Павел Витальевич Буркин

Когда камни кричат

Повесть

Год 1570 от основания Ствангара,

Второй месяц, день 17, Эрхавен

Глава 1

Весна вступала в Эрхавен с развернутыми знаменами, под восторженный птичий гомон и усталый плеск моря. Накануне ночью выдохся последний зимний шторм, отплакал стылый дождь и стих ледяной ветер со Снежных гор. Торговое море дохнуло теплом, и в чистую небесную синь выплыло по-весеннему теплое и щедрое солнце. Просыхающая земля парила, на ветвях деревьев набухли тугие, клейкие почки — еще чуть-чуть, и выстрелят первыми, нежно-зелеными листками. А пока весна отражалась в подсыхающих лужах, в дымке над умытым дождем городом, в белопенных потоках быстрого Асивилда, в счастливых глазах прохожих. В такой день даже самые нелюдимые и угрюмые улыбались, ссутуленные спины распрямлялись, а беды и проблемы казались пустяками. Казалось, еще чуть-чуть, и все станет хорошо. Жаль, даже такое щедрое солнце неспособно вернуть городу его лучшие времена.

— День-то какой, — улыбнулся, подставляя лицо солнечным лучам, невысокий черноволосый юноша. — Одно слово, весна.

Ему невозможно дать больше шестнадцати, да и богатырским телосложением он не отличался, но есть в нем что-то такое, что не позволяло им пренебрегать. То ли прямой, пристальный взгляд серо-стальных глаз (наверняка его род когда-то породнился со ствангарцами), то ли гордая осанка и уверенная походка, то ли… Впрочем, гордость и решительность не переходили в спесь, мог юноша и с друзьями выпить, и над шуткой посмеяться, и девушку обнять, благо, и они его не чурались. Глядя на молодого Леруа Рокетта, легко поверить, что его породил когда-то уважаемый и богатый род, а его предки не раз дрались и гибли за Эрхавен. Даже в последней войне с Темесой, но об этом даже родичи боялись вспоминать. Ныне род захирел вместе с городом, средств не хватало на самое необходимое: выгоревшие, полинявшие от морской соли штаны, легкая, заношенная до лоска кожаная куртка и выглядывающая из-под нее домотканая рубаха. — Удался нынче Святой Валианд!

— Ага, — жестко усмехнулся шедший рядом с Леруа молодой человек. А вот он явно из Семиградья, только не из Эрхавена, а, скорее всего, из Кешера. В отличие от Рокетта высокий, статный, красивый, над верхней губой молодцевато топорщится черная щетка усов. Но в высокомерной и немного развязной манере держаться, в насмешливом прищуре черных глаз, есть что-то пугающее. Опасный человек — насколько опасным можно быть в дремотном, пережившем свой век городишке, где уже не один век не было ничего по-настоящему серьезного.

— И верно, Дорстаг, — усмехнулся юноша. — В такой праздник можно только нажраться.

Здоровяк опешил. Он привык, что высокий рост и тяжелые кулаки заставляют остальных помалкивать, подобострастно смеяться над его плоскими шуточками, порой и просто оскорбительными. Да и его родители… Чем занимаются родители названного Дорстагом, никто толком не знал: одни говорят, торгуют селедкой, другие полагают, что это прикрытие для чего-то еще более серьезного. Для чего? Например: они — шпионы, продались за солиды хозяйки Торгового моря, Темесской конфедерации, и клевещут на эрхавенцев, не давая зародиться и тени вольнодумства. Или такое: все-таки они торгуют, но на самом деле не селедкой, а аркотскими невольницами или вызывающими видения и сводящими с ума грибами. Или в доле с горцами: хотя уж полтора века, как и Южный, и Северный Пуладжистан объединились вокруг самых сильных племен, но в горах до сих пор признается лишь право меча и мушкета. Или… Сколько голов, столько и мнений.

— Я не ослышался? — спросил он тихо. Кулаки сжались, знал Дорстаг, что по доброй воле с ним никто не станет связываться. — Повтори!

— А что я сказал? — с самым невинным видом спросил юноша. — Это великий праздник в честь великого святого, человека, предрешившего победу истинной веры. Не выпить в его память в такой день — не только оскорбить память Святого, но и прогневить Единого-и-Единственного.

Дорстаг пытался осмыслить сказанное. Получалось с трудом — казалось, создавая его, Единый так увлекся мускулами, что мозги дал в последнюю очередь, да и то самые завалящие. И это поражало эрхавенцев — ведь родителям в чем, в чем, а в пронырливости не откажешь.

— Ладно, Рокетт, не будь занудой. Я пошутил.

«За такие шутки в зубах появляются промежутки!» — подумал Рокетт, впрочем, таким способом выяснять отношения не стал. Не потому, что боялся, точнее, боялся, но не кулаков. На любую силу найдется большая, а как раз драться с равными Дорстаг и не умел. Хуже другое — уже не раз бывало, что деньги и влияние рода Крейнфельдов спасали его от проблем, а на семьи его недругов отчего-то обрушивались преследования темесцев. Наверное, и правда весь род, и Дорстаг в особенности, работали на Темесу.

— Хорошо, что сегодня не идти в школу, — усмехнулся третий парень, толстый коротышка Аон Вессе. — Можно спокойно поесть и вздремнуть, и за опоздание не прищучат…

— Да не бойся, Аон, — похлопал по пухлому, мягкому плечу Рокетт. — Мы уж почти взрослые, не сегодня-завтра женимся! Не заставят же нас снимать штаны перед всем классом?!

— Могут и заставить, — вздохнул Аон. — Отец Маркиан на все способен!

— Это точно, — буркнул Дорстаг. — Но и на него есть управа. Пошли прихватим пивка в память святого Валианда.

Идея всем пришлась по душе. Молодые люди миновали обширный пустырь с проросшими зеленью руинами, прошли по когда-то мощеному, а сейчас почти исчезнувшему под напором зелени Осеннему проспекту. Уже не так давно, на памяти Рокетта, опустели последние дома по обочинам проспекта, а сам он выродился в грязную кривую тропу, петляющую в зарослях крапивы между руин, где в лучшем случае живут нищие или играют уличные мальчишки, в худшем лишь гнездятся змеи. Впрочем, трое привыкли к этому запустению, а потому не замедлили шаг, только стали внимательно оглядывать провалы окон: там мог обитать кто угодно.

Дойдя до Парадной улицы, они свернули. Старый город опустел меньше Нового, ведь тут жили древние, намертво повязанные с городом роды и торговцы. Тут, ближе к порту, жизнь еще теплилась, и в порту чуть заметно покачивался десяток мачт, девять торговых посудин и — для борьбы с контрабандой — юркая, быстроходная двадцатипушечная бригантина. Но разруха напоминала о себе провалами окон брошенных домов, порой просто покосившихся, порой выгоревших от пожаров и не восстановленных. Черные, закопченные стены с остатками стропил в синеющем небе смотрелись особенно неприглядно. Еще живые дома тоже знали лучшие времена: где облезла, обнажив кирпичную кладку, штукатурка, где покосилась стена, где обвалилась кирпичная ограда. Казалось, горожане все скопом готовятся переезжать, а значит, заботиться о завтрашнем дне и подновлять штукатурку нет смысла.

Наконец, молодые люди вышли к единственному кабаку — по крайней мере, единственному, где можно было задешево купить вполне приличное пойло и закуску. К вечеру, после торжественного молебна в церкви, народ начнет праздновать, и тогда откроются еще несколько кабаков. Но и цены на все, что нужно для праздника, вырастут прилично, чтобы уже завтра снова войти в норму. Лучше уж сейчас…

Хозяйка, немолодая, преждевременно постаревшая, но приветливая и запасливая, спрятала медные темесские солиды в карман засаленного фартука, налила в облезлые кружки пенистое, душистое пиво. Дорстаг отхлебнул разом едва ли не четверть, отрыгнул, глуповато засмеялся. Ему нравилось, что он может делать все, что хочет, и никто слова не скажет. Другое дело, для чего-то по-настоящему серьезного не хватало духу. Рокетт отпивал небольшими глотками, наслаждаясь вкусом холодного напитка: пиво у кабатчицы Элоизы всегда лучшее в Эрхавене — все-таки сама его и варит. Ну, а лицо Аона просто светилось от восторга — пиво тетушки Элоизы, собственно, и довело его до нынешнего состояния.

Напиваться по-настоящему все-таки не стоило: это Дорстаг Клейнфельд может себе позволить вольности в церкви. Ни Аон, ни Леруа, если бы решились повторить Дорстаговы выкрутасы, не избежали бы ареста, а то и тюрьмы. Ну, ничего, черед пива и чего покрепче придет сразу после службы. Троица бодро топала по Парадной улице к церкви святого Криата.

— А вот тут могли бы и замостить, — недовольно бросил Дорстаг, глядя на огромную, глубокую лужу, перегородившую улицу. — Тут же не сброд какой, а сами господа из Магистрата ходят!

— У них никогда нет денег на город, — пропыхтел Аон, разглядывая роскошные, но облезлые особняки знати. В одном из таких, знали друзья, толстяк и зарабатывал на пиво, переписывая письма. — На себя, впрочем, тоже.

— Как и всем лентяям в этом болоте, — презрительно бросил Дорстаг.

А ведь Эрхавен знал лучшие времена, подумалось вдруг Рокетту. Об этом ему никто не рассказывал, помалкивали даже в школе. Но молчаливые свидетельства встречались на каждом шагу. Высокие, толстенные стены, какие далеко не сразу возьмут и нынешние осадные мортиры, огромное, хоть и обветшалое строение в гавани на Базарном (недавно пытались его отремонтировать, по вечерам Рокетт и прочие школяры зарабатывали там на выпивку — так денег хватило лишь на первый этаж). Магистрат, чьи стены высятся едва ли не на двадцать копий. И самое загадочное, полуразрушенное и заброшенное строение, к которому примыкала церковная школа, но куда им запрещали даже приближаться — капище Исмины. Рокетт видел только руины, да и то издали, но и они впечатляли. Подобное нынешнему Эрхавену построить не по силам. Да и Темесе, наверное, тоже.

— Они не лентяи, — робко возразил Аон. — В прошлом это славные роды, но сейчас они в несколько стесненных обстоятельствах…

В этом весь Аон, начинающий, но перспективный крючкотвор. Задай ему вопрос — получишь не прямой ответ, а намек. Да и как еще чиновнику скрыть свою безмозглость и незнание элементарного? Только пряча все за мудрыми словесами. Вот и сейчас по привычке он сказал обтекаемо и неоднозначно. Но Дорстага это не устраивало.

— А раз нет денег, нечего и щеки надувать! — отозвался Дорстаг. — Они — ничто, а тужатся изобразить власть. Начальник гарнизона и Предстоятель церкви — вот власть.

— Не очень-то тебя это печалит, — нахмурился Леруа Рокетт.

— И что с того? При Темесе всем лучше живется, и язычников поганых извели!

— Про язычников не знаю, — медленно произнес Рокетт. — Не видел их вживую. Ну, а про «лучше»… Видел Магистрат, развалины капища, порт, стены? А это все при язычниках сделано. Сейчас что-нибудь такое строится?

— Зачем? — парировал Дорстаг. Может, и не так он прост, как кажется, а показная дурость не более чем прикрытие для выявления… кого? — Кому они нужны в этой дыре? А в Темесе строят, будьте спокойны. Сейчас Темеса хоть со Ствангаром поспорит, хоть с Марлинной… А даст Единый-и-Единственный — так и опрокинет все эти прогнившие империи.

— Ну вот сам посмотри, в чем разница между бывшим и нынешним Эрхавеном, — указал Рокетт вперед.

— Ну и что? — пожал плечами Дорстаг. — Зато все, кто жил в том Эрхавене, обречены на вечную погибель, а сегодняшние эрхавенцы, может статься, и обретут Его милость.

Пройдя по Парадной улице, пересекавшей город от Асивилда до мыса святого Криата Эрхавенского, они оказались на свободном от строений и деревьев, продуваемом морскими ветрами поле. Кое-где брусчатка еще была цела, и хотя она почти скрылась в траве, можно угадать, что это была колоссальная, способная вместить десятки тысяч человек, площадь. На краю площади одиноко возвышалась небольшая церковь. Массивный полукупол подпирают столь же тяжеловесные колонны, за колоннами видно приземистое, сложенное из грубо обработанных каменных блоков, строение Алтарного чертога. Оно увенчано покрытым синей глазурью куполом, из которого в небо возносится золотой шпиль с символом Церкви Единого-и-Единственного:. Смотрится сооружение мрачно и тяжеловесно, но тому есть причина. Во времена Обращения церкви часто подвергались нападениям язычников, были, по сути, островками благочестия в море бесовщины. Соответственно, и стены их строились так, чтобы могли противостоять стрелам, пулям, таранам, а то и пушкам. Толстенные колонны, кстати, были нужны и как дополнительная линия защиты. За ними могли прятаться арбалетчики и мушкетеры, в них могли попасть предназначенные стенам ядра. Пока ядра были не чугунные — каменные, колонны могли и устоять.

С тех пор многое изменилось. Но неизменными остались храмы, похожие на крепости, да отношение попов к мирянам как к коснеющих во грехе, неблагодарных, чуть ослабишь узду, готовых отпасть от истинной веры. Вот как отец Маркиан.

Еще более неказистое и приземистое строение возвышалось чуть в стороне. Если церковь хоть строили на века, школа ютилась в унылом, недолговечном саманном бараке. Она подслеповато щурилась крохотными глазенками окон, да и это, если разобраться, по нынешним временам большое строительство. Могло бы не быть и этого, да темесский дож распорядился: в каждом городе и сельском уезде открыть такую вот начальную школу. В Темесе и ее окрестностях учили поосновательнее, но и тут, в захолустье, преподавалась история великой Темесы, математика, письмо и основы богословия. Это в мужском классе. В женском еще проще. Никакой математики, никакого письма, никакой истории Темесы. То же самое элементарное богословие — и рукоделие, ибо ничего другого им знать и не полагается. От многих знаний — многие соблазны. Ну, и ради сохранения целомудрия учеников классы проводятся в разное время — женский утром, мужской вечером. Еще был кабинет учителя (одного на всю школу, Темеса умеет считать деньги), в котором тот отдыхал от занятий и наказывал слегка провинившихся. Сильно провинившихся секли в классе, на глазах у всех.

Сегодня школьный барак стоял запертый и покинутый. Впрочем, можно было и не запирать — воровать там, внутри, было нечего. Столы и стулья? Так ведь и то, и другое долгими сырыми зимами рассохлось и покоробилось, поколения учеников исписали столы похабщиной — ни один нищий бы не позарился. Разве что на дрова, но достаточно топлива без всякого риска давали заброшенные дома. Отец Маркиан запирал школу по давней, давно утратившей смысл традиции.

Зато гостеприимно были распахнуты ворота небольшой церкви. Небольшой она была по сравнению с руинами языческого храма. На самом-то деле верхний купол возносился на добрых десять копий, и уж точно был выше любого городского здания, за исключением, может быть, Магистрата. Церковь строили почти сразу после Обращения, когда город был еще многолюдным. Сейчас такую стройку город бы не осилил…

Они почти опоздали, но «почти» не считается. Прошмыгнули через массивные, покрытые сусальным золотом ворота — и они закрылись за спиной. С этого момента и пока ворота не откроются, никто в церковь не войдет, и никто не выйдет. Сразу после входа короткий коридор заканчивался двумя дверями. В правую дверь шли мужчины, в левую — женщины. Все та же непрошенная забота о целомудрии мирян.

Неспешно и вальяжно, как четырехмачтовый линейный корабль флота Темесской конфедерации, вплыл дородный бородач лет сорока. Двойной подбородок, пухлые холеные ручки, красное потное лицо — запыхался бедный, от церкви идти. Непохоже, отметил Рокетт, ох непохоже, что отец Маркиан изнурял плоть постами и полуночными молитвами… Небось, и шлюхами не брезгует. Впрочем, если такие предположения, упаси Единый, дойдут до попов и.

— Благословен будь каждый день, ниспосланный Единым-и-Единственным, — произнес Маркиан. — Восславим же Его милость.

Прихожане опустились на пыльный мраморный пол, уткнулись носами в истертые плиты и забубнили слова молитвы. «…и дай нам ныне все необходимое для жизни в мире Твоем, — машинально произносил канонические фразы Рокетт. — Позволь же нам осветить мглу язычества светом истины Твоей»… Конечно, для Темесы «свет истины» — и правда свет — он позволил ей низвергнуть всех врагов, объединить Семиградье и совершить рывок к прежде невиданным высотам могущества. Ну, а для Эрхавена или Ствангара? Эрхавен заплатил за новую веру упадком и чужеземным гарнизоном, а Ствангар… Какую бы благостную картину Обращения Империи ни рисовали неофиты Церкви Единого, кое-кто еще помнит правду — сгоревшие дотла города, вырезанные победителями целые провинции, расколовшая семьи междоусобица, голод и мор, вонь неприбранных останков, распад и хаос, слоняющиеся по стране чужие армии и бежавшие с каторги уголовники. Провинции Васт, Геккарон, Вейвер, Поле Последнего Дня на столетие почти обезлюдели. Всего же в шестидесятилетней гражданской войне страна потеряла, как считается, почти половину населения, и больше столетия потом оправлялась от погромов и отвоевывала потерянное. Упаси Единый от такой «благодати»…

— Встаньте, дети мои, — произнес отец Маркиан, широким жестом поднимая коленопреклоненных. — Садитесь, и начнем урок. Раздался глухой стук башмаков о пол, тяжелое дыхание сотен людей, несмотря на раннюю весну, в саманном строении было нешуточно душно. А Маркиан уже начал проповедь. На сей раз речь была длиннее обычного: он попал на любимую тему.

— Церковь наша стремилась распространить свет истины на весь мир еще в те времена, когда только-только возникла, и первыми пришли к пониманию истины королевство Контарское, в те времена распавшееся на сотни владений, и земли Озерного Края. Именно там возникли первые монастыри Единого, там расположился Святой Престол, и оттуда пошли в мир первые воины веры. Но пока Ствангарская Империя коснела во язычестве, не могла истинная вера широко распространиться. Это было четыреста тридцать лет назад, и оказалась тогда языческая империя на грани краха, в Эрхавене же безбожный разбойник Элрик Бонар коварно напал на Таваллен, желая уничтожить этот цветущий город, перебить всех его жителей и продать в рабство, кто уцелеет. Но Темеса и ее союзники пришли на помощь Таваллену, и Элрик был разгромлен, а потом убит своими же приспешниками. Одновременно верным чадам Единого-и-Единственного удалось уничтожить мерзкое капище развратной демоницы Амриты в Медаре и сделать сей город оплотом веры. Но труднее всего было в Ствангаре, где сам император встал на сторону язычников. Тогда разгневался Единый-и-Единственный, наслал на ствангарских богохульников голод, и мор, и чудовищ, что пришли с севера. И не было от них спасения ни старому, ни малому. Отец Сиагрий предложил императору спасти страну и отвести угрозу милостью Единого, в обмен на принятие истинной веры. Сиагрий сделал свое дело, император же отказался от своего слова. Тогда решился отец Сиагрий проповедовать в Нехавенде на свой страх и риск, и многие прислушались к его слову, но был он погублен чудовищной волшбой. И все-таки семя было брошено, и оно зацвело и стало плодоносить, когда старого императора сменил его сын Валианд — поистине жемчужина правоверия в навозе язычества…

Речь Маркиана лилась плавно и величаво, подобно водам Венда в нижнем течении, под эту речь хотелось бы дремать… если бы рассказ не был столь интересен. Маркиан рассказывал о времени, когда правоверные боролись за низвержение язычества. Один за другим сражались и гибли от вражеских козней святой Валианд, святые владыки Валианд, Геррис, Иовиан, императрица-мученица Плацидия. Предали страну, свой род и Церковь отступники — принявшие сторону язычников Корн, Каллиан, Геренций, и за это навеки проклятые Церковью. В Эрхавене такой «чести» удостоился лишь один человек — последняя Верховная жрица Исмины Мелина, которая не могла победить, но могла пролить кровь правоверных. И, конечно, пролила. За это Церковь прокляла ее самым страшным проклятием. Именем ее теперь называют свиней и собак, а рассказами о ней пугают детей. И так будет со всяким, кто посмеет бросить вызов Церкви Единого-и-Единственного.

Маркиан громил крамолу, разоблачал козни ствангарской тирании против свободной Темесской конфедерации, корил эрхавенцев за неблагодарность, неповиновение и глупость.

— Ведь только под властью Темесы избавился Эрхавен от войн и обрел истинную веру, только благодаря Темесе ваши родители еще не умерли с голоду, а вы сами учитесь в этой замечательной школе. Независимый Эрхавен не смог бы обеспечить вам ни достатка, ни свободы, ни безопасности — им бы тут же завладели Ствангар или Марлинна. Но и под властью Ствангара ваш город наводнят алчные чиновники, доносчики и тюремщики, возможно даже, Ствангар тайно покровительствует язычникам. Этим он гневит всевышнего и тем готовит погибель себе и всем, кто пойдет против воли спаянного истинной верой человечества. Впрочем, — усмехнулся жрец, — вам нечего беспокоиться. Темеса достаточно сильна, чтобы дать по рукам всем, кто жаждет нашего добра!

— Надеюсь, что нет, — не удержавшись, произнес Рокетт. — Уж лучше Ствангар, чем Темеса!

Но остальные прихожане слушали, затаив дыхание. Они не задумывались, правда ли то, что рассказывает отец Маркиан. Даже если лжет, как уличить его во лжи? И что с этой уликой делать? Так и до костра недалеко… Лучше слушать, развесив уши — и стараться верить, что это и есть истина.

А младшие служители уже несли бронзовые кадила, и воздух становился сизым от дыма благовоний. Дым плыл в воздухе колечками, поднимался к высокому куполу, и огромный гневный лик — не Единого-и-Единственного, потому что Его лик непредставим слабым людским воображением, и тяжкий грех даже пытаться Его изобразить. Всего лишь схематичное изображение, какие-то неясные черты, дуги, круги… Если бы тех, кто расписывали стены собора, спросили бы, не совершили ли они грех, пытаясь Ему уподобиться, они бы ответили: а мы не пытались написать Его лик. Мы просто расписали стены узорами. Но дрожали отблески факелов на мозаиках, свет наверху причудливо мешался с тенью, плыл дым благовоний — и странные черты, слишком символические, чтобы быть рисунком, складывались в гневный мужской лик. И не зодчие впадают в грех, а миряне, ведь это их воображение дорисовывает остальное.

Дым ел глаза, кружил голову, дурманил. Сейчас любая, даже самая мимолетная игра воображения представала пугающе реальной, казалось, в мире не осталось ничего, кроме этого яростного Лика, даже вроде бы хмурятся. И — морок или реальность? Вроде дрогнули обрамленные аккуратной бородкой губы — дрогнули, произнося приговор погрязшему во грехе Миру. Гулко, словно его гортань была из звонкой бронзы, звучал голос отца Маркиана, расписывающего посмертное воздаяние за грехи. Казалось, то говорит сам Единый.

В души друзей хлынул ужас. Конец света, которым то и дело пугают эрхавенцев попы, представлявшийся совсем нестрашным, здесь надвинулся близостью неизбежной кары. Хотелось встать на колени, прижаться к грязному полу и рвать на себе волосы, каясь во всех мыслимых грехах. Даже в том, в чем и вины-то его не было, например, в том, что где-то в городе еще доживают свой век общины скрытых язычников. Или в том, что иногда плохо думал о темесцах, а его мать — так и высказывалась. Хотелось выйти пред светлы очи отца Маркиана, преклонить колени — и каяться во всем — и сразу, моля о снисхождении и отпущении грехов.

Рокетт очнулся благодаря Аону. Толстяк полез каяться, но споткнулся и всем весом рухнул сверху. Твердый деревянный башмак наступил на руку, едва не сплющив пальцы, но Аон, ничего не замечая, сопя и пыхтя, уже полз дальше. Боль отрезвила Рокетта, как-то так получилось, что в его углу дурманящего дыма собралось мало.

Толстяк очень вовремя привели Рокетта в сознание: он уже собирался подойти к Маркиану и рассказать, что мать очень неодобрительно отзывается о темесцах, зато Эрхавен порой называет «городом Исмины» и «городом Элрика». Костер не костер, но каторга или публичное бичевание за такое светили. Да и как жить с сознанием, что сам подвел самого близкого человека под трибунал? Дым дурманил, сбивал с мысли, но теперь Леруа был готов. Не поднимаясь с колен, чтобы не привлекать внимания, он огляделся.

Это место и правда действовало как-то по-особому. Но Рокетт ходил на все службы с детства, и раньше никогда такого не было. А теперь стало. В этих кадилах дымят не привычные благовония, а что-то похожее по запаху, но другое. И действующее совсем по-другому. Он чуть-чуть не совершил настоящего, а не надуманного греха, а ведь другие совершают. Выходят, отпихивая друг друга локтями — и исступленно выкрикивают слова Первой молитвы, а потом, поцеловав сапог отца Маркиана, начинали каяться. Кто-то кричал что-то о своей матери, кто-то о муже, кто-то о сыне или бабушке, «заставшей времена последнего процесса против язычников и наверняка состоявшей в их банде». Разумеется, свои грехи тоже приплетали. Отец Маркиан внимательно слушал, а сидящие на балконе под самым куполом три молоденьких служки по очереди записывали. Наверняка эти записи так или иначе попадают на стол к коменданту — а уж там превращаются в «информацию агентурной разведки» или «божьи озарения» — Рокетт, не знал, во что именно.

«Но ведь каждый хоть раз в жизни говорил подобное! — подумал Рокетт. — Как же тогда всех не пересажали?» Но ведь многоопытные темесцы наверняка способны отличить пьяную болтовню от заговора или секты скрытых язычников. А почему тогда никто ничего не заметил и не понял? Это-то как раз понятно: он и сам не помнит, что было до того, как Аон толкнул его локтем в бок, только побаливает голова. Что, если в это время… Рокетт поежился. Но ведь «проснулся» он, мог бы проснуться и кто-то другой! Почему это не всплыло? И кто позволил творить такое беззаконие, да еще прикрываясь именем Единого?!

Надо же, кто-то оказался менее сообразительным. Высокая, красивая женщина встала, ее лицо пылало гневом.

— А кому поклоняетесь вы, обличающий язычников? — спросила она громко, на весь зал. Парочка одурманенных вперились в нее невидящими взглядами, наверное, ее голос показался им гласом коварного демона, может, той самой демоницы Исмины. — Кто приказал вам травить верующих всякой дрянью?

Но Маркиан уже оценил ситуацию. Честно говоря, Рокетт ожидал появления мордоворотов из церковной охраны — двое таких, держа наперевес мушкеты с примкнутыми штыками, стерегут вход. Но все оказалось куда интереснее.

— Бейте отступницу, богохульницу, демонице Исмине служащую! — указав на женщину, крикнул Маркиан.

Один из коленопреклоненных схватил женщину за ногу.

— Отстань! — отпихнула она его. Но десятки рук ухватили ее за одежду, волосы, руки, а какой-то здоровяк с красным носом алкоголика с размаху ударил ее в лицо. Рокетт и сам едва боролся со жгучим желанием нанести по отступнице хоть один удар, а ведь он знал, что это действие дурманящего дыма. Из разбитой губы женщины брызнула кровь, осознав свою судьбу, она закричала — но ее уже повалили. Вскоре крик оборвался, в дымном полумраке слышались лишь глухие звуки ударов, потом какой-то мокрый хруст и хлюпанье.

Рокетт нашел в себе силы не заорать от ужаса, не броситься из страшного места прочь. После расправы появились служки в безликих балахонах. Они накрыли мешковиной, погрузили на носилки и вынесли то, что осталось от смутьянки. «И ведь никто не вспомнит, зуб даю!» — зло подумал Рокетт. Будто живое, упорное существо, дурманящий дым после первого отпора не отступился. Даже у самого пола он кружил голову, путал мысли, а мерно звучащий голос Маркиана обретал убедительность пушечного залпа в упор. С огромным усилием Рокетт заставил себя не слушать этот повелительный, металлический, не терпящий и тени неповиновения голос. Голову ломило, болела отдавленная Аоном рука, и все меньше оставалось сил, чтобы сопротивляться дурману и не броситься каяться. Но встать — значило умереть… или предать близких, что еще хуже, и Рокетт крепился.

Крепился, когда служки снова и снова проносили кадила мимо толпы, когда все новые и новые «грешники» каялись, подводя под топор и костер себя и близких. Даже когда вышел Дорстаг, долго и красочно описывал, как грешила служанка его отца, Мелина, когда спала с ним до свадьбы, и при этом называла его «своим Аргелебом», и себя — «его Исминой». И еще звала посетить развалины Хра… языческого капища на мысу Криата Эрхавенского, что, как известно, еще оным Криатом и запрещено. А еще она говорила, что Эрхавен должен отложиться от Темесы и звала присоединиться к людям, которые знают, как это сделать и восстановить власть старых Богов, а против Темесы можно призвать на помощь полки Империи Ствангар.

— К сожалению, — говорил Дорстаг, — она на базаре, потом наверняка будет развлекаться на празднике. Но утром вернется. У нее слепая мать, ей надо ее кормить. Советую наведаться туда перед рассветом.

Досталось и самому Рокетту, и Аону — конечно, их прегрешения не ли ни в какое сравнение с преступлениями Нарамис. Рокетт не знал Нарамис, но слова Дорстага вызвали лютую ярость. Тот, конечно, тоже наглотался ядовитого дыма, но Рокетт знал: Дорстаг мог бы так поступить и на трезвую голову — другое дело, в тайне ото всех. Увы, спасти, предупредить эту Мелинане удастся. Но если он останется в живых, можно будет сделать что-нибудь, чтобы жизнь этой гнуси медом не казалась. Например, то же самое. И пусть объясняется с темесцами, как может…

Рокетт не заметил, как служба закончилась. Сначала по невидимым воздуховодам улетучился дурманящий дым, поднялись с колен прихожане. У них побаливала голова, что вполне получалось списать на дым благовоний и духоту — но ничего особенного никто не помнил. Двое избивавших женщину с удивлением обнаружили на костяшках пальцев кровь. Но Маркиан предусмотрел и это:

— Деяния каждого из вас взвесил Единый на весах Истины. И самых преданных, готовых обагрить руки кровью демона, наградит он особо. Вы же, остальные, должны равняться на достойных сынов Церкви Единого-и-Единственного. Поздравляю вас всех с окончанием зимнего поста, и счастливого вам Святого Валианда!

Толпа потянулась к выходу. Рокетт встал, с наслаждением потянулся, вдыхая полной грудью свежий, не отравленный дурманом воздух. Ядовитая дрянь напоминала о себе тяжелой головной болью, режущим расширившиеся зрачки слезящихся глаз солнцем. Поначалу Рокетта едва не стошнило. Но свежий морской бриз выдул из головы остатки дурмана, глаза постепенно привыкли к яркому свету, и только теперь Леруа ощутил, что вышел из страшной церкви живым. Истинная вера? Да развалины того самого «языческого капища» далеко за собором уже не казались такими жуткими. В чем бы ни обвиняли жриц Исмины, только не в отравлении прихожан. Даже голова стала болеть поменьше. Как-то померкли, отошли на задний план мысли о мести Дорстагу ради какой-то незнакомой служанки. В конце концов, сегодня же праздник, а он молод и в кармане от немного бренчит. Почему бы не отметить праздник достойно? Он ведь не каждый день бывает…

Иное дело, Рокетта больше на аркане не затащишь на церковную службу. Ищите дураков в другом месте.

Глава 2

Как всегда на юге, темнело быстро. Едва огневеющий диск солнца коснулся горизонта — и небеса полыхнули чистым, какое бывает лишь ранней весной, пламенем, а морская равнина окрасилась кровью. Казалось, на стенах домов и ветках деревьев пляшут отблески грандиозного пожара. А теплый, влажный южный ветер ворошил волосы, свистел в голых ветвях, шелестел, играя праздничными одеяниями эрхавенок. Он уносил все беды и печали на север, в сторону алеющих снежных пиков, а взамен нес аромат моря и новые надежды. В такой вечер не хотелось верить, что отец Маркиан осмелился на такое. Не хотелось думать о том, что предательство и вероломство необходимо карать. Хотелось просто вдыхать этот соленый воздух приморского города, радоваться и любить. Жить. И с головой окунуться в праздник.

Рокетт размашисто шагал по замусоренной улице. Как и весь город, улица съежилась, по обочинам заросла крапивой, то с одной, то с другой стороны чернели провалами окон мертвые руины. Тут, в Старом городе, руин немного, а вот на окраинах, где-нибудь на Девичьей, Гончарной или Рыбачьей редкостью были обитаемые дома. Как и всем эрхавенским мальчишкам, еще недавно ему запрещали лазить в мертвые кварталы — и, как и остальные, Рокетт плевал на запрет. Хотя, вроде бы, и нечего искать в прогнивших развалинах, где и в лучшие времена жили отнюдь не богачи. Впрочем, упадок ощущался и здесь. Невозможно поверить, что пару веков назад тут был проспект огромного города. Да мало кто об этом уже и помнил: в школе отец Маркиан рассказывал о прошлом Эрхавена на удивление скупо и невнятно, зато каждую победу Темесы расписывал невероятно.

Некоторое время Рокетт шел тем же путем, которым добирался сюда днем. Добравшись до Осеннего проспекта, решительно свернул и зашагал прочь от порта. Постепенно запустение становилось все заметнее, дома становились все неказистее, и все чаще попадались развалины, окруженные запущенными садами. Из этих садов по городу расползались змеи, но вырубить их не поднималась рука: вступив в заросли, работник рискует не меньше, чем солдат на поле боя. Змеи очень не любили вторжение в свои владения. Хорошо хоть, там, где были змеи, не любили играть дети…

Проплыла над головой арка ворот в толстой потрескавшейся стене, Старый город сменился Новым. Здесь разруха не исподволь накатывала, закрепляясь в брошенных домах и оттуда расползаясь по кварталам, тут она царила уже век, и вся северная половина Эрхавена была, по сути, огромной руиной с редким вкраплением жилых домов. Притом их с каждым годом становилось все меньше. Разумеется, отсюда тоже ползли змеи, а еще в развалинах находили приют нищие, разбойники и влюбленные. Иногда Магистрат принимал решение снести брошенные дома, но стоило посмотреть смету расходов — и решимость пропадала, а на ее место приходило наплевательское: «И само рухнет». Но прочно строили предки, и рушиться окончательно даже бедные домишки не желали.

Как бы плохо ни было тебе лично, праздник есть праздник. В том-то и его прелесть! Хотя Рокетт углубился в почти необитаемые, заросшие крапивой кварталы, провалы окон зловеще чернели в сгущающейся мгле, а запахи гнили и запустения вырывались из развалин, народу встречалось все больше. Люди тянулись туда, куда отец Маркиан и темесцы ночью не полезут, а эрхавенцы не выдадут.

…А он и представить себе не мог, что в Эрхавене еще осталось так много народа. Не сотни — тысячи горожан, в том числе и симпатичных девушек, протискивались к заветному пустырю. Когда-то тут была небольшая площадь, дальше начинался квартал, застроенный полуразрушенными семиэтажными домами — памятником былого перенаселения. Но там людей не было, даже мародеры давно выгребли все, что смогли. А посреди пустыря сложен огромный костер — когда его зажгут, он будет гореть всю ночь, сжигая грехи и беды ушедшего года. Ну, а кто наберется смелости и прыгнет через пламя, в будущем году наверняка обретет свое счастье.

Рокетта то и дело обгоняли группки горожан. Рыбаки, матросы, ремесленники, виноградари… Мелькали алые косынки — несмотря на упадок, несмотря на преследования церковников, в городе не переводились проститутки. Юноша вздохнул. Денег почти не было, а после ужаса в церкви хорошо бы забыться в объятьях хорошенькой девочки… А вот на вино или ром должно хватить. Лишь бы забыть пережитый кошмар…

— А поосторожнее нельзя?!

Рокетт и не заметил, как налетел на молоденькую девушку, вышедшую из-за поворота. Красотка — лет, наверное, шестнадцати. Простенькие деревянные башмачки на ногах, застиранная, выгоревшая, ближе к подолу и заплатанная малиновая юбка, расписанная вышитыми цветами. Поясок скрывается под невзрачной курточкой, которая девчонке явно мала. Черные, как смоль, волосы закрывает голубая косынка: девочка не из продажных. На тонких ручках — дешевые медные браслеты. На лице ни румян, ни помады, только ярко подведены сажей такие же черные глаза. Рокетт невольно залюбовался незнакомкой: она была прекрасна яркой и сочной южной красотой.

— Простите. Спешил на праздник.

Лицо девушки озарила улыбка.

— Я тоже спешу. Можешь меня проводить? Я тут никогда не была, сказали, где-то в Новом городе празднуют…

Они пошли вместе. Улица окончательно превратилась в замусоренную тропку, стиснутую зарослями матерой, с каким-то синеватым оттенком, крапивы.

— Да, только дальше, — с готовностью отозвался Рокетт. — На перекрестке с Девичьей улицей свернем — и там уже совсем близко.

— А отсюда далеко? — тут же спросила.

— Мы сейчас вроде бы у Первой Гончарной. До конца не уверен, последний раз я тут лазил мальчишкой, да и не так все было заброшено. Значит, перейдем Гарнизонную, пройдем еще столько же, да еще немного по Девичьей… Почти миля.

— Далеко… Успеем?

— Если поспешим.

Девушка молча прибавила ходу. О, да она не избалована каретами — вон как шагает, только юбка колышется. Леруа невольно залюбовался ее походкой — уверенной, размашистой и в то же время грациозной. Каждое движение ног в башмачках, колыхание подола юбки, ритмичное покачивание бедер, рук было плавным и точным, манило взгляд и завораживало. «Жизнь есть танец» — отчего-то пришло на ум Рокетту, но откуда пришло изречение, он сказать не мог. Молодой человек был уверен: святой Валианд не зря заставил его потерять друзей из виду. Похоже, на собственный праздник он приготовил Рокетту царский подарок. А жуть, случившаяся в церкви… Да мало ли что привидится от духоты и многочасового стояния в толпе?

— Кстати, ты не представился, — поинтересовалась девушка. — Как я буду тебя называть?

— Ну… Рокетт… Леруа Рокетт, — отозвался молодой эрхавенец.

— Что ж, Леруа Рокетт, очень приятно, — усмехнулась девушка. — Рискнешь прыгать через костер? Или испугаешься отца Маркиана?

— Не испугаюсь! — с неожиданной для самого себя резкостью произнес он. И, конечно, забыл спросить нечто вроде: «А тебя как зовут?» — Надо будет — прыгну.

Церковь обычай не одобряла, вспоминая совсем другой праздник — недоброй памяти Возвращение Воителя. Праздник весны, любви, солнца. И — олицетворяющего его Солнцеликого Аргелеба. Поначалу, в раже низвержения «идолопоклонства», жрецы расправлялись со всеми обычаями, традициями и суевериями, запрещали праздники, на которых будто бы развились бесы, штрафовали за старые поговорки с именами Богов. Но потом выяснилось, что сопротивление будет меньше, а усвоят язычники больше, если пойти на определенные уступки. Конечно, временные и не затрагивающие основных догм.

Не запрещать праздники, а подменять своими. Не просто рушить истуканы и капища, а наделить своих святых титулами и чертами старых Богов. Не запахивать пустыри разрушенных храмов, а потом не засеивать солью, а ставить на их месте свои церкви. Не избегать обрядов, а ставить на место старых — новые. И то же — с изображениями богов: изображенное на стенах собора, по сути, то же самое. Вот так же и с прыжками через костер. Некогда они символизировали переход Аргелеба к Исмине через огненную реку. Но Церковь постановила, что полет через пламя готовит людей к посмертному переходу через Огненный Мост в Сад Праведников. Чем больше грехов не успеют они отмолить, тем вероятнее, что пламя Моста не пропустит их в Сад. Но если подготовиться еще здесь — какой-то шанс появляется. Стало быть…

— Надо, — твердо произнесла девушка. — Потому что если всегда уступать, не заметишь, как наденут ошейник.

Фраза девушки показалась Рокетту таинственной и даже, наверное, с оттенком крамолы. Ну что ж, он не имел ничего против тайны. Такая ночь и такая девушка просто не имеют права быть обычными и полностью понятными. Рокетт улыбнулся высыпавшим на небо звездам и, неожиданно для самого себя, взял руку девушки. Она не вырвала пальцы, не отвесила пощечину — ее маленькая, но рано огрубевшая ладонь коснулась его собственной, пальцы неразрывно сплелись.

У поворота мусора и крапивы было меньше. Тут оказались даже парочка живых домов, где коротали отпущенные Единым годы бездетные старики. Может, им и самим не нравилось жить посреди бесконечных руин, но переезжать было не на что, а главное, некуда. Покосившиеся развалюхи подслеповато щурились провалами окон, в одном из окошек теплился красноватый свет лучины — наверное, хозяина одолела бессонница. А может быть, все наоборот, и тут нашли приют нищие?

А вот и перекресток. Рокетт огляделся, желая убедиться, что не ошибся. Ага, вон давно брошенный особняк средней руки купца, где они с Аоном как-то ночью пили пиво. Вообще-то ночью там нешуточно жутко, да и в самом деле небезопасно. Но они поспорили (стати, с Дорстагом), что не струсят прийти туда ночью и выпить вместе по кружке пива. Ох, и страха натерпелись два молодых лоботряса, особенно от природы робкий Аон! Зато выиграли спор, а спорили ведь на целый кувшин вина!

— Сюда, — наконец сориентировался Рокетт. — И смотри по сторонам, тут опасны сами дома.

Дальше начинались вовсе безнадежные кварталы. Тут и в лучшие-то времена жила беднота, а когда город начал хиреть, отсюда жизнь ушла раньше всего. Без ухода пятиэтажные дома, некогда битком набитые людьми, стали разрушаться даже быстрее одно- и двухэтажных особняков. Сначала выпадали оконные переплеты, коробились от зимних дождей и проваливались внутрь двери. Потом осыпалась со стен штукатурка, сползала с прогнивших стропил или проваливалась внутрь черепица. И наконец наставал момент, когда расседались под собственной тяжестью прогнившие перекрытия, обваливались внутрь стены, и дом как бы складывался. Даже если одна, а то и две стены оставались стоять, это уже не было жильем. Да и никто бы тут не рискнул поселиться — кому охота, чтобы на голову обрушилась вся тяжесть стен, кровли и перекрытий? Разве что змеи… Может быть, стоило разломать зловещие руины, а место развалин если и не застроить по новой (кто будет жить, если и в Старом городе не все дома обитаемы?), так хоть расчистить и посадить сады? Но у Магистрата уже не одно столетие не было денег и на Старый город, что уж говорить о Новом.

Рокетт почувствовал, как вспотела в его руке девичья ладонь. Ни один провал окон не озарял свет жилья. Даже поднявшийся месяц не разогнал, а только оттенил мрак. Шелестела под ветром крапива… а может, это ползет в зарослях, готовясь ужалить незваных гостей, змея? Или тут свили гнездо кровавые отморозки, которые спустились с пуладжийских гор? Говорят, там до сих пор во многих местах признают лишь право шпаги и мушкета. Убить, запытать насмерть, изнасиловать им не проблема: случаи уже бывали, а темесцам, пока их не трогают, плевать. Вот если эрхавенцы попытаются разобраться с напастью сами и где-то добудут оружие — тогда да, возьмутся за дело рьяно. Где-то мокро хрустнула, переламываясь, прогнившая насквозь балка перекрытия. Раздался грохот падающих кирпичей — одним домом в Эрхавене стало меньше. В одном месте пришлось перелезать через настоящий завал: один из высоких домов обвалился, но при этом обрушил дом напротив, и останки обоих зданий намертво перегородили улицу. Из груд битого кирпича торчали гнилые доски, какое-то расползшееся тряпье, сгнивший сапог с отвалившейся подошвой, дырявый, в рыжей коросте ржавчины, мятый котелок… Пахло гнилью и плесенью — пахло смертью и запустением.

Казалось, они заблудились и теперь будут вечно идти по трупу гигантского города. Но вдали раздались живые, и даже веселые голоса, потом на стенах развалин замерцали отблески далекого, но большого костра. Не сговариваясь, Рокетт и незнакомка прибавили ходу, почти побежали. Идти быстрее — значило наверняка переломать ноги в заваливших улочку обломках или, в лучшем случае, угодить в заросли крапивы, но и оставаться в объятиях царства мертвых не хотелось до дрожи. Наконец, тянувшиеся по обеим сторонам улочки развалины отдалились, и двое вышли на простор большого пустыря. Судя по кирпичному крошеву под ногами, когда-то тут тоже что-то стояло, и не просто дома. Подняв с земли голубоватый камень, Рокетт понял, что это был осколок изразцового цветного кирпича. Что тут было? Наверняка языческое капище… Неудивительно, зло подумал он, что на него Магистрату денег хватило. Лучше бы потратили все на снос оставшегося позади кошмара: в мертвых кварталах очень неуютно даже днем.

— Пришли, — произнес Рокетт.

— Пришли, — эхом отозвалась девушка. — С Во… Со Святым Валиандом! Спасибо, что помог дойти, — улыбнулась девушка. — Не хотелось бы в такой жути заблудиться…

— Да что ты, не за что! — вполне предсказуемо ответил Рокетт. — Ну, должен же был тебе кто-то помочь!

— А Эрхавену? Ладно, не будем о грустном! — решительно махнула рукой девушка. — Леруа, тебе не кажется, что такой ночью преступно не прыгнуть через костер?

— Конечно! — отозвался Рокетт, и они углубились в толпу, пробираясь через толпу.

Костер разгорелся не на шутку. Пламя поднялось на полтора копья, пожирая собранные в развалинах и хоть немного просохшие бревна и доски, старую мебель, рассохшиеся остовы рыбачьих шаланд и бочек, тряпье и прочий хлам. Вместе с искрами в бездонное звездное небо, казалось, улетали все беды и горести ушедшего года, чтобы в будущем оставить только радость и удачу. Языки пламени трепетали на ветру, вихрились, метались между дровами, а ветер, ровно и мощно тянувший с моря, пел победную песнь весны. Пусть Пуладжистан и Ствангар еще кутаются в снега — сюда, в Семиградье, Солнцеликий Валианд уже летят теплые ветра Торгового моря.

Глядя, как бесится пламя, Рокетт долго собирался с духом. От костра шел иссушающий жар, трещали, оседая в огневеющую глубину и рассыпая искры, доски и целые бревна, и тогда жар жалил коленки и лицо особенно нестерпимо, а к штанам было не прикоснуться. И это ведь в полном копье от огня, а каково будет перелететь через это пекло? И удастся ли? Малейшая ошибка — и не успеешь даже закричать…

Но городские парни лихо прыгали через беснующееся пламя. Уже протаранившие огненную стену не уходили, громкими криками они приветствовали каждого решившегося.

— Леруа, а давай вместе прыгнем? — попросила вдруг девчонка. — А то я боюсь одна…

Она еще спрашивала! Рокетт покрепче ухватил девичью ладонь.

— На счет три. Раз… два…

Они одновременно оттолкнулись от земли. Промелькнули внизу огневеющие угли, дохнуло неистовым жаром пламя — и они свалились на траву по ту сторону пламени. Падая в пожухлую прошлогоднюю траву, Рокетт больно ударился о скрытый в ней кирпич. Но даже эта боль не могла помешать счастью звездной ночи.

— Раз мы перелетели через огонь вместе, Леруа, — улыбаясь, произнесла девушка. — Значит, нам суждено быть вместе. Значит, нас одобряет сам Во… Валианд.

И, обняв Рокетта за шею, подарила короткий поцелуй в щеку. Целовали его не впервые, целовал и он девушек — так отчего же забилось сердце, а к лицу прилила кровь? Может, и верно говорил отец Маркиан: не бывает случайных встреч на Святого Валианда? Все может быть.

Потом они пили вино, любовались на звезды, танцевали. Музыка звенела над пустырем, и не верилось, что всего-то в сотне шагов начиналось беспросветье мертвых кварталов.

Розовые губы, карие глаза,

Ты пришла внезапно, как майская гроза,

Ты пришла на счастье, или на беду…

Разве мог я думать, что я обрету?

Встретились с тобою утром мы одним,

И весь мир наполнился светом золотым,

Потому, что знал я: ты моя судьба,

Я твоей любовью пьян, как от вина.

Счастье нам с тобою на двоих — одно,

Мне с тобою лучше, чем средь грёз и снов,

И пойдем по жизни мы, в руке — рука,

Чтобы воплотилась наша в жизнь мечта.

Я был юн и счастлив, и любим судьбой…

Что же ты такое сделала со мной,

Что к тебе навстречу каждый день спешу,

И твоей любовью только и дышу?

В море мне мечталось выйти на заре,

Чтоб восход увидеть и простор морей,

И чтобы крутая била в борт волна,

Чтобы от свободы пьян был без вина.

Только не об этом думаю теперь.

Не о танце палубы — в этом мне поверь.

Вся свобода мира больше не нужна,

С тех пор, как в то утро встретил я тебя.

Розовые губы, светлые глаза,

Ты пришла внезапно, как майская гроза.

Ты пришла на счастье, или на беду…

Разве мог мечтать я, что я обрету?

Рокетт молча кружил новую подружку в стремительном танце. Говорить ничего не хотелось — наверное, так было и у того, кто сочинил песню. Единственное, что тревожило сейчас Рокетта — чувствует ли то же самое незнакомка… Незнакомка? У него такое чувство, что знает ее годы — а ведь она даже не представилась…

Когда мелодия оборвалась, и запыхавшиеся танцоры расселись на траве, потягивая вино, глядя на рассыпающий искры костер, звезды, тонкий серп молодого месяца, Рокетт решился спросить:

— Ты так и не сказала, как тебя зовут. Если, конечно, это не тайна, — добавил он, сообразив, что она может не называть имя специально. Когда захочет — представится.

— Правда? — удивилась девушка. — Конечно, не тайна. Меня зовут Мелина. Будем знакомы?

И совсем по-мальчишески протянула маленькую ладошку, Рокетт несмело пожал.

Мелина… Имена, пришедшие из мрака языческой древности, ныне были редкостью. Церковью они не одобрялись, а если их давали первенцу — не одобрялись сильно, вплоть до епитимьи. А уж имя проклятой Церковью мятежницы, как говорят, последней Верховной жрицы демоницы Исмины. Отец Маркиан рассказывал о той, древней Мелине, которая погубила тысячи Обращенных. Матери Мелины наверняка понадобилась вся смелость без остатка. И ради чего? Ради имени проклятой Церковью мятежницы! Поневоле приходят в голову мысли о ее лояльности… Ну, а яблочко от яблони недалеко падает.

Но тут Рокетт вспомнил службу в церкви, откровения одурманенного дымом друга…

— А не та ли ты Мелина, служанка Альберта Дорстага? — на всякий случай спросил он. От удивления выразительные глаза девушки широко распахнулись.

— Откуда ты знаешь?

Миг Рокетт колебался, говорить или не говорить. Если ее не предупредить, у нее наверняка будут неприятности — а то и просто беда. Но если Дорстаг не просто клеветал на отказавшуюся выходить за него замуж? Если она правда отступница, да еще и шлюха, спящая с хозяйским сыном, не любя? Тогда Рокетт и сам нанесет вред Церкви. Да, люди ни о чем не узнают, но Единый-и-Единственный видит все. Простит ли он измену? Потом Рокетт решился. Единый благостен и светел, он поймет, что в действиях Леруа Рокетта не было злого умысла. А бросить человека в беде — тоже грех…

— Сегодня я был на службе в церкви, — сбивчиво начал Рокетт. — А еще там был Дорстаг… Мы с ним давно знаем друг друга…

— А-а, то-то ты показался мне знакомым, — улыбнулась Нарамис. — Значит, это с тобой он ведрами дует пиво.

— Не перебивай. Сегодня отец Маркиан окуривал церковь каким-то странным дымом… От него все на время сходили с ума и… ну, каяться начинали, кто в чем. И про других… ну, кого знали… говорили. Кто о матери рассказывал, кто о муже, кто о детях или друзьях. А Дорстаг… Он рассказал о тебе. И обо мне тоже, но обо мне ничего серьезного…

Прежде Рокетт никогда не видел, чтобы люди так стремительно бледнели. На миг она превратилась в перепуганного ребенка, в глазах которого плещется ужас и страдание. Но только на миг. Кто бы ни была Мелина, собой она владела великолепно. Когда девушка нарушила молчание, голос звучал ровно и спокойно — будто не ее уличили в страшных, с точки зрения церковников, преступлениях.

— Так что он рассказал, говори спокойнее, — велела она. — Не бойся, это же не твои прегрешения.

Помогло. Девчонка словно поделилась с ним своим мужеством, какое бывает не у всякого мужчины. Коротко, но емко молодой человек рассказал о пьяной исповеди младшего Дорстага. Мелина выслушала молча, только презрительно сплюнула, когда речь зашла о ее отношениях с другом Леруа.

— И об этом наболтал, стервец…

— Мелина, он не виноват, — попытался выгородить друга Рокетт. — Он нанюхался этой дряни, там у меня чуть крыша не поехала!

— Ну так не поехала же! — произнесла она. — Ты бы о таком не трепался, а он наверняка болтал и когда был в порядке!

— Тогда почему ты с ним…

— Потому что любила! — ответила девушка. — Я доверяла ему. Хорошо хоть, самого главного не рассказала.

— Что ж ты тогда его так называла… ну, Аргелебом? — Рокетт с трудом вспомнил услышанное в церкви имя, и не сразу решился его произнести. Отец Маркиан говорил, что даже произносить вслух имена языческих богов — грех.

— Да в шутку. Кто же мог знать, что он…

— А как же насчет «тех, кто может все изменить»? — допытывался Рокетт. Не для того, чтобы выдать девчонку, тем более тех, от чьего имени она действовала. Просто загадка манила, завораживала. Да, если честно, и приятно было узнать, что хоть кто-то не смирился с медленным увяданием некогда великого города. — Тоже шутка?

Девчонка насупилась и ничего не ответила. Впрочем, ответ и не требовался. Самое главное Рокетт понял.

— Слушай, это что, допрос? — наконец спросила она. — Не трудись, темесцы справятся лучше…

— Не справятся, если ты не сделаешь глупостей.

— Надо предупредить маму…

— Не советую. Он сказал, что у тебя слепая мать, и посоветовал наведаться к ней.

Мелина выругалась. За себя она не боялась, а вот за единственного близкого человека, беспомощного и беззащитного… Она действительно не остановится, понял Рокетт. Сунется в пасть дракону — и пропадет. Потому что комендант наверняка скоро выставит посты вокруг ее дома, а ее слепая мать, скорее всего, уже дает показания в гарнизонной тюрьме. Наверняка дает: такие, как отец Маркиан, не остановятся и перед пытками.

— Я должна ее и увести! — с нажимом на «должна» произнесла она. — Кто еще о ней позаботится?! Слушай, мне неловко просить… Но если ты считаешь меня другом, помоги.

— Ну хорошо, попробую что-то придумать, — Рокетт понимал, что сам лезет в пасть к дракону, но остановиться не мог. Эта сильная, таинственная и в то же время такая хрупкая девушка попала в настоящую беду — и оказалась одна на свете. Кто бы она ни была, это ее гнусно предали, а не она. Значит, не помочь ей сейчас — обречь себя на пожизненные муки совести. А может, и на муки загробные. — Слушай, а Дорстаг к тебе в гости не ходил?

— Нет, зачем ему в мою халупку? Мы встречались у него в гостях.

Внимание Рокетта отвлекла странная суета в дальнем углу пустыря, у самых Рыбачьих ворот. Сперва он даже не понял, что происходит — не грохнули подковы коней кирасиров, не раздался ни с чем не сравнимый слитный стук десятков сапог о древнюю брусчатку, тем более не грохнули залпом поверх голов мушкеты и пистоли офицеров. Непохоже это было и на патрули эрхавенской полиции, что обходили ночные улицы и задерживали до выяснения личности всех вызывавших подозрения. На них не было даже форменных камзолов, лишь вполне цивильные куртки — но военную выправку, въевшуюся в плоть и кровь, спрятать непросто, да и шпаги в ножнах могли принадлежать только военным. Странно, что на этот раз пустили не эрхавенскую полицию, а военных — наверное, опасались, что эрхавенцы «случайно» упустят земляков. Никому ничего не говоря, военные деловито прочесывали площадку, пристально осматривая танцующих, пьющих вино, прыгающих через костер и даже целующиеся парочки. С дальнего конца пустыря, от самых Рыбачьих ворот, подъехал небольшой конный отряд. В свете двух факелов были видны черные с серебряными нашивками форменные камзолы. Сверкали примкнутыми гранеными штыками и массивными стволами мушкеты.

Этот полк стоял в городе, сколько себя помнил Рокетт, каждый эрхавенец знал его — Восемнадцатый драгунский полк Темесской Конфедерации. За храбрость и жестокость полк прозвали Железнобоким. В отличие от рассыпавшихся по полю сыскарей, драгуны держали мушкеты наготове, готовые немедленно пустить их в ход. Пытаться бежать, понял Рокетт, — бесполезно. Бежать к руинам — значит нарваться на мушкетный залп в спину. С такого расстояния промазать можно только спьяну.

Еще можно было под каким-нибудь предлогом отойти, затеряться в толпе и спокойно дождаться конца облавы. Он ничего особенного не сделал, мелкие школярские проказы — не в счет, ради них тревожить драгун бы не стали. Да что там затеряться? Помощь в задержании опасной преступницы всегда и везде награждалась. Можно вообще попасть на примету к Магистрату и коменданту. А это — устроенность в жизни, обеспеченность — по нынешним эрхавенским меркам завидная участь. Да даже разовая награда — немало.

Но Рокетт об этом даже не задумался. Вместо этого эрхавенец просто сгреб девушку за плечи и потащил в кусты.

— Пусти! Да пусти же! Что ты делаешь?

Рокетт смачно поцеловал ее в шею. И, пользуясь моментом, шепнул:

— Делай, что я скажу, или нас возьмут! Вон в тех кустах мы будем изображать влюбленную парочку. Поняла?

— Да, — шепнула Мелина. И, снова обняв Рокетта, горячо поцеловала в губы. Хотя обстановка не располагала, а их в любой момент могли заметить господа драгуны, Леруа почувствовал, как прокатилась по телу горячая волна. — Ты прав, поцелуями мы не отделаемся…

Рокетт покраснел. Когда на Базарном острове взамен рухнувшего от ветхости строили новый склад, все школяры постарше вечерами подрабатывали — возили тачки с кирпичами, таскали мешки с песком и цементом, копали котлован. Самим строителям осталось лишь то, чему надо учиться — класть кирпичи и крупные каменные блоки в фундамент, месить раствор, ставить стропила и класть кровлю. Склад вышел на славу, еще век не надо будет ничего строить, а к тому времени, скорее всего, и города не останется.

Школярам честно заплатили. По темесским меркам вообще гроши, но в нынешнем нищем и сонном захолустье это были не деньги, а Деньги. Потратили их кто как. Кто пропил, кто помог родным заплатить хоть часть долгов… Но большинство тем же вечером пошло в порт и устроило праздник с портовыми девками. Тогда Рокетту не хотелось отставать от друзей и особенно Дорстага, всегда хваставшегося своими похождениями в портовых кабачках — благо, позволяли средства. Сейчас Рокетту было неудобно, будто он, не снимая заляпанных грязью сапог, вошел в чистую горницу.

— Но не делать же… это…

— Нет, — успокоила Мелина. — Но сделать вид, что делаем. Иначе они поймут, что мы притворяемся.

Мелина расстегнула куртку, потом подобрала подол юбки, потом пришел черед крошечных бронзовых крючков, на которые застегивалась холщовая рубашка. В темноте, лишь слегка разбавленной звездным светом, смутно белела нежная кожа. У нее оказалась тоненькая, гибкая талия, небольшая упругая грудь, тихо звенели браслеты на тонкой, загорелой руке. Рокетт обнял девушку, заслоняя от ночного, еще вполне зимнего (конечно, по эрхавенским меркам) холода, и уже по собственному почину прижался к теплым, мягким, душистым губам. Какой-то частью разума он понимал, что никакая это не любовь, минует опасность — и они разойдутся, будто и ничего не было. Но знал он и то, что всю жизнь будет помнить каждый миг, проведенный на пустыре посреди мертвого Нового города, каждое прикосновение к этому совершенному и восхитительному телу…

…Раздался шелест, треск ветвей, брань. Кусты раздвинулись, между ними просунулась усатая, обветренная и почти дочерна загоревшая физиономия в черной, под пирата, повязке. Мелина испуганно вскрикнула и попыталась спрятаться за Рокетта. Ему и самому хотелось за кого-нибудь спрятаться — ну, еще бы, оказаться под чьим-то любопытным, профессионально цепким и сальным взглядом без штанов.

— Пусти их, Матиас, — на ломаном эрхавенском, щедро разбавляя речь темесским портово-бордельным жаргоном, буркнул напарник. — Клянусь кишками ствангарцев, которые я б с радостью выпустил, они ни при чем! Это ж никакая не язычница, шлюшка простая.

— Думаешь? — с сомнением спросил Матиас.

— А то! Все эти инсургенты непорочные-непорочные, как святая Плацидия. Потому что кроме как пакости Церкви и государству делать, ничего больше не умеют.

— Ну, она-то как раз могла с этим, как его… Дорстером!

— Так то ж «ради великой цели!» — сплюнул напарник Матиаса. — А так не дождешься!

Мужчина грязно выругался. Но снова раздался шелест, и физиономия исчезла. А сбоку уже раздался визг, кому-то очень не повезло.

— Все…, поймали языческую…!.. она еще кусается!

Раздается грязная ругань: едва ли арест понравился ее любовнику. Рокетт приподнял голову. Осторожно раздвинув колючие ветки, он как раз успел увидеть все, что произошло. Здоровенный лысый матрос, за которого попыталась спрятаться худенькая девчонка (может, обычная портовая шлюшка, какие есть в каждом, даже самом захудалом порту, а может, и любимая), еще раз выругался — и коротко, без замаха, ударил в лицо сыскаря. Здоровенный, как кузнечный молот, кулак смял лицо военного, отшвырнул того в заросли колючих кустов. На помощь упавшему драгуну бросились несколько товарищей, в образовавшейся свалке сверкнул нож…

— Уходим! — шепнул Рокетт. — Пока им не до нас!

Мелина не прекословила. Хотя только что она казалась вовсе обнаженной, стоило оправить юбку, застегнуть бронзовые крючки на платье и запахнуться в легкую курточку. Она управилась одновременно с самим Рокеттом. Как и когда шли сюда, они взялись за руки и осторожно, стараясь держаться в густой ночной тени и за ветвями кустов, стали пробираться к руинам. Там, в хаосе мертвых кварталов, можно затеряться, Новый город не вдруг прочешет и весь Восемнадцатый Драгунский. Взвод драгун может обшаривать руины хоть до Последнего Дня. Шажок. Шажок. И еще шажок. Осторожно, бочком, пока темесцы растаскивают дерущегося матроса, своего сотоварища-драгуна и других сыскарей. Остальные вскинули мушкеты, но отчего-то не стреляли и целились не в дерущихся и не в угрожающе гудящую, явно недовольную вторжением толпу. Рокетт слишком поздно понял, куда.

— Стоять! — окрик рослого офицера с пистолем, явно командовавшего и конниками, и пешими сыскарями, хлестнул плетью. — Бросить оружие, поднять руки и выйти на свет! Считаю до трех! Раз… Два… Пли!

Дернув за собой Мелину, Рокетт бросился через пустырь. Грохот слаженного мушкетного залпа прорезал воцарившуюся на площади хрупкую тишину. Взвизгнула, уносясь вдаль, над головой слепая смерть, брызнула осколками древняя, почти скрывшаяся в траве брусчатка, упала под ноги срезанная пулей ветвь кустов.

— Бегом!

Рокетт не видел, как там, сзади, драгуны торопливо перезаряжали мушкеты. Трое тронули шпорами конские бока, собираясь броситься в погоню.

— … по ногам цельте! — расслышал Рокетт команду и понял, что игры кончились. Он понятия не имел, сколько времени нужно, чтобы дать еще залп. Вообще-то не так уж мало: шомполом прочистить ствол от нагара, всыпать порох из пороховницы, забить в ствол крупную, с грецкий орех, пулю, поднять тяжеленную железную дуру, прицелиться (а удержать мушкет в нужном положении тоже непросто, у пеших мушкетеров есть специальные сошки, на которые при стрельбе кладется ствол) — и, дождавшись команды, выдавить курок. Ну, а когда выстрелит — не вылететь из седла, если стреляешь на скаку: отдача у железного монстра чудовищная. Конечно, умеючи можно управиться быстрее, но все равно — чтобы опустошить патронташ с сорока пулями, даже если стрелять непрерывно и не целясь, требуется полчаса.

Сущая мука, проще уж арбалет — но больше тридцати болтов с собой в бой не возьмешь, а пуля пробивает кольчугу с трехсот копий, а болт не больше чем со ста. И, конечно, от литой медной кирасы и каски кирасира болт запросто отскочит, а вот пуля, хоть и дура, возьмет любые доспехи. Потому и прижились мушкеты, когда три века назад кто-то из оружейников сообразил, что порох сгодится не только для пушек. Ну, а чтобы мушкетер или драгун не остались беззащитными, когда покажет дно пороховница и опустеет патронташ, у мушкета есть массивный приклад и длинный, граненый штык.

Задыхаясь, молясь разом и Единому, и прежней богине города, чтобы не подвернуть на предательском булыжнике ногу, двое бегут к развалинам. А там, позади, торопливо забивают пули в стволы драгуны, и в ночном холоде вырывается пар изо рта. Время утекает, как вода из прохудившегося бурдюка, а до ближайшего, провалившегося внутрь себя, дома бесконечно далеко. Шагов сто, и совершенно негде спрятаться, а предатель-месяц помогает целиться… И еще надо перелезть заросший шиповником завал, перегородивший улицу.

Слитный, как сходящая с гор лавина осыпи, залп мушкетов. И снова — визг проносящегося у ног свинца, пыль и каменное крошево там, куда ударили свинцовые гостинцы. Охает, спотыкаясь, Мелина. Ранена? Убита? Споткнулась? Некогда разбираться! Вперед! Даже если бросить ее тут — они не остановятся, взяв одну мятежницу, негоже упускать и напарника.

Рокетт добежал до развалин, когда конникам оставался какой-то десяток шагов. Усадив Мелинана какую-то гнилушку, Рокетт обернулся. Погоня настигала, там, у костра, виднелись конные стрелки, как раз вскинувшие мушкеты. Приближалась и трое конников, они заметили, куда скрылись беглецы — и, спешившись, полезли через завал. Обдирая ладони и ломая ногти, Рокетт выковыривал из бурьяна булыжник поувесистее. Когда они приблизятся вплотную, не поможет ничто, значит, надо успеть бросить. Размахнувшись, Рокетт изо всех сил швырнул кирпич в лицо пробирающемуся сквозь завал драгуну. Надо же — попал: передний темесец вскрикнул, схватившись за лицо, и повалился с баррикады вниз. В следующий миг пришлось броситься ничком и Рокетту: там, на пустыре, драгуны перезарядили мушкеты. Свинцовой плетью залп стегнул по валу битого кирпича.

Но лезть вперед трое темесцев не рискнули. Только там, вдалеке, вояки Восемнадцатого Драгунского еще раз прицелились и хлестнули залпом. Они не в первый раз действовали на городских улицах и понимали: если с той стороны опытный боец, в руинах его не выловить. А если и удастся, все равно поляжет полвзвода. Темесцы отшатнулись назад, и Рокетт смог перевести дух. Но только отойдя чуть ли не на пол-квартала вглубь руин, неся на руках Мелину, он рискнул остановиться и посмотреть, что с ней.

Глава 3

Рана, вернее, ранки, были небольшие — но крови пролилось немало. Одна из пуль чиркнула по щеке, оставив кровоточащую отметину. Пройди раскаленный свинцовый шар полудюймом правее, вот так же брызнули мозги. Вторая пуля попала в руку, и хотя кость вроде бы не повредила, ткань рукава уже почернела от крови. Последняя пуля зацепила бедро. Совсем чуть-чуть, но все равно содрала длинный кусок кожи.

— Ты как? — задал он глупый вопрос.

— Да ничего, — кривясь от боли и пытаясь ощупать ногу, произнесла она. — Жива пока.

Мелина попыталась подняться — но ногу прошибла такая боль, что она едва сдержала крик. Не могло быть и речи идти с такой раной. Но и нести… Так они далеко не уйдут, да и кровавые следы за спиной о многом скажут ищейкам.

Рокетт взъерошил волосы. С каждой секундой становилось все труднее сдерживать панику. Военные вроде ушли, но надолго ли? Не вернутся ли, скажем, с овчарками? И что теперь делать? Правда, они видели его только со спины, так что опознать напарника преступницы будет непросто. У него есть алиби — наверняка обкуренные дымом, мающиеся головами дружки после службы пошли пьянствовать. Значит, стоит ему сказать, что он тоже напился и просидел в подворотне до утра, и ничего уже не докажешь. Если уйти сейчас, ему ничего не будет. А Мелина, даже если доживет до встречи с карателями, его не выдаст…

Но оставить ее в развалинах, наполненных гнилью и смертью, он не мог. И потому, хрипя от натуги, Рокетт поднял красавицу на руки — и понес, молясь и Единому, и прежней богине города, как ее, чтобы нога не угодила на шатающийся камень, и поблизости не обвалилась растрескавшаяся стена. Несмотря на холод весенней ночи, Рокетт быстро взмок, пот катился по лбу, норовя попасть в глаза. Воздуха не хватало, оставленную пулей отметину жгло огнем. Дойдя до ничем не приметного дома, Рокетт свернул. Как ни важно донести девушку до жилых кварталов, Рокетт так больше не мог. Дом был довольно удобный: крыша, конечно, обвалилась, рухнула и задняя стена. Но две смежные стены остались стоять, поддерживая друг друга. За них зацепились остатки перекрытий первого этажа, некоторые балки еще торчали сломанными костями, держа кусок потолка и закрывая небольшое пространство в углу от дождей. Кроме того, уцелела именно фасадная стена, и за ней можно было спрятаться. Увы, костерка тут не развести: даже маленький огонек привлечет чужое внимание, и задача возможной погони облегчится.

Неизвестно, как он повел бы себя один. Но рядом была девушка, с которой он целовался (и притом совершенно не кривя душой) и показать слабость перед ней было бы позором. Отчаянно борясь с паникой, Рокетт достал крошечный и почти бесполезный в драке, дозволенный школярам перочинный ножичек, кое-как откромсал от рукава кусок почище. Теперь остановить бы кровь, а как это делается? А как и туго перетянуть разорванные жилы, и не причинить боль? И не занести бы в рану заразу… Ни разу в жизни Рокетт не имел дела с мушкетными пулями. Но, видимо, у него была счастливая рука: плотная повязка остановила кровь, и, насколько можно понять в кромешной мгле, кровавая капель прекратилась. Мелина побледнела — видно даже в звездном свете — и закусила чувственную губку, чтобы не стонать от боли.

— Они выставят в воротах караулы, — наконец собралась с силами Мелина. — И будут задерживать все.

— Ты откуда знаешь? — Рокетт и сам догадывался, что так просто их не выпустят. Наверняка ворота в крепостных стенах или закрыты, или ведется досмотр. Наверняка кого-то поставили и в воротах внешней стены: ведь Новый город когда-то тоже был укреплен, и ворота все еще целы. А эти вояки, скорее всего, стоят там. У них нет еды, а в руинах ничего съедобного и ничего ценного, воды, и той днем с огнем не найдешь: за века запустения все колодцы или обвалились, или замусорены, или из них ушла вода. Рано или поздно придется выбираться — тут-то посты в воротах и пригодятся, это куда проще, чем прочесывать бескрайние руины, да и безопаснее. Сама-то стена все еще непреодолима, по крайней мере без полной экипировки горнострелковых полков. Был бы шанс уйти до облавы, не будь она ранена, но сейчас время уже упущено.

— Просто… Леруа, я бы так поступила на их месте…

— Я тоже. Ну, и что будем делать?

— Я не пропаду, Леруа, — произнесла Мелина. — А вот тебе стоило бы поберечься. Попробуй выбраться к Темесским воротам. Может, их еще не перекрыли…

— И как ты тут будешь лежать? Без еды, воды, если не можешь ходить? — ехидно поинтересовался Рокетт. Возможно, куда резче, чем следует возражать на совет друга, но одна девчонка пропадет. И все-таки, откуда такая смелость? Полчаса назад, по дороге сюда, девчонка боялась любого чиха, просила провести через руины. И он поверил — а как было не поверить, если ночью в развалинах нешуточно жутко? А вот теперь выясняется, что она в этом кошмаре, как у себя дома, что она способна соображать, когда раненую ногу жжет огнем, а все выходы наверняка уже перекрыты. Единый всезнающий, да кто же она такая?

Рокетт тихонько ахнул и едва не хлопнул себя по лбу. Как вообще может вылететь из головы дневная служба в церкви и жутковатая исповедь Дорстага. Не преступница, точнее, не просто преступница — с точки зрения Церкви любой убийца и насильник стоит выше язычника, поклоняющегося проклятым демонам, приносящий им жертвы и злейший враг любого из Обращенных. А еще она наверняка ненавидит Темесу — ибо именно там проникла в Семиградье истинная вера. Демонское отродье, право и долг любого Обращенного — сдать ее властям для суда и заслуженного возмездия. После того, как убили святого Криата Эрхавенского, допустимо изнасиловать ее по-настоящему, ограбить или убить: если известно, что она язычница, за это не осудят, а наградят. А им известно…

Только об этом Рокетт даже не подумал. Сейчас перед ним была не язычница, а красивая девушка, которой ни за что, ни про что изуродовали ногу. Вон, наспех примотанный рукав уже насквозь пропитался кровью, и как ее остановить — неведомо. А ближайший лекарь — не ближайший, который согласится помочь бесплатно, а потом не болтать, просто ближайший — за неприступной стеной, в военном городке Восемнадцатого Драгунского, на высотах за речкой Асивилд. И пусть его, Леруа Рокетта, никто не назовет мужчиной, если он не вытащит девчонку из мертвых развалин. А еще — может быть, впервые в жизни — Рокетт задумался, к добру ли то, что уже три века Эрхавен живет под властью Темесы.

— Леруа, — нарушила тягостное молчание девушка. — А скажи честно… Дорстаг был прав? Ты… ну, эта? Ну, ты поняла…

Почему-то Рокетту казалось, что, назвав вещи своими именами, он ее смертельно оскорбит. И в самом деле, не было для Обращенного худшего оскорбления, чем «язычник». Но Мелина не обиделась.

— Тебе я могу сказать, — превозмогая боль, она растянула губы в бледной улыбке. — Да, я та, кого ваши называют язычниками. Что вам говорил ваш отец Маркиан в школе? В чем отличие язычников от Обращенных?

— Ну, как в чем? — удивился Рокетт. — Вы поклоняетесь множеству божеств, то есть никому, а Единый-и-Единственный может быть только один.

— Запамятовала. А как церковь в Эрхавене называется?

— Церковь Святого Криата.

— А в Темесе есть церковь святых Вейверна и Геста, святой Камиллы и Шарраны. А в Ствангаре — святых императоров Валианда, Плацидии, Иовиана, Герриса — и многих других. Кстати, а вспомни, как на ваших иконах рисуют Плацидию.

— Святую Плацидию, — поправил Рокетт.

— Хороша святая, отравившая мужа и императора, как крысу, перебившая его соратников и утопившая страну в крови! Что, вам о таком не рассказывали?

— Рассказывали. Но говорили…

— Что это и следовало сделать? Тогда представь, что тебе подсыпает яду твоя жена, которую ты любишь. Только потому, что ей нашептал так какой-то поп. Теперь понял? Ничего-то ты не понял. И мы когда-то не поняли, потому и проиграли. Такой войны мы не ждали.

— Ладно, это дело давнее, ты о деле говори.

— Я и говорю. Так чем церковь Криата от Храма Исмины отличается?

— Ладно, а как насчет идолов? Вы же идолов себе делаете и им поклоняетесь!

— Идолов? Ну, а что тогда ваши иконы, фрески, гробницы святых, к которым приносят цветочки?

— Так в чем же разница? — спросил Рокетт.

Мелина задумалась, но вскоре нашла ответ:

— Мы верим в Мир, он сам по себе — храм. Мир — не собственность Богов, с которой они что хотят, то и делают, — стараясь формулировать мысли просто и в то же время точно, продолжала Мелина. Получалось, но не всегда. — А Их проявление, как бы Их тело. Это плод Их дел и мыслей, Их любви. Поэтому все вокруг — горы, реки, моря, леса — свято, ибо сотворено Ими. Наша любовь к Богам выражается в любви к этому Миру и жизни в нем.

— Ну, а тьма, холод, мор? А змеи?

— Они тоже нужны. Каждый из Богов, творя Мир, привнес в него частицу себя, каждый и каждая сделали то, что никто больше сделать не мог. Поэтому наш Мирфэйн так пестр и многогранен. Например, не будь в Мире света — он погрузился бы в вечную ночь и зиму, и все живое бы погибло. Однажды, когда Исмина поссорилась с Аргелдебом, и ее заточил в ледяной чертог Лиангхар… Ах, да! Вы же совсем другие истории учите…

«Да, а она наверняка не читала житие святого Криата Эрхавенского!» — догадался Рокетт. Постепенно он начинал понимать, какая пропасть их разделяет. Тезка последней Верховной жрицы кажется, родилась в другой стране, а то и в другом мире — хоть и говорит по-эрхавенски.

— В то же время, Леруа, — продолжала Мелина. — Необходима и тьма, и холод. Если б не было ночи, когда все остывает, солнце испепелило бы все живое. Было бы невозможно спать, мы бы задыхались от зноя. И то сказать, Рокетт — если не будет ночи, когда будет время для любви? А что касается холода — только благодаря ему мы можем понять, как прекрасно лето. Ну, а про Богов самое главное вам рассказывали — только называли их демонами. Конечно, Маркиан много врал, но правду можно отличить.

— Где ты этому научилась? — спросил наконец Рокетт.

— У вас учат всех сразу в школах. А у нас жрецы отбирают самых лучших, и передают знания непосредственно. Именно так мы хранили память о нашей вере, наших героях и Богах. Такой учитель может учить и остальных — но обязательно должен быть наследник, тот, кто унаследует всю полноту знания, а не его обрывки. В том числе и ту часть знания, которую наставник сочтет слишком опасной, чтобы она распространялась бесконтрольно.

— А если учителя поймают раньше, чем обучение завершится?

— Тогда останутся лишь общедоступные знания, те же, которые наставник хотел передать одному ученику, пропадут. Это наш недостаток, мы действительно многое потеряли таким образом. Но самое главное — уцелело. И я — одна из тех, кому поручено хранить это знание. Спасибо, что помог. Ты сберег не меня, а знания о прошлом. Цена им такова, что моя жизнь — лишь песчинка…

Мелина примолкла. Стало слышно, как скрипят полусгнившие перекрытия над головой, свистит ветер в руинах, шелестит заполонившая ночную улицу крапива. Небо затянули тучи, и тьма стала поистине непроглядной. Двигаться впотьмах, даже если бы Мелина могла ходить, стало вовсе невозможно. Но зажги лучинку, не говоря уж о факеле — и в сплошном море тьмы огонь будет виден со стен. Ну, а там уж не составит труда быстренько выслать в нужном направлении патруль. Но и ждать рассвете — безумие. Даже не в том дело, что в развалинах не найти ни воды, ни еды, дня три, если что, можно обойтись. Но днем с городских стен и башен, опять же, любое движение в руинах будет привлекать внимание. Ну, а поставленные на башнях королевские кулеврины темесцев способны накрыть любой участок Нового города.

Рокетт думал, как выбраться из западни — и не находил выхода. Со всех сторон — стены, через которые не перелезешь, а в воротах стоят темесские дозоры. Темесцам незачем прочесывать город: просто закрыть ворота и подождать недельку. Потому, собственно, тут не задерживались надолго даже разбойники.

— Мелина, — произнес он.

Девушка вздрогнула, приоткрыла глаза — наверное, задремала. В который раз Рокетт удивился. Сколько же кошмаров было в ее жизни, что она, как ни в чем не бывало, засыпает. Впрочем, если вспомнить проповеди отца Маркиана, все становится понятно. Жизнь язычника — танец на лезвии меча.

— Что?

— Скажи, под городом нет… подземелий?

Мелина поняла с ходу.

— Конечно. Больше всего под Храмом и Магистратом. В Старом Городе была канализация, она уже два века не действует, и мы бы там не задохнулись. Но тут, в Новом городе, нет ничего. Единственный выход — добраться до Храма, перелезть через ограду… тем более, что туда надо добраться и по другой причине, — таинственно добавила она.

Глава 4

Беспросветная ночь кажется бесконечной. Уныло, словно жалуясь на горькую судьбу, завывал в руинах ветер. Других звуков в развалинах не было: здесь не жили даже крысы. Проклятое место, проклятое что Единым-и-Единственным, что людьми. Но мертвенное запустение — еще полбеды. В самый глухой час ночи, когда самые неугомонные уже уснули, а самые трудолюбивые еще не проснулись, затянувшие небо тучи извергли ледяной дождь. Он был недолог, но лучше бы лил до утра. Тучи унес сильный ветер с гор, и к утру лужи помельче покрылись хрупкой хрустальной корочкой.

Мелина спала. Рокетт настоял, чтобы она легла в самом сухом углу развалин, а сам промок до нитки. Под северным ветром зубы выбивали яростную дробь, и каждый порыв пробирал до костей. Он встал — сидеть на полусгнившем, крошащемся бревне было невозможно. Раз заснуть теперь все равно не получится, остается не терять времени даром. То есть выяснить, что происходит вокруг, и, если темесцы их выследили, вовремя унести Мелину.

Осторожно, стараясь двигаться бесшумно, Рокетт выбрался из развалин. Вот когда пригодились вылазки в развалины, за которые пороли, но от которых не могли отучить городскую ребятню. Там, где с непривычки любой сломал бы ноги, он двигался бесшумно и уверенно. Ночью, конечно, он никогда в Новом городе не появлялся, но идти оказалось не намного труднее. Выбравшись на Рыбачий проспект, пронизывавший весь город с севера на юг, Рокетт двинулся назад, в сторону стены Старого города. «Если бы найти в стене пролом!» — мысленно взмолился он. Ведь последний раз в Эрхавене воевали три века назад, притом не столько с внешним врагом, сколько с внутренним. С тех пор укрепления стали никому не нужны, их латали только для того, чтобы завалы не перекрыли ворота, да еще чтобы жизнь не казалась медом контрабандистам, подпольно торгующим со Ствангаром. После того, как развалилась некогда грозная держава Атаргов, а один из кусков со столицей в Эгри даже вошел в Конфедерацию, Эрзавен утратил значение и как пограничная крепость. Унылое захолустье, доживающее свой век — вот чем стал ныне Эрхавен. Соответственно, местами стена должна быть вполне преодолимой.

А еще Рокетт искал воду и еду — или хоть что-то съедобное. Рано или поздно посты снимут, но до тех пор еще надо продержаться. С водой было проще: в брошенных дворах обнаружилась парочка еще не обрушившихся колодцев, между куч битого кирпича журчал кристально чистый ручеек, на худой конец годились и многочисленные лужи. Нет людей — нет и зловонных отбросов. С едой было сложнее: осенью сгодились бы и одичавшие кусты малины, и старая, узловатая рябина, и кусты шиповника, через которые пришлось продираться, кое-где в теплой сырости подвалов. Увы, ранней весной ничем так просто не полакомишься. Пару раз попадались и обитаемые дома — по крайней мере в провалах окон плясали отблески пламени, а по улицам разносился аромат жарящейся рыбы. Едва ощутимый, но проголодавшемуся за ночь Рокетту хватило. Но он и не подумал заглянуть на огонек: разве будет жить нормальный человек среди бескрайних руин, кладбищенской тишины и запустения? Тут мог быть контрабандист, работорговец, горец-бандит, ведьма, какими усиленно пугает паству отец Маркиан… да хотя бы те же язычники. Все они очень не заинтересованы в том, чтобы их обнаружили. И потому ничего хорошего обнаружившему не светит. Хорошо, если просто пристрелят.

Постепенно Рокетт входил в роль разведчика. После подвального мрака залитая ночной мглой улица казалась чуть ли не оживленным проспектом в солнечный день, уши привыкли вычленять из шелеста травы и хруста каменного крошева под ногами приглушенные расстоянием звуки. Далекое уханье совы, которое могут издавать отнюдь не птицы: городскому человеку все равно не отличить. Шелест травы под ветром… Или это кто-то пробирается в сторону Рыбачьего? Хруст стекла — а это уже точно кто-то прошел. На всякий случай затаиться, схорониться за крапивой… Нет, почудилось. Идем дальше.

Некогда огромный проспект тянулся и тянулся. Вытоптанной тропой кто-то регулярно пользовались, но вряд ли то были законопослушные граждане. Рокетт не стал рисковать, свернул на одном из перекрестков, затем еще раз свернул, выходя на параллельный переулок. Здесь не один год никто не ходил, по крайней мере, в зарослях густой крапивы не было заметно ни прорехи. Во тьме едва заметные заросли казались живым, многоруким, шипящим чудовищем. А высящиеся с обеих сторон остовы домов с провалами окон напоминали черепа неизвестных чудищ с пустыми глазницами. Рокетт поежился: хоть он и знал, что бояться в необитаемых руинах нужно лишь падающих стен да падения носом в заросли крапивы, жуть исподволь наползала в сознание. Он уже собирался возвращаться и попытать счастье днем, когда услышал вдали слитный топот сапог, вроде бы даже клацанье неплотно пригнанной к поясу фляжки, а может, патронташа, пороховницы или ножен от штыка. Вряд ли касок — уж темесцы, не жаждущие глупых потерь, в руины с непокрытыми головами не сунутся. Одновременно на верхней части стен заплясали далекие, едва заметные отблески пламени.

Весь обратившись в слух, Рокетт бесшумно юркнул в какую-то развалину. Припав к сгнившему оконному переплету (когда-то к нему крепились ставни, но петли проржавели, и ставни отвалились — вон, насквозь прогнивший краешек еще виднеется из крапивы), он впился взглядом в улицу. Отблески факелов становились все ярче, и вот из-за угла вынырнул передний боец. Теперь сомнения растаяли — пешим порядком добрый взвод Восемнадцатого Драгунского полка топал вглубь Нового города. В свете двух факелов сверкал лес примкнутых штыков, серебрилось шитье форменных камзолов, матово блестели массивные медные каски — надежная защита от стрел, сабель и даже пуль — если только на излете. Ну, а в городском бою — еще и от падающих на головы кирпичей и прочих массивных предметов. Темесцы особо не торопились, и уж тем более ничего не боялись — то ли ничего не знали о скрывшихся в руинах преступниках, то ли надеялись на свои тридцать пять — столько насчитал Рокетт — мушкетов.

Среднее отделение кого-то вело. Да не одного — пленных вроде четверо… На одного… вернее, одну из них… упал отблеск света факелов, высветивший растрепанные длинные волосы, порванную и испачканную юбку, дешевенькие браслеты на тоненькой руке… Вояки из Восемнадцатого Драгунского схватили несколько молоденьких девчонок и зачем-то вели их вглубь руин. На расстрел?

Одна из пленниц зацепилась ногой — и с жалобным стоном растянулась на битом кирпиче. Державший веревку солдат зло дернул, напарник «помог» эрхавенке подняться пинком.

— Подъем, сучка! — скомандовал вояка из Восемнадцатого Драгунского.

— Тише, Арчезе, — приказал кряжистый мужичок, судя по нашивкам — капитан того же полка. Рокетт вспомнил — капитан Больцано командовал одной из рот полка, заодно он обеспечивал взаимодействие с городской полицией. Не один эрхавенец был арестован по его наводке, и как правило, пропадал кто-то из родни арестованных. Теперь Рокетт знал, куда. Еще одна тайна, из-за которой вполне могут пристрелить, вдруг сообразил он. Стало быть, попадаться к темесцам в плен нельзя. И нельзя допустить, чтобы к ним попала Мелина. А самому лучше побыстрее забыть все, что видел.

Но игра начата, и остановить ее невозможно. Точнее — возможно: выйти из укрытия, и, можно поспорить, темесцы не станут разбираться, кто тут шарится в руинах. Залп в упор, если будет еще шевелиться, приколют штыком — и все. Нет человека — нет страшных тайн… А значит, остается играть по навязанным правилам и принять, как данность, что здесь и сейчас он — не гражданин Темесской Конфедерации, находящийся под защитой ее законов, а изгой, подлежащий уничтожению — просто за то, что он — не такой, как все. Стало быть, любой встреченный, если не доказал обратного — враг. Рокетт вжался в холодный, сырой камень, молясь, чтобы темесцы не заметили во тьме оконного провала мимолетное движение и не послали туда пули.

— Тише, — повторил командир отряда. — Не порть товар. Шуджи даст меньше — вычту из твоей доли, понял?

— Так точно, сир капитан! — отрапортовал темесец. — Подъем! — еще один рывок за веревку, но хоть без пинка. Девушку подхватили за руки и рывком поставили на ноги.

«Ловят они работорговцев! — зло подумал Рокетт. — А сами торгуют нашими девушками! Вот сволочи, и нет на них управы!»

Наконец темесцы прошли. Стараясь не хрустеть битым стеклом и рассохшимися половицами, Рокетт пробрался через заднюю, обвалившуюся дверь и оказался на захламленном дворе. С трудом перелез через груды мусора, в темноте угодил в глубокую лужу, шепотом выругался — но уже протискивался в пролом в кирпичной стене. Теперь — бегом через заваленный переулок. Еще дом — как водится, с глухой стеной, выходящей на улицу. И еще держится калитка. Ничего, ее можно снести одним хорошим пинком. И снова — через залитые мраком внутренности дома, в отчаянной надежде не наступить на змею. Вот и еще раз пригодилось лазанье по руинах мальчишкой — без тех уроков он бы точно переломал в развалинах ноги. Последняя стена с грохотом рухнула — и Рокетт вывалился на заросший кустами и крапивой простор Рыбачьего проспекта. Отлично. Сюда они не сунутся — им тоже не нужны свидетели, тем более не стоит пускать в ход мушкеты: до стены Старого города слишком близко, на выстрелы сбежится весь полк — объясняй тогда, куда и зачем шли с девчонками. Ну, если их заметят, тогда, конечно, выбора не останется, и все же не стоит ходить там, где ходит еще хоть кто-то.

А теперь — бегом к дому, где мирно спит Мелина. Если только темесцы не свернут — они неминуемо там пройдут. И тогда нежелательной свидетельницей, а то и той самой «язычницей и убийцей», которую искали сегодня на празднестве, окажется она. И тогда останется один путь — бегство из Эрхавена. Надо увести ее с собой.

Но он опоздал вновь. Когда безумный бег через заросли кустов и крапивы, прыжки через завалы и большие, глубокие лужи остался позади, Рокетт услышал вскрик. А потом грохот мушкетного выстрела там, впереди. Вспышка, вырвавшаяся из ствола старенького пистоля, озарила тот самый дом, где они нашли убежище. Потом раздался отчаянный крик Мелины, звук хлесткой пощечины и яростная ругань на неизвестном языке. Впрочем, почему неизвестном? Выговор Рокетт узнал, так говорят приезжающие на рынок пуладжийские купцы с несравненными горскими мечами, вышивками, драгоценностями. Но эти если и торговали, то совсем другим товаром — живым, чернокосым и черноглазым. А также сероглазым и русоволосым — с той стороны Гор Солнца, ибо Ствангар переживает далеко не лучшие времена — уже не первый век.

Да, тут тоже был факел — правда, один. Зато в его свете Рокетт насчитал восемь рослых бородачей — трое с массивными армейскими мушкетами, один с огромной алебардой, двое с пистолями (один еще и с факелом), и самый крайний — с чем-то вовсе чудовищным, калибром, наверное, втрое больше самого мощного мушкета. Своего монстра здоровяк тащил с трудом, а вместо одной сошки махина ставилась на невысокий железный треножник. Спину мужчине оттягивал мешочек с ядрами и порохом. «Из такой дуры и стену можно пробить!» — подумал Рокетт. Но в первый момент поразило даже не это. А то, что в руках бандитов (вооружены, но одеты кто во что — к чьим-либо регулярным войскам они точно не имели отношения) извивалась, пытаясь вырваться и брызгая кровью из раненой ноги, Мелина.

Рокетт чуть не бросился на обидчиков — но вовремя опомнился. В конце концов, сегодня по ним уже стреляли на поражение, если в него попадут, спасать девчонку будет некому. И хотя пуладжи — не темесцы, им плевать, кто во что верит в Эрхавене, но оставлять ее в руках бандитов-работорговцев — верх цинизма. Да и не им ли везут рабынь темесцы? Если так, они могут поменять их баш на баш — и заполучить-таки Мелину для дознания. Девчонку следовало спасать…

Впрочем, нет, даже не поэтому, понял вдруг Рокетт. Еще и потому, что она стала его другом. А бросать в беде друзей нельзя. Потому что тогда однажды вот так же бросят и тебя.

Горцы отчаянно старались не шуметь. Но, во-первых, городские руины — это не горы, тут не может случиться обвала, но за спиной может рухнуть стена, плеснуть вода в луже, прошелестеть трава или кусты. А во-вторых, они волочили пленницу, которой, наоборот, нужно было как можно больше шума. Зато Рокетт шел действительно тихо — уж он-то пробирался по развалинам далеко не в первый раз. Правда, никогда еще от этого не зависело так много.

Пуладжи шли долго — и, как ни странно, быстро. Рокетт успел нешуточно запыхаться, пару раз таки оступился — эта безумная ночь выматывала, как ничто прежде. Сперва он подумал, как они будут выходить из города — ведь ворота закрыты — но, наверное, раз смогли войти, смогут и выйти. И все-таки они не стали входить из города. Остановились на пересечении Рыбачьего проспекта и когда-то самой северной улицы города, в те времена так и называвшейся — Северной. Луна наконец выглянула в разрывы туч — но тем непригляднее оказались здешние развалины.

И в лучшие времена тут было не самое приятное место. Городская тюрьма, где сидели се, находившиеся не в ладах с законом — от незаконных рыбаков, не входящих в соответствующий цех, до государственных изменников. К примеру, три века назад тут много лет гнили заживо жены и дети последних язычников — самих-то их сразу отправили на костер, что может считаться милосердием. Потом город окончательно захирел, и вместе с остальным Новым городом была брошена и тюрьма. Теперь для подтаявшего эрхавенского населения вполне хватало гарнизонной тюрьмы в форте Миттар, ну, а для самых несговорчивых — подземного карцера. Ходят слухи, что ночь в «подземке» заставит плакать да просить прощения и матерого головореза.

Теперь некогда мощные стены где обвалились, где потрескались и опасно накренились. Пожалуй, только бывшая караулка, сложенная, из расчета на городские восстания, особо тщательно, еще противилась натиску времени, стойко перенося и картечь дождей, и солнечные залпы, и медленные подкопы разрастающихся деревцев. Именно-то в ней, не забираясь внутрь, и расположились господа горцы. В глубине помещения в очаге впервые за последние полвека горел огонь, в окне, составленные аккуратной пирамидкой, стояли мушкеты. В проеме ворот Рокетт заметил нечто многоствольное — он не знал, что это старинная рибодекина — скрепленные вместе двадцать маленьких стволов. Выпуская разом пару десятков ядер, они способны были положить идущий сомкнутым строем взвод, а то и роту. В узком проеме — вроде той же самой арки ворот — в упор это было страшное оружие. Но хуже всего то, что у него дежурил молоденький пуладж, и при этом не ковырялся в носу, а бдительно осматривал окрестности. Рокетт понял: проскочить прямо в ворота — не получится. Но ведь местами даже внешняя стена наверняка обвалилась, а ров заплыл и высох. Значит, ломиться в упор и не нужно.

А господа охранники обменялись какими-то гортанными репликами — наверняка выкрикнули пароль — и протащили упирающуюся девчонку внутрь. Они не особенно прятались, так как никого тут не ждали, и Рокетт успел многое рассмотреть. Самым важным было то, что ее заперли в какой-то барак внутри, а значит, если проникнуть откуда-нибудь сзади…

Рокетт решительно отправился вдоль ветхой тюремной ограды.

Наверное, в эту ночь его хранила Сила, далеко превосходящая человеческую. Когда-то тюрьму окружал пустырь шириной в семьдесят копий, тщательно замощенный кирпичом, ров, правда, без воды, и прочная каменная стена, правда всего в пару копий высотой. Если вспомнить, что некогда поверх кладки в цемент вмуровали битое стекло, ржавые гвозди и прочее добро, перелезть стену было бы невозможно. Но то — хотя бы век назад. Теперь-то кладка рассохлась, растрескалась от дождей, раскрошился некогда прочный цемент, и зубья гвоздей и осколков теперь стало несложно выбить. Кое-где обвалилась и сама кладка, а совсем уж сзади стена сползла в ров. Тюремная ограда больше не была непреодолимой. Опаснее было передвигаться по пустырю, но… Во-первых, луна снова скрылась за тучами, вдобавок пошел холодный дождь, а во-вторых, пустырь давно зарос не то что травой — молодыми деревцами. Пройдет еще лет тридцать, и над тюрьмой наверняка зашумит лес. Скрадывая шум шагов, засвистел в ветвях ветер, зашелестел сыплющийся на землю дождь.

Рокетт дрожал от холода, но еще и от азарта. В глубине квартала, на противоположном участке стены, обнаружилась сползшая в ров кладка. Образовался неровный, зато довольно широкий мост, по которому Рокетт смог проникнуть внутрь. Перевалившись через гребень оставшейся стены, Рокетт рухнул вниз, больно ударился рукой о какие-то железяки. «Что ж вы так двор-то захламили? — подумал Рокетт про древних тюремщиков. — Это же тюрьма, а не свалка!»

Под прикрытием мглы Рокетт пробежал к ближайшему зданию. Построенное на совесть, оно все еще не обвалилось, под крышей можно найти спасение от дождя. А дождь разошелся не в шутку — Рокетт промок до нитки, зубы выбивали стремительную дробь. Кое-как уняв дрожь, он прислушался. И почти сразу услышал голоса.

Говорили двое, язык Рокетт не знал, но интонации тоже могли рассказать немало. Один из собеседников явно издевался над другим, сопровождая слова увесистыми тумаками. Второго, казалось, не беспокоит ни грязная ругань, ни побои. Неизвестный насмехался над палачом, то ли веря, что его спасут, то ли еще больше веря в свою правоту.

Рокетт встрепенулся. Не подозревая о том, что блитзится помощь, незнакомец, тем не менее, давал эрхавенцу шанс. Стараясь даже не дышать, Рокетт выбрался из-под крыши, и осторожно, хоронясь в тени развалин камер, двинулся к месту, откуда неслись голоса. Выковырял из рассевшейся стены кирпич поувесистей, приготовившись метнуть его в голову бандита. Не Единый весть какое оружие против мушкетов, но хоть что-то.

Ближе, еще ближе… Нет, дальше опасно. Рокетт затаился за огромной бочкой, наверное, когда-то в нее сливали нечистоты (как ни странно, запах еще держался). В дверном проеме заплясали отблески пламени, высунулся ствол мушкета, следом — чернобородая голова в горском тюрбане. Теперь сомнений не оставалось: темесцы ведут торговлю с горными бандитами. И торгуют не какими-нибудь железными крицами или благовониями, а молоденькими девчонками, арестованными по доносам соседей или вслед за родственниками. Да, теперь тем более нельзя попасться в руки военным — слишком много он знает. Да и с церковниками надо быть очень осторожным. Забрасывая мушкет на спину, пуладж выругался на незнакомом языке, рука в черной кожаной рукавице поднесла к заросшему бородой рту фляжку, мужчина шумно отхлебнул, а потом расстегнул штаны и принялся безмятежно мочиться в большую лужу у порога. Рокетт понял: сейчас — или никогда.

В последний момент пуладж что-то заподозрил. Потянулся за мушкетом, попытался окликнуть неизвестного. Как будто союзники станут подкрадываться к посту, прячась за дурнопахнущими бочками… А исправить ошибку Рокетт ему не дал. Кирпич пролетел разделявшие их два копья и грянул в незащищенную каской голову. Раскинув руки и выронив оружие, разбойник повалился на ступени. Убит? Даже если и убит — заслужил: хорошие люди в работорговцы не идут. Впрочем, тюрбан почти наверняка смягчил удар, так что вояка наверняка скоро очнется. Рокетт ворвался в дверной проем, наклонившись только, чтобы отсоединить от мушкета длинный штык. Мушкет, конечно. Был бы надежнее — знать бы еще, как из него стрелять. В любом случае, тяжесть клинка в руке придавала уверенности. Теперь он не спасающийся от врагов заяц, заполучивший смертельно опасное знание, а человек, способный постоять за свою правоту.

Когда пуладж упал, факел скатился по ступенькам в лужу, зашипел и погас. Снаружи еще можно было что-то различить, а внутри воцарилась непроглядная мгла. Сунувшись внутрь, Рокетт тут же споткнулся обо что-то мягкое и, выронив штык, упал.

— Кто здесь? — задал он на редкость глупый вопрос. Но еще больше Леруа Рокетта поразил ответ. Незнакомец ответил на чистом эрхавенском:

— А вы будто не знаете, — все так же издевательски насмешливо буркнул незнакомец. — Геррис Вантер, капитан Империи Ствангар, к вашим услугам.

— Ствангарец? — Рокетт не мог оправиться от изумления. — Но… Зачем вас сюда привезли?

В темноте раздался смешок.

— Долго рассказывать, — ответил офицер. — Но если ты и правда не гордый сын гор… Я выполнял на севере Южного Пуладжистана одно нужное дело, нужное, конечно, не Темесе и не пуладжам. За это меня и взяли. Они сами разорвали бы на куски, но темесцам я нужен живой… Кстати, раз уж вы так удачно свалили часового, уважаемый, не поможете ли мне освободиться? А я тогда помогу тебе выбраться живым.

Порезав об отточенную сталь пальцы, Рокетт нашарил в темноте длинное граненое жало штыка, и острой гранью принялся пилить веревки. Связали ствангарца халатно, и уж тем более пожадничали на кандалы. Видимо, охранник надеялся, во-первых, на мушкет, а во-вторых, на скорый приход темесцев. Кто же знал, что обе надежды не сбудутся? Даже в кромешном мраке ствангарец ловко распутал веревки на ногах, поднялся.

— Где мушкет? — спросил он.

— У входа, где часовой был. Сюда не приводили девушку? — задал встречный вопрос Рокетт. — Такую, черноволосую…

— Приводили, — усмехнулся Вантер. Эрхавенское наречие офицер знал в совершенстве, будто всю жизнь прожил в городе моря и солнца. — Только ненадолго. Вон туда ее повели, в сторону сортира. Ее вели трое, а меня всего двое — как-то даже обидно. Слушай, парень, не знаешь, за что ей такая честь?

— Много знает, — произнес Рокетт. — Непозволительно много. Как и я теперь.

— Мне тоже известно немало, — усмехнулся ствангарец.

Пинком перевернув все еще оглушенного пуладжа, Вантер сорвал с его спины оружие, вырвал из кобуры на поясе пистоль. Мушкет лег в руки ствангарца, как влитой. Офицер быстро осмотрел оружие и принялся забивать внутрь порох и пулю. Никто ведь не знает, когда придется стрелять. Подсоединил и штык. Штык — это тоже неплохо, но только когда враг поблизости.

— Смотри, чтобы сзади не подобрались, — велел Вантер. — Кто впереди, тех беру на себя.

Ствангарец расположился за той же самой бочкой, где совсем недавно сидел Рокетт. Положив мушкет на край, навел его, целя черный глаз дула в дверной проем. Капитан затаился. Он умел сидеть без движения часами, выцеливая противника. Сейчас ждать так долго не пришлось: один из часовых высунул в дверной проем голову, и тотчас грохнул выстрел. Рокетт никогда не слышал, как стреляет мушкет, вблизи, теперь в ушах маленечко звенело. Хуже пришлось темесцу: раскинув руки, он мешком повалился наземь. Из простреленной навылет головы в лужу закапали кровь и мозги. Звякнул о камни мушкет, на всякий случай на спине у пуладжа еще висел арбалет — правда, все эти звуки потонули в шуме ливня и далеком шелесте прибоя: похоже, вчерашний шторм был далеко не последним. Да и ветер дул все сильнее с каждым часом.

— Один есть, — злорадно усмехнулся Вантер. — Куда?! — схватил он Рокетта за рукав, увидев, что тот бросился за оружием. — А вдруг там еще парочка?

Рокетт остановился. И вовремя — из двери выскочил напарник часового, высокий мужчина с арбалетом. Осмотрелся, поводя оружием из стороны в сторону… И ствангарец всадил ему пулю в бок, а потом вырвался из засады и точно ударил штыком в горло. Рокетта передернуло. Ствангарец заметил.

— Вот так же они добивали и моих людей, — произнес он. Теперь можно было не таиться. — А мне темесцы наверняка приготовили что-то более интересное. Разбирай оружие, что смотришь?!

Дверь взламывать не потребовалось — она дано сгнила и свалилась с петель. Не теряя ни мгновения, двое ворвались внутрь. Рокетт подхватил арбалет, Вантер — пистоль и палаш. Теперь они были вооружены даже лучше часовых.

Когда-то тут была кухня — вон, еще валяется у потухшего навеки очага дырявая, насквозь ржавая кастрюля, а в углу стоит чугунок и такой же ржавый ухват.

— Видишь ее?

— Нет, — отвечает Рокетт и едва успевает увернуться от свистнувшего над головой клинка. Мелькает перед глазами чья-то дочерна загорелая, оскаленная физиономия. В следующий миг все тонет во вспышке пламени и грохоте выстрела: ствангарец разрядил пистоль очень вовремя. Глухой стук падающего тела.

— Смотри по сторонам! — предупредил Вантер.

— Тут же темно!

— А вот снесут голову — так враз светло станет. Не болтай, ищи свою девчонку!

Рокетт потерянно огляделся. Бывшая кухня не так уж мала, к ней пристроены столовая, кладовая, прачечная — не стоило добрых граждан Эрхавена заставлять работать на преступников. И в любом из этих помещений могла быть Мелина, но с таким же успехом — и засада. Но Мелина сообразила, что происходит и подала голос:

— Здесь я! — двое бросились на звук. Как ни странно, одна из внутренних дверей заперта и еще прочна — Рокетт не взялся бы ее выбивать. Толстенные дубовые доски, приклепанные к ним железные полосы — дверь сразу возьмет только пушечное ядро. А там, спереди, раздается новый крик — уже не осмысленный, в нем смешались боль, ужас и отвращение.

Но ствангарец снова не растерялся: схватил острый и длинный меч пуладжа, поддел им скобу, на которой висел замок, рванул… Замок бы не поддался, но дерево слишком прогнило, чтобы долго сопротивляться. С противным скрипом скоба и гвозди вылезли из дерева, замок с лязгом рухнул вниз — и дверь распахнулась от пинка. В следующий миг меч в руках ствангарца со звоном столкнулся с саблей противника. Рокетт метнулся в темный угол, где, связанная по рукам и ногам, лежала Мелина. Опутавшие ее руки толстые веревки резались с трудом, но Рокетт понимал: если они не уйдут вовремя, придется драться со всей бандой. Это придавало сил.

— Спасибо, что помог, — произнесла Мелина, и мягкие губы чмокнули в щеку. — Кто это с тобой? — спросила она.

— Некогда! — отмахнулся Рокетт. Отсоединив от мушкета штык, он подбирался к сражающимся, надеясь всадить его в спину пуладжу. Но Вантер справился раньше, чем представился момент: ловко закрутив меч противника, он ударил в открывшееся горло. И безжалостно добил хрипящего, захлебывающегося кровью горца.

— А теперь прочь отсюда, — скомандовал офицер. — Сейчас вся эта толпа тут будет.

— Их хоть много? — поинтересовался Рокетт.

— Когда ехали по горам, было пятьдесят пять — и непохоже, чтобы хоть кто-то ушел. Все тут. Говорили, здешний подполковник, начальник полиции, приторговывает родственницами осужденных.

— Я видел отряд, — решился произнести Рокетт. — Взвод Восемнадцатого драгунского полка. Шли сюда. Похоже, они про вас с Мелиной знали.

— Тогда тем более надо спешить. Хотя… Если ты, эрхавенец, выведешь девчонку, я попробую устроить им веселую жизнь. Пусть повоюют меж собой. А потом встретимся. Скажем… Скажем, у Рыбачьих ворот.

Глава 5

Горы. Они слепят снеговыми шапками, душат холодным, разреженным воздухом, давят осыпями и селями. Но они же дарят и нечеловеческую, холодную и жестокую Красоту. Здесь все — резче, ярче и яростнее, стремительнее, чем на равнинах. Что ледяные реки, в которых не поплаваешь, что иссушающие, режущие лицо ветра, что все сметающие снежные лавины, что негреющее, и в то же время жгучее, слепящее солнце… что люди — решительные, жестокие, и в то же время ленивые. Их можно понять: зачем трудиться, пахать каменистую землю, если в любой момент все может снести лавина или сель. И, опять же, проще, чем выдирать из неподатливой земли бесчисленные камни, проще отнять у изнеженных людишек долин и равнин все необходимое.

Вантера послали, не в последнюю очередь, потому, что он знал те места как свои родные — еще до училища, простым солдатом-артиллеристом участвовал он и в отражении налетов горцев на приграничные села, и в ответных рейдах в горы. Он был в расчете легкой, переносной пушки на треноге, какая только и годилась для походов по горам. Потом способного молодого бойца приметил командир батареи. И после ранения и награды совсем еще молоденький рядовой отправился не обратно в пограничный форт, а в столичное училище. А уже оттуда вынес не только кучу ценных знаний, но и лейтенантские нашивки. Впрочем, воевать не пришлось и теперь — точнее, пришлось, но по-другому. Теперь сотрудник топографического отдела штаба Южной армии занимался разведкой. Прежде всего — пограничных территорий пуладжей, дабы совершающие рейды войска не действовали вслепую.

Этот поход не предвещал ничего особенного: поручено найти самую удобную дорогу к столице вновь созданного союза племен Хазараджат, найти недовольные новой властью племена. Это тебе не атака неприступной горной крепости, где нужна дивизия, да и то не простая, а усиленная осадной артиллерией. По идее, замаскированный под торговый караван отряд должен был без проблем пройти сквозь все королевство. Но, видно, много золота упало в руку какой-то штабной сволочи. Их пропустили вглубь королевства, а там проводник из местных, с виду такой простодушный парень, завел группу в долину, усыпанную валунами. Ну, а за многими из валунов прятались мушкетеры и арбалетчики. Не то что полсотни разведчиков — полноценная рота была бы расстреляна в упор за четверть часа. Потом убийцы бросились в рукопашную. Иные ствангарцы, успевшие отползти за булыжники, еще отбивались, только это ничего не меняло. На отряд набросились две сотни стрелков, на совесть обученных темесцами.

Некоторых нападающие не убили. Как и самого Вантера, избили, связали и под конвоем отвели в столицу. Здесь был устроен шумный скандал о «ствангарских шпионах», почти всех пленников, по настоянию темесского посла, казнили. Самого Вантера отправили на юг — в Эрхавен. Можно было бы и прямо в Темесу, но одно из племен на кратчайшей дороге как раз восстало против Дхаммара. Здесь, в обмен на хорошеньких рабынь, Вантера собирались сдать союзничку — ну, а те бы вытрясли из него все, что только можно. Так бы и вышло, если б не юный эрхавенец. По привычке Вантер оценивал настроения окружающих. Если так, как они, думают многие, может быть, удастся создать тут Темесе проблемы.

Парень, неся девушку на руках, растворился во тьме — и Вантер почувствовал, как сваливается с плеч груз прожитых лет, отступает во мглу позор плена. Сейчас он отомстит им — за все…

Появление темесцев не стало неожиданностью. Это тебе не бесшумные убийцы из Особых рот. Восемнадцатый Драгунский полк вооружен и обучен лишь немногим лучше, чем местная полиция, кроме того, они шли не воевать, а прибыльно торговать. И потому глухо били в землю сапоги, звякали неплотно пригнанные фляжки и пороховницы, плакали предназначенные на продажу невольницы. Да и свет факелов темной ночью было сложно не заметить. Рокетт затаился за руинами, палец удобно лег на курок, черный глаз ствола уставился на Рыбачий проспект. Сейчас, господа работорговцы, посмотрим, умеете ли вы воевать с мужчинами, или только по девушкам спецы?

В этом месте проспект превращался в узенькую улочку — когда-то тут едва могла протиснуться телега, вдобавок улочка эта начинала петлять. Поэтому колонна длинной, неуклюжей змеей выползала из-за развалин. Так, вон тот факельщик сгодится в качестве цели. Опасаясь не попасть во тьме в голову, Вантер прицелился в грудь. Так, сейчас важно заставить пуладжей поверить, что их решили обмануть. Они уже наверняка увидели трупы, поняли, что пленники сбежали — но вовек не догадаются, что это проделал местный мальчишка. Будут грешить на драгун. Ну, а когда в ответ на выстрелы Вантера те осыплют свинцом тюрьму, обе стороны будут уверены в предательстве, и бой начнется не в шутку. И тем, и другим будет не до них.

Темесцы шли, ни о чем не подозревая. Ржали над похабщиной, щипали девчонок, шумно отхлебывали из фляжек (и явно не воду). Даже мушкеты и пистоли не лежали в руках, а болтались на ремнях за плечами.

— Вот ведь вояки! — подумал Вантер, выцеливая факельщика. Рядом с мушкетами он разложил остальные трофеи — два пистоля, арбалет, оба мушкета. Палаш пришлось отдать Рокетту — мальчишка толком не сможет им воспользоваться, но скорее всего, драться ему и не придется. Выждав момент, когда темесец окажется в зоне досягаемости мушкета, Вантер поднес фитиль к запальному отверстию.

Грохнуло, мушкет выплюнул сноп пламени, больно ударил в плечо. У настоящих мушкетеров есть специальная подушка, смягчающая отдачу, перевязь с зарядами, мешок с пулями, сошка. У бандита все это тоже было, но Вантер пренебрег подушкой — не было времени. Но все неудобства оправдал результат: пуля ударила темесца, будто кулаком, факельщик взмахнул руками и повалился под ноги идущему за ним. Почти сразу же раздался вой — факел вывернулся из руки и, уже падая в лужу, мазнул по лицу соседа по строю. Рослый парень, ведший девчонку, жутко заорал, поднеся ладони к обожженному лицу — и его жертва, вырвавшись, понеслась прочь. Какой-то темесец бросился за ней, усиливая сумятицу, остальные смотрели на него. Рокетт бросился к соседнему укрытию, образованному основанием тюремной стены. И снова грохот мушкетного выстрела, хрипит, оседая в грязь, коренастый и широкоплечий второй факельщик. Ему не повезло умереть быстро и без мучений: крупная пуля угодила в живот. Вантер добежал до рухнувших тюремных ворот, и из-за створки быстро разрядил все пистоли. С пятидесяти копий попасть из них невозможно, но выстрелы темесцы услышат, может, пули кого случайно заденут, но в любом случае темесцы подумают, что это засада.

Ага, так и есть! Темесцы наконец рассыпались, залегли в развалинах, засели за кустами и завалами — и по воротам хлестнул первый, еще недружный и редкий свинцовый град. Выбежавшему из караулки часовому хватило: срикошетив о стену, пуля ударила в плечо и разворотила всю ключицу. Завывая от жуткой боли, пятная мокрую брусчатку кровью, пуладж осел в грязь. И из окон полуразрушенных зданий, из-за ограды, уже на поражение, яростно и слаженно загремели мушкеты разбойников. Они приняли вызов.

Грохот выстрелов ширился. На стенах Старого города ахнули королевские кулеврины, способные послать ядро или бомбу-брандскугель на четыре мили. Снаряды обрушили потрескавшиеся стены или продырявили стены попрочнее. Впрочем, это для темесцев не проблема, пока пристреляются, пройдет полчаса. Зато потом пуладжам не позавидуешь, против артиллерии с мушкетами и арбалетами не повоюешь. Не может быть, чтобы командир Восемнадцатого драгунского полка ничего не знал о работорговле и не имел доли в прибылях. Значит, наверняка подумал, что пуладжи решили предать и, убив «торговцев», скрыться с товаром, а может, подставить и его самого. Значит… Вот именно, надо любой ценой не выпустить их из города. Вантер был уверен: сейчас караулы запирают ворота, а полк поднимается по тревоге, чтобы прочесать руины. Это неплохо, ибо ни тем, ни другим будет не до беглецов. Но и не хорошо: если руины наводнят войска, могут пристрелить просто за компанию. Да и выбраться из Нового города станет куда сложнее. А значит, надо спешить — найти местных, и с их помощью выйти в обитаемые кварталы, затаиться, пока все не стихнет, а потом попробовать выбраться в Таваллен. Оттуда рукой подать до Канала Костей, а это уже пограничье с Империей.

Раздумывая, Рокетт вслушивался в стрельбу. А вот бы заставить так схватиться Контарское королевство и Темесскую Конфедерацию. Да и разжиревший на степных просторах, ныне почти равный Ствангару по территории и населению Нортер хорошо бы с кем-то столкнуть. Пока на границах Ствангара такая коалиция, Империи едва удается отбиваться. О возвращении утраченных в двухвековых смутах земель — того же Канала Костей, Рудного кряжа, провинций Аббен и Мерваннун — можно только мечтать. Как и о строительстве настоящего флота — ну, какой флот может быть в Льдистом заливе, не говоря уж об устье реки Марддар?

Руки машинально, без вмешательства головы, перезаряжали мушкеты: вычищали из ствола нагар, засыпали порох в запальную камору, забивали в ствол пулю: чем глубже забьешь, тем дальше и точнее она полетит, тем больше вреда нанесет. Наконец Рокетт заметил высунувшегося, дальше, чем следует, и самозабвенно стрелявшего из мушкета пуладжа. Похоже, мушкетов было два, а где-то в камнях прятался напарник, заряжавший оружие. Стрелял разбойник метко: уже из троих драгун крупные пули вышибли жизнь. В последний момент стрелок, видимо, заметил Вантера, медлить больше было нельзя. Капитан приложился — и вставил в запальное отверстие фитиль. Новый удар приклада в плечо, а голова исчезает, как по волшебству. Остальные пуладжи стреляли куда надо, то есть в сторону перебегающих между развалин и навскидку стреляющих по врагу драгун.

А еще… Даже дух захватило от такой мысли. Хорошо бы оторвать от Темесы Эрхавен, и разместить тут имперский гарнизон. Одновременно договориться с Эгри, дабы к Эрхавену можно было добраться по суше. И строить флот не на севере, где по восемь месяцев в году море сковано льдами, а тут — в Торговом море. Если эрхавенцы и сейчас видят в Темесе врага, можно будет попытаться…

Еще один выстрел — уже в сторону темесцев. Не смертельный, пуля ударила в стену рядом с головой одного из драгун. Но и такая пуля подлила масла огонь. И со стен снова шарахнули пушки, теперь уже прицельно. Одно из строений за тюремной оградой полыхнуло изнутри, дернулось, словно порываясь взлететь — и сложилось, как карточный домик, провалилось внутрь себя. Если там и были люди, был уверен Вантер, теперь их нет.

А теперь пора уходить. Наверняка уже бегут по улицам отделения с заряженным оружием. Да и местные наверняка вышли к арке Рыбачьих ворот. Затаились где-нибудь, ждут. И будут ждать сколько надо, ибо сами не выберутся точно. Да и будет очень обидно, если его перехватит случайный патруль…

Неприцельно отстрелявшись по развалинам из пистолей, Рокетт сгреб горячие стволы в охапку и двинулся сквозь лабиринт полуразрушенных кварталов.

Все-таки хорошо, когда с тобой — опытный воин, тем более — разведчик. Ствангарец не просто хорошо забинтовал ногу Мелине — теперь она, пусть и опираясь на Рокетта, даже могла ходить. А ещё Вантер умудрился развести костер так, что его со всех сторон закрывали руины. Теперь у них по крайней мере была горячая вода. Сейчас ствангарец сидел в углу и чистил мушкет. Судя по поднявшейся стрельбе, дело свое он сделал. И все-таки — зачем какого-то капитана везти за тридевять земель, и зачем Темесе выкупать его за нескольких рабынь?

— Чем ты им так досадил? — поинтересовалась Мелина.

— Не им. Дхаммару, правителю области Хазараджат… Впрочем, в последнее время под его рукой, считай, весь Южный Пуладжистан. Он постоянно грабит наши земли, насилует, убивает, девушек угоняет. Император решил положить этому конец. Меня послали разведывать горные проходы, способные пропустить конницу и пушки. Иначе не получится разгромить врага быстро и малой кровью. Разведали, но на обратном пути попали в засаду. В штабе был «крот».

— А темесцы как с этим связаны? — удивился Рокетт.

— А они же покровительствуют Хазараджату! — разъяснил Вантер. — Королевство даже пытается войти в Конфедерацию — но ведь придется кредиты выделять, войска там держать — оно Темесе надо? Ну, а у вас тут какие настроения? Судя по тому, что я видел — совсем плохо.

— Конечно, плохо! — воскликнула Мелина. — Когда нам было хорошо при темесцах?

Рокетт удивленно уставился на подругу: такого он от нее не слышал. Ему не за что было любить темесцев — но и жизнь города без них он не представлял. Три века назад город попал под власть Темесы, при них выросло десять поколений, а церковь старалась, как могла, вымарывая память о прошлом Эрхавена.

— Ну ладно, а если не темесцы, то что? — напомнил он, казалось, об очевидном.

— Если не темесцы, то свобода! — убежденно произнесла Мелина. Эта убежденность внутренним светом осветила ее лицо, сделала его поистине прекрасным. Таким прекрасным, что от одного взгляда захватывает дух. — Скажи ведь, этот поп убедил тебя в том, что эрхавенцы без них пропадут, так?

— Ну.

— Баранки гну, — передразнила она. — Хочешь, покажу тебе, какой был прежний Эрхавен? И вас приглашаю посмотреть, господин капитан.

— Где? — удивился Вантер. — Я никогда не видел гравюр и гобеленов с изображениями…

— Церковники постарались! Но все разрушить они не смогли. Пойдем прямо сейчас.

— Но у тебя нога…

— Мальчики, нужно кое-что сделать… Это настолько важно, что вы оба ничего значительнее в жизни не совершите, станьте вы хоть императорами, хоть дожами.

— И что же? — спросил Рокетт. Как будто мало приключений с пальбой, лазаньем по ночным руинам, как будто мало того, что, попадись они нынче темесцам, всех троих в лучшем случае расстреляют.

— Расскажу, когда придем. Ребята, это не недоверие, а необходимость. Слишком важно. И я не шучу, когда дойдем, поймете.

— Что бы это могло быть? — удивленно спросил Вантер. — Рокетт, ты уверен, что ей можно доверять?

На миг Рокетт задумался. Вспомнил все, что говорила Мелина прежде. Наверняка это связано с прежними Богами города. Он согласен, в нынешний Святой Валианд он хорошо узнал истинное лицо Темесы и церковников. Но ствангарец? Ведь всем известно, что Ствангар упал к ногам Обращенных на семьдесят лет раньше Эрхавена, да и с сопротивлением язычников там покончено раньше. Не может быть, чтобы…

Как бы выставить его отсюда?

Но ствангарец не повел и бровью.

— Вы вытащили меня из плена, — произнес он. — Это во-первых. А во-вторых, если то, что вы хотите сделать, крупно досадит Темесе, но не зацепит Ствангар — я согласен. И клянусь честью моей страны, что буду молчать.

— Не зацепит, обещаю, — отозвалась Мелина. — Точно не звцепит. Это не оружие, не деньги, тем паче не колдовство. Всего лишь память.

— Память?

— Да. О нашем прошлом. Но этой памяти темесцы боятся больше, чем пушек и мушкетов.

— Хорошо, — отозвался Вантер. — Если что, Империя тут ни при чем. Веди.

Хоронясь в самых глухих закоулках, пробираясь сквозь развалины и рискуя переломать ноги, трое двинулись в путь. Если по дороге попадались переулки, их перебегали, оглядываясь на предмет патрулей. Впереди шел Рокетт, по мере сил помогая Мелине, за ними, держа мушкет наготове, осторожно двигался Вантер. Пока осторожность себя оправдывала, мушкет так и не пришлось пустить в ход.

К удивлению Рокетта, Мелина повела их не в город, а вдоль Портовой улицы — практически к той же площади, на краю которой стояла церковь. Только у самой стены Старого города свернула к неясно маячившим на фоне прибрежных скал, а частью и на скалах руинам. Впрочем, руины руинам рознь. Те развалины хранили величие и сейчас, три века спустя, а остатки Нового города — только уныние и мерзость разрухи. Впрочем, как ни странно, большинство эрхавенцев никогда не видели их вблизи.

Мыс Криата Эрхавенского, бывший Исминин — в сущности, одна довольно большая гора, на которой некогда располагался целый храмовый город. С тех пор, как тот самый Криат Эрхавенский впустил в город темесцев и с их помощью уничтожил последнее главное капище язычников в Семиградье, уцелевшие руины остались заброшенными: снести Великий Храм Исмины до основания не смог ни огонь, ни даже порох в минных галереях. Тогда Эрхавенский магистрат принял решение восстановить старую стену храмового квартала, а на площади перед Великим Храмом возвести кафедральную церковь — вот на это средств не пожалели. Жаль, по сравнению с величавыми руинами она казалась куцей и жалкой.

Потрескавшаяся, но еще прочная стена встала из ночной мглы. Сложенная из крупных серых глыб, у основания замшелая и потрескавшаяся, она казалась продолжением скал. Стена была невысока — каких-то полтора копья — но так просто на нее не влезешь, а нести через всю площадь лестницу — несколько подозрительно, отец Маркиан увидит — и мушкетного залпа с наблюдательного пункта не избежать. Он был у ворот: над ними возвышалась башенка, в окне время от времени мелькала долговязая фигура мушкетера-темесца. Внизу, у ворот, по стойке смирно застыли еще двое, и наверняка там, внутри, тоже кто-то бдит.

— А дальше как? — удивился Вантер. — Увидят же!

— Не увидит никто — усмехнулась Мелина. — Иди за мной!

Хрустя каменным крошевом, перепрыгивая с глыбы на глыбу (Мелину приходилось осторожно перетаскивать, простреленная нога таких фокусов не позволяла), они пробрались вдоль стены. В самом конце стена, отделявшая некогда Храм от Нового города, сворачивала, огибая неглубокий овраг, и спускалась вниз. Там, на самом краю, башенка и стража пропали из виду — кажется, охрана сюда никогда не заходила. Впрочем, скалы и старая стена спасали не только от недобрых глаз. Она заслоняла их от ветра, и тут, у подножия, оказалось тепло. Мокрый до нитки, Рокетт наконец смог унять дрожь.

— Вон туда, где большая глыба, — велела Мелина. — Там зимой стена обвалилась, так что пролезть можно.

Кладка обвалилась удачно, наружу. Обломки завалили небольшую расселину, и теперь к краю стены можно было пробраться. Рокетт влез на стену по обломкам и спрыгнул внутри. И едва успел расставить руки, ловя прыгнувшую следом Мелину. Рокетт не удержался, приобнял подругу за теплую талию и повел к развалинам, стараясь не попасться на глаза страже. И это удалось — видимо, мушкетеров интересовали только подходы со стороны города. Что кто-то сможет незаметно проникнуть внутрь, они и не догадывались.

Здесь, за оградой, где между валунов и обломков колонн не продувал ветер, расположились отдохнуть. Ствангарец снял непромокаемый армейский плащ, ловко растянул его сверху — и получилась достаточно уютная палатка. Тесно прижавшись друг к другу, Мелина и Рокетт заснули. Вантер заснуть не мог — отошел чуть в сторону и, снова зарядив пистоль и мушкет, расположился на страже. Но мокрые руины были безлюдны, жизнь теплилась только в крошечной башенке — ближе к утру там прошла смена караула. Теперь Вантер знал, сколько человек охраняет вход — одиннадцать человек, и как вооружены: одинаковыми, как доски в заборе, армейскими мушкетами кешерского Оружейного двора. В сторону города вытянул тонкий хобот ствола небольшой фальконет и парочка пищалей — таких же монстров, как и у пуладжей.

Рокетт проснулся оттого, что под плащ-палаткой стало нешуточно жарко. Отодвинул полог — и зажмурился: в глаза ударило ослепительное, какое бывает только в самом начале весны, солнце. Оказывается, они проспали все утро, а Вантер не разбудил. А что, если сладкую парочку возьмут спящими?

В нагретом, пронизанном ослепительным светом воздухе не чувствовалось ни малейшего движения. Рокетт почувствовал, как проступает на лбу пот. Но поворачиваться назад было поздно, он сложил плащ-палатку и огляделся, ища глазами ствангарца.

Вантер обнаружился сразу. Забившись между скалами, так, что со стороны города не увидишь, он удобно расположился на теплом камне.

— И долго будем спать? Тут много интересного…

Рокетт спустился в расселину послужившую спальней. Мелина безмятежно спала, только иногда, когда раненую ногу дергала боль, скрежетала зубами. Рокетт хотел тронуть ее за плечо, но вместо этого, неожиданно для самого себя, поцеловал в пухлые, теплые губы.

— Вставать пора, — улыбнулся он.

— Сама вижу, — улыбнулась она. — Теперь надо вернуть долг.

И, обняв Рокетта за плечи, с лихвой вернула поцелуй.

Рокетт чувствовал себя зверски голодным. Увы, закусить можно было только водой из ручейка, стекавшего к морю прямо по бывшей мостовой.

Поняв, что ничего съедобного в окрестностях нет (а если и есть, под носом у дозора костер не разведешь), трое зашагали по улочке между полуразвалившимися, но по-прежнему величественными строениями. Хоронясь между валунами и гигантскими обломками, они пробирались мимо полуразрушенной стены чего-то воистину грандиозного.

Наконец, трое очутились у парадного крыльца. То есть парадным оно было три века назад, а сейчас из последних сил противостояло напору времени. Над крыльцом на добрые пять копий возвышаются закопченные, обезображенные стены без крыш. Ворот нет — по-видимому, они выгорели начисто еще в год Обращения. Вход загородила рухнувшая колонна. Да, последние сомнения отпали. Это и правда был храм. И нигде отчего-то ни чаячьего помета, ни ростка зелени, только мертвый камень. Лишь высоко-высоко, в безумно-синем чистом небе мерно парит ослепительно-белый альбатрос. Он купается в бездонном океане света, и плевать ему на крошечный островок безжизненного камня. Тем более — на трех неспособных летать букашек, забравшихся туда, откуда ушла сама жизнь. Рокетта передернуло, один бы он наверняка развернулся и пошел прочь из мертвого места. Но на плечо опиралась, ковыляя по камням, Мелина, она, кажется, ничем не смущалась. И Вантер все так же неторопливо и уверенно, держа мушкет наготове, страховал их сзади. Показать перед ними страх он не мог.

Держась за руки и балансируя на грудах битого кирпича, они поднялись на древнее крыльцо. Когда-то идеально гладкое, оно потрескалось, ступени раскрошились, зимние дожди и порожденные ими ручьи нанесли на древние ступени всякого мусора. Стены покрывала полинявшая от времени, а когда-то жирная застарелая копоть, но даже сейчас можно увидеть покрывавшие стены изящные барельефы. Леруа всмотрелся повнимательнее. Нет, сейчас уже не разобрать. Какие-то движущиеся фигуры, символы, надписи…

— На каком языке это написано? — спросил Рокетт. Что бы ни рассказывали о язычниках, одно не вызывало сомнения: то были эрхавенцы. Неужели они общались со своими богами не на родном языке?

— На нашем, Леруа, на нашем, — ответила Мелина. — Разве вам в школе не говорили, что после Обращения была изобретена новая письменность, дабы даже грамотные не смогли бы читать книги язычников? А школы для того и понадобились, чтобы распространить новую грамоту как можно шире, и чтобы никто не учил детей старому письму.

Рокетт почесал затылок. Может, отец Маркиан как-то на уроке вскользь обмолвился, но Леруа никогда не слушал его чересчур внимательно. Вполне мог пропустить.

— А ты можешь прочитать?

— Да, — поколебавшись, ответила она. — Когда-нибудь и тебя научу… если сейчас мы сможем сделать все как надо. По-моему, у тебя знание не пропадет…

— А много таких… грамотных? — уточнил Вантер.

— Всего несколько человек, — вздохнула она. — Святые отцы позаботились. То есть, может, кто-нибудь и читает эти буквы — но уж точно не будут делиться таким знанием. Знаешь ли, это небезопасно.

— Почему? — наивно спросил Рокетт. Вантер промолчал — ему, похоже, все было ясно. — Они же не покушаются на закон и порядок!

— Не задавай лишних вопросов, Рокетт, сейчас сам все увидишь.

Не без колебаний Леруа Рокетт перешагнул раскрошенный, покрытый застарелой копотью порог. Дальше начинался ободранный, растрескавшийся, спеченный неистовым жаром пламени до стеклянного блеска, а когда-то мозаичный пол. Разглядеть изображения на нем уже невозможно, тем более, что пол покрывает всякий хлам — оплавленное, а потом насквозь проржавевшее железо, кусочки оплавленного стекла. Рокетт поежился от мысли о том, какое пламя бушевало в этих стенах — вон, даже камень потрескался от жара, а кое-где и оплыл.

— Видел? — с нескрываемой злостью произнесла Мелина, показывая на окружающее запустение. — А ведь на верхних этажах были люди. Много людей — тех, кто не признал Обращения.

— Когда? — тупо спросил Вантер. Каким бы толстокожим не казался офицер, увиденное выбило из колеи и его. Совсем не так представлял он себе Обращение.

Мелина воспользовалась возможностью. Ровно, будто не о давней трагедии шла речь, повела негромкий рассказ:

— А триста двадцать лет назад, когда прошло Обращение. Помнишь, когда темесцы сломили сопротивление язычников, святой Криат приказал поджечь Храм. Сказал: «Принесем первое и единственное угодное Единому-и-Единственному жертвоприношение!» И принес. Целый день к стенам главного Храма таскали дрова, утварь, мебель, бревна, бочки со смолой и порохом…

— Маркиан на уроке так и рассказывал, — удивился Рокетт.

— Он рассказал почти правду, — пояснила Мелина. — Он только забыл сказать, что в Храме оставались упорствующие и их семьи. Мужчины-то почти все погибли в бою, так что там были женщины, дети, старики, больше тысячи человек — но и они были готовы скорее умереть, чем отказаться от своей богини. Если бы темесцы ворвались в Храм, на их головы падали бы предметы утвари, лился кипяток — словом, господа темесцы бы еще раз умылись кровью. Но разве могут сравниться жизни язычников с жизнями темесцев, да еще Обращенных? Потому и сожгли непримиримых заживо, предпочли не связываться.

— Откуда ты все это знаешь? — поинтересовался Вантер. Ему пришла в голову мысль, что и в Ствангаре Обращение могло быть таким же. Да и вообще такая вот неслучайная случайность: после Обращения ни Ствангар, ни Эрхавен не могли рассчитывать и на тень былой мощи. Не оттого ли, что миллионы верных подданных Ствангара и Эрхавена предпочли костер отречению от своих Богов. Зато многие из Обращенных воспринимали свои страны как враждебные государства, разрушить которые — долг истинно верующих.

— А чего тут знать-то? — парировала Мелиан. — Смотри по сторонам — и увидишь!

Вантер огляделся — и словно упала с глаз пелена: теперь, куда ни глянь, в глаза бросались следы давней трагедии. То раздувшийся от ржавчины, но еще тогда изогнутый чудовищным жаром арбалетный болт. То сломанный, намертво вплавленный в пол меч. То растрескавшиеся кости и черепа: побольше — от взрослых людей и совсем маленькие — все, что осталось от детей. А опустевшие оконные проемы иссечены картечью — по окнам били из пушек, вынося окна и выкашивая немногих арбалетчиков и лучников, единственных, кто мог хоть как-то помешать готовить чудовищное аутодафе. Впрочем, свою цену заплатили и победители: теперь Вантер и Рокетт поняли, что означали рыжие от ржавчины, рассыпающиеся в руках куски железа, раскиданные вокруг Храма. Это были наконечники болтов, выпущенных обреченными защитниками. Конечно, тела своих церковники унесли и похоронили, да и целые стрелы, наверное, собрали. У стен Храма остались лишь сломанные стрелы, да еще упавшие слишком близко к пожарищу. Была охота ради такой безделицы соваться в испепеляющий жар! Войне конец, давний враг Темесы повержен и не встанет, а если и встанет, в один день можно подбросить морем баржу-другую с боеприпасами и морской пехотой. До Темесы какая-то сотня миль — что это для быстроходной бригантины, да даже для пузатого, неповоротливого «купца»?

А отец Маркиан каждый день рассказывает им, какая Темеса справедливая, незлопамятная и прекрасная. И как милостивы и милосердны служители Церкви Единого-и-Единственного. И с какой радостью встречали темесских освободителей от языческой тирании исстрадавшиеся эрхавенцы. Наверное, впервые в жизни Рокетт так остро осознал, что Эрхавен хиреет и пустеет не сам по себе — его умело душит давний враг, в рабство которому они отданы с рождения и до смерти.

— Идем дальше, — окинув его сочувственным взглядом, произнесла Мелина. — Только осторожнее, не наступи на кости. Над ними достаточно наглумились тогда.

— Куда? Там, наверное, вообще ничего не осталось, — предположил Рокетт.

Уж если огонь уничтожил все здесь, у входа, внутри должно было быть жарче, чем в кузнечном горне — и правда, задняя стена, не выдержав жара, провалилась внутрь Храма, увлекая за собой каменный свод. Судя по всему, пламя бушевало верху, тут, у земли, было относительно прохладно. Может быть, огонь даже не высосал снизу весь воздух, и у самого пола наверняка оставались последние живые. Возможно даже, не обвались купол, кто-то, пусть с ожогами и наглотавшись дыма, мог бы остаться в живых — например, маленькие дети, которых матери до последнего закрывали собой. Дождь из горящих бревен перекрытий и раскаленных докрасна тяжеленных глыб, вминавший в оплавленный пол хрупкие человеческие тела, не оставил шансов на спасение никому. Следом вниз посыпалось все деревянное, что было на верхних этажах, и тут горело так, что расплавилась мозаика на полу. Растрескавшиеся, оплавленные бесформенные глыбы, из-под которых кое-где еще торчали остатки детских костей, словно беззвучно кричали: «Помни! Отомсти!».

А может быть, все погибли в самом начале, от чудовищного жара и удушья, когда загудевшее вверху и за стенами пламя высосало снизу воздух. Некоторые костяки лежали в таких позах, будто их подняла в воздух, а потом бросила оземь неизвестная сила. Рокетт знал, что это за сила: точно так же брошенная в печь с хорошей тягой солома может выдуться в дымоход прежде, чем прогорит. Высокие, устремленные ввысь стены послужили дымоходом, усиливая и без того беснующееся пламя. Но огня внизу наверняка сначала не было, только немыслимый жар. Без воздуха он не поджигал, а расплавлял — тела, украшения на руках женщин, детские игрушки… Говорят, в прошлых войнах, когда сгорали большие города, и жар убивал скрывшихся от огня в подвалах людей, земля под домами пропитывалась на два-три локтя жиром. Тут, конечно, жиру было некуда впитываться, его слизнуло пламя, когда провалилось вниз вместе с кровлей, а рухнувшие ворота наконец дали доступ воздуху. От людей остались только растрескавшиеся, оплавленные костяки — да черная окалина сгоревшего жира и мяса, жирная копоть, так и не смытая до конца дождями трехсот зим.

Осторожно прошли бывший Большой Молитвенный зал. Крыша рухнула, колонны повалены, алтарь оплавлен, а когда пламя утихло, осквернен и разбит. И, разумеется, не осталось и следа большого серебряного идола — серебро растеклось светящимися ручейками по всему полу, да так и застыло, замаскированное толстым слоем копоти и пыли.

— Вниз, — тихо отозвалась Мелина. — Тут были катакомбы, они бы ушли под землю, но вход завалило еще до пожара… Думаю, что до пожара. Но некоторые отыскали заваленный лаз, а глыба потрескалась от жара, ее было легко разбить.

— Нашли церковники? — спросил Рокетт.

— Нет, обычные мародеры. Видишь ли, все ценности, ну, там, ритуальную утварь, наряды, казну храма вполне могли снести вниз еще до штурма, когда в город только ворвался враг. Когда пламя погасло, темесцы наверняка все обыскали, большую часть, конечно, выгребли — но точно известно, что не все. По крайней мере, на рынке из-под полы до сих пор порой торгуют вещами из Храма.

— Может, мастера сами делают? — предположил Вантер первое, что пришло в голову. Вспомнились хитрые торговцы в Ствангаре, из-под полы продающие якобы «языческую старину». Церковники их не трогают — убедились уже, что древностью там и не пахнет. — Ну, под старину?

— Конечно, делают, — пожала плечами Мелина. — Но настоящего собирателя древностей ведь не обманешь? Сделать вещь так, чтобы она могла обмануть знатока — очень сложно, поверь мне. Я стираю пыль с коллекции отца Дорстага — и знаю, что говорю. Вот тут, Вантер. Я одна не справлюсь, помогите отодвинуть эту штуку!

Вантер и Рокетт уперлись руками в оплавленный, растрескавшийся капитель колонны, придавивший пол и заодно чей-то костяк. Леруа задумался было, почему этого не сделали предыдущие поколения мародеров, но задумываться было некогда. Мелина в меру своих сил помогла, и глыба неспешно откатилась. Казалось бы, пол под ногами ничем не отличался от остального, если тут что-то и было, расплавившаяся мозаика скрыла лаз и затекла в зазор между крышкой и полом. Но Мелина, оказывается, предусмотрела и это. Из ее карманов появились обыкновенное кузнечное зубило и небольшой молоток. С неожиданной сноровкой девушка принялась скалывать покрывающий пол застывший расплав, пытаясь найти щель. Довольно скоро ее усилия увенчались успехом. Откуда-то она знала, где именно следует искать. Теперь Рокетт не сомневался, что мародеры, лазавшие под землю через другие входы, и не подозревали, что в катакомбы можно проникнуть и тут.

Отыскав кромку люка, она стала выбивать хрупкий стеклянный расплав тем же зубилом. Наконец ей удалось поддеть крышку зубилом, как рычагом, потянуть кверху. Вантер приналег — и крышка шевельнулась. Как ни странно, она оказалась невелика: всего-то два пуда. Рокетт ухватился за шершавый, пористый и почти не пострадавший внутри от жара камень, поднял — со скрипом крышка встала на ребро, обнажив узкий черный провал. Мелина продолжала удивлять — из заплечного мешка, в котором, как полагал Рокетт, не может быть ничего, кроме предназначенного в стирку грязного белья, пряжи и спиц, появился моток ствангарской пеньковой веревки — способной выдержать пушку, если только это не осадная мортира и не «королевская кулеврина». Вот интересно, подумал Рокетт где она стащила все это, а если не стащила, где купила и на что? В голову полезли воспоминания о той ночке с портовыми девками. Ну и что, что он ее там не видел. Может статься, другие школяры и видели… и не только видели.

Прикрепив веревку к самому большому обломку, какой нашла, Мелина привязала к другому концу небольшой фонарик, зажгла свечу и спустила его вниз. Трепетный свет свечи заплясал на пыльных стенах, недалеком (не больше полутора копий, можно спрыгнуть и без веревки) полу — и новых костяках. Здесь тоже были люди, их наверняка пощадил огонь — на многих виднеется даже истлевшая от времени одежда. Но не было пути к спасению и у них. Даже если пламя не высосало воздух и из катакомб, даже если их не прикончил неистовый жар, когда каждый вдох становится смертельным, не задушил опустившийся вниз дым — выбраться через заваленный, наглухо заваренный расплавившейся смальтой лаз они не могли. Да если б и выбрались — что ждало бы их в городе, захваченном торжествующими фанатиками? И кто расскажет об отчаянии умирающих от голода и нехватки воздуха во тьме, когда выгорел последний светильник, о боли и ярости проигравших безвозвратно и навсегда? Да и есть ли достаточно выразительные слова, чтобы описать такое?

Осторожно, стараясь не наступить на хрустящие высохшие мумии, трое ступали по подземелью. На некоторых костяках еще висели, тускло отсвечивая в пламени свечи, браслеты, валялись серьги, выпавшие из истлевших ушей, на позвонках, соединяющих черепа и пустые грудные клетки, висели цепочки с кулонами, медальонами, на которых еще можно было различить те же самые письмена, что и на стенах, и изображения не спасшей их богини. Оружия не было — не «почти не было», а просто не было. Кто мог сражаться, умирали сверху, в пламени. Сюда шли те, от кого в бою никакого толку. Их смерть оказалась самой чудовищной, ибо они надеялись пересидеть тут погром и выжить.

— Мелина, зачем мы тут? — спросил Рокетт. Он не считал себя трусом и слабаком, но чувствовал, как древний кошмар медленно затапливает сознание. Хорошо хоть, запах тления давным-давно выветрился, а на место стонам и крикам пришла могильная тишина. Он не понимал, как этот кошмар выдерживала девчонка: наверное, она ожидала увидеть именно это. — Грабить их — преступление!

Вантер молчал, только побелевшие пальцы сжимали ствол мушкета. Видно, и он понял: кем бы ни были погибшие идолопоклонники, такое их убийство — преступление. Если церковники были и правы, выкорчевывая язычество в его логове, их правота умерла здесь. Задохнулась и сгорела живьем в огненном кошмаре с женщинами и детьми. А сами некогда презираемые язычники поднялись в его глазах на недосягаемую высоту. Не только мужчины, но и те, чью трусость никто бы не осудил — предпочли смерть отречению. «А наших епископов только деньги и власть интересуют».

— Вы поняли? — приподняла девушка бровь. — А многие темесцы и, увы, наши земляки — нет. Но мы идем не грабить. Если то, что мне сказали, еще не нашли, нам достанется нечто, что ценнее всех драгоценностей Эрхавена.

— Да что такое, скажи! — возмутился Вантер. — Мы же в одной лодке теперь, пропадет один — сгинут все! У нас не будет неприятностей с темесцами и Маркианом?

— Не просто неприятности, — честно призналась Нарамис. — И никакие взятки не помогут, сколько бы вы не дали. Это слишком важно. Так что держите языки за зубами.

— Долго еще? — не то, чтобы Рокетт устал, но идти в кромешной мгле по полному мумий и скелетов подземелью было той еще радостью. Хотелось все бросить и вылезти из царства смерти наверх — в пусть захиревший, лишенный будущего, но еще живой Эрхавен. До вчерашней ночи Леруа не видел ни одного трупа, не слышал мушкетных выстрелов, не бегал под пулями. Сегодня он увидел настоящий ад. Да и Вантер потрясен.

— Точно не знаю, — «обрадовала» его Нарамис. — Вообще подземелья могут тянуться на многие мили, так что, если не попадем в нужное место, можем и заплутать.

Но идти далеко не потребовалось. Довольно скоро, хоть Рокетт и успел сбиться со счета шагов, двое уперлись в монолитную каменную стену, исписанные все теми же древними письменами. Монолитную? Или за толстым слоем камня и прячется цель пути? Но как тогда преодолеть преграду? Пороха под рукой не было. А если б и был, они бы не решились рвать такую глыбу. Кто знает, может, от сильного взрыва ветхое здание обвалится, хороня их под руинами? Не хотелось бы погибать как те, чьи останки устилают растрескавшийся без ухода пол.

— Оно должно открываться, — произнесла Нарамис. — Если это дверь, а не тупик.

— Интересно, как? — съехидничал Рокетт. Его изрядно достало путешествие по развалинам. — Может, ты умеешь колдовать?

Говорят, языческие жрецы могли призывать себе на службу демонов и, скармливая им души обреченных на жертвоприношение младенцев, держали их в повиновении. Демоны, прислужники именовавшихся Богами верховных демонов, творили всякие сверхъестественные штуки, воевали за жрецов, и поначалу много адептов истинной веры погибло от мерзкой магии. Потом, правда, Единый открыл своим чадам способ лишения демонов их Силы, и с той поры языческие жрецы суть обычные шарлатаны, обреченные на поражение — что тут, что в логове язычества, Аркоте и Кханнаме.

Ну, а поскольку слуги Единого пользуются только Его силой, данными Им телом и умом — колдовать они сами не могут. Зато регулярно находят и, говорят, отправляют на костры колдунов и ведьм — правда, нынешние, не прошедшие обучения в богомерзких капищах, колдуны не руководят демонами, а подчиняются — но тем опаснее и безумнее их поведение. Впрочем, и их становится все меньше, спасибо Высокому Судилищу Церкви. Маркиан говорил, что мир, где нет магии, угоден Единому. Чем меньше богомерзких чернокнижников, тем охотнее Единый дарует благодать, мир и изобилие. Ну, а когда взойдет на костер последний в мире еретик и язычник — тут и наступит золотой век.

— Куда мне, колдовать, — усмехнулась Мелина. — Попробую способы попроще, если не получится, всегда можно развернуться обратно.

Для начала Мелина поводила фонарем вдоль стен, выискивая надписи, изображения. Рокетт укрепился в своем подозрении, что для нее все это имеет смысл. Потрогала какие-то выступы, постучала в нескольких местах. Или это была не дверь, а обычный тупик, или дверь действительно закрыли с помощью богомерзкой магии. Смочила слюной какую-то выемку… Стена стояла, не сдвигаясь ни на йоту. Вантер попробовал налечь на нее плечом, с разбегу ударил ногой — толку чуть. Единственное, что они могли тут сделать — нацарапать на стене похабщину и отправиться восвояси. Хотя тут это выглядело бы кощунством.

— Делать нечего, мальчики, — вздохнула Мелина. — Спасибо, что помог. Пойдем обратно…

Рокетт с радостью развернулся — но взгляд скользнул по странной выемке в полу перед дверью. Выхватив фонарь у Мелина, он осветил пол. И точно, выемка в полу точно повторяла очертания ступни — совсем маленькой, женской. Кому принадлежала эта нога — кто теперь скажет? Может, какой-то из Верховных жриц? Например, той самой, первой Мелине и последней Верховной, чье имя было проклято Церковью, а дом ее родителей снесен?

Но для чего тут этот след? Не для того ли, чтобы открыть мог только один человек? Жрица. И есть только один способ в этом убедиться. Хотя, конечно, природа не повторяется, и двух одинаковых ножек не сыщешь.

— Ой, а верно, — похвалила Мелина. — Молодец, что углядел! Сейчас попробуем.

— Ты уверена, что «неподходящую» ногу не засосет вглубь или не оторвет?

— Да ну, Леруа, жрицы были не злее нас с тобой! Ты же не веришь байкам о демонах и младенцах?

Еще недавно — верил. Если жрецы старых Богов и правда обладали таинственной магической Силой, не Единый же им ее дал! А это хоть какое-то объяснение. Теперь-то, конечно, от недавней веры осталось немногое. А вот Мелина отчего-то не сомневалась: сняла башмак, потом чулок — и поставила босую ногу на каменный след. Камень приятно холодил вспотевшую ступню. Потом ступня провалилась в выемку, и прохладный, но отчего-то вовсе не ледяной камень охватил ступню, как башмак. В нем нашлось место и щиколотке, и пятке, и пальцам ноги, ступню нигде не жало. Казалось, она одела дорогой сапожок, какие шьют на заказ точно по ноге.

А камень быстро наливался живым, ласкающим теплом. Одновременно колоссальная, неподвластная, наверное, даже пушечным ядрам глыба дернулась и бесшумно, будто морок, поползла в незаметный паз в стене. Глыба отодвинулась совсем немного — и замерла на месте, оставив проход, достаточный для одного нетолстого человека. Рокетт, а за ним Мелина и Вантер скользнули внутрь. Впустив посетителей, дверь так же неспешно и бесшумно стала задвигаться. Рокетт поднял над головой фонарь, чтобы осмотреть новое помещение.

Как ни странно, тут не было мертвенной затхлости подземелий. Воздух был прохладным, но сухим, свежим и чистым, тут будто бы царила вечная ранняя весна. А главное, он был живым, неуловимо пах морем, нагретыми солнцем скалами, свежей, едва проклюнувшейся зеленью — хотя после холодной, дождливой зимы там, наверху, деревья еще голые. Они оденутся в листву лишь через полмесяца — если с северными ветрами не вернется зима. Ну, а после заполненного истлевшими трупами лаза местечко казалось просто райским. Рокетт с наслаждением втянул носом воздух.

Еще больше поражала обстановка — наверное, тут тыла последняя не разграбленная сокровищница Храма. Потому-то сюда снесли все самое ценное, что еще оставалось в Храме. А тайну унесли с собой в могилу последняя Верховная и самые преданные — те, кто предпочли погибнуть в огне, но не отречься от богов предков.

Рокетт видел древние, исписанные непонятными письменами, плесневелые манускрипты и роскошные наряды, драгоценную утварь, монеты, отчеканенные еще до Обращения, до рождения Элрика Бонара, а может, и до Нарамис Эрхавенской. Сверкали аккуратно сложенные украшения, а назначение некоторых предметов он не мог себе и представить: для чего, к примеру, служили крупные золотые бубенцы, сплетенные вместе разноцветным шелковым шнуром? Зачем такие нужны жрицам?

— Некоторые жрицы призывали магию с помощью танца, — тихо и торжественно ответила на невысказанный вопрос Мелина. — Языком танца они выражали и свою любовь к богине. Впрочем, нам этого, наверное, не понять. Мы стали иными.

— Слушай, этого Маркиан точно не говорил! — высказал мучивший его вопрос Рокетт. — Ты-то откуда знаешь?

— Есть и другие источники, — произнесла она. — Пока тебе хватит и одной опасной тайны.

Но Рокетт уже не слушал. Он неотрывно смотрел на большое, почти до пояса, изваяние юной женщины, кружащейся в стремительно-грациозном танце. Правая нога поднята, руки вытянуты идеально ровной косой линией, из-за них женщина кажется парящей в воздухе. На руках — искусно выточенные браслеты, на голове — какая-то сверкающая диадема…

— Исмина, — с неподдельным почтением понизив голос, произнесла Нарамис. — Она одиннадцать веков хранила наш город.

Это имя Рокетт слыхал. Одни произносили его с презрением, другие, будто выплевывая, с нескрываемой ненавистью, но были и те, в чьих голосах слышалась неподдельная грусть ностальгия по временам утраченного величия. Рассказывал о ней и отец Маркиан.

Если отбросить его ругань и угрозы недостаточно ревностным верующим, выходило так: древние почитали как Богов жутких демонов, из них девять было главных, даже называть коих по имени неприлично для истинно верующего. В разных стран почитали за главных разных из них. К примеру, в Марлине поклонялись чудовищному паукообразному демону, насылавшему на людей смерть, холод и болезни. В Ствангаре «своего» демона считали повелителем Закона и Порядка, Небесным Судьей, то есть демон нагло присвоил себе прерогативы Единого, за что после низвержения наверняка был наказан особенно сурово. В Медаре, а потом и на Полуночных островах существовал Храм демоницы, почитавшейся покровительницей семейного очага. На самом же деле ее храмы всегда были обителью самого постыдного блуда, коим заражали и мирян. В Таваллене царствовал свирепый демон битв, солнечного зноя и огня, отвращавший народ от приличествующего ему, угодного Единому смирения и почтения к властям не только добрым, но и суровым. Ну, и в других городах были свои злобные демоны, посланные Единым-и-Единственным, дабы, как меч на точиле, заточить их волю и закалить в огне испытаний веру.

Но худшая из всех демоница обосновалась в Эрхавене. Виной тому ветреный и легкомысленный характер эрхавенцев, их нежелание идти под руку мудрых дожей Темесы, их желание подмять под себя все Семиградье и дружить с коварным Ствангаром. Она покрывала неверных жен и мужей, отвлекала от богоугодного стяжания и призывала к мотовству. Она отвлекала от трудов и молитв песнями, танцами и вином. Она, наконец, дольше всего сопротивлялась приходу истинной веры. Культом красивого тела отвращала она от презрения к мирскому и святой неряшливости. Падение Эрхавена и нынешний упадок — еще и своеобразная епитимья, наложенная Единым на непослушный, но не переступивший самой опасной грани город. Но эта грань будет перейдена, если город попытается вернуться к язычеству.

А еще Маркиан рассказывал, какими преступлениями запятнали себя язычники, и особенно их вожди Раймон и Элрик Бонары, Верховная жрица Амелия и ее муж Левдаст Атарг, а также вступившие на путь зла Аэлла и соблазнивший ее некий Тетрик. И многое другое, только слушать такое тошно было и правоверному.

— Ты что, их же нельзя произносить…

— А если бы тебе запретили произносить имя матери — ты бы подчинился? — перебила Мелина. — Осмелься хотя бы тут, где никто не услышит!

— Исмина, — медленно, будто пробуя древнее имя на вкус, сказал Леруа Рокетт. — Исмина, Богиня-Мать Эрхавена.

— А нашим Небесным Судьей был Аргишти, Отец Богов, — тихо произнес Вантер. — Только у нас его не называют даже по имени. Я узнал лишь из древних трактатов по военному делу, в училище. Удивляюсь, как их не сожгли…

— Не Мать, — поправила Мелина. — Богиня-Мать — это Амрита, которой служили в Медаре, а богини — Дочери — Исмина и Великая Лучница Ритхи. Отцом их, и остальных Богов — Аргелеба, Лаэя, Кириннотара, Элисара — действительно был покровитель Ствангара Аргишти. Потому ствангарцы столь часто помогали несправедливо обиженным. Но, будучи Дочерью для Амриты, она была матерью для всего Эрхавена. Она столько раз спасала наш город от уничтожения, давала силы в самые трудные времена… Пришла пора вернуть долг.

— Что ты имеешь в виду? — в один голос.

— Рано или поздно будет найден и этот схрон, и тогда все, что тут лежит — погибнет. Всеми сокровищами можно пожертвовать, Рокетт, даже книгами, но только не этим, — она указала на статуэтку танцующей женщины. — Мне говорили, это малое изваяние богини, благословленное Ею самой. Большое было расплавлено пожаром и уничтожено. Так что это — последнее изваяние, в которое заключена настоящая Сила. И если удастся ее разбудить… То Эрхавен станет свободным! Тебе ведь неприятно видеть, как чахнет наш город — так и сделай хоть что-то, чтобы этого не было. Да и Ствангару от этого вреда не будет.

— Вы уверены? — спросил ствангарец. — Не навлечем ли мы на себя и на город проклятье Единого и месть церковников?

— А вы уверены, что мы уже не прокляты? — спросила Мелина. — Думаете случайно именно в Ствангаре и Эрхавене пролилось больше всего крови? Или случайно ваша Империя не досчиталась стольких земель, а Эрхавен вымирает? Разве непонятно, что нас замыслили уничтожить? Просто пока щадят, чтобы не воевать.

— Но… за что? — спросил Вантер тихо.

— Как за что? За то, что остальные предали прежних Богов, а мы уступили силе, но до того сражались до конца — такое не забывается. Такое не забывается, капитан. Не забудет Единый и тех, кто встали на Его сторону первыми. Они стали Его избранными народами, им он отдал власть над Миром. А мы стоим на их пути. Разве этого недостаточно?

Возразить было нечего. А Мелина закончила:

— Если мы хотим сдохнуть и очистить землю для более удачливых — надо молиться и каяться, задабривать победителей и играть по их правилам. Если хотим выжить и сохранить свою землю для детей — нужно наплевать на их интересы и делать лишь то, что нужно нам. Надо унести ее и получше спрятать.

Рокетт уже и сам понимал, что она права. Он не мог отвести взгляд от прекрасной статуэтки, и уже мысленно просил прощения у неведомой богини за вторжение и прикосновение к Ее изображению. Может быть, он бы даже помолился… если б знал, как это делается. И все-таки:

— Но она большая, незаметно не пронесешь, а в ту щель, где мы пролезли…

Рокетт устало вздохнул — ему вовсе не хотелось тащить через полгорода тяжелую металлическую дуру, способную, к тому же привести обоих прямиком на каторгу, а если не повезет, так и на костер. Но в глазах у Мелина была такая страстная мольба, а серебряная девушка оказалась так прекрасна, что Рокетт сдался. Впрочем, нет, было и еще кое-что: увиденное наверху и в подземном коридоре наполнило сердце яростью. Ярость была жгучей и — бессильной. Какой-нибудь сирота может себе позволить свободу — родичи не станут невольными заложниками. А он, да и Мелина тоже, не могут украсть мушкет и пойти мстить. Но и жить, как прежде, отныне позорно. Конечно, за случившееся такая плата ничтожно мала — но нужно отплатить им хоть так.

— Не беспокойся. Она… как бы сказать… живая. И может менять размер. Сейчас ты сможешь унести ее в самом маленьком кармашке. Подойди.

Превозмогая внезапно возникший страх, Рокетт шагнул к статуэтке. Его завораживала изумительно тонкая резьба, легкая, исполненная грации поза серебряной девушки. Можно четко различить узор на каждом браслете на руках девушки, прядки волос в длинной косе, а изящные ножки, приподнимающие подол древней талхи, казалось, застыли лишь на мгновение. И улыбались полные, мнящие губы, и грациозной «волной» плыли руки. Талу приподнимали слегка очерченные холмики грудей. Исмина была изображена во всей своей красе.

«Я не могу унести Тебя… вернее, Твой образ… сейчас. Он слишком велик, чтобы можно было надежно спрятать. Помоги, я ведь пришел не осквернять Твое изображение, а спасти от осквернения» — безыскусно и беззвучно.

Рокетт не знал, откуда и как пришел ответ, но теперь он знал, что нужно делать. Он опустился на колено, склонил голову и осторожно коснулся пальцами крошечной серебряной ступни. «Видел бы это отец Маркиан!» — злорадно подумал он. Он, наследник старинного рода и чистокровный эрхавенец, сейчас присягал на верность богине своего города, вручал ей свою судьбу и — не осознавая еще всех последствий своего поступка — раз и навсегда выбирая знамена, под которыми будет сражаться.

А чудо уже началось. Быстро, но незаметно для глаз статуэтка начала уменьшаться в размерах. Осознав, что стал свидетелем истинного чуда — а не тех, сомнительных, о которых рассказывали Маркиан и другие попы — Рокетт смотрел на нее во все глаза. Мелина тоже смотрела — и вера превращалась в знание. Все оказалось именно так, как говорили учителя. Богиня жива — и продолжает хранить доверившихся Ей. Знание, которое ей доверили хранить с риском для жизни, оказалось истинным. В Мире есть, во имя чего скрываться, терпеть невзгоды и жить под постоянным страхом смерти. В Мире есть, ради чего жить. Все остальное, в сущности, сейчас не важно.

Когда статуэтка уменьшилась так, что ее стало возможно спрятать в кулаке, Рокетт аккуратно обернул ее чистой ветошью и убрал в карман. А потом нежно коснулся губ Мелины.

— Именем Исмины, да правит Миром любовь! — прошептала девушка, когда их уста разомкнулись. Седой древностью повеяло от ее слов.

— Будь моей Исминой, и я стану твоим Аргелебом! — произнес он, вспомнив слышанную от Дорстага в церкви фразу. Глаза девушки расширились от изумления, и она стала еще прекраснее. Хотя куда уж дальше…

— Обязательно, Леруа, — произнесла она. — Если только мы сможем отсюда выйти.

— Выйдем, — подмигнул девушке Рокетт. Сейчас куда-то вдаль улетели усталость, голод, жажда — он будто отоспался вволю, а потом плотно поел. И миг спустя с удивлением добавил: — Это что же, я сейчас сотворил волшебство?

— Нет. Ты поверил богине, и она смогла тебе помочь, только и всего. Остальное сделала Сила богини, но только вера может служить ее проводником. А теперь пойдем отсюда, — настороженно произнесла Мелина. — У меня такое чувство, что церковники нас почувствовали.

— А как дверь откроем? — поинтересовался Вантер.

— Здесь все создано во имя Исминино, — объяснила Мелина. — Никакая магическая дверь не посмеет задержать Ее.

Все оказалось именно так. Едва Рокетт подошел к двери, огромная плита все так же бесшумно отъехала в сторону. Но не приоткрылась, как когда они шли снаружи, а отъехала полностью, открыв широкий проход. Когда-то, когда Малый идол вывозили на праздники наверх, за Ней приезжала специальная колесница. Трое вышли в душную тьму заполненного мертвецами туннеля — и нос к носу столкнулись с группой мушкетеров из стражи. Но к чему-то подобному Рокетт был готов. Не готов он был к физиономии Дорстага, выглядывающей из-за спины самого крупного с мушкетом. Сопротивляться было бессмысленно, бежать некуда.

— Руки вверх! Вот они! — показал Дорстаг. — А теперь, Мелина, если не хочешь на костер, иди сюда… Будь послушной — и твои клиенты останутся живы.

Глава 6

Настроение было мерзкое, самочувствие — и того хуже. Голова, наконец, прояснилась, но лучше бы не приходить в сознание: последний раз так было после безумной ночи с самогонкой и портовыми шлюхами. Какой же дрянью их окурил проклятый поп?

Альберт Дорстаг потер лоб. Настроение было хуже не придумаешь, а самое главное, он не помнил, что говорил. Помнилось только, что в этом дурмане жгуче хотелось каяться и просить прощения. Так, а не наговорил ли он чего лишнего о себе? Ну, скажем, о банде отмазанных от тюрьмы уголовников, добывающих сынку своего отца деньги на карманные расходы. Или о продаже дочерей парочки должников в один из темесских борделей. Или о той поножовщине, где «перышко» Альберта чиркнуло по горлу матроса. Или… Дел, в сумме, а частью и по отдельности тянувших на каторгу, было предостаточно.

Ну, а если что-то разболтал об отце? Вот отцовы дела тянули и на виселицу, и, вообще-то неплохо бы наложить лапу на папочкину мошну, но… Дорстаг знал: папаша ничего не делает, не подстраховавшись. Папаша выкрутится, а потом Альберту мало не покажется. Может, он и наследник, но папенька еще в добром здравии, женится в третий раз (желающие выйти замуж за его кошель найдутся наверняка) — а потом сыну проломит башку в подворотне неизвестный. Или служанка, скажем, та же Мелина, начнет с ним бурный роман, и когда он расслабится, сыпанет в вино отравы… От старого Сайлза Дорстага ожидать можно всего.

Мелина… Ага, вот ее он утопил, теперь ей одна дорога — в застенки Щита Веры, карательного ордена церковников. Потом, скорее всего, на костер. И правильно, она уже надоела. Да и небезопасно держать ее тут — после нескольких безумных ночей у девки наверняка начнет расти брюхо. Вряд ли папенька этому обрадуется. И то сказать — стоит ли мараться, связываясь со служанкой — переспать, конечно, можно, но не жениться же! А эти ее слова про Исмину и Аргелеба! Нет, неприятности с Церковью не нужны. Наоборот, отца Маркиана лучше иметь в союзниках.

А остальные? Тот же выскочка Рокетт? Он видел, что происходит, и такое не прощается. Значит, останавливаться нельзя. Пусть и Рокетт, а лучше и Аон, проспавшись после Святого Валианда, встречают гостей из Щита Веры. А потом, изломанные дыбой, обожженные раскаленными щипцами, изуродованные бичами со свинчаткой, доказывали бы, что они не еретики. Друзья? Ну и что. У отца тоже множество друзей. Но когда между ними становятся деньги, друзья быстро переселяются в ад.

Так что правильно он подошел вчера вечером к отцу Маркиану и так расписал похождения подлецов, что Маркиан сразу отправил его со взводом солдат на праздник в Новом городе. Увы, попался только Аон — толстяка так и взяли с пончиком в руках. С Мелиной вышла промашка — дурак-драгун уцепился за постороннюю девку, из-за чего получилась драка с ее любовником. Под шумок бывший друг и бывшая служанка ускользнули, и даже приложили кирпичом одного из военных. Ну, так и надо им, идиотам: не смогли оцепить площадь — пусть теперь не жалуются.

С этого провала и началась череда невезений. После обыска он едва успел к капитану Больцано, руководившему сношениями с пуладжами. Капитан давно вел дела с пуладжами при отцовом посредничестве, выгодно, хоть и незаконно, сбывал жен и дочерей осужденных северянам. Немало чернооких южных красавиц украсили собой гаремы Пуладжистана и бордели Нортера да Контара. И немало золотишка осело в карманах господина капитана, а значит — и семейства Дорстагов. Вот это вполне по-темесски — чей-то позор, слезы, а может, и кровь переплавлять в золото. Сегодня капитан отобрал неплохую партию — одну из восьми девчонок Дорстаг даже «освободил», дабы использовать вместо Мелины. Остальных повели в бывшую городскую тюрьму, где обосновалась банда постоянного компаньона — Шуджи. От них примчался гонец, сообщивший, что взяли ствангарского офицера, за которого Темеса не пожалеет золота. Еще в одном из домов захватили раненую в ногу девчонку. Наверняка это была Мелина.

Какая муха укусила этих вонючих бандитов? И Дорстаг, и Больцано были согласны сменять своих девчонок на двух пленников — явная выгода для пуладжей. Уже был договор с охраной Северных ворот «не заметить» пуладжей. Но вместо того, чтобы совершить сделку и убраться восвояси, горцы открыли по пришедшим «торговцам» шквальный огонь. Подстрелили и одну из девчонок (если найдут труп — Больцано может и слететь), а еще четыре под шумок разбежались, лови их теперь по всему городу. Одна из пуль чуть не снесла голову и Дорстагу, да попала в шею случившегося рядом пехотинца, и его окатило кровью… Потом, конечно, подняли по тревоге весь полк, ударили со стен нацеленные на тюрьму «королевские кулеврины» — и там, в тюремных руинах, воцарился ад. И тем не менее, даже теперь на севере еще поднимался столб дыма, оттуда тянуло пороховой гарью и несся грохот канонады. Эрхавенцы строили кутузку на совесть — даже «королевские кулеврины» и даже теперь брали ее не сразу.

Все вроде сделано правильно, а деньги упущены немалые. Отец такого не прощает — в следующий раз не допустит вести его дела, и оставлять немножко денег себе. А значит, прощай, выпивка, девки, да даже с бору по сосенке набранные по тюрьмам бандиты, которых с ним не связывает ничего, кроме денег и грабежей. Остается одно — покрыть убытки в одном вполне прибыльном, хоть и не одобряемом Церковью деле. И не так уж это и сложно: командир дозора, лейтенант Гольвезе — свой человек, пропустит в руины хоть саму Исмину, только плати.

Спустившись к конюшне, Дорстаг вскочил в седло и помчался к кабаку. Окунулся в пропахшую пивом, рвотой, потом, железом полумглу.

— Шубад, Десмонд, Тилли! — скомандовал Дорстаг. Из-за столов поднялись трое громил, давно забывших, какой народ породил их, себе на позор и на горе Эрхавена. А Дорстаг продолжал: — Мелло, Моввер, Геррис, Эмерик! Подъем! Пора на Мыс Криата!

Разбойнички оживились, загалдели. Конечно, больше мародерства они любили грабежи, а больше грабежей — насилие над будущими рабынями, а еще вчера чьими-то женами, дочерьми, сестрами, может, даже матерями. Но там зато безопасно. А впрочем, кто их спрашивает? Кто платит — тот и задачи ставит. Дождавшись, пока подручные утрут с усов пиво, разберут оружие, вскочат в седла, он и сам сел в заскрипевшее седло, тронул бока коня пятками. С людьми Дорстаг обращался куда хуже, чем с лошадьми.

Ну, вот они, храмовые ворота. Дорстаг спешился, кинув поводья молоденькому рекруту-конюху.

— Дам на водку, если позовешь командира, — бросил Дорстаг. Вроде бы темесских военных полагается уважать и стелиться перед ними — но Дорстаги знают: важнее железа в Темесе золото. Так было всегда, и кто богат, может не бояться ни солдат, ни полиции. А кто беден… Но их Дорстаги никогда не держали за людей. Вот и здесь, увидев в руке Альберта крупный золотой солид, паренек откозырял, привязал коню на шею торбу с овсом — и помчался исполнять. Командир взвода, лейтенант Гольвезе, тоже не заставил себя ждать.

— Вы пришли в гости? — поинтересовался Гольвезе — жизнерадостный пивной животик, на которого едва налезал форменный камзол. Перевязь мушкетера — уже не налезала.

— Конечно, господин капитан, — подмигнул Дорстаг-младший. — Ну что, как обычно — найденное поровну?

— Когда это мы делились поровну, жирдяй? — поинтересовался Дорстаг. — Трети с тебя хватит, и не проси больше.

Лейтенант вытер пот и вздохнул. Ответ вполне соответствовал ожиданиям, с других мародеров он, конечно брал не треть, а две трети, но Дорстаги слишком богаты и влиятельны. С ними надо считаться.

— Хорошо, — заулыбался лейтенант, удовлетворенно оглаживая пузо. — Проходите. Мы вас не видели, вы нас тоже.

Вязкая, как кисель, жарища и могильная тишина обволокли их, как только арка ворот проплыла над головой. Здесь, в россыпях, камней, обломков и скопившегося за века мусора, верхом уже не поедешь, и коней оставили на попечение того же солдатика. Хрустели под сапогами галька и шлак, едва слышно шумело за скалами море. Дорстаг прошагал по растрескавшемуся крыльцу и первым вошел в закопченный проем ворот. Было время, когда здесь каждый обязан был снимать обувь, но у Дорстага не возникло даже мысли. Была охота — уважать святыни безнадежных язычников. Пинком отшвырнул с дороги детский череп и уже собирался спуститься в найденный недавно ход в сокровищницу, когда взгляд упал на захламленный, пыльный пол. В давней копоти и нынешней пыли виднелись отчетливые следы ног. Но что там может быть ценного? С поверхности мародеры давным-давно все унесли, а подземелий там отродясь не было. Или были?

— Шубад, следы давние?

Бывший следопыт-пуладж, успевший нажить на родине кровников, склонился над отпечатками. Потрогал их пальцем, похоже, даже вроде бы понюхал.

— Никак нет, сир Альберт, — наконец произнес Шубад. — Прошли только что, ну, может, час назад. Обратно не выходили.

— Значит, возьмем их тепленькими. Еще церковники за них награду дадут! Скорее, за мной!

Он не ошибся. Одна из массивных плит пола была поставлена торцом, там, где он много раз видел лишь спекшееся стекло и растрескавшийся камень, виднелся черный лаз.

— Вниз!

Отец Маркиан прервал службу на полуслове. Разумеется, его учили распознавать языческую магию разных систем — но за все время службы он ни разу не сталкивался с ними реально. Похоже, Щит Веры хорошо поработал. Он уже думал, что и не выпадет шанса схватиться с настоящими врагами веры, о чем втайне молил Единого. Ведь если не в бою, то как доказать преданность своему небесному повелителю?

И вот, похоже, чудо свершилось. Кристалл, с помощью которого на Теологическом факультете Темесского университета учили определять богомерзкое волшебство — полыхнул зеленым и погас. Зеленым — значит, в ход пущена магия Исмины, то есть язычники наверняка местные. И сильно-то как, видать, не самоучка, а может, маг был не один, а несколько. За раскрытие подпольной секты Церковь не может не наградить. Может быть, даже переведут из этого захолустья куда-нибудь в веселый Таваллен…

Маркиан действовал быстро и четко, как предписано инструкциями. И всего полчаса спустя он сам и отделение бойцов Щита Веры подъехали к воротам. Выскочил запыхавшийся лейтенант, пушечным ядром скатился по лестнице, с пыхтением вытер пот. Но Маркиан не мог е заметить, как побледнело лицо капитана. Гольвезе наверняка знает, что святое воинство просто так не является.

— Сюда нельзя, — вяло запротестовал Гольвезе. — Это приказ магистра Темесы…

— Прочь с дороги! — рявкнул Маркиан. — Сегодня здесь кто-нибудь проходил? Учти, если ты солжешь… Я слушаю.

С минуту лейтенант прикидывал, что делать, кто опастне — Дорстаг-старший или Маркиан. Потом решил, что Церковь в любом случае сильнее, и произнес:

— Дорстаг. Альберт…

— Ясно, — произнес Маркиан. — Этого и следовало ожидать. Захотелось поганцу новых развлечений… Лейтенент Гольвезе! Вы и ваши люди переходите в мое распоряжение. Если мы сможем быстро арестовать мерзавцев, считайте, что вы прощены. Не сумеем — пойдете как соучастник и укрыватель.

— Так точно! — Гольвезе обрадовался, на полное прощение он и не рассчитывал. — Разрешите исполнять?

— Да. Поднимайте своих! — переходя на «вы», и этим как бы давая шанс на спасение, произнес Велиан. — Чтобы все были здесь через минуту.

Глава 7

Нет ничего хуже бессильной ярости. Оружие отнято — и у него, и у Вантера. Руки заломлены за спину Дорстаговыми подонками. А сам Дорстаг деловито раздевает Мелину. На его лице никаких эмоций, даже похоти. Похоже, сейчас он сделает это просто чтобы лишний раз оскорбить бывшую возлюбленную. Мелина плачет. Что ей остается делать, когда руки крепко привязаны к ручкам огромных сундуков, и нечем даже закрыть срам? Но не вырывается. Пока Дорстаг будет развлекаться, а остальные ржать, ее друзья будут жить. А может быть, отчаянный ствангарец успеет освободиться?

У самого входа свалены трофеи. Еще никогда мародеры не добывали столько всего за раз. Золото, серебро, бриллианты, украшения, роскошные наряды, древнее оружие и доспехи, священные книги в золотом переплете (переплеты можно отодрать всегда успеется) — что еще нужно? Так что можно позабавиться, давние приятели оценят шуточку. Заодно повяжем их кровью: едва ли ребята захотят отправиться на галеры за групповое изнасилование.

«А это все-таки приятно! — подумал Дорстаг, смачно целуя обнаженные плечи, руки, впиваясь в губы. — Жаль, в последний раз. Ничего, шлюхи ничем не хуже!»

— Командир!

Один из бандитов теребил Дорстага за плечо. Альберт оторвался от Мелины и обернулся.

— Что тебе? Не видишь, я занят!

— Командир, может, куда-нибудь спрячете девчонку? Не хотелось бы попасться…

— Кому, дурак? Не бойся, трупы в суде не свидетели!

— Командир, сюда идут люди этого толстяка.

— Что?! — Дорстаг рывком поднялся, Мелина только охнула. — Они что, сдурели? Им же обещано…

— Командир, наверное, толстяк решил все забрать себе. Что делать?

— Толстяка давно пора проучить, — оскалился Дорстаг. — Вот смотрите, вы расположитесь за вон тем углом. Стреляете парами, двое бьют, остальные перезаряжают. Шубад, Десмонд, пойдете со мной. А ты, родная, — обратился он к Мелине. — Покажешь еще один коридор, чтобы вйти к ним в тыл. Иначе твои дружки лишатся голов.

— С чего ты взял, что я знаю? — раздетая, опозоренная, изнасилованная, она нашла в себе силы удивиться.

— Смогла найти эту ухоронку. Сможешь и обойти.

— Я предпочитаю увидеть, как ты умрешь.

— Сначала ты увидишь, как умрут твои дружки. Ребята, сперва перережьте им глотки!

— Нет! — испугалась Мелина. — Я покажу… К колодцу можно выйти другим путем.

— Прекрасно. А пока вы расстреливаете их отсюда, мы с ребятами зайдем с тыла. И не вырвется ни один…

Мелина и три головореза скрылись в черноте обходного пути. Вскоре погасли и отблески факелов. А еще чуть попозже у поворота грохнули первые выстрелы — и могильная тишина разбилась вдребезги, дохнуло тухлой пороховой гарью, а в подземелье впервые за последние триста лет появились новые трупы. Когда стихли первые выстрелы, раздались отзвуки нового боя — он разгорелся за поворотом, чуть ближе к выходу. План Дорстага удался.

Пользуясь тем, что их оставили без присмотра, Вантер попытался шевелить руками. Тщетно: связали их на совесть. И тут его взгляд упал на нечто острое в куче железа и золота — то ли парадный меч, то ли жертвенный нож для каких-то языческих ритуалов. Если подобраться поближе…

Вантер потянулся к куче железа, золота и бриллиантов. Бесполезно, трофеи мародеров близко, а все равно не дотянешься. А что, если перекатиться? Так, и еще раз… И еще…

Но первым освободился Рокетт. Его явно привязали халатнее, не ожидая от мальчишки пакостей.

— Нож! — негромко, так, чтобы услышал только он, скомандовал Вантер. Паренек поняла. Поднял из кучи сокровищ тесак, и потянулся к Вантеру. Оставляя кровоточащий порез, стальное лезвие («И как не заржавело за три-то века!» — подумал ствангарец) рассекло веревки. Ствангарец вскочил, выхватив из груды трофеев еще один старинный меч. Рокетт последовал его примеру — ему достался старинный, украшенный филигранью клинок. По сравнению с нынешними шпагами — тяжеловатый и неуклюжий, но в умелых руках достаточно грозный. Умелых рук, исключая уже вооруженного Вантера, поблизости не было и, видимо, ствангарец это понял.

— Идем за ними, сначала освобождаем Мелину.

Маркиан очень жалел — не о том, конечно, что вообще пошел в бой за веру — что такое физическая смерть по сравнению с вечным блаженством? Жалел он о том, что не прихватил с собой роту из Восемнадцатого Драгунского. Да, конечно, драгуны вели бой в Новом городе, очищая его от бандитов. Но что такое бандиты по сравнению с язычниками? Что мальчишка-хулиган рядом с каторжанином-рецидивистом… Пуладжи вполне могут подождать, им все равно не выбраться из развалин. А поскольку в гиблых кварталах ни воды, ни еды, их не обязательно даже вылавливать. Оголодают — и придут сдаваться. Разве что ради мести за погибших ночью, но месть вполне может подождать.

А теперь оставалось лишь отстреливаться из прихваченного в оружейке пистоля. Хорошо хоть, тут, в подземелье, мушкет, пистоль и арбалет в одной цене. Увы, и для бандитов тоже. А главное, пуль и пороха вояки Гольвезе захватили по караульной норме. Теперь Маркиан вовсе не был уверен, что этого хватит.

— Залечь за трупами! — скомандовал Маркиан и сам выполнил команду первым. Бруствер ему достался знатный: сам толстопузый лейтенант. Гольвезе по-глупому словил пулю в самом начале, когда из-за угла в упор загремели мушкеты. Здоровенная, с грецкий орех величиной, пуля разворотила все пузо и сбила толстяка с ног. Мушкет — страшная штука, особенно когда стреляет в упор. Сейчас запачканный кровавой рвотой, с мокрыми от крови штанами и форменным камзолом, толстяк еще дышал, но вовсе не надо быть полковым лекарем, чтобы понять, что он не жилец. Промучается до ночи, а то и до завтрашнего утра. А так, глядишь, и получит быструю смерть. Парочка пуль в упор сойдут за обезболивающее.

Так и получилось, что главным стал святой отец. В юности — тогда еще, впрочем, и не Маркиан, а Луиджи Мерритани — он послужил Темесе мечом и мушкетом, съел немало солдатских галет в Двадцать Шестом Пикинерском полку. Теперь, когда свинцовая смерть вновь завизжала над головой, старые навыки проснулись.

— Бить только наверняка! — если патроны кончатся, их перещелкают по одному, как в тире.

Пуля взвизгнула над головой, обдав ветром, ударила в стену сзади. Еще одна ударила Гольвезе под ребра. Лейтенант вздрогнул, вытянулся — и затих. Что ж, и это не плохо, корчащийся в агонии «бруствер» мог подставить Маркиана под пули в самый неподходящий момент. Кто-то из подчиненных Гольвезе чуть приподнялся, стреляя на взблеск пламени. Точнее, не на сам взблеск — язычники очень удачно выбрали позицию, их прикрывал угол стены — а в стену, надеясь, что пуля достанет кого-то в рикошете. Судя по вскрику, там кого-то зацепило. Убит? Ранен? В любом случае, далеко не достаточная плата за добрую треть взвода, уже полегшую под пулями.

А еще Маркиан жалел, что не отстранил Гольвезе от командования сразу же. Надо же было додуматься — идти в подземелье, где спрятались вооруженные язычники, без охранения и разведки, будто на прогулку. И мушкетный залп в упор, сваливший Гольвезе и факельщика, стал полной неожиданностью. Никогда не воевавшие по-настоящему рекруты заметались, и следующая пара стрелков свалила еще двоих. Потом так же успешно отстрелялись следующие — в этот раз одна из пуль, пройдя навылет горло высокого солдата, ударила в висок оказавшегося сзади сержанта. Только после этого горе-вояки открыли ответный огонь, да что толку? Язычники прятались за поворотом, высовывались только чтобы выстрелить, а солдатам спрятаться было негде: как раз здесь тоннель был прям, как ствол мушкета.

Выстрелить. Пачкаясь в натекшей крови и вырванных пулями внутренностях, залечь за тушей Гольвезе. Вытянуть из кармашка на мушкетерской перевязи перевязи заряд, забить в пистоль. Вытащить из другого кармашка пулю. Забить. Выставить оружие из-за тела. Поднести к запальному отверстию фитиль. И быстро — ведь там, во мгле, бьют на каждый проблеск во тьме — выстрелить туда, где последний раз видел вспышку выстрела или отблеск пламени фитиля. Залечь за тушей, переждать шлепающие в труп или звенящие о камни ответные пули. Вытянуть из кармана новый заряд… Старина Арколе, седоусый, отмеченный куче шрамов и наград сержант Двадцать Шестого полка, когда-то матом и кулаками забил в головы рекрутов последовательность действий. Маркиан так и не сосчитал, сколько раз эта премудрость спасла ему жизнь. Сейчас руки все делали сами, а голова обдумывала, как спасти хотя бы тех, кто остался. Вытребовать у командования полка батальон — и выжечь гнездо неверных дотла! Так, чтобы те, кто попадет в плен, стали завидовать мертвым. Но для этого следует уйти отсюда хотя бы одному.

Вообще-то умнее всего было бы после первых потерь отступить, дождаться подмоги — и зачистить подземелья по-настоящему. Это Маркиан и попытался сделать. Но когда вожделенный угол был совсем недалеко, в спины отходящим ударили сразу три мушкета. Даже не мушкеты — кремневые ружья, какие всего несколько лет как додумались делать в Кешере. К ним не надо было подносить фитили, выстрел можно определить, только когда пуля вылетает из ствола — да и стреляли они точнее. Наверное, лет через десять они сменят громоздкие мушкеты. Но сейчас, в подземном бою, ружья давали немалое преимущество. Трое подвернувшихся под пули так и не поняли, откуда пришла смерть…

Вот теперь стало по-настоящему плохо. Не в числе дело — даже теперь их наверняка было больше, чем врагов. Но в узком коридоре, знал Маркиан, несколько хороших стрелков могут сдерживать хоть роту, хоть полк — хватило бы пуль и пороха. Вражеские пули визжали над головами — и, увы, гораздо чаще, чем их собственные, находили цель.

Маркиан высунулся из-за трупа, прицелился. Как раз вовремя: один из бандитов, как раз заметив, что темесец высунулся из-за покойника, навскидку выстрелил из-за стены. Новая порция пороховой гари поплыла по подземелью — и солдат, не вскрикнув, повалился на недавно живой «бруствер». Пуля превратила лоб в кровавое месиво, а затылок и вовсе вынесла. Разглядывая дело своих рук, убийца промедлил: всего на мгновение, но Маркиану хватило. Бахнул пистоль — и противник повалился на пол, корчась и воя. Маркиан зловеще оскалился: пуля ударила в живот. Только вот он не будет столь милосерден, как добивший Гольвезе бандит. Мерзавец заплатит за все, если только не добьют свои. Однако допустил ошибку и Маркиан. Он не заметил напарника. А тот не высадил пулю сразу же, а подождал, пока хоть кто-нибудь приподнимется выстрелить. Сперва Маркиан даже не почувствовал боли, только что-то чиркнуло по руке. Только почувствовав, как быстро намокает рукав от крови, а рука повисла плетью, священник понял: это конец. Пистоль не зарядишь одной рукой, не нацелишь, не поднесешь фитиль. Мушкет — тем более. А стрелки сзади уже выбрали жертву — Маркиан едва успел откатиться прочь, во тьму, когда рядом с трупом высекла искры пуля. А убийцы сзади спокойно перезаряжают оружие, выбирая новые жертвы. И не бросишься в рукопашную — и потому, что с раненой рукой это все равно смерть, и потому, что у язычников могут быть и штыки, а то и алебарды. Тогда не будет шансов и у еще целых бойцов.

Внимание Маркиана привлекло какое-то едва заметное движение в темноте. Звон металла, хрип… И там, сзади, кто-то повалился. Значит, на самых опасных убийц кто-то напал… Еще звон — и хриплый вскрик, а потом тошнотворный скрежет металла о разрубаемые кости. Кто бы ни был незнакомец, ему надо помочь. Разрывая прижимающие к земле путы страха, Маркиан вскочил и бросился туда, назад. Насколько позволяла теснота коридора, он старался двигаться зигзагами. Пару раз у ног вжикнули пули — он припустил еще быстрее. И как раз успел выхватить шпагу и ударить в чей-то темный силуэт. За его спиной бежали остальные, грохнул выстрел, кто-то там, в темноте, охнул.

— Не стрелять! — скомандовал Маркиан. Еще не хватало перестрелять таинственных спасителей!

Но помощь больше не потребовалась. Двое врагов были мертвы — один зарублен старинным мечом в руках незнакомца, один валяется с перерубленной шеей, еще один заколот шпагой. Последний враг жив — но ему совершенно не до того: меч рассек стрелку все лицо, судя по всему, правым глазом тот уже ничего не увидит. А лицо какое-то подозрительно знакомое… Ба, да это же Альберт Дорстаг, отпрыск богатейшего рода города! Это доказательство — если такая важная птица помогает язычникам, заговор наверняка широко раскинул сети по городу. Может, их кто-то прикрывает и в Темесе. Если повести дело правильно, можно стать магистром — ну, пусть не Темесским, а Тавалленским или хотя бы Аркотским. А в перспективе… Тот паршивый солдат, который не мечтает стать коннетаблем!

— Дети мои, я ваш должник, — произнес отец Маркиан. — Но еще не время говорить о наградах. Надо уничтожить гнездо мерзких язычников.

— Погодите, какие язычники? — удивился… нет, удивилась, какая-то прихрамывающая девчонка. — Кто…

— Вон там, — произнес Маркиан. — Разве там не язычники?

— Конечно, язычники, — нашелся молодой парень с еще одним мечом. Где они достали такое старье? А парень, как ни странно, тоже знаком. Леруа Рокетт, один из самых непутевых учеников школы. Скоро выпуск, и как он будет сдавать Испытания — Единый ведает. Вот так бывает: непоседа Рокетт горой встал за истинную веру, а паинька Дорстаг всех предал. — Ваше священство, там язычники, мародеры, убийцы и насильники. Вы командуете солдатами?

— Да, дети мои. Девушка, не знаю вашего имени… Присмотрите за этим мерзавцем, он еще пригодится на суде. И перевяжите чем-нибудь его лицо.

Осмотрел столпившихся за поворотом солдат: всего-то одиннадцать человек из двадцати трех, спустившихся в подземелье. Может, там, за трупами, еще корчатся живые. Но вытащить их не получится — в узком прямом коридоре от пуль не спрячешься и не увернешься. Но все одиннадцать обязаны жизнями этим троим.

— Вы трое пойдете с нами. Остальные подчиняются сержанту Мазаньелло. Задача — зарядить мушкеты и ждать, пока мы начнем. А тогда — бежать к нам на помощь. Вопросы?

Вопросов не было. Успевшие проститься с жизнью и познать радость победы, темесцы жаждали только мести.

— Те, кто со мной… и вы, дети мои… Идем тем же путем, что и злодеи. Отплатим чернокнижникам той же монетой!

Собственно, боя как такового и не было. Поняв, что оказались в западне, «язычники» бросили оружие. Правда, тут они ошиблись: темесцы вовсе не были настроены прощать. Тем более не был настроен прощать Маркиан. Рокетт не пытался заступаться за бывшего друга: предательство нельзя простить, да и сказать, что не он колдовал — значит всем троим превратиться в подозреваемых. А поскольку отец Маркиан специально учился вести следствие, если он хотя бы заподозрит, что колдовал не Дорстаг — он дознается истины, и тогда всем троим мало не покажется.

Впрочем, пока то ли Единый, то ли Исмина, то ли оба сразу, миловали. Первое, что бросилось в глаза Маркиану, когда бой затих, и солдаты занялись ранеными — куча всяческого добра, сваленная у входа в схрон. Маркиан брезгливо отшвырнул пинком инкрустированную рубинами золотую чашу. А вот книгами заинтересовался. Открыл, сдул вековую пыль… И повернулся к монотонно воющему от боли Дорстагу.

— Это — твое?

— Да… То есть нет…

— Итак видно, что твое. Теперь я понял, кто все это сотворил. Жаль твоего отца, он почтенный человек, тяжело ему будет узнать, что наследник предался язычеству.

— Что?! — только тут до Дорстага-младшего дошло, что ему грозит даже не каторга за мародерство и проникновение на запретную территорию, а кое-что похуже. Сильно хуже. — Это вам сказал отец? Да он же старый… Да он же со Ствангаром оружием торговал. И крицы оружейного чугуна вез… И женщин пуладжам продавал. Я тут ни при чем… Он меня заставил!

— С отца твоего и с тебя за перечисленное спросит суд мирской. Суд же духовный интересуют только твое впадение в язычество, творение богомерзких чар — наверное, наведение порчи на город, или еще что — и попытка похитить трактаты древних чернокнижников, дабы изучить древнюю магию. Вот они, улики. Есть и свидетели — твои же бандиты, они не захотят идти с тобой на костер. Покайся добровольно — и спасешь не тело, так хоть душу…

Глава 8

Они выбрались из развалин только на закате. Остатки взвода вернулись в казарму при воротах, а раненых повезли на Базарный. Дальше их ждал путь морем в форт Миттар, в полковой лазарет. После боев в руинах скучать военлекарям не придется.

Верткая, стремительная бригантина причалила к берегу форта поздно вечером, когда закат уже кровянил морской простор и пену прибоя, скалы и пески пляжа. Под резкие крики чаек, шлепанье волн о пирсы и скрип такелажа бригантина бросила якорь и закачалась на волнах у пирса. На берег кинули трап, и матросы стали одного за другим выносить стонущих раненых. На пирсе их клали на носилки и споро несли в лазарет.

— Идем в штаб, — предложил Маркиан. — Там вас накормят, а я представлю вас коменданту города. Но прежде всего я сам должен сказать вам спасибо — не только от своего имени, но и от имени Церкви, которую я здесь представляю. Если на вас до сих пор тяготели грехи, сегодняшнее деяние их снимает.

Эрхавенцу вспомнилось, как священник окуривал прихожан какой-то отравой, заставляющей «каяться добровольно». Вспомнил мушкетные залпы и текущую из Мелининой ноги кровь. Вспомнилось и многое другое, не относящееся напрямую к Маркиану, но имеющее прямое отношение к его Церкви и Темесской конфедерации. Мелина права — конфедераты душат Эрхавен, и самому Рокетту теперь не будет покоя, пока родной город не вырвется из ядовитой паутины. Не сбросит чужеземную власть.

В штабе — приземистом здании из серого бутового камня почти в центре форта — царило веселье. Бой кончился, противник разгромлен, захвачено даже двенадцать пленных бандитов. Мертвые отомщены, а живые могут спать спокойно: приказы о повышении, награждении, переводе в более веселые места уже написаны, остается поставить на них печать начальства. Раненые в госпитале, о них позаботятся. А остальные могут пировать и радоваться жизни.

Маркиан вошел в офицерскую столовую, когда большинство офицеров уже собрались. Все встали — включая плотного, коренастого коменданта с искривленными от постоянной езды верхом ногами. Полковник, он же командир Восемнадцатого Драгунского полка и он же — комендант города, фактически его правитель — учтиво склонил голову перед духовным правителем города.

— Садитесь, отец Маркиан, стол для вас накрыт.

— Не очень-то злоупотребляйте едой, дети мои, — произнес Маркиан, садясь. — Хоть для мирян, тем более, для воинов, некоторые посты необязательны, все же не стоит уподобляться безбожным язычникам. И если надо — сражайтесь за интересы Церкви, как эти трое.

Рокетт незаметно, но сильно сжал руку Мелины. И впервые пожалел, что безвестные учителя не выбрали преемником кого постарше. «Она же еще почти девочка! Проболтается, как есть!» Но Мелина родилась не вчера. Она так же коротко склонила перед Маркианом голову.

— Сегодня, дети мои, вы спасли не только меня, — а ведь отец Маркиан и не догадывается, о чем думает Рокетт, не говоря уж о Мелине! Значит, не так уж они и всезнающи, господа нынешние хозяева Эрхавена. — Это как раз не очень важно. Но вы помогли восторжествовать воинам истинной веры, помогли покарать богоотступников и язычников, преступивших все законы. Опять же, наградить вас за поимку мародера, убийцы, мятежника и работорговца — дело мирских властей. Власти же духовные воздадут вам за доблесть в борьбе с язычеством.

Нарамис чуть не удержалась от хмыканья. Уж ей-то происходящее точно казалось дурной шуткой. А Маркиан мчался на всех парусах, благо, забинтованного Дорстага уже увели.

— Я так и не узнал ваших имен, кроме вас, Рокетт.

— Геррис Вантер, капитан Империи Ствангар, к вашим услугам, — не стал темнить Вантер.

— Даже так? — поднял бровь Маркиан. — Как же вы тут очутились? Уж не…

— Ваше святейшество, я и правда вел разведку, но не против темесцев, а против Хазараджата. Попал в плен, был доставлен сюда. Но вместо темесских властей попал в руки к бандитам, против которых сейчас ведутся боевые действия в Новом городе.

— Как же вы попали сюда?

— Осмелюсь доложить, — почти не привирая и не краснея, начал ствангарец. — Мне удалось бежать от пуладжей, которые в Новом городе. Помогли мне в этом молодые люди. В дальнейшем, не имея возможности выбраться из руин во время боевых действий, мы попытались пробраться через развалины Хра… языческого капища. Чтобы не привлекать внимания охраны ворот, мы проникли в подземелье и собирались ждать ночи. Но столкнулись с бандитами Дорстага. Дальше вам все известно.

— Да уж, господин капитан. Вы, должно быть, даже не знали, что доступ туда запрещен, так что на вас вообще нет греха. Чего нельзя сказать о вас, Рокетт, и вас, почтенная…

— Мелина, — произнесла девушка. Маркиан поморщился.

— Девушка, ваши родители не могли придумать имени получше… Мелиной была язычница и злодейка, последняя верховная служительница демоницы Исмины. Впрочем, не имя делает человека, а человек имя. Кстати, не вас ли упоминал изобличенный преступник?

— Меня, — не стала скрывать Мелина. По примеру капитана-ствангарца, она решила рассказать почти полную правду. И то сказать: если для Рокетта и Вантера Маркиан все-таки слуга божий, для нее он просто палач, которого грех не обвести вокруг пальца. — Но совершенно ложно — он, видимо, хотел замести следы и свалить свою вину на меня. Видите ли, ваше священство, я была у него служанкой и мы любили друг друга. Потом он нашел себе другую, а от меня решил избавиться. А чтобы я его не изобличила, он решил приписать мне свои грехи.

— Да он редкая мразь, как погляжу, — усмехнулся в усы комендант. — Избавляться от девушки так — скажу вам, это нечто. Надеюсь, он ответит за все. Я вас перебил, извините.

— Дальше все было так. На службе я не была — мне было велено оставаться дома и убираться. Но вечером я пошла на празднество Святого Валианда. Там случайно встретилась с господином Рокеттом, он и рассказал мне, как было дело. Мы решили бежать. Я попала в плен к бандитам в Новом городе. Когда начался бой, мы с капитаном смогли освободиться, точнее, освободил нас Рокетт, воспользовавшись шумом боя. А потом мы пробирались втроем в город: мы двое — домой, а Вантер — в порт, дабы уплыть в Ствангар.

— Вы повторить можете это в суде? — спросил Маркиан. — Видимо, мы раскрыли еще одно преступление обвиняемого: лжесвидетельство по духовным делам… Ладно, не будем больше говорить, вы наверняка голодны. Сир комендант приглашает всех к столу.

Стол был накрыт богато. Только одно блюдо выделялось скромностью — и именно на это место сел Маркиан. Мелина едва удержала изумленный возглас: оказывается, он и правда соблюдал все посты. Впрочем, ничего удивительного: он ведь полез в бой, хотя мог командовать и с поверхности. И когда попал в ловушку, отстреливался до конца. Вон, правая рука покоится в бинтах и лубке, есть приходится левой. Страшный враг — враг, которого невозможно не уважать.

А вот уже и комендант поспешил внести свою лепту:

— От имени Темесской конфедерации, которую я здесь представляю, объявляю вам благодарность. Все-таки даже в этом неблагодарном городе у великой Темесы нашлись верные подданные.

А за что, собственно, они должны быть благодарны? Именно при темесцах и церковниках процветают такие, как Дорстаги старший и младший. А значит — их позволительно обманывать, заставляя вместо друзей бить других врагов. Например, Дорстагов. Младший из них, как ни странно, уже много в чем виновен, но за эти преступления не ответит. Зато ответит за одно, которое не совершал, зато худшее, чем настоящие — вместе взятые. А комендант приветливо улыбнулся:

— Темеса никогда не забывает верно ей послуживших. Я знаю, тут, в Эрхавене, многие нуждаются в средствах, а молодым всегда хочется повидать мир. Для вас, господин Рокетт, могу предложить службу в войсках Темесы. Жалование вначале невелико — восемнадцать серебряных солидов в месяц…

Вообще-то, когда строили склад на Базарном, школярам заплатили по десять солидов — этого самым безалаберным хватило на две недели кутежей с портовыми девками, а тем, кто поумнее — расплатиться с долгами своих семей. Но для Темесы, понятное дело, восемнадцать серебряных — не деньги.

— Потом, конечно, жалование вырастет, а если попадете в Аркот — будет возможность и вовсе разбогатеть, уже не по здешним, а по темесским меркам. Там и боевые выплачивают, и надбавки разные, и города можно грабить. Если война, конечно, — усмехнулся полковник.

— Господин полковник, — напомнил о себе Вантер. — А мне необходимо как можно скорее попасть в Ствангар.

Комендант улыбнулся еще шире — и снова полились елейно-гладкие, обтекаемые словеса:

— Ваш поступок, несомненно, послужит сближению наших стран. А пока прошу ненадолго задержаться у нас в гостях: для выделения награды и оформления подорожной до ствангарской границы нужно время. Заодно расскажете властям духовным все, что вам известно об отступничестве Альберта Дорстага.

— Конечно, господа, конечно! — послушно покивал офицер и приступил к еде. В конце концов, последний раз его кормили еще в пуладжийском плену, и то сущими помоями. К нему присоединились Рокетт и Мелина — они были еще голоднее.

— А вообще-то, господин капитан, я бы советовал вам не торопиться, — заулыбался высокий и худощавый подполковник, помощник коменданта. — Вы прекрасный офицер, смелый и опытный. А времена славы Ствангара давно миновали. Империя давно уже не сильнейшее государство материка, она не способна проводить активную внешнюю политику, вдобавок погрязла в бюрократии и кумовстве.

— Вы это к чему? — спросил Вантер.

— К тому, что толковому командиру, не принадлежащему к какому-то клану, там очень сложно сделать карьеру. А вот наша Конфедерация сейчас на подъеме, ее земли расширяются, и в некоторых местах, увы, мирных средств недостаточно. Там бы очень пригодились ваши знания и опыт. Темеса умеет награждать тех, кто ей верно служит. А в Ствангаре вас ждут нищета, одинокая старость и безвестность.

— А вы не боитесь, сир подполковник, что я потом решу снова сменить хозяев?

— Нет. Никто не способен платить солдатам такие деньги, как Темеса. Поэтому Темесе служат самые лучшие. Поверьте, не каждому мы делаем такие предложения.

— Верю, — улыбнулся Вантер. — И вы поверьте в то, что не все продается за деньги. Например, нельзя купить за все золото мира мать. Согласны?

— Конечно. Но мы же не о вашей почтенной матери…

— А если мать становится старой и больной, она перестает быть матерью?

— Разумеется, нет. У меня вот…

— Вот и со страной так же. Пусть Империя — не лучшая страна на свете, пусть сейчас переживает не лучшие времена. Это неважно. Важно, что это МОЯ страна. И каждый, кто захочет поживиться за ее счет, будет иметь дело со мной. А хоронить Ствангар не спешите. Нас столько раз хоронили, что и не сосчитать, а Империя — жива. И намерена жить впредь.

— Дело ваше, — усмехнулся подполковник. — Но на вашем месте я бы подумал…

— А на вашем месте я бы подумал, что предавший однажды предаст и второй раз — скажем, чтобы спасти жизнь. Жизнь-то подороже золота будет!

— Согласен, — решил свернуть с опасной темы комендант. — Но мы же не дипломаты, зачем мы лезем в политику? Лучше отведайте-ка, капитан, здешних устриц — клянусь святым Криатом, такого вы больше не попробуете нигде — даже если попадете в Кханнам…

На севере, в Ствангаре, Контаре или Нортере, уже плачет осенний дождь, небо затягивают свинцово-серые тучи, и только разноцветье листвы оживляет осеннее запустение. Но в Эрхавене конец Девятого месяца — еще лето. Солнце жарит почти как в Седьмом, по ночам не уснуть от духоты, воцарившейся в раскаленных за день кварталах, а на рынках виноград, абрикосы и персики, арбузы и дыни и, конечно, рыбу только что не дают даром. С юго-востока, из далекого, таинственного Аркота, тянет и тянет жаркий, влажный бриз, он гонит по просторам Торгового моря мелкую рябь. В волнах дробится солнечный свет, морской простор сверкает расплавленным серебром, и нужно вырасти в этом щедром на солнце и море краю, чтобы не щурить слезящиеся глаза, глядя на сверкающий простор. Над самыми волнами стремительными белыми росчерками носятся чайки, кричат, снижаются к самой воде и, выхватив зазевавшуюся рыбешку, устремляются в ослепительно яркий небосвод.

По морской глади неспешно скользит лодка. Совсем небольшая, с парусом на крошечной мачте, видавшая виды, но сделанная на совесть, и потому спокойно бороздящая морской простор. Ласково лижут борта крошки-волны, и было бы совсем хорошо, будь ветер попутным: Увы, сейчас юго-восточный ветер — почти что встречный, приходится идти галсами. Но кто же из города мореходов и рыбаков не знает, как управляться с такой вот небольшой лодочкой. Рокетт старается, колдует с такелажем, порой помогает и Мелина.

— Мелина, ты-то где научилась? — с тех пор, как лазил по руинам, Рокетт поразительно изменился. Он стал выше, шире в плечах, в каждом движении сквозила надежность, уверенность и решительность, и уже сейчас была заметна военная выправка. Отцы-командиры поработали на славу, превращая мальчишку в мужчину.

— Там же, где и ты. Мой отец был контрабандистом.

— А мой нет, — улыбнулся Рокетт и не удержался — поцеловал. — Но ходить под парусом умел не хуже. Слушай, хочу с тобой поговорить кое о чем важном.

— О чем же? — шутливо спросила Мелина, опуская руку в прохладную воду. — Ты у нас устроился неплохо, ствангарец уехал к себе, Дорстага, правда, не спалили, но пожизненная каторга — тоже не сахар. Маркиан подлатался в госпитале и уже служит. Кстати, никакой вас дрянью больше не окуривает?

— Окуривает. Но поменьше. Может, понял, что это не панацея — но уж точно не раскаялся.

— Еще бы, Рокетт, каяться, по их мнению, должны другие. Это наши прежние Боги ни от кого не требовали раболепствовать…

— А как твои учителя? — уже по этим, вроде бы не относящимся к делу, вопросам, Мелина поняла, что разговор будет действительно важным. Просто парень мнется, никак не сообразит, с чего начать, и тянет время. — Ты же наверняка не стала примерной Обращенной?

— Еще чего! — фыркнула девушка. — Как будто ты сам не видел нашего Храма. Такое не прощается и не забывается.

— Да уж, — прикрыл глаза Рокетт. Увиденное в развалинах не раз и не два посещало его в ночных кошмарах и наверняка вернется еще. Это место, где даже камни кричат о беспощадной мести, осталось с ним на всю жизнь. Просто не пришло еще, не пришло время предъявить Темесе счет за родной город. — Так я о чем хотел сказать, Мелина. Знаешь, почему меня отпустили сразу на три дня?

— Почему?

— Потому что завтра мы отплываем.

— Куда? — взволнованно спросила Мелина. В ее голосе Рокетт услышал то, что хотел услышать. Тревогу за него, нежелание отпускать в неизвестность, а еще — любовь. Не поддельную, какую способна изобразить за пяток солидов любая шлюха. Любовь верной, надежной женщины, о которой мечтает каждый мужчина, даже последний ловелас. Такая любовь делает женщину Единственной.

— Далеко, в Аркот. Там идет война, темесцы громят какого-то раджу, им требуются войска.

— Рокетт, ты забыл, что твоя война — здесь?

— Нет. Но чтобы научиться воевать, надо воевать. А Эрхавен за несколько лет не сгинет.

— Что ж, тогда езжай и возвращайся таким, каким был Вантер. А может быть… Может быть, борьба за Эрхавен начнется именно там. В конце концов, оттуда когда-то пришла наша вера, теперь Аркот — ее последний оплот. Может, там мы найдем союзников.

— Спасибо, Мел… Но я хотел тебе сказать не об этом. Знаешь, если ты выйдешь за меня замуж, ты тоже сможешь поехать, и сама увидеть Аркот. И ты смогла бы узнать там многое из того, что здесь забыли.

На миг Мелина задумалась. Потом обняла Рокетта, нежно поцеловала в губы и грустно произнесла:

— Леруа, я бы с радостью. Но у меня же мать, а кроме того — учителя. Я должна им помогать, и учиться у них. Но когда ты вернешься — обещаю, что мы больше никогда не расстанемся. И будем бороться за Эрхавен вместе. А ты что, правда согласен жениться? — улыбнулась она. — Подобрать объедки за Дорстагом?

— Объедки? Нет, Мел, я не подбираю за ним объедки. Я похищаю его главное сокровище, которое он так и не оценил. Убил бы гада, да он уже свое получил. Да, кстати, совсем забыл тебе кое-что отдать.

— Зачем? — с ходу догадалась Мелина. — Ты ее сохранил — теперь она твоя.

— Нет, она должна оставаться тут. Хранить город. Пока она будет с тобой — тебя не покинет удача. И мы сможем сделать так, чтобы наш город увидел лучшие времена.

Рокетт порылся в кармане, сжал кулак, а потом раскрыл его перед глазами Мелины. На ладони блеснула серебром крошечная, но выполненная с изумительным мастерством статуэтка танцующей девушки — застывшее мгновение танца-полета. Сверкали на ручках-спичках крошечные браслеты, шелковым грибом вздымалась в танце длинная юбка, как живая, летела сквозь время и пространство коса. Статуэтка была серебряной — вся, кроме едва различимых бусинок-глаз. Глаза были живые. В них искрились радость юности, наслаждение танцем, ветром, солнцем и морем, они сияли любовью к этому Миру, этой жизни, к Тому, Единственному, кого сказания звали Солнцеликим Аргелебом. А еще в них была мудрость бессчетных веков — та самая, какая дается лишь прожившим нелегкую жизнь, сполна познавшим горе утрат, бессильный гнев и безумную надежду. Эти глаза смотрели в самую душу, перед ними нельзя было солгать. Они благословляли.

На любовь.

И на подвиг.

Июль — август 2008, Реутов.

Content

Павел Витальевич Буркин
Когда камни кричат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8