалист может судить о масштабе работы и относительной важности отдельных участков, так и, с некоторым допущением, по размерам и структуре мозга животного можно догадываться о его разуме и развитии различных органов чувств.

У дельфина-афалины мозг очень велик. По абсолютному весу мозг дельфина больше человеческого, и в коре мозга, являющейся самой главной его частью, больше складок и извилин, чем в коре головного мозга человека.

Что касается различных органов чувств — обоняния, осязания, зрения и слуха, то разветвленность нервных окончаний в дельфиньем мозгу свидетельствует, как и следовало ожидать, что у дельфинов обоняние отсутствует, осязание очень слабое, зрительные нервы развиты относительно хорошо, а слуховые еще лучше, соответственно развиты и доли мозга, связанные с этими нервами.

Помимо разума еще есть ряд характеристик, по которым дельфин должен быть отнесен к высшим животным. Одна из них — длительность сохранения настроения и эмоций; по тому, как резко меняется у дельфинов настроение, они напоминают шимпанзе. Другой такой характеристикой является память дельфинов, о которой можно судить по тому, как, например, радостно встретились двое приятелей после трехнедельной разлуки. Третья характеристика — страх, который они проявляют при виде неодушевленных предметов (предполагается «воображение»). Все это приближает дельфинов к шимпанзе, «самому высшему» животному, стоящему непосредственно за человеком.

Конечно, тот факт, что дельфины — животные стадные, заметно помогает им обнаружить свою смышленость. Будучи по натуре животными общественными, дельфины, даже дикие, привыкли к совместным действиям. Одно дело быть способным принимать участие в играх и выполнять всякие трюки, а другое — стремиться к этому. Причем привычка к общению — фактор, который больше чем разум определяет, будет ли животное играть с людьми.

Именно благодаря этой привычке собаки, лошади и слоны стали теми полезными помощниками человека, какими мы их наблюдаем сегодня. Кошки же, наоборот, хотя и смышленые животные, не расположены к совместным действиям в такой степени, как собаки, по той простой причине, что в диком состоянии они живут и охотятся поодиночке, «сами по себе».

Если правда то, что дельфины помогают друг другу и что они разумны, то верно и то, что они сознательно спасали тонувших людей. Я не думаю, что это было так. Но это отнюдь не значит, что никто, утопая, не был спасен дельфинами, или что рассказы об Арионе или Термин — неправда. Напротив, в Natural History Magazine был опубликован рассказ очевидца о несомненном случае спасения человека дельфинами, происшедшем в наши дни.

Это случилось в 1943 г. на побережье Флориды с женой одного поверенного, которая одна пошла на частный пляж купаться. Только она зашла в воду по грудь, как почувствовала, что ее потянуло вниз в сильную подводную воронку. Она испугалась, наглоталась воды и стала тонуть. «В этот момент, — писала она впоследствии, — кто-то очень сильно подбросил меня». Еще немного — и женщина оказалась на берегу. Она была настолько потрясена пережитым страхом, что не смогла даже подняться, обернуться и поблагодарить своего спасителя. Когда же она, наконец, пришла в себя, никого кругом не было, только в нескольких ярдах от берега резвился дельфин, а подальше в воде мелькало тело еще кого-то. В это время к спасенной подбежал мужчина, который видел финал происшествия. Он сказал женщине, что в воде она показалась ему мертвой и что вытолкнул ее на берег дельфин. Другое животное он принял, вероятно по ошибке, за акулу.

Действительно ли дельфин помогал тонувшей женщине или же, играя с другим дельфином (очевидно, он и был вторым животным), увидел в этом возможность дополнительной забавы? Вероятнее всего, «сильнейший толчок», которым он выбросил женщину на берег, был для него одним из приемов игры. Когда людям оказывают помощь таким образом, сильно искушение вслед за древними греками думать, что помощь оказана сознательно — особенно после того, как стало известно, что самка носом подталкивает дельфиненка к поверхности. Но ведь видели моряки в океане, как дельфины усердно толкали к берегу намокший матрас!

Какова бы ни была истина, мореплаватели издавна верили, что если случится кораблекрушение и они будут тонуть, дельфины спасут их и защитят от акул. Тигровые акулы, как ясно показали наблюдения в Марин Стьюдиос, являются природными врагами дельфинов, и если на поле боя численный перевес на стороне дельфинов, они, естественно, обращают акул в бегство.

И еще то, что дельфины никогда не едят людей, тоже усиливает их превосходную репутацию.

Я уверен, что дельфины помогли Ариону каким-то образом, пусть даже не именно так, как он потом говорил (нельзя забывать, что он был поэтом); и если принять во внимание, сколько любви, ласковой заботы проявляют дельфины друг к другу, их добрая слава не пострадает, если согласиться с тем, что случаи спасения людей не были преднамеренными.

Все, что сейчас известно о дельфинах, настолько интересно, что трудно выбрать, о чем рассказывать раньше. Я еще почти ничего не сказал о звуках, которые издают дельфины, и целях, которые они при этом преследуют.

Оппиан, описывая ночную рыбную ловлю у берегов Эвбеи, рассказывает, что дельфины прыгали на лобанов, как собаки, и отвечали «на лай лаем». Дельфины действительно могут под водой издавать лающие звуки, когда возбуждены, хотя при этом они не раскрывают пасть, как, например, собаки. Сотрудники Марин Стьюдиос слышали эти звуки. А опустив в бассейн подводные микрофоны, они обнаружили, что афалины могут издавать много различных звуков, причем каждый из них имеет свой особенный смысл. (Как бы удивился Оппиан, если бы узнал, что в Марин Стьюдиос выпустили пластинку с записью разных звуков, издаваемых дельфинами!)

Звуки необычайно важны для дельфинов; можно сказать, что слух для них — то же, что для нас зрение. Мы живем в мире зрительных и слуховых впечатлений, но зрительные по значимости стоят впереди. В мире дельфинов основную роль играют звуки, а потом уже зрительные впечатления. Когда дельфин думает об определенном месте в море (насколько по отношению к дельфину можно сказать «думает»), он, вероятно, представляет себе звуки, которые там раздаются: пощелкивание креветок, перекатывание гальки, звуки, производимые разными рыбами, которые живут в этом месте. А когда дельфин думает о своей подруге, он, скорее всего, представляет ее голос, а не то, как она выглядит. Более того, когда дельфин слышит звук, он может точно указать направление, откуда он идет, и когда дельфин хочет найти свою подругу, он ищет ее, прислушиваясь, а не вглядываясь.

Как ни великолепно развиты глаза дельфина, он не может видеть далеко, потому что вода обычно мало прозрачна; представление о том, что его окружает, он получает с помощью слуха. Причем это относится не только к живым существам, которые сами издают звуки, но и к неодушевленным предметам: скалам, самому морскому дну, всему тому, что плавает и столкновения с чем дельфину нужно избежать.

Самый распространенный звук, издаваемый дельфином в диапазоне, который воспринимается человеческим слухом, это своеобразный, свист. Его часто можно «видеть», а не только слышать, так как при этом из дыхала дельфина подымается маленькая ниточка пузырей. Дельфины свистят, играя и просто плавая по кругу, если что-то незнакомое обеспокоит их, они начинают свистеть все вместе. Свист помогает им держаться рядом, семьей и стаей. Малыши начинают свистеть сразу после появления на свет и так же, как ягнята, вскоре узнают зов матери.

Если мать и детеныш в Марин Стьюдиос оказались случайно разлученными (например, воротами, которыми запирают канал, соединяющий два бассейна), они начинают пересвистываться друг с другом под водой. Однажды, когда так случилось, мать продолжала плавать вокруг того места, где до этого с ней был ее детеныш, и свистела, не переставая, пока они снова не оказались вместе. В другом случае малыш оставался все время на одном месте и свистел, пока мать не смогла присоединиться к нему.

В часы кормежки в Марин Стьюдиос дельфины издают самые разнообразные мяукающие и скрежещущие звуки. В обед иногда слышится громкое щелканье челюстями, по звуку немного похожее на хлопанье в ладоши. Им часто пользуются самцы с властным, деспотическим характером, желая запугать других; с помощью такого щелканья челюстями самки иногда выражают неудовольствие нежелательным приближением самца; кормящие матери издают его, когда другое животное пристает, заигрывает с ее детенышем. И сами малыши тоже иногда пользуются этим звуком; сначала у них, конечно, получается очень слабое потрескивание, но со временем оно начинает походить на звуки, издаваемые взрослыми.

Все звуки, о которых я говорил до сих пор, можно назвать коммуникационными. Это звуки, которые издают дельфины, чтобы найти друг друга, общаться между собой или просто выразить свои ощущения. Некоторые из них — «языковые звуки» в том смысле, в каком рычание собаки является ее «языком», и предполагается, что все они являются средством общения одного дельфина с другим или целой группой. Однако, помимо обычных способов и органов, которые позволяют дельфину «говорить» и «слушать», существует особая система передачи и приема звуков очень высокой частоты, с помощью которой дельфины могут определять местоположение предметов, даже если сами предметы звуков не издают.

Как теперь хорошо известно, летучие мыши обладают системой эхолокации, которая работает на том же принципе, что и радар, до используют звуковые, а не радиоволны. Органами эхолокации мышей являются их уши, но по своему действию они настолько же отличаются от обычных, насколько радар отличается от радио. До изобретения радара знали, что летучие мыши «видят» в темноте, излучая звуковые колебания и принимая эхо, отраженное предметами, встретившимися на их пути. В последние годы было доказано, что это справедливо и для дельфинов-афалин.

Я упомянул именно Tursiops, а не дельфинов вообще, потому что существование системы эхолокации не обязательно для других видов живущих в открытом море; по крайней мере, оно не доказано. Афалины же все время живут в прибрежных водах, которые значительно темнее, чем открытое море, и в которых встречается гораздо больше препятствий, поэтому слух как замена зрения гораздо нужнее афалинам, чем дельфинам, живущим в открытом море.

В Марин Стьюдиос также заметили, что пятнистый дельфин, или Stenella plagiodon — пелагическая разновидность дельфинов — издает звуки гораздо реже, чем Tursiops. (У него и репертуар меньше; записаны только два типа звуков, издаваемых дельфином Stenella.) Питающиеся планктоном киты как будто тоже достаточно молчаливы; вообще похоже, что эхолокационная способность развивалась только у зубатых (Odontoceti), которым она необходима.

Предположение о том, что афалины обладают эхолокационной способностью, было высказано несколько лет назад. Один из рыбаков в Марин Стьюдиос заметил, что если для ловли кефали или другой мелкой рыбы он пользовался обычной мелкоячеистой сетью, то находившиеся поблизости дельфины никогда в нее не попадали; они перепрыгивали через трос, на котором была укреплена сеть и удирали, причем проделывали это даже ночью в темной воде. Если же сеть была с большими ячейками, примерно 25X25 см, дельфины непременно попадали в нее, казалось, будто они мелкую сетку могут «видеть» в воде, а крупную нет. Однако в действительности видеть ни ту, ни другую сеть они не могли. Единственный раз дельфин выпрыгнул из сети с крупными ячейками. Это случилось, когда остальные дельфины наткнулись на нее и заставили на какое-то время трос опустится под воду.

Мистер Мак Брайд писал, что когда так случается, дельфин, ранее не попадавший в сеть, замечает, что в сплошном до этого барьере теперь появилась дыра. Он проворно перекатывается через сеть в том месте, где наиболее низко опущен трос. В одном из случаев, которые он наблюдал, ночь была темной, хоть глаз выколи. Попавший в сеть дельфин не подплывал близко к сети, держался вдали. Когда же трос опустился, он, как стрела, подлетел к самому низкому месту, перекатился через него и был таков. Мистер Мак Брайд высказал предположение, что дельфины могут обнаруживать наличие мелкой сети с помощью эхолокации. Может быть, в этом заключается смысл некоторых звуков, издаваемых дельфинами в бассейнах Марин Стьюдиос и оставшихся нерасшифрованными.

В 1955 г. двое ученых из Массачусетского океанографического института смогли, наконец, доказать это.

Как действует система эхолокации? Если вас запереть в темноте, когда ничего не видно, вы можете крикнуть и таким образом узнать, хотя бы, велико или мало помещение, в котором вы сидите. Звуки расскажут вам далеко ли стены, и, если они очень далеко, вы сможете услышать эхо. У дельфина эта способность очень развилась, обострилась и превратилась в точный инструмент. Издавая звук, дельфин может определить, на какое расстояние он распространился, прежде чем отразился от препятствия и начал возвращаться обратно.

Одновременно с этим дельфины издают также звуки, которые могут слышать люди, но эти звуки — лишь случайные среди ультразвуковых колебаний, которые фактически выполняют всю работу; частота этих колебаний очень высока и находится за пределами слышимости человека.

Эта подводная система действует, даже когда она сталкивается с такой «прозрачной» вещью, как рыбачья сеть, если только ячейки ее не очень велики и в ней достаточно нитей, чтобы изменить направление звуковых волн на обратное.

Способность дельфинов к эхолокации была доказана следующим образом: в водоем, достаточно изолированный от подводных шумов, экспериментаторы поместили старого самца дельфина Tursiops, которого перевезли на самолете из Марин Стьюдиос. Длина водоема была около ста ярдов и от моря его отделяла полоса каменистого побережья шириной тоже примерно в сто ярдов. Ничего съедобного для дельфина в водоеме не было, и он очень скоро усвоил, что одновременно с определенными звуковыми сигналами он получает рыбку (мертвую, конечно). Наблюдая за дельфинами и «слушая» их с помощью погруженных в море микрофонов, исследователи обнаружили, что они определяют местоположение рыбы, опущенной под воду. Неожиданным дополнительным доказательством этого явился эксперимент с дельфином, который в результате несчастного случая ослеп на правый глаз. Создавалось впечатление, что дельфин «видел» рыбу, которую ему предлагали, хотя она находилась со стороны его слепого глаза.

Как призыв к кормежке дельфины лучше всего воспринимают шлепанье по воде, безразлично ладонью или рыбой. Этот звук очень похож на тот, который производит кефаль, выпрыгивая из воды.

У диких дельфинов этот звук ассоциируется с пищей, поэтому экспериментаторы в Вудс Хоул начали с того, что стали призывать дельфина именно таким способом. Они отметили, что где бы ни был дельфин в этот момент, он всегда точно, до нескольких дюймов (с расстояния 60 футов), определял, откуда раздается звук, и мчался прямо к этому месту. Это свидетельствовало о том, что в дополнение к обычной способности хорошо слышать шум, производимый в воде другими предметами, дельфин обладает особо острым чувством направления и частоты звука. Экспериментаторов не интересовал слух дельфина; они хотели узнать, как он находит предметы, которые не издают никаких звуков. Прежде всего, исследователи научили дельфина откликаться на два разных сигнала, раздававшихся на некотором расстоянии от плотика, с которого кормили животное. Одним сигналом был удар по железной трубе, висящей в воде, другим — звук очень высокой частоты от электронного вибратора. Дельфин скоро «понял», что любой из этих сигналов означает, что сейчас в воде, вероятней всего возле плотика, ему дадут рыбу.

Потом люди стали пытаться обмануть дельфина. Сигнал звучал, а рыбу в воду не опускали или опускали там, где животное никак не могло ее ожидать. Исследователи обнаружили, что, услышав сигнал, дельфин всякий раз проявлял интерес и плыл по направлению к плотику, с которого его кормили, но если рыбы в воде не было, он проскальзывал мимо. Если в это время рыбу беззвучно опускали в воду в другом месте, дельфин поворачивал обратно, как будто видел все это «через плечо». Иногда, еще не будучи предупрежден сигналом, он сам обнаруживал рыбу, но в этом не участвовало зрение.

Экспериментаторы были совершенно убеждены, что во всех этих опытах дельфин видеть рыбу не мог: либо вода была очень темной, либо опыт производился глубокой ночью, либо дельфин плыл, повернувшись к плотику слепым глазом. Однако если только появлялась возможность, он пользовался для проверки своим здоровым глазом.

Одновременно со звуками высокочастотного диапазона, с помощью которых дельфины лоцируют различные предметы, они издают звуки, лежащие в пределах слышимости человека; экспериментаторы ясно различали их через соединенные с гидрофоном наушники. Так было найдено объяснение звукам, которые часто слышали в бассейне Марин Стьюдиос и которые назвали звуками «ржавой петли», потому что они очень напоминают скрип старых ржавых дверных петель. Вообще же этот звук представляет собой сотню очень легких слабых щелчков, следующих один за другим, что обнаружили, записав его на магнитофонную ленту и прослушивая ее с замедленной скоростью.

В Марин Стьюдиос дельфины обычно издавали такой свист, осматривая какой-нибудь новый незнакомый предмет, например, сам гидрофон. Однако из-за того, что в бассейне всегда много других звуков-помех, совершенно невозможно было точно установить смысл этого «скрипа».

В Вудс Хоул, где кроме дельфина в водоеме никого не было и никаких звуков не раздавалось, стало ясно, что звук «ржавой петли», точнее ультразвуковая неслышимая часть его спектра, служит целям эхолокации.

Исследователи заметили, что дельфин «скрипел» почти всегда, когда мчался за рыбой, даже если ее опускали в воду совершенно беззвучно, не совершая при этом никаких заметных для животных движений. Если же цель не была столь желанной, дельфин на «скрипел». Более того, он иногда кружил по водоему, но издавал скрип, только проплывая мимо плотика, с которого его кормили. Когда до цели оставались последние несколько футов, он одновременно со «скрипом» начинал вертеть головой из стороны в сторону. Стало очевидным, что он мог таким способом лоцировать рыбу с расстояния в пятнадцать футов и больше.

Так дельфины в течение многих миллионов лет умели делать то, что в наши дни начинают делать современные рыболовные траулеры — они отыскивали рыб с помощью эхолокации. И нет никакого сомнения, что и Симо, дельфин из Лукринового озера, и дельфин, живущий в Пороселене, который приплывал на зов, пользовались тем же способом определения направления по звуку, что и старый одноглазый дельфин из Вудс Хоул. А что касается дельфина, спасшего Ариона, то кто знает — может быть и он приплыл к певцу потому, что услышал очаровавшую его песню.

Дельфины — млекопитающие, а млекопитающие больше, чем все другие животные — насекомые, рыбы, птицы или рептилии — приспособлены к жизни в любой зоне: от тропических джунглей до ледовых полярных пустынь. Млекопитающие стали хозяевами равнин и гор, лесов и пустынь, болот и лугов, необжитых мест и больших городов. И если наиболее высоко развитое млекопитающее — человек, то наиболее удивительные млекопитающие — несомненно, китообразные.

Способность дельфинов дышать и выкармливать малышей, живя под водой, развитие эхолокации — замечательные примеры адаптации млекопитающих к различным условиям. Теперь следует поговорить о том, как развивались умственные способности дельфинов в условиях жизни в море и какую роль они сыграли в процессе столь успешного приспособления этих животных к водной среде?

Шестьдесят миллионов лет или даже более китообразные живут в море, оторванные от других млекопитающих (кроме человека и тюленей). Все это время у них, в отличие от собак, лошадей, слонов и обезьян, не было опыта общения с другими животными, разумными или полуразумными, обитающими в той же среде. И все же китообразные могут поспорить в разумности с другими высшими животными.

Конечно, мы не знаем, каков был их разум, с которым китообразные вернулись в океан, как он с тех пор развивался и приспосабливался. Если он был достаточно высоко развит, то вряд ли стал слабее; если он был мал, то значительно развился. Как же происходило это в море?

Мы уже говорили, что разум зависит в первую очередь от строения коры головного мозга, а задатки для его высокого развития заложены уже в «планировке» мозга примитивных млекопитающих. (К рыбам сказанное не относится.) Кроме того, известно, что отбор в значительной степени влияет на умственные способности. Если разум дает животному превосходство над другими, он будет развиваться и дальше. По общему признанию, чем сильнее конкуренция с другими полуразумными животными, тем большее преимущество дают развитые умственные способности. Отсутствие контактов с другими млекопитающими не является действительным препятствием для их развития, оно существует лишь в представлении людей, вернее людей, несведущих в биологии. Высокая степень умственного развития дельфинов свидетельствует, что оно не зависит от того, с кем общаются животные, и что море предоставляет такие же возможности воспользоваться разумом, как и любая другая среда.

На ранних стадиях эволюции, когда китообразные были еще мало приспособлены к жизни в океане, разумное использование новой среды, вероятно, давало и определенные преимущества.

Возникает вопрос, насколько среда, в которой живут китообразные, сложна с точки зрения ее восприятия их органами чувств. Функции коры головного мозга высокоорганизованных животных заключаются, помимо всего прочего, в накоплении и систематизации большого количества разнообразной информации, поступающей от органов чувств. Если среда достаточно примитивна и условия существования однообразны, то сложный мозг животному просто ни к чему.

Предки человека жили на деревьях, и считается, между прочим, что трехмерный характер среды сыграл ведущую роль в развитии их умственных способностей. Теперь люди живут в очень сложных условиях, про которые уж никак не скажешь, что они бедны событиями, мы сами весьма усердно способствуем этому. И с нашей ограниченной точки зрения условия жизни в море могут показаться чрезвычайно спокойными и однообразными. Однако впечатления подводных пловцов и снятые ими фильмы заставляют изменить это мнение.

Наконец, о социальной природе китообразных. Взаимоотношения между отдельными животными и целой группой являются дополнительным и очень богатым источником для суждения об интеллекте китообразных, который, несомненно, сыграл значительную роль в приспособлении дельфинов к жизни в океане. А вопрос о сущности этой роли пусть решают биологи и психологи, если смогут.

Теперь, когда мы уже знаем то, что было рассказано выше о дельфинах, интересно вернуться к античным авторам и посмотреть, насколько близки они были к истине. При этом следует помнить, что у них не было возможности держать дельфинов в бассейне со смотровыми окнами, запечатлеть их движения на кинопленку или записать звуки, которые они издают; к тому же античные авторы не знали ничего из того, что нам сейчас известно об эволюции животного мира вообще.

Аристотель и Плиний, и даже Оппиан, несмотря на его особую манеру изложения, допустили очень немного серьезных ошибок; то ли благодаря интуиции, но они подошли ближе к правильному пониманию природы китообразных, чем многие писатели более поздних эпох.

Аристотель, например, правильно судил обо всех основных вопросах — о дыхании дельфина, кормлении детенышей, о его костях, которые не являются «рыбьим хребтом». Однако тот факт, что дельфины — теплокровные животные, ускользнул от его внимания, так как во времена Аристотеля понятия о теплокровности не существовало. Не отметил он также горизонтальное расположение хвостового плавника — факт чрезвычайно важный. Тем не менее, он дал правильную классификацию, объединив китов, дельфинов и морских свиней под названием κηґ τη, или китообразные, как мы теперь говорим. При этом он добавлял: «Многие придерживаются мнения, что морская свинья является разновидностью дельфина».

К сожалению, одно неверное суждение увело Аристотеля далеко в сторону в тот самый момент, когда он был очень близок к истине. Он полагал, что помимо воздуха, дельфин для дыхания «втягивал воду и выдувал ее через дыхало», и эту мысль он положил в основу одной из своих главных классификаций. Он предложил рассматривать всех животных, которые дышат воздухом, как наземных, а тех, кто «втягивает воду», как водных; дельфины же, считал Аристотель, делают и то, и другое. Следовательно, «трудно считать такое животное наземным и только наземным или водным и только водным». Таким образом, Аристотель нашел верное решение ошибочно поставленной задачи.

Информацию о дельфинах Аристотель мог получить, естественно, либо от рыбаков или моряков, наблюдавших этих животных в открытом море, либо изучая дельфина, случайно попавшего в сеть или выброшенного на берег. Если сам Аристотель и не анатомировал дельфинов, то сведения о них он получал, несомненно, от людей, очень хорошо знавших строение этих животных.

Например, Аристотелю было известно, что если дельфин запутался в сетях под водой, он утонет от недостатка воздуха — это даже в наши дни понимает не каждый.

Аристотелю принадлежит также описание того, как дельфин спит: «Дельфин и кит, и все, у кого имеется дыхало, спят, выставив его из воды, и таким образом дышат, при этом не переставая слегка шевелить плавниками». Нужно только вместо «плавниками» прочесть «хвостом», и картина будет абсолютно точной. Ее не портит даже следующее замечание: «Некоторые моряки убеждают нас, что слышали, как дельфины храпят».

«Брачный балет» дельфинов. (Фото Ф. Эсапяна)

Аристотель дает точное описание брачных игр дельфинов и без всякого скептицизма передает рассказ о том, что «видели двух дельфинов, поддерживающих на поверхности моря тело мертвого дельфина».

Всего Аристотель сделал около сорока фактических замечаний о жизни дельфинов, из которых только три — явная бессмыслица, причем два содержатся в тексте, который многие ученые считают более поздним, ошибочно приписываемым Аристотелю. Таков текст из «Истории животных»: «Как правило, крупные рыбы хватают пастью более мелких, плывя за ними в обычном положении; однако селахии (Акулы. — Прим. пер.), дельфины и все китообразные должны сначала перевернуться на спину, так как их пасть расположена на нижней стороне туловища; это дает мелким рыбам шанс увернуться; в самом деле, иначе осталось бы очень мало мелких рыб, так как скорость и ловкость дельфинов удивительны».

Непохоже, чтобы Аристотель, который, весьма вероятно, сам осматривал и изучал дельфинов, написал эти строки. Добавление о китообразных сделано, как полагают, другой рукой.

Еще одним примером ошибки в сведениях, сообщаемых Аристотелем о дельфинах, является утверждение, что матери «берут своего детеныша, когда он еще совсем мал, в рот» — наблюдение, которое излагается и Оппианом в свойственной ему причудливой манере. Однако детеныш дельфина в момент рождения достигает в длину трети длины тела матери и потому вряд ли может «забираться к ней в пасть и оставаться там». И все же можно найти объяснение появлению даже такого фантастического утверждения. Древнегреческие рыбаки, несомненно, часто могли видеть, как малыши дельфинов играют у самого носа матери, внезапно скрываются позади нее или под ней, и пытались объяснить это таким странным образом.

Будь Аристотель хоть немного знаком с дарвиновской эволюционной теорией, он наверняка бы догадался, откуда происходят дельфины, и сказал бы вместе с Оппианом, что они «сменили сушу на воду и приняли форму рыб». Плиний Старший добавил к рассказам Аристотеля и фактов, и выдумки, однако фактов значительно больше, чем выдумки.

Рассказывая о дельфине у Лукринового озера, Плиний писал, что когда мальчик забирался на спину дельфина, тот «прижимал колючки своего плавника», как будто у него такие же плавники, как у рыб. Действительно, существует крупная рыба Coryphaena, или дорада, которую часто называют дельфином и у которой вдоль всей спины проходит острый колючий плавник. Эта рыба получила известность благодаря тому, что, умирая, меняет свою окраску; о ней упоминает в одном из своих стихотворений Байрон. Однако я нигде не нашел сведений, что во времена Плиния ее называли дельфином, так что извинений ему нет.

Репутация Плиния, как автора, отличающегося доходящим до абсурда легковерием, в достаточной мере заслуженна. Его «Естественная история» полна подобных утверждений. Тем не менее он единственный из античных писателей, отметивший особый вид слуха у дельфинов. «Дельфин — животное, для которого характерно не только дружеское расположение к человеку, — пишет Плиний, — но и любовь к музыке. Он поддается очарованию гармонического пения, в особенности звуков водяного органа». «Водяной орган», или hydratilis — музыкальный инструмент, изобретенный в Египте примерно за 300 лет до жизни Плиния, представлял собой почти то же, что современный орган, с той только разницей, что для продувания воздуха через трубы использовали давление воды. Он мог звучать страшно громко, так, что тот, кто играл на нем, должен был заранее затыкать уши, и устанавливали его на открытом воздухе во время боев гладиаторов. Может быть, на нем играли и у берега моря. Как мы знаем теперь, короткие трубки, издающие высокие звуки, возбуждают также колебания очень высокой частоты, воспринимаемые дельфинами. Весьма возможно, что дельфинов привлекали необычные звуки водяного органа, и замечание Плиния о музыкальности животных вовсе не столь абсурдно, как считалось раньше.

Плинию принадлежит также, безусловно, лучшее из сохранившихся у античных авторов описаний поведения дельфинов.

Его рассказ о том, как дельфины помогли рыбакам Нарбонны, представляет собой, несомненно, честно переданное сообщение очевидца и, кроме того, удивительно совпадает с современными рассказами о подобном способе рыбной ловли, применяемом аборигенами побережья Мортон Бэй в Квинсленде (Memoirs of the Queensland Museum, vol. VIII, 1926. — Прим. ред.) (Австралия). В рассказе Плиния запоминается и описание чрезвычайной осторожности дельфинов, которые никогда не совершали быстрых и резких движений, если поблизости были люди. Плиний сообщает также факт, который может служить примером существования у дельфинов определенных намерений: они не набрасывались на кефаль сразу же, а откладывали обед до тех пор, когда «будет одержана полная победа». Бросается в глаза удивительное сходство сведений, сообщаемых Плинием, с наблюдениями, сделанными у берегов Флориды девятнадцать столетий спустя. Плиний пишет, что если дельфины попадали в сеть, «ни один из них не пытался освободиться, перепрыгнув через нее, пока край сетки не опускали под воду, хотя в иных случаях они очень охотно прыгают высоко вверх». Может быть, вода была очень темной и они находили сеть с помощью эхолокации?

Сообщение Плиния о дельфине из Гиппо также не вызвало доверия у современников. Некоторые авторы рассматривали его просто как очередной милый вариант широко распространенной сказки о дельфине и мальчике. Однако ни один человек из тех, кто видел, что происходило в Опонони в 1956 г., не совершил бы такой ошибки. Рассказ Плиния воспринимается как достоверное сообщение о действительно происходившем событии. Там есть интересная деталь — упоминание о втором дельфине, который не вступал в контакт с человеком. Кроме того, Плинию следует отдать должное: несмотря на неправильное толкование самого факта, он первым среди известных нам авторов упомянул, что болезненное состояние дельфинов может быть вызвано солнечным ожогом или перегревом.

А затем есть Оппиан — Оппиан с присущим ему свойством приукрашивать небольшое количество скромных фактов. Если бы труды Аристотеля и Плиния погибли и до нас бы дошла только «Алиэвтика», мы почти не представляли бы уровня научных знаний античной эпохи о дельфинах. Это правда. Но как близок Оппиан к духу предмета!

Наконец, имеются еще замечания Плутарха, которые я до сих пор не цитировал. Плутарх в своем сочинении «Разум животных» говорит, что дельфины — единственные животные, которые любят человека «ради него самого». Из наземных животных, пишет Плутарх, некоторые избегают человека, а прирученные — собаки, лошади, слоны — привязаны к человеку потому, что он их кормит. «Только дельфина, только его одного среди всех других природа наделила способностью к тому, что составляет предмет искания самых серьезных философов: способностью бескорыстной дружбы. Хотя ему вовсе не нужен ни один человек, все же он прекрасный друг всем людям и помогает им».

Какое великодушное, привлекательное создание дельфин! Он заслуживает не только нашего искреннего восхищения, но и того, чтобы мы оказывали ему максимально возможную помощь всякий раз, когда увидим, что он попал в беду. А дельфины иногда попадают в беду. Подобно своим крупным родичам гриндам, дельфины иногда оказываются выброшенными на берег. И там они погибают либо от того, что безуспешно бьются, стараясь вернуться в море, либо от того, что высыхает их кожа.

Неизвестно, почему они оказываются на берегу. Быть может, в мелких местах, в особенности со скалистым дном, система эхолокации дельфинов оказывается бессильной из-за беспорядочности большого количества эхосигналов. Иногда подобные неприятности происходят с локаторами, сделанными человеком, и есть основания полагать, что и с сонаром (Сонар (англ.) — гидролокатор. — Прим. пер.) дельфинов это тоже может случиться. Другое объяснение заключается в том, что их, возможно, вынудил выброситься на берег панический страх перед их смертельными врагами — китами-убийцами, иначе косатками.

Киты-убийцы — вовсе не киты. Это очень крупные и очень дикие представители семейства дельфинов и единственные, насколько я знаю, которые нападают на других китообразных и едят их.

Когда киты-убийцы несутся по морю, над волнами виден только их спинной плавник, достигающий четырех футов в высоту и заостренный как парус гоночной яхты. Они представляют угрозу для всех обитателей моря; у них злобная морда, а глотка достаточно велика, чтобы проглотить целиком небольшого дельфина. Они пожирают также тюленей (правда, после этого они вынуждены выплевывать их меховую шкуру); среди содержимого желудка одного кита-убийцы обнаружили скелеты четырнадцати тюленей и тридцати дельфинов. Они нападают на свою добычу целыми группами; видели даже, как они атакуют кашалота, который размерами превышает их в несколько раз. Они хватают кита за грудные и хвостовые плавники и треплют до тех пор, пока у жертвы не вываливается язык. Тогда они отгрызают язык, объедают губы кита и, сожрав нежные части, остальное бросают.

В Антарктиде киты-убийцы, пригибая головами края плавучих льдин, наклоняют их, и лежащие на них тюлени соскальзывают в воду.

Во время экспедиции капитана Скотта группа людей на нартах, запряженных собаками, еле-еле ушла от китов-убийц, которые, заметив собак, по-видимому, приняли их за тюленей.

Ученые, проводившие в Антарктике исследования во время Международного Геофизического года, рассказывают, что они видели китов-убийц, которые явились словно поглазеть на них. При этом люди чувствовали себя, по их рассказам, не очень уютно, представляя возможность послужить в качестве блюда на обед этим хищникам. Поэтому легко вообразить ужас, который охватывает наших мирных друзей-дельфинов, когда их настигает группа китов-убийц.

Когда на берег оказывается выброшенной гринда, ей нельзя никак помочь из-за ее очень больших размеров. Дельфины же не очень велики, и, если они обнаружены вовремя, их можно спасти. Однако вам придется спасать сразу нескольких дельфинов, вы должны знать их психологию, иначе сильно развитый у них инстинкт держаться вместе может свести на нет ваши лучшие намерения.

Это случилось в 1956 г. на пасху.

Семь дельфинов оказались выброшенными на берег у маленькой деревушки Трайфена на острове Большой Барьер, который находится у северного побережья Новой Зеландии, неподалеку от Окленда.

В ясный день жителям Окленда виден Большой Барьер, правда, только верхушки его. Они вырисовываются на горизонте как вытянутые в линию отдельные бледно-голубые горные пики. Остров получил свое название потому, что он как будто отгораживает барьером гавань Окленда от грозных волн Тихого океана. Жители Окленда часто выезжают на этот остров в выходной день.

Случилось так, что в 1956 г. некоторые из моих друзей, проводившие пасхальные каникулы в Трайфене, пытались помочь выброшенным на берег дельфинам.

Был поздний вечер, луна подымалась над островом, только начался отлив. Вдруг кто-то пробежал по улице, крича на ходу, что на берег выбросило дельфинов. Мои друзья бросились туда и увидели их. Дельфины извивались между камней в лужицах еще не ушедшей воды, били хвостами, разбрызгивая ее, и при этом издавали скрипучий писк.

Было уже поздно, но все забыли о времени. Всю ночь и все следующее утро взрослые и дети делали все, что только могли придумать, пытаясь спасти всех семерых животных. Это были небольшие дельфины обыкновенные, Delphinus delphis, с их характерной окраской — темными кольцами вокруг глаз и «седлами» на спинах.

Однако, хотя я и говорю, что дельфины «небольшие», следует помнить, что дельфин обыкновенный имеет в длину семь-восемь футов, и его с трудом могут поднять два человека. Несмотря на все усилия людей, они не смогли спасти всех семерых. Но их опыт может оказаться полезным каждому, кто найдет когда-нибудь дельфина, выброшенного на берег.

Вот что происходило после того, как раздался крик «У берега лежат семь дельфинов!».

Было уже темно, когда семья моего друга мистера Генри Ламберта и их соседи, мистер Тодд и семья Уитфордов, подошли по воде к месту, где лежали дельфины. Всем хотелось рассмотреть их поближе, потрогать и погладить, они подсознательно чувствовали, что опасаться нечего. Они с изумлением обнаружили, что дыхание, вырывавшееся из дыхал животных, было теплым, и что у них гладкая упругая кожа. Потом, когда кто-то принес факелы, люди увидели, что у одного дельфина изо рта течет кровь, а у другого — в боку глубокая рана. Дельфины бились об острые камни, стараясь выбраться из западни; увидев это, люди стали пытаться вытащить их на более глубокое место. Увы, бесполезно — «спасенные» изо всех сил старались вернуться к своим товарищам. Вероятно, их призывал отчаянный свист тех, которые оставались на камнях.

Мистер Ламберт, физик по профессии, слышавший и до этого случая в Трайфене о том, что дельфины издают разнообразные звуки различного смыслового значения, впоследствии очень сожалел, что не был знаком более близко с «языком» и поведением попавших в беду дельфинов и не смог предотвратить их гибель.

Люди продолжали свои попытки стащить дельфинов в воду, несмотря на большие трудности — приходилось преодолевать сопротивление тяжелых животных, которых очень неудобно обхватывать; не похоже было, что дельфинов удастся вернуть в безопасное для них место.

Спустя некоторое время, когда все изрядно устали, а их старания, увы, оказались безрезультатными, кому-то пришла в голову мысль оттащить одного дельфина подальше и привязать его там, чтобы он не смог вернуться обратно. Решили, что это заставит и других остаться возле него, и легче будет перетащить остальных.

Двое мужчин, отплыв на маленькой лодочке, привязали одного дельфина, набросив петлю на хвост и закрепив другой конец линя на бетонном якоре; однако другие два дельфина, которых раньше удалось стащить в воду, вернулись к своим товарищам, оставшимся на камнях. К этому времени все бесконечно устали и потеряли надежду.

Уходя домой спать, люди бросили последний взгляд на дельфинов. Двум из них было относительно удобно — они лежали на песке; четверо не захотели к ним присоединиться и оставались на камнях; седьмой, привязанный к бую, все еще бился на лине, пытаясь вернуться к своим товарищам.

В три часа утра Генри Ламберт проснулся. Лил дождь. Большинство из нас завернулось бы плотнее в одеяла, но мой друг поднялся и, надев плащ, вышел на берег. Там он подтащил одного из дельфинов, лежавших на песке, поближе к воде. Вскоре начался прилив.

Рано утром все местные детишки уже были на берегу. Дельфин, привязанный в воде к якорю, был мертв. Погиб и дельфин, которого ночью оттаскивал мистер Ламберт. Второй дельфин, оставшийся на песке, и один из тех, которые лежали на камнях, еще дышали.

Из семи дельфинов, таким образом, оставалось только два, которые еще могли выжить, и из них менее слабым был тот, который провел ночь на песке. Другой настолько изранился об острые камни, что не мог удерживаться на плаву без помощи. На глубоком месте он не смог бы вынырнуть подышать; лежа на мелководье, ему достаточно было только поднять голову на один-два дюйма.

Теперь основную заботу о животных взяли на себя дети. И только благодаря их терпению и преданности, говорит мистер Ламберт, оставшиеся два дельфина выжили (Вот имена семерых детей: Родди, Гленис, Питер, Бобби, Пэм, Карин, Гордон. Слава им всем и счастливого плавания всегда во всех морях! — Прим. ред.). Вода во время прилива была страшно холодной, однако дети продолжали оставаться рядом с дельфинами, поддерживая их, проводя между камнями, как модели кораблей, все время следя, чтобы животные могли дышать. Спустя некоторое время дельфины почувствовали себя немного лучше, плавали уже без поддержки, и стали пытаться уйти подальше от берега.

Теперь уже ничей свист не призывал их назад к опасному месту. Они все время держались вместе, плыли навстречу друг другу, потом поворачивали и бок о бок плыли к берегу. Эти маленькие «прогулки» становились все более длинными и уверенными, пока, наконец, эта пара не поплыла в открытое море. «Мы стояли на берегу и смотрели им вслед, — рассказывает мистер Ламберт, — мы думали, что они, может быть, повернут обратно, но они вскоре исчезли из виду, и мы никогда больше их не видели».

Теперь немного сведений, которые могут быть полезными при оказании помощи выброшенным на берег дельфинам.

Прежде всего следует помнить, что дельфин — не рыба, и не умрет сразу только потому, что оказался вне своей среды. Он погибнет не из-за нехватки воздуха, а из-за того, что бьется о камни и сильно ранится при этом, или от перегрева.

Дельфин может прожить на суше несколько часов, так что если вы оказались у места катастрофы достаточно скоро и можете, смачивая, поддерживать кожу животного влажной, у вас есть некоторое время, чтобы попытаться спасти его.

Второе правило: не утопите дельфина, оттаскивая его на глубокое место, когда он не может плавать. Эту ошибку совершили у Трайфены с тем дельфином, которого привязали к якорю; он, наверное, бился на лине всю ночь до полного изнеможения, а потом утонул. Дельфин, которого мистер Ламберт оттащил ночью к воде, тоже утонул, когда начался прилив.

Третье правило заключается в том, что если выброшенными на берег оказались несколько дельфинов, бесполезно перемещать их по одиночке, если вы не можете помешать им слышать свист оставшихся. Помните, что независимо от причины, по которой дельфины оказались выброшенными на мель, инстинкт заставляет их держаться вместе. Это означает, что у вас должно быть достаточно помощников, чтобы поднимать всех животных одновременно. Если же это невозможно, попробуйте осуществить то, что после происшествия у Трайфены предложил Генри Ламберт.

Итак, вот некоторые инструкции по оказанию помощи дельфинам: попытайтесь определить, прежде всего, как давно животные выброшены на берег. Если они живы, не изранены, и у них влажная кожа, нет необходимости немедленно тащить их в воду. Лучше постараться найти помощников. Поднять одного дельфина могут только два человека, поэтому людей должно быть вдвое больше, чем дельфинов. Если сразу столько спасателей не собрать, сосредоточьте усилия на том, чтобы успокоить дельфинов и смачивать их кожу. Если помощников достаточно, попытайтесь всех дельфинов одновременно перетащить на глубокое место, предварительно убедившись, что они могут держаться на плаву и дышать. Если животные очень измучены, они могут оказаться не в состоянии высовывать голову из воды, даже если глубина всего фут или около того. В этом случае поддерживайте наиболее слабых. Это легко могут делать даже маленькие дети. Помните, что солнечные перегревы губительны для дельфинов; следите, чтобы дыхало не все время находилось над водой. Пока вы смачиваете кожу дельфина, он будет чувствовать себя неплохо, а если он будет лишь едва покрыт водой, он может поворачивать голову, чтобы дышать.

Если вы не можете собрать достаточное число помощников, чтобы сдвинуть всех дельфинов одновременно, перед вами встанет та же проблема, что и перед моими друзьями в Трайфене. В этом случае имеет смысл попытаться выполнить намерение Генри Ламберта. Если вы сможете вытащить дельфинов на сушу (при этом все время смачивая их кожу), подаваемые ими сигналы бедствия не будут передаваться по воде. Может быть, тогда первые, которых вам удалось вывести на глубину, поплывут в открытое море. Тогда вы сможете проделать это с каждым из оставшихся животных.

Если кому-нибудь из моих юных читателей удастся спасти хоть одного дельфина, это будет примером того, как самое разумное наземное млекопитающее помогло самому разумному млекопитающему моря.

* * *

Тихий океан лежит очень далеко от Средиземного моря, и трудно предположить, что полинезийцы слышали истории о дельфинах, рассказанные древними греками. Однако и у жителей островов южных морей есть разные легенды о дружеском отношении к людям морских созданий, и эти легенды, я совершенно уверен, относятся к дельфинам. К большому сожалению, надо сказать, что в некоторых частях Полинезии за доверчивость дельфинам приходится расплачиваться своей жизнью. Например, для обитателей атоллов островов Гилберта, в общем, славного и мирного народа, пища которых состоит в основном из кокосовых орехов и рыбы, дельфин-друг, еще и потому, что он обеспечивает их изрядным запасом хорошего мяса; поимка стаи дельфинов празднуется с эмоциями, которые у Оппиана вызвали бы ужас.

Ритуал приманивания дельфинов на островах Гилберта описан сэром Артуром Гримблом в его книге «Очерки островов». Из его рассказов не ясно, о каком виде дельфинов идет речь. Предпочитающие прибрежные воды Tursiops не встречаются в тех местах, и я опасаюсь, что жертвами местного населения бывают пелагические Delphinus delphis. Гримбл, служивший много лет административным чиновником на островах Гилберта, был очень худ. И желание местных жителей заставить его пополнеть и приобрести более важную осанку было настолько сильным, что его пригласили на празднество на атолл Бутуритари, где по этому случаю собирались совершить специальный обряд.

Гримбл пишет, что на островах Гилберта повсюду говорили о том, что некоторые племена обладают способностью призывать дельфинов, «но это было похоже на индийские фокусы с ремнем, никто никогда не встречал человека, который был бы свидетелем этого». Однако в деревне Кума жили потомственные «призыватели» дельфинов из вождей племени Бутуритари и Макин-Меанг. Один из них, главный специалист этого дела, по заказу умел впадать в забытье: «Его дух уходил из его тела в такие минуты; он отыскивал дельфиний народ в их доме под западным горизонтом и приглашал их на праздник с плясками в деревню Кума».

Если он правильно произносил слова приглашения, а этим секретом владели очень немногие, дельфины с радостными криками всплывали следом за ним на поверхность.

В сияющий жаркий день, при стихшем пассате, Гримбл на веслах в течение шести часов пересекал лагуну, направляясь в Кума — большую деревню, дома в которой вытянулись под тенью кокосовых пальм на полмили вдоль лагуны. Дом «ясновидца» — призывавшего дельфинов — стоял примерно в середине деревни. Когда Гримбл подплыл к берегу, приветливый человек вперевалку спустился к воде навстречу гостю. Гримбл сразу спросил его, когда можно ожидать появления дельфинов, что было несколько бестактно. Ясновидец ответил, что он должен сначала удалиться в мир грез. А кроме того, он просит Гримбла, чтобы впредь он, говоря о дельфинах, называл их «наши друзья с запада». Их другое имя — табу. Если его произнести вслух, они могут не прийти.

В этот день в деревне под пальмами была мертвая тишина. Всех детей собрали под соломенный навес, женщины были поглощены плетением гирлянд из цветов, а мужчины молча полировали свои церемониальные украшения из ракушек. Праздничные яства лежали приготовленные в корзинах. Каждый явно ожидал чего-то от предстоящего.

Вскоре после четырех часов пополудни «глухой вой раздался из хижины ясновидца», и затем оттуда стремительно выскочил сам хозяин. «Некоторое время он стоял, хватая руками воздух, — рассказывает Гримбл, — и тоненько повизгивал на одной ноте, как щенок» (Повсюду — на Тайнароне, и Вудс Хоул, на Бутаритари — дельфины быстро реагируют на очень высокую ноту. — Прим. ред.). Потом стали слышны слова: «Теираке! Теираке! Подымайтесь! Подымайтесь! Наши друзья с запада. Идемте к морю встречать их».

Как стрела, вылетает дельфин из воды.

Раздался рев, и все ринулись к другому берегу, на океаническую сторону атолла. Они кидались в прибой, рассыпая во все стороны брызги. На всех были надеты сплетенные накануне цветочные гирлянды. Стоя по грудь в воде, они ждали. И вот в сверкающей под солнцем воде появились дельфины; выскакивая из воды, они приближались к берегу, похожие на меленькие быстроходные парусники. Все громко закричали. Когда дельфины достигли края рифа, они сбавили скорость, развернулись и начали курсировать взад и вперед перед вытянувшимися цепью людьми. Потом они внезапно исчезли.

Гримбл решил, что они ушли. Но тут ясновидец показал на воду, бормоча: «Король с запада идет приветствовать меня». Там, на расстоянии не более десяти ярдов виднелся силуэт крупного дельфина, который, как мерцающая тень, скользил в прозрачно-зеленой воде. За ним следовала настоящая флотилия сумеречных теней животных.

Дельфины, казалось, находились в каком-то трансе. Вожак подплыл к ногам того, кто призывал их. Тот повернулся и пошел к береговой отмели, а дельфин медленно двигался рядом с ним, почти не работая хвостом. Гримбл следовал сзади, на расстоянии фута или двух от него. Вокруг слышались такие звуки, как будто журчала спокойная беседа — это жители деревни приглашали своих гостей на празднество на берег. «Когда мы подошли к изумрудным отмелям и эти создания начали касаться животами песка, они стали похлопывать плавниками, как бы прося о помощи. Люди нагибались, обхватывали их крупные тела и помогали им перебираться через острые камни. Животные не выказывали ни малейшего признака тревоги. Казалось, их единственным желанием было попасть на берег».

Когда все вышли на мелкое место, где вода доходила людям только до бедер, они сгрудились вокруг дельфинов, по десять человек и более у каждого животного. Затем ясновидец крикнул: «Подымай!» и люди с трудом потащили к кромке берега совершенно несопротивляющиеся тяжелые черные тела. И вот они лежат там, эти прекрасные, величавые создания, абсолютно спокойные, а вокруг них буквально разверзся ад. Мужчины, женщины, дети скакали, отчаянно жестикулировали, гримасничали, оглашая небо дикими криками, срывая с себя гирлянды и набрасывая их на спокойно лежащих животных, в состоянии полного исступления они безудержно хвастались и жестоко насмехались над своими жертвами. «Я все еще содрагаюсь, — пишет Гримбл, — при мысли об этой последней сцене — неистовствующие люди и такие торжественно спокойные животные».

Маори, ветвь полинезийцев, переселившихся на юг, в Новую Зеландию, стали жить, таким образом, в местах обитания прибрежных дельфинов. Кроме того, они оказались на той же широте, что и Греция. Мы (Автор — новозеландец. — Прим. пер.) находимся на таком же расстоянии от экватора и полюса, что и греческий архипелаг, и климат наших северных вод подобен средиземноморскому, он очень подходит для Tursiops и Delphinus, и для темного дельфина, и для дельфина Гектора, и для белоголового дельфина, и для других видов, неизвестных грекам. Маори, естественно, тоже большие любители рыбы. На островах, откуда происходят их предки, мужчины и юноши проводят половину своей жизни в воде. И в Новой Зеландии они, конечно, не могли не познакомиться близко с другим умным млекопитающим, которое ищет себе для пропитания того же лобана или ту же кефаль.

У маори до прихода европейцев не было письменности, но со времени их появления записано много родовых легенд, среди которых есть и история о дельфинах. Маори называют дельфинов «аихе». Они различают дельфинов, морских свиней (для которых у них имеется, по крайней мере, четыре имени), и, конечно же, китов, которых они зовут «параоа». В их родовых легендах я не мог найти упоминания ни об одном аихе, однако я уверился, что все же дельфины там присутствуют под видом «танива» — легендарного животного, которое иногда встречают на суше, а иногда в море.

Маорийцам хорошо известно, что обитающий на суше танива — всегда жестокое, драконоподобное существо, а океанский танива всегда доброжелателен, миролюбив и готов прийти на помощь. Следовательно, это, несомненно, дельфин.

Сходство маорийских и древнегреческих преданий о дельфинах идет еще дальше. У маори есть легенда о человеке, который в наказание за совершенный проступок колдовством был превращен в дельфина и остался им навечно. Танива однажды спас маленького мальчика, сына вождя, которого злодеи выбросили из каноэ, желая утопить. Был случай, когда целая стая танива приплыла на похороны одного старого человека. А в другой раз танива покорно отнес на спине человека к месту, куда тот направлялся, а потом умер там на берегу.

Независимо от того, что рассказано в этих историях, существовало три вида помощи, которые оказывали океанские танива людям: они спасали тех, чьи каноэ в открытом море переворачивались или разбивались; они эскортировали каноэ, пересекавшие океан, до самых островов, которых люди хотели достичь; они возили на своих спинах людей, если у тех не было каноэ. Когда бы людям маори ни понадобилась помощь танива, им достаточно было только произнести определенное заклинание — призыв, к которому они прибегали только в этих случаях.

Человека, обращенного в наказание в дельфина, звали Руру. Дело происходило за много-много поколений до того, как белый человек пришел в Новую Зеландию. Двое мужчин любили одну девушку, и Руру, которого она отвергла, сбросил ее с утеса. Тогда вступил в бой второй влюбленный, и Руру вслед за девушкой полетел на торчащие внизу скалы. Падая, Руру совершил ужасную ошибку — произнес страшное проклятие, пользоваться которым имели право только вожди, и это проклятие убило дельфина, проплывавшего в этот момент под скалой. Дельфина выбросило на камни; увидев это, Руру отправился за помощью к тоунга, жрецу племени, и сказал, что хочет искупить свой безумный поступок. Тоунга, взбешенный тем, что Руру, не будучи вождем, посмел воспользоваться их заклинанием, повелел ему принять облик убитого дельфина, никогда не покидать это побережье и встречать каждое проходящее мимо каноэ. И так будет всегда Эту легенду вспомнили через много лет, когда на смену каноэ вдоль побережья стали ходить пароходы. Мальчика, который был спасен танива, звали Те Варе. Ему было пять лет, и он был сыном вождя племени нгапуи, которое жило в северной части Северного острова. Нгапуи задумали экспедицию на каноэ, очевидно, для того, чтобы совершить набег на какое-нибудь другое племя Те Варе и его отец находились на шедшем впереди каноэ, которым командовал другой вождь — молодой.

Случилось так, что перед самым отплытием произошла ссора между молодым и старым вождем. И как только каноэ вышли в море, молодой вождь объявил старшему: «Мы бросим тебя в море». Но потом, передумав, он сказал: «Нет, мы пощадим тебя, но сын твой будет брошен за борт, и это погасит огонь мести, который пылает в тебе и во мне». Слово молодого вождя было законом для тех, кто сидел с ним в каноэ, и по данному им знаку сильные руки схватили мальчика, подняли и бросили в воду.

Отец Те Варе наблюдал все происходящее, внешне не проявляя никаких чувств. Беззвучно, чтобы не выдать своих намерений, он произнес заклинание, которое должно было обеспечить мальчику безопасность. Он поручал сына покровительству океанских танива, призвав их поскорей прийти к нему на помощь.

Каноэ продолжало свой путь. Никто, кроме отца, не смотрел назад, и только он увидел, как появились танива и приблизились к каноэ. В те времена танива давали знать о себе, подталкивая каноэ снизу. Этим они оповещали путников, что каков бы ни был ветер, никакая опасность им не грозит. С этой же доброй вестью танива подплыл к каноэ отца Те Варе.

Потом танива поплыл к мальчику. А Те Варе подумал, что это движется чудовище, которое собирается проглотить его и очень испугался. Танива догадался об этом и, понимая, что мальчик будет сопротивляться любой попытке прикоснуться к нему и поддержать его, играл, кружась вокруг Те Варе в воде до тех пор, пока силы ребенка не иссякли, и он не мог дольше бороться. Тогда танива отнес его к ближайшему клочку суши, оставил его там, а сам исчез.

К несчастью для Те Варе, его нашли женщины из Маунгакиекие, собиравшие на берегу моллюсков. Они забрали его с собой в деревню, где жило враждебное племя, и сделали его своим рабом. А когда он вырос, то стал вождем родного племени и женился на Тамаки. Но это уже другая и очень длинная история.

Человека, который катался на спине кита, звали Кае. Я тоже говорю — кита, потому что в этой истории так называют животное, на котором ездил Кае; но я совершенно уверен, что на самом деле это был дельфин, и сейчас объясню, почему я так думаю.

Много поколений назад на острове Мотутапу (что в переводе значит Священный остров) жил вождь по имени Тинирау. У Тинирау было три жены; самая юная из них, Хинаури, раньше была бездомной и скиталась в океане. Ее так долго носило по волнам, что она покрылась водорослями и ракушками. В таком виде ее выбросило на берег Мотутапу. Там ее нашел Тинирау, приютил, и она стала его женой. (Две старшие его жены очень протестовали и хотели убить Хинаури; но когда они, выкрикивая проклятья, приблизились к ней, она сама произнесла такой силы заклинание, что они тут же упали мертвыми.)

Со временем Хинаури родила сына, которого назвали Тухурухуру (или Бог в Перьях). Когда он достаточно подрос, чтобы оценить такой подарок, отец подарил ему ручного кита, быть может в знак того, что его мать явилась к ним из морской пучины. Кита звали Тутунуи, или Великий Прыгун. По обычаю маори над сыном вождя, в детстве, тоунга (Священнослужитель. — Прим. пер.) должен был совершить установленные обряды. Поэтому Тинирау послал за особо искусным тоунга по имени Кае (его должны были привезти на Мотутапу в каноэ), а сам занялся приготовлениями к большому празднеству, которое должно было состояться после совершения обряда.

Тинирау решил в знак уважения к Кае приготовить для него особое блюдо — поступок, как оказалось, весьма опрометчивый, о котором ему пришлось горько сожалеть. Он вызвал из моря Тутунуи, резвившегося на свободе, и когда тот выплыл на мелководье, Тинирау вырезал кусок его жирного бока и зажарил его для Кае в земляной печи.

Кае совершил обряд над Тухурухуру, и началось пиршество. Особенное удовольствие доставило Кае восхитительное жареное мясо Тутунуи. Когда же Кае решил отправиться домой, для него снарядили каноэ и подобрали самых сильных гребцов. Но Кае отказался от этого каноэ, сказав, что оно ему не нравится, и не поехал. Это была с его стороны хитрость. Просто ему очень хотелось заполучить Тутунуи как бы для того, чтобы тот только отвез его домой, а на самом деле он задумал обманом отобрать его у Тинирау. Поколебавшись некоторое время, Тинирау в конце концов согласился одолжить Кае Тутунуи, чтобы тот отвез его домой, и дал самые точные указания как правильно обращаться с животным. «А когда берег совсем приблизится и Тутунуи начнет дрожать, не медли и прыгай вправо», — напутствовал Тинирау.

Итак, Кае, покинув Мотутапу, довольно скоро на спине Титунуи добрался до родного острова. Тутунуи начал дрожать, но Кае не слезал; он оставался сидеть на спине Тутунуи и при этом произносил магические заклинания; он надавил на спину животного, погрузил его в воду на отмели и удерживал там, пока дыхало Тутунуи не забилось песком и мелкой галькой.

Я думаю, что Тутунуи был дельфином, и вот почему: ни один человек, в том числе Кае со своими магическими заклинаниями, не смог бы удержать под водой кита. Кроме того, киты не живут круглый год у одного и того же места, как дельфины; и кто станет дарить мальчику кита, который всегда плавает где-то очень далеко; ведь дельфина гораздо легче приручить и он сам столько раз проявлял свою привязанность к детям.

У этой истории, которую я должен досказать, печальный конец. Дельфин Тутунуи погиб, когда его дыхало оказалось забитым, и Кае позвал людей своего племени, чтобы они разрезали и сварили его. Когда запах мяса Тутунуи донесся по воде до Тинирау, он собрал своих воинов и вместе с ними явился на землю Кае. Но это опять другая история и тоже длинная.

Человека, на похоронах которого присутствовала стая танива, звали Те Тахи о те Ранги. Он был из племени нгатиава и жил на берегу залива, который теперь называется Залив Изобилия. Это большой залив, открытый в сторону Тихого океана и родной Полинезии, и находится он в самой теплой части Новой Зеландии.

В какой-то год, когда Те Тахи был еще юношей, океан много раз затоплял землю нгатиава, и все посевы погибли. Те Тахи, наделенного, как было известно, способностями к колдовству, заподозрили в том, что он вызвал эти наводнения и люди в наказание решили изгнать его на Вакаари. Остров Вакаари — Белый остров, как он сегодня называется, — лежит в нескольких милях от Залива Изобилия и представляет собой маленький вулкан в океане: страшная зеленовато-желтая сернистая земля с лужами клокочущей грязи, над которыми подымаются клубы пара и газов, и почти полным отсутствием растительности, за исключением нескольких чахлых деревьев. Никто не может жить на этом острове. Соплеменники Те Тахи сознательно обрекли его на смерть.

Каноэ двинулись в обратный путь на материк, а Те Тахи стоял на берегу и смотрел им вслед, пока они не скрылись из глаз. Потом он взобрался на высокую скалу и заклинаниями призвал океанских танива на помощь. Танива явились, выслушали рассказ Те Тахи, и один из них, взяв его себе на спину, повез его домой с такой скоростью, с которой не могло состязаться ни одно каноэ.

Когда они проплывали мимо возвращавшихся домой соплеменников Те Тахи, танива спросил его, не нужно ли перевернуть лодки и утопить людей (это единственный случай «недельфиньего» поведения танива). Но Те Тахи ответил: «Оставь их, пусть позор будет им наказанием. А мы станем известны своим милосердием». И они продолжали путь. Те Тахи благополучно высадился на берег возле устья реки Вакатаие и вернулся домой в Опуру.

Жил он там до глубокой старости, а когда умер, из моря приплыли все танива и унесли его тело с собой. Теперь Те Тахи сам стал танива, и его главная забота — спасать своих потерпевших кораблекрушение потомков. До сегодняшнего дня нгатиава продолжают рассказывать, что ни один потомок Те Тахи не погиб в море.

У меня нет возможности доказать, что танива, который спас Те Тахи, был дельфином. Но я уверен, что если был такой случай, когда морское животное вынесло на берег кого-то из маори, то этим животным мог быть один из наших друзей-дельфинов.

А теперь вернемся из мира легенд снова в мир фактов. История Пелорус Джека — не легенда, хоть маорийцы и связывают ее с преданием о Руру и дельфине. Все это действительно произошло в Новой Зеландии в век фотографии, газет и телеграфа.

Того, что Пелорус Джек существовал, не отрицает никто. Единственное, что вызывает сомнения — это его пол. Может быть, в действительности это была Пелорус Джилл, и, строго говоря, я должен был бы, учитывая сомнения, говорить о нем в среднем роде. Однако для многих сотен людей, для которых по сей день образ Пелорус Джека — одно из самых ярких впечатлений их молодости, это было бы немыслимо.

Пелорус Джек не принадлежал ни к роду Delphinus, ни к роду Tursiops. В то время, когда он жил, считалось, что он относится к роду дельфинов Риссо (Grampus griseus), бесклювых дельфинов, которые, как известно, живут в Тасманийском море. И все же по двум причинам он имеет право считаться одним из самых главных среди наших друзей-дельфинов: во-первых, люди были знакомы с ним очень длительный промежуток времени, а во-вторых, он был первым дельфином, в защиту которого правительством был издан специальный закон. Пелорус Джек прожил долгую жизнь, и его видели сотни туристов из-за океана (в том числе Марк Твен и Фрэнк Т. Баллен). В крупных журналах о нем печатали статьи, и он стал известен всему миру по рисункам на почтовой открытке с его изображением, правда, крайне неотчетливым, где была надпись: «Единственная рыба в мире, охраняемая законом парламента». В «Персоналии» одной из газет о нем, как о местной знаменитости, сообщали, что после недолгого отсутствия он вернулся домой.

В течение более чем двадцати лет, начиная с 1888 г., Пелорус Джек регулярно встречал и сопровождал суда, пересекавшие пролив Кука, — пролив между двумя основными островами Новой Зеландии, на пути между Веллингтоном и Нельсоном. Он провожал суда, идущие по проливу Пелорус, — нигде больше, но делал это в любое время дня и ночи. У самого входа в пролив он присоединялся и плыл впереди до Френч Пасса — узкого прохода, отделяющего остров Дюрвиль от южного острова Новой Зеландии. Это же он делал в обратном направлении, двигаясь на север, причем он редко заплывал дальше какого-то определенного места, которое, казалось, отмечало границы его владений.

Создавалось впечатление, что, услышав стук работающей машины, он бросал любое занятие, даже охоту, спешил к кораблю и определенное время плыл вместе с ним, резвился, скользил на носовых волнах и буквально терся об его борта. Он сопровождал корабль около двадцати минут, т. е. примерно шесть миль, затем следовал сильный удар хвоста — и дельфин исчезал.

Среди живущих еще сегодня людей одним из первых увидел Пелорус Джека мистер Джордж Валлейс Веббер. У его отца была в то время ферма на берегу Френч Пасса и контракт с почтовым ведомством, по которому один раз в неделю он подымался на борт проходящего парохода за почтой для всего округа. Этот контракт был подписан в 1887 г., а в 1888 г., к тому времени как юный Джордж Веббер, закончив школу, вернулся домой, среди пассажиров и команды пароходов, проходивших проливом, можно было часто слышать разговоры о «большой белой рыбе», как сначала называли дельфина.

Прошло несколько лет, и Вебберы стали получать почту на борту парохода два раза в неделю, и часто видели дельфина сами. Примерно в это время, говорит м-р Веббер, кто-то назвал его Пелорус Джек, очевидно, следуя традиции китобоев (В «Моби Дик» есть упоминание о ките, жившем в этих водах и известном под именем Новозеландский Джек).

«Джек часто встречал пароходы, идущие из Нельсона в Коллинэ Пойнт, обычно называемый Пасс Пойнт, — писал мистер Веббер, — и сопровождал их на протяжении нескольких миль по пути к мысу Фрэнсис (местное название — Клей Пойнт) — северной оконечности залива Адмиралтейства. Дальше этого мыса его видели редко. Своей территорией он, казалось, считал участок длиной шесть миль в заливе Адмиралтейства от Коллинэ Пойнт до мыса Френсис; там он резвился возле пароходов, совершающих рейсы между Веллингтоном и Нельсоном. Насколько я знаю, он никогда не заплывал дальше.

Если мы подымались на пароход у Коллинэ Пойнт и Джек был тут, он, казалось, был очень недоволен задержкой парохода, нетерпеливо вертелся вокруг него, иногда нырял под нашу маленькую лодку, раскачивая ее, что было весьма неприятно. Либо он подплывал так близко к нам, что отец обычно просил меня отогнать его, стукнув багром или веслом, потому что он легко мог перевернуть шлюпку. Мой отец говорил, что, наверно, Джек думает, будто мы большая ракушка на боку корабля и пытается ее содрать.

Наша лодочка имела в длину тринадцать или четырнадцать футов и могла служить хорошей меркой для определения длины Пелорус Джека, когда он проплывал вдоль борта. Дельфин был короче нашей лодки, и мы с отцом прикидывали, что длиной он примерно футов одиннадцать-двенадцать.

У Джека, который был довольно толстым, спинной плавник и грудные плавники были маленькие, а хвост — мощный, как у кита. Светло-серая окраска на животе переходила в белую. Голова у него была большая, круглая, совсем непохожая на голову дельфина или косатки, которых очень много в водах залива Адмиралтейства. Когда он запаздывал к приходу парохода, с борта которого мы получали почту, мы часто слышали, как пассажиры говорили: „Вот он!“ Я вглядывался в море и видел, как Пелорус Джек несется к нам „на всех парусах“, часто по пути выпрыгивая из воды высоко вверх; свой пробег он заканчивал громким всплеском у самой лодки. Это вызывало восхищение пассажиров».

Это же восхищение явственно видно в полусотне или более писем, которые лежат у меня на столе. Они рассказывают, как выглядел Пелорус Джек, когда его разглядывали с борта парохода «Арахура», «Патена», «Мапоурика» или несчастливого «Пингвина». Вот описание миссис К. Биэр, жительницы Нельсона:

«Один из пассажиров крикнул: „Вон Пелорус Джек“. Мы все бросились на нос корабля и увидели большую серебристо-белую рыбу, которая, ныряя в волнах, неслась к нам. Догнав корабль, она повернула и поплыла у его носа, потерлась боком сначала об один борт, потом — о другой, резвясь, пыряла и выпрыгивала в воздух. Последний раз я видела ее в марте 1910 г., мы вместе с мужем восхищаясь, наблюдали за ней. Джек проделывал все то же, что и раньше. У меня до сих пор перед глазами стоит сверкающее серебром и переливающееся под солнцем тело этого милого создания, грациозно играющего в волнах вокруг нашего старого „Мапоурика“.

Очевидно, дельфин действительно терся о корабль. Этот факт описывается в десяти письмах очевидцев, воспоминания которых потускнели за долгие годы, прошедшие с того времени. Он „терся о нос корабля“, он „скользил к корме, потирая бока о борт“, „казалось, что он, подныривая под корабль, терся о киль“. По словам капитана Р. Дж. Хэя, ветерана Нельсоновской линии, „он обычно огибал нос корабля и при этом терся об него, очевидно, чистился“.

А по словам другого моряка, он плыл рядом с кораблем, „прижимаясь к его борту“.

Тем, кто наблюдал его днем, Пелорус Джек казался „светло-серым с длинными полосами вдоль спины“, „белым или кремовым, с немного более темной спиной“, „белым с пятнами“, „светло-серым и темно-серым“, „таким же темным, как дельфин“, „серым с кремовыми крапинами и более темными беспорядочно разбросанными желтыми пятнами“. А один из наблюдателей замечает: „Он казался старым“.

Смотрели на Джека обычно сверху и казалось, что он абсолютно без всякого усилия плывет с той же скоростью, что и корабль (пятнадцать узлов). Иногда он поворачивался на бок, показывая живот и поглядывая одним глазом, который, как заметил один из пассажиров, выглядел „совсем как человеческий“.

Ночью Джек представлял собой не менее замечательное зрелище. „Представьте себе, — пишет старый мистер Фред Барлтрод своим друзьям из Нельсона, — фосфоресцирующую огненную массу четырнадцати футов длиной, необыкновенно легко скользящую по морю, потом вдруг неожиданно взмывающую в воздух, так что разлетающиеся брызги создают впечатление бесчисленных вспыхивающих молний, — и вы получите некоторое представление о Джеке“.

В конце 90-х гг. и начале 900-х гг. Пелорус Джек настолько регулярно сопровождал пароходы, что туристы из-за океана специально делали крюк до Нельсона, чтобы увидеть его, и очень редко бывали обмануты в своих ожиданиях. Некоторые же, чаще всего это бывали американцы, наоборот, ни за что не хотели верить этой „рыбьей легенде“, и отказывались даже пойти на нос корабля со всеми остальными, когда раздавался крик: „Вот он!“.

По словам мистера Веббера, Пелорус Джек встречал каждый проходящий пароход, но если одновременно приближались два, он всегда предпочитал тот, который шел быстрее. Так его „любимцами“ стали 1-Арахура» и «Патена» — двухвинтовые пароходы, развивающие скорость до 15 узлов. Он с легкостью мог плыть быстрее любого из пароходов и, как говорит мистер Веббер, «чем быстрее шел корабль, тем боль шее удовольствие он получал».

То, что Джек присоединялся к пароходу и покидал его в одних и тех же определенных местах, позволяло некоторым капитанам прибегать к своего рода забавной хитрости. Говорят, что подходя к такому месту, они давали гудок, как бы зовя Пелорус Джека, и «некоторые верили этому». Только кто же бывал обманут — пассажиры или капитан? Может быть, Пелорус Джек привык являться на зов?

Как-то раз (точной даты происшествия установить не удалось) кто-то с борта парохода выстрелил в Пелорус Джека из ружья. Насколько известно, тот ранен не был, однако результатом этого явилось общее требование, чтобы дельфин был взят под защиту закона. Это беспокойство усиливалось еще и опасением, что музеи Европы готовы будут заплатить крупную сумму за тело знаменитого животного и что это может побудить кого-нибудь снова попытаться убить Пелорус Джека.

Чтобы любое постановление было действительным юридически, очень важно было определить вид дельфина, и эта трудная задача решалась несколько лет. В то время в Новой Зеландии нелегко было получить информацию о различных встречающихся видах, а еще сложнее было провести точные наблюдения над Пелорус Джеком, и некоторое время из-за его белого цвета он считался белухой или белым китом. Но у белухи нет спинного плавника, а у Пелорус Джека он, несомненно был. Когда фотоаппараты получили большее распространение и люди научились выбирать удачный момент для снимка, появилось достаточное число фотографий Джека. На одних ясно виден его хвост, на других — голова, а на некоторых — полностью его силуэт под водой. На одной фотографии он был снят плывущим на боку.

Наконец, в 1904 г. было признано, что вид Пелорус Джека установлен. Это сделал Д. К. Бэйтс, сотрудник Метеорологического ведомства в Веллингтоне. Пелорус Джек по своей длине, форме головы и рта, спинного плавника, очертаниям хвоста близок к тому, что было известно тогда о дельфине Риссо.

Нерешенным оставался вопрос о расцветке, так как имевшиеся свидетельства не только не совпадали друг с другом, но и, что гораздо хуже, с тем, что тогда считалось характерным для дельфина Риссо. Поскольку у большинства дельфинов этого вида, как полагали, спина должна быть черной, решили, что Пелорус Джек — альбинос, как Моби Дик и, следовательно, пария, это очень удобно объясняло, с одной стороны, его явное одиночество и, с другой, притягательность, которую имели для него корабли.

Доктор Ф. К. Фрэзер пишет в книге «Гигантские рыбы, киты и дельфины», что окраска дельфинов Риссо «серая, переходящая на плавниках и хвосте в черную, а на нижней части тела более светлая или даже белая». Нет резкой границы между светлой и темной частями и «обычно на их коже видны узкие длинные белые пятна — характерный, бросающийся в глаза признак, по которому их узнают». Некоторые ученые считают эти пятна шрамами от ран, нанесенных острым, как у попугая, клювом каракатицы. Содержимое желудков выброшенных на берег каракатиц показывает, что дельфины Риссо — их основная пища, и нет никаких сомнений, что Пелорус Джек носил на себе такие отметины.

Некоторые расхождения в описаниях окраски Пелорус Джека легко объяснить. Впечатление от мгновенно промелькнувшего перед глазами видения, если еще учесть охватывавшее людей при этом возбуждение, неизбежно было субъективным, и эта субъективность еще более усиливалась с годами, когда о встрече с ним вспоминали много-много лет спустя. Однако теперь хорошо известно, что дельфины Риссо, как и люди, с возрастом седеют, и тот, кто в 1905 г. сказал, что Пелорус Джек «выглядит старым», был намного ближе к истине, чем сам думал.

Во всяком случае, Пелорус Джек был в 1904 г. взят под охрану как дельфин Риссо, только не законом парламента, как сказано на почтовой открытке, а законом, изданным от имени короля и Тайного Совета и подписанным губернатором колонии лордом Планкетом. Из текста явствует, что по Закону морского рыболовства губернатор своей властью не мог запрещать промысел морских животных. Его право распространялось только на рыб. Поэтому пришлось принять уклончивую формулировку, и Пелорус Джек стал называться «рыба или животное». Если бы когда-либо эту инструкцию пришлось разбирать в суде, ее сочли бы неправомочной. Но это вызвало бы осуждение всего населения Новой Зеландии. Вот этот документ.

Запрещение Промышлять Дельфинов Риссо в Проливе Кука

Планкет, губернатор

Именем короля и Тайного Совета

Дано в Резиденции губернатора в Веллингтоне, 26 сентября 1904 г. В присутствии Его Превосходительства Губернатора.

Поскольку в разделе пятом «Закона о Морском рыболовстве 1894 года» записано, что губернатор именем короля может издавать постановления, имеющие общую силу и действие по всей колонии или частичную силу в водах или местах, специально указанных в постановлении, которые касаются, кроме всего прочего, запрещения промысла любой рыбы на период, какой губернатор сочтет необходимым, и может этим постановлением налагать наказание за нарушение подобных постановлений. Поскольку желательно запретить промысел рыбы или животного, известного под именем дельфина Риссо (Grampus griseus), в проливе Кука и прилегающих заливах, бухтах и устьях.

Его Превосходительство губернатор колонии Новая Зеландия, пользуясь вышеупомянутыми властью и полномочиями и действуя с ведома и согласия Административного Совета указанной колонии, издает следующие постановления:

Постановления

1. В течение пяти лет с момента официального опубликования этих постановлений запрещается законом охотиться на рыбу или животное вида, обычно известного под названием дельфина Риссо (Grampus griseus), в водах пролива Кука или заливах, бухтах и эстуариях, прилегающих к нему.

2. Если кто-либо нарушит это постановление, его ждет штраф не менее пяти фунтов и не более ста фунтов.

Алекс Виллис Клерк Административного Совета

(Из «Новозеландской газеты», 26 сентября 1904 г. — Прим. ред.)

К тому времени, когда был издан закон, Пелорус Джек находился на своем посту, у пароходов, уже в течение пятнадцати лет, и срок действия закона дважды возобновлялся, прежде чем дельфин исчез.

Этот закон действовал уже четыре года, когда новый свидетель истории Пелорус Джека появился на сцене.

В 1908 г. смотрителем маяка у Френч Пасса стал мистер Чарли Мёллер, служащий отдела маяков морского министерства. С этого времени и началось его знакомство с дельфином, которое продолжалось до конца жизни Пелорус Джека. Хотя по некоторым причинам я не совсем доверяю памяти мистера Мёллера, его рассказ представляется интересной интерпретацией истории о Пелорус Джеке. Ниже приводится интервью с ним.

«Я все высматривал его с первого дня, — рассказывает мистер Мёллер, — потому что он был на языке у всей страны, все о нем говорили. Однажды я проснулся ночью — на моем маяке не нужно было находиться постоянно, просто я время от времени наведывался туда, как правило, через каждые четыре часа; проснешься вовремя — хорошо, а нет, тоже не беда, другой раз сходишь.

Мне показалось, будто кто-то гребет на лодке у самого берега, но я не мог понять, что означают громкие всплески. Я поднялся с кровати и вышел посмотреть, в чем дело. Это был Пелорус Джек. Я просто не знал еще тогда, что это он. Он ловил рыбку себе на ужин! Обычно он ел треску — мелкую треску. Я смотрел, как он ловил ее, крутясь у берега под самым домом, и не уплывал. Спать было невозможно. Он фыркал, пуская фонтаны, совсем как кит, — он относился к одному из видов китов, — всплывал и снова фыркал, а потом опять нырял за рыбой. Мою жену это стало раздражать. Она сказала: „Ты должен что-то сделать с этой рыбой. Она будет тут плескаться целую ночь и не давать спать детям“. Тогда я взял несколько камней и бросил в него, и он уплыл. Это была моя первая встреча с Пелорус Джеком».

В последующие четыре года Чарли Мёллер свел достаточно близкое знакомство с дельфином, и он подтверждает слова мистера Веббера и капитанов разных пароходов о том, что Пелорус Джек никогда не переплывал Френч Пасс, всегда оставался на Веллингтонской стороне и именно здесь покидал идущие на юг пароходы.

Мистер Мёллер отмечал, что Пелорус Джек мог не только издалека замечать приближение парохода, но, казалось, и различать их, выбирая для себя тот или другой. «Если шли два парохода, а он был между ними, — говорит мистер Мёллер, — он размышлял некоторое время и, казалось, можно было прочесть его мысли. Потом он всегда направлялся к пароходу, который был ближе».

Другие говорили, что он никогда не обращал внимания на «масляные катера», как их тогда называли, или на яхты, и что его притягивали только пароходы, возможно, звуки, которые они издавали.

Какие звуки? Обычный механический шум машин? Или какие-то ультразвуковые колебания, создаваемые сжатым паром? Или, быть может, существуют какие-то другие, характерные для кораблей, звуки, привлекающие дельфинов? Я не знаю, издает ли дельфин Риссо звук «ржавой петли», характерный для Tursiops, однако заманчиво думать, что скрип, который мы слышим, лежа на своих койках, когда корабль взбирается на волну, сопровождается ультразвуковыми обертонами, которые может слышать дельфин.

Удивляет объяснение мистером Мёллером привычки дельфина тереться о корабль. «Он сдирает с себя ракушки», — полагает мистер Мёллер.

Действительно, имеется несколько видов ракушек, которые прилипают к более крупным китам. Я не нашел указаний на то, что и на дельфинах Риссо они бывают, но мистер Мёллер утверждает, что на Пелорус Джеке они были.

«Он всегда плыл вдоль борта корабля, все время чуть-чуть отставая. Скорость корабля была больше скорости дельфина, и таким образом с него сдирались эти ракушки. Они раздражали его, у него чесалась кожа, в этом и было дело. Конечно, люди не верили, что это так. Из Европы, Англии и Америки все время приезжало много туристов, чтобы посмотреть на эту удивительную рыбу. Они все считали, что он лоцман, что он проводит корабли через пролив, но я думаю, что он никогда и не собирался этого делать. Просто его постоянно раздражал зуд».

Еще одну интересную деталь в поведении животного наблюдали мистер Мёллер и его друг, который, отправившись рыбачить, взял с собой в лодку собаку. Пелорус Джек подплыл к лодке и, как всегда, начал кружить возле нее, а собака прыгала, лаяла и пыталась его укусить. Разве собака стала бы лаять на рыбу, если бы рыба вела себя подобным образом? Может быть, собака почуяла что-то в дельфине — в его «совсем как у человека» глазах — и потому залаяла?

В марте 1911 г. на берег острова Дюрвиль было выброшено тело мертвого дельфина, похожего на Пелорус Джека, только черного (вероятно, это был молодой представитель того же вида). 21 марта во всех газетах появилось сообщение, что «знаменитая рыба» погибла. Однако немедленно последовало опровержение со стороны команды парохода «Патена». Моряки утверждали, что они все видели его на обычном месте и «никогда еще он так не резвился».

Примерно через год с небольшим (к тому времени он оставался на своем посту около двадцати четырех лет) Пелорус Джек исчез, на этот раз навсегда. После этого много лет ходили самые разнообразные слухи о его исчезновении. Показателем того, что это явление даже в далеких от Французского пролива местах считалось чудом и вызывало соответствующие ощущения, может служить то, что люди придумывали любые причины исчезновения дельфина, кроме самой простой — смерти от старости.

Очень популярен был рассказ о том, что Пелорус Джек никогда не подплывал к кораблю, с борта которого в него стреляли; и именно этот корабль — пресловутый «Пингвин» — затонул 12 февраля 1909 г., унеся семьдесят пять человеческих жизней.

Рассказывали также, что дельфин держался в стороне от двухвинтовых судов (что противоречило наблюдениям мистера Веббера), потому что однажды, когда они совершали свои первые рейсы, Пелорус Джек попал под удары одного из винтов.

После его окончательного исчезновения некоторые говорили, что он «выплыл из пролива» в первый и последний раз. У маорийцев, несомненно, было другое, свое объяснение — они предполагали, что, быть может, Руру, наконец, освободился от заклятия.

Наиболее широкое распространение получила история о том, что Пелорус Джек пал жертвой гарпунеров небольшой норвежской китобойной флотилии, которая бросила якорь у входа в пролив Пелорус 20 апреля 1912 г. Команда, естественно, состояла из «чужестранцев» — подобно злым фракийцам, которых проклинал Оппиан, «жестоких» и, конечно, «отмеченных грехами». Ничего не зная об издании закона, они убили его, что, несомненно, было бы немыслимо для новозеландцев, и «вытопили из него жир».

Два человека, однако, не видели необходимости в таинственных объяснениях. Это были мистер Веббер и мистер Мёллер. «Мне кажется, — писал мистер Веббер, — что он был стар и умер естественной смертью». У мистера Мёллера была своя версия. Он считал, что тело дельфина, которое он нашел в конце апреля 1912 г., принадлежало Пелорус Джеку.

Я приведу здесь соображения мистера Мёллера, не настаивая на их правильности.

Однажды во время штилевой погоды мистер Мёллер работал на внешнем побережье Френч Пасса — на побережье рифа, обращенном в сторону острова Дюрвиль — «как вдруг увидел, что на волнах качается что-то серое». По Френч Пассу обычно ничего не проплывало. Подводное течение было здесь столь сильно, что когда в него попадал какой-нибудь предмет — бревно, или что-нибудь подобное, «его затягивало, и на поверхность оно всплывало только через три мили по пути к Нельсону или Веллингтону».

«Я подумал: — Забавно, что бы это такое несло сюда? — спустился, сел в лодку, отплыл от берега и подождал, пока непонятный предмет не поравнялся со мной. Он приближался, и когда я смог рассмотреть его, я сразу подумал: — это Пелорус Джек, честное слово! — Его длина, его окраска, все это было тем, что я видел в последние четыре года каждый день.

У меня был кусок старой веревки, я обвязал им его хвост и отбуксировал его к берегу. Спуск, который я сделал для лодки, находился ярдах в пятидесяти от дома. Туда-то я и вытащил дельфина. И я опять подумал: — Это Пелорус Джек, провалиться мне на этом месте! — Я знал, что он находится под охраной закона, и в общем-то это была моя работа, я отвечал за все такое, что имеет отношение к правительству, для того я тут и поставлен, а не только, чтобы за маяком смотреть. Поэтому я сразу пошел в дом, позвонил в Веллингтон секретарю морского министерства мистеру Оллпорту и все рассказал ему.

Потом в Франч Пассе показался правительственный пароход „Хинемоа“, и к берегу пристала шлюпка, в ней сидели куратор Веллингтонского музея, мистер Оллпорт и другие люди, которых я не знал. Меня познакомили с ними, но я забыл их имена и кто они были.

Они все собрались вокруг животного, было впечатление, что они все время о чем-то советуются с капитаном „Хинемоа“ — Боллонсом. По-видимому, они считали его самым опытным, поскольку он моряк. Они спорили, один высказывал одно мнение, другой — другое, потом они мерили его — в обхват и длину. Он был на пару дюймов больше четырнадцати футов, а считалось установленным, что Пелорус Джек был четырнадцати футов длиной.

Капитан Боллонси мистер Оллпорт измеряли его, а потом они разговаривали между собой. Я стоял в стороне. Капитан Боллонс подошел ко мне и сказал:

— Так вот, Чарли, — это не Пелорус Джек.

— Вы в этом уверены? — спросил я.

— Да, уверен, — ответил он, а я возразил:

— Ну, а я утверждаю, что это никто иной, как Пелорус Джек, и вы можете говорить все, что угодно. Я знал и видел его слишком часто, не раз, а сотни раз, каждый день с тех пор, как здесь поселился.

— И все-таки, — сказал капитан, — это не Пелорус Джек. Цвет не тот, длина не та, все не то.

— Ладно, капитан, — ответил я. — Это Ваше мнение. Я-то хотел сделать, как лучше.

Он больше ничего не сказал, подошел к мистеру Оллпорту, а потом вернулся и добавил.

— Ладно, Чарли, от имени правительства мы все благодарим Вас за Вашу службу, но Вы еще увидите Пелорус Джека при исполнении им своих служебных обязанностей — он будет плыть рядом с первым же пароходом, который пойдет через пролив.

Первым пароходом оказался „Хинеома“ (Я не мог найти в отчетах Новозеландского морского министерства упоминания о визите „Хинемоа“ и о том, что он входил в бухту, где стоял маяк), но Пелорус Джека возле него не было. Больше я о нем не слышал, и с этих пор его больше никогда никто не видел.

— Следующий прилив, — продолжал рассказ мистер Мёллер, — смыл тело дельфина с лодочного спуска и его отнесло к берегу, обращенному в сторону острова Дюрвиль. Там его увидел норвежский рыбак по имени Галзелл, и он подтвердил, что это Пелорус Джек. Но они бросили тело гнить на берегу.

И знаете что, — закончил Чарли Мёллер, — закон был издан потому, что многие хотели заполучить его — об этом мечтали музеи в Берлине, этого хотел и музей в Вене. И наши люди, боясь, что кто-нибудь убьет его, так как за его тело дороге заплатят, стали его охранять. А я упустил свой шанс разбогатеть. Я оставил его гнить там — просто я ничего не соображал».

Мир изумлялся истории Пелорус Джека. Однако при этом даже те немногие, которым были известны рассказы античных писателей о дельфинах, продолжали относиться к ним, как к сказкам. В Лондоне в 1929 г. Линнеевское общество провело исследование жизни и поведения Пелорус Джека, доклад о котором был сделан на ежегодном собрании. Президентом общества в то время был сэр Сидней Хармер, известный исследователь китообразных. «В свете этой истории, — писал Хармер, — мы должны пересмотреть наше недоверчивое отношение к сообщениям древних писателей о дружеском расположении дельфинов к человеку». Всерьез такое отношение к ним стало меняться десять лет спустя, после того, как был создан океанариум Марин Стьюдиос во Флориде. Однако окончательно достоверность историй, рассказанных древними греками и римлянами, была доказана только в 1956 г. у Опонони диким дельфином.

Опонони, как я говорил уже в начале книги, — это маленький портовый городок в самом центре Хокианга-Харбор, естественной гавани, расположенной на западной стороне северного острова Новой Зеландии, вблизи его оконечности.

Хокианга, конечно, маорийское название (происхождение названия Опонони, хоть оно и кажется похожим на маорийское, остается невыясненным). В округе живет много маорийских семей — потомков аборигенов. Дорога, ведущая на север, у Опонони проходит вдоль песчаного берега бухты. Между шоссе и холмами едва хватает места, чтобы расположиться небольшому городку. В нем имеется отель — деревянное строение в колониальном стиле, выкрашенное в белый и зеленый цвет, с длинными верандами, спускающимися прямо к шоссе (В настоящее время его не существует. Он сгорел. — Прим. ред.), почтовая контора, станция обслуживания, лавка и бар. Это все, что есть в городе, да еще деревянный Мемориал Холл и кемпинг, где приезжающие провести рождественские каникулы ставят под соснами свои палатки или фургоны.

В отличие от привычного для Новой Зеландии ландшафта, здесь природа полна тишины и покоя. Холмы, окружающие гавань, имеют плавные очертания и окрашены в мягкие тона. Если смотреть из Опонони, холмы, с севера прикрывающие бухту, кажутся сложенными из чистого песка нежно-розового цвета, как будто они вобрали в себя солнечный закат. Даже берега Эгейского моря вряд ли могли представить собой более подходящее место для создания легенд о дельфинах, чем этот прелестный уголок.

Сейчас я попытаюсь показать, что общего есть у Опонони с Иасосом, Пороселене и Гиппо. Некоторые считают, что устриц нужно есть только в те месяцы, в названии которых есть буква «р», и мне хочется думать, что дельфины предпочитают проявлять свое дружеское расположение к людям в местах, в названиях которых имеется буква «о», а по возможности и другие буквы, входящие в слово «dolphin»: Милет и Тайнарон, Иасос, Пороселене, Поццуоли, Гиппо, Нарбонна, Мотутапу и пролив Пелорус. Похоже, что дельфины предпочитают, чтобы в именах людей — их друзей — тоже была буква «о», хотя они охотно делают исключения.

Создал дельфинов Дионис, общались с ними Арион, Койранос, мальчик Дионисий; был ли у дельфинов лучший друг, чем Оппиан? Что касается кличек, на которые они откликались, то Плиний пишет, что всем другим они предпочитали кличку Само, а я думаю, что главным образом они требовали, чтобы в кличке была буква «о». А поэтому обязательно должен был состояться визит дельфина в маленький городок Опонони, в названии которого нет ни одной буквы, которой бы не было в названии животного (Автор сравнивает название Опонони с английским написанием слова дельфин — dolphin. — Прим. пер.).

Так и случилось. Весной 1955 г. владельцы лодок в Хокианга-Харбор стали замечать какое-то животное, которое они из-за его черного плавника сначала принимали за акулу. Встретившись с ним несколько раз, они обратили внимание на то, что животное все время старается плыть следом за лодками, и вскоре поняли, что это не акула, а дельфин.

Незадолго до этого произошел случай, о котором люди вспомнили только позже. Какой-то глупый юнец выстрелил из ружья в стаю дельфинов, игравших недалеко от берега, и после хвастался, что убил одного. Так что этот черный плавник, который стал часто попадаться на глаза рыбакам, быть может, принадлежал молодому одинокому дельфину, мать которого погибла.

Впоследствии было установлено, что дельфину в то время было около года.

Вскоре о дельфине знали все в округе. Выезжая в бухту порыбачить, люди искали его, а дельфин, в свою очередь, все ближе подплывал к лодкам, и делал это, казалось, из любопытства. Потом кто-то обнаружил, что животному очень правилось, когда его чесали веслом или шваброй. Швабры брали с собой, чтобы мыть шлюпки после того, как рыба будет выгружена.

Постепенно дельфин привык сопровождать лодки к причалу и к берегу, а когда наступило лето, он начал выражать желание познакомиться с купающимися людьми. Однако он держался от них на расстоянии, и некоторое время никто не мог приблизиться к нему вплотную. Его темное тело плавно скользило под самой поверхностью воды неподалеку от берега. Вода там очень прозрачная, хорошо видно песчаное дно, и дети часто наблюдали с пристани за бледно-голубыми силуэтами макрелей, которые между деревянных свай охотились на мелкую рыбешку.

Но никто раньше не видел здесь большое черное животное, добрых восьми футов длиной, похожее на акулу, которое вертелось у берега и вовсе не заставляло пловцов в ужасе спасаться бегством.

Кто первым дотронулся до дельфина? Благодаря Пивай Той мы можем ответить на этот вопрос. После того, как дельфин Опонони стал так же знаменит, как Пелорус Джек, мистер Той написал о нем статью для журнала «Те Ао Хоу» («Новый Свет»), выходящего четыре раза в год и издаваемого для маорийцев новозеландским правительством. Здесь я должен объяснить, что в дальнейшем дельфин получил всеобщую известность под кличкой Опо, вначале же его называли Опонони Джек. Было известно, что это самка — юная представительница рода Tursiops, достигшая примерно трех четвертей длины взрослого дельфина.

Мистер Той пишет о себе, что он «живущий тяжелым трудом фермер-маориец, родившийся в округе Опонони». До этого он никогда ничего не писал. Читая его рассказ, легко заметить, что он очень похож на истории древних греков. Вот как он описывает дельфина.

«Я слышал, что в бухте Хокианга-Харбор живет дельфин, но не видел его до июня 1955 г. Я возвращался из школы Ранги Пойнт в половине седьмого вечера. На море была мелкая зыбь. Внезапно я услышал громкий всплеск, и возле лодки образовалась бурлящая воронка. Какая-то большая рыба устремилась к моей лодке. Я уже решил, что она вот-вот нападет на нее, однако когда между ними оставалось не более десяти ярдов, она нырнула, всплыла на поверхность по другую сторону лодки и принялась играть вокруг нее. Так я впервые встретился с Опо. Я опасался, что она ударится о мой подвесной мотор и потому держался как можно ближе к берегу.

Когда глубина под килем была не больше четырех футов, я оглянулся. Она высунулась примерно фута на два-три из воды и, буквально стоя на хвосте, разглядывала меня с расстояния около пятидесяти ярдов. Потом она погрузилась в воду, и больше в тот вечер я ее не видел».

«В августе того же года я и еще двое парней отправились к Ранги Пойнт за моллюсками. Не успели мы далеко отплыть, как к нам присоединилась Опо. С этого времени всякий раз, выходя в бухту рыбачить, мы ждали ее появления, и очень редко бывали разочарованы.

В тот день Опо дала необычайно интересное представление. Она ныряла и кружилась возле нашей лодки, потом проплывала под самым ее килем.

Дельфин Опо. (Фото Спенсера Хилла)

Один из парней сидел на носу и держал все время руку в воде, пытаясь дотронуться до Опо. Наконец, ему это удалось. Насколько мне известно, он первым из людей коснулся Опо рукой. Пока мы собирали раковины, мимо прошли три лодки, но Опо продолжала вертеться вокруг нашей. Потом она провожала нас весь обратный путь к Опонони».

На рождество 1955 г., когда ежегодный летний туристический сезон в Хокианга был в полном разгаре, дельфин появлялся у берега почти каждый день. А если Опо не было тогда, когда туристы хотели ее видеть, ее легко было позвать. Она всегда приплывала на шум подвесного лодочного мотора или на веселое «пурт-пурт» моторной шлюпки. У нее была, по словам мистера Той, «явная слабость к шуму подвесного мотора».

«Услышав мотор, она догоняла лодку и следовала за ней, как собака, кружась и играя вокруг нас. Как только она появлялась, большая толпа собиралась на пристани, щелкали аппараты, люди громко выражали свое изумление или безмолвно наблюдали за ней. Честно говоря, я чувствовал даже некоторую вину перед ней, потому что в течение целого дня у нее, казалось, совсем не было времени поесть. Если она выказывала намерение уплыть, достаточно было завести мотор, и она снова возвращалась к своим поклонникам».

У мистера Той было хорошее доказательство того, что она могла очень издалека слышать звук. «Много раз я отправлялся поглазеть на то, как на пляже люди играют с Опо. Как-то, когда до берега еще оставалось с четверть мили, и мотор у меня заработал на холостом ходу, я услышал, что на берегу поклонники Опо дружно вскрикнули: „О-о-о“. В следующий момент я увидел, что ко мне несется Опо. Впоследствии много раз, когда я на веслах отходил далеко от Опонони, а потом запускал мотор, Опо всегда бросала своих почитателей и устремлялась к моей лодке. Однако я отводил ее обратно к берегу, после чего очень долго греб, прежде чем завести мотор. Так я оставлял Опо у ее друзей».

Дельфин Опо. (Фото Спенсера Хилла)

В Новый год тысячи людей приехали в Опонони только для того, чтобы посмотреть на дельфина. Те, кто собирался провести праздники на севере, передумали и разбивали свой лагерь у Опонони, — если хватало места. Однако все было переполнено, а места в отеле были забронированы за несколько месяцев до этого. Во время уикэндов в Опонони на узком участке шоссе между поселком и пляжем собиралось такое количество приезжих, какого никогда раньше не видели в этой части Новой Зеландии.

Лавки по телефону просили доставить ящики мороженого и прохладительных напитков, а в отеле пива заказывали гораздо больше обычного.

Все это было очень похоже на то, что происходило у Гиппо семнадцать столетий назад. Существовало только одно отличие. Задолго до того, как начали истощаться «скромные ресурсы города», его наводнили толпы экскурсантов, представляя зрелище, радующее глаз, во всяком случае, глаз деловых людей. Поэтому, помня об преступных ружейных выстрелах, они образовали комитет защиты дельфина. По краям шоссе были поставлены щиты, на которых было написано: «Добро пожаловать в Опонони, но не вздумайте стрелять в нашу веселую Гольфин». Гольфин — это была кличка, которую ей дали дети.

Однако Пивай Той гораздо лучше меня может передать атмосферу тех дней:

«Одна из моих дочерей, — пишет он, — вынуждена была работать в уикенд, так как владелец кафе не мог один справиться с посетителями. Мы спросили дочь, сколько людей бывает там каждый день, и она сказала, что примерно от полутора до двух тысяч. Мы отнеслись к ее словам немного скептически, и в одно из воскресений поехали в Опонони, просто так, из чистого любопытства. Если бы я не видел происходящего собственными глазами, я бы никогда не поверил. Я слышал о пробках на дорогах и забитых людьми пляжах, но увидеть все это в Опонони было очень неожиданно. А это случалось не один раз, и не два, а каждую субботу и воскресенье. Машины, автобусы, грузовики, прицепы и мотоциклы стояли по обе стороны шоссе на расстоянии больше полумили севернее и южнее Опонони, так что посредине еле-еле хватало места для проезда. Если какая-нибудь машина останавливалась или встречались идущие навстречу друг другу машины, немедленно образовывалась пробка. Дороги были так переполнены, что для регулирования движения приходилось вызывать офицеров. В воскресенье в большинстве случаев на посту было два офицера, и они довольно ловко ликвидировали на шоссе путаницу, заторы и пробки».

Общение с кротким дельфином делало эту массу толпящихся людей добрее и лучше. Воскресные дни, несмотря на огромное число людей и огромное количество выпитого ими пива, проходили не так, как они частенько проходят в Новой Зеландии, и мистер Той замечает: «При всем огромном количестве людей, приезжающих на уикенд, в особенности по воскресеньям, когда на пляж набивалось больше полутора тысяч народа, там не бывало ни пьянства, ни драки, ни ссор. Все находились в самом веселом праздничном настроении».

Дельфин Опо. (Фото Спенсера Хилла)

Как в Иасосе и Гиппо, так и в Хокианга первыми право на дружбу с дельфином завоевали дети, причем это было признано не только взрослыми людьми, но и самим дельфином. Возле пристани были развешены объявления с требованием, чтобы посетители не портили детям удовольствия. «Сама она, — пишет мистер Той, — была настоящим верным товарищем детских игр. Хотя она играла и со взрослыми, самое очаровательное зрелище она представляла собой, когда резвилась в окружении плавающих и барахтающихся в воде детей. Я видел, как она вертелась среди детей, почти напрашиваясь на то, чтобы ее приласкали. Каким-то таинственным образом она определяла, кто из ее юных друзей будет обращаться с ней нежно и мягко, и избегала более грубых. Если же все были с ней ласковы, она бурно радовалась и старалась изо всех сил показать все, на что она способна».

И все же опять, как в древние времена, дельфин отдавал предпочтение одному ребенку.

Ее избранницей оказалась девочка, которую звали Джилл Бэйкер. Джилл было одиннадцать лет, она отлично плавала и, живя у самого шоссе, часами не выходила из воды. Несмотря на то, что в ее имени не было «о», она стала любимицей дельфина. Когда Джилл исполнилось четырнадцать лет, она написала для этой книги следующее:

«Я думаю, что она так привязалась ко мне потому, что я всегда ласково с ней обращалась и никогда на нее не набрасывалась, как делали многие. Сколько бы детей ни купалось вокруг, играя с ней, как только я входила в воду, она бросала всех и плыла бок о бок со мной. Однажды я вошла в воду на другом конце пляжа, далеко от того места, где она играла. Я успела проплыть совсем немного, как она вдруг выскочила из воды прямо перед моим носом и ужасно меня напугала. Много раз, когда я стояла в воде, широко расставив ноги, она проплывала между ними, сажая меня, таким образом, себе на спину, и немного несла меня на себе, а потом опять опускала в воду. Сначала ей не нравилось, когда я гладила ее, и она удирала, но потом, когда она поняла, что я никогда не обижу ее, она приплывала, чтобы я ее почесала и похлопала. Очень часто она разрешала мне на минуту-две сажать ей на спину маленьких детей».

Обычно Опо добывала себе пищу на мелких местах, гда водилось много рыбы. Отсюда, если на берегу не собирались люди, желающие полюбоваться ею, она иногда плыла следом за лодками по направлению ко входу в бухту. Но она никогда не заплывала дальше определенной скалы, которая как бы отмечала границы ее владений. Если она и уходила когда-либо из бухты в открытое море, никто об этом не знал. Правда, время от времени она исчезала на день-два.

Иногда рыбаки, возвращаясь с уловом, пробовали покормить Опо. Они предлагали ей лобанов и всякую другую рыбу, но она никогда ее не брала. Может быть, она и брала бы, если бы им было известно, что для этого требуется показать дикому дельфину рыбу, предназначенную в пищу, шлепнув ею по воде, а потом поднять и держать над поверхностью.

Дельфин Опо. (Фото Спенсера Хилла)

Чем больше Опо привыкала к «животным с розовыми ногами», тем забавнее и веселее играла она, вызывая восторг присутствующих. Кто-то бросил ей в воду большой яркий мяч, и она быстро научилась подкидывать его носом высоко вверх.

Пока мяч летал по воздуху, она бросалась вперед, чтобы оказаться в том месте, куда он упадет. Но лучше послушаем, что рассказывает об этих играх Пивай Той.

«Когда она играла с резиновым мячом, никто не мог остаться равно душным к ее забавным выходкам. Она толкала мяч, он скользил по поверхности воды, потом подбрасывала его в воздух, ловила его носом и снова подбрасывала; либо она пыталась утопить мяч, надавливая на него своим телом или хвостом. Наверно, иногда ей удавалось погрузить его довольно глубоко, так как выскользнув из-под нее, мяч взлетал фута на четыре в воздух.

Еще она забавлялась, играя с пустой бутылкой из-под пива. Когда ей специально бросали пивную бутылку, пустую или полную, она не проявляла к ней никакого интереса. Она сама должна была найти бутылку на дне и поднять ее. Как она умудрялась удерживать ее на носу, я не могу себе представить, но это было так, и она еще подбрасывала ее довольно высоко в воздух.

Я пытался приучить ее играть со стеклянным шаром-поплавком от рыбачьей сети, но, кажется, она никогда не пользовалась этой игрушкой. Мне кажется, это заставляет думать, что она плохо видела прозрачные предметы вроде стекла. Как-то она даже пыталась подбросить обрывки коричневой бумаги, которые я выбросил за борт».

Заметили, что дельфин как будто радуется, слыша смех собравшихся зрителей, и люди были уверены, что Опо нравится их общество. Когда какой-нибудь из ее трюков вызывал одобрительные возгласы, она в восторге выпрыгивала высоко из воды, и ее красивое тело сверкало в солнечных лучах.

Однако она никогда не делала этого, если поблизости купались дети. Как и дельфины Нарбонны, она всегда была очень осторожна в присутствии своих маленьких друзей.

Дельфин Опо. (Фото Спенсера Хилла)

Со временем она стала подпускать к себе ближе все большее число людей, не стараясь при этом метнуться в сторону. Есть фотография, на которой школьная учительница миссис Гудзон обнимает ее за шею. Одни могли похвастать, что она проплывала у них между ног. Другим, в особенности фотографам-любителям, на память о ней оставались синяки от тычков. Вероятно, она было очень любопытной; фотограф, который сделал снимки Опо для этой книги, не один раз чувствовал, как она пытается носом поднять его ступню со дна.

Временами, когда собиралась уж очень большая толпа, у дельфина бывали причины чувствовать раздражение. Находились люди, которые обязательно хотели ухватить Опо за плавники или за хвост, пытались перевернуть ее на спину или задержать, помешать ей отплыть подальше. Когда Опо бывала очень недовольна, она не спеша уплывала за пределы досягаемости, шлепая плашмя хвостом по воде через каждые несколько ярдов. Ее раздражение никогда не выражалось в более резкой форме.

В одно прекрасное утро случилась беда. Дельфин плыл к пристани вслед за рыбачьей шлюпкой «Сонома»; на берегу группа людей ждала ее возвращения, чтобы купить рыбы. Опо слишком близко подплыла к шлюпке и попала под удар вращающегося винта. В смятении дна метнулась в сторону, и владелец лодки заметил, что вода окрасилась кровью. В этот день она больше не показывалась, и все очень тревожились, а больше других — владелец лодки.

На следующее утро вышла в залив шлюпка с пассажирами. Вдруг с ее носа раздался крик — и все увидели сверкнувшее в воде тело приближающегося дельфина. Она дважды выпрыгнула из воды «во весь рост», как бы демонстрируя свою прежнюю силу, а потом поплыла рядом со шлюпкой. У нее на шее были видны глубокие раны. Все, кто был на борту, уверяли, что она это сделала, чтобы успокоить людей; действительно, трудно не поверить, что дельфин испытывал к своим друзьям-людям такие же чувства, как и они к нему.

Забавно, до чего же всем хотелось потрогать дельфина. «Некоторые приходили в такое возбуждение, увидев Опо, — пишет мистер Той, — что лезли одетые в воду, чтобы только дотронуться до нее». Часто это, должно быть, напоминало библейскую сцену, когда верующие толпятся, окружают святого пророка, чтобы прикоснуться к его одеянию и получить прощение. Вокруг тех, кому это удавалось, собирались потом благодарные слушатели. Одни «счастливцы» могли рассказать о том, что ее плавник напоминает гладкий эбонит, другие — что кожа на ее боках похожа на твердую сухую замшу.

Вечерами, когда становилось прохладно и приходилось вылезать из воды, дельфин уплывал, но все продолжали говорить о нем. В палатках, которые светились под соснами, как бледно-зеленые фонари, обитатели лагеря шепотом, потому что дети уже спали, обменивались своими впечатлениями о виденном чуде.

Они переходили из палатки в палатку, между абсолютно чужими людьми сразу устанавливалась дружба и все это благодаря дельфину. А в столовой шел общий оживленный разговор. Повсюду ощущался такой избыток дружеских чувств, что, казалось, тут собрались люди, жаждущие прощения, быть может, за жестокость, с которой обычно многие относятся к диким животным. Дельфин, который ни разу даже не цапнул никого за руку, казалось, обещал прощение всем и за все.

Самым памятным днем из проведенных с Опо был день школьного пикника в Опонони, который устроили в феврале, вскоре после начала занятий. Дети были в воде, дельфин лениво крутился среди них. Вдруг кому-то пришла в голову замечательная идея. Все взялись за руки и образовали круг, а Опо, как будто она прекрасно все поняла, стала описывать круги внутри этого «хоровода». Кто-то бросил ей мяч. Она мягко подбросила его в воздух, как и рассчитывали, а потом отплыла в сторону. Этот момент был удачно схвачен фотографом, и каждый может его увидеть.

Существовало мнение, что этого дельфина следует взять под защиту закона так же, как это было сделано пятьдесят лет назад в отношении Пелорус Джека. Правительство готовилось выпустить такой указ. В первую неделю марта стало известно, что в ближайшее время «Инструкция о правилах рыболовства (защите дельфина), 1956 г.» получит силу закона. Как и прежняя инструкция, она будет иметь силу закона, изданного от имени губернатора колонии.

«В течение пяти лет с момента выпуска этой инструкции, — гласил закон, — никто не имеет права охотиться на дельфинов в Хокианга-Харбор в пространстве между берегом, от маяка до южной оконечности бухты, и полукругом радиусом в две морские мили. Тот, кто нарушит эти инструкции, подлежит штрафу до пятидесяти фунтов стерлингов».

Эта инструкция была опубликована в газете в четверг 8 марта 1956 г. и в 12 часов ночи она получила силу закона.

Останься Опо жива, в городке Опонони произошли бы очень большие изменения. В африканских колониях Рима, где существовал обычай, что город должен принимать именитых посетителей, не беря за это плату, пришлось тайно умертвить дельфина, иначе город бы разорился. В Опонони все было наоборот. Поговаривали о том, что к отелю нужно пристроить новое крыло. Ведь Пелорус Джек оставался на своем посту в проливе Кука двадцать два года. Разве не может то же случиться в Опонони?

Однако в тот самый четверг, когда инструкция получила силу закона, Опо не приплыла, как обычно, к пирсу. Накануне она играла с купающимися, и кое-кто из рыбаков видел ее даже и в это утро. Однако когда после полудня за ней пошли на лодке, чтобы поснимать ее, Опо не смогли найти. Первые сутки никто особенно не волновался. Иногда она и раньше так исчезала.

В пятницу на четырех лодках безуспешно обыскали всю бухту. А в полдень один старик-маори, собиравший моллюсков во время отлива, нашел мертвое тело Опо. Оно было зажато в расщелине между скал возле Коуту Пойнт, в пяти милях от пристани. По всей вероятности, она там охотилась. Очевидно, начался отлив и Опо оказалась в небольшой лужице, как в ловушке, а щель между скалами была ее единственным путем к спасению. С одного бока у нее была содрана кожа, вероятно, когда она билась в щели, пытаясь уйти в море.

Что вызвало такую смерть Опо? Невозможно предположить, что она, при ее инстинктивном ощущении приливов и отливов, по неосторожности попала в ловушку. Быть может, что-то случилось с ее системой эхолокации. Но я боюсь, что, скорее всего она оказалась в таком положении потому, что случайно или намеренно была ранена. Некоторые из рыбаков, живших в округе Хокианга, имели обыкновение глушить рыбу взрывчаткой. Опо могла быть оглушена взрывом заряда, который кто-нибудь заложил, чтобы убить побольше рыбы в этой естественной запруде, и лежала там без сознания, а тем временем наступил отлив. А может, какой-нибудь негодяй сделал это намеренно. Если это было так, то всего несколько часов позволили ему избежать преследования по закону.

Однако Пивай Той полагает, что ни то, ни другое не имело места. Его объяснение смерти Опо похоже на то, которое мог бы дать Плутарх, и выражено оно тоже в манере Плутарха — вплоть до анатомической ошибки.

«Мое скромное мнение, если его угодно выслушать, заключается в том, что это самоубийство. Я основываю свое предположение на двух пунктах. Она была самкой, и у нее не было пары. Дельфин — млекопитающее, и детеныши получают молоко из узкой щели, расположенной ниже грудных плавников. Поскольку Опо была одинокой, потребность к продолжению рода, которая у нее была, как у любых других животных, оставалась неудовлетворенной. Это страстное желание иметь потомство являлось причиной того, что она так дружелюбно была настроена к людям, особенно к детям, а также того, почему она любила, чтобы ее чесали веслом или щеткой. Когда ее гладили, она непременно переворачивалась на спину, чтобы ей чесали живот. Но ее самым страстным желанием было воспроизведение своего рода. Раз это желание не было удовлетворено, она совершила самоубийство, добровольно выбросившись на камни».

Известие о смерти дельфина было для всех в поселке настоящим горем. В этот же день, когда сумерки спустились над бухтой, маленькая лодка привезла ее тело к берегу, возле которого она недавно так весело играла. Здесь его ждала молчаливая толпа людей. Тело Опо подняли на берег и подвесили на дерево. Позже, в соответствии с местными обычаями, люди похоронили ее возле Мемориал Холла и укрыли ее могилу цветами.

Грустная новость распространилась по всему миру, и все население Новой Зеландии, где так часто писали об Опо в газетах, разделило печаль жителей Опонони. Мой маленький сын, который никогда не видел ее, сильно плакал в тот вечер, и мы все были очень опечалены гибелью милого дельфина.

Из разных частей страны в Опопони шли телеграммы и письма с выражением соболезнования, особенно детям, и одна телеграмма была от губернатора колонии. В Гиппо легат губернатора провинции «пролил несколько капель благовоний на тело дельфина». В Новой Зеландии сэр Виллоуби Норри послал выражение соболезнования от имени правительства.

А теперь мне хотелось бы закончить книгу о чудесном животном словами, вышедшими из-под пера Оппиана:

«И еще об одном удивительном деянии дельфинов слышал я и им восхищался. Когда болезнь обрушивается на них и их настигает рок, они не закрывают глаза от страха, а совершенно сознательно идут навстречу своей гибели.

Тогда покидают они море и просторы глубин и выбрасываются на прибрежное мелководье. Там перестают они дышать, и так находят на суше гибель свою; быть может, кому-нибудь из смертных и станет иногда жаль священного посланника Посейдона, погибшего на берегу, и он, помня его трогательную дружбу, насыплет над ним холмик из ракушек; или, быть может, само море укроет тело его песком; но никто из обитателей моря не увидит труп своего властелина и никакой враг не посмеет обесчестить его, даже мертвого. Достоинство и величие присущи ему и в смерти; даже погибая, сохраняют они ореол своей славы».

Content

Олперс Энтони
Дельфины

От издательства

Дельфины