Павел Витальевич Буркин

Краденая победа

Повесть

Глава 1

Месяц ашадх… В самом слове слышен мертвый шелест раскаленных песков, вой ветра в барханах, безжалостные лучи солнца, опаляющие землю. Суховеями в месяцы джетх и ашадх никого не удивишь — но такого земля Джайсалмера еще не видала.

Горячий ветер срывал в садах листву, подергивал рябью мелкую, стоячую воду мелеющих рек, священных водоемов и арыков, тоненько выл в развалинах деревень и зубцах крепостных стен города. Словно знойное, иссушающее дыхание пустыни, он нес бесконечные мириады колких песчинок, сквозь мутную изжелта-белую мглу едва пробивалось, расплывшись бледно-желтым пятном, солнце. Мельчайшая пыль оседала, окрашивая изжелта-рыжим все, чего касалась, на крышах домов, на листве, она проникала сквозь все щели и неплотно прикрытые сравни, скрипела на зубах, желтой поземкой танцевала на раскаленных мостовых и во дворах. Ветер нес и нес песок, уподобляясь полководцу, который, не считаясь с потерями, бросает полки в битву. Медленное, растянувшееся на полвека наступление пустыни, казалось, сменилось яростным штурмом обреченного города. Обреченного? В эти дни так, наверное, казалось не одному жителю славного Джайсалмера.

Песчаная метель пришла в Джайсалмер не впервые. Наступление пустынь началось, наверное, еще до первой войны с Темесой. Земля княжества Сирохи граничила с безводной пустыней Тария, но с незапамятных времен границей между пустыней и населенными землями служила невысокая скалистая гряда. Ее так и прозывали — Межа, или же Рубеж; все знали: к югу, почти до настоящих гор, тянется выжженная, безжизненная пустыня, где и в сезон дождей порой не выпадает ни капли. Лишь караванные тропы напоминают, что это не царство мертвых. К югу лежат засушливые, но все-таки пригодные для жизни земли. Здесь есть даже небольшие, почти пересыхающие к концу сухого сезона реки. На самой полноводной из них, Луниме встал великий Джайсалмер, столица княжества Сирохи, и его станы, сложенные из огромных латеритовых глыб, темно-красными зубцами врезались в синее аркотское небо. Стены эти не покорились еще ни одному врагу, город брали лишь однажды, да и то не мечом и пушкой, а трусостью правителя. Если же повелевающий славным Джайсалмером раджа знал, с какой стороны браться за меч, захватчикам оставалось бессильно скрежетать зубами. Наверное, и светлолицым фарангам-северянам, что сами себя называют темесцами, эти стены не по зубам. Не случайно они заключили мир, не доводя дело до штурма столицы.

Но пустыня сильнее стали и пороха. Она наступает медленно — что ей, существующей не первое тысячелетие, какие-то полвека — но попробуй-ка ее останови! И мелеют арыки да храмовые водоемы, пересыхают озера, иссякают, не донеся воды до моря, когда-то полноводные, бурные реки. Даже ветер, ежегодно приносящий с востока дождевые тучи, казалось, забыл о несчастной земле. Еще старики вспоминают: во дни их молодости веселые ливни стояли стеной, по улицам, смывая накопившийся за год сор, мчались звонкие ручейки. Как поверить в эти рассказы теперь, когда дожди едва успевают напоить растрескавшуюся от зноя землю, наполнить арыки и храмовые водоемы — и снова палит безжалостное солнце? Еще хуже на юге — там водоемов почти не осталось, лишь на дне самых глубоких колодцев не иссякла солоноватая, а порой горькая, как яд, вода. Раскаленный южный ветер несет и несет пески, погребая плодородную землю. Из многих деревень вода вообще ушла, вслед за ней бежали и люди. Там, где слышался детский смех, свадебные песнопения, звон храмовых колоколов — теперь властвует тишина. Лишь воет ветер в окнах оставленных храмов, черными росчерками тянутся к небу мертвые ветви, которым уже никогда не зазеленеть, да изредка со зловещим шелестом проскальзывает змея — последний и страшный житель деревень, откуда ушла жизнь.

А куда деваться крестьянам? Конечно, в город, ведь живой земли все меньше, и на ней некуда девать своих. Остается бежать в город и надеяться на людскую милостыню. Не потому ли в последние годы в Джайсалмере так много нищих из земледельческих каст?

Может быть, именно об этом думал молодой человек в богатой, расшитой золотом шелковой одежде и просторных шароварах, из-под высокого, украшенного бриллианта тюрбана выбивалась черная как смоль прядка. Топорщились длинные черные усы. Он был еще очень молод — но на лице уже появилась печать вечной заботы, которую всегда носят на челе те, кто не только царствует, но и правит. Он сидел в роскошном кресле, добытом в одном из походов деда, за массивным письменным столом, унизанные перстнями руки перебирали бумаги. Большинство этих ходатайств, отчетов, ведомостей и докладов были в компетенции чиновников меньшего ранга — но все почему-то хотели выставить свои тяжбы на суд раджи. Были, разумеется, и бумаги, адресованные радже и только радже… но их содержание порой таково, что рука сама тянулась к сабле на поясе.

Внимание повелителя отвлекли по-военному четкие шаги в прихожей. Вошедший почтительно поклонился, и, повинуясь приглашающему жесту правителя, сел на стул напротив. Здесь, где их не могли видеть подданные и особенно родичи владыки, они были не подданным и правителем, а друзьями и сподвижниками.

— Вы звали меня, повелитель?

— Да, Раммохан-джи. Случилось худшее, что только может быть.

Его собеседник, наоборот, далеко не молод. От природы смуглое, да еще загоревшее дочерна в морских рейдах, лицо пересекал жуткий сабельный шрам, терявшийся в черной с солидной проседью бороде. Волосы, выбивающиеся из-под тюрбана, были почти седыми, лицо избороздили морщины. Но глаза светились умом и несгибаемой волей. Совсем как когда джайсалмерские флотилии рассекали волны Моря Грез и почти на равных дрались с темесским флотом. Правая рука раджи Ритхешвара, а потом его сына Ашт-Ритхи — адмирал флота Раммохан Лал, последний из отцовых сподвижников, казалось, и сейчас ведет свою войну. Пусть у Джайсалмера больше нет ни кораблей, ни портов, ни даже выходов к морю — такие не сдаются. А еще адмирал присягал на верность роду Джайсалмерских властителей. Сейчас данная еще до Первой Темесской войны присяга требовала защищать от внешних и внутренних врагов юного наследника Аштриттхи, Валладжаха.

Молодой правитель нетерпеливо поморщился, неподдельное сочувствие адмирала стало еще больше. Как будто мало ему проигранной войны, наступления пустыни и заговоров родичей! А то ли еще будет… Адмирал хотел бы ошибиться — но, увы, всегда, когда появлялось такое желание, он оказывался прав. А сподвижник отца уже высказал молодому радже:

— Неужели Темеса разорвала мирный договор?

— Нет, — бледно улыбнулся молодой правитель. Но улыбка тут же погасла. — Ты же сам говорил, им тоже дорого досталась победа, и сразу начинать новую войну не станут. Но что, если мы будем вынуждены объявить им войну сами?

«А что я могу тебе подсказать?» — подумал Лал, проклиная собственное бессилие. Когда-то он смог построить флот и долгие годы драться с темесцами на море на равных, а теперь не может сделать ничего. Но положение главного военного советника обязывало не темнить.

— Повелитель, неужели вы забыли, почему мы заключили мир? Новая война погубит Джайсалмер, у нас нет сил, чтобы воевать с Темесой — да даже с ее союзниками.

Раджа кивнул. Он прекрасно помнил историю долгих и тяжелых войн с Маюрамом, Аркотом и стоящей за их спиной далекой северной державой, Темесской Конфедерацией. Войн, в которых надолго, если не навсегда, закатилась звезда Джайсалмера.

Джайсалмер был основан так давно, что никто толком не помнит, когда это было. Теряются во мгле веков корни рода Джайсалмерских властителей, считается, что он восходит к самому Деварайе Старому, покорителю мира, но ведь и до него кто-то был! А здесь, в Джайсалмере, первые раджи стали править двенадцать веков назад. Страна когда воевала, когда роднилась с соседними властителями, почти два века назад раджа Парамар был разгромлен войсками Аркота, но его род не истребили, а сделали потомственными наместниками Джайсалмера — в обмен, разумеется, на присягу императору Аркота и его потомков. Так продолжалось несколько десятилетий. Потом созданная правителями Аркота держава ослабела, а главное, власть в ней захватили узурпаторы.

Тогда-то очень «вовремя» умер очередной наместник, а его единственной наследницей оказалась вдова Каушалия. Казалось бы, конец династии и можно прибрать Джайсалмер к рукам — но не тут-то было. Каушалия подняла восстание, и Джайсалмер вернул себе свободу. Ее дети стали правителями, они быстро восстановили и превзошли былое могущество, подчинили себе приморские княжества. И перебежали дорогу темесским купцам и генерал-губернаторам Майлапура. Темесе, потратившей немало сил на развал Аркотской державы, едва ли могло понравиться появление новой империи. Столкновение между двумя державами стало лишь делом времени.

Неизвестно, как бы началась война, если бы Джайсалмеру не повезло с правителем. Раджа Ритхешвар, «копье Риттхи», еще будучи наследником престола, успел многое сделать для усиления армии. Сформировал полки пехоты, кавалерии и артиллерии по темесскому образцу, переманил у темесцев мастеров-литейщиков, которые основали пушечные заводы. Но главное — окончательно прибрал к рукам приморские города. Он занялся делом, невиданным в Джайсалмере — принялся строить флот. Выписал из северной державы, враждующей с Темесой, морских офицеров, дабы открыть морское училище. Одним из первых его выпускников и стал Раммохан Лал. Были и другие — им, правда, не хватило ни знатности, ни талантов, чтобы дорасти до столь высокого поста. Важнее другое: когда Темеса и ее союзники напали на Джайсалмер, страна была готова.

Первая Темесская война продолжалась семь лет, темесские войска не могли овладеть ни одной крупной крепостью, а в горах и на равнинах в них летели стрелы и пули, обозы постоянно атаковала конница, а ловить небольшие, но подвижные отряды темесцы не умели. Кончилось все тем, что на море флот Джайсалмера уничтожил эскадру, везшую в Майлапур пополнение, а на суше… На суше все обернулось еще хуже: попала в засаду и была вырезана целая бригада темесцев с тридцатью тысячами воинов Аркота и Маюрама, союзных Темесе. Эти две победы заставили Темесу заключить мир. Обе державы остались, что называется, при своем, но Темеса обязалась не помогать Маюраму и Аркоту воевать с Джайсалмером. Однако и Ритхешвар, и генерал-губернатор Майлапура понимали: все решается в Аркоте. Если Джайсалмер захватит древнюю столицу, Ритхешвар коронуется как император, благо, род Джайсалмерских властителей имел некоторые права и на аркотский престол. Тогда они вполне могут побороться за юг материка, а то и полностью вытеснить Темесу.

Вот почему, восполнив потери и отлив новые пушки, Ритхешвар повел армию на Аркот. Город сдался без боя, его трусливый император сбежал в Майлапур, униженно прося помощи у чужеземцев и иноверцев, и сами горожане Столицы Семи Империй, как называли Аркот поэты, признали права Ритхешвара. Теперь он мог считать своей вотчиной весь континент, даже тот же Майлапур. Могла ли примириться с этим Темеса? Конечно, нет. И едва отгремели торжества в честь коронации, началась Вторая Темесская война.

Поначалу она шла успешно. Самое большое сражение случилось у стен той самой Тариссии — морских ворот Джайсалмера. Темесцы и их союзники осадили город с суши и с моря, а армия и флот Ритхешвара пришли на помощь осажденным. Победа осталась за Джайсалмером — но потери были огромные, и самая большая — сам Ритхешвар: линейный корабль, с которого он руководил боем, потопили темесские брандеры…

Ритхешвару наследовал его сын Ашт-Ритхи — «Умилостививший Риттхи». Он был правителем не хуже отца, сражался насмерть, порой его отряды доходили и до Майлапура — только сделали из неудач выводы и темесцы. Теперь они разрушали арыки, разоряли деревни, угоняли население с подвластных Джайсалмеру земель. А на море Темесе удалось-таки одолеть флот Ашт-Ритхи, и Джайсалмеру стало не у кого покупать пушки, порох и корабли. Казна пустела, страна голодала, приморские города стали роптать. В конце концов Ашт-Ритхи с небольшим войском окружили в одной из приморских крепостей, и когда он попытался прорваться, один из военачальников закрыл перед отступающими ворота города, а потом сдался с остатками войск и флота. Правитель погиб в бою, в плену оказались почти все военачальники, страна полностью лишилась флота. Теперь исход войны был решен.

Страной стал править сын Ашт-Ритхи, семнадцатилетний Валладжах. А остатки армии возглавил последний из командующих флота и вообще отцовых сподвижников — адмирал Раммохан Лал. В последние годы войны, когда уже и речи не могло быть об открытом бое, с остатками войск он сделал немыслимое — имея восемнадцать тысяч против ста, продержался семь лет. Семь лет в горах, полях и песках Джайсалмерской земли завоеватели не могли расслабиться ни днем, ни ночью, Лал был везде и нигде. Его отряды наносили удары, вырезали небольшие посты, разъезды и обозы — и исчезали в ночи. Темесцы отвечали разрушением городов, деревень и каналов, превращая страну в пустыню — но тем больше мстителей из уцелевших людей пополняло части Лала. И держались до последнего, заставляя завоевателей тратить время и силы, многочисленные крепости. Но сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. Когда иссякли продовольствие, боеприпасы, поредели джайсалмерские полки, а враг вышел к стенам столицы, мир заключать пришлось.

В этой войне, длившейся двадцать один год, Джайсалмер потерял двух лучших правителей, все земли кроме самого Джайсалмера и округи на день пути, флот и сами выходы к морю, почти все пушки, да и оставшиеся под властью Валладжаха земли были дотла разорены. На город наступали пески. Мир был необходим, но сколько же горя и унижения он принес стране!

Джайсалмер обязался: не пытаться выйти к морю и построить флот, отказаться от притязаний на Аркот, уничтожить и впредь не возрождать пушечные заводы, ограничить армию пятью тысячами солдат при десяти пушках, выплатить огромную контрибуцию, согласиться на присутствие темесского резидента. А главное, «оказывать всяческую помощь и покровительство миссионерам в распространение веры Единого-и-Единственного, в искоренении язычества и смут». Были, разумеется, и другие условия, хоть и не столь горькие и унизительные. Но какой выбор оставался Валладжаху? Штурм последнего оплота — столицы — и… все? Неслучайно именно Раммохан Лал, который все семь лет отчаянно сражался с темесцами, стал настаивать на заключении мира.

С той поры, когда замолчали пушки и мушкеты, прошло десять месяцев. Тогда адмирал думал, что, заключая мир, спасет страну от гибели. Но не теперь. Может быть, стоило принять судьбу уже тогда? Открыть ворота пошире и, как принято в роду Джайсалмерских владык, броситься в последний бой? Но разве мог он, поклявшийся оберегать молодого раджу, обречь того на безнадежный бой? Вот и приходится, раз согласившись на унизительный мир, идти на новые и новые уступки. Интересно, что темесцы придумали на сей раз?

— Забыли? — повторил, видя, что правитель задумался, адмирал.

— Не забыл, Раммохан-джи, — задумчиво произнес Валладжах. — Знаете ли вы, что требуют темесцы?

— Чего бы не потребовали, мы не сможем с ними воевать. Даже не потому, что слабы, — убеждал адмирал, презирая сам себя и не имея возможности замолчать. — Вы знаете, что ваш дядя, Бахадур, только и ждет, чтобы вы ошиблись. Мы не можем воевать, когда даже во дворце нет единства. Придется принять любые требования.

— Даже если цена мира — вы? — в лоб спросил правитель.

Повисло тяжелое молчание.

— Вы… уверены, повелитель?

— Да. Мне пришло письмо от темесского священника, одновременно и темесского посла в Джайсалмере. Они требуют тебя выдать. Но пока я раджа, этого не будет.

— А что обещают, если повелитель не подчинится?

— Много чего, — махнул рукой Валладжах. — Торговую блокаду, неприятности от союзников — это раньше Маюрам и Аркот не были нам противниками, да и под Темесу особо не стелились. Теперь и они могут навредить… Но главное — тогда посол поддержит претензии Бахадура на трон.

— Угрозы достаточно серьезные. Повелитель, что бы не случилось, до совершеннолетия вашего сына вы должны остаться раджой. Если к власти придет Бахадур — он угробит Джайсалмер. Я поклялся, что помогу вам сохранить престол, повелитель, значит, сейчас должен настаивать на… выдаче.

— Да, но на выдачу не согласен я, — произнес Валладжах, и адмирал Лал не сдержал гордой улыбки. Сейчас воспитанник, как никогда, походил на непреклонных отца и деда. Но чтобы жил Джайсалмер, сегодня ему придется поступиться принципами — выдать врагу последнего из отцовых соратников.

— Джайсалмер должен выжить! — непреклонно возразил Лал.

— Он не выживет без вас, адмирал.

— Со мной тоже!

— Скажите, если вы сдадитесь, что им помешает передать трон Бахадуру — он ведь уже сейчас готов на все. Прознатчики доносят¸ дядя встречался с миссионерами Единого.

— Они поклянутся, что не причинят тебе вреда.

— Они держат клятвы, когда им это выгодно, — парировал правитель. — А когда невыгодно — с легкостью нарушают. Вам ли не знать! А на Бахадура мы вместе найдем управу.

— И влезем в войну, а война — конец Джайсалмера.

— Согласен, риск есть. Но все мы когда-нибудь умрем. По-вашему, лучше медленно сгнить, во всем повинуясь северянам? Раммохан-джи, вы ли это говорите?

— Сказать на людях я бы не решился, но мы одни… Не знаю, что вам посоветовать, повелитель.

— Зато я знаю, — нетерпеливо произнес Валладжах. — Прежде всего — у нас есть наследник. Если случится худшее, и нас полностью уничтожат — даже в этом случае он должен выжить. Нужно спрятать его, да там, где ни Бахадур, ни темесцы не додумаются искать. Тогда мы с рани сможем бороться, и даже поражение не будет означать конец всему.

— Смысл есть, — задумчиво ответил адмирал без флота. — Но кто может спрятать наследника так, чтобы не попасть под подозрение? Все наши придворные, увы, или держат сторону Бахадура, или…

— Или нашу, но сражаться за наше дело не будут.

— Не всем же быть воинами.

— Не всем… А если кто и согласится, придворных проверят в первую очередь. Это не годится. Может, кто-нибудь из твоих офицеров…

— А кто остался? Самые лучшие полегли! А нынешние командиры… Они все под дудку Бахадура пляшут или тоже не захотят связываться.

— А храм Ритхи, или какой другой?

— И храмами Бахадур займется, уж поверь мне. Даром он, что ли, со жрецами Единого общался? Может, кто из торговцев и ремесленников, что дворец обсуживают? Они, конечно, нам не ровня, торговые касты — но годятся все, кроме неприкасаемых… Погоди, есть мысль… Падмалати!

— Что за Падмалати?

— «Роза Сирохи», «жемчужина в короне Джайсалмера», «повелительница грез»… Как там еще подхалимы зовут?

— Да что за роза такая?! — нетерпеливо спросил Валладжах.

— Она из квартала Марджани…

Раджа сделал над собой видимое усилие, но сдержался. Только в голосе прорезались опасные нотки.

— Не будь ты мне как отец… Раммохан-джи, как вы даже помыслить могли? Чтобы мой сын — МОЙ СЫН! — и жил в этом грязном доме?! Чтобы его вскормила публичная девка?!

— Но ведь их прикосновение не оскверняет… особенно мужчин, — парировал адмирал. — И разве они не дышат тем же воздухом, что и мы, не едят ту же еду, не страдают от боли и не радуются от любви? И они тоже ваши подданные.

— То, что вы говорите, Раммохан-джи, дерзко и необычно. Но вы правы: если там и будут искать, то в последнюю очередь. Я никого из них не знал и никогда туда не ходил…

— А я, хе-хе, многих. На некоторых из них можно положиться, как на самого себя. Вот, к примеру, есть такая Лачи…

— Если хоть одна рискнет…

— Я так ее награжу, что ей больше никогда не придется торговать своей честью!

Как по команде, раджа и адмирал обернулись. В дверном проеме стояла юная девушка в роскошной, расшитой золотом талхе. Изящные кисти были унизаны золотыми, браслетами инкрустированными бриллиантами, в ушах сверкали массивные серьги. Женщина накрывала голову анчалом — концом талхи, но из-под расшитой ткани озорно блестели черные, как ночь, глаза. Глядя на гибкую, грациозную, и в то же время царственно-величественную походку, раджа тепло улыбнулся: пришла рани Кайкея, чью красоту славили поэты, чьи ум, верность и храбрость не раз благословлял муж. Увидев адмирала, девушка смутилась, еще больше надвинула на голову анчал и добавила:

— Я тоже об этом думала. Но к Падмалати обращаться не стоит. У меня есть служанка, на нее можно положиться.

— Бахадур об этом знает?

— Я никогда ее особенно не награждала, она ничем не выделяется из числа других. Она недавно вышла замуж и вскоре станет матерью. На ее верность можно положиться — уверяю вас.

— А на ее мужа? — уточнил бывший адмирал.

— Ее муж — солдат дворцовой охраны, а в последний год войны сражался под вашим руководством.

— Погоди, — потер лоб Раммохан Лал. — Как парня зовут?

— Пратап Сирхи.

— А, вспоминаю. И правда, лев… Тогда, госпожа, я спокоен. Он не умеет предавать.

Глава 2

Ей повезло родиться в день, когда почитают Мать Богов, покровительницу любви и брака Амриту. Отец, не долго думая, так ее и назвал, надеясь, что с именем богини дочери достанется счастье и наслаждение в браке. И правда — повезло. Такого мужа, как Пратап, солдат дворцовой охраны — вовек не сыскать. Говорят, со временем все на свете приедается — но она вышла замуж только четыре месяца назад, как раз в начале месяца чайтр. Но в ее жизни была не только любовь к мужу. Из восемнадцати лет, прожитых на свете, уже четыре она верой и правдой служила рани. А ее мать так же служила жене предыдущего раджи… И так по крайней мере до седьмого колена. Но и сами правительницы не оставались в долгу: помогали удачно выйти замуж, если надо, защищали от несправедливости. Амрита тоже успела почувствовать заботу госпожи: именно она подсказала послать сватов к Пратапу. А род Пратапа, хоть и небогат, зато прославлен храбростью на полях сражений. Как и ее отец, отец Пратапа прошел всю Вторую войну.

Амрита шла через кухню. От готовящихся яств доносились столь пленительные ароматы, что служанка сглотнула слюну. Нет уж, потом. Слишком важное госпожа поручила дело.

У дверей скучал стражник. Совсем еще молодой, с алебардой и мечом-тальваром на поясе, он не казался таким уж грозным. Но для Амриты, как и для большинства аркотских женщин их мужья, он был всем. Родители и наставник учили, что муж — это представитель Богов на земле, что она пришла в мир, чтобы дать счастье мужу. Впрочем, для Амриты Пратап оказался скорее добрым другом, чем «богом на земле». Он всегда ее понимал, пылко любил и не упускал случая это показать. Порой Амрита спрашивала себя, за какие деяния в прошлых рождениях Великая Лучница так ее наградила, и боялась даже думать о том, какую цену за все это придется заплатить.

Фигуру мужа она приметила издалека. Оперев копье о стену, он стоял, откровенно скучая: здесь ничего, достойного внимания солдата, произойти не могло. Да и не от бунтовщиков или заговорщиков он охранял вход. Скорее, его интересовали не входящие, а выходящие: его поставили, чтобы слуги не тащили с кухни съестное. Помогало это мало: тащили все равно, просто чуть меньше и чуть осторожнее.

Амриту муж заметил издалека. Встал по стойке «смирно», всем своим видом демонстрируя служебное рвение, оправил кольчугу и долгополый халат. Из-под черных, воинственно поднятых усов, сверкнула белозубая улыбка, даже тюрбан на голове сидел теперь молодцевато. Определенно, на такой подарок, как появление жены, он не рассчитывал: мимо все больше проходили дородные повара или вечно всем недовольные, еще больше обрюзгшие поварихи. Иногда проносились по делам босоногие поварята. Другое дело, рядом с кухней, когда его сменят на посту, всегда есть возможность подкрепиться. Он любил, когда командир взвода дворцовой стражи, строгий лейтенант Кунвар, ставил его к кухне.

— Куда бежишь, красавица? — когда она подошла к двери, заулыбался муж. — Просто по делам или по делам сердечным?

Амрита не удержалась, чуть сдвинула покрывало (из-под него озорно глянул искусно подведенный, черный, как аркотская ночь, глаз) и показала язык:

— Ага, по сердечным. К одному черноусому красавцу с тальваром. Тюрбан его цвета маковых полей, усы чернее ночи, конь — сам ветер… и в голове тоже ветер.

— Я охраняю покой повелителей, — принял игру Пратап. — И у меня приказ — досматривать всех, кто выходит. Вдруг ты вздумаешь съестное утащить…

— Съестное? — усмехнулась Амрита. — Да я вас самого сейчас утащу!

Ее всегда учили, что муж — это представитель Богов на земле, по крайней мере, для нее, жены. «А теперь подумай хорошенько, — поучала перед свадьбой мать. — И скажи: ты станешь «тыкать» посланцу Богов?» По крайней мере, так было принято в их с Пратапом касте, да и в других тоже. Даже у всеми презираемых подбиральщиков нечистот.

— Не сумеешь…

Муж попытался ее обнять, но Амрита грациозным движением уклонилась. Но не удержалась, улучив момент, когда дородная повариха прошла мимо, чмокнула Пратапа в щеку. Наконец, обмен колкостями иссяк.

— Ладно, пропусти, — враз посерьезнев, произнесла Амрита. — Я и впрямь по делу, иначе б не покидала дворца под вечер.

— Понимаю, — вздохнул солдат. — Третий день метет, и хоть бы ветер стих… Прогневалась, наверное, на нас богиня…

— Скорее всего, — в тон отозвалась Амрита. — А все из-за таких, как вы!

— Я?!

— Да. Вот у вас копье, меч на поясе, а для чего? Со служанками воевать? В городе темесцы, говорят, строить свой храм хотят, а наш разрушить — а вы тут спокойно стоите, смотрите, чтобы куркуму не украли. Воин… Да ты больше похож на осла!

Пратапа едва не затрясло от злости. Но он уже успел изучить характер жены, и нашел в себе силы усмехнуться:

— Хорошо тебе языком трепать, Амрита. Кто-то должен следить, чтобы запасы не растащили…

— И до каких пор вам так стоять?

— До заката… Если в этой пылище мы увидим закат, — усмехнулся воин. — Потом сменят.

— Прекрасно. Я зайду за вами, когда вы освободитесь, а пока приготовлю тюрбан, халат… и все остальное.

— Для чего?

— Дело есть. В храм Ритхи сходить. Ты обещал сводить на ночную службу. Рани дала такое поручение, что надо заручиться милостью богини.

Улыбка с лица мужа (а какой он все-таки мальчишка — всего-то на три года старше, по нему и не скажешь, что уже успел хлебнуть на войне лиха) враз сбежала, весь его вид выражал готовность помочь. «Вот за это ты мне и нравишься» — подумала Амрита. Она долго думала, стоит ли посвящать Пратапа в свой план. Но решила, что стоит. Без его помощи не нечего и думать о том, чтобы спрятать ребенка.

— Для повелителя я все сделаю, — негромко произнес воин. — И насчет ночной службы ты права. Мы ходили на ночную службу перед походом, а это еще опаснее.

Остаток дня оба провели как на иголках. Амрите еще ни разу не доводилось бывать в городе ночью, это немного пугало, но с ней ведь будет муж. Но и Пратапу было не по себе. Несколько раз Амрита как бы случайно заскакивала на кухню, бросала взгляд на мающегося на посту мужа и уходила. Наконец, появился караул, парня сменил на посту сорокалетний крепыш с видавшим виды копьем и прямым мечом-кхандой. Едва дождавшись смены, Пратап кинулся домой — брать запасную одежду, а затем туда, где условились встретиться с Амритой. Не стоит устраивать из готовящегося предприятия представление.

Наконец, муж освободился. Заскочил, хотел оставить оружие — но, повинуясь неясному наитию, решил взять его с собой. А мушкет и форма охладят пыл любого ночного лиходея. Кто знает, с чем придется столкнуться в ночном городе, переживающем не лучшие времена. Амрите пришлось возиться дольше.

— Я готова, — сказала, наконец, жена. — Пошли?

— Пошли… Кстати, возьми еще одно покрывало.

— Зачем?

— Там пыльная буря. Знаешь, что это? По лицу вижу — знаешь, тогда зачем спрашиваешь? Быстрее, а то на службу опоздаем.

Стоило открыть дверь черного входа, как в лицо дохнуло жаром и сушью, закружились перед глазами мириады мельчайших пылинок. Похуже нескромных взглядов пыль проникла под расшитые покрывала-чунри, которыми оба накрылись, захрустела на зубах, заставила слезиться глаза. Нагретые плиты заднего дворика дохнули жаром. Пратап был в сапогах, а вот ногам жены в легких остроносых туфлях было нешуточно горячо. Хорошо хоть, нет солнца, то бы можно было ходить только бегом. И все равно задерживаться не стоило, они быстро пересекли дворик и направились к известной лишь дворцовой челяди калитке.

Обычно здесь шумно, людно, порой и тесно. Снуют люди, коровы, овцы, присланные селянами в качестве дани, слуги переносят мешки с зерном, писцы подсчитывают недоимки, смеются, ругаются, божатся, трудятся служанки и играют их дети. Молодожены любили этот дворик за веселую сутолоку и доброту находящихся здесь людей. Но сейчас он словно вымер. Затянувшая небо вываренной добела пеленой, пыль загнала всех в дома. Лишь изредка приоткрывается одна из дверей, кто-то торопливо перебегает через дворик, стараясь не дышать, да из какой-то пристройки раздается блеяние овец. Только скрипит горячий песок под ногами, тонко и зло воет ветер в каменном кипении резьбы, гнутся под пыльным ветром ветви немногочисленных деревьев.

«Как же тут не задохнуться?» — думает Амрита. Но дело слишком важное, а службу в храме Ритхи может отменить разве что конец света. Или… темесцы? Двое вступают на устилающий двор горячий песок, и стоило принять решение, как становится легче — вроде бы притих даже ветер… Они беспрепятственно миновали еще одну калитку — и вступили на узкую дорогу, ведущую в город.

Джайсалмерская крепость стоит на почти отвесной скале, не так уж и много мест, где на нее вообще можно взобраться. Но это если никто не мешает. А если сверху по тебе палят из пушек и мушкетов, мечут стрелы и гранитные глыбы, льют кипящее масло и расплавленный свинец… Амрита поежилась, едва подумав об этом. Словно угадав ее мысли, Пратап произносит:

— Крепость осаждали больше дюжины раз, а взяли лишь однажды — когда струсил и сдался правитель. Разве что если припасы кончатся…

Но они спускалась не по круче, а по древней, избитой до мельчайшей пыли дороге, лепившейся к склону скалы и немилосердно петлявшей посреди хаоса каменных осыпей. Завоевателей, которые рискнули бы ею воспользоваться, тоже ждала масса неожиданностей. Кое-где можно было пройти лишь по деревянному мосту, перекинутому через пропасть. В случае нужды его можно обрушить, свалив непрочно держащуюся скалу или подпилив опоры. Или просто подняв пролет-другой. В других местах стояли пузатые, обманчиво-неуклюжие башни, оглядывающие дорогу черными провалами амбразур. Спрячь в каждой фальконет, десяток хороших мушкетеров или хотя бы лучников — и они будут держать полк осаждающих, пока есть пули и стрелы. А потом осажденные отойдут в следующую башню, суть выше — и все начнется по новой. Толстые стены башенок спасают даже от малых пушек, да ведь и поставлены они не где попало: почти все надежно прикрывают скалы. Так, может, лучше просто по склону? А там и того труднее.

Крепость можно взять только измором, сказал Пратап, и он, наверное, прав. Но кому, как не служанкам, знать, какие запасы хранят в Джайсалмере на случай осады? А без воды остаться не позволят семь колодцев внутри цитадели. Так что приходите, господа темесцы, и осаждайте, сколько душе угодно. Только скорее сами проголодаетесь и пить захотите… Ветру-то плевать, кому кидать в глаза песок.

Есть, правда, средство, от которого не спасут никакие стены. Измена. Но кто согласится помочь бледнокожим убийцам, если даже она, никому в жизни не сделавшая зла служанка, не может думать о северянах спокойно?

— Во всем они виноваты, во всем, — произнесла она убежденно. — И буря эта неспроста… Небось, наложили их жрецы порчу на нашу землю.

— Нет, тут они ни при чем, — отвечает Пратап. — Вот пушки и мушкеты у них лучше наших, и их больше. А мы не столько с врагом воюем, сколько друг с другом: Джайсалмер с Маюрамом, а Аркот — и с теми, и с другими, и с нашими бывшими землями. Вот Темеса всеми и вертит, как хочет.

— Пратап, — дернула за рукав Амрита. — А может, этого хотят боги… Ну, чтобы Темеса правила? Мне вчера Рупали говорила…

— Ошибается твоя Рупали, Ам, — без околичностей сказал воин. — Не могут быть угодны Великой Лучнице обливающие грязью Ее имя и имя Ее мужа. Просто нельзя им уступать и сдаваться. Ты на них посмотри, да отца расспроси: какие бы поражения они не терпели, но оружие не складывали, подвозили подкрепления, и все начиналось по новой. И они побеждали. А у нас, чуть случится неудача, и все свою выгоду искать начинают. Вот на их сторону все и переходили. Маюрам, Аркот, потом Тариссия и Мератх… А с северянами поодиночке биться нельзя — только вместе. Мы этого не сделали, вот и проиграли. Не Темеса сильна — мы слабы…

Первые дома начинались у подошвы холма. Если с горы весь город был виден, как на ладони, здесь обзор загораживали плотно стоящие дома, сараи, чахлые деревья садов. Еще во времена детства Амриты эти сады цвели и благоухали так, что по весне кружилась голова, а в глазах рябило от цветов. Теперь они умирают — даже в сезон дождей воды выпадает все меньше, летом каналы пересыхают, и уже людям и скоту едва хватает воды. А если станет еще хуже? Амрита поежилась, вспомнив, как мели такие же песчаные бури в родном селе на юге, как уходили, беря с собой самое ценное, а остальное бросая на поживу пескам и (если успеют) мародерам. Странное дело — село было большое, обитали в нем не меньше дюжины каст. А как случилась беда — все стали нищими. Пустыня всех уравняла, лишь немногим повезло устроиться в столице на хлебную должность. Например, отцу: он был отставным воином, помнил еще раджу Ритхешвара и Первую войну. Деревня… Сейчас там, наверное, все скрыли пески.

Девушка закашлялась и вынуждена была отплевываться от песка. Она позабыла, что такое настоящие пыльные бури: до крепости большая часть пыли не долетала. Зато здесь, у подножия скалы, пустыня разбушевалась по-настоящему. Ветер крутил и швырял в лицо пригоршни горячего песка, норовил сорвать Пратапов тюрбан. Спасло запасное покрывало — пока никто не видит, им можно закрыть лицо, длины хватает на двоих. Стало легче, хотя под пыльной тканью было особенно душно. Придерживая покрывало, чтобы не сорвал ветер, они почти наугад углубилась в городские кварталы.

Будто почувствовав их решимость дойти до конца, ветер приутих. Еще крутилась в неистовом танце у ног песчаная поземка, в воздухе витала взвесь мельчайших частиц, но небо немного расчистилось, приобретя нормальный синеватый оттенок. Через пыльные облака блекло-красный диск заходящего солнца выкатился из-за пыльных туч и удивленно взглянул на город, словно в одночасье поседевший от пережитого. Лишь кое-где на окрашенных кровью заката улицах шелестели зеленью сады, но и эта немногочисленная листва стала серой от пыли.

Когда неистовство пыльной бури ослабло, люди начали выходить из домов. Раздался перестук молотков, скрип тележных колес, мычание волов. Город оживал на глазах. На самых людных улицах поднимается пыль, но теперь это не пелена, превращающая день в знойные сумерки. Вскоре солнце кануло за горизонт, и на город стремительно пала ночь. Постепенно затихали и городские кварталы. Не всем в обнищавшей стране по карманам такая роскошь, как светильники.

Боязливо косясь на темные громады домов, стиснувших улицу, двое зашагали быстрее. Чем быстрее они дойдут, а потом вернутся — тем лучше. Конечно, ворота закрываются на ночь, но Пратап — стражник, которого могут послать в город в любой момент. Он знает крошечную калитку, через которую можно войти в крепость круглые сутки. Конечно, ее тщательно охраняют, но там стоят знакомые еще по последнему году войны солдаты, они пропустят и никому не разболтают. Когда дворец заражен изменой, хорошо, если твои друзья преданны и не болтливы.

— Пратап-джи, что там за голоса вдали?

— Кто знает? Погоди-ка, это же у храма Риттхи. Зря мы сегодня пошли, как чувствовал….

Но любопытство, видимо, родилось прежде нее. Едва Амрита услышала шум голосов возле храма Великой Лучницы, как ноги сами понесли ее туда. Если госпожа не может покинуть дворец, да даже на внутренний дворик ей выходить не следует, Амрита и другие служанки должны стать ее глазами и ушами в городе. Что опасного может случиться возле крупнейшего храма Джайсалмера?

— Нам все равно идти к храму, так? — спросила она. — А вдруг это важно для всех?

— Тебе виднее, — вздохнул Пратап. Ему вовсе не улыбались лишние приключения, когда дома ждут родные. Да и сама Амрита — понимает ли, что делает, ввязываясь невесть во что? Он-то всегда может отговориться службой, а как защитить от пакостных домыслов жену? Но любое дело надо доводить до конца — что подготовку засады на горном перевале, что поход с женой в храм.

Пятьсот шагов по тесным пыльным улочкам — и проглянувшие звезды заслонила громада храмовой башни-гопурама над входными воротами. Самый большой, за исключением аркотского, Храм Ритхи был построен так давно, что уже никто, кроме жрецов, не помнил, когда и кем. Может, даже во времена царя Деварайи, а то и вовсе до него… Башни храма, украшенные затейливой резьбой и барельефами, изображающими самые известные деяния богини.

Если Амрита оказывалась здесь днем, она не упускала возможность полюбоваться на затейливую резьбу. Вот Великая Лучница летит на своем драконе, вот мечет огненные стрелы из гигантского лука, поражая демонов, тиранивших весь Мир. В каждой из десяти ее рук смертоносное оружие — мечи, палицы, секиры, булавы, а также нечто вовсе уж жуткое, отдаленно напоминающее гигантский серп. Есть, конечно, и огромный, причудливо выгнутый лук. А вот она после боя, с мужем, Повелителем Воинов Аргхелаи: уже не в шкуре леопарда (в которого обратился один из демонов, да так и погиб от священной стрелы Риттхи — шкурка, соответственно пошла на накидку), а в роскошной талхе… Это уже Эшмини — вторая ипостась Риттхи, богиня, покровительствующая влюбленным, даровавшая людям искусство танца. Она и сама непревзойденная танцовщица, позы, в которых она изображена, исполнены грации и стремительности. А вот и обнаженная, неведомый скульптор сумел даже в камне запечатлеть наслаждение на ее лице и на лице Аргхелаи. Не случайно, совсем не случайно именно сюда сразу после свадьбы приходят молодожены.

Ночью Амрита никогда тут не бывала, и теперь храм Ритхи казался совсем иным — огромным, пугающим, зловещим. Сейчас фасад надвратной башни и сами покрытые сложными узорами ворота были озарены багровыми сполохами факелов. В их неверном, дрожащем багровом свете боги, демоны и чудовища, кажется, живут своей жизнью, двигают бесчисленными руками и клешнями, глаза и клыки зловеще сверкают. Кажется — все они и в самом деле живые, ведут свой вечный бой. Зрелище было жутким и в то же время необъяснимо притягательным.

— Красиво, правда? — не удержался Пратап.

— И страшно, — облизнула вмиг пересохшие губы Амрита. — Смотрите, а у храма-то толпа. Сегодня есть какой-нибудь праздник?

— Какой там праздник! — раздраженно бросил Пратап, кляня на чем свет стоит дураков, не спешащих заходить в приоткрытые храмовые ворота. Ему совсем не улыбалось искать приключений в ночном городе — особенно теперь, когда смертельно устал после стояния на часах. — До Ритхи-ратри четыре месяца, даже побольше!

— Тогда что они тут делают?

— А тебе какое дело? Нам бы помолиться, принести богине жертвы — и к повелителям. А потом, скорее всего, придется уезжать.

— Как?!

— Как думаешь, много народу во дворце знает, что ты служанка у рани?

— Да все, наверное…

— Вот видишь. Если с повелителями случится… что-то плохое, а узурпаторы будут искать наследника, начнут они со служанок рани и воинов адмирала. То есть таких, как мы. Поняла?

— Куда же мы пойдем?

— Рани наверняка даст нам деньги на воспитание наследника. На эти деньги мы сможем уехать куда-нибудь в горы. А там до сих пор темесцев днем с огнем не найдешь. И чем скорее все это сделать, тем меньше подозрений вызовет отъезд. Потому я и согласился сводить тебя сюда. Перед таким делом лучше спросить согласия богини. А ты тут любопытствуешь…

— Ну немножечко, Пратап! — попросила Амрита. — Давай посмотрим, а рани я придумаю, что сказать. Она тоже должна знать, что происходит.

— Хорошо, — вздохнул муж. — Но ни во что не вмешивайся, ясно?!

Двое протиснулись на площадь, запруженную народом. Удалось подобраться ко входу в Храм шагов на сто, дальше толпа слишком плотна. Передние, не отрываясь, смотрят на пространство перед воротами, остальным оставалось только слушать. Но достаточно было и этого.

— Не ходите на языческие празднества, — вещает хорошо поставленный, громкий голос. Его обладатель явно привык выступать перед многотысячными толпами. Оратор говорил на джайсалмери, но едва заметный акцент подсказывает: выступающий родился далеко от этих мест.

— Да это же темесец, — выдохнул Пратап.

— Как это? — ахнула жена. — Ты… вы уверены? — спросила она, вспомнив, как следует обращаться к мужу.

— Я все-таки был в войске Раммохана-джи, — ответил муж. — Последний год мы только и делали, что воевали. Доводилось и брать «языков». Кое-кто из них понимал джайсалмери, но говорили они так же. Помолчи, он явно что-то интересное говорит.

Амрита обратилась в слух. Мужчина на крыльце продолжал:

— Не приносите жертвы тем, кого языческие жрецы зовут Богами — они суть демоны, враги Единого-и-Единственного, — говорил жрец. — Не соблюдайте обычаев, предписанных жрецами, ибо они ведут вас не к спасению, а к погибели. Только один Бог есть в этом Мире, и имя его столь славно и величественно, что не в состоянии произнести его гортань людская. Мы же зовем его Единым-и-Единственным, ибо Он един и всеобъемлющ, как истина…

Неизвестный почитатель Единого явно задавал тон. С ним пытался спорить сиплый голос жреца (а кто еще осмелился бы спорить с заморским священником) но толку от этого было немного. Не старику было перекричать северянина, да и язык у него был подвешен куда хуже.

— Великая Лучница покарает тебя, нечестивец! — произнес жрец. — Не слушайте его, добрые люди, делайте, что предначертано судьбой.

— Великая Лучница? — в голосе чужака послышалась издевка. — Но что такое лук против хорошего мушкета? Разве покарала она других? Мы обращали в истинную веру Майлапур, Танджавур, Амравату, Маюрам, Шаури, многие другие города и области. Но никто не слышал, чтобы ваша Риттхи пускала в кого-нибудь огненные стрелы. Ее храмы разрушают, от нее отрекаются даже служители — она кого-нибудь покарала? Ваши боги — такой же прах и тлен, мрак и дикость, как и замшелые империи с обленившимися раджами во главе. Только свет истинной веры освободит вас от древних предрассудков, а Темеса принесет вам блага цивилизации и возможность преуспеть. Мы хотим вам помочь, не отталкивайте же протянутую руку.

Раздался еще один голос:

— Мы живем, как завещано предками, как повелось в веках. Не пытаемся заставить так же жить вас. Почему вы пришли к нам и стали говорить, что… ну, что наши Боги вовсе и не Боги?

Но темесец не смутился.

— Я вижу, ты из касты бханга — подметальщиков. Тебя все сторонятся, как прокаженного, презирают и тебе нельзя даже пить из одного с людьми из других каст сосуда. Зачем тебе это нужно? Все, кто приняли веру Единого-и-Единственного, равны перед Ним. Сами выбирают, чем в жизни заниматься. Вас же жрецы, которые почитают демонов, держат в темноте невежества и нищеты.

— Не слушайте его! — надрывался жрец Ритхи. Но получалось как-то жалко, совсем не убедительно. — Каждый имеет то, что заслужил в прошлых жизнях!

— Нет никаких прошлых жизней! — произносит северянин. — Кто прожили свой век благочестиво, принимаются Единым-и-Единственным в рай. Те же, кто коснели в грехе и неверии, обречены на вечные муки. Покайтесь за грех идолопоклонства, иначе придется держать ответ и в этой жизни, и в загробной. И подчинитесь мощи великой Темесы — народ темесский избран Единым-и-Единственным. Сопротивление не приведет ни к чему, кроме лишней крови.

— Что он говорит, — ужаснулась Амрита. И поразилась ярости, сверкнувшей в глазах мужа. Таким она его никогда не видела — но, может быть, видели темесцы, на войне? Правда, те, кто видели, уже никому не расскажут. Миг спустя она хватает мужа за рукав: — Ты куда?

— Я не жрец, но и ему не позволю оскорблять нашу веру!

Глава 3

Годы 1550 от основания Ствангара, Темеса.

Луиджи Фанцетти неплохо знал церковную историю. Прошло более тысячи лет с той поры, как в Озерном Крае появились первые проповедники истинной веры. Первой страной, в которой утвердилась истинная вера, стала Рыцарская земля, сейчас Контарское королевство. Увы, некий Яахим Аббенский извратил истинную веру, провозгласив себя посланником Единого. Но поскольку в остальном он остался верен Единому, до поры Святой Престол мирился с местными «особенностями».

Потом пришел черед Империи Ствангар: сперва новую веру проповедовал в Нехавенде великомученик Сиагрий, пока не был казнен, но потом эстафету принял святой император Валианд. Именно он, когда унаследовал престол, объявил единственной верой Ствангарской империи веру в Единого-и-Единственного. Увы, многие из язычников отказались подчиниться святому императору. Сам Валианд был убит почитателями демонов, но его наследники довели дело, уничтожив язычество в Ствангаре. Обращение Ствангара сделало Обращение сопредельных стран неизбежным.

В Темесской федерации, а в те времена еще Семиградье, то же самое делал дож Лонноло. Дольше держалась за отжившее язычество, даже пыталась помогать ствангарским и эрхавенским язычникам держава Атаргов. Ее правителей — Левдаста Атарга и Амелию — последователи Единого прозвали бичами божьими. Но и на них сыскалась управа. Уже их дети, убедившись в том, что сопротивление бессмысленно, приняли истинную веру. Остальным государствам северного материка пришлось отринуть старых богов: не с их армиями было противостоять святому воинству. Как всегда, монахи, преподававшие на Теологическом факультете, были правы: пушки учат истине лучше, чем молитвы. Ведь до Валианда адепты новой веры проповедовали слово божье восемь веков — и смогли утвердить истинную веру лишь в двух странах.

Иное дело, и слово нельзя недооценивать: победы, завоеванные пушками, не будут прочными, если вслед за солдатами не пойдут миссионеры. Иногда, впрочем, миссионеров следует послать до вторжения: кто лучше них посеет в тылу врага уныние и недоверие к правителям, а если понадобится — поднимет мятеж? Не случайно, помимо закона божьего, в Тельгаттейского университета Премудрости Единого изучают языки еще коснеющих во язычестве, их верования, вооружение их армий и минно-взрывное дело. Всех, кто решил посвятить жизнь служению Церкви, учили не только словесным баталиям, но и военному делу. Скажем, он, капеллан первого ранга Луиджи Фанцетти, способен выбивать из мушкета с шестисот шагов девять целей из десяти. Лучше умел лишь инструктор, майор в отставке Альдори. Да и с пушкой, если понадобится во имя веры, справится.

Пять лет провел он в стенах училища. Здесь было куда труднее, чем даже на военной службе. Там-то хоть иногда есть возможность позубоскалить, посмеяться над похабной песенкой, а то и выпросить у вороватого интенданта фляжку с пойлом. Здесь, в Университете Премудрости Единого, ни на что такое не стоит и надеяться. Считается, что все помыслы учащегося должны быть направлены на дело веры. Любому, кто позволил бы себе не то что непристойные песни, но хотя бы недостаточное почтение к вере и наставникам, грозило немедленное отчисление со взысканием стоимости обучения, а то и тюрьма. Слежка за каждым из учеников-адьюнктов была поставлены лучше, чем в армии: любой собеседник мог оказаться «осведомителем». Наверное, это тоже необходимо, потому что приучает к постоянному самоконтролю и дисциплинирует мысль. Тот, чье призвание — быть на переднем крае борьбы за истинную веру, должен контролировать каждое свое слово.

Из тысячи желающих поступить на факультет брали хорошо, если восемьдесят-сто человек. А из этих восьмидесяти-ста оканчивали его и получали распределение по приходам хорошо если дюжина. Но почет и боязливое уважение, которым были окружены воины Церкви, того стоили. Соискатели, готовые на все ради дела Церкви, находились всегда.

Даже среди той дюжины адьюнктов, которые выйдут из стен университета проповедниками, равных не будет. Кто-то получит низкую оценку, и станет обыкновенным отцом-настоятелем, получит приход и будет до конца жизни шпионить за селянами где-нибудь в предгорьях Южного Пуладжистана. Может быть, потом, если сумеет отличиться при каких-то чрезвычайных обстоятельствах…

А лучший из выпуска будет послан туда, где сложнее всего. Ему нечего и мечтать о карьере мирного деревенского кюре. Он будет там, где нужно вести проповедь и словом, и мушкетом, и точно знать, какая ее разновидность в данный момент лучше подействует. Туда, где истинной вере оказывают сопротивление. А где его оказывают?

— Аркот! — произнес, когда благословлял выпускников и вручал дипломы (ему — как лучшему в выпуске — последнему), Предстоятель Святого Престола Марцеллий, глава всей Церкви. По многовековой традиции, он лично выдавал выпускникам дипломы, объявлял их звание и распределял по приходам. Звучал орган, разноцветные брызги света от витражей искрились и танцевали в наполненном ароматом благовоний, словно пропитанном древним благочестием воздухе кафедрального собора. Выпускники в парадных мундирах светло-серого цвета и при шпагах выстроились возле кафедры и замерли по стойке «смирно». — Страна сказочных богатств, невероятно прекрасных дворцов — и нищего, обездоленного народа, который жрецы ложных богов и сумасбродные раджи держат во тьме нищеты и невежества, угнетают и притесняют. Они заслуживают лучшей доли, господа… нет, уже не адьюнкты, а помощники магистров и младшие магистры. Дело лучших из вас — принести им лучшую долю и свет истинной веры. Аркот должен обрести свет истинной веры под властью владычицы морей Темесы. Он — последний оплот язычества во всем Мирфэйне, если удастся уничтожить этот оплот, будет спасено все человечество. Благословляю вас на последний бой за веру!

Затем было вручение дипломов, удостоверяющих, что они окончили Университет Премудрости Божьей, получили звания помощников магистров, а трое самых лучших — младших магистров. Но дело не в этих красочных, лакированных кусках пергамена. Выпускники, даже если учились в разные годы, всегда узнают друг друга: их объединяет общее прошлое и… общая тайна.

— Адьюнкт Криспин из диоцеза «Вейвер», — начал Предстоятель Марцеллий, — да будет отныне помощником магистра, и да возглавит он свой родной приход Бедени.

И это тоже традиция. Первыми объявляют худших из дотянувших до конца. Криспин еле-еле вытянул итоговое Испытание, да и учился так себе. Ему не хватит сил нести истинную веру там, где она еще нуждается в защите. Но на лице — нескрываемая радость: он рад и этому.

— Слушаюсь, ваше преосвященство, — склонил голову Криспин. — Клянусь служить Церкви со смирением и отвагой.

— Благословляю тебя, помощник магистра, на служение Церкви Единого-и-Единственного, — ответил Архипрелат и перешел к следующим.

— Адьюнкт Десмонд из диоцеза «Таваллен» да будет отныне помощником магистра и да возглавит…

— Адьюнкт Франуа из диоцеза «Эттельдея» да будет…

— Адьюнкт Фрейберг из диоцеза «Кешер…»

Один за другим выпускники подходили к кафедре и, получив благословение, возвращались в строй.

— Мы верим, что каждый из вас на своем месте будет преданно и умело служить Церкви истинной, — когда одиннадцать из четырнадцати нынешних выпускников прошли церемонию, заявил Предстоятель. — Но особо хотим отметить лучших из влившихся сегодня в ряды божьего воинства. Своими знаниями и ратным мастерством, своей выдающейся преданностью делу Церкви они заслужили, чтобы стать не помощниками магистра, а сразу младшими магистрами, и направлены были туда, где Церкви угрожают враги. Подойдите, адьюнкт Клеомен из диоцеза «Медар».

Клеомену хватило сил на то, чтобы на негнущихся шагах дойти до кафедры и склониться перед Архипрелатом. Он явно рассчитывал, что его будет назван предпоследним, а то и последним. Конечно, быть последним из лучших лучше, чем первым из худших, но он-то рассчитывал на большее!

— Вы назначаетесь в Медар, где сильны еще местные язычники. По прибытии вы поступаете в подчинение к Примасу Медара Игнациану.

Медар — это несерьезно. Формально он входит в Темесскую Конфедерацию, но по сути давным-давно контролируется Церковью. Язычникам там перешибли хребет четыреста двадцать лет назад. Не проблема. Конечно, там постоянные трения с властями, то и дело объявляются еретики, да и местные язычники на диво живучи, но… почти невероятно, чтобы там, в давно смирившемся с Обращением городе, случилось что-то действительно серьезное. Тем более — угрожающее интересам Церкви. Скорее всего, в Медаре он возглавит Огненную Палату при Примасе, да так и просидит там до конца жизни, выслужится в старшие магистры, самое большее, при большой удаче, выйдет в прелаты третьего ранга. Полным прелатом, тем паче Примасом и уж точно Предстоятелем, ему не бывать. Так, с Клеоменом понятно, а кто станет первым и вторым? Хорошо бы сейчас объявили не его, а проклятущего эрхавенца Кавеньяка… Последним всегда называют самого лучшего, кому сразу достается большой и сложный приход, и кто быстрее всего растет в карьере. Такой станет Примасом запросто, а может — страшно подумать! — дорастет и до Предстоятеля. Правда, и ответственность такая, какая остальным и не снилась, и спросят строже, чем с остальных. Но кто боится ответственности за паству, те не идут в Университет, а если идут, сразу отсеиваются. Фанцетти обратился в слух…

— Адьюнкт Луиджи Фанцетти, диоцез «Темеса», подойдите!

Позор! Да как они смеют?! Эрхавенец-то, хоть и лучше знает Аркот и тамошние суеверия, но с мушкетом выбивает только восемь целей из девяти… Правда, немногим хуже разбирается в тактике, а в фехтовании ему нет равных… Но он же эр-ха-ве-нец, а Эрхавен дольше всех в Семиградье держался за язычество, почитал свою бесстыдную богиню. И Храм свой эрхавенцы не взорвали, а оставили медленно разваливаться. И книжки языческие, говорят, сожгли не все. И жриц последних не загнали на костер, а только изгнали. Да и то, говорят, иные из них по-тихому вернулись. И вообще, Эрхавен всегда сеял смуту в Семиградье, а потом Федерации. Нельзя их не только первыми делать, а вообще в святой град Тельгаттею пускать!

Как сквозь звон колоколов, слышал Фанцетти голос Предстоятеля:

— …Учитывая ваши немалые заслуги перед Церковью, и то, что в миру вы были сержантом темесской армии, да станете вы младшим магистром. Вы назначаетесь помощником Прелата Джайсалмерского и представителем Темесской конфедерации в Джайсалмер, дабы со временем принять его диоцез.

Да, Джайсалмер — это не Медар. Еще недавно его раджи претендовали на власть надо всем Аркотом, едва не выдворили Темесу с южного материка. Темеса воюет с этим королевством, и воюет, скажем прямо, не очень-то успешно. Приход еще надо создать. А для этого сломить упорство Джайсалмера и заставить, самое меньшее, признать веру Единения равноценной языческим культам. Разумеется, только на первое время, вскоре настанет черед местных божков отправиться на свалку. А Джайсалмер не мытьем, так катаньем будет присоединен к Темесе. И огромную, если не решающую роль в этом сыграет выпускник Университета. Он-то и станет, скорее всего, следующим Прелатом, а то и Примасом. Это куда лучше, чем Медар, но то, о чем мечтал Пигит, для Фанцетти унижение.

— И, наконец, пришел черед назвать лучшего выпускника этого года, который будет назначен на самый важный и ответственный пост для выпускников Теологического факультета. Он станет помощником Архипастыря Аркотского Олибрия и по совместительству представителем интересов Темесской конфедерации при дворе императора аркотского. Кроме того, учитывая ваши познания в области права светского и духовного, и обычаев Аркота, в порядке исключения вам будет присвоено звание магистра без прохождения промежуточных ступеней.

Темесец остолбенел. Хотя все пять лет учебы его водили на вручение дипломов и он знал всю церемонию назубок, с таким он еще не сталкивался. Да и старшие адьюнкты о таком не рассказывали. А последний раз выпускник стал магистром девяносто шесть лет назад — да и то его первым послали в Майлапур. Сейчас-то это самая тихая и спокойная в Аркоте кафедра, а тогда он ехал в неизвестность. Вот за что проклятому эрхавенцу такие почести? Или… Почему? Неужели там сейчас так трудно? Но тогда почему не дали этот пост ему, в двадцать пять лет уже успевшему послужить Темесе? Глядя, как давнему сопернику вручают диплом, Фанцетти сам себе поклялся: он не успокоится, если не найдет способа свалить соперника. Но пока надо изображать радость за «соратника в святом воинстве», сидеть с ним за одним столом на праздничном пиру…

Все трое долго в Темесе не задержались: каждого торопило дело. Клеомен отбыл сразу же. День спустя настал черед и остальных из тройки лучших. Ясным, теплым утром Восьмого месяца магистр и младший магистр взошли на борт фрегата федерального флота «Скиталец». Загремели цепи, выбирая якоря, и берега Темесской бухты начали медленно удаляться. Все трое не отрывали от них взора: никто не знает, когда доведется вернуться, и доведется ли вообще. А паруса надувал сильный, прохладный бриз, и фрегат набирал ход. Сияла орудийная медь, скрипел такелаж, а вдоль бортов с тихим плеском неслась вода.

Потом были пять месяцев пути, когда вокруг не было ничего, кроме бескрайних водных просторов, под солнцем сверкавшим, как начищенная сталь кирасы, и сорокапятипушечный фрегат казался затерянным в бескрайнем морском просторе островком. На двенадцатый день пути сделали остановку на Тэйри, пополнили запас пресной воды и пороха. Прошли времена, когда Тэйри был пристанищем пиратов со всего мира. Сегодня это мирная торговая республика, и ее банки на равных конкурируют с темесскими. Граждане республики, когда-то упорные язычники, ныне приняли истинную веру. Здесь выпускнику Теологического факультета, младшему магистру (а тем паче магистру) работы не найдется.

И снова море, но уже не Торговое, а Море Грез. До сих пор Луиджи Фанцетти видел только родовое поместье в предгорьях, шумную, дымную и пыльную Темесу — и пыльный плац в Озерном Крае, где их натаскивали учителя. Он, оказывается, и не знал, как огромен и прекрасен Мир, вырванный-таки из мрака язычества воинами веры. Теми самыми, в ряды которых теперь встал он сам. Их швыряли шторма, донимал штиль, жара и духота. Только в Одиннадцатом месяце корабль подошел к Майлапуру. Впервые за много месяцев вдали показалась земля — красноватые скалы, утопающие в сочной зелени, пирсы пристани, уходящие далеко в море, могучий вал волнолома, лес мачт в порту. Щурили глазницы амбразур прикрывающие город форты.

Фанцетти удовлетворенно кивнул: без серьезной, даже, пожалуй, очень серьезной артиллерии тут делать нечего. А у черномазых, как известно, нет ничего лучше старья, коему место в музеях. Темесцы (а значит, и истинная вера, принесенная ими в этот жаркий край) утвердились тут навсегда.

Моряки рассказывали, когда-то тут ничего не было. Плоский песчаный пляж, на который косо накатывали волны. Приходилось становиться на якорь чуть ли не в миле от берега, а на сушу добираться с помощью шлюпок. На них перевозили и все необходимые в порту грузы. Только потом, когда местный раджа, не оставив наследников (во многом потому, что его рани «лечил» темесский врач), завещал свое царство Темесе, стало возможным построить тут порт. А уже когда у Темесы появилась настоящая база, из нее во все стороны отправились отряды воинов… и миссионеров.

Фанцетти и Кавеньяк спустились на берег и окунулись во влажную духоту Майлапура. Правду говорили матросы: тут есть только три сезона: жаркий, очень жаркий, и совсем уж жаркий. Сойдя на берег и наняв рикшу отвезти пожитки к гостинице, они направились в сторону недавно достроенного кафедрального собора и резиденции наместника, смотревшейся, как укрепленный форт. Хотя Аркот издавна делится на Северный и Южный, Примас Северного обитает в Аркоте-городе, светские власти Темесы на всем Аркоте возглавляет генерал-губернатор Майлапура. Только с его согласия церковные иерархи в Аркоте могут приступать к исполнению обязанностей. Когда-то, во времена, когда Святой Престол и Темеса находились не в лучших отношениях, это было делом долгим и трудным, а сейчас превратилось в пустую формальность. Скорее всего, генерал-губернатор даже не вызовет их на аудиенцию, все бумаги подпишет Первый секретарь.

Затем, когда все формальности будут улажены, их дороги разойдутся. Фанцетти морем поедет в Мератх, недавно отвоеванный у Джайсалмера, а потом, когда война окончится, и с раджой Джайсалмера будет заключен мир, вместе с помощниками в столицу своей епархии. Там-то и начнется настоящее дело. У Кавеньяка, наоборот, весь путь пройдет по суше: сперва с маршевой ротой до Хубли, а потом, перевалив через горы, с каким-нибудь купеческим караваном прибудет в Аркот.

Путь к собственному диоцезу оказался дольше и труднее, чем ожидалось. Джайсалмер никак не желал признавать власть Темесы, вражеские солдаты сражались яростно и, не придерешься, умело. Доводилось Фанцетти и воевать, и проповедовать истинную веру. А временами — пытать упорствующих в язычестве по неделе. Потом потребовалось снова сменить шпагу и мушкет на перо и монашеский балахон. Кто-то же должен был представлять Церковь на мирных переговорах! И одним из условий мира было…

Джайсалмер встретил Фанцетти неприветливо. Наверное, так встречала бы наместника княжества Сирохи Темеса, если бы все было наоборот, и победили бы язычники. Но разве можно равнять темесцев, уже четыре с лишним века исповедующих истинную веру — и местных дикарей, босиком разгуливающих по этой грязи? Они должны быть благодарны, что темесцы несут им свет цивилизации и истинной веры.

А впрочем, пусть ненавидят, лишь бы боялись. В конце концов, владения Джайсалмера отняты не только потому, что местные правители — язычники, но и по праву победителя. Темеса двадцать долгих лет воевала против этого города, тысячи ее солдат (и десятки тысяч союзников из Маюрама и Аркота, но кому это важно?) легли в землю, десятки кораблей упокоились на дне Моря Грез. Должны же непокорные язычники за все это заплатить! И заплатят.

Дул горячий ветер, над городом неслась пыль, казалось, само небо приобрело грязно-желтый оттенок. Наверное, это Единый-и-Единственный наказывает непокорных язычников, а может, все гораздо проще. Сразу по приезде, еще в пятидесятом году, когда войска генерала Арпуэна и союзников безуспешно гонялись за джайсалмерскими разбойниками, Фанцетти подал неплохую идею: не ловить неуловимых мятежников, а разрушать все дамбы и каналы, какие попадутся. Засуха вызовет голод, голод толкнет людей на бунты против власти, а уже бунты заставят молодого раджу пойти на мир. Еще лучше будет, если пустить слух, что на Джайсалмер разгневалась их черномазая богиня. Правда, тогда, четыре года назад, против этого категорически возражал корпусной генерал Витторио, говорил, что это, де, вызовет массовую гибель от голода гражданского населения, приведет в запустение целую страну, и победителям может достаться пустыня. Но война итак слишком затянулась, желающих служить в Аркоте становилось все меньше, почти иссякла казна генерал-губернатора, а помощи из метрополии не дождешься. Арпуэн ухватился за ценную идею, сумел уломать начальство — и она, действительно, принесла плоды. Не прошло и трех лет, как враг запросил мира.

Победа над Джайсалмером стала победой Фанцетти и поражением Витторио. Сразу после заключения мира из Аркота пришло письмо, где Фанцетти благодарил лично Примас. Луиджи произвели в старшие магистры, но приятнее всего было то, что он сам стал Прелатом, а его предшественник отзывался в Аркот. «Хорошо бы вообще отослать его в Темесу» — подумал Фанцетти. Увы, последнее пока не в его власти. Но если удастся «обратить» Джайсалмер… И, что не менее важно, он таки сумел сравняться в звании с другим соперником, а по должности его превзойти.

По условиям мира раджа Валладжах объявил о привилегиях живущих в городе верующих в Единого-и-Единственного, их ограждали от всяких преследований, освобождали от многих налогов и разрешали проповедовать в любом месте города, за исключением языческих храмов. На последнем условии настаивал Фанцетти: он хотел проповедовать, но становиться очередным мучеником не спешил. Нехитрое дело — умереть за свою веру. Гораздо труднее — победить врага и завоевать для Церкви новый диоцез. Темесец предпочел действовать не напролом, а постепенно, зато теперь, взяв для охраны взвод темесских мушкетеров, мог проповедовать истинную веру где угодно. Начать он решил с площади перед храмом Ритхи: по закону это ведь не храмовая территория, значит, формально он прав. А что до возмущения горожан… Да кому интересно мнение темных язычников? А особенно — жрецов ложных богов?

Паланкин, в котором Фанцетти ехал на свою первую проповедь в Джайсалмере, тащили четверо носильщиков. Ради такого случая им купили на базаре новые дхоти, чтобы не щеголяли грязными и залатанными. Власть — а реальная власть сейчас у него, Фанцетти, и чем раньше все это поймут, тем лучше — не может быть посмешищем. Носильщиков окружал взвод мушкетеров с примкнутыми штыками, зловеще сверкавшими в пламени зари. Пыльная буря только что улеглась, и это тоже благой знак для начала проповеди.

Пользуясь моментом (никто же не видит, что в плотной ткани паланкина он проковырял крошечное отверстие и через него может видеть все, что вокруг) Фанцетти разглядывал будущую паству. Пока еще народу немного, но город стремительно оживает: видно, эта пыльная буря уже не первая. Одежда разнообразная и пестрая — даже у бедноты. От многоцветья тюрбанов рябит в глазах, кажется, будто из-под пыли, укрывшей дома и листву, пробились бесчисленные цветы. А уж женские наряды пестрят всеми цветами радуги, и стеклянные браслеты на смуглых руках разбрасывают разноцветные блики. Вон, качая бедрами, прошла красотка со здоровенным кувшином на голове. Длинная юбка пестрит вшитыми кусочками зеркала, и кажется, что вокруг нее мечутся десятки крошечных солнышек. Расписная блузка-чоли скрывает высокую грудь, из-под краешка чоли выглядывает смуглое бедро. Одной рукой красавица придерживает расшитое золотистыми нитками покрывало, другой удерживает на голове кувшин. Как она умудряется удержать и то, и другое в толпе, Фанцетти не понимает.

Но многоцветье красок не может обмануть магистра. Нищета, с недавних пор прочно поселившаяся в городских кварталах, дает о себе знать босыми, сбитыми ногами, застиранными и залатанными талхами, почти утратившими первоначальный цвет, изобилием нищих — вчерашних крестьян и деревенских ремесленников. Луиджи с самого начала знал, что его идея с дамбами и каналами кончится именно этим, но одно дело знать, а другое — самому увидеть результат. На миг он даже почувствовал себя виноватым, но только на миг. «Они сами виноваты — приняли бы истинную веру, покорились Темесе — и ничего этого бы не было. Впрочем, Темеса может и помочь — если Обращение Джайсалмера удастся, первое, что сделает Конфедерация — окажет помощь нуждающимся. Но прежде — сломить сопротивление язычников, препятствующих объединению Аркота под властью Темесы.

Вот тогда Примас Темесский — да что там Примас, сам Предстоятель! — не сможет не оценить заслуги старшего магистра Фанцетти. Глядишь, и светские власти решатся назначить его наместником… Как Клеомена в Медаре, но одно дело — Медар, и совсем другое… Прецедент есть — совместное управление Конфедерации и Церкви в том же Медаре. А если распространить его на весь Аркот, на все три или четыре сотни миллионов черномазых… Это ж сколько сокровищ пойдет в церковную казну, если всех обложить десятиной… А может, даже и пятиной, как недавних язычников! Может быть, его заслуги оценит и сам… Единый-и-Единственный?

Свят тот, кто умирает за истинную веру — так учили дотошные преподаватели еще много лет назад, в Тельгаттее. Какой бы грех не совершил мученик во имя Единого-и-Единственного в жизни, в момент смерти за веру все эти грехи сгорают без следа. Потому нет более почетного дела, чем нести истину диким и невежественным народам. Но ведь важнее не мученическая смерть сама по себе, а победа веры! Значит, победитель в Его глазах должен быть выше мученика, даже если смерть последнего обернется чьей-то победой потом. Стало быть, можно сделать себе некоторые поблажки — о, разумеется, так, чтобы никто о них не знал. Потомки о них не узнают, а Ему важнее победа».

Сперва Фанцетти сам опешил от такой мысли. Но чуть попозже понял: идея-то неплохая, а в завоеванной стране позволено многое из того, что не позволено дома. А та высокая, с кувшином и в «зеркальной» юбке — очень даже ничего, хоть и смуглая. Ну, ее-то искать не стоит, это может броситься в глаза. Но ведь их, глазастых — половина народа, можно же поручить верным людям… Разумеется, сначала надо придумать, как заставить их молчать.

Так, а вот это каменное безобразие с вытесанными развратными картинками — и есть ихний храм Ритхи. Когда начнется Обращение, его надо будет взорвать в первую очередь, на этом месте хорошо встанет кафедральный собор.

— Взвод… стой! — скомандовал Фанцетти, наслаждаясь моментом. Все-таки духовная служба лучше военной: так бы он сейчас маршировал в запыленном строю с тяжеленным мушкетом, командовал отделением из десятка наемников-пуладжей, а то и местных спахи, для которых родина там, где платят. И слово командира взвода, какого-то лейтенантишки Монтини, было бы для него законом. Высунулся к носильщикам:

— Это храм Ритхи?

— Да, саиб, — ответил один и них. «Саиб» — на языке джайсалмери значит «хозяин». Если тебя называют хозяином вчерашние враги, это не может не радовать.

— Прекрасно. Опустите на землю.

Фанцетти вышел из паланкина, мушкетеры выстроились в каре. Душную, стремительно наливающуюся мглой площадь не освежало ни дуновения ветерка. Несмотря на вечер и едва закончившуюся пыльную бурю, народа было много. Фанцетти вспомнил: сейчас вроде бы час вечерней службы, или какой-то праздник… Праздников в этом жарком и пыльном краю столько, что все не упомнишь. А когда делом заниматься? Когда с властью местных раджей будет покончено, надо будет покончить и с этим вольнодумством. Бывшие язычники должны будут искупить грех идолопоклонства и сопротивления темесским саибам. То есть побольше работать и поменьше думать.

— Слушайте меня! — громким, хорошо поставленным голосом, произнес Фанцетти. — Я, магистр Церкви Единого-и-Единственного, приказываю вам остановиться.

Толпа замерла. И само по себе появление белого саиба ничего хорошего не несло, а уж со взводом мушкетеров… Но под наведенными дулами джайсалмерцы замерли, каждому казалось, что черное, зияющее дуло смотрит в лоб именно ему. Тут не было опытных воинов, способных понять, что взвод против многотысячной толпы не устоит. Ненависть к чужеземцам-победителям еще не достигла той степени, когда безоружные бросаются навстречу свинцовому ливню.

— Нет греха большего, чем тот, что вы готовитесь совершить. Тот, кто сотворил не только наш Мир, но и всю Вселенную, может простить любой грех, если согрешивший раскаялся и исповедовался. Но грех сознательного идолопоклонства — непрощаем. Остановитесь, или после смерти отправитесь в ад!

…Все получилось даже лучше, чем он ожидал. Стражники из войска раджи вмешаться не решились: им уже отдали приказ не препятствовать проповедям миссионеров в любом месте, кроме храмов. Площадь же перед храмом Ритхи уже не была храмовой территорией. А толпа не решалась двинуться с места, ее словно пригвоздили к земле поднятые мушкеты солдат. Правда, из ворот храма высунулся старый жрец и попытался спорить. Сперва Фанцетти хотел было отдать приказ «пли!» и указать на жреца. Но решил, что расстреливать идолопоклонников пока рано, а вот посрамить его в публичном споре было бы неплохо.

Так и случилось: жрец оказался на редкость косноязычен, видно, его лучшие деньки давным-давно прошли. Он постоянно запинался, боязливо косился на взведенные мушкеты, и не мог сказать ничего такого, на что у него, второго в своем выпуске, не нашлось бы убедительного ответа. Может быть, тут-то у Фанцетти и появились бы первые последователи, а служба в языческом капище оказалась бы непоправимо сорвана, если бы сквозь толпу не протиснулся молодой солдат и симпатичная девушка. Солдату было лет двадцать, черные, как смоль, усы лихо закручены. Девушка совсем молоденькая. Девушка? Как ни мало провел Фанцетти в этом диком краю, здешние знаки замужества он уже знал. Наверное, жена этого воина…

— Я не жрец, но и ему не позволю оскорблять нашу веру! — громко, на всю площадь, произнес мужчина.

— Кто ты, сын мой? — спросил Фанцетти для начала. «Надо будет пожаловаться радже и его брату на бунтовщиков из числа стражи. Пусть примут меры…»

— Я — джайсалмерец, — предусмотрительно произнес воин. — Этого достаточно. По хорошему говорю: уходите. Вы здесь чужие.

— Неужели? — ехидно спрашивает Фанцетти. — Я поставлен Церковью руководить Джайсалмерским диоцезом. За соответствие жизни верующих заветам Единого отвечаю я.

— Неужели? — точно таким же тоном поинтересовался стражник. Жена пытается утянуть его назад, в толпу, но стражник высвободил рукав и произнес: — Нет, погоди, я должен сказать. — И вновь обратился к Фанцетти: — Мы вас об этом просили?

— Церковь и Темеса, — произнес Фанцетти и тут же понял, что совершил ошибку. К Церкви в этих краях пока еще относились безразлично — но Темесу ненавидели. И за то, что она оказалась сильнее, и за унизительные условия мира, навсегда лишившие Джайсалмер могущества, да и достатка, и, конечно, за вынужденную жестокость в ходе войны. — А главное — сам Единый-и-Единственный.

— Но разве ваш Архипрелат уже правит в Джайсалмере? — спросил воин. И, возвысив голос, обратился к толпе: — Как называется тот, кто тянет руки к чужому? Вор? Вот и Церковь ваша не может спокойно смотреть на чужое.

— Мир принадлежит Единому-и-Единственному! — уцепился за последний (не считая, конечно, залпа мушкетов) аргумент Фанцетти. — И все, что в Мире, Он вправе отдать избранному Им народу. Что Он и сделал: посмотрите на Аркот, только ваш город еще не покорен Темесой. Да и это недолго продлится. Те же, кто Ему противостоят, гибнут на этом свете, и их ждет вечная мука на том.

— А почему Он распоряжается нашим Миром, как заблагорассудится? — не смутился воин. — Он его купил? В кости выиграл?

Открыла рот девчонка-жена, и темесец не мог не признать — голос у нее что надо, будто серебряный колокольчик.

— Наш Мир сотворили Боги, и это правда, которой вы боитесь, — на лице засияла дерзкая улыбка. — Ну, жрец, возрази мне!

Да и сама она… Темесец скользил по ее фигуре откровенно оценивающим взглядом. Под взглядом Фанцетти юная женщина смутилась, пониже опустила край покрывала и спряталась за спину мужа.

— Только не залпом своих псов, — добавил муж. — Мушкеты подтвердят нашу правоту.

— Арестуйте их! — приказал Фанцетти.

— Не выдавайте единоверцев! — прозвучал дребезжащий голос жреца. Сейчас старик не напоминал себя самого минутой раньше. В глазах читались и ум, и воля — Пратап словно поделился со стариком молодостью и силой. — Если уступите, потеряете и свою землю, и свою веру, и свою честь!

Толпа, вначале растерявшаяся от наглости темесца, оправилась от изумления. К звездному небу поднимался возмущенный ропот, люди придвинулись на шаг, потом еще на шаг, и еще… Миг Фанцетти еще колебался, не стоит ли отступить. «Никогда темесец не отступит перед этими дикарями!» — решил он и скомандовал:

— Залпом, пли! — когда-то он был сержантом темесской армии, и умел выбрать момент лучше, чем особы сугубо духовные.

На барельефах заплясали отблески пламени, вырвавшегося из дул мушкетов. Ночную тишину и негромкие звуки песнопений, доносившиеся из храма, разорвал грохот выстрелов. Кто-то рухнул мешком, кто-то вцепился в стену храма и теперь медленно сползал по ним, окрашивая кровью выбитые в камне древние письмена.

— Пли! — командует второй залп уже лейтенант Монтини. И снова — грохот выстрелов, взблески пламени, каменное крошево от разбитых барельефов и обломки священных ворот. Выстрелив, первый ряд мушкетеров опустился на колено, позволяя второму ряду стрелять через голову. Выстрелив, мушкетеры второго ряда опустились на колено, торопливо перезаряжая оружие. Когда выстрелит и третье отделение, первое будет уже готово. Конечно, куда страшнее был бы одновременный залп всех сорока мушкетов, но тогда толпа смогла бы растерзать взвод, пока мушкетеры перезаряжают оружие. Фанцетти и Монтини предпочли не рисковать.

Только тут толпа, наконец, осознала, что кощунство — стрельба на пороге храма богини-покровительницы города — не кошмарный сон, а реальность. Оцепенение сменилось всеобщей паникой, над площадью повисли стоны, крики, проклятия. Какая-то крупная женщина в яркой талхе бросила наземь металлический кувшин, вырвала из-под ног увесистый булыжник, бросила его в каре… и отлетела назад, когда сразу несколько крупных пуль ударили в грудь. Бросок оказался удачным: один из мушкетеров осел в пыль, зажимая руками лицо, между пальцев потянулись темные в свете факелов ручейки.

Пули вновь и вновь хлестали по толпе, горожане разбегались в разные стороны. Кто-то пытался скрыться в воротах храма, там образовалась давка, на упавших напирали и напирали. Их пришпоривала бушующая на площади смерть, но, наверное, больше, чем полегло от пуль, было затоптано в давке.

— Монтини, арестуйте этих двоих! — приказал Фанцетти. — Похоже, они скрылись в храме.

— Но мы в сапогах, а они там обувь…

— Нам плевать на их дурацкие суеверия, понял? — ощерился Фанцетти. — Выполняйте. Обыщите храм. Если кто окажет сопротивление…

— Да, монсеньор, но договор…

— А это уж тем более не ваша забота, лейтенант, — отозвался магистр. — Конечно, это нарушение договора, но, во-первых, их попытки спора тоже можно так истолковать, а во-вторых, даже если возмутятся, поделать ничего не смогут. Сила всегда права.

— Есть, монсеньор!

Солдаты двинулись к богато изукрашенным воротам.

— Сюда иноверцам нельзя! — поднялся с колен жрец. Пуля попала ему в плечо, раздробила ключицу, на морщинистом лице отразилось страдание. Но перспектива увидеть осквернение своего храма заставила жреца превозмочь адскую боль и подняться с окровавленных ступеней. — Богиня покарает вас!

Фанцетти вырвал из-за пояса здоровенный черный пистоль. Здесь, в Джайсалмере, без заряженного оружия ходить он не решался. Не торопясь навел его на лицо старика и плавно нажал на курок. Грохот, всплеск пламени из ствола — и лицо старика исчезло в красноватом облаке.

— Надеюсь, я увижу кончину последнего идолопоклонника, — усмехнулся Фанцетти, глядя, как солдаты, пинками и прикладами пробивая путь в толпе, врываются внутрь.

Глава 4

Пратапа спас боевой опыт, помноженный на острую ненависть к северянам и предчувствие подобного. За исчезающе-малые доли мгновения он успел свалить жену наземь, накрыл ее собой и постарался вжаться в уличную пыль как раз когда над головой пронеслась смерть. Перекатившись, таща жену за руку, он вскочил и вломился в толпу. По горожанам стегнул второй залп, кто-то рядом захрипел и осел в окровавленную пыль, зажимая рану, грязно-белое дхоти на глазах темнеет, набухая кровью.

Пратап вырвал из кобуры на поясе пистоль. Торопливо зарядил («Хорошо, что не оставил дома, — подумал он. — Хоть за жреца расквитаюсь»), поднялся, прицелился, насколько это было возможно в толпе. Он хотел выстрелить в чужеземного священника, обернувшегося убийцей и святотатцем, но увидел, что в него самого целится высокий рыжеволосый мушкетер темесской армии с сержантскими нашивками. Для пистоля расстояние великовато, но выбирать не приходится. Нужно хоть как-то отплатить чужеземцам за бойню. Уж если неведомая женщина решилась, уклоняться от боя воину — позор. Во дворец вернуться они еще успеют, несколько минут ничего не решат.

Выстрел грохнул за миг до того, как темесец успел нажать на курок. Пистоль дернулся, будто хотел вырваться из руки и сбежать из бойни, из шеи сержанта вырвался, попав прямо в глаза соседнему солдату, целый фонтан крови: пуля перебила сонную артерию. Сержант осел в пыль, мелко и жутко суча ногами в начищенных сапогах. Отчаянно завизжала Амрита… Солдат нажал на курок прежде, чем успел вытереть заливающую глаза кровь, пуля ударила в стену. Брызнуло каменное крошево от разбитого барельефа.

Остальные темесцы поняли, где главная угроза, Пратапу показалось, что все мушкеты смотрят в лицо. Он метнулся в сторону, сбив пожилого толстяка, и пули взметнули фонтаны пыли там, где он только что стоял. Срикошетив от булыжника, одна из пуль попала толстяку в живот, и он жутко завыл, рухнув в грязь. Его крик вскоре утонул в поднявшемся адском гвалте.

Пратап бежал зигзагами, как учили, и пули вражеских мушкетов бессильно свистели то справа, то слева. Задыхаясь, сбивая ноги о булыжники, вцепившись ему в руку, бежала жена, ее подстегивал ужас. Впервые в жизни она услышала, как грохочут мушкеты и свистят над головой пули. Сзади нарастал топот темесских сапог. «По крайней мере, в храм они не пойдут» — подумал воин, спеша свернуть в крошечный пыльный переулок. Если не сунутся сразу же (а не должны бы, если тут десяток парней хотя бы с луками, им мало не покажется), будет время приготовиться. Он торопливо перезаряжал пистоль, забивал порох и увесистую свинцовую пулю, способную пробить любой щит, не говоря уж о шлемах и кольчугах. Но темесцы, видимо, тоже соображали, что к чему. Почти сразу же сзади раздался топот. «Не успеть».

— Видела, как я заряжаю? — спросил жену Пратап. — Заряжай.

«Вот и гости дорогие». Рванув из ножен тальвар, Пратап двинулся навстречу северянам. Сталь изогнутого лезвия сверкнула в звездном свете. Один из темесцев поторопился, выстрелил в темную щель меж обшарпанными стенами домов, но пуля даже не зацепила Пратапа. Миг спустя он вихрем вырвался из-за угла и с размаху опустил тальвар на голову одного из солдат, одновременно увернувшись от шпаги второго. Граненый клинок распорол полу форменного халата, даже не зацепив Пратапа. Короткий взблеск стали, свист рассекаемого воздуха, звон столкнувшихся лезвий. Тальвар намного массивнее, но и прочнее темесской шпаги, зато той умелый воин орудует куда быстрее. Нужно кончать с ним побыстрее, пока на звон стали не примчались остальные. Замах, показной выпад, проворот… и стремительный удар кинжалом под ребра. Это вам не поединок, чтобы спастись от северян и спасти жену, хороши все средства.

Похоже, темесец понял маневр — наверное, и сам не раз так проделывал. Кого попало охранять миссионера не поставят, да и не наймут служить в Аркоте. Он успел по-кошачьи извернуться, уходя от неминуемой гибели, и клинок стражника лишь скользнул по ребрам, оставив длинный кровавый росчерк. Решив не испытывать судьбу, сражаясь один на один, темесец выскользнул из тупичка, оставив Пратапа одного, но судьба распорядилась иначе. Поскользнувшись на текущих по улочке помоях, темесец упал. Пратапу понадобился всего один удар.

Молодой стражник наклонился, готовясь, в случае чего, безжалостно добить темесца. Но северянину вполне хватило: на совесть откованный тальвар ударил под основание каски и почти отделил голову от туловища. Кровь щедро текла наземь, сухая пыль впитывала ее, как губка, будто пила и не могла насытиться. Стараясь не испачкаться в крови, Пратап приподнял тело и выдернул из-под него мушкет, сорвал с пояса патронташ и пороховницу. Теперь у него было оружие, с которым можно воевать, и вдосталь пуль и пороха. Впрочем, он не обольщался: с целым взводом опытных вояк в одиночку не справиться, а городская стража в лучшем случае не вмешается. А могут решить, что голова не в меру ретивого вояки стоит дешевле международного скандала и новой войны. Что с ним сделают темесцы, Пратап не знал, но проверять на своей шкуре не хотелось.

Тянулось время, Пратап терпеливо ждал, темесцы на улице не решались штурмовать. Амрита успела зарядить пистоль и, отдав его Пратапу, отправилась посмотреть, куда ведет переулок. Пратап уже прикидывал, не отправиться ли вслед за женой, когда одному из темесцев, видимо, наскучило ждать. Помня, что у противника тальвар, темесец обмотал руку плащом (если нет щита, помогает) и осторожно двинулся вглубь переулка. Сзади его страховали двое северян с мушкетами.

Пратап высунулся из-за угла совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы грохнул один из мушкетов. Брызнула облачком пыли саманная стена: пуля прошила угол и пронеслась над самой головой воина. «А стену-то пробивает! Надо бы чуть отодвинуться…» Он вжался спиной в пыльную стену, нацелив мушкет туда, где должен появиться противник.

Темесцы тоже поняли, что стена не столь прочна, как кажется. Гулко громыхнули сразу несколько выстрелов, потом еще залп, затем уже не так стройно в стену впились еще несколько пуль. Саманная кладка дрогнула, из стены выстрелили фонтанчики пыли, будто по волшебству, в ней появились дырки, в некоторые можно засунуть палец. Пратапу оставалось лишь вжиматься в обшарпанную стену и молить всех Богов разом, а особенно победителя демонов Аргхелаи, чтобы темесцы и дальше стреляли по углу, не пытаясь целить правее. Пули дырявили и дырявили спекшуюся глину, с визгом уносились во тьму переулка, рвали крытые пальмовыми листьями крыши… Темесцы явно не видели его — и вполне допускали, что он проник в один из домов и спрятался под крышу.

— Думаешь, он готов? — расслышал юноша слова за углом. Еще с войны он знал темесский язык — нельзя сказать, чтобы так уж хорошо, но понять, о чем говорят, мог. — Джованни тоже так думал…

— Видишь, как стену истыкало, как он мог там уцелеть? Клянусь задницей святого Сиагрия, конец ему…

— Мужики, постреляйте еще. Чуть правее, где дырок нет…

— Не трусь, Гафур — труп он уже… Давай, а то скажу капитану, он из жалования вычтет!

Словно ощупывая шпагой пространство перед собой, Гафур — здоровенный чернобородый пуладж (если б не светлая кожа, вполне сошел бы за местного) в форменном темесском камзоле и кирасе — шагнул за угол. Его голова оказалась как раз на линии прицеливания мушкета, всего в полутора локтях от обреза ствола. Он еще успел повернуть голову и встретиться взглядом с Пратапом. Больше не успел ничего. Узкую щель меж двух саманных стен, недостойную называться даже переулком, затянуло пороховым дымом, в ночной мгле пламя, вырвавшееся из ствола, показалось Пратапу ослепительным, а от грохота взвились в воздух обитающие на крышах вороны. Жители тоже проснулись, но они лишь проверили, прочно ли заперты засовы, и легли на пол, стараясь не дышать.

Ослепленный вспышкой, Пратап не сразу обрел способность видеть. А когда прозрел, понял: есть случаи, когда лучше оставаться слепым. Увесистая мушкетная пуля, ударившая почти в упор, с легкостью дважды пробила каску, сорвала ее и швырнула в пыль. Голове повезло меньше — снесло, считай, всю верхнюю половину, будто смахнул ударом огромного тальвара какой-то богатырь. В ответ из-за угла снова загрохотали выстрелы, на этот раз мушкетеры сообразили, что бить надо правее. Юноше пришлось залечь (а ведь еще не так давно это считалось недостойным воина — но война быстро расставила все по местам), на голову сыпалась глина, какие-то прутья, обрывки высохших пальмовых листьев с крыши. Пратап ползком подобрался к углу, на миг высунулся и навскидку, не целясь, выстрелил. Облако кислого порохового дыма затянуло улицу, но там, ближе к главной улице, раздался негромкий вскрик. «Ну, надо же! — подумал он. — Попал-таки! Слава Аргхелаи!»

Воцарилась тишина. Потеряв троих, преследователи малость призадумались: наверное, решили, что им противостоит не меньше отделения с мушкетами. Будь у Пратапа вдосталь боеприпасов, а главное, не будь с ним жены, наверное, имело бы смысл продержаться еще какое-то время, а уж в лабиринте немощеных, кривых и темных переулков он бы положил хоть весь взвод, а сам ушел бы живым. Сейчас, увы, за сожженные деревни и превращенные в пустыни поля не отомстить. Важнее увести жену… и позволить ей выполнить поручение госпожи.

— Осмотри улицу — узнай, куда она ведет…

Бледность пробилась даже сквозь природную смуглость, губа жены закушена — последствия мушкетного выстрела Амрита увидела слишком хорошо. Но до жены дошло на удивление быстро: еще бы, все-таки женщина из воинской касты, с гордостью подумал Пратап. Амрита вскочила и, пользуясь затишьем, скрылась в глубине переулка.

Теперь надо продержаться, пока она не найдет выход. Пратап наскоро осмотрел боеприпас и едва не застонал от обиды. Трофейный патронташ был полон, а вот пороха в пороховнице… Хорошо, если хватит на пяток выстрелов. Еще немного пороха есть в его пороховнице — но мушкету его требуется больше, чем пистолю. Еще выстрелов десять, и все. Потом останется надеяться только на тальвар и кинжал — не густо, если помнить, что против него сорок мушкетов, а их обладатели настроены более чем решительно. Еще бы: какой-то вояка из дворцовой стражи, которую они и воспринимать всерьез перестали, уже положил троих, и еще парочку ранил. «Сволочь, не мог перед выходом в город проверить пороховницу?» — мысленно отругал Пратап покойного темесца.

Пратап навскидку выстрелил еще три раза, но, увы, больше везение не повторялось. Мушкет нешуточно нагрелся, без особой стальной сошки держать его было все тяжелее. Но главное — пороха стало вдвое меньше. Еще чуть-чуть, может, минута-другая — и мушкет, главная надежда в неравном бою, станет бесполезной железякой. С одним тальваром и кинжалом много не навоюешь. Пора уходить.

Пратап бесшумно отступил в тень и, прижимаясь к пыльной стене, стал отодвигаться от спасительного угла. Пока темесцы не поняли, что к чему, все так же тупо палили в стену. Лишь однажды шальная пуля взвизгнула около уха и, обдав щеку ветром, ударила в стену.

Всего через пару шагов Пратапа встретила Амрита. Она не сказала ни слова, но по ее лицу Пратап понял: случилось нечто страшное.

— Тупик? — спросил он.

Амрита хотела ответить — но муж уже не слушал, коря себя за самонадеянность. Пока он сдерживал лобовые атаки, темесцы кое-что придумали. Северян нельзя недооценивать, их командиры не станут зря класть солдат. Пока Пратап геройствовал, отстреливаясь от врага, темесцы послали нескольких отборных стрелков на крыши. А уж по ним, ловко перебираясь с одной на другую, а где надо — с обезьяньей ловкостью прыгая, северяне вполне могли выйти в тыл. Он сам бы на их месте спрыгнул сзади и атаковал засаду со всех сторон, но темесский командир не желал рисковать. Стрелки уютно расположились на крышах, они не выдали себя ненужным шорохом, выждали, пока противник покажется посреди улицы. Если бы еще чуть лучше прицелились, первые же два выстрела стали бы и последними.

Грохот выстрела и вскрик Амриты слились почти что воедино. Она падает, роняя уже заряженный пистоль, падает на загаженную улицу покрывало жены, по плечам женщины рассыпаются черные, как смоль, волосы. Жена пытается приподняться, но снова вскрикивает и оседает в пыль. Из простреленной ноги толчками выбивается кровь. Еще одна пуля взбивает фонтанчик пыли у его ног. «По ногам бьют, сволочи, — зло подумал Пратап. — Живыми взять хотят — наверное, уже придумали что-нибудь этакое».

Его выстрел запаздывает лишь на миг, отдача бьет прикладом в плечо. Выстрелив с крыши, темесец потрудился спрятать оружие — но темную тень Пратап все равно уловил. С крытой пальмовыми листьями крыши шагах в тридцати от улицы скатывается тяжелое тело, грузно валится на улицу, глухо звякает о землю кираса. Убит? Да нет, вскочил, убегает. Если и ранен, не так уж серьезно. Второй мушкетер выстрелил — и промазал совсем чуть-чуть, пуля ударила в стену рядом с головой Амриты.

«Расстреляют нас тут, как мишень на плацу». Выстрелить по напарнику сбитого с крыши из пистоля (авось долетит, не попадет, так хоть заставит затаиться), схватить жену за руку, метнуться в какой-то грязный закуток между двумя стенами, вонь от мусорной кучи кружит голову, но сейчас эта куча — спасение. Пули взвизгивают, со смачными шлепками входя в стенку, взбивают фонтанчики пыли, разбрасывают отбросы, еще больше усиливая вонь, дырявят саманные стены, но не могут нащупать уголок, где затаились двое.

— Они нас не найдут? — превозмогая боль в ноге, шепчет Амрита.

— Идти можешь? — вопросом на вопрос отвечает муж, наскоро осматривая рану.

Он и сам понимает, что спросил глупость: крупная мушкетная пуля ударила наискось, снизу вверх. Чудо, что не перебила кость, но вся икра залита кровью и разодрана. Опытный лекарь из тех, что прошли всю войну, поставил бы ее на ноги за месяц — другое дело, ни лекаря, ни, тем паче, месяца у них нет. Услышав выстрелы, темесцы на улице поняли, что к чему, и двинулись в последнюю атаку. Их осторожные, но четкие шаги отчетливо слышны на ночной улице. Идут не торопясь, осматривают улицу. Ни малейших сомнений: найдут. Попытаешься бежать, спокойно расстреляют в спину засевшие на крышах. Да, одного он вроде бы ранил, а второго пугнул — но кто сказал, что оба не могут продолжать бой, и что нет других стрелков, выжидающих подходящий момент? И все-таки, если проскочить…

— Бежать некуда, — будто поняв его сомнения, «порадовала» жена. — Я осмотрела улицу, шагах в сорока за поворотом — тупик.

Пратап почувствовал, как клокочет в груди бессильная ярость. Ведь как чувствовал — нельзя было идти на поводу у девчонки, вдвойне нельзя спорить с темесцами. Винить, на самом деле, некого: какой спрос с жены, ни разу не видевшей живого (тем более мертвого) темесца? А вот с него, год провоевавшего с северянами — спрос большой. На щеке уже чувствуется дыхание Амриты, в ее голосе слышится неподдельный ужас — но и решимость.

— Пратап… Ты ведь не оставишь меня этим?

Воин вздрогнул. Он слишком хорошо знал, как спасались жены воинов от бесчестия в прошлом. Всего обряда здесь, за мусорной кучей в грязном переулке, не совершить. И снова жена поняла — а может, просто думала о том же…

— Хватит кинжала в грудь…

— Мы пока еще живы, Ам. Рано еще…

Он и сам бы не сказал, на что еще надеялся. Вроде бы надеяться совсем не на что. Но поднять руку на жену не получалось. Почему-то вспомнились все ночи, проведенные вместе, его рука на ее бедре и жар ее вишневых, доверчивых губ… Бог воинов Аргхелаи, сам он готов умереть хоть тысячу раз, но погубить ее?

— Сюда! — странно, голос женский, но явно не Амритин. Кто тут может быть, в такой-то час? Какая-нибудь нищенка? Но почему она не спряталась, когда услышала выстрелы?

Оказалось — не нищенка. Высокая, красивая женщина, одетая богато и со вкусом — и в то же время так, как обыкновенная женщина никогда не оденется. Вроде бы то же чоли, то же покрывало, те же браслеты на руках. Но если Амрита при всем том выглядела скромной и застенчивой, мирной и домашней, то незнакомка, кажется, дразнила каждой деталью своего одеяния, каким-то томным, хрипловатым голосом, исходящим от нее ароматом благовоний, искусно подведенными полными губами, огромными (а от подводки кажущимися еще больше) и выразительными глазами. Даже покрывало, почти скрывавшее лицо жены, у незнакомки едва прикрывало голову, выставляя на всеобщее обозрение черные, как смоль, волосы, украшенный драгоценностями пробор…

Женщина отличалась от Амриты, как роза от скромного клевера. Он бы, конечно, не променял этот клевер ни на какие цветы, но и ему вмиг стало жарко от одного взгляда на нее.

— За мной! — негромко, но решительно скомандовала она. — Я вас выведу.

Пратап подхватил жену на руки. Он едва протиснулся в узкую щель: все-таки он был куда крупнее незнакомки. С виду несокрушимая стена оказалась искусно раскрашенной доской, за ней открывался узкий лаз, ведущий вглубь квартала. Незнакомка ловко протискивалась в темную щель, умудряясь почти не пачкать одежду.

Лаз закончился, они очутились в небольшом, запущенном саду, в котором чернела громада дома. Видимо, тут жил преуспевающий купец… Точнее, преуспевавший до войны. Теперь-то, похоже, у хозяина нет денег ни на сад, ни на сам особняк — вон, как почернела и покосилась дверь…

— Это дом моего… ммм… знакомого, — хихикнула женщина. — Кстати, знакомьтесь, меня зовут Лачи.

— Лачи, мы тут в безопасности? — поинтересовалась Амрита, пока муж перевязывал ей ногу. Повязка тотчас набухла кровью, но на землю кровь капать перестала. Теперь, если у темесцев нет собак, можно уйти.

— Пока да, — женщина облизнула накрашенную губку. Пратап отвернулся, сосредоточил взгляд на узорах на покрывале жены. «А ведь ей, наверное, и двадцати лет нет, — подумал он. — Совсем девочка, а такая… Как такое допускает отец?» Впрочем, не стоит пенять на поведение спасительнице. — Ненадолго.

Подумав, Лачи добавила:

— Доску они найдут, они же знают, где вы сидели. Потом проникнут сюда. Если твой муж, дорогая…

— Амритой меня зовут…

— Дорогая Амрита, — как ни в чем не бывало, продолжила Лачи. — Если твой муж не божественный воитель Аргхелаи, лучше поспешить.

— Вы правы, — произнес Пратап. Кто бы ни была женщина, она избавила его от необходимости…. Про такое лучше и не думать. — Могу я вас попросить…

— Пойти с вами? — усмехнулась девушка. — Этой ночью я отдыхаю от… работы, в храм хотела сходить, да там пальба началась. Мой долг — помочь тем, кто отстаивал честь богини. Куда вы идете?

— Во дворец, — не соврал Пратап. — Идем с нами, тебя наградят.

«Я зарабатываю куда больше, чем вы можете дать, — грустно подумала Лачи. — Но не себе».

— О награде поговорим, если останемся в живых, — отозвалась Лачи. — Скорее!

Едва они успели броситься в сад, как запирающая тайный лаз дверца рухнула, и в сад ввалились несколько темесцев с мушкетами.

— Ищите гадов! — услышал Пратап. — Они не могли уйти далеко, я видел кровь.

Солдаты рассыпались по саду. Потревоженный шумом, из ворот выскочил старик-привратник.

— Что вы здесь делаете? Немедленно покиньте владения рани!

— В ее владениях укрывается убийца, — усмехнулся Фанцетти, — напавший на воинов Темесы.

— У нас нет никакого убийцы! Немедленно убирайтесь вон!

Вместо ответа северянин ударил привратника прикладом. Закрывая окровавленную голову, тот спрятался обратно.

— Тут их нет, господин магистр. — На лице командира преследователей, лейтенанта Монини, появилось виноватое выражение. Какое-то время Фанцетти обдумывал услышанное.

— Ищите на улицах, особенно тех, что ведут к крепости, — наконец приказал он. — В дома не врывайтесь. Еще не время…

— Но мы уже ворвались в дом, принадлежащий самой…

— Делайте свое дело, лейтенант, а мне предоставьте делать свое, — отрезал старший магистр. — Я позабочусь, чтобы рани не использовала власть во вред Темесе. Они не должны добраться до своих хозяев.

— Есть, сир магистр, — отдал честь лейтенант.

Пратапу не раз и не два доводилось патрулировать городские улицы. Но здесь он, член воинской касты, чувствовал себя чужим и хорошо знал: не хочешь потеряться — не суйся в бесконечный лабиринт тупичков, подворотен, развалин, грязных переулочков, над которыми почти смыкаются стены домов. В этих кишках огромного города пахнет нечистотами, мочой, рвотой и собачьим дерьмом. Тут могут срезать кошелек в любой момент, и не поможет никакое воинское мастерство. А могут… В этом мире не имеет значение ни богатство, ни положение. Солдаты никогда не сходили с относительно широких, местами даже прямых и мощеных улиц. В глубину кварталов, можно сказать, власть раджи не дотягивалась. Там правили другие силы и другие касты. Тем более чужой здесь была Амрита: как и подобает честной женщине, она старалась без крайней нужды не покидать дом и не показываться на глаза посторонним мужчинам.

А вот Лачи, похоже, провела тут всю жизнь. Ее домом была не крепость на скале, не дворец раджи, а эти запутанные грязные улочки, населенные народом из низких каст. Девушка уверенно пробиралась грязными улочками, обходила тупики, пару раз они едва успели разминулись с какими-то бандитского вида группами, а разок — и с ищущими беглецов темесцами. Вновь и вновь Лачи находила подходящее укрытие: темесцы то ли не сообразили, то ли побоялись туда сунуться.

— Как шли, сволочи, — прошептал Пратап, сжимая в руках мушкет. — Будто у себя дома. Вот бы их…

— Если выстрелишь, сбегутся все северяне, — предостерегла Лачи.

— Так я ж тальваром их…

— Все равно не стоит. Их крови ты пролил достаточно.

Амрита слушала, как незнакомка советует мужу, что делать и — впервые со дня свадьбы — почувствовала, как в сердце вскипает ревность. Да кто она такая, чтобы вот так запросто болтать с ее мужем, едва ли не командовать им?

Наверное, последние слова юная женщина произнесла вслух, потому что Лачи желчно усмехнулась. Эта усмешка как-то враз преобразила ее лицо, словно Лачи вмиг прибавила в возрасте лет десять. Не едва расставшаяся с куклами девчонка, а умудренная жизнью женщина глядела сейчас на Амриту.

— Ты уверена, что хочешь знать? — спросила Лачи. Плюнула под ноги. — Зачем тебе, порядочной женщине и верной жене? Я та же, кем была и моя мать, и мать моей матери, и моя прабабка. И кем обречена стать моя дочь. Ко мне ходят мужчины, когда надоест жена. И с каждым я такая, какой он хотел бы видеть жену. Может, и твой когда-нибудь придет…

Амрита тихонько ахнула. Такая молоденькая, чистая и невинная на вид…

— Но… неужели тебе нравится?

— Этим занимается моя каста, — ровно и подчеркнуто-спокойно произносит женщина. Не осталось и следа гнева, которым полыхнули ее глаза вначале. Лачи владела собой на диво хорошо — особенно для ее невеликих лет. — Испокон веков. Кто-то же должен заниматься и таким. Всегда есть те, кому, иначе чем за деньги и на час, любовь не получить. Дать им эту любовь — и есть наш долг.

— И ты уже…

— А как ты думаешь? — на губах Лачи бродила странная полуулыбка, полугримаса. — Умная девочка. Но мы тут, кажется, не обсуждаем мою жизнь, а спасаемся от северян.

— Да, конечно, — поспешил извиниться Пратап за жену. Кем бы она ни была, по крайней мере один раз она спасла жизни обоим, а жене, возможно, и честь. — Но если когда-нибудь у тебя случится беда, Лачи, приди в крепость, и спроси Пратапа, рядового дворцовой стражи, или его жену Амриту. Все, что в наших силах, мы для тебя сделаем.

— Спасибо, — чуть склонила хорошенькую головку Лачи. — Польщена. Но скорее беда случится у вас. Темесцы что-то затевают, Пратап. Что-то страшное, после чего «завтра» у вас не будет, и отомстить никому вы не сможете. Иначе они не стали бы так наглеть.

Пратап хотел возразить… Но рани говорила с женой о наследнике — значит, допускает возможность гибели. Рани точно знает больше простого воина, следовательно…

— Они нападут на повелителей, — сделал вывод Пратап. — Мой долг охранять их до конца. Нужно поскорее вернуться в крепость. Это можно?

— Ага. Если кто-то снабдит нас крыльями и научит летать.

Какое-то время шли молча. Выбравшись из лабиринта кривых, не мощенных, будто в сильном подпитии петляющих улочек, трое шагали по дороге, ведущей вверх по склону. Личико Лачи выражало любопытство, она вертела головой, то рассматривая башни на скалах, то любуясь медленно уплывающим вниз городом, то задирая голову кверху. Здесь роли поменялись: теперь она была чужой, всецело зависящей от случайных спутников. Ее мир остался внизу. Пыльная буря окончательно стихла, бархатистое небо заполонили крупные, какие бывают только в Аркоте, звезды, оно расстилалось над городом необозримым куполом, у самого горизонта сверкала большая, еще оранжевая луна. Завтра будет полнолуние.

Завороженная открывшейся красотой, Лачи замерла, приоткрыв накрашенный рот, забыв даже о том, что один из последних порывов ветра сорвал с головы чунри, открыв черные, как смоль, густые волосы. Толстая коса со вплетенными в нее золотыми нитями спускается до пояса, в ушах позвякивают массивные золотые серьги. Пратапу пришлось напомнить, что они не на прогулке, и по следам, вполне возможно, идут темесские псы, а с непокрытой головой во дворце появляться не стоит. Поняв намек, Амрита пожертвовала запасное покрывало. Юная женщина ойкнула, унизанная браслетами смуглая рука водрузила покрывало на место.

— Простите меня, никогда тут не была. Тут так красиво… Только красота эта не для всех.

Поднимались молча. Джайсалмерская крепость возвышается над городом на добрых сто копий, кольцо стен венчает скалу, словно корона, обе женщины нешуточно запыхались, пока взбирались наверх. Пратап, хотя приходилось поддерживать жену и тащить на плече тяжеленный мушкет, а на поясе тальвар — нет. На войне доводилось отмахивать концы и побольше, взбираться на скалы и покруче. Чего не сделаешь, чтобы испортить жизнь фарангам…

Когда до закрытых ворот осталось совсем чуть-чуть, Пратап решительно свернул на едва заметную каменистую тропку, лепящуюся к обрыву.

— Ворота ночью закрыты, — пояснил он Лачи. — Но есть боковая калитка, там стоят мои друзья. Передохнешь у меня в гостях, получишь награду — а утром выйдешь через них.

— Все вы о награде, да о награде, — надула губки Лачи. — Может быть, мне главная награда — фарангам нагадить.

— Может быть, — согласился Пратап. — Но, помогая нам, ты оказала услугу и еще кое-кому, поважнее нас. Вот они наверняка захотят тебя наградить. Вот и ворота. Эй, есть кто там? Санджар, ты? Открывай, замучился ждать…

Раздается скрежет засова — и массивная калитка. Такую не сразу разобьешь и тараном, а из пушки снизу поди попади: тут-то ее поставить негде, — отворяется. Пратапа встречают два высоких солдата с копьями и старинными, явно трофейными, аркебузами. В неверном свете факелов Пратап отмечает повернутую к входу тридцатиствольную и наверняка заряженную (если услышали стрельбу в городе) рибодекину. Если неведомые агрессоры как-то смогут сломать калитку и вломятся всей толпой внутрь, рибодекина выстрелит разом всеми стволами и — привет горячий. Тридцать небольших свинцовых ядер в упор не оставят атакующим ни малейшего шанса выжить, а увернуться в тесноте ворот негде.

— О, да ты не один, — хмыкнул Санджар. — Решил развлечься на стороне?

— Это моя жена, так что не на стороне, — хмыкнул Пратап. Жена поглубже надвинула покрывало, но из-под ткани рассматривала воинов, рибодекину, составленные в углу караулки пирамидкой мушкеты. Тоже старые, трофейные: по новому договору огнестрельное оружие Джайсалмеру производить запрещено. — А с женой можно.

— А эта красавица — тоже жена? Погодите, клянусь прекрасной Эшмини, я же видел ее у Падмалати! Как она танцевала, а пела как — и если б только пела… Пратап, ты сдурел — жене ее показывать?

Пратап хотел было рассказать о заслугах Лачи, но юная женщина дерзко приподняла покрывало, искусно подведенные глаза гневно сверкнули. Воины раскрыли от изумления рты, откровенно любуясь красавицей.

— Жена! — показала она розовый язычок. — Я, мальчики, больше, чем жена — не выдерни я их задницу из-под темесских пуль — обоих бы сейчас на части резали. Нет, у вас, мужиков, определенно не мозги в голове, а…

— Так это по тебе у храма палили, Пратап? — изумился тот, кого назвали Санджаром. — Что там было?

Пратап разом помрачнел.

— Святотатство там было, Санджар. Мы с женой шли на ночную молитву богине. А темесский святоша, который еще резидент, привел взвод северян, встал у ворот храма и начал читать проповеди. Мы с женой ему сказали вес, что о нем думаем, а он велел открыть стрельбу. Ну, я паре-тройке из них шкурку попортил, кому тальваром, кому этим вот мушкетом башку снес. Мушкет, кстати, тоже от них.

— Вижу. Таких у нас еще нет… и не будет. Оставь его тут, возьми из пирамидки любой. Если тебя с ним увидят, сам понимаешь… а с женой что?

— Ранили ее. В ногу. Заживет, ничего страшного, только домой нужно поскорее. А может, лучше к рани — у нее лекари получше, чем я.

— А как ты эту… Лачи, верно? Как ты Лачи подцепил?

— Она…

— Как, как, — нахально перебила Лачи и сплюнула. — Фаранги, гады, саму богиню оскорбили, а мальчик этот сказал им все, как надо, а потом какому-то дураку из северян башку снес. Давно бы так… Как я его могла оставить? Да и жену его жалко, ничего девчонка… Темесцы их в тупик загнали, города-то вы совсем не знают! Если б я не показала лаз, а потом не вывела бы к крепости — нипочем бы не выбрались.

— Пратап — хороший воин, — кивнул головой Санджар. — Спасибо, что выручила.

— Спасибом сыт не будешь, — усмехнулась Лачи, уперев руки в боки. — Приходи к Падмалати в заведение, там и будешь благодарить и прочую дурь про вечную любовь шептать.

— С меня бутылка… нет, три, — добавил Санджар. — Сама в гости приходи — когда мы кого из ваших обманывали?

— Там-то не обманете, а здесь… Ладно, не при замужних, — покосилась она на Амриту. Лицо Пратаповой жены закрывало покрывало, но под ним она была пунцовая, как лал-изумруд в короне махарани. Она пыталась подумать о чем-нибудь другом, но с упрямством клянчащей съестное храмовой обезьяны в голове крутились картины того, чем занимались Лачи с Санджаром. Наверное, тем же самым, чем и они с Пратапом, только… как-то по-другому, иначе почему, забывая о женах, мужчины порой ходят к куртизанкам? Санджар наконецпонял свой промах и замолчал. Только открыл внутреннюю дверь, выводящую на внутренний дворик дворца.

— Погоди, Пратап, с чего вы пошли на ночную службу? — запоздало спросил другой воин, но все трое уже не слышали.

Скрипнул засов, отодвигаемый в сторону, дверь со скрипом отворилась. Пратап вошел, отстегнул от пояса тальвар, облегченно поставил в прихожей мушкет. Жаль, трофейное оружие пришлось оставить, что ни говори, а темесский лучше. Легче, но стреляет дальше, а главное, точнее, и от него уже не спасет ни щит, ни шлем. И вместо привычного запального отверстия, куда надо ткнуть фитилем, какое-то хитрое устройство с кремнем, что само высекает искру и поджигает порох. Железо с какими-то особыми присадками. Можно не бояться, что при выстреле разорвет. А то бывает такое: может, стрелок и выживет, но изуродует его так, что мать родная не узнает, а северяне могут не беспокоиться. Узнать бы, как фаранги этого добиваются…

В первую очередь муж занялся раной Амриты. Повязка успела стать серой от пыли, пропитаться кровью, отдирать ее пришлось долго и мучительно. Но кровь уже почти остановилась, и перевязать по новой куда легче. Снедавшее всю дорогу беспокойство ослабло, ничего действительно важного пуля фаранга не повредила. Шрам, конечно, останется — но у него самого их с полдюжины, и что, жена стала меньше любить?

Теперь — Лачи. Все это время куртизанка послушно стояла в прихожей. Но сейчас никакая она не куртизанка, а дорогая гостья, избавившая его от смерти и тягостной необходимости спасать от бесчестия жену.

— Проходи, садись вон там, — предложил он, указав на циновку. Женщина грациозно уселась на предложенное место. Поскольку жене сейчас каждый шаг — пытка, принес кувшин с водой и небольшую глиняную пиалу сам. Лачи благодарно кивнула, отпила, оставив на чашке яркий след помады.

— Вы очень добры к той, кто не знает даже имени отца, — улыбнулась она. — Мы считаем родство только по матерям, а матерей я могу назвать на двадцать поколений назад.

— Так почему ты нас выручила? — спросил муж Амриты. — Ты ведь тоже рисковала жизнью.

— Разве я не сказала, почему? — вопросом на вопрос ответила Лачи. — Мне нравится, когда наглых наказывают. А фарангская наглость у всех в печенках сидит. У нас, в квартале Марджани, об этом знают лучше других, северяне постоянно ходят развлекаться.

— Что может быть нужно им от вас? — удивился Пратап. — Наоборот, они должны вам радоваться…

— Еще как радуются. Все у нас бывают, только священник этот, который там командовал — не ходит. Но что-то не верю я в его благочестие. Просто знает, что если его там застукают, начальство снимет. А что нужно от нас… Видите ли, фаранги заставляют делать такое, что оскорбляет даже куртизанку. А платят ни грошом больше, чем наши. Постоянно грозятся разгромить наше заведение. Вот и приходится… Нет, тебе спасибо, а не мне. Есть еще мужчины в славном Джайсалмере…

— Мне пора идти к госпоже, — произнесла Амрита. Она уже поняла, что Лачи меньше всего хочет соблазнять мужа, но оставить их наедине не могла. Не могла, и все тут. — Лачи, проводи меня, если тебе не трудно. Я попрошу госпожу тебя наградить.

— Я не беру не заработанное, — усмехнулась Лачи. — Но посмотреть на рани не откажусь…

— А мне пора на службу, — ответил Пратап. Протер красные после бессонной ночи глаза. — Спать хочется… Но кто будет охранять дворец, если стража будет спать?

Трое вышли из дома одновременно — они и представить себе не могли, что уходят навсегда. А ночная мгла уже редела и отступала под натиском разгорающегося на востоке зарева, и будто подергивающиеся слоем пепла угли, блекли и гасли на небе крупные звезды.

Глава 5

— Ваше высочество, — не возражаете, если я буду называть вас по-нашему? Это тоже титул принца, то есть брата или сына правителя. Принц Бахадур — звучит неплохо…

— Нет, ваше преосвященство, господин старший магистр. Не возражаю. Но почему вы явились в такой час? Неужели нельзя дать бедному, хе-хе, принцу, поспать вдосталь? Он не раджа и никогда раджой не будет.

— Как знать, как знать, — «преосвященство» задумчиво коснулся тщательно выбритого подбородка. Подбородок был волевой, тяжелый — он напоминал, что некогда его обладатель был армейским сержантом. — Все течет, меняется, как дым и иллюзия…

— Ваше преосвященство, вы чем-то встревожены и тоже не выспались. Неужели распространение истинной веры не встретило понимания?

— Понимание? — голос священника стал похож на шипение разгневанной кобры. — По вашему, подстрекание толпы к бунту, нападение на мою охрану во время проповеди, убийство моих людей на глазах толпы — это, сын мой, «не встретило понимания»? Что же тогда вооруженный мятеж?

Названный Бахадуром ойкнул, но тут же взял себя в руки.

— Конечно, мятеж, ваше преосвященство… Убийцы наказаны?

— Увы, убийцы ушли. Но они здесь, во дворце. На них была форма дворцовой стражи, и это были опытные воины, а такие остались лишь здесь.

— Как могли осмелились нарушить договор? — Бахадур был встревожен еще больше. — Но если раджа решил разорвать мир, нужно этого не допустить.

— Вы правы, — усмехнулся «преосвященство». — И я могу вам помочь.

— Что вы имеете в виду?

— То же самое, что и вы. Я и мои люди можем вам помочь, да наверняка и многие офицеры дворцовой стражи.

— О да, действительно, многие. Полковники Дамодар и Ритхетас, подполковники Ашвин и Хильджи, майоры…

— А среди младшего командного состава? Это они ведь будут делать дело…

— Долго перечислять. Например, подает надежды лейтенант Кунвар, он очень хочет стать капитаном, а то и майором. Ради этого готов на все. Мы… я распорядился поставить его у потайной калитки. Его дело — заняться теми, кто попытается сбежать, ну, и другие тоже. Видите ли, авторитет правителя, его временщика и его семьи значительно пошатнулся после мирного договора. Думаю, кто не поможет, хотя бы не будут мешать.

— Но у них есть наследник, это должно радовать верных подданных.

— Но он еще в колыбели. О нем позаботится кормилица, на нее можно положиться.

— Прекрасно. Тогда незачем тянуть.

— Наоборот, лучше поторопиться. Те, кто сменили хозяев раз, сменят их и второй, если поймут, что новые хозяева… ммм… недостаточно полезны.

— Это точно. Советую сразу, когда дело будет сделано, избавиться от опасных…

Двое перебрасываются обтекаемыми, совершенно невинными на первый взгляд фразами. Каждая по отдельности — ничего не значит, не вызывает подозрения даже у самых бдительных. Но все вместе… Еще недавно Пратап недоумевал, для чего командир, лейтенант Кунвар, поставил его сюда. Да, с их точки зрения он, Пратап, ненадежен.

«Кунвар, сволочь!» — скрипнув зубами, подумал Пратап. Ведь знал же, что лощеному паркетному шаркуну доверять нельзя. Когда он и несколько тысяч других мальчишек, встав на место погибших отцов и старших братьев, под командой Раммохана Лала дрались со стотысячной армией, Кунвар сидел в гарнизоне Джайсалмера. В войну он наверняка видел темесцев лишь однажды — когда их авангард вышел к предместьям столицы. Что он может знать о том, как радует похвала полководца после тяжелого боя, какая цена уплачена за боевые награды и как важно знать в атаке, что сзади прикроют друзья? Что для таких людей верность и честь?!

Значит, его, как ненадежного, то есть воевавшего под началом Лала, услали сюда, охранять вождей мятежников, а сами… Чего они не рассчитали, так это что он поймет смысл разговоров. Значит, охранять? Уж теперь-то он такую им охрану обеспечит, что…

Пратап уже потянулся обнажить тальвар, но вспомнил, как его, тогда еще совсем зеленого юнца, наставлял Санджар. «Если враг кажется беззащитным, ты просто не видишь всех его сил». Два интригана ни на миг не забывают об осторожности, иначе давно бы уже нарвались. Могли ли такие поставить в охранение только непроверенного? Нет, конечно. Наверняка обоих страхует и настоящая охрана. А он тут стоит с единственной целью: проверить на вшивость. Если честно простоит на посту до конца мятежа, значит, свой. Или дурак, которому плевать, кому служить, лишь бы платили. В любом случае, если он тут простоит, его просто повяжут кровью: мол, ты тоже виноват, ты не предотвратил преступление.

Но не меньшее безумие вот так запросто вынести из ножен тальвар и броситься на двоих. Да, тогда он не будет преступником, но это верное самоубийство — причем бесполезное для тех, кому присягнул на верность. Значит, важнее не покарать предателей, а предупредить повелителей, Раммохана Лала, жену и Лачи. Если он понял правильно, обе они окажутся в самом пекле. Разные вещи — рубиться с телохранителями и верными радже частями и резать женщин да детей. Туда пошлют самых «верных», действительно «готовых на все, чтобы стать капитаном, а то и майором». Возможно, того же Кунвара… Хотя нет, в его взводе ведь есть «ненадежные». Точно, нужно рассказать остальным об измене! Но сначала — предупредить Лала. Он умел выкручиваться из безнадежных ситуаций, годами сдерживая стотысячную армию. Придумает что-нибудь и теперь. Да и молодой правитель, говорят, из того же теста сделан. А рани должна позаботиться о служанках, в том числе об Амрите, и о Лачи. Вот что сейчас важнее всего. Следовательно…

В следующий миг Пратап сделал то, что в любых других условиях было бы преступлением и несмываемым позором для всего рода. Он дезертировал, оставив пост.

— Куда?! — голос хлестнул бичом, почти сливаясь с окриком, грохнул пистоль. Надо же, господа заговорщики предусмотрели и это. Что ж, теперь пути назад нет. Пратап намертво связал свою судьбу с судьбой повелителей, крови своих заговорщики не простят. Обладатель голоса, верзила в цветастом тюрбане, видно, полагал себя в безопасности: до него было не меньше полутора копий, он стоял за углом коридора, но каким-то образом видел Пратапа. Первый выстрел был предупредительный, в потолок, а второго здоровяк сделать не успел. На лету вынося из ножен тальвар, Пратап тигром прыгнул на «напарника».

Счастливый обладатель пистоля не успел перезарядить оружие, клинок свистнул и косо рухнул на шею предателю. Напоследок Пратап увидел налитые кровью глаза, в которых плескался ужас пополам с яростью. Пятная кровью дорогие ковры, голова «напарника» покатилась по полу. Пратап вырвал из мертвой руки пистоль (в коридорной тесноте от мушкета толку мало), подобрал патронташ и пороховницу, вырвал из железного держателя факел. Вовремя: у «напарника» оказался настоящий напарник, и тот уже не тратил время на ерунду типа предупредительных выстрелов и криков: «Сдавайся!» Пратап шатнулся в угол за доли мгновения до выстрела.

Пуля свистнула у самого уха, высекая искры, ударила в стену и, срикошетив, прошила ковер. Наверное, охранник заговорщиков решил, что противник убит — иначе не сунулся бы за угол, не боясь ответа. За это и пострадал: факел с сердитым гудением вынесся из-за угла и ударил изменника в лицо. Жуткий вой ослепленного, переходящий в хрип (уже поменявший хозяина кинжал впервые отведал крови), и тело оседает на окровавленный пол. Миг спустя Пратап уже несся по пустынным, словно вымершим коридорам, моля всех Богов разом успеть к адмиралу.

— Амрита, почему у тебя перевязана нога? И кто с тобой?

Рани с неподдельным любопытством рассматривала Лачи, Лачи тем более интересовала самая высокопоставленная женщина Джайсалмера. Лицо Лачи было открыто — загорелое, не по-женски решительное, оно явно нечасто скрывалось под покрывалом. Наверное, рани Кайкея нешуточно удивилась, может быть, даже догадалась, кто перед ней, но виду не подала. Ее же лицо было скрыто роскошным покрывалом, расшитым золотом. Но украшенные перстнями и браслетами, с нанесенными хной символами-оберегами руки могли принадлежать только молодой и, наверняка, ослепительно красивой женщине, уж это Лачи могла оценить.

— Благодаря ей, госпожа, я сейчас жива. И мой муж тоже.

— Значит, девушка, вы спасли мою верную служанку? — «А голос у нее под стать руке — будто звон ножных колокольчиков, — мелькнуло в голове у Лачи. — Человеку, у которого такая жена, незачем посещать куртизанок. Если у нее еще и голова на плечах…». — Вы заслужили награду, Лачи. Вот, возьмите.

Женщина приподняла рукав и сняла один из украшавших руку браслетов. Миг — и он сомкнулся на запястье Лачи. Девушка окинула взглядом подарок — и тихонько ахнула, а потом склонилась, коснувшись пальцами сперва пальцев ног рани, а потом лба. На руке, унизанной тонкими золочеными и медными ободками, тяжелый золотой браслет выделялся, как уже ограненный изумруд среди гор пустой породы. А ведь не металл составлял его основную ценность. По краям браслета вились надписи на незнакомом Лачи языке, наверное, древнеаркотском. Обрамленное надписями пространство украшено затейливым узором, в который вписаны какие-то картинки — с одной стороны танцующая Эшмини, с другой — летящая на своем драконе Ритхи, натянувшая огромный лук и стреляющая полыхающей стрелой. Между рисунками браслет инкрустирован бриллиантами. Такого Лачи никогда не видела. Страшно и представить, сколько стоит такое сокровище.

— Повелительница, но он же стоит целое состояние…

— Об этом даже не задумывайся. Больше придется отдавать темесцам, лучше, если он достанется хорошему человеку. И если у тебя случится беда, ты всегда найдешь здесь помощь. Только покажи этот браслет — и все поймут, что у тебя ко мне дело. Надеюсь, ты рада?

— Какая радость, повелительница, видеть на улицах города чужеземцев, оскверняющих храмы и стреляющими в мирных людей?

— Мне еще не донесли о ночном происшествии. Расскажи, как было дело?

— Что рассказывать? — пожала плечами Лачи. — Темесцы пытались сорвать ночную службу в храме, говорили, что нет богов, кроме их Единого. Тьфу, и имени-то нормального у него нет… Пратап и его жена, ваша служанка, поспорили с их жрецом, кажется, даже посрамили его. Темесский жрец приказал стрелять, Пратап стрелял в ответ, потом спасался от них — но благодаря ему и Амрите храм не осквернили, все побежали за ними двоими.

— Как вы с ними встретились?

— Так я тоже пришла на службу, госпожа. А как увидела, что темесская сволочь стрельбу устроила, думаю: «Благое дело — выдернуть из-под пуль тех, кто не струсил, когда хулили Богов! Может, в будущей жизни у меня будет муж, дети, свой дом, а не куча похотливых клиентов». Стала за ними следить. Дрался он знатно, темесцу одному башку из мушкета снес, еще одного из пистоля пристрелил и мечом зарубил. Но их загнали в тупик и расстреляли бы, не покажи я лаз в сад ра… в ваш сад, в общем.

— Мой сад? — неподдельно удивилась рани. Но что-то вовремя вспомнила. — А, ну да, на Горчичной улице, я считаюсь владелицей, но ни разу там не была.

— Там мы перевязали Амрите ногу, и отправились к вам.

— Ты поступила правильно, Лачи, — в голосе рани звучит уважение. — Прошу тебя, если впредь заметишь в городе что-нибудь подозрительное, сообщай мне… или напрямую, или через Пратапа и Амриту.

— Для вас все, что угодно, — произнесла Лачи и еле-еле подавила усмешку: сколько раз доводилось говорить это клиентам, и если б только говорить…

— Не беспокойтесь, — не по возрасту мудро улыбнулась под покрывалом рани. — Я не прошу клеветать на других. Но если вы рисковали жизнью ради моих слуг, то уж я могу вам верить.

— Повелительница, я пойду? — спросила Лачи.

— Да, конечно. Сама из дворца выйдешь?

— Конечно, — самоуверенно произнесла Лачи. — Я и в городе никогда не терялась, а уж тут-то… Не беспокойтесь, госпожа, и еще раз благодарю за подарок.

— Верю тебе, — усмехнулась Кайкея. — До встречи. А ты, Амрита, побудь здесь. Тебе не стоит много ходить, пусть мой лекарь тебя осмотрит.

— Но…

Амриту покоробило, что госпожа так доверяет полузнакомой девчонке-куртизанке, не знающей, как звали отца. Какой касты она и какой — рани?! Но спорить с рани Кайкеей — себе дороже. Тем более, в мудрости повелительницы жена Пратапа не раз убеждалась. Женщина вздохнула и устроилась в плетеном кресле в ожидании лекаря. Рани оказалась права хотя бы в том, что боль в простреленной ноге поутихла.

…Лачи шла по лабиринту из роскошно обставленных комнат и коридоров. Ее сердце пело, пользуясь тем, что в коридорах никого не видно, она насвистывала мотив одной из песен. «Вчера любимый оставил на моих губах соль любви. Уже взошла луна, и я не могу больше ждать, хочу, чтобы он снова дал мне отведать соль любви…». Интересно, что сказала бы благонравная рани, да даже верная жена Амрита, если бы услышала эту песню? И увидела ее, танцующую перед пьяными мужчинами в коротеньком чоли и с распущенными волосами, чтобы чуть позже развлечь их иным способом?

Шагая, как ей казалось, к выходу в хозяйственный дворик, Лачи рассматривает помещения, благо, посмотреть есть, на что. Где нет искусной резьбы по камню, стены украшают фрески. Большая часть картин изображает или деяния богов и их победы над демонами, или подвиги прежних раджей. Лачи не смогла бы сравниться ученостью с мудрецами-риши, но Падмалати полагала, что ее девушки должны услаждать не только тела клиентов, но и их разум. Что интересного может быть в девушке, с которой не о чем перемолвиться? Этого добра полно в любой захолустной деревушке, и за сущие гроши. А если такой вот «бриллиант в короне госпожи Падмалати» способен наизусть продекламировать целые главы классических поэм, виртуозно танцевать и петь, неплохо знает историю Джайсалмера, и уж точно обучена грамоте — ради этого стоит переплатить, на этом и держится слава заведения. Ну и, конечно, на страстности, безотказности и неутомимости «бриллиантов», как же без этого? Теперь она с удивлением разглядывала то, о чем некогда читала.

Вот один из первых правителей города, полулегендарный Аргхардар. Он с семьей в храме, возносит молитву Аргиштхи-Создателю, покровителю мудрецов и судей. А вот прекрасная Падмини, жена раджи Сомешвары: когда муж не вернулся из боя, она взошла на его погребальный костер и стала духом-покровителем царского рода. Вот рани Каушалия, освободительница Джайсалмера от власти аркотских императоров. Когда ее муж, в те времена падишахский наместник, умер, у нее остался лишь маленький сын Нараян. Падишах решил, что пришла пора вместо потомственных наместников, наследников прежних правителей, поставить назначенного в столице чиновника. Каушалия обратилась к офицерам мужа, те ее поддержали. Она насмерть сражалась с лучшими полководцами падишаха, разгромила их армии, сама была ранена, но права сына на престол отстояла, и пока наследник был юн, правила от его имени. Знать бы ей еще, как он ее отблагодарит…

Фрески во всех подробностях рассказывают о лучших представителях рода, но не молчат и о худшем. Тот же Нараян, запятнавший свое имя позором, правдиво изображен на нескольких из них, как напоминание будущим правителям. Именно он «прославился» тем, что по наущению темесского миссионера, младшего магистра Сегарелли, поднес матери отравленную чашу, а потом попытался ввести в Джайсалмере веру в Единого-и-Единственного, предав проклятию веру предков. Кончилось тем, что Нараяна низложил собственный сын, будущий великий Ритхешвар, только, в отличие от отца, не убил, а заточил в тюрьму, где тот прожил еще одиннадцать лет, и даже написал книгу. Темесцы, конечно, кричат о пытках, которым подверг отца сын-мятежник, но на самом деле единственной пыткой было отстранение от власти и разрыв с Темесой.

Могла ли Темеса простить свержение верного вассала? Конечно, нет. Тридцать три года назад, отстаивая независимость государства, Ритхешвар начал первую Темесскую войну. Выиграл ее, потом начал Вторую. Этим войнам было посвящено больше всего фресок. Вот первая битва при Мератхе, решившая исход Первой войны: союзники Темесы бегут, темесская бригада отбивается в окружении. Ее истребили почти поголовно…

И уже Вторая война: сражение на море и на суше при Маюраме, где Ритхешвар одержал величайшую в истории Джайсалмера победу, но заплатил за нее жизнью. Вот войска Аштритхи у фортов Майлапура — тогда Темеса вполне могла потерять последний опорный пункт в Аркоте, а Аштритхи стать правителем всего материка. С неудачи под Майлапуром начался долгий путь к разгрому. А вот осада все того же Мератха, когда темесцы штурмовали город с суши и с моря, но взять так и не смогли. Это удалось лишь благодаря измене коменданта города, генерала Ритхасти. Когда Аштритхи с отборными бойцами попытался прорваться, Ритхасти велел закрыть перед отступающими ворота. Раджа и его гвардия погибли в бою, и буквально на следующий день город с большей частью войск и всем флотом Джайсалмера сдались, навсегда лишив страну выхода к морю. Только последний уцелевший сторонник погибшего правителя, адмирал Раммохан Лал, с горсткой сторонников по морю вырвался из кольца и вернулся в столицу, чтобы помочь сыну Аштритхи, нынешнему радже Валладжаху, противостоять Темесе. И вот — последние бои, когда неистовый адмирал семь лет спорил с судьбой, оттягивая неизбежное. Увы, чуда не случилось — несколько полков, оставшихся у Джайсалмера после сдачи Мератха, не смогли справиться с сотней тысяч вражеских солдат. А вот — горькая, обидная, но снова правдивая фреска: заключение мира. Наверняка ее только-только написали…

— Проклятье, где этот выход? — Лачи закусила губку. Снаружи дворец не казался таким уж большим, а они с Амритой дошли до покоев рани куда быстрее, чем идет сейчас она. — Неужели меня решил погубить дворец, когда его госпожа наградила?

Дворец ответил, как и должен был ответить: молчанием. Так же трепетали отблески факелов на изукрашенных стенах, так же колыхал подол юбки невесть откуда взявшийся ветерок. И ни одного человека. Не у кого даже спросить, как идти, огромное здание будто вымерло. Или…

Затаилось перед бурей?

За поворотом раздается детский плач… и раздраженное женское ворчание:

— Не ори, глупый. Тебе теперь молоко без надобности. Все равно никто к тебе не придет. А жизнь — она ведь одно сплошное страдание, как жрецы твердят. Ты же не расстроишься, если я тебя избавлю от страданий, так?

Ноги Лачи словно приросли к полу. Девушка замерла… А потом изо всех сил понеслась на голос. Она не взялась бы сказать, откуда такое предчувствие, но ей казалось, что неведомому ребенку грозит беда, и если он пострадает, случится нечто страшное. Такое, по сравнению с чем даже пальба перед храмом, даже труп темесца со снесенной пулей головой — мелочи.

Женщина, склонившаяся над колыбелькой, не торопилась. Ей сказали, что в момент преступления никого поблизости не будет, пообещали более чем прилично оплатить «дело», а в случае неповиновения отдать дворцовым палачам или продать в заведение Падмалати. Она как раз успела достать красный шелковый шнур и надеть его на шею кричащему младенцу.

Ни слова не говоря, Лачи подкрадывалась со спины. С теми, кто способен убить грудного младенца, говорить бессмысленно. Таких, полагала Лачи, можно лишь убивать. Было бы еще, чем. О, хвала тебе, великая Амриттха! Ваза! Впрочем, сейчас об убийстве она не думала: успеть бы помешать преступлению…

Ковер мягко принимал босые ступни Лачи, не выдавая ее ни звуком. Она прокралась в комнатку, подхватила увесистую майлапурскую вазу — и, задержав дыхание и стараясь не кряхтеть от натуги, подкралась сзади. Еще бы чуть-чуть, и она опоздала — но в момент, когда женщина уже затягивала петлю красного шнура вокруг шеи младенца, Лачи с размаху обрушила вазу ей на голову.

— Увы, наследники раджей так часто кончают, — произнесла женщина. — Не ты пер…

Звон разлетающегося горного хрусталя, тупой стук падающего на ковер тела, кровь на волосах — убита? Нет, жива — крепкие у сволочей головы… Но полчасика полежит, это точно.

Лачи склонилась над люлькой. Жив… Но если права несостоявшаяся убийца, в люльке под роскошно вышитым одеяльцем лежит наследник престола Нарасимха, о рождении которого девять месяцев назад, еще до заключения мира, объявили по всему городу. В честь рождения наследника палили пушки, а на площадях всех бесплатно угощали сладостями, невзирая на военное время. Выходит, только что она спасла сына раджи — и, значит, будущего раджу Джайсалмера, защитника государства и веры. Сама того не ведая, она сторицей расплатилась с рани за браслет. Да что там браслет! Если повелители узнают, что она для них сделала, ее озолотят, во дворец возьмут — и можно будет навсегда распроститься с заведением Падмалати и пьяными, грубыми, похотливыми мужиками. Еще минуту назад она о таком боялась даже мечтать…

Вторая мысль была подобна ведру ледяной воды, вылитому на голову, и заставила проступить холодный пот. Во рту мгновенно пересохло. Если какая-то, не слишком богатая девица решилась на такое — значит, не опасается чудовищной казни, которая неминуемо ее ожидает, если о преступлении станет известно, и если останутся живы родители мальчика. А значит… Ох, не зря ходили на ночную молитву молодожены, и не зря так озабоченно звучал голос рани. Наследника имеет смысл убивать только в одном случае: если с нынешними правителями покончено… Или вот-вот будет покончено.

Лачи судорожно сглотнула. Она явственно представила себе, как ее хватают палачи неизвестного узурпатора (хотя почему неизвестного — кроме Бахадура, дяди нынешнего раджи, захватывать престол некому), тащат в застенок и там подвергают пыткам, заставляя удовлетворять все свои прихоти. Несмотря на юность, Лачи довелось пережить немало, воображение нарисовало вовсе уж невеселые картины. Оставаться во дворце — безумие… Но бросать только что спасенного — уже преступление. Девушка перекинула косу за спину, сплюнула от злости, нечаянно попав на тело несостоявшейся убийцы… и решительно взяла наследника престола из колыбели.

— Мы уйдем отсюда, царевич Нарасимха, — шептала она, поднеся губы к самому лицу ребенка и краем покрывала вытирая заплаканное лицо. — Ты будешь мне сыном — плевать, что ты сын рани. Мой-то мог бы родиться месяц назад, да не получилось у него, мертвым родился, и я чуть за ним не отправилась. Но ты послан мне великой Амриттхой вместо него, это точно. И я выращу тебя, пусть не царевичем, а только сыном шлюхи — зато я дам тебе любовь. И представь себе — я буду знать, как зовут твоего отца! Кто мой отец, моя мать не знала, а ее мать не знала, кто породил ее. Так что ты будешь особенным сыном, дорогой. А чей ты наследник, я никому не расскажу. И тебе тоже, уж прости меня. Потому что раджей убивают, а я не хочу, чтобы погиб мой сын… Ты согласен? Ну так пошли, Лачи тебя спасет. Только будь любезен, повелитель, пока мы не выбрались в город — помолчи. Ты же сын воина, внук и правнук воинов. И зовут тебя не как-нибудь, а Нарасимха. На-ра-сим-ха. «Сын льва», не кто-нибудь. Потерпи…

Роскошного одеяла как раз хватило, чтобы завернуть Нарасимху целиком. Теперь, если накрыть покрывалом, никто и не заподозрит подвох. Если, конечно, наследник престола не начнет хныкать, когда рядом будут люди. Отлично. Теперь, милостивая Амриттха, только бы найти выход на улицу. Если настоящие родители выживут, никогда не поздно будет его вернуть.

Но сейчас об этом Лачи думать не хотелось. Она шла, все так же неслышно ступая босыми ногами по дорогим коврам, и царевич Нарасимха, будто понимая важность момента, молчал — даже когда пришлось шарахнуться от пробегающих стражников с окровавленными тальварами и дымящимися пистолями, схоронившись в ответвлении коридора. Немного придя в себя от страха, что ее обнаружат, Лачи углубилась в открывшийся коридор. Даже когда где-то за стеной раздался грохот мушкетных выстрелов и жуткий хрип умирающего. Даже когда в ноздри обоим шибануло пороховой гарью и железистым запахом крови — в одной из комнат только что затих бой. Лачи поняла: сегодня она не ошиблась.

Она и сама не помнила, как выбралась. Просто за одной из дверей оказалась та самая караулка, через которую она проникла во дворец. Сейчас караулка была пуста, рибодекину укатили, а мушкеты расхватали. Свои, чужие — не поймешь. Да и кого в начавшейся бойне она могла назвать своими? Заветная дверь оказалась открытой: сегодня опаснее внешнего врага был внутренний. Лачи шагнула в испепеляющую жару джайсалмерского полудня, наполненную ослепительным блеском солнца и сонной тишиной. В этот час без крайней необходимости люди старались не покидать дома, только самые неугомонные и те, кому некуда было податься, оставались на улицах, да священные коровы бродили по раскаленным улицам, подбирая отбросы.

Лачи облизнула губы. Солнце немилосердно пекло непокрытую голову, босые ступни жгла раскаленная пыль, приходилось почти бежать, опасаясь слететь с узкой тропы в пропасть. Но Лачи не остановилась, раз за разом повторяя молитву Великой Матери, девушка быстро шагала вниз. Больше всего она опасалась дозорных на стенах и в башнях вдоль дороги, но последние по мирному времени пустовали, а дозоров на стенах в этот день не было. А если кто случайно и оказался, ему и в голову не пришло обратить внимания на крошечную женскую фигурку с каким-то свертком, упрямо спускающуюся в город.

Глава 6

— Адмирал занят, он беседует с повелителем! — рослый стражник преградил Пратапу дорогу, отточенная сталь копья с раздвоенным наконечником блеснула у самого лица.

— Пропусти, или у них обоих больше не будет забот! Это слишком важно…

— Пратап, ты, что ли? Помнишь бой у Овечьего брода? Ну, за три месяца до мира, когда маюрамский конный полк поймали в засаду?

— Нет времени для воспоминаний, Аргхайнья! — теперь и Пратап узнал старого знакомого. — Срочно предупреди адмирала и повелителя, что во дворце мятеж, предводители — Бахадур и темесский посол.

— Проклятье, ему-то зачем?

— Кто ж его знает? Чем-то его разозлил наш правитель, — невольно улыбнулся Пратап. Правитель, которого жаждут свергнуть фаранги, определенно стоит того, чтобы его защищать. Такому приятно служить.

— Ладно, ты подожди, я доложу.

Некоторое время спустя вышел сам адмирал — и Пратап понял: самое главное ему уже известно. На адмирале была литая фарангская кираса из тех, что удержат даже пулю, если не в упор, а шагов хотя бы со ста, остальное тело защищала легкая кольчуга. Прямой удар она не удержит, а вот если вражеский клинок зацепит случайно, может и соскользнуть. Лал осмотрел Пратапа с головы до ног и, видимо, узнав, кивнул:

— Молодец, что пришел. Расскажи, как узнал о заговоре. Что, подслушал? На стражу мятежников поставил Кунвар? Ясно. Как в твоем взводе настроены сержанты, рядовые?

— Адмирал, они готовы умереть за повелителя. Это же ваши ветераны!

— Тогда вот тебе задание: доберись до своего взвода и покончи с Кунваром. Затем — прикрыть входы на женскую половину дворца. Ни в коем случае не допустите, чтобы мятежники туда прорвались. Мы с повелителем пока поднимем верные короне части и будем уничтожать мятежников. Если продержишься, пока мы с ними покончим, станешь настоящим лейтенантом и займешь место Кунвара.

— Есть, адмирал, — отдал честь Пратап и двинулся к той самой калитке, через которую они с Лачи утром проникли в комнатку. Если верить мятежникам, именно туда, наверняка навешав воинам лапши на уши про охрану дворца, и повел сослуживцев Кунвар.

Коридоры дворца были пустынны, огромное здание затихло, как затихает пустыня перед пыльной бурей. Мелькнула какая-то фигурка в аккуратной, но простенькой талхе и дешевых медных украшениях, наверное, служанка, которой никто не сообщил о начавшейся во дворцовых коридорах бойне. «Сколько же пострадает невинных!» — подумалось ему. Ведь ни свои, ни чужие не будут разбираться, кто есть кто. Попался там, где должен быть враг — значит, ты и есть враг. И неважно, мужчина ты или женщина — под талхой ведь можно спрятать кинжал или пистоль, а под покрывалом — бомбу или горшочек с горючей смесью, которые доставили на войне немало неприятностей фарангам и их наемникам.

Пратап так задумался, что нос к носу столкнулся с двумя верзилами в таких же, как у него, форменных камзолах. В руке одного, с сержантскими нашивками, зажат прямой меч-кханда, его конец окровавлен, у второго из ствола мушкета еще тянется дымок. «Где они стреляли, что я не услышал?» Но у третьего мушкет заряжен, гвардеец недвусмысленно нацелил его в грудь Пратапу. «За кого меня приняли — за мятежника или наоборот?» Видимо, о том же самом думал и сержант. О том, что первым условную фразу должен произнести Пратап (и потому, что он один, и потому что сержант старше по званию), сержант не подумал — наверное, заучил фразу второпях, перед самым боем, чтобы не перебить своих и опознать чужих. Но кто и когда должен первым произносить пароль, ему не сказали.

— Пустыня затихла… Отзыв забыл? Бей его!

Пратап едва успел разрядить пистоль в лоб вскинувшему ствол мушкетеру, швырнул его в лицо обладателю кханды, рука сама рванула из ножен тальвар, и муж Амриты бросился ко второму мушкетеру, лихорадочно перезаряжавшему оружие.

Свист отточенной стали, округленные ужасом глаза, кровь на украшающей стену резьбе… Подхватить мушкет… и разрядить его в живот последнему противнику. Воевать так воевать: люди, восставшие против законного повелителя — даже хуже фарангов.

Бой кончился так же стремительно, как и начался. Два трупа предателей на полу. Сержант еще жив — даже тянется к оброненной кханде. Рука стискивает окровавленную рукоять — и хрустит, когда Пратап безжалостно наступил на нее сапогом.

— До… бей, — хрипит он, пытаясь зажать рваную рану в животе.

— Добью, — произносит Пратап. — Если скажешь отзыв на пароль. Как я понял, пароль — «Пустыня затихла». Отзыв? Ты не скажешь, ведь скажут другие.

— Я… присягал…

— Бахадуру? А кто он тебе? Повелитель? Ладно, считаю до трех. Скажешь отзыв — умрешь без мучений. Не скажешь — брошу тебя здесь. Будешь подыхать долго, совсем как у наших дворцовых палачей. Итак, «пустыня затихла». Что дальше?

— «…но вскоре поднимется буря».

— Предсказуемо, — хмыкнул Пратап. — Такой пароль был у Раммохана, когда мы с Темесой воевали. Но его хоть меняли… Ладно, раз уж я обещал…

Мушкет грохнул и рванулся в руке, тупо ударилось о пол падающее тело. Голова, как всегда при выстрелах в упор из мушкета, не уцелела. Пратап торопливо собрал патронташи и пороховницы, подобрал пистоль и метнулся в одно из ответвлений коридора. Вовремя — справа раздался стук сапог по каменному полу, пробежали восемь гвардейцев с мушкетами наперевес. «Если хоть раз ошибиться, определяя, кто перед тобой… Но я должен дойти. Иначе Амриту и остальных, включая рани, не вытащить».

В следующий раз встретились четверо — но на этот раз Пратап был готов.

— Пустыня затихла!

— Чего? — удивился один из них.

— Чего слышали… Погодите, вы за повелителя? — уточнил он.

— За повелителя, — милостиво кивнул боец.

— Это пароль мятежников, я его узнал случайно. Отзыв: «Но вскоре поднимется буря».

— Скажи, парень, что происходит. Мне довели, что во дворце мятеж, но ни где мятежники, ни кто ими руководит — не сказали. Велели выдвигаться к черному ходу, чтобы обеспечить отход правителей.

— Так у нас же общая задача, — произнес Пратап. — Среди вас есть сержанты?

Бойцы отрицательно помотали головами.

— Тогда командую я. У меня приказ Раммохана Лала возглавить взвод Кунвара.

— А сам он где?

— Кунвар — изменник. Он обманул солдат, занял черный ход, чтобы из дворца никто не смог вырваться. Если они победят, государя, рани и наследника убьют.

— А остальной взвод?

— По большей части их просто одурачили. Если сказать им правду, они поддержат правителя. Может, и эти бы поддержали, — добавил Пратап, с сожалением косясь на трупы. — Только им не объяснили, что они воюют за узурпатора… Слушай мою команду! Идем к выходу для слуг!

Четверо солдат словно очнулись от спячки, по-быстрому примкнули штыки и двинулись за Пратапом. Теперь можно не прятаться. Четверо бойцов при толковом командире в тесноте дворцовых коридоров — сила. Трупы остались позади, исчезли за поворотом. Снова по сторонам мелькают искусно высеченные узоры на стенах, а кое-где, в обрамлении каменных цветов и деревьев — фрески с изображениями Богов и священными письменами. Как говорят жрецы, эти изображения хранят обитателей дворца от бед и призывают удачу. «Не очень-то у них получается, — мелькает в голове Пратапа. — Нет беды, худшей, чем междоусобица».

Пратап шел впереди. Хотя кровь уже пролилась, вояки казались какими-то потерянными, словно случившееся побоище выбило их из колеи. Все прояснилось, когда Пратап понял, что они не из числа ветеранов. Они пришли служить во дворец уже в мирное время и, возможно, впервые в жизни увидели настоящий бой. Поняв, что к чему, Пратап держался чуть впереди, высматривая врага. Он слишком хорошо знал, что бывает, если не увидеть и не распознать противника сразу.

Опыт не подвел. По коридору, видимо, чтобы сменить взвод Кунвара, в колонне по двое маршировали восемь фарангов. Не приспешников бунтовщиков, а настоящих северян. Пятеро несли мушкеты с примкнутыми штыками, трое были вооружены пистолями и массивными алебардами. Темесцы шли грамотно: двое двигались спереди, разведывая дорогу, двое замыкающих чуть приотстали, чтобы и нападение с тыла не стало неожиданностью. Отряд северян тщательно осматривал боковые проходы. Вот откуда-то высунулись трое воинов дворцовой стражи. Наверное, они бы успели выстрелить и наверняка кого-нибудь свалить, но командир темесцев, рослый лейтенант с богато изукрашенным, наверняка трофейным пистолем, крикнул:

— Пустыня затихла!

Дворцовые стражники растерялись. Всего они ожидали, но не этого глупого возгласа.

— Какая пус…

Темесцы отреагировали мгновенно. Стволы мушкетов повернулись к защитникам раджи и разом извергли пламя. Время растянулось подтаявшей смолой, позволяя увидеть, как оседает один из нападающих, на его груди и животе расплываются кровавые пятна. Еще один хватается за простреленную руку, мушкет повисает на ремне, на локте. А темесцы уже выставили штыки, готовясь встретить хозяев дворца.

— За мной! Джайсалмер!!! — уже не таясь, кричит Пратап. И случается чудо: стражи, еще недавно побаивавшиеся неизвестной, непривычной обстановки, ни разу в жизни не нюхавшие пороховой гари и запаха горячей, еще живой крови, подхватывают клич и с мушкетами наперевес бросаются в атаку. Чей-то жуткий крик, лязг тальвара о мушкетный ствол, грохот случайного выстрела, хриплое дыхание, брань… Кто-то валится рядом, из перерезанного горла выхлестывает кровавый фонтан. А в живот Пратапу летит уже отведавший крови длинный клинок штыка. Отклонить острие так, чтобы оно только чиркнуло по стеганному халату… И с размаху, прикладом, в голову!!! Грохот выстрела, что-то рвануло руку… Пустяк, царапина. Из пистоля темесца тянется дымок. Но ему на плечо уже опускается простой тальвар одного из новых подчиненных Пратапа. Жуткий хруст рассекаемых сталью мяса и костей, последний вскрик — и труп валится на предшественников, дергаясь в конвульсиях и заливая кровью пол.

Пратап рубился хладнокровно, расчетливо, но и яростно, вкладывая в каждый удар весь опыт и мастерство, желание выжить и спасти жену, ненависть к осквернившим родную веру чужеземцам. «Это вам за жреца! А это — за сожженную деревеньку! А это — за женщин, на глазах у которых убивали мужей и отцов!» Падает один из джайсалмерцев, штык темесца вошел точно посередине груди. Пратап с разворота опускает на плечо убийце тальвар. Клинок играючи перерубил ключицу, мало не отхватив руку, жуткий вопль раненого забился под сводами маленькой комнатки. Не останавливаться, последний темесец яростно атакует одного из товарищей, у того рассечено все лицо, кровь стекает на камзол, но воин как-то еще держится. Проклятье, почему остальные ему не помогут?

Прыжок, удар кинжалом в плечо, темесец с воем катится по полу, клинок вырвался из руки, оставшись в плече врага. Темесец пытается отползти. Пратап вырывает из мертвых рук окровавленный мушкет, проверяет: заряжен ли? — и всаживает в спину ползущему пулю. Фарангской собаке — собачья смерть. Проклятье, почему никто не помог пареньку отмахиваться? Сколько вообще людей уцелело? Тот, кому ударили в грудь штыком, наверняка мертв, а остальные?

Пратап осмотрелся. То, что случилось в крошечной гостиной, не просто бой, а бойня. Пол залит кровью, громоздятся трупы, парят вывороченные внутренности. На войне воин насмотрелся всякого, но явственно замутило и его. Темесцы полегли все: старых врагов в плен не брали. Стонал, пытаясь утереть кровь с рассеченного лица («Хоть один глаз цел — и то хорошо» — подумалось Пратапу) молоденький боец, которого он совсем недавно выручил. Остальные лежали в одной куче с темесцами. Один так и не выпустил, стиснув окоченевшими пальцами, ушедший по рукоять в тело врага кинжал. Другому пуля угодила под ребра, а по голове еще живому несколько раз ударили прикладом. Тюрбан слетел, а вся голова превратилась в сплошное кровавое месиво. Третий погиб самой жуткой смертью: штык почти полностью распорол живот. В луже крови парят выпавшие внутренности. Еще недавно тут не было никаких запахов. Теперь в воздухе витал тяжелый дух бойни пополам с пороховой гарью.

— Идти можешь? — спросил Пратап единственного уцелевшего, закончив перевязку. Парень кивнул. — Потерпи, уже недалеко.

Караулка у черного хода поразила их девственной пустотой. Взвод Кунвара ушел. «А черный ход оставили открытым? — изумился такой недогадливости Пратап. — Да если кто-нибудь из сторонников законного повелителя выберется в город и поднимет войска, от заговорщиков не останется мокрого места! Впрочем, почему открытым? На место Кунвара пришли темесцы — они надежнее. А взвод двинулся… Куда?» Пратап лихорадочно соображал, куда мог повести своих лейтенант. Едва ли большинство солдат по доброй воле согласятся поднять оружие против раджи или адмирала. Санджар, к примеру, за одно такое предложение может разрядить в лицо пистоль. Деньгами их не купишь, обмануть можно, но не во всем. Значит, лучше всего заманить их в засаду. Если люди тебе доверяют (а похоже, так и есть) — проще простого. Нужно найти соратников до того, как случится непоправимое. Тащить за собой раненого не стоит.

— Оставайся здесь, только спрячься, — скомандовал Пратап. — Если кто пройдет, запоминай, но сам не показывайся. Когда выручу наших, пришлю лекаря.

Пратап двинулся туда, где услышал разговор предводителей мятежа. Если взвод решили завести в засаду, нужно привести его туда, где больше вражеских воинов, лучше всего темесцев — знать бы, сколько их привел Фанцетти? То есть поближе к предводителям. Значит, лучше всего вернуться назад, но уже напрямик. Так Пратап и поступил. Несколько раз попадались парные патрули, проверявшие, нет ли таких, как он, одиночек из преданных радже воинов. Раз Пратап, схоронившись в темную нишу в стене, увидел, как такой патруль хладнокровно добил раненного штыками. Он уже хотел переждать, пока эти двое пройдут, но один из бойцов что-то заметил.

— Пустыня затихла! — произнес он.

Пратап не ответил. Ответил пистоль, выплюнувший пулю в голову одному из предателей. Второй, наверное, мог бы успеть выхватить тальвар и встретить противника на равных… Но на стороне предателей сражались воины еще худшие, чем на стороне раджи. Не приняв боя, мятежник порскнул в какой-то коридор. Грохнул мушкет, высекая искры, пуля срикошетила о стену, и, судя по вскрику, достала-таки мятежника. Но не похоже, чтобы рана оказалась серьезной — по крайней мере, удаляющиеся шаги звучат бодро. Пратап поспешил оставить место боя: наверняка ведь приведет подмогу…

В следующий раз звуки боя он услышал, когда до кабинета, где подслушал разговор Бахадура и Фанцетти, осталось совсем чуть-чуть. Звенела сталь клинков, гремели выстрелы, кто-то кричал команды по-темесски и на джайсалмери. Судя по звукам, дрался не один десяток человек: по меркам тесных дворцовых коридоров целое сражение. Наверное, это взвод Кунвара, преданный командиром, угодил-таки в засаду.

Заменявший дверь балдахин отлетает в сторону. Пратап оказался в довольно большом зале, украшенном фресками и барельефами. Тут был приемный покой какого-то чиновника — перевернутый стол, бумаги рассыпаны по кабинету, частью втоптаны в кровавые лужи. Трупы лежат в тех позах, в которых их застигла смерть. Осмотревшись, Пратап оценил ситуацию.

Итак, попав в засаду, взвод сразу не досчитался нескольких бойцов. Темесцы наверняка встретили противника залпом мушкетов, а потом в ход пошли шпаги и штыки. Сейчас от взвода осталось всего девять человек, но эти девятеро, встав спина к спине, яростно отбивались, и успели свалить не меньше шести темесцев.

Кунвар стоял чуть в стороне, почти у того же входа, которым пришел Пратап. Казалось бы, командир взвода отрезан от своих и совершенно беззащитен. Но перед ним высилась заряженная тридцатиствольная рибодекина — та самая, которая еще утром охраняла черный ход. Стоит поджечь фитили, заканчивающиеся узелком — и через несколько секунд все тридцать стволов ахнут сокрушительным залпом.

— Отошли от моих, я сказал! — орет Кунвар. Орет по-темесски. Ветеранов Раммохана Лала этим не удивишь, но Кунвар-то не воевал ни дня! Значит, все верно — он тоже в заговоре.

Самое удивительное, темесцы выполнили команду, будто тоже подчинялись Кунвару. Отшатнулись от уставших, зачастую раненых бойцов взвода. Будто понимая, что сейчас произойдет, Санджар (голова наскоро перевязана, левая рука висит плетью, но в правой зажат окровавленный тальвар) командует:

— Вперед!

— Стоять! — плетью хлещет голос Кунвара. — Сейчас я их…

Но стволы рибодекины нацелены не на темесцев. Совсем даже наоборот…

Пратап прыгнул, целя штыком под кадык. Надо же, а он и не замечал, какой он у Кунвара толстый! Отъелся господин лейтенант, пока другие воевали…

Грохот выстрела рибодекины, пороховой дым ест глаза, сизыми волнами колышется в замкнутом пространстве. Большая часть маленьких ядер ударили в стену, вдребезги разнося драгоценную резьбу по камню. Точно туда, где остались бы, не скомандуй Санджар атаку, все девятеро. Осколок ядра срикошетил, зацепив руку одного из бойцов, но больше ни одно ядро в сослуживцев не попало.

Кунвар вскинул мушкет, целя в спину Санджара… И упал, из разорванной шеи с жутким бульканьем потекла кровь. Пратап выдернул штык из тела и бросился на помощь к товарищам. Но темесцы не приняли боя, видимо, убийство предателя спутало им все карты. Грамотно оторвавшись от наседающих бойцов Санджара, они отступили к кабинету, ставшему штабом мятежа.

— Пратап, ты сдурел? Зачем ты лейтенанта зарезал? — выражение лица сержанта Санджара не предвещало ничего хорошего.

— Во-первых, посмотри, куда выстрелила рибодекина, и что стало бы с вами, если б ты не скомандовал атаку. Во-вторых, темесцы его послушались, когда он скомандовал отойти. А в-третьих, прочитай-ка распоряжение адмирала, — из потайного кармана в Пратаповом камзоле появился свиток, покрытый торопливыми строками. Внизу стоял отпечаток небольшого перстенька, знакомый всем, кто воевал в войске адмирала Лала.

— Ага… Что ж, лейтенант Пратап, веди нас к женской половине. Насколько помню, ходы там широкие, противные, защищать будет нелегко.

Все пошло наперекосяк, а ведь так хорошо начиналось! Верные радже части были застигнуты врасплох — наверное, даже адмирал не успел прознать о мятеже. Может быть, и узнал, но предупредить своих уже не успевал. Его бойцы оказались рассредоточены по постам в разных концах дворца, в крепости, патрулировали город внизу. А большинство офицеров, оказавшихся во дворце, были лестью, подкупом или угрозами вовлечены в заговор. Среди них оказались даже многие ветераны войны — Бахадур не мог и предположить, что их можно использовать, а вот он, Фанцетти — додумался. По его, магистра, наущению принц Бахадур использовал недовольство… миром с Темесой. Кое-кто из них решил, что Бахадур лучше, чем Валладжах, сможет отстаивать интересы Джайсалмера. Наивные! Но эти глупцы — самые опасные, они вскоре поймут, что к чему. Нужно будет избавиться от них в первую очередь…

С солдатами еще проще. Ветеранов можно обмануть, сказав, что адмирал Лал поднял мятеж (тем, кто предпочел бы видеть Лала раджой, можно приказать громить «цепных псов труса-раджи», а предпочитающим Валладжаха — защищать законного правителя от узурпатора). А не воевавшей молодежи не нужно и того: им, в общем, плевать, кому служить, они выполнят все, что прикажут офицеры, а прикажут они… Вот именно. Потому, хотя даже задействованных втемную было не более полутысячи, а вовлеченных в сам заговор — и вовсе сотня, во дворце они оказались в большинстве… Да еще сосредоточенные возле покоев Бахадура, почти в самом центре дворца, а не разбросанные по всему огромному зданию, как вражеские солдаты. Вдобавок — внезапность, господа, внезапность. Она одна способна заменить все преимущества.

Вначале все шло, как по маслу. Немногие части, верные радже и оказавшиеся поблизости от покоев Бахадура, были вырезаны в самом начале. Отряды мятежников рассыпались по дворцу, атакуя из засады, внезапно нападая на посты, в тесных коридорах численное превосходство и даже мастерство фехтования значили немного. Мало что значило и умение попасть в противника с расстояния в триста копий, отличавшее ветеранов. Потери еще более ухудшили положение войск раджи.

А вот потом что-то изменилось. Верные радже воины на диво быстро поняли, что к чему. Поскольку численность в тесных коридорах особой роли не играла, во многих местах им удалось отбиться. Затем началась взаимная охота: побеждал тот, кто первым обнаружит противника, кто нападет внезапно и вовремя отступит, едва в дальнем коридоре раздастся звук шагов подкреплений. Тут с ветеранами Раммохана Лала могли равняться лишь темесцы, а их было всего полсотни. Не все, на кого положился Бахадур, оказались того достойны. Уж если дезертировал, убив напарника, поставленный охранять штаб солдат, что говорить о других? Пора вводить в дело последнюю часть, охраняющую штаб.

Фанцетти мерил шагами комнатку, пытаясь найти выход. Преимущество внезапности утеряно, если не придумать, чем его заменить, придется плохо. Куда запропастился этот Двадцать пятый пехотный полк, который Примас Аркотский и военное командование обещали прислать на помощь заговорщикам?.. Когда все кончится, подполковнику Меттуро перепадет от «сира магистра» пара теплых слов. Если, конечно, удастся свести дело хотя бы к ничьей.

— Вы что-то сказали, сир магистр?

Вестовой, Шакри. Из роты капитана Рудраки, вовлеченного в заговор первым. Именно эта рота была, с точки зрения мятежников, самой надежной, почему ее и поставили охранять штаб.

— Да. Шакри, передай Рудраки, чтобы поднимал роту. Мы снимаемся.

— А как же наши части? Мы же утратим управление, воины Валладжаха будут громить нас по частям.

— Они нас итак сомнут, если мы ничего не предпримем, — бросил Фанцетти. — А что принято делать с мятежниками, всем известно?

— Будь ты проклят! — сплюнул Шакри. — Это ты, фарангская собака, втянул нас во все это.

«Поосторожнее с язычком, недолго его и лишиться» — подумал Фанцетти, а вслух ответил:

— Никто тебя не гнал пинками, сам польстился. Ты думаешь, мы покойники? Как бы не так. Мы победим, Бахадур станет раджой, а ты — лейтенантом, но для этого выполняй приказы четко. Единый-и-Единственный всемогущ, он помогает борцам за веру.

— Понял, — Шакри приободрился. Ну, и ладненько, только после победы он, Фанцетти, все равно с него спросит. Никому не позволено оскорблять магистра Темесы. И с многих других. Если он хочет сломить сопротивление языческих жрецов, нужно запугать всех до заикания. — Куда движемся?

— В сторону женской половины. Думаю, Валладжаху будет нелегко наступать, если в заложниках будет рани.

Шакри передернуло. Он был воином, он не мог представить, что можно воевать с женщинами и детьми. Но стоило вспомнить виденную как-то казнь даже не изменника, а простого дезертира, как желание, пока не поздно, сбежать от сумасшедшего темесца, исчезло.

— Есть выдвигаться к женской половине, — произнес воин, отдал честь и отправился предупреждать Рудраки.

Пратап сам не заметил, как промелькнули какие-то коридоры, и показалась знакомая широкая лестница, на которой, когда был свободен от службы, он встречал жену. По дороге солдаты несколько раз встречались с гвардейцами. Знание пароля бахадуровцев выручало неизменно: трижды они удачно расправились с небольшими группами мятежников, еще пару раз встретили бойцов, оставшихся верными радже. Они выполняли свои задачи, Пратап с ними расстался, хотя так и подмывало забрать с собой. Для защиты женской половины нужно не меньше взвода, а у него всего девять человек. Не взвод, скорее отделение. И пуль с порохом маловато — в аккурат по караульной норме, если мятежники взяли в арсенале полную боевую норму… Удержать с такими силами подступы к покоям рани будет нелегко, но повелитель должен бить мятежников, а не бояться за жену и ребенка. Если не дать мятежникам захватить заложников, их песенка будет спета.

— Стоять тут, — приказал Пратап. — Нет, не на виду. Увидите вооруженных мужчин — стреляйте. Помощи ждать неоткуда, тут могут быть лишь враги. — Я сейчас!

— Есть, — отозвался Санджар. — Иди, успокой жену.

Увы, приличной двери нет, лишь тяжелое бархатное покрывало, вышитое золотом: никто и предположить не мог, что на женскую половину дворца будут ломиться силой. А как бы хорошо — закрыть бронированную дверь и палить через какие-нибудь амбразуры… Чего нет, того нет. Над покрывалом — колокольчик. Дерни за веревочку — и рассыплются серебряные брызги негромкого звона. А уж служанка-привратница позовет, кого нужно, или передаст, что следует.

— Кто?

Голос Амриты. Ей же лежать надо, кто ее тут посадил?

— Я, Пратап.

Покрывало откинуто смуглой, унизанной браслетами рукой. Юная женщина взглянула на мужа и ойкнула:

— Что происходит?

Пратап оглядел себя и понял: он весь забрызган кровью, рука порезана кинжалом, в ней едва оттертый от крови тальвар, а на ремне за спиной — мушкет, от которого еще пахнет пороховой гарью. Штык красный от крови. М-да, в таком виде на женской половине и правда не стоит появляться.

— Во дворце мятеж. Адмирал назначил меня командиром… остатков взвода, поручил защищать женскую половину. Пока мы живы, вы все в безопасности. Спроси у рани, можно ли выбраться куда-нибудь, где легче обороняться, и пусть позаботится о наследнике.

— Царевич под присмотром кормилицы, на нее можно положиться. Выбираться будем, когда скажет рани.

— Никто не пытался проникнуть?

— Нет, Пратап, да мы бы и не пустили.

— Интересно, как?

— Ну, о нас же позаботился повелитель, — неуверенно произнесла жена.

Пратап хотел спросить еще что-то, но его отвлек грохот выстрелов.

— Похоже, те, от кого мы вас охраняем, — произнес Пратап. — Отобьем атаку, и я приду.

Опираясь на руку мужа, Амрита приподнялась с поставленного у входа топчана и поцеловала Пратапа в щеку, оставив на ней розовый след помады. Ей было страшно, но она сама была из касты воинов, и умела прятать страх. Мужу сейчас хватает и своих забот.

— Да поможет тебе победить Великая Лучница, — произнесла Амрита.

— Поможет, — улыбнулся муж. — А потом у нас будет сынишка… и не один, я меньше, чем тремя, не удовлетворюсь. Так и знай…

А затем развернулся и, на ходу заряжая мушкет, бросился к лестнице. Грохот выстрелов раздался еще раз, потом его прорезал лязг сталкивающейся стали. У подножия лестницы его бойцы яростно рубились с атакующими. Пратап разрядил мушкет в одного из атакующих, и, выставив штык, сломя голову побежал вниз. Вот и пришел, наверное, главный бой в его жизни — главный, ибо за спиной осталось все, что ему дорого в этой жизни.

Это уже не походило на правильное сражение, пусть даже с поправкой на жестокость междоусобицы. Бойня, где в ход шли уже не приклады, штыки и клинки тальваров, а кинжалы, «тигриные лапы», кулаки и даже ногти и зубы. Поначалу еще получалось отстреливаться, человек десять они свалили на входе. Потом кончились патроны, их прижал к окровавленным ступеням и каменным балюстрадам бесконечный свинцовый ливень, и все, кто не хотели умирать загнанными крысами, кинулись навстречу мушкетерам. Опрокинулся, получив крупную пулю в живот, Санджар, остальные со штыками наперевес успели проскочить сквозь свинцовую бурю и вонзить жаждущее крови железо в податливые тела изменников. Рядом грохочет пистоль, Пратап машинально пригибается, потом с разворота опускает тальвар на плечо стрелка. Ужас и осознание смерти мелькают в серых глазах северянина, кровавая черта пролегает вдоль портупеи, пистоль из немеющей руки вываливается на погибшего чуть раньше. Сколько же их тут…

Что-то рвануло плечо. Сперва Пратап не почувствовал боли, потом ощутил, как намокает от крови левый рукав, потом в плечо будто вонзилось докрасна раскаленное железо. Он еще успел ударить тальваром в чей-то оскал, на разодранный халат брызнула новая кровь, на место валящегося вояки-изменника (теперь он, наконец, узнал нашивки роты Рудраки — тоже перебежал, сволочь) из галереи высунулся новый. У него в руках был мушкет с примкнутым штыком — Пратап ловко отвел лезвие в сторону и ударил кинжалом. Когда противник осел, добавил для верности сапогом в лицо. Отшатнувшись назад, он огляделся.

Как ни странно, первую атаку они отбили. Правда, трое бойцов бесследно исчезли, еще трое едва держались на ногах, но он сам и последние двое почти не пострадали. Пожалуй, лучше отойти повыше, к двери. Там удобнее обороняться. Мятежникам атака обошлась куда дороже: человек пятнадцать из роты Рудраки нашли смерть на ступенях окровавленной лестницы.

— Наверх, — скомандовал Пратап. Из груди вырвалось хриплое карканье, в котором он едва узнал собственный голос.

Пятеро уцелевших повиновались молча. Раненым помогали подниматься остальные. Мятежники и темесцы (что-то, кстати, их не видно — всех, что ли, положили в гостиной, или рисковать своими резидент не хочет?) втянулись обратно в коридор. Пытаясь отдышаться после бешеной схватки, перевязать плечо лоскутком чьего-то халата и отпить воды из фляги, Пратап прикидывал, что теперь сделают мятежники. Если они бросили против девятерых защитников женской половины целую роту, дела у Валладжаха плохи. А может, наоборот, это последняя попытка мятежников, хотя бы прикрываясь заложниками, выторговать себе жизнь.

Но если верно последнее, сюда уже должна бы прийти помощь, раджа не мог оставить без внимания женскую половину. Пратап дорого бы дал, чтобы узнать, что происходит там, в коридоре, и всю ли роту Рудраки привели Бахадур и Фанцетти. Почему-то в том, что атакой руководят главные мятежники, он не сомневался. Что они медлят? Готовят рибодекину или обычный полевой фальконет, но заряженный мешочком с картечью? Подтягивают подкрепления? Или отбиваются от прорывающихся на помощь бойцов раджи? Едва ли последнее, он бы услышал грохот выстрелов и лязг оружия. Значит, скорее всего, помощь придет не скоро. Плохо: бойцы едва держатся на ногах, еще одного штурма не выдержат.

Нужно уходить. Не может быть, чтобы из женской половины не было тайного выхода на случай штурма. И не может быть, чтобы рани о нем не знала.

— Амрита, — произнес Пратап.

— Да? — донеслось из-за полога.

— Позови рани. Пусть выводит служанок и всех, кто там у вас. Пора.

— А вы?

— Мы задержим врага, — бодро соврал муж. — Скоро придет помощь. Попроси, чтобы тебе помогли добраться до дому, там встретимся. Не бойся ничего, все будет в порядке.

— Я останусь с тобой!

— Не дури! — загнанным зверем рыкнул он. Атака могла начаться в любой момент, а она тут препирается… — Живо делай, что я сказал.

— Они… они здесь!!!

Отчаянный крик еще звенел в воздухе, когда Пратап рывком отшвырнул полог. Сейчас он не помнил, что вход на женскую половину дворца под страхом смерти запрещен любому мужчине, кроме раджи. Имела значение лишь судьба жены… и чье-то гнусное предательство, позволившее врагу выйти в тыл. Наверняка о тайном ходе знал кто-то, кроме рани.

Амрита сидела в кресле и уже не кричала, а тихо плакала, указывая куда-то в темную глубину узкого коридора. Заломив руку рани (ее Пратап узнал по богатому наряду), он из пистоля целился в грудь Пратапу. А за его спиной толпились сотоварищи — почти сплошь северяне: как бы не застила гвардейцам глаза жадность, поднять руку на рани они бы не осмелились. В комнатке за углом раздался крик: еще одна служанка попала в лапы ублюдкам…

…Когда грянул выстрел и слившийся с ним дикий крик Амриты, рука еще продолжала бессмысленное движение. Теперь он не успевал ничего: даже избавить жену от позора, как хотел ночью в переулке. Обрушилась чудовищная боль, новоиспеченный лейтенант рухнул на окровавленный пол. Но даже смерть не смилостивилась над ним: Пратап еще увидел, как стащили на пол жену, несколько раз ударив по ребрам, заломили за спину и скрутили грубой веревкой руки двое солдат. Амрита еще ухитрилась извернуться и вцепиться зубами в окровавленную руку северянина, но ее несколько раз наотмашь ударили по лицу, из разбитой губы по подбородку потянулась кровавая ниточка, голова юной женщины бессильно свесилась и никак не отреагировала на упершийся в нее горячий ствол мушкета. Видя позор жены, Пратап не мог даже застонать. Случилось худшее, что только могло случиться.

Полог откинут по-хозяйски уверенным движением, внутрь вошел еще один темесец. Камзол на нем совсем чист, будто и не шла во дворце резня. Миг спустя Пратап понял: это тот самый фаранг, которого они с женой видели у храма Ритхи, а потом он слышал в покоях Бахадура.

— Отставить, Арлет, — скомандовал Фанцетти мушкетеру, целящемуся в голову Амриты. — Она мне еще пригодится.

— Да зачем она вам? — удивился солдат. — Муженек-то ее… того, заложница из нее никакая.

— А она мне не как заложница нужна. Я помню ее — она и ее муженек вчера осмелились спорить со мной у храма, а потом убивали моих людей. Будет вдвойне справедливо, если я обращу ее в истинную веру… не так ли, рани Кайкея? — глумливо усмехнулся он, заметив пленницу познатнее.

Кайкея не удостоила чужеземного священника ответом — только неожиданно метким плевком в лицо.

— Зря ты это сделала, мерзкая язычница, — невозмутимо ответил Фанцетти. — Ты умрешь очень нехорошо. Но не сейчас. Из тебя получится неплохая наживка для Валладжаха… О, да этот парень на полу еще жив!

Фанцетти склонился над упавшим Пратапом. Неторопливо перезарядил пистоль, нацелил его Пратапу в лоб и спустил курок. Грохот выстрела муж Амриты увидеть уже не успел. Тем более — вопль Амриты.

— Сторожите рани получше, она — наша жизнь, — распорядился магистр. Соизволил взглянуть на Амриту, неспособную даже встать — простреленная нога болела невыносимо, вдобавок, сбилась на щиколотку повязка и вновь обильно пошла кровь. — А с этой девкой что хотите, то и делайте. Но только когда все кончится. Пока свяжите и куда-нибудь оттащите.

— Что делать дальше? — спросил Арлет.

— Известим Бахадура, лейтенант, и пошлем гонца к Валладжаху. Должен же он узнать, что жена у нас в плену.

Глава 7

Под сапогами, копытами и колесами стелилась древняя, как сама эта страна, и столь же неопрятная дорога. Собственно, и не дорога это по меркам цивилизованной Конфедерации, и даже покрытого лесами Ствангара. Так, широченная тропа, избитая в мельчайшую пыль. Как способны терпеть эту едкую пыль местные, остается загадкой, но пылит колонна неимоверно. Особенно весело замыкающим — эти вообще, наверное, не видят небесной синевы. Передовым вроде бы попроще, но если кто решит напасть — хотя бы одиночка-смертник, жаждущий привалить хоть одного темесца — первая пуля достанется авангарду. Потому лучше всего посередине — именно там едут повозки полевого лазарета, пушки, обоз, без которого в чужой стране полк долго не проживет. Здесь гарцует на дорогущем коне из Закатных степей командование — подполковник Леонардо Меттуро и начальник штаба Энрике Больяри. Хотя жара и не располагает — на голове у командира полка массивная каска, а на груди литая кираса — из тех, что удержат даже пулю, если не в упор и не под прямым углом. И мощное кремневое ружье на плече не для красоты. Подполковник впервые в жизни получил под командование полк, да не просто полк, а отборный Двадцать пятый Темесский пехотный, да еще усиленный осадной артиллерией и двумя эскадронами конницы для предотвращения внезапных нападений. Сейчас эскадроны патрулировали окрестности в боевом охранении, они наверняка не задыхаются от пыли. Зато, если что, первым пустят кровь им. А пушки едут не просто посередке, а так, чтобы их дальнобойности хватило с места прикрыть всю колонну, поддержав любую часть войск. Подполковник очень хотел не ударить в грязь лицом, а что может быть обиднее, чем выбыть из боя по ранению и уступить славу победы другим? Вот и приходиться париться в каске и кирасе, хотя за все время пути от Маюрама их ни разу даже не обстреляли…

— Позовите местного! — распорядился подполковник. Хотя полком он командовал всего неделю, но до того над головой Меттуро не раз свистели пули. Чего стоит одна бойня под Мератхом и вторая, победоносная осада того же порта… — Пора бы появиться этой чертовой Кангре!

Кангра — крошечная, мало кому известная крепостца на скале — с недавних пор стала известна всему Аркоту и даже за океаном. Именно она, еще недавно находившаяся в глубине Джайсалмерского государства, после мирного договора стала пограничным форпостом последнего независимого царства в Аркоте. Царства… Помимо воли под жесткой щеткой черных с проседью усов блеснула такая же жесткая усмешка. Побежденному радже Валладжаху оставили лишь сам Джайсалмер и небольшой кусок территории вокруг столицы. Граница нигде не проходит дальше, чем в тридцати пяти милях от стен города. Но здесь, в Кангре, переданная Темесе территория ближе всего подходит к Джайсалмеру. Восемнадцать миль по широкому тракту — и перед глазами встанут стены столицы. Часов семь-восемь пути — и полк войдет в город: когда во дворце такие события, войскам не до охраны внешних стен.

Приказ командования прост и ясен: войти в город и потребовать от Валладжаха отречься от престола в пользу дяди Бахадура, сторонника темесцев и верного сына Церкви Единого-и-Единственного. Тогда магистр Фанцетти станет духовным владыкой Джайсалмера. Ну, а подполковник (тогда, впрочем, уже наверняка полковник, а то и бригадный генерал) Меттуро станет военным министром и заодно командующим оккупационными войсками. «Клянусь святым Сиагрием и святым Валиандом, славные будут перестановочки в их правительстве!» — подумал он.

Тем временем, под конвоем двух рослых пикинеров, привели «местного». Тощий — и в чем душа держится? — черный от грязи и загара, один из заполонивших дороги «святых нищих». На лбу — выведенный сандаловой пастой странный знак (местные считают его трезубцем одного из своих богов, но больше он напоминает свечной канделябр в покоях дивизионного генерала, тавалленца Бэйнса), а всю одежду составляет черная от грязи набедренная повязка да деревянные четки на шее. «Могли бы найти кого почище!» — морщится подполковник, но кому, как не бродячему аскету, знать все дороги?

— Ты! — обратился к нищему командир полка. — Далеко Кангра?

Немолодой сержант-переводчик повторил слова подполковника на джайсалмери. Проводник испуганно вздрогнул. «Боишься — и правильно, — отметил подполковник. — С нами шутки плохи. Только попробуй обмануть, сволочь вшивая, только попробуй!»

— За перевалом, саиб, за перевалом, — прошамкал старик. — Но перевал вам еще надо пройти.

— Что значит — пройти?

— Дальше земля Джайсалмера.

— Его стерегут?

— Все может быть, сардар…

— Дело говори! Что тебе известно?

Подполковник порылся в кармане и извлек пухлый кошель. Его приготовили специально на такой случай. Кому-то серьезному и подношения нужны серьезные, а чтобы подогреть трудолюбие простолюдинов, хватит и кошелька с серебром.

— Деньги мне ни к чему, — покрутил головой бродяга. — И не знаю я ничего такого, что было бы интересно воинам — ни сколько в Кангре народу, ни сколько пушек. Но я видел, как в город въезжал полковник и рават Салумбара Удай.

— Это правда?

Загорелое лицо подполковника скривилось в странной гримасе. Подчиненные не удержались, изумленно воззрились на командира, но лицо Меттуро вновь стало каменной маской.

«Так он выжил! А я-то надеялся…» Единственный сын равата, то есть герцога, Салумбара был в отряде раджи Аштритхи, когда изменники закрыли ворота Мератха. Когда все было кончено, головы всех оставшихся с раджой воинов насадили на пики и в таком виде показали осажденным. А сам рават был в отряде адмирала Лала, прорвавшемся из окружения.

С тех пор рават Салумбарский прослыл одним из самых безжалостных джайсалмерских командиров. Он никогда не брал в плен темесцев, а сам раз за разом уходил, казалось бы, от верной смерти, и хотя лично водил свой полк в атаку, его ни разу даже не задели пули. Свои считали равата заговоренным, чужие — колдуном-чернокнижником. Когда Бахадур станет раджой, надо будет потребовать выдать проклятого равата Темесе. Как военного преступника…

Конечно, Фанцетти и ему подобные творили вещи куда худшие, но… Победителей не судят, не так ли? В конце концов, это делалось во имя приобщения дикарей к истинной вере и цивилизации.

— Ты уверен, что командует именно салумбарец?

— А что ему еще там делать?

Тоже верно, для инспекции хватило бы какого-нибудь капитана, самое большее майора. Но полковник с большим боевым опытом, буквально накануне отправленный в Кангру, может означать, что Валладжах обо всем догадался — тогда предстоит не марш-бросок с небольшой стрельбой под конец, а настоящая война, для которой недостаточно не то что полка — полновесной дивизии. Но даже если рават Удай оказался там случайно, без боя перевал он не сдаст. Стало быть, чтобы выполнить приказ, надо прорваться с ходу.

— Где этот перевал? — спросил Меттуро.

— Идемте, я покажу.

Подполковник тронул поводья. В сопровождении переводчика, проводника и его конвоиров Меттуро поскакал в голову колонны. По дороге пылили пехотинцы — мушкетеры, пикинеры, гренадеры, саперы, громыхала на камнях полевая кухня, скрипели, подминая избитый в мельчайшую пыль песок, колеса пушечных лафетов. Вот артиллерию господин дивизионный генерал мог бы дать и посолиднее. Ну что это такое — парочка полукулеврин, две картауны и двенадцать фальконетов? Хоть бы три-четыре осадные мортиры дали… Если у тех, кто стоит в Кангре, имеется хотя бы парочка кулеврин, толковые артиллеристы и решительный командир (а Салумбара в нерешительности не обвинишь), они устроят полку кровавую баню.

Передовые конники уже почти добрались до подошвы скальной гряды. Дальше начиналась джайсалмерская территория, на нее без специального приказа они вступать не решились.

— Ну, и где город?

— Вот горы, — охотно показал отшельник. — Вот дорога, вон перевал. А во-он за той скалой, отсюда ее не видно, — Кангра.

— Помолчи, — бросил Меттуро, рассматривая подступы к перевалу. Увиденное не обнадеживало.

Скальная гряда недаром называлась горами. Не очень-то высокие, не сравнить с теми, что отделяют Северный Аркот от Южного — но крутые и, что самое обидное, весь западный склон гол, как голова дивизионного генерала. Ближе к вершине попадаются валуны — посади за них мушкетеров, и без серьезной артиллерии их будет не сковырнуть. А в четверти мили от перевала пролег глубокий овраг, по дну которого когда-то неслась горная река. Там тракт обрывается, и снова начинается за пропастью. Обе половинки тракта соединяет неширокий подвесной мост. Неизвестно, выдержит ли он пушки, повозки, коней, но главное не это: на перевале тракт сторожат несколько приземистых, кажущихся продолжением скал, старых башен. Если в них засели хотя бы пяток мушкетеров, пока башни держатся, по мосту будет не пройти.

А если удастся под огнем перебежать мост, взять башни, все перебравшиеся окажутся под огнем с окрестных скал: наметанный глаз подполковника заметил по крайней мере пять самой природой созданных позиций для пушек. Из крепости, возможно, обороняющихся поддержат настенные орудия, из-за валунов откроют огонь мушкетеры, и в довесок атакует конница — наверное, вон из-за того холма. Если Салумбар догадался пристрелять пушки по тракту, а он точно догадался…

Конечно, неприступных крепостей не бывает, если подтянуть еще бригаду, союзные войска, подвезти осадную артиллерию, взять крепость в кольцо, отрезав от возможных подкреплений, осажденные долго не продержатся. Но это не один день, даже не одна неделя. За это время Валладжах сто раз успеет расправиться с заговорщиками, в том числе и с самонадеянным магистром Фанцетти. И потом, начинать осаду по всем правилам — это война. И хотя, вне сомнения, Темеса эту войну выиграет (уж слишком неравны силы), но его, без года неделю командира полка, по головке не погладят. Поставят обратно на батальон, как не справившегося, а то и просто отзовут в Темесу. А там… Там может быть все, вплоть до трибунала.

Подполковник осознал: все решается здесь и сейчас. Если он не сможет с ходу овладеть крепостью и за ночь дойти до Джайсалмера, на карьере будет поставлен жирный крест.

Он рассматривал неприступную позицию, надеясь отыскать выход. Может, они все-таки прозевали появление полка, и если успеть захватить мост, можно будет…

— Сир подполковник, в соответствии с приказом к джайсалмерской границе Семнадцатый отдельный эскадрон вышел! — по-уставному отрапортовал моложавый офицер с кавалерийской пикой. Его конь, великолепный по меркам Аркота скакун, чуть поднял морду и коротко заржал: в этой выжженной солнцем долине не водилось ничего съедобного. «Капитан Эйнфельд, кешерец» — вспомнил Меттуро. — Границу личный состав эскадрона не пересекал.

— Правильно сделали, — одобрил командир Двадцать пятого пехотного. — Но сейчас все решает скорость. Если эскадрон сейчас захватит мост и займет вон те башни, а потом удержит их до подхода подкреплений, вы станете командиром батальона.

— Слушаюсь, господин подполковник, — Эйнфельд вынес из ножен палаш и отсалютовал сверкнувшим лезвием. «Даже не задумался, отчего такая милость! — подумал Меттуро. — Нет, батальон давать ему рановато. Но храбрый парень, храбрый…»

Над долиной полились высокие и чистые звуки горнов. Рассыпавшиеся по окрестностям конники собирались на высоте в полумиле от мостика. «С перевала мушкет не достанет, — сообразил подполковник. — А вот кулеврина, да даже полукулеврина — вполне». На месте Салумбара он, Меттуро, дождался бы, пока эскадрон соберется на высоте — и вжарил изо всей наличной артиллерии. По опыту войн с Джайсалмером, потери будут страшенные — не для полка, конечно, для эскадрона — но они развяжут Меттуро руки. Ведь эта высота — еще на территории, отошедшей к Темесе.

Но пушки на перевале и в самой Кангре молчат. Там, наверху, не видно ни единого дымка от костров, не перемещаются по узким горным тропкам солдаты. Но не видно и гражданских, их явно убрали из опасного места загодя, чтобы не путались под ногами. Только печет, выжимая пот и заставляя глаза болезненно щуриться, жестокое джайсалмерское солнце, плывет и дрожит воздух на раскаленных скалах, да метет пыль под конскими копытами горячий ветер из пустыни. А конники внаглую скачут к мосту… Чего медлят джайсалмерцы? Первая кровь — и у него, подполковника, будет алиби!

Будто подслушав его мысли, защитники перевала выстрелили залпом, потом еще несколько раз, беглым огнем. Заметалось в скалах эхо выстрелов, будто за первым залпом последовали другие, где-то вдалеке. За пропастью, в амбразурах башен и за валунами мелькнули короткие, колючие взблески мушкетных выстрелов. Взвизгнули пули… И стегнули иссушенную землю у самых копыт передних конников. Бахнула небольшая пушка, вроде фальконет, и земля чуть сбоку от колонны встала на дыбы. Никто не пострадал — но подполковник не сомневался: если бы джайсалмерцы захотели, они первым же залпом положили бы пол-эскадрона. Защитники перевала не начали войну. Они просто предупредили, что будет, если темесцы не остановятся. «Мы уже на позициях, — словно бы сказали незаметные в каменном хаосе предгорий стрелки. — Хотите пройти дальше — попробуйте. Но потом не обижайтесь!».

Похоже, все понял и Эйнфельд. Вновь затрубил горн, на этот раз играя отбой. Подполковник тронул поводья, и вскоре был на высоте, с которой начиналась атака, сюда же откатились и рейтары. Никого даже не зацепило, но по многим признакам было заметно: победа в бескровном бою осталась за джайсалмерцами. И в седлах сидят мешковато, как новобранцы, и пики клонятся наконечниками к земле, и пыльные, потные лица унылые и угрюмые.

— Сир подполковник, продолжать атаку — значит погубить весь вверенный мне эскадрон. Без пехоты и осадной артиллерии тут делать нечего.

— Сам вижу, — буркнул Меттуро. «Сколько же в Кангре, солдат? Если больше роты, вот так, в лоб, не прорваться. А ведь наверняка больше — слишком уж важная крепость… Надо что-то придумать, причем сейчас, пока они ожидают простого штурма». Командир полка повернулся к проводнику.

— Тут есть обходной путь?

— Да, саиб. Но я скажу только за деньги.

— Тебе же деньги ни к чему?

— Пока я говорил вам то, что вы можете узнать от других, это было так. А теперь я говорю вам то, что другие не знают.

Подполковник кинул в грязные руки отшельника увесистый кошель, проводник развязал его, достал монету, придирчиво попробовал ее на зуб.

— Она фальшивая!

— Больше не дам ничего, — огрызнулся Меттуро. — Будешь упираться — расстреляем.

— Ладно, жизнь дороже. Если пройти вон туда, ущелье сужается, дальше вообще кончается. Есть тропа по карнизу, потом она выходит в лощину поменьше. По ней можно дойти почти до самых ворот. Там есть заросшая кустами поляна, на ней можно отдохнуть перед боем… Правда, кусты низкие, воинов не заметят, только если они будут подбираться ползком.

«Дал бы настоящее серебро, — подумал отшельник. — Может быть, я рассказал бы о запахе, идущем от кустиков, особенно когда жарко и нет ветра, способного рассеять ароматы, и о собачьих костях на тропе. А так…»

— За Кангрой на тракте крепости есть?

— Только сам Джайсалмер. В двух милях от города есть удобный холм…

— Сколько идти в обход ущелья?

— Часа два, не больше. Еще полчасика будете идти по лощине. Только не пройдут там ни пушки, ни кони, ни повозки ваши…

— И не надо, — буркнул подполковник. Растаявшая было надежда забрезжила вновь. «На дорогу к крепости — два с половиной часа, — прикидывал он. — Если защитники все на перевале, а ворота открыты, на захват крепости — полчаса. До Джайсалмера восемнадцать миль. Пехота дойдет часов за пять-восемь, конница вообще за полтора-два. Атаки в Джайсалмере никто не ждет, ворота будут открыты.

Тогда так: взять Кангру, расчистить перевал огнем из крепости — и все на Джайсалмер. Конникам — захватить хоть одни ворота и удержать их до подхода главных сил, это три — пять часов. А если войска в городе попробуют отбить ворота? Там ведь четыре с лишним тысячи солдат, три полка, и еще человек пятьсот во дворце. Два эскадрона конников, четыре с половиной сотни непривычных к уличным боям людей без артиллерии, их не удержат… Чушь! Гарнизону найдется, чем заняться, если во дворце орудуют Бахадур и Фанцетти. Значит, будет им не до конников, по крайней мере пока с заговорщиками не покончат. Да и кто сказал, что весть о захвате ворот немедленно достигнет Валладжаха? В городе неразбериха, не поймешь, кто, кого и зачем режет. По крайней мере день в запасе у конников есть, этого хватит с лихвой. А дальше — занимаем город, блокируем дворец и устанавливаем контакт с Фанцетти. И Валладжаху останется сдаваться на любых условиях».

Меттуро прикинул возможные потери: если нигде не будет сбоев, они обещают стать смешными. А уж возможность разгромить государство за восемь часов — вообще представляется раз в тысячу лет. «Только так, и никак иначе!» — подумал он и поворотил коня. Самое опасное — обход и штурм Кангры, кому попало его не поручишь. Но не случайно полку придана отборная рота, собаку съевшая на таких хитростях. Официально вояки из Седьмого особого батальона числятся разведчиками, но с таким же успехом они умеют снимать часовых, стрелять из пушек, закладывать минные подкопы, взрывать амбары и травить воду в колодцах, сеять панику и распускать порочащие слухи. Много копий когда-то было сломано в Темесе командованием: спорили, стоит ли вообще воинам мараться в такой грязи. Но с каждым годом правота тех, кто говорил: «Стоит!» — становится все очевиднее. Говорят, уже и ствангарцы, признанные мастера сухопутной войны, формируют подобные части…

— Позвать капитана Сюлли, — распорядился подполковник.

Капитан Бернард Сюлли свое дело любил. Это тебе не пехтура, которой куда сказали, туда она и идет. В ночных рейдах, засадах и тайных диверсиях нет, и не может быть единого правила, если такое правило появилось — «разведчикам» смерть. Ибо если пехтуру захватят в плен и заставят рыть сортиры да траншеи, самое большее — пристрелят без затей, «разведчикам» на такое рассчитывать не стоит. Да и как еще поступать с теми, кто под покровом ночи режет глотки, взрывает амбары и травит воду в колодцах, по-подлому, из засады, отстреливает офицеров и творит другие непотребства? Сам Сюлли, будь он на месте тех, других, никогда бы не дал пленным «разведчикам» легкой смерти. Показательно бы убивал несколько дней кряду, чтобы никто и никогда не решился поднять руку на его ребят… Но у этих черномазых дураков нет ничего подобного, они воюют по древнему, как мир, кодексу чести. И, конечно, проигрывают.

— Сержанта Рокетта ко мне, — скомандовал Сюлли.

Нынешнее поручение нравилось Сюлли больше, чем другие. Взять крепость, и из ее же орудий расчистить полку дорогу! Определенно, подпол пойдет далеко. Служить под началом такого — удовольствие, и, право же, не зря поручили это скользкое дело. Но первое, чему учат в ротах Особых батальонов — нет ничего важнее разведки. Если батальон воюет с открытыми глазами, а дивизия против него — с закрытыми, батальон победит. Ну, а когда война ведется такими способами, без разведки не обойтись сугубо и трегубо.

— Сир капитан, прибыл по вашему распоряжению!

Честно говоря, Сюлли откровенно не понимал двух вещей: во-первых, почему парень все еще не лейтенант, и как вообще попал в отборную темесскую роту. Если первое можно объяснить эрхавенским происхождением и девятнадцатью годами, второе не лезет ни в какие рамки. Когда вечно недовольный темесским правительством эрхавенец поднаберется опыта, а потом поставит его на службу мятежникам… Впрочем, а не плевать ли ему, тавалленцу Сюлли, на темесские заботы? Если у генералов надменной, утопающей в роскоши, развратной и вороватой Темесы отказали мозги — ему-то с того какая печаль? Да и платят ему не за бесполезные умствования, а за дело — например то, которое ожидает Особую роту в Кангре и далее, в Джайсалмере.

— Вольно, сержант, — по привычке произнес Сюлли и усмехнулся: они лежали на нагретой солнцем скале, осторожно выглядывая из-за вершины. Увы, скала скрывала двоих от глаз врага, но не от палящего солнца месяца ашадх. Все достоинство скалы состояло в том, что отсюда, как на ладони, была видна дальнейшая тропа в обход ущелья, лощина с «кустиками» и крепость. Исполнить тут команду «вольно» было проблематично.

— По вашему приказу дошел вон до той скалы перед лощиной, — отрапортовал Рокетт. — В лощину не выходили, но постов там точно нет. Ворота крепости открыты, часовых не видно. Нас, похоже, не ждут. А в лощину-то, может, сходить? Вдруг засада там?

За это его и уважал капитан: эрхавенец никогда не был тупым исполнителем. «Будешь задавать такие вопросы — станешь командиром Особой роты, а то и батальона, — подумал Сюлли. — Но сейчас ты чересчур осторожен». — Помните, капитан, как было у Мератха?

— Глупости! Смотри, кустики тебе едва дотянутся до пояса. Где там спрятать засаду?

— Может, они лежат…

— А смысл? — усмехнулся Сюлли. — Мы не видим их, они не видят нас… И потом, раз ворота открыты, но не охраняются — засаду устроить тем более не додумаются. Идем дальше.

— Есть, сир капитан!

Не шевельнулся ни камень, ни чахлые кустики на обожженной солнцем вершине, а черноволосого, симпатичного юнца рядом уже не было. Сюлли и сам умел не хуже, но у него-то позади десятки, если не сотни дерзких ночных налетов, а до того карьера вора-домушника в Темесе. А что за душой у мальчишки? Полгода службы в обычном пехотном полку, плавание на корабле из Темесы и полгода у него в роте. Но некоторые задачи парень исполняет лучше повоевавших лет пятнадцать, украшенных шрамами и повидавших всякое вояк. Никогда не забывается, не теряет осторожность — и в то же время не трусит. А главное — умеет думать, а не тупо исполняет, что приказано. Самое то для офицера. «Если все удастся — отошлю парня в Майлапур, на офицера учиться».

Не трубили горны, не гремели копыта коней, не было слышно даже мерного стука тысяч сапог о землю. «Разведчики» шумели лишь на пьянках и парадах, никогда — на войне. Тишина и тьма — их главные союзники, не считая, конечно, беспечности вражьих караульных и глупости их командиров. Да и увидеть их, несмотря на ослепительное сияние солнца, можно было только при большой удаче. Редкая цепочка фигурок, сторожко пригибающихся к валунам и чахлым кустам, одетая в странные плащи цвета хаки — они почти не выделялись на фоне скал. Выцеливать таких, особенно против солнца — сущая мука для лучников и мушкетеров.

…Как ни крадись, каменное крошево мертво хрустит под подошвами сапог, а когда тропа идет над обрывом, пугливо жмется к скальной стене, а от одного взгляда вниз кружится голова, галька со зловещим шорохом сползает вниз. Так же почти в зените висит солнце, обливая землю жгучим жаром. Даже ветер, хоть немного освежающий потные лица, стих, словно притаившись в ожидании недоброго. Кажется, в мире не осталось ничего, кроме палящего солнца и раскаленного каменного хаоса, тонущего в солнечном сиянии. И почему в этой треклятой стране так печет солнце?

Простите, не стране, а уже почти сплошь провинции Темесы, а с сегодняшнего дня — и вовсе сплошь. Почему нет, кто их задержит? На всю нынешнюю джайсалмерскую армию хватит, наверное, одной Особой роты. Уж точно — Особого батальона, остальных ведут так, за компанию.

— Наконец-то, — выдыхает идущий впереди Рокетт. Черная, раскаленная так, что к ней не прикоснуться, но дающая хоть какую-то тень туша скалы заслонила от безжалостного солнца. За скалой просматривалась неширокая лощина, заросшая странным низким кустарником. Как многие здешние растения, кустарник одевался листвой лишь в сезон дождей, но вместо листвы на ветках красовались бесчисленные белые цветы. Издали могло показаться, что лощина покрыта слоем невиданного в этих краях снега. Хотя… Нет, это не мертвенно-белый цвет талхи здешней вдовы, неуловимый зеленоватый оттенок оживляет лощину, не оставляя сомнений в том, что цветы живые. — Только наши плащики со стены будут отлично видны…

— Да, ты прав, — кивает Сюлли. — Ничего страшного, ползком проберемся. Рокетт, твое отделение замыкающее.

Сержант дернулся возразить — но субординация возобладала. В атаке он не хуже, чем в разведке, но кто знает, что там, сзади. А лучше Рокетта и его людей тыл никто не прикроет. Да и отдохнуть надо разведчикам. Они прошли этот путь дважды.

— Пошли, — скомандовал Сюлли и нырнул под бело-зеленоватый полог бесчисленных цветов. За ним, один за другим выскальзывая из-за скалы, исчезали в цветочном море остальные. Минута — и вся рота втянулась под кусты.

Внизу было душно, зато кусты начинали ветвиться лишь в локте от земли. Под ними было довольно просторно. Более того, цветы испускали приторно-сладкий, но все равно приятный аромат. «Клянусь святым Валиандом, лучше маскировочной сети, — подумал Сюлли. — Как хорошо, что дураки в крепости их не вырубили!» Он уже успел попривыкнуть к разгильдяйству вояк всяких там раджей да эмиров, но такое видел впервые. Видимо, о таком же подумали и остальные. Хотя до ворот оставалось не больше сотни шагов, под пологом цветов зазвучали негромкие голоса. Сюлли не первый год командовал ротой и хорошо знал подчиненных. Вот так запросто болтать под носом у врага, перед атакой, они могли в одном случае: если будущий противник вызывал абсолютное презрение. Капитан уже хотел приказать замолчать (победа над таким противником сомнений не вызывает, но беспечность часто приводит к напрасным потерям), когда перед носом появились кости.

— Что за ерунда? — тихонько ругнулся Рокетт. Сержант змеей полз меж узловатых камней и булыжников. Под его рукой тоже хрустнуло. — Да это же кости козлиные, а вон кроличьи! Много как… Интересно, кто здесь обедает?

— Тише! — шикнул на него взводный, лейтенант Леньяно. — Если со стен вжарят из пушек, к их костям добавятся наши…

— А по кроликам что, тоже из пушек палят?

— Кто ж его знает… По-моему, местные и от кроликов не отобьются… Интересно, а в Кангре кровати есть?

— Точно, что-то так спать захотелось…

«Точно захватим крепость! — Сюлли не сомневался в успехе. — И можно будет отдохнуть…» Неожиданно рот сам собой раскрылся в широком зевке, чуть сбоку кто-то зевнул погромче. Глаза слипались, нестерпимо хотелось прилечь на теплую землю и, вдыхая приторный аромат цветов, провалиться в блаженное забытье, капитан еще успел подумать, что все это неспроста. Дело не в жаре — сколько раз в безжалостно-жаркие летние дни доводилось даже не ползти в тени, а бежать с полной выкладкой по холмистой равнине, или маршировать через пустыню? А ведь сегодня перед выступлением удалось и отдохнуть! «Это все кусты!» — устало ворохнулось в голове, и глаза закрылись сами собой. Сновидений не было — капитан провалился в крепкий и спокойный сон. Чуть слышно звякнул, ударившись о флягу, приклад мушкета, кое-где раздался невнятный шорох — и воцарилась тишина. Сюлли оказался прав: виноваты были кусты, вернее, цветы, еще вернее, их аромат, безветрие и огневеющее солнце месяца ашадх. А кости принадлежали зверям, не сумевшим проснуться.

На узловатых корнях и булыжниках Рокетт спал, как на перине в покоях какого-нибудь махараджи, или даже падишаха Аркотского. Он умел засыпать и на камнях, и в болотах под тропическим ливнем, и в каюте корабля, который как щепку бросает шторм. А мог — и под пушечную канонаду. Впрочем, под аромат усеивающих кусты цветочков на жесткой постели скал смог бы уснуть самый изнеженный сибарит, не то что сержант Леруа Рокетт. И снились бы ему такие же красочные, яркие сны.

Рокетт снова был в Эрхавене. Родной город знавал лучшие времена, когда-то тесное ожерелье городских стен теперь казалось рубашкой богатыря на ребенке из нищих предместий. Внутри городских стен появились пустыри, зазеленели сады, вместо разваливающихся шести-семиэтажных домов, где ютилась беднота, вставали приземистые особняки… а чаще, гораздо чаще, просто убогие хижины. И рушились от времени пирсы, у которых когда-то было тесно кораблям: места судам, еще заходившим в порт, вполне хватало.

Снилось и другое. Например, Мелина (сейчас ее лицо так просто и не вспомнишь, вот и теперь оно прикрыто капюшоном плаща и не заметно). «Ты учился воевать, чтобы сражаться за Эрхавен, — произнесла она. — Но уже два года и не думаешь делать дело. Что, темесские цехины глаза застили?» А еще снился Маркиан — какой величественный и гордый он был, когда читал приговор по делу Альберта Дорстага! А как лакейски согнулась спина отца бывшего друга, свидетельствовавшего в пользу обвинения! Ох, не даром эту семейку так ненавидел весь город! Потом отец Маркиан встретился с Рокеттом у входа в Зал Суда. «Ну, а ты, сын мой, должен послужить великой Темесе — так ты станешь уважаемым человеком и вырвешься из захолустья, увидишь дальние страны, и поймешь, что долг Темесы — нести по всему миру свободу, процветание и истинную веру. Удачи!»

Леруа Рокетт выполнил волю отца Маркиана — и оказался там, где оказался. Все оказалось так — и не так, как говорила Мелина и советовал отец Маркиан. Его действительно услали Исмина знает, куда, и определили не в обычную пехоту, а в Особый батальон. Туда обычно гнали бывших воров и разбойников, провинившихся военных из обычных полков. В роте капитана Сюлли, половина успела отведать каторги на галерах, а то и в свинцовых рудниках. Как капитану удавалось держать эту орду в повиновении, Рокетт поначалу не понимал. Уж если куда и могли взять эрхавенца, так это сюда.

Но с другой стороны, еще в Темесе получив первые уроки, Рокетт понял: это то, что нужно. Если Эрхавен не в силах вести с Темесой правильную войну, он будет отстаивать независимость так. С того дня тогда еще мальчишка-рядовой старался не упустить ничего из сказанного капитаном. Сюлли должным образом отметил рвение — и месяц назад, к удивлению всей роты, назначил юнца командиром нового отделения, в котором были один дезертир, трое убивших однополчан дуэлянтов и подпавшие под амнистию вор и насильник.

— Справишься, пошлю в училище в Темесу, — отметив сдержанную, достойную радость новоявленного сержанта, произнес капитан. — Задатки у тебя есть, будешь стараться, никто и не вспомнит, откуда ты родом.

«Но и я не забуду!» — скрипнув зубами, произнес Рокетт. Может быть, он впервые подумал, что войну с Темесой надо начинать здесь. В Аркоте.

Аркот… Говорят, каждого эта страна встречает по-своему. Его, рядового Рокетта, она встретила вечной влажной духотой Майлапура, причудливым смешением запахов нечистот, специй и благовоний, сырым и горячим морским бризом, вознесенными в синее небо пальмами, строгой простотой зданий колониальной администрации и каменной сказкой древних храмов. Едва сойдя с трапа, он сразу же окунулся в разноязыкий гвалд припортового рынка, рев и мычание скота, суету повседневности у застывших в камне древних барельефов. Страна оказалась поразительно пестрой, красочной и яркой. В ней сочетались роскошь дворцов и нищета крытых пальмовыми листьями хижин, мудрость тысячелетий — и шарлатаны-гадальщики на рыночной площади, изумительно яркие и красивые женские наряды — и одетые в них усталые, преждевременно постаревшие и осунувшиеся женщины. Блеск и нищета, грязь и красота шли рука об руку и удивительным образом соседствовали, дополняя друг друга в облике людей, зданий, деревьев и водоемов.

Но надо всем чувствовалась новая власть — холодная, отстраненная, беспредельно чуждая власть Темесы. Здесь она была куда откровеннее и увереннее, чем в Эрхавене. Тут ей не надо было рядиться в одежды терпимости и играть в бирюльки самоуправления. Тут она ясно давала понять, кто — раб, а кто господин.

Выгрузка из трюмов, построение. Рота слитно подняла мушкеты «на пле-чо!» и, чеканя шаг, распугивая черных от грязи и загара ребятишек, двинулась к казармам. Открывшийся новой стране, можно даже сказать, новому миру, Рокетт почувствовал, что его отделяет от этого мира незримая стена. Незримая, но и несокрушимая. Он здесь чужой. И никогда своим не станет, даже по праву завоевателя.

А еще поразило многолюдство — казалось, город заполняла ярко и в то же время бедно одетая толпа. Куда до этого столпотворения сонному, дремотному Эрхавену! Тут била ключом жизнь — хоть и жизнь подневольная. Улицы и базарные площади заполняли тысячи, если не десятки тысяч человек, людское море колыхалось, как прибой, билось в стены вставшего на господствующей высоте серого, приземистого форта. Билось — и откатывалось назад, бессильное вытолкнуть из своей страны кусок далекого северного государства…

Сон летел дальше. Теперь он — только что зачисленный в Особый батальон и поставленный на довольствие «разведчик».

— Сир капитан, разрешите обратиться?

— Ну, — буркнул Сюлли. Тавалленец, да и то родом не с побережья, а из предгорий, он изнемогал от жары, выправка не давала ссутулиться и шаркать ногами по пыли, но по лицу под раскаленной каской тек пот. — Говори, разрешаю.

— Если их так много, а нас так мало… почему мы правим этой страной?

— Хороший вопрос, рядовой. А правим мы потому, что у них каждый сам за себя, а мы заодно. В Аркоте народу не меньше, чем на всем нашем материке — но аркотцев нет, а есть маллы, теджари, аркистанцы… джайсалмерцы и еще уйма народов и племен. А в каждом из них — уйма каст, а в каждой касте… ну, тоже каждый гребет под себя. Они не могут вместе делать одно дело, мы всегда можем натравить одних на других. В этом наша сила и их слабость. Впрочем, разве не так у вас в Эрхавене?

Массивные чугунные ворота (прошибешь только из пушки, да и то в упор) отворились, через ров с зеленой вонючей водой перекинулся подъемный мост. Под двумя с лишним сотнями сапог доски противно завибрировали, но мост выдержал. Когда колонна втянулась на крепостной дворик, ворота с лязгом захлопнулись, словно отсекая прошлое. В этот миг, наверное, каждый в роте осознал, что начинается новая жизнь. Со старой покончено.

Их встречал комендант города, целый дивизионный генерал Бастиани. Он выехал на белом коне, безумно дорогом в этих краях, на поясе сверкала сабля в золоченых ножнах, на нем был новый форменный камзол и, вместо раскаленной каски — пробковый шлем. Генерал бодро (уж он-то точно отсиживался в прохладных покоях, а не рвал глотку на плацу) говорил о том, что, милостью Единого-и-Единственного, Темеса правит этой землей. Ее владычество несет свет истинной веры и цивилизации в эти дремучие края, а туземные правители склонили головы перед темесской властью, ибо не в их силах тягаться с Владычицей морей Темесской Конфедерацией. Лишь одно государство не признает власть Темесы — Джайсалмерское царство, им правит алчный и жестокий правитель Валладжах, но и джайсалмерскому народу вскоре будет дарована свобода. И еще много о чем, застывшие в строю под палящим солнцем солдаты не запомнили.

Потом их повели в казармы, потом в столовую, а потом… Потом была служба. Лишь недавно роту снова погрузили в каравеллу и морем отвезли в Маюрам. Тут роту подчинили подполковнику Меттуро и поставили задачу — двигаться на Джайсалмер. Тянулась бесконечной лентой пыльная дорога, порой попадались многолюдные и в то же время сонные деревни. Косились, выглядывая из-под покрывал, на колонну женщины, застигнутые, когда набирали воду в кувшины у реки. Они безошибочно угадывали: раз по их земле опять маршируют чужеземцы, ничем хорошим это не кончится.

Именно тут, на дороге, посреди бесконечных аркотских полей, джунглей и деревень, Рокетту стал сниться один сон. Может быть, дело в том, что ему было девятнадцать, а местные женщины оказались наделены диковинной красотой? Но как тогда объяснить, что лицо той, кто ему снилась, было одним и тем же, но никто из встреченных по дороге женщин не был на нее похож?

Начать с того, что она не закрывала смуглое, прекрасное, как бывает только в юности, лицо покрывалом, стыдливо отворачиваясь при виде посторонних. Наоборот, смотрела на мир прямо и открыто, словно несла знамя. Ярко, но со вкусом подведенные губы и глаза, высокая грудь под шелком чоли со вшитыми в него зеркальцами. Зеркальными кружками расцвечена и зеленая юбка. Сияет золотистая лента, вплетенная в черную, как смоль, косу до пояса. Когда незнакомка идет, или налетают порывы ветерка, вокруг танцуют разноцветные осколки солнца. Тоненькое смуглое запястье охватывают многочисленные золотые браслеты, рассыпают искры массивные серьги, а каждый шаг сопровождается мелодичным звоном ножных колокольчиков. Каждый ее шаг казался танцем, исполненным достоинства и в то же время чувственности — удивительное сочетание, какого Рокетт никогда не встречал в Эрхавене. Впрочем, а многих ли он там видел? Мелину, с которой успел пару раз поцеловаться на праздниках — и все. Портовые девки не в счет — какая тут любовь, одни деньги…

И еще запоминаются глаза. Огромные, черные, как здешняя ночь, искусно подведенные — в них можно смотреть, наверное, часами, ныряя, как в омут. В них читается шаловливость юной девчонки, едва переступившей порог детства — и мудрость женщины, жизнь которой не была легкой. Эти глаза могут быть прикрыты веками в минуту наслаждения — или широко открытыми от гнева и презрения, они могут рассыпать искорки веселья, но иногда в них плещется океан горя и боли. Они всегда разные, эти глаза. Они глядят в самую душу, и им нельзя солгать.

Раз за разом Рокетт во сне понимал, что так продолжаться не может, она должна стать его. Но… С ловкостью никогда не виденной храмовой танцовщицы неведомая смуглянка уворачивалась от объятий, и хоть оставалась манящей и загадочной, в ее облике появлялось что-то такое, что эрхавенец не пытался быть настойчивым. А накрашенные пухлые губы улыбались… нет, не насмешливо или презрительно, а понимающе и… сочувственно? Наверное, так. Еще она что-то строго внушала, но что? Просыпаясь, он никогда не мог вспомнить…

В этот раз видение было особенно четким. Он даже расслышал ее слова:

— Остановись, воин. Если ты вступишь в обреченный город, ты свяжешь с ним свою судьбу. У тебя уже есть долг, не взваливай на плечи еще один!

— Я согласен вступить куда угодно, лишь бы найти тебя. А у наших городов, наверное, много общего, мой тоже не в расцвете…

— Ты хочешь меня увидеть? Не боишься, что мечта разобьется о жизнь? Что ж, тогда твой путь — в Джайсалмер. И с Джайсалмером. Иди, больше я тебя не отвергну…

Рокетт шагнул вперед, чтобы заключить девушку в объятья. Незнакомка не шарахнулась в сторону, как делала обычно, и как поступила бы — это Рокетт уже видел — любая здешняя девушка. Наоборот, она качнулась навстречу, на губах зажглась счастливая улыбка, а в глазищах плескались счастье и любовь. И — отчего бы? — гордость свершения того, на что не надеялась, но чего втайне ждала многие годы.

Над головой грянул нестройный мушкетный залп. Надо же, они уже на людной площади в центре незнакомого города, перед храмом какого-то из бесчисленных здешних божеств, площадь забита народом… Что это? Восстание? Но под выстрелами падает незнакомка, крыльями подстреленной птицы взвиваются концы опущенного на плечи покрывала… Он разворачивается, сталкивается глазами с горящим взором темесца в одеянии магистра, сжимающего в руках дымящийся пистоль. Покарать убийцу невинных!!! И плевать на сомнения: он уже сделал самый важный в жизни выбор. Его бой здесь и сейчас…

Рука сама собой метнулась туда, где висел заряженный пистоль… и натолкнулась на пустоту. А миг спустя сержант Леруа Рокетт вывалился из сна в душный вечер, под пламенеющее закатом небо. И одновременно грохнул мушкет, в кого-то выплевывая смерть. Соратники бьются с врагом, а он дрыхнет! Рокетт почувствовал, что краснеет от стыда, как рак. Это ж надо — заснуть на исходной позиции и проспать атаку! Какие нашивки лейтенанта, какая служба в Особой роте?! Если его хотя бы просто отошлют обратно в Эрхавен, не отдав под трибунал — уже будет хорошо. Рокетт вскочил, пытаясь одновременно вскочить, осмотреть поле боя и найти свое отделение. Пока не было приказа — отделением командует он, а сейчас, в бою, без командира не обойтись. Может, еще удастся искупить позор? Сержант Рокетт потянулся к мушкету… и похолодел. Мушкет бесследно исчез, как исчез и пистоль, и кинжал… Здесь, в чужих горах, в ста шагах от вражеской крепости, он чувствовал себя хуже, чем голым.

Он был не один. Поднятые нестройным залпом, остальные стояли, сгрудившись толпой, и неуклюже переминались с ноги на ногу. Никто не пытался сделать, казалось бы, очевидное: рассыпаться, дабы чужим стрелкам труднее было целиться. Но куда же, Исмина побери, исчезло оружие? А исчезло ли? Что это за стволы неумело упирают в животы странные особы шагах в пятидесяти? А один — или все-таки одна? — торопливо перезаряжает выстрелившие мушкеты, наверное, только она и знает, как это делается… И что за медные кувшины валяются в чахлой траве?

— Попались, как последние…!.. кустики…! — заскрипел зубами Сюлли. Теперь и Рокетт понял, что произошло, и насколько опозорился… нет, не только он сам, но и капитан, и вся рота. Над ними будет хохотать вся страна. Потому что шли девушки за водой или, скажем, несли мужьям и отцам на позиции ужин. По дороге увидели в кустах спящих сном младенцев вооруженных мужиков в темесской форме. И самая умная среди них, а может быть, не только она, сообразили: вооруженные люди, ползком подкрадывавшиеся к крепости, друзьями быть не могут. Цветочный дух не дал солдатам капитана Сюлли проснуться, когда девичьи ручки снимали с плеч мушкеты, вынимали из кобур пистоли, отстегивали ножны с саблями и кинжалами. Их разоружили, кое-кого связали собственными ремнями, а они и не проснулись. И, наверное, так бы и остались здесь навсегда, не выстрели мушкет в руках одной из жительниц крепости.

Видимо, запах цветов усыпляет, а потом и убивает только у самой земли, под этим цветочным пологом, причем только в безветренную погоду и под жарким солнцем. Сейчас стало попрохладнее, поднялся ветер, а тем, кто стоит, запах цветов не опасен и в полдень. Сержант Рокетт мог бы порадоваться, если бы в этот момент вспомнил, как предлагал командиру проверить кусты. Так бы они не попали в ловушку всей ротой…

А женщины в попугайски-ярких нарядах совещаются на незнакомом языке.

— Говорят, что с ними делать, — перевел знавший джайсалмери один из солдат Рокетта.

— Может бросимся на них, да и отнимем оружие? — предложил прощенный насильник. — Видите, как они держат мушкеты? А девочки, небось, ничего…

— Попробуй, если башку не жалко, — бросил Сюлли. — Одна-две случайно пальнут по толпе, и тому, кто сунется первым, я не завидую. — Подождем, что они сделают. Может, сдуру подпустят поближе.

Между тем обобравшие Особую роту закончили болтать. Одна, лет, наверное, двадцати от роду, неуклюже махнула тяжеленным для нее мушкетом, указывая в сторону перевала. Шарахнул, заставив пленников чуть присесть, выстрел, пуля взвизгнула над головой Рокетта.

— Не знают, что с нами делать, — перевел, что услышал, солдат, знавший джайсалмери. — Хотят отвести к мужчинам, мол, раз воюют, пусть сами и разбираются.

— Хорошо бы, — вздохнул Рокетт. — Они-то нас сдуру перестреляют.

— А там нас увидит все войско. Представь, что о нашей роте скажут. Мол, Особая-то она Особая, но деревенские девчонки поособее будут.

Поясняя взмах мушкета, девчонка что-то звонко прокричала.

— Хочет, чтобы мы шли к перевалу и шли шагах в пятидесяти впереди, и взяли кувшины, — перевел солдат. — Иначе будут стрелять.

— Ага, себе бы что не отстрелили, — усмехнулся Рокетт.

— Скорее, кого-нибудь из нас сдуру пристрелят… Как хотите, а мне жить охота. А уж если погибать, то хоть не так глупо. Пошли…

— Он прав, — скривившись, кивнул красный, как рак, Сюлли. Уж если было стыдно Рокетту, ни в чем, в общем, не виноватому, то Сюлли сам завел роту в западню, не удостоверившись, что лощина безопасна. Конечно, кто мог подумать, что опасность исходит от безобидных цветочков? А капитан и должен. На то он и капитан, и его приказ — закон более чем для ста человек. Сегодня обошлось — но что, если бы тут проходили жаждущие поквитаться вояки равата Салумбара? Перерезали бы спящим глотки — и все. — Пойдем.

Уже совсем не так, как утром, шаркая в пыли сапогами и явственно ощущая глядящие в спины дула мушкетов, колонна Особой роты потянулась к позициям на перевале. На душе у всех было на редкость паршиво. Когда их с кувшинами в руках, под девчоночьим конвоем, приняли хохочущие до слез джайсалмерцы, темесское передовое охранение шагах в семистах ниже по склону не скрывало ухмылок. Стало вовсе тоскливо.

— Поздравляю, — буркнул Сюлли.

— С чем? С тем, что нас скоро выручат?

— Плен — это надолго, дорогой. Если, конечно, салумбарцы не узнают, что я был при Мератхе. Тогда, боюсь, нас просто перевешают, и все. А так, может быть, мы еще со здешними рудниками познакомимся. Или с тюрьмой раджи. Войны ведь формально не было, так?

— Ну, — нехотя признал Рокетт. Нападение на страну через несколько месяцев после заключения мира, да еще без объявления войны — и правда не слишком достойное деяние. Странно, что раньше он об этом не задумывался. — Не было, и что?

— А то что никакие мы не пленные, а бандиты. Знаешь, что скажет наш дорогой подпол Меттуро, когда Салумбарец начнет переговоры? Что не знает никакого такого капитана Сюлли, и никакая это не рота темесцев, а опасная банда дезертиров, и если господину равату не трудно, пусть он выдаст преступников Темесе для суда. В свою очередь, подполковник Темесы выражает равату Салумбара самое искреннее почтение и гарантирует вознаграждение.

— А тот?

— Куда он денется, выдаст, — усмехается Сюлли. — Кому нужны сто дармоедов? Ты не радуйся, как бы нас в самом деле не притянули за дезертирство. Это обычных вояк бы помиловали. Нас будут долго и весело допрашивать следаки, и если не удастся сводить их поспать в лощинке с цветами… Знаешь, не знаю, что будет хуже: остаться у местных в рабстве или познакомиться с военным трибуналом.

Оба надолго замолчали. А Рокетт исподтишка рассматривал пленивших их девушек. В сочетании с озорной розовой, голубой, желто-оранжевой и красной расцветкой платьев-камизов и спускающихся едва ли не до колен покрывал мушкеты и сабли смотрелись диковато. Увешанные оружием девицы горбились под тяжестью железа, но при этом не утратили ни стати ни неосознанной, подсознательной чувственности. Порой из-под покрывал озорно блестели насурмленные глаза, если налетал ветер, могли на миг приоткрыться чувственные губы. Каждый раз местные смущенно хихикали и спешили торопливо прикрыть лицо, оттянув покрывало книзу тоненькой смуглой рукой. Держа в руках тяжелый медный кувшин (и как они таскают такие на голове?), Рокетт пытался найти среди «конвоя» знакомое по снам лицо. Тщетно: ни одна из них даже отдаленно не напоминала ту, из сновидений. Не было в них того огня, который, как пламя свечи мотылька, манил Рокетта. «Милые девочки. Но с той, из снов, ни одной из вас не сравниться!»

Переговоры между девушкой, которая пыталась командовать пленными, и высоким чернобородым мужчиной с мечом-тальваром в видавших виды ножнах, были недолгими. Мужчина скомандовал своим, воины быстро разобрали у девушек оружие, а потом чернобородый занялся пленными. Окинув взором колонну, он сразу вычислил в толпе командира и, насмешливо отсалютовав трофейным мушкетом капитану Сюлли, по-темесски скомандовал:

— Рота, стройсь! В крепость шагом марш!

И уже не под прицелом трясущихся от страха девчонок, едва держащих в руках мушкеты, а в кольце опытных, до зубов вооруженных ветеранов, рота Сюлли отправилась в Кангру. Давненько, считай, со времен первой битвы при Мератхе, крепость не видела такого количества пленных. Из-за перевала уводимых пленников провожали глазами темесские дозоры, на самом ближнем из них Сюлли разглядел долговязую фигуру Меттуро. Подполковник с рыком бессильной ярости вырвал из ножен шпагу и, кровеня ладони, переломил ее о колено, швырнув окровавленные обломки в траву. Война окончилась, не начавшись, все получилось куда обиднее, чем если б они просто потерпели поражение. Отныне тем, кто дрался во дворце с Фанцетти и Бахадуром, оставалось надеяться лишь на себя. И Рокетт, и Сюлли, и сам Меттуро им не завидовали.

Глава 8

— Повелитель, к вам гонец от Валладжаха, — это опять неугомонный Шакри. Как ни странно, уцелел в бойне на лестнице. Неужели девять вояк нанесли роте такие потери? Плевать, сколько бы черномазых язычников ни погибло, все польза для истинной веры. А почему Бахадура называют повелителем? Он же еще не раджа, ближе к могиле, чем к короне! Впрочем, и понятно: те, кто поддержали узурпатора, сожгли все мосты. Теперь заговорщики в одной лодке. Для таких, как Шакри, Бахадур отныне и правда повелитель… — Предлагает переговоры и перемирие.

— Соглашайтесь, — вздыхает Фанцетти и вытирает пот. Сработало: отчаянная авантюра со штурмом женской половины дала плоды. Валладжах не струсил бы и в бою один на один, но захват жены и ребенка (он ведь не знает, что кормилицу нашли без сознания и с шелковым шнуром в руках, а младенец исчез) подкосил законного правителя. Интересно, куда смотрит Раммохан Лал, тому-то не застилает глаза страх за родных?

— Повелитель, — а это уже другой голос, гонец от взвода, прикрывавшего лестничную площадку, где погиб Пратап. — Раммохан Лал убит!

— Как убит?! — вот это уж новость — всем новостям новость! Уже не просто надежда — уверенность в победе разгоралась все сильнее.

— Один из наших мушкетеров увидел по… Валладжаха с адмиралом и выстрелил. Адмирал успел закрыть Валладжаха собой, но пуля попала в грудь, наверняка насмерть.

— Это верно?

— Сам видел, лейтенант сразу послал.

— Что ж, — едва сдерживая усмешку, изрек Бахадур. — Пусть ра… мой племянник придет на ту же лестничную площадку, один. Мы, — Бахадур первый раз в жизни смаковал это монаршье «мы», — примем племянника и выразим ему соболезнования по поводу гибели такого достойного человека. Пожалуй, мы погорячились, ибо могли бы выиграть бой куда меньшей кровью. Ведь верно, Фанцетти?

— Верно, раджа Бахадур, — не моргнув глазом, отозвался магистр. «Пистоль заряжен, но на всякий случай возьмем-ка и кинжал».

Комнатка была совсем крошечной — может быть, тут было помещение для прислуги, какая-нибудь кладовка или гостиная. Кто скажет наверняка после нескольких часов кровавого безумия, когда одни дрались за раджу, другие — за его дядю, третьи старались отсидеться по темным углам, выждать, кто победит, а четвертые тащили все, что оставалось без присмотра? Тут нашлись простенькие топчаны, что и определило судьбу комнатки. На попечение лекарю передавали раненых, кого еще можно было выходить. Когда мушкетная пуля пронзила грудь адмирала и швырнула старого воина к ногам правителя, именно сюда отнесли его соратники. Полчаса спустя над адмиралом хмурился, поджимая губы и едва скрывая страх — лекарь. Увы, не армейский, знакомый с ранами не понаслышке, а дворцовый, если что и лечивший, так только насморк или кашель. Но хорошо, что в кутерьме нашли и такого.

Еще недавно в комнатке было свежо, сквозь небольшое окошко виднелось ярко-синее небо и дул освежающий ветерок. Теперь здесь пахнет, как подобает полевому лазарету — кровью, бинтами и болеутоляющими снадобьями.

Дверь отворилась, в импровизированный лазарет вошли несколько воинов, в одном из них почтительно склонившийся лекарь узнал своего владыку.

— Встань, нет времени, — произнес Валладжах. — Где адмирал?

— Здесь, повелитель…

Раджа склонился над человеком, который служил отцу, деду, а ему стал не столько слугой, сколько лучшим другом, советчиком и воспитателем. Лишь с ним Валладжах мог не изображать из себя всезнающего, не ведающего колебаний правителя, мог быть таким, как есть. Да еще в постели с рани Кайкеей…

— Адмирал, — негромко произнес молодой правитель. — Вы меня слышите?

Раммохан Лал умирал — это понимал не только лекарь, но и повелитель, и все окружающие. Лицо приобрело землисто-зеленый оттенок, смертная бледность пробилась даже сквозь природную смуглость, помноженную на загар. Ведь под открытым небом, а то и просто на палубе корабля, адмирал провел куда больше времени, чем во дворцах и крепостях. С каждым выдохом на губах пузырилась кровь, она стекала и окрашивала багряным седую бороду. Несгибаемая воля пока была сильнее смерти — адмирал не раз и не два, на море и на суше, находил выход из безвыходных ситуаций, вот и теперь верил, что сможет выстоять в схватке со смертью. Он нужен повелителю, Валладжах еще молод и неопытен, он неглуп, но может совершить промах, а сейчас любой промах смертелен для страны.

Но даже стальная воля адмирала была бессильна остановить кровь и уходящую вместе с ней жизнь. Пробитую пулей грудь перевязали — кровь тут же пропитала повязку, а каждый вдох стал пыткой. Наверное, даже попади он живым в руки мятежников, ему бы не довелось пережить таких мук. Но из груди адмирала без флота не вырвалось ни стона.

Быть может, что-нибудь смогли бы сделать лучшие лекари, но где их теперь найдешь?

— Повелитель! — прохрипел он. Адмирал не надеялся, что Валладжах услышит, что он вообще где-то рядом, но над ним склонилось знакомое лицо.

— Да, Лал? — сейчас рядом никого не было, кроме дворцового лекаря, а тот пользовал самых знатных людей страны и был своим. — Что, друг?

— Не… сдавайся… этим, — произнес адмирал, и хотя крови на губах стало больше, голос Лала зазвучал отчетливее. — Они… легко обманут.

— Но они захватили женскую половину! — воскликнул Валладжах. — Моя семья — у них в руках!

— Если повелитель… сдастся, они захватят всю страну! — Даже сейчас на лице адмирала появился нешуточный гнев, но адмирал закашлялся кровью и вынужден был замолчать. — А за их спиной — Темеса. — Впрочем… решать тебе.

— Лал, я предложу им живыми выйти из города в обмен на заложников. Не больше.

— А если… потребуют, чтобы ты… отрекся от престола?

— Если будет нужно, напишу, что скажут. Но тогда живыми их не выпущу. Я пойду, старина — надо скомандовать…

— Нельзя… писать… они… обма…нут, — просипел умирающий.

Правитель не слышал, он уже выходил из лазарета. У двери к нему молча присоединились несколько гвардейцев с обнаженными тальварами. Так же безмолвно, чеканя шаг, они двинулись вслед за правителем. Радже полагалось бы ехать на переговоры в паланкине — но где его сейчас найдешь? Важнее остановить бессмысленное кровопролитие. Мясорубка во дворце на руку только Темесе.

Так, вот он, коридор, ведущий в женские покои. Сюда Валладжах ходил, чтобы увидеться с женой, отдохнуть от трудов по управлению страной и, ненадолго перестав быть «солнцеликим повелителем», стать просто любящим мужем, с недавних пор — и отцом. Воспоминания о ласках жены полоснули по сердцу тупым клинком, стало совсем тоскливо. «Что угодно сделаю, а ее вытащу. А этих… на кол!!!»

— Стойте здесь, я спущусь, — произнес сверху, из-за покрывала, скрипучий голос. Не Бахадур — темесец, назначенный главным священником веры Единого-и-Единственного в Джайсалмере, резидентом и одновременно — и послом Темесы. Раммохан Лал говорил о темесце, как об очень опасном типе, способном на все. Но нужно рискнуть. Если смута продлится хотя бы несколько дней, Темеса может счесть, что в городе пора «наводить порядок». И на город двинутся войска, а встречать их, считай, нечем. Даром, что ли, рават Салумбар на днях донес о подходе к границе Двадцать Пятого полка? — Увы, принц Бахадур занят делом. Вы бы тоже могли привести на переговоры адмирала, но, по моим сведениям, он погиб, защищая вас. Сочувствую вашему горю. Ваше величество — можно, я буду называть вас по-нашему? — у меня достаточные полномочия, чтобы все важные вопросы решить со мной.

— Значит ли это, что наш дорогой дядя — лишь ваша марионетка, Фанцетти? — не удержался от колкости Валладжах. — В таком случае, зачем такие сложности? Объявите раджой себя — у вас столько же прав на престол, сколько и у Бахадура. А еще лучше — генерал-губернатора из Майлапура, это было бы совсем честно…

— Видите ли, Бахадуру повезло родиться сыном Ритхешвара, а нам с генерал-губернатором — нет, — парировал Фанцетти. — Если что-то случится с вами и вашим наследником — он станет законным раджой. И если вы отречетесь от престола — тоже. А вы говорите — равные права, равные права… У вас кто кем родился, тот тем и станет.

— Но я пока что жив, Фанцетти, и мой наследник — тоже. Не стоит об этом забывать. И отрекаться…

— Об этом я бы и хотел с вами поговорить, — улыбнулся темесец. Спокойно — даже с… сочувствием? Невероятно, но, похоже, темесец именно сочувствует противнику. — Поверьте, ни я, ни Бахадур, ни, даже, генерал-губернатор не хотят лишней крови. Они оставят вам жизнь, как и вашей супруге, и вашему наследнику, разрешат забрать все личные вещи и даже назначат вам определенную пенсию…

— Поразительная щедрость — предлагать человеку принадлежащее ему по праву! — перебил темесца правитель. — Можете еще предложить мне мою одежду и тальвар?

Темесец сипло выдохнул, едва справившись со злостью. Но Университет — хорошая школа дипломатии. Он сдержался, напомнив себе, что, в конце концов, самонадеянный правитель недолго останется таковым. Без Раммохана Лала его ничего не стоит обмануть.

— …в обмен на отречение от престола за себя и за всех своих наследников, — как ни в чем не бывало, продолжил Фанцетти. — И все. Увы, дворец еще понадобится новому радже, но вы можете получить взамен особняк в любой части Аркота. Можете даже переехать в Темесу…

— А если я скажу «нет»? Ведь мои войска контролируют город, даже если вы захватите дворец, выбраться уже не сможете!

— Честное слово, не хотелось бы до этого доводить, — вздохнул Фанцетти. — В таком случае, во-первых, ваши жена и ваш сын умрут. Страшно умрут, как язычники и противники Церкви. Притом уже через полчаса, если я не прикажу оставить их в живых: поэтому не советую поддаваться ярости и меня убивать. Во-вторых, дворец неплохо укреплен, мы продержимся до подхода помощи. А в-третьих, вы, наверное, слышали от разведчиков, что Двадцать Пятый пехотный полк Темесы вышел к границе у Кангры. По моим расчетам, полк уже овладел крепостью и идет сюда, через несколько часов он будет в городе. Если вы не откажетесь от престола, Двадцать Пятый полк окажет нам всю необходимую помощь. Даже если случится чудо, и вы сможете его остановить — начнется новая война, а вы знаете, какими силами располагает Темеса. Не лучше ли уступить, что-то сохранив, чем потерять в бою все?

Валладжаху показалось, что пол уходит из-под ног. Еще миг назад казалось, что самое худшее — пленение жены, и, выручив ее, он сможет разделаться с заговорщиками. Но если проклятый темесец прав, и переворот одобрен в Майлапуре, а то и самой Темесе, если подавление мятежа вызовет открытое вторжение?

Даже Раммохан Лал, не проигравший ни одной битвы ни на суше, ни на море, говорил, что новая война с Темесой — самоубийство. Хотя ненавидел кичливых победителей куда больше правителя: он видел темесцев в деле. Да и сам Валладжах понимает не хуже: начинать войну с Темесой, имея крошечный огрызок прежнего царства, пятитысячное войско и несколько старинных пушек — сущее безумие. Даже без союзников враг бросит в бой полков тридцать, а с союзниками выйдет далеко за сто тысяч. Один к двадцати — перебор даже для непобедимого Лала, а как воевать без адмирала? Ведь если даже старый друг выживет, командовать войском не сможет еще долго…

Но Валладжах чувствовал: отступать без боя нельзя. Он хорошо помнил, как темесцы заставили его расстаться с большей частью Джайсалмерской земли, согласиться на выплату дани, навсегда отказаться от возможности иметь флот и от морской торговли. Помнится, темесцы обещали мир и покой… Но Джайсалмер не получил ни того, ни другого, и всего через несколько месяцев после заключения мира началось это. Старый адмирал прав: с северянами нельзя договориться, их можно только убивать. Впрочем, сначала — последняя попытка.

— У меня есть к вам встречное предложение, Фанцетти. Вы освобождаете женщин, моего сына, а также, если они у вас есть — пленных гвардейцев. А потом покидаете пределы Джайсалмера невозбранно. Что касается Темесы и Двадцать Пятого полка — я не думаю, что великая северная держава могла нарушить мирный договор. Если бы это было так, полк был бы уже в городе, но поскольку его нет… Словом, хотя вы все заслуживаете смерти, мы готовы удовлетвориться изгнанием.

«А ведь он прав! — с внезапным ужасом подумал Фанцетти. — Если в Майлапуре решили остановить вторжение… Но я же не светский офицер, которого можно принести в жертву, а магистр Церкви Единого-и-Единственного!» И все-таки, если Валладжах прав… Фанцетти поймал себя на том, что готов принять предложенные условия и даже — невероятно! — откупиться головой Бахадура. Пришлось напомнить себе, что, даже решись Валладжах пожертвовать женой, отдать палачам наследника престола — значит обессмыслить победу. Он ведь не знает, что наследник исчез… «А если знает? — обожгла догадка. — И не исчез, а…» Но отступать все равно некуда, и Фанцетти произнес:

— Думайте о царевиче Нарасимхе, ваше величество. Подумайте о наследнике. И о моей душе тоже. Единый-и-Единственный не простит мне, если я допущу гибель младенца, виновного лишь в том, что он сын раджи.

Рука Валладжаха дернулась к кривому кинжалу-бичхве, единственному оружию, которое он захватил с собой. И безвольно опустилась. Он понял, что принял решение, и остальное стало безразлично. Жаль только, он не сделал этого раньше — сколько людей погибло понапрасну…

— Хорошо, — медленно и хрипло выговорил Валладжах. — Я согласен на ваши условия. Что я должен делать?

Теперь Фанцетти и не пытался скрыть радость от близкой, и теперь уже неотвратимой, как наступление утра после ночи, победы.

— Мы с Бахадуром посовещались и написали текст отречения от престола, — темесец вынул из-за пазухи внушительного вида грамоту, исписанную убористым почерком профессионального писца. «Сволочи, небось, заранее все приготовили!» — пронеслось в голове правителя. — От вас нужна лишь подпись и печать. Пройдемте в покои — заодно вы удостоверитесь, что вашей жене ничего не угрожает.

… Как ни странно, мятежники сдержали слово. Руки рани были связаны, но больше ей ни в чем не чинили неудобств, даже покрывало осталось на голове. «Может быть, не осталось, а было водружено» — подумал правитель.

— Подписывайте, — произнес Фанцетти. Вроде бы без нажима, даже как-то равнодушно — но Валладжах понял: отказ будет означать гибель — и его, и жены и сына. А может, и нечто худшее, чем гибель. Он взял из рук Фанцетти перо и поставил широкий росчерк, потом, закоптив над огнем лампы перстень-печать, прижал его к грамоте.

В комнате повисла напряженная тишина: на глазах присутствующих вершалось то, чего никогда еще не было, и не просто не было, а не было, потому что не могло быть никогда. Правителям Джайсалмера, разумеется, доводилось и терпеть поражения, и погибать, и даже — страшный позор! — умирать в плену. Но добровольно отдавать власть — никогда. И Бахадур, стоящий за спиной Фанцетти, и сам темесец, и воины, охранявшие переговорщиков, стояли, боясь шелохнуться. И тогда встала Кайкея.

— Ты все-таки сделал это, — произнесла она негромко. И резким движением головы сорвала с плеч покрывало. Как по команде, все повернулись к рани: это было еще одно чудо, почище отречения. Никогда и никому, кроме мужа, не показывала рани свое лицо. Под страхом смерти не должен был его увидеть ни один посторонний мужчина. Теперь же она сама сорвала с головы покрывало, подставляясь под любопытные, а у темесцев — и вожделеющие взгляды. Черные волосы рассыпались по плечам, глаза словно мечут молнии, полные, чувственные губы поджаты. Высокая грудь вздымается под талхой. Она была прекрасна, рани Кайкея, как может быть прекрасна зрелая, сильная, решительная женщина. Проснувшаяся было похоть в глазах темесцев сменилась неподдельным уважением. Что бы ни творили в жизни, они были воинами и умели ценить чужое мужество. А вот Валладжах погиб в их глазах — сразу и навсегда.

Губы рани разомкнулись — бывший правитель невольно вспомнил их жар на своем теле — но с них слетели совсем не те слова, которые он привык слышать:

— Я не отрекалась, и потому остаюсь рани. Моим мужем может быть только раджа. А ты перестал быть раджой. Значит, ты мне больше не муж.

Женщина помолчала и добавила:

— В темесца я плюнула, потому что он этого заслужил. А ты не стоишь и плевка.

— Я отрекся и за тебя, — ответил Валладжах.

— Нет, только за себя, — ответила Кайкея. — Потому, что они не выполнят обещания.

Валладжах обернулся к Фанцетти.

— Это пра…

Никто не успел понять, как в руках у темесца появился пистоль. У Фанцетти не было времени прицелиться, другое дело, и не нужно. Из единственного черного «глаза» оружия выплеснулось пламя — и недавний повелитель Джайсалмера осел на пол бесформенной кучей в богато расшитом тряпье. Кайкея стояла, застыв статуей. Теперь она знала, что надежд на спасение нет. Но она была дочерью древнего воинского рода и знала, что если нельзя спасти жизнь, остается спасать честь. Ее не пощадят, и не дадут легкой смерти. Может, сделают и нечто худшее, чем смерть. Значит, надо умереть так, как не смог муж.

Видимо, то же самое прочел на ее лице Фанцетти. «А мои-то, темесцы — вон как рты разинули! Будто не знают, что твердость язычницы — не достоинство, а порок. Надо напомнить об этом».

— Хочешь показать зубки? — глумливо поинтересовался Фанцетти. — Не выйдет. Утром ты будешь умолять о быстрой смерти, и ради нее согласишься на все. А я еще посмотрю, дать ее тебе или нет. — Он повернулся к стражникам: — отнесете ее туда же, куда и ее служанку. Как всегда, в мешке, с кляпом во рту… Но сами не трогайте, ею я займусь сам. Дело сделано, сын мой. Пора на молитву.

— Да-да, конечно, — с готовностью зачастил только что подошедший Бахадур. Повернулся к охранникам: — Как придем, встанете у дверей домовой часовни, никого не пускать, как обычно.

Путь до покоев дяди раджи не долог — если, конечно, его не преграждают до зубов вооруженные солдаты. Вот и покои, знакомая тайная дверь, за которой находится, пока нет настоящей церкви, маленькое святилище. Оно обставлено просто и торжественно, совсем не как языческие храмы, и в этом новоявленный раджа видел преимущество новой веры. Правда, придется избавиться от наложниц… Но ведь правителям позволены маленькие вольности, недопустимые для подданных, не так ли? Десяточек можно и оставить…

Двое вошли в святилище, Бахадур лично запер дверь. Посреди комнатки стоял алтарь. На нем возвышался алтарь и золотой символ Единого-и-Единственного: распростертая над городом в кольце стен и башен исполинская Длань в латной перчатке. На гербе не было людских фигур, ворота города были надменно закрыты, но каким-то неуловимым образом художник умудрился передать ощущение обреченности тех, над кем нависла карающая десница. Смотря на герб, нельзя было ни на миг усомниться, что Длань миг спустя опустится, что ощетинившиеся стволами пушек стены не спасут тех, кто за ними, что грешники в городе обречены терпеть адские муки и на этом свете, и на том. Единого-и-Единственного нельзя не признавать, ему нельзя сопротивляться, перед ним можно только склониться — и признать себя ничтожным червем, рабом до и после смерти, презренной глиной, из которой Он лепит то, что Ему захочется. Как глина не может обижаться на каприз гончара, так и человеку грех даже заикаться о несправедливости Мира. Да и сам этот Мир не более свят, чем человек: ведь и его Он сотворил только потому, что захотел. И как только захочет другого…

Грех даже недостаточно ревностно исповедовать истинную веру. А уж тешить ложных богов, отказывая в молитве Тому Единственному, Кто волен карать и миловать…

— На колени! — приказал Фанцетти.

Вокруг алтаря горели свечи, в их неверном свете дрожали, то скрываясь во мраке, то выплывая из мглы, сияя сусальным золотом, образа святых. Святой Сиагрий Нехавендский, Святой Сигерих, епископ Темесский Савватий — тот самый, кто низверг язычество в Эрхавене и сжег на костре последнюю верховную жрицу Исмины… А вот святая Плацидия — по легенде, она молилась за своего гонителя, последнего императора-язычника Ствангара Корна. Но в Университете Премудрости Божьей из засекреченных фолиантов Фанцетти узнал правду: в действительности Плацидия отравила мужа-Императора, а потом приказала четвертовать пять тысяч сдавшихся на ее милость, но отказавшихся от обращения язычников. А потом с помощью наемников утопила коснеющие во язычестве северные провинции в крови, да еще подвергла адским пыткам и колесовала пасынка — сына императора-отступника от первой жены… Вот еще подобная «святая» Дульчинея Джустиниани — вдова первого толстосума Темесы, она все состояние пустила на борьбу за новую веру в Темесе… правда, в итоге капиталы рода лишь увеличились.

Фанцетти ни на грош не верил в их святую непорочность — наверняка знали, что делать с пригожими женами и дочерьми язычников! Но умели прятать концы в воду, а главное, служили делу истинной веры. Это важнее.

Бахадур преклонил колени перед алтарем, снял расшитый золотом тюрбан, украшенный павлиньим пером, блеснула в свете свечей потная лысина.

— Во имя господа нашего, того, кто суть Единый и Единственный повелитель Вселенной. Нет чести выше, чем называться Его рабом, нет счастья большего, чем хоть немного послужить истинной вере, — начал Фанцетти. — Истину сказали святые, когда объявили, что не может быть грехом деяние во имя Его, как и не может быть благочестивой жизнь в мерзости язычества. Итак, сын мой, настало время исповеди. Но прежде отпускаю тебе, раб божий Бахадур, грехи вольные и невольные, совершенные в борьбе за корону — ибо целью твоей было утверждение истинной веры и низвержение идолов языческих.

— Благодарю вас, отец Луиджи, — произнес Бахадур. — И еще должен я покаяться в том, что посетил заведение Падмалати…

— Опять? — перебил Фанцетти. — Надеюсь, хоть ночью?

— Конечно, ваше преосвященство, — подобострастно отозвался Бахадур. — Не мог же я, будущий правитель, делать это при свидетелях?

— А вдруг проститутки расскажут, что вы, на словах придерживаясь истинной веры, на деле все время проводите в компании блудниц и язычниц?

— Падмалати — не дура, — отрезал Бахадур. — Она знает, когда стоит болтать, а когда нет. А ее девочки такие сладкие, особенно Лачи…

— Хорошо, отпускаю тебе и этот грех, чадо, в надежде, что деяния твои его искупят, — буркнул магистр. — Мир тебе, сын мой, — заученно договорил Фанцетти, опуская ладонь на царственную лысину, обычно прятавшуюся под тюрбаном. Так испокон веков у служителей Единого-и-Единственного было принято благословлять своих чад. — Деяния, совершенные во имя Единого-и-Единственного и Церкви его, не могут быть греховными, ибо освящены милостью Его. Если же согрешил ты в чем, властью, данной мне небесным повелителем, тебе, повелителю земному, я их отпускаю. Правь на благо истинной вере и народу своему.

Бахадур водрузил украшенный бриллиантами тюрбан на место. «Отлично, пора поговорить о деле» — подумал Фанцетти.

— Нашел ли ты надежных палачей?

— Нет, сир магистр, — моргнул новоиспеченный правитель. — Если они узнают, кого предстоит пытать… Боюсь, ей помогут сбежать, хотя бы в смерть.

— Ясно, — скрипнул зубами темесец. — Что у вас за страна, палачей приличных — и тех не сыщешь! Опять придется моим людям работать, а то и мне самому… Хотя… Есть идея. Я сам займусь вдовой.

— Что вы задумали?

— И это говоришь ты, не вылезающий из заведения Падмалати?! — хохотнул темесец.

— Но… не лучше ли прикончить ее здесь? — усомнился Бахадур. — Один случайный патруль на улице, и…

— Какой патруль? — усмехнулся Фанцетти. — Кто рискнет напасть на взвод до зубов вооруженных темесцев, которые непонятно кого тащат в мешке? А через несколько часов сюда прибудет полк из-под Кангры. Не понимаю, отчего он задерживается…

— Может, разгромлен?

— Чушь! У Салумбара от силы две сотни воинов, десяток пушек и небольшая крепостца. А в полку с учетом дополнительных частей — две с половиной тысячи народу, и… даже я не знаю, сколько всего орудий, но штук двадцать, а то и тридцать точно. Нет, Кангра не устоит. Соотношение сил не то.

— А если все же нет?

— Тогда ты подпишешь указ: поскольку в стране смута, в страну для наведения порядка вводятся войска союзной Темесы. Коменданту Кангры — приказ сдать крепость, передать орудия и вооружение подполковнику Меттуро, солдат сдать в плен… Или нет, пусть просто убираются в родовые владения. Вы понимаете, что без темесского полка под стенами города вам власть не удержать? Отлично. Значит, пишите указ, приказ Салумбару и заодно… Давайте пересмотрим условия мирного договора — к обоюдной, конечно, пользе.

Бахадур нехотя кивнул. Конечно, он знал, что Темеса никому не помогает просто так. Условия Фанцетти были простыми и жесткими, как удар меча. Уклониться от них мог бы законный раджа, которого поддержали бы подданные — но не узурпатор и братоубийца. Его и самого не радовало, что, едва получив власть, он сам же должен превратить ее в призрак, но отказаться было невозможно. Вдвое увеличить контрибуцию — значит разорить подданных налогами и вызвать бунты. Подавлять их придется темесцам — это не прибавит ему народной любви, но свои солдаты могут перейти на сторону восставших, или случае начнут разбегаться.

И все равно денег не хватит — ведь и содержание полка возложат на Джайсалмер. Выход придумал Фанцетти, и, надо сказать, идея единоверца новому радже нравилась: не ограничиваться и без того нищими подданными, а ввести истинную веру, и в то же время погреть руки на сокровищах языческих храмов и доходах с храмовых земель. Правда, придется сломить сопротивление жрецов и — назовем вещи своими именами — большей части горожан. Но Двадцать пятый пехотный полк и повязанные кровью законного правителя гвардейцы должны справиться. Пути назад нет, так что и жалеть не о чем.

Глава 9

Рават Салумбар читал — и не верил глазам. Сперва закралась мысль, что это шутка. Но так шутить Валладжах и Раммохан Лал бы не стали. Ни за что. Может, морок? Но письмо не исчезало, не рассеивалось, как подобает видению, страшные слова, узаконенные Большой печатью раджи, исчезать не спешили. Если это все же правда… Это худшая новость в его жизни — хуже, чем когда погиб сын, или когда Джайсалмер сдался врагу.

— Господин, что там написано? — Голос принадлежал сотнику Удаю, командиру стрелков. Вчера именно его молодая жена отличилась, сообразив, что у спящих темесцев можно отобрать оружие. Победа в бескровном бою осталась за защитниками Кангры, а в плен, впервые со времени Аштритхи, попало сразу сто двадцать темесцев. Те, по ту сторону границы, знают, в каком меньшинстве защитники перевала, но в лоб атаковать не рискуют — знают, гады, что если и прорвутся, так умоются кровью. И по тропе больше не пройдешь — старинная рибодекина из крепостных подвалов надежно перекрыла этот путь. Попробуйте, господа из-за моря, суньтесь — залп тридцати стволов на узкой тропе над пропастью отправит на тот свет полроты. Обойти позицию? Можно, но это не один день петляния по скалам, борьбы с засадами, разрушенными мостами и просто обвалами, естественными и рукотворными. Это тоже нешуточные потери, и самое главное — потеря времени. А ведь и к Кангре того и гляди двинется армия раджи во главе с непобедимым Раммоханом Лалом, и тогда посмотрим, кто одолеет в битве!

Еще вчера, узнав о бескровном пленении целой роты, рават рассуждал именно так. Честное слово, не будь у девчонки мужа, наградил бы ее сам — но не годится жене получать что-либо из рук чужого мужчины. Знала бы она, и знал бы этот, еще совсем молодой сотник, вчера готовившийся умереть, но не пропустить вражеские полчища, что победа оказалась напрасной. Что пока они исполняли свой долг здесь, его не исполнили те, кто были в столице, кто должен был защитить законного раджу.

Остаться здесь и заявить, что не выполнит приказ узурпатора? Будь он простым воином, хотя бы десятником или сотником, он так бы и поступил. Конечно, распустив по домам семейных воинов и единственных сыновей. Но он — рават, он отвечает не только за себя, но и за всех защитников крепости, а главное — за их семьи. Ну хорошо, большинство воинов крепости согласились бы уйти в горы и не давать нынешним победителям покоя ни днем, ни ночью. А куда девать женщин, детей, стариков — которых темесцы не преминут сделать заложниками? Тоже в горы? Отягощенная огромным обозом, старыми и малыми колонна на горных дорогах будет обречена. А охотиться на нее будут не только темесские тигры, но и шакалы новоявленного раджи Бахадура. Сам воевавший в горах, рават знал: единственное, что будет работать на повстанцев — быстрота и легкость. Они должны ударить — и рассеяться в горах прежде, чем от врага придет ответ, чтобы вновь появиться там, где не ждут. С обозом и семьями такую войну не поведешь.

Была еще одна возможность. Жуткая и кровавая, пускавшаяся в ход, когда все средства борьбы исчерпаны, и впереди только гибель или — того хуже — позор плена и рабства. Тогда все способные держать оружие воины выходили из ворот крепости и бросались в свой последний бой, из которого не надеялись выйти живыми. Женщины и старики в это время поджигали крепость, чтобы победитель не получил ничего — и бросались в огонь сами; впрочем, некоторые могли вонзить в грудь кинжал, чтобы не мучиться. Обряд джаухар последний раз совершался почти двести лет назад — когда Джайсалмер осаждала армия аркотского падишаха.

Но сейчас войны нет, и ничего, в сущности, обитателям Кангры не грозит. Темесцы не собираются даже входить в крепость, их дело — в Джайсалмере. Посланец подполковника Меттуро так прямо и сказал: вы можете даже не открывать ворота крепости, только отпустите пленников (войны ведь нет) и освободите перевал. И все. Хотя зачем это нужно, когда в столице победила их марионетка? Наверное, чтобы Бахадур, оказавшись правителем, не сорвался с крючка, или, наоборот, чтобы удержать узурпатора у власти. Кстати, а не податься ли в столицу, чтобы помочь неизвестным противникам нового раджи? Почти три сотни опытных воинов, несколько пушек и арсеналы Кангры, если их с умом почистить, там наверняка пригодятся…

«Хорошо, Бахадура мы свергнем, — мысль заставила Салумбара похолодеть. — Но разве это поднимет законного правителя из могилы? А его наследник, царевич Нарасимха? Увы, если убили раджу, едва ли мятежники пощадили его семью. Значит, больше наследовать престол некому. Зато свержение Бахадура — прекрасный повод для вторжения Темесы — уже не рейда одного полка, а настоящей войны на уничтожение». Иной эта война быть не может: если Темеса захватит Джайсалмер, весь материк станет темесской провинцией.

Выхода нет. Никакого. Что бы они ни сделали, это уже ничего не изменит. Не исправит случившееся и бескровная победа. И сотник Удай напрасно ждет от начальника мудрого решения. Его нет — не потому, что рават на старости лет отупел, а потому, что приказывать больше нечего. Страна, которой Салумбар служил с тех пор, как смог держать в руках тальвар, кончилась с гибелью Валладжаха и адмирала. Сражаться с узурпатором нельзя, но и служить ему…

— Сотник Удай, нам приказывают сдаться темесцам, выдать всех пленных, оружие, отшельника, заведшего роту в кусты (в Джайсалмере полагают, что он во всем виноват), даже передать им тех, кто напал на спящих темесцев. То есть и твою жену тоже. Темесцы на таком не настаивают, требуют просто вернуть пленных и их оружие, и пропустить полк в Джайсалмер.

— Валладжах не мог такого приказать! — воскликнул сотник. — Вы уверены, рават, что гонец — тот, за кого себя выдает?

— Письмо запечатано Большой государственной печатью, на гербовой бумаге, есть и другие способы отличить подлинное письмо от раджи. Тут нет сомнений. Но Валладжах и не приказывал. Видишь ли, сотник, пока твоя жена тут геройствовала, там, в столице, проспали переворот. Правитель и вся его семья — убиты. На троне Бахадур, дядя раджи, но он лишь марионетка некоего Фанцетти, посла Темесы и главного жреца их веры в стране.

Глаза сотника округлились, рука потянулась к тальвару.

— Оставь, Удай, тальвар тут не поможет, — горько усмехнулся рават. Все-таки врет гонец, и врет Бахадур: выход у него, равата Салумбара, есть. Под седыми усами на губах старого воина заиграла усмешка, какая появлялась, когда он придумывал, как выбраться из безнадежного положения. — Мы могли бы продержаться не одну неделю, даже без помощи из столицы, но какой теперь смысл?

— Так какие будут приказы? — Он еще надеется, а если рават прикажет, готов…

— Я назначаю тебя комендантом Кангры и… наследником, так как прямых потомков у меня нет. Не перебивай! Отныне Салумбар — твое владение, жаль, что он остался на темесской территории. Твоя жена станет равати — она этого достойна, ваши дети унаследуют титул. Но с одним условием.

Сотник проглотил удивление:

— Что за условие, повелитель?

— Ты примешь темесские условия, а не условия Бахадура: лучше говорить с господином, чем с рабом, а Бахадур — раб. В дальнейшем управляй Кангрой так, как сочтешь нужным. Считай себя наместником Джайсалмера, но перед Бахадуром особо не прогибайся — не забывай, кто он на самом деле. Но если я ошибся, и кто-либо из семьи настоящего раджи уцелел, в особенности его наследник…

— Слушаюсь, господин рават!

— Поклянись, что в этом случае будешь служить ему верой и правдой, как я сам служил Ритхешвару, Аштритхи и Валладжаху. Если наследник раджи будет на престоле, Кангра станет ему верной опорой и прикроет Джайсалмер с этого направления. Если же он вынужден будет скрываться от шпионов узурпатора, ты предоставишь ему убежище и поможешь отвоевать престол. Понял?

— Клянусь стрелами Великой Лучницы, и памятью моих предков, рават. Но я бы поступил так и будучи просто сотником.

— Теперь у тебя будет для этого больше возможностей. Кстати, если из Джайсалмера побегут люди, пусть находят приют в Кангре.

— Зачем им бежать из города?

— Затем, что Бахадур начнет преследовать очень многих. Недовольные из простонародья и торговых каст, уцелевшие офицеры Валладжаха, даже жрецы — ты знаешь, что он принял темесскую веру? Теперь будешь знать. Все они окажутся под ударом, станут спасаться куда угодно. Большая часть драпанет, конечно, в Аркот, Маюрам, может быть, даже Майлапур — что ни говори, а порядок темесцы навели, у них просто спокойнее. Но многие подадутся и сюда. А когда будешь раватом, запомни одну вещь: чем больше людей у тебя, тем ты сильнее. Чем меньше у Бахадура — тем он слабее.

— А если законный наследник не объявится?

— В таком случае правь, как знаешь, — ответил рават. — Постарайся спасти Кангру от резни. Сейчас позову жреца, и мы начнем обряд усыновления. Потом выполню требования темесцев — не хочу, чтобы ты начинал правление с поражения. А дальше передам всю власть тебе и заявлю об этом во всеуслышание. Иди, мне надо кое о чем подумать.

— Есть, господин рават!

Сотник старательно, как новобранец под присмотром сержанта, развернулся. Чеканя шаг, вышел. А старый рават вспоминал свою долгую и трудную жизнь. Как безусым юнцом впервые в жизни поехал — еще с отцом — на войну. То была даже не Первая Темесская, а последняя война с разваливавшейся, но в те времена еще не попавшей под власть Темесы и довольно сильной Аркотской империей. Ее правители не забыли, что во времена молодости Каушалии правили страной от Шаури до Майлапура и Бхандары, от Тариссии до Манорама. Лишь немногие города на крайнем юге и западе материка не платили Аркотским падишахам дань, в них не стояли гарнизоны империи. Восстание Каушалиии, казалось, было обречено. Но сто лет назад прадед поддержал молодую рани, и под ее руководством одержал великие победы. Отец воевал под началом раджи Нараяна, там-то довелось понюхать пороху и самому Салумбару.

Потом была Первая Темесская война, уже под началом Ритхешвара, гибель отца в неравном бою, и участие уже в качестве равата и майора в разгроме бригады генерала Монферрато, ранение, из-за которого рават на всю жизнь охромел. Недолгий мир, рождение сына — и новая война, сожравшая большую часть жизни, отнявшая у неустрашимого равата первого сына — и последнего, так как жена умерла, сразу жениться не удалось, а потом он был уже стар. Война, заставившая отступать из родового имения. И хотя Валладжах предоставил верному слуге новое владение в Кангре (ее правитель изменил, погубив в Мератхе Аштритхи, а потом открыл ворота врагу) война и последующий мир лишил равата всего — наследника, надежды и радости жизни.

Он не жалел о принятом решении. В конце концов, он остался один на белом свете, а титул равата Салумбара звучит как изощренное издевательство. Надо сделать самое трудное, спасти названного сына от позора капитуляции, написать завещание — и ни разу не подведший хозяина пистоль сослужит ему последнюю службу.

Ему не пришлось даже убеждать себя. Стоило представить лицо нынешнего хозяина Джайсалмера, когда он узнает о случившемся и поймет, что Кангра уплыла из-под его власти, как на душе становится тепло. Совсем как когда видел влюбленные глаза жены. Или когда после первого Мератха мимо вели колонны пленных темесцев.

Рават Салумбар взял со стола пистоль, принялся любовно чистить. Не один темесец принял смерть от его выстрелов. Скоро он понадобится в последний раз.

После нескольких ночей в сырых и холодных подземельях Кангры солнечный свет показался Рокетту ослепительным. Сержант сощурил слезящиеся глаза, но беспощадное южное солнце, с зенита поливавшее землю зноем, ранило глаза и сквозь веки. Если б не поддержавшие его воины крепостного гарнизона, сержант Леруа Рокетт растянулся бы на ступенях лестницы.

— Благодарю, — произнес он. От Сюлли сержант уже получил первые уроки джайсалмери и аркатти, и хотя свободно болтать на этих языках еще не мог, самое важное уже выучил.

Воин молча махнул рукой. Его взгляд не понравился Рокетту: в нем смешались жгучая ненависть — и бессилие. Этот взгляд словно говорил: «Убил бы всех, да и то не сразу, а чтобы помучились. Да у меня жена, дети, а рават приказал отпустить». Что же случилось, пока они сидели в подвалах, ели что-то непонятное и неописуемо острое (а воды давали не много) и молили Единого, чтобы их не перевешали?

— Сюлли, в чем дело?

Общий позор и плен сблизили попавших впросак бойцов Особой роты. Еще неделю назад эрхавенец не посмел бы так обратиться к командиру роты. А теперь…

— Хочешь сказать, почему нас выпускают? — задумчиво произнес капитан. — Может быть, нас хотят передать трибуналу. Но не думаю, что у них были бы такие похоронные лица. Сдается мне, наши нашли способ победить.

Рокетт посмотрел на капитана с недоумением. И для тавалленца Сюлли, и для него, эрхавенца, темесцы были в лучшем случае чужими. Почему же оба они так рады победе «соотечественников»? И не так ли радовались за «наших» тавалленцы, когда брали штурмом Эрхавен и разрушали Храм Исмины? «Если темесцы — «наши», зачем Эрхавену свобода?» — подумал он.

— Но как? Если бы крепость взяли штурмом, мы бы услышали бой.

— Как думаешь, для чего надо было идти на Джайсалмер? — усмехнулся Сюлли. — Сдается мне, в городе возникла своя замятня, мы должны были кое-кого поддержать. Но они справились без нас — вот нас и освобождают. Поздравляю с победой — хоть нам с тобой от нее ничего не перепадет.

— Не болтать! — скомандовал гарнизонный воин, стукнув древком копья по полу. Сказал по-темесски — ему надоело слушать болтовню пленников, в одночасье ставших победителями. — Вас построят во дворе, и комендант все скажет…

И на джайсалмери, полагая, что его не поймут, буркнул:

— Правду говорят, что чужеземцы — хуже свиней!

Подгоняемые древками копий и прикладами (особой нужды их использовать не было, но ничем больше без войны побежденные победителям досадить не могли), пленники вышли на крепостной дворик. На небольшой площадке стало тесно: кроме пленных, выстроился в безупречное каре гарнизон. Блестели каски, начищенные кирасы, хищно сверкали наточенные штыки, острия копий и алебард. Отдельно, не соблюдая строя, стояли союзники-горцы с луками, пращами и парочкой самодельных арбалетов. Артиллеристы обошлись без своих медных подопечных, но присутствовали и они. А из забранных мелкой решеткой окон женских комнат все, что происходило на площади, наверняка видели жены и дочери воинов. Рават Салумбара действительно затеял что-то важное.

Комендант не появлялся долго. Напрасно ждала командира и рота пикинеров, люди из которой конвоировали пленных. Наконец на башне, купающейся в побелевшем от зноя, словно выгоревшем небе, появился седоусый здоровяк с жутким сабельным шрамом через все породистое лицо. Но даже без шрама в нем угадывалось лицо воина: ни у кого больше не могло быть такого густого, не тускнеющего загара, такого открытого и решительного взгляда, тяжелого, волевого подбородка.

— Это он и есть, — шепнул Сюлли Рокетту. — Лучший военачальник джайсалмерцев после Раммохана Лала.

Место рядом с Салумбаром занял худощавый воин лет тридцати, не в каске, а в огромном тюрбане шафранного цвета. Он стоял по правую руку от коменданта, а одет был даже более богато. Такое могло случиться лишь в одном случае, если бы повелитель Кангры признал безвестного сотника равным себе или… наследником? Вообще-то, это все объясняло.

Строй взорвался приветственными возгласами. Особо старалась рота пикинеров, из чего Рокетт заключил, что сотник рядом с Салумбаром ими и командовал. Но стоило Салумбару поднять руку, как стало тихо. Так тихо, что все услышали, как один из темесцев переступил с ноги на ногу.

— Воины! — обратился к подчиненным Салумбар. — Мы победили целый полк темесцев, сто двадцать из них попали в плен. Посмотрите на них!

Смех, улюлюканье — слишком редко воины Кангры могли себе позволить насмехаться над пленными северянами, чтобы это не доставило им удовольствие. Шутливые поклоны, предложение войти домой и забрать все сразу, пожелания подарить мушкеты женам, поскольку они, «хоть и носят талхи, но больше мужчины, чем вы» и, в свою очередь, получить от них талхи, чоли и покрывала. Темесцы слушали оскорбления с каменными лицами, тех, кому кровь ударила в голову, отрезвили нацеленные в лица десятки мушкетных стволов.

Выждав, пока защитники Кангры натешатся, Салумбар снова поднял руку.

— Мы победили, — повторил он. — Но у нас украли победу. Пока мы сдерживали целый полк врагов, предатели в Джайсалмере убили законного раджу. Власть взял Бахадур, дядя раджи Валладжаха, и темесский посол Фанцетти. Сам раджа, рани Кайкея и, скорее всего, наследник, царевич Нарасимха — убиты. Новый правитель приказал сдать крепость врагу, освободить пленных и вернуть им оружие. Даже темесцы требуют меньшего.

Салумбар ненадолго замолчал, на площади повисла гнетущая тишина, а Рокетт вдруг понял, как пал Эрхавен. Защитники пограничного форта тоже устояли, но толстосумы в Магистрате продали их победу за золото в свои карманы. Рокетт никогда не видел узурпатора, более того, благодаря перевороту он и его товарищи снова на свободе. Отчего же в сердце пустота и тяжелая, холодная ненависть к предателю? И что чувствуют защитники крепости, если даже ему не по себе?

— Я не изменил бы законному правителю, — продолжал Салумбар. — И пока я жив, темесцы под Джайсалмером бы не появились. Но я не хочу и не могу служить узурпатору, убийце и темесской марионетке. Поэтому я слагаю с себя обязанности коменданта крепости, отныне никакой я не рават, а всего лишь зажившийся на свете старик. А сотник Удай достаточно храбр, умен и опытен, чтобы меня заменить. Отныне он — рават Салумбара и Кангры, комендант крепости и вождь для вас всех. Он будет вашим правителем и, если понадобится, поведет вас в бой. Поклянитесь же, что будете повиноваться равату Удаю и равати Падмини, а так же их потомкам, как повиновались мне, потому что отныне он заменил мне сына.

Воины молчат. Они привыкли, идя в бой, видеть впереди шафранный тюрбан равата и знать, что тот способен найти выход из самого отчаянного положения, что он первый в атаке и последний в отступлении. Рават, правящий уже тридцать один год, а сам разменявший седьмой десяток… Казалось, он вечен — по крайней мере, на их век хватит. И вдруг власть сменилась, и все случилось так сразу… Изумление гарнизона неудивительно.

— А теперь раскройте ворота пошире, — произнес рават. — И пленные могут быть свободны. Темесцы! — наконец обратился он к пленным, переходя на почти правильный темесский. — Передайте своему командиру, что перевал отныне свободен, и полк может пройти к Джайсалмеру. Но если вы попытаетесь войти в крепость — убедитесь, что не только женщины Джайсалмера умеют держать оружие.

Тяжелые, окованные листовым железом, покрытые шипами створки ворот отворились. За воротами и переброшенным через ров мостком виднелась каменистая дорога, по обочинам которой виднелась чахлая трава и кусты — к счастью, не те, усыпляющие. Там была свобода, соратники, дорога на Джайсалмер. Может быть, под стенами вражеской столицы доведется искупить невольный позор?

Убедившись, что колонна пленных потекла через приземистую арку ворот, рават снова обратился к своим воинам.

— Подойдите к жрецу, и над священным огнем поклянитесь, что будете верны равату Удаю и его наследникам.

Бойцы подходили к крыльцу перед входом, где старый жрец разводил огонь, нехотя. Им казалось, что, присягая новому равату, они предают старого — а ведь с ним пришлось столько пережить, довелось пировать и голодать, побеждать и терпеть поражения, драться с лучшими армиями Аркота и Темесы, десятки раз обманывая смерть. Изуродованные шрамами, поседевшие и загоревшие дочерна ветераны плакали, как малые дети. Но слишком сильно было в душах бойцов почтение к роду Салумбаров, слишком привыкли они беспрекословно повиноваться старому полководцу. Жрец на крыльце перед входом в башню развел огонь в священной жаровне — и, когда пламя загудело, пожирая просмоленные дрова, солдаты стали по одному происходить и клясться в верности новому равату.

— Они верят, что священный огонь испепелит лжеца и закалит сердце правдивому, — вполголоса пояснил Сюлли. — Наивные люди… Впрочем, чем мы лучше?

Проплыла над головой арка ворот, вокруг раскинулась стиснутая скалами долина. Точно вода по сложенным «лодочкой» ладоням, стремилась вниз каменистая, пыльная дорога. Но ее неудобства сейчас не замечали ни Рокетт, ни Сюлли, ни остальные солдаты Особой роты. Да и была она куда проще той тропы, по которой пришлось идти к крепости. Полыхала огромная, вполнеба, вечерняя заря, в ее скоротечном пламени загорались, мигали, дрожали и разгорались все ярче бесчисленные южные звезды. И дома, в Эрхавене, Рокетт любил наблюдать, как медленно опускается в море солнце, гаснет закатное пламя, а небосвод осыпают бриллианты звезд. Но даже на родине закаты не были такими краткими, неистовыми, обреченно-прекрасными, а звезды — такими крупными, яркими и многочисленными. Аркот — очень красивая страна, быть может, самая красивая на всем Мирфэйне. Надо только не отворачиваться от красоты, брезгливо морща нос от жары, грязи, густого запаха навоза, специй и дыма ароматных палочек-агарбати. Тогда эта страна покажет то, что никогда не увидеть снобу, лентяю и неженке…

Примерно в полумиле от стен крепости конвой поворотил коней, оставляя недавних пленников наедине с собой. Видно, конники не сомневались, что темесцы найдут однополчан. Или, наоборот, им было плевать на судьбу вчерашних пленников.

— Идем осторожно, — распорядился Сюлли. — Рокетт, возьми свое отделение, будете за передовое охранение. Не хватало нарваться на местных…

— Командир, а что их бояться? Они пропустили нас, значит, признали поражение. Вдобавок тут уже прошел полк, они видели, что с нами связываться опасно. Струсят, особенно селяне.

— В общем, верно, — подумав, согласился Сюлли. На миг замялся, прикидывая, стоит ли объяснять, решил, что стоит. — Но мы уже раз нарвались, второй раз может и не повезти. Пока не придем в расположение полка, считай, мы на войне. Твое отделение будет за передовое охранение, мы пойдем следом. Если что необычное увидишь, шли ко мне человека.

— Есть, сир капитан.

Отряд ушел в последних отблесках заката, миг — и семеро бойцов скрылись в каменном хаосе предгорий. Дождавшись, пока закат погаснет, капитан Сюлли скомандовал роте выходить на Джайсалмерский тракт. Шагая в общей колонне, капитан думал о юном командире разведчиков. Сообразит ли он, что сейчас не время искать себе приключений? Будь обстановка боевая — сообразил бы, без сомнения. И действовал бы на загляденье — и откуда что берется?

Но сейчас тишина, мир и покой, намечавшаяся война закончилась, не начавшись. А парнишка любопытный, ох какой любопытный. Все-то ему интересно в этой жаркой, пыльной, грязной стране. Еще потянет его сунуться в село, подсмотреть какую-нибудь свадьбу, похороны или службу языческую. Не дай Единый-и-Единственный, прознает батальонный священник — и самому парню влетит, и капитану. «Только бы не нарвался на неприятности!» — подумал капитан. За долгую и богатую на приключения жизнь у Сюлли было много любовниц, а жены и, соответственно, сына не было. Осознал, что упустил, он лишь недавно, когда в роте появился этот мальчишка.

Мгла пала стремительно, плотная, густая, как будто даже осязаемая, она укутала землю, лишь высоко в небе сияли бесчисленные россыпи звезд. Несмотря на кромешную тьму, отделение шло споро, правда, и без солнца было нешуточно душно — ночи Шестого месяца или, по-аркотски, месяца ашадх, иными не бывают. Рокетт служил в этой знойной стране уже не один месяц, но так и не успел привыкнуть к этим непроглядным жарким ночам, наступающим стремительно, будто задернули полог. Лишь над головой мерцали звезды, и больше в мире, казалось, ничего не было.

Джайсалмерский тракт встретил их, где ему и положено находиться. Рокетт рискнул, зажег факел. Склонился над дорогой. В пыли отчетливо отпечатались колеи от тележных и пушечных колес, бесчисленные следы копыт и солдатских сапог. Не было лишь одного — самого полка.

— Сквозь землю они, что ли, провалились? — буркнул один из солдат Рокетта.

— Скорее в Джайсалмер, — как учил Сюлли, эрхавенец приложился ухом к земле. — Не слышно, небось, уже на полпути к городу. Бегут, будто скипидаром подмазанные… Толаньи, предупреди Сюлли, мы пойдем дальше. Дальше должна быть деревня, посмотрим, что в ней.

— Есть, сир сержант, — получивший приказание боец растаял во мраке, остальные шестеро быстрым шагом двинулись в сторону Джайсалмера. Пару раз неподалеку попадались крошечные полуразрушенные крепостцы, не заслуживающие даже названия фортов. Они тонули во мраке — крепости уже не одно столетие не использовались по прямому назначению. Еще недавно они были, считай, в самом сердце страны, нужды в них уже не было. Теперь времена меняются, и крепостцы вновь оказались почти на границе. Значит, вскоре понадобятся, будут восстановлены и заселены. Впрочем, чаще развалин крепостей попадаются деревни.

Вот одна из них — огромная, какие бывают лишь в этих перенаселенных краях, наверняка там живет не одна тысяча человек. Хижины из циновок, обмазанных глиной, саманные домишки, крытые пальмовыми листьями, пыльные улочки, невозмутимо жующие чахлую траву коровы, вспенившийся резьбой по камню сельский храм Ритхи, отблески пламени факелов. Ветер доносит из храма отзвуки каких-то песнопений — наверняка языческий жрец ведет службу. Языческий… За этими стенами сохранилось далекое прошлое. «Но настоящее придет и сюда, — с поразившим его самого сожалением подумал Рокетт. — Лучше оно будет или хуже — судить не берусь, но эти храмы, деревни, дворцы и хижины — обречены».

— Сержант, — отвлек его один из солдат. — Что это за деревня?

— Читтапур, — вспомнил карту Рокетт. — Пятнадцать миль до Джайсалмера.

— Двигаемся дальше?

Рокетт задумался. Нужно как можно быстрее добраться до Джайсалмера — точнее, до расположения полка. Но что изменится от получасового промедления? А что до возможности нарваться… Джайсалмер признал свое поражение, правитель теперь будет вполне лояльным, значит, на темесцев нападет только безумный. Притом сильно безумный. Настолько безумных нет, наверное, во всем Джайсалмере. А когда еще представится возможность увидеть… Он еще не знал, что именно, но любопытство уже проснулось. Наверное, в городе все это тоже есть, и даже красивее, чем тут. Но в Джайсалмер наверняка уже добралось то, что темесцы зовут «цивилизацией». Пусть в виде первых, еще робких ростков. «Кто хочет увидеть настоящий Ствангар, должен побывать в ствангарской деревне» — говаривал когда-то Вантер, Леруа уже не помнил, по какому поводу. Но что верно для Ствангара, еще более верно для Аркота. Майлапур же вообще давным-давно превратился в помойку пополам с темесскими пригородами.

«Кроме того, полезно знать, что происходит в этих краях, как нас встретят в других деревнях» — придумал он еще одно оправдание принятому решению.

— Гестар, Алкири, — командовал Рокетт. — Располагаетесь в кустах и наблюдаете за подходами к деревне с тракта. Клестон, Гнейзе — становитесь туда, за большой валун. Задача — наблюдать за деревней. А мы с тобой, Моруа, отправимся в село.

Вот и окраина. Дальше тянутся унылые, пыльные — и в то же время, как ни странно, красивые домишки. Село застроено плотно, почти как в городе, улочки кривые, грязные и тесные. По ночному времени на улицах никого, не видно ни зги. Только из храма слышатся и слышатся песнопения, а мимо прошел, обдав запахом перегара, местный пьяница, напевающий что-то на джайсалмери и опирающийся на стену. Рокетт и Моруа вжались в стены, но пьянице было не до них — бедняга пытался устоять на танцующей земле… Заметив у пьяницы на поясе внушительных размеров нож в самодельных ножнах, Рокетт не удержался, подкрался со спины и, осторожно потянув за рукоятку, вытянул его наружу. Какое-никакое, а оружие. Пьянчужка ничего не заметил, развернулся к стене и принялся мочиться.

— А теперь — к храму, — шепнул Рокетт. — Что-то там интересное. Может, указ какой объявляют.

— Стоит ли? — впервые усомнился подчиненный. Как и сам Рокетт, Моруа был родом из Эрхавена, ему позволялось то, что не позволялось остальным — при условии, конечно, что остальные не видят. — Нам же сказали ни во что не вмешиваться!

— Мы и не будем, только посмотрим, что да как, — отозвался сержант. — Домой вернемся — будем рассказывать, что видели настоящих языческих жрецов.

Бесшумными тенями, хоронясь во мраке, двое шли по темным улочкам. Песнопения неслись над поселком, как свет путеводного маяка, без них они сто раз бы заблудились. Наконец, двое вышли к высокой ограде из саманного кирпича, перекрывающей улочку. Дальше дороги не было, судя по запаху, местные использовали тупичок по прямому назначению, то есть справляли тут нужды. Где-то вдали лаяла собака.

— Подсади, посмотрим, что там, — шепнул Рокетт. С плеч Моруа удалось ухватиться за верх ограды. «Только бы не обвалилась!» — промелькнуло в мозгу, а тело уже переваливалось на ту сторону.

Он оказался на хозяйственном дворике — но одного взгляда хватило, чтобы понять: с храмовым подворьем это место не имело ничего общего. Скорее уж жилище какого-то местного богача (все имущество которого, впрочем, не стоило и месячного жалования подполковника Меттуро). Пригибаясь, Рокетт пробрался поближе к дому и затаился меж двумя высокими поленницами и какими-то медными кувшинами. В одном лежали какие-то пряности, провонявшие весь двор. От их соседства Рокетт едва не застонал, но все-таки нашел в себе силы замереть. Если тут, у этих, нет собачек, можно вообще ничего не бояться.

Рокетт разглядывал дом. По всему видно, семья одна из самых богатых и могущественных в селе, кто попало двухэтажный просторный дом соорудить бы не смог. Даже отсюда, с заднего двора, дом впечатлял. Конечно, не дворец раджи, но по местным меркам очень даже серьезно. Несмотря на поздний час там, в окне на первом этаже мерцали красноватые отблески лампы или лучины, слышались голоса. Говорили на джайсалмери с добавлением слов из аркатти. Многие слова были непонятны, но основное он понял, все-таки Сюлли не зря учил местным наречиям, приговаривал, что «разведчик, не знающий языка — рыба, не умеющая плавать, или непорочная шлюха». Ну, насчет шлюх Рокетт не был уверен: бывают такие «честные девушки», что уж лучше куртизанки. А насчет рыбы Сюлли прав, и насчет разведчика тоже… Рокетт обратился в слух, пытаясь разобрать фразы.

— На чем мы остановились, почтенный Кусро? — спросил хриплый от волнения мужской голос. Рокетт окрестил его «продавец». — Сколько дадите? Мушкеты ведь, не девчоночьи побрякушки! Слышал я, там целую роту тепленькими взяли!

— На перевале?

— Еще бы не взяли, они в Сонную лощину сунулись, в месяце ашадх, в полдень и в безветренную погоду, да ползли, как змеи. — Кусро, прозванный Рокеттом «продавцом», обладал тоненьким, но еще более противным голоском. — Странно, что никто не помер… А там вроде бы девки проходили, еду солдатам несли. Они мушкеты отняли, дурней разбудили — и погнали толпой. Недавно выпустили. Таких и в плену держать — себя не уважать.

Раздался сдержанный смех, говорившие явно опасались разбудить домашних.

— А стволы откуда взял? Не верю, чтобы старый хрыч Салумбар хоть один выпустил!

— Так ведь он, как приказ пришел темесцев пропустить, вообще обо всем забыл, власть сотнику своему передал. Как же его… Молодой-то этот парень неглупый, воевать не дурак, а в хозяйстве ни на грош не смыслит. Грех не погреть руки, пока не заматерел. Много стволов, воз вон насобирали. Нам с тобой без надобности, но, может быть, еще кому-то сбыть удастся?

— Ага, сейчас! — буркнул собеседник. — Разве что Санджне, трактирщице! За ночку бесплатно авось согласится, хоть мы и не ее касты…

— Да Санджне плевать, с кем — хоть с темесцем, хоть с маллом, хоть с подметальщиком, лишь бы денег дал! И куда ее муж смотрит?

— Да он же, небось, все забирает, что ему? Хотя я бы скорее помер, чем такие деньги взял!

— Ладно тебе, какая бы не была Санджна, у нее-то муж живой, а у вашей Рукмини…

— Какая она наша? — в спор двух мужчин вмешался высокий, противный женский голос. — С Майлапура южанка, малла она. Как раджа Ашт-Ритхи на юг ходил, привел мамку ее. Самой ей тогда пять лет было… Собака, мужа сглазила — и помер он, жену новую не попробовав. Сглазила брата, как есть сглазила!

— А сколько ему было-то?

— Да немного, всего-то шестьдесят восемь, — усмехнулась женщина. Теперь ясно — голос старушечий, дребезжащий. «Бывают же такие — что в Эрхавене, что тут!» — подумал Рокетт. — Да он же еще совсем здоровый был, наш Саттар. Побойчее мальчишек иных… К Санджне, как Рупали померла, каждый вечер ходил…

— Вот и доходился! Ладно, — оборвал излияния старухи один из мужчин. — Иди спать. У нас дело есть.

Кряхтение, суетливое шарканье по земляному полу.

— Так что стволы? — повторил вопрос «продавец» Кусро. «Наши-то интенданты хоть едой торгуют, на оружие не замахиваются!» — Почем берешь?

— А почем даешь?

— Ну, сотен пять золотом, из уважения к сединам вашей почтеннейшей матери.

— Охренел? Я тебе что, раджа или темесский купчина? Красная цена этому дерьму — полсотни!

— Ладно, не ворчи. Я знаю, товар новый, неосвоенный, это тебе не гашишем и аракой торговать… Но поверь, за них ты тысячу выручишь, а если сообразишь, кому продать, то и две. Ладно, пусть будет четыре сотни с половиной.

— За четыре сотни можно воз гашиша купить, на весь Джайсалмер хватит, да еще на Мератх и Маюрам останется! Сотню еще можно дать…

— Сотню?!

Спор был долгим, его Рокетт пропустил мимо ушей. Наконец, сошлись на трехстах золотом, и тон сразу изменился, став, как и вначале, елейно-благожелательным. Больше всего сержанта заинтересовали слова о мушкетах. Если удастся вернуть оружие, над Особой ротой никто не будет смеяться. «Где они его спрятали? Может, обмолвятся?»

Двое продолжали спорить, и Рокетт с пятого на десятое, но понимал их болтовню. Речь то и дело сбивалась на эту самую Рукмини, пару раз в мужской разговор вклинивалось злобное шипение старухи. Рокетт долго не мог понять, в чем вина Рукмини, наконец вспомнил, что Сюлли рассказывал о здешних вдовах. Сержант поймал себя на том, что неподдельно жалеет незнакомую девчонку, даже прикидывает, а не получится ли ее вытащить? Из обрывков разговора легко представить весь ее жизненный путь — и услышанное ему не очень-то понравилось. Нельзя так обращаться с женщинами, обычай обычаем, а тут надо быть полной скотиной.

Рукмини и вправду родилась на юге, за Майлапуром, а в эти края попала в 1552-м году, пяти лет отроду. Тогда Аштритхи добился последнего успеха во Второй Темесской, прорвался на юг и осадил Майлапур. Он был в одном шаге от окончательной победы, если б удалось стереть чужеземную крепость с лица земли… Но не удалось — только ограбили окрестности города, область Маллию, какие-то отряды дошли едва ли не до Таликота. Насмотревшиеся за двенадцать лет войны всякого, северяне грабили, жгли, насиловали, убивали, а тех, кто приглянулись, угоняли в полон. Одной из них и стала некая Судхия с пятилетней дочкой Рукмини. Им, правда, повезло. Дочь обещала стать редкой красавицей, и ее повенчали с десятником или, по-новомодному, сержантом Саттаром, и на Север везли в повозке, а не вели пешком, как других.

На новом месте родня Саттара сразу взяла их в оборот. Когда сержант вернулся с юга, ее быстренько повенчали, и на долгие годы мать и дочь стали, считай, рабынями на чужбине. Им не с кем было перемолвиться, так как обе знали лишь несколько слов на джайсалмери. Зато местные повесили на них все заботы, какие только смогли, а сами наряжались и прихорашивались. И не колебались, если что не так, распуская руки.

Двух полонянок утешало одно: с каждым днем близился срок, когда Рукмини исполнится пятнадцать (этот возраст считался достаточным для первой брачной ночи), в спальню к ней войдет муж, и у них родится сын. Случись такое — отношение к ним в доме враз бы поменялось, жена, подарившая мужу сына, почитается во всем Аркоте. Может, со временем даже и забыли бы о ее происхождении… Ждали сначала Рукмини и ее мать, а после смерти Судхии она одна. Рукмини не задумывалась, как будет жить с человеком на полвека старше ее, да еще не забывающим дорогу в трактир к Санджне. Не испытывала она и особой любви к нему, ставшему, пока формально, ее мужем. Тот, впрочем, и вовсе ее не замечал, предпочитая, как открыто говорили во всем доме, «наслаждаться прелестями трактирщицы», впрочем, уже за несколько лет до свадьбы он бросил любимое развлечение, и Санджна на всю деревню сомневалась, что из этого брака что-то получится. Стоило бы родне послушать опытную женщину, подумалось Рокетту. А может быть, они и понимали, что к чему, но покойный муж был таким упрямым…

И день настал. С рассвета до самого вечера Рукмини и старшая хозяйка прибирали дом, готовили угощение «молодому», украшали брачное ложе. На свадебный пир, устроенный по такому случаю на весь квартал, собралось множество гостей.

А вечером между супругами произошло то, что обычно и бывает, когда ему под семьдесят, а ей пятнадцать. Но и бессилие престарелого мужа, пока он был жив — еще полбеды. Хуже то, что три недели спустя муж заболел — укусила его какая-то тварь, на которые столь богат этот край. И осталась несчастная южанка одна-одинешенька на чужбине. Вдовой. Овдовей она лет в пятьдесят, принеся роду трех-четырех взрослых сыновей, ее судьба была бы не так горька. Даже если бы были дочери — все было бы получше. Но она лишилась мужа сразу после свадьбы, не то что не родив хоть одну дочку, но и не познав «соли любви». Что это, как не свидетельство ее страшных грехов в прошлой жизни? С этого дня с нее сорвали все украшения и наряды, обрили наголо, заставив носить белую, как снега гор Чаттан, траурную талху. Ей запрещено было выходить не то что из дому — даже во двор. Зато самую тяжелую и нудную работу, какая только находилась в доме, поручали именно ей. Вдобавок племянник умершего, по каким-то здешним обычаям имевший права на вдову дяди, стал открыто домогаться ее близости. То есть так представлял ситуацию Рокетт. Сам-то «покупатель» говорил, что «предлагал же ей не упрямиться и открывать мне, когда жена надоест — ну, а раз нет, пусть помучается».

Выход у нее, впрочем, был, и назывался он — сати. Взойти на погребальный костер мужа. Она не решилась, прах Саттара упокоился на дне священного храмового водоема, но обряд можно провести и позже. Достаточно положить на колени тюрбан мужа — и тогда она в следующих семи рождениях будет женой Саттара («А ей оно надо?» — подумал Рокетт). В погребальном костре сгорят все грехи ее и мужа, и она вроде бы даже станет духом-покровителем рода, а место совершения обряда будет увековечено стеллой с изображением женской руки: в Маюраме, да и Майлапуре Рокетт такие видел. На совершении обряда настаивала старуха, сестра покойного Саттара, а сын покойного, имя которого Рокетт так и не услышал, говорил: «Сперва пусть исполнит другой долг». Безвестной Рукмини предлагался небогатый выбор, и Рокетт поежился, представив, каково ей сейчас: погребальный костер или исполнение обязанностей проститутки, но бесплатно. «Повезло же ей с родней…»

Отвлек Рокетта от размышлений, а спорщиков от дел торговых и семейных чистый и глубокий звон опрокинувшегося медного кувшина. Рокетт запоздало вспомнил, что Читтапур как раз и славился своими медниками, их изделия можно увидеть не то что в Джайсалмере — в Аркоте и Тариссии. А уж оттуда чеканные кувшины изумительно тонкой работы попадали на темесские каравеллы — и в Майлапур, а то и за море, в саму Темесу. Миг — и ему под ноги упал кто-то миниатюрный. Ребенок? Но крыльями подстреленного лебедя взметнулся анчал снежно-белой талхи, а когда Рокетт увидел наголо обритую голову и худенькие, лишенные даже дешевых стеклянных браслетов руки, он понял: его (и себя заодно) выдала та самая Рукмини. «И что ей не спалось?» — подумал он.

Собеседники отреагировали мгновенно. Тонкая, поставленная скорее для виду, чем для реальной защиты дверь отворилась, и трое вывалились наружу. «Продавец» держал в руке пистоль из тех, трофейных, в руке «продавца» сверкнул широкий и кривой палаш-тегха. Нож у Рокетта в руке, конечно, тоже был опасным оружием — но не против настоящего оружия. Однако все трое не прошли жестокой школы капитана Сюлли. Из-за их спин высунулась женская физиономия, отчего-то напоминающая крысиную.

— Говорила же дуракам — место ей на погребальном костре! — заявила старуха, первой вычислившая, кто опрокинул кувшин.

— Матушка, ты была права, — произнес «покупатель» с тегхой. «Толку-то от нее в тесноте…» — пронеслось в голове Рокетта. — Так мы и сделаем. Эй, а кто это тут? — Это он заметил Рокетта, успевшего подхватить падающую девчонку.

Зря они переговаривались! Рокетту хватило времени отпустить девчонку и, одним прыжком преодолеть расстояние до «покупателя». Кинжал взлетел и опустился, а ценитель чужих вдов взвыл дурным голосом. Грохнул выстрел Кусро, но «продавец» то ли успел принять араки, то ли от страха тряслись руки. На груди «покупателя» расплылось кровавое пятно, выпуская тегху, «верный сын» осел на поленницу. Загремели, рушась сверху, дрова. Рокетт подхватил оружие, но пускать его в ход не стал: он коротко, но неотразимо ударил Кусро локтем в лицо. Рукав форменного камзола враз потемнел от крови, нос с противным хрустом сломался, а вороватый интендант осел в пыль. Только тут, словно очнувшись, тихонько от страха взвизгнула Рукмини. Прыжок — и пистоль оказалась нацелился в лицо старухи.

— Матушка, прошу вас, не делайте глупостей, — на разбавленном темесским джайсалмери произнес Рокетт. — Лучше помогите допросить господина Кусро.

Старуха оценила нацеленный ей в лицо пистоль по достоинству. Ее выдержке (как-никак, на ее глазах только что погиб сын) можно было позавидовать. Она рявкнула дрожащей от страха юной вдове:

— Рукмини! Облей его водой!

Девушка ловко подхватила последний кувшин, чудом не опрокинувшийся в драке, вода выплеснулась в лицо Кусро, но тот даже не пошевелился. «Погиб, что ли? И плевать, таким, как он, не стоит жить». На миг Рокетт встретился взглядом с Рукмини, потерявшей в суматохе драки покрывало и боящейся его подобрать. Ему показалось, или в черных, как аркотская ночь, глазах вспыхнуло злорадство? Хорошо бы. Если оружие удастся найти, позарез нужны помощники. Всемером сотню стволов и хоть немного пуль и пороха перетаскать ох как непросто. Знающая местность помощница очень даже пригодится.

— Матушка, вы не знаете, случаем, где этот Кусро стволы хранил? — издевательски-вежливо спросил Рокетт. — Пристрелю ведь!

— Стреляй, мне все равно, — недобро усмехнулась женщина. — Мужа нет, сына убили, брата сглазила эта мразь. Но где хранится товар — не скажу.

«Так она тоже вдова! Что ж так бедняжку ненавидит?»

— Я знаю, — заикаясь от собственной смелости, произнесла Рукмини. — Они привезли товар, уже сгрузили, оставалось оплатить. Я видела, как воз к воротам подъехал. А на нем железное звенело.

— Будь ты проклята! — брызжа слюной, зашипела старуха.

— Покажешь? — спросил Рокетт.

Девчонка заколебалась — сделав этот шаг, она сжигала за спиной все мосты и оставалась совсем одна в чужом краю. Но решение она уже приняла. Мол, тут чужеземцы — и ночной гость чужеземец. Хуже не будет, потому что хуже просто некуда.

— Я покажу, — тихо произнесла она. — Но скоро проснется все село…

— Ничего, вперед пустим ее, — отозвался Рокетт. — Другие сыновья у этой красавицы есть?

— Да… И они…

— Как этот красавец, кое-какие права на дядину вдовушку имели, — Рокетт усмехнулся, но осекся, увидев, как сжалась девчонка, замолчал. «Ведь совсем маленькая, почти ребенок — куда такую в жены!» — Они, конечно, скоты, но в свою мать, думаю, ничего тяжелого не бросят и стрелять не будут. Где оружие?

Вслед за Рукмини он проскочил через внутренний дворик, со всех сторон окруженный крытыми галереями дома, пробежал какими-то покоями, умудрившись на ходу перезарядить пистоль. Со второго этажа выскочил здоровенный полуголый мужчина, сжимая в руках нож для разделки фруктов. Рокетт вырвал у Рукмини увесистый позолоченный кувшин, который она неизвестно зачем прижимала к груди. Вспомнил, что даже на базаре в Майлапуре, не говоря уж о Темесе, такой стоит больше его месячного жалования. И метко бросил в подбегающего. Ломая перила, мужчина грохнулся с лестницы на ковер и замер без движения. Наверное, не убитый, а только оглушенный. И к лучшему: Рокетт не любил убивать, когда была возможность избежать убийства.

Под ударом ребристой подошвы солдатского сапога легкая входная дверь слетела с петель из древесной коры. Они оказались на переднем дворике, занимавшим пространство между парадным взводом и воротами в ограде. Дорожку даже вымостили булыжником. По краям шелестели огромными листьями высаженные в несколько рядов пальмы. Повозка была подведена к воротам совсем недавно, лошадей не успели даже выпрячь, только повесили им на шеи торбы с овсом, да поставили ведра с водой. Господин Кусро торопился вернуться в крепость, пока не обнаружилась недостача вместе с его отсутствием.

Рокетт загнал старуху в повозку, одним прыжком влетел следом, наспех ощупал один из мешков. Так и есть, мушкеты. Так, а вот тут явно пистоли, а вот холодное оружие в ножнах.

— Прыгай сюда! — крикнул он Рукмини. Но девушка впала в ступор: похоже, до нее только сейчас дошло, что чужеземец чужеземцу рознь. Одно дело просто чужие люди, как эти джайсалмерцы, и совсем другое — иноверцы-завоеватели, про которых покойный муж рассказывал, что они воровали невест чуть ли не от священного огня. Ими становились нагрешившие в прошлом так, что не стали даже неприкасаемыми. Но стоило вспомнить лица племянников покойного мужа, как девушка сама полезла в повозку. Рокетт втянул ее на мешки с оружием и хлестнул лошадей. Ржание, грохот копыт и колес по брусчатке…

Массивные, обитые железом ворота без пушки или тарана было бы разбить, но старуха крикнула пожилому привратнику:

— Открывай немедленно!

На совесть смазанные мощные петли провернулись без скрипа, ворота разъехались в стороны, под лошадиное ржание повозка рванулась на улицу. Из-под копыт шарахались высунувшиеся на шум селяне, над головой свистнула стрела, другая воткнулась в мешок и звякнула об оружейное железо в полупальце от головы вдовы. Рокетт в ответ разрядил пистоль, попал или нет, в темноте было не понять, но стрелять вроде перестали.

Вывернувшись из какой-то подворотни, впереди показался Моруа.

— Тпру! — невзирая на топочущую за спиной толпу, крикнул Рокетт. Лошади команду не поняли, но натянувшиеся поводья заставили их притормозить. Не остановиться, конечно, а чуть сбросить скорость — как раз настолько, чтобы Моруа смог ухватиться за край повозки, подтянулся и перевалился. В повозке сразу стало тесно.

— Мушкеты стащил? — радостно изумился Моруа, потроша один из мешков.

— И остальное наше оружие, — добавил Рокетт.

— Да ну! — покрутил Моруа головой. — Ты ловкач!

— И вовсе не я, а интендант нового равата Кангры. Он спер трофеи и приволок продавать.

— А девка эта? — он не боялся обидеть Рукмини: разговор велся по-эрхавенски.

— Вдова она, видишь талху? У нее выбор — или на костер вслед за мужем, или подстилкой для племянников стать. Она мне помогла найти стволы. Вторая — сестра муженька. Заложница.

— Она тут лишняя, — усмехнулся Моруа. — Все равно толпа отстала.

— Твоя правда, — отозвался Рокетт и повернулся к старухе. — Ты! Сейчас мы притормозим, а ты слезешь и пойдешь назад. Увидим, что шпионишь — пристрелим без всяких!

Со скрипом старая повозка затормозила. Старухе не пришлось повторять: не по возрасту ловко она спрыгнула с возка и исчезла во мраке. Рукмини вздрогнула. Теперь он полностью зависима от белолицых северян…

— Не бойся, мы тебя не обидим, — сам себе дивясь, почти правильно произнес на джайсалмери Рокетт. — Не бойся.

Как ни странно, они даже не заблудились в паутине улочек. Выскочили на простор поля. Загнав повозку на обочину, Рокетт отправился туда, где оставил своих солдат. В повозке стало еще теснее, зато теперь они были в сборе. Место на облучке занял Моруа.

— Куда теперь? — спросил он.

— К остальным. Вернем оружие — тогда опасаться будет некого.

За пределами села их не преследовали: сыновья почтенной вдовы смекнули, что село посетили темесские солдаты, а в повозке было оружие. Нарваться на мушкетную пулю никому не хотелось. Можно было дать лошадям передохнуть. Теперь повозка ехала не быстрее пешехода, сидел в ней один Моруа и Рукмини, а остальные, вооружившись мушкетами и саблями из одного мешка, шли вокруг нее. Так они и двигались, пока не встретили отдыхающих в уютной лощине солдат. Забыв обо всем, к повозке подбежал сам Сюлли.

— Что привез, Рокетт? Неужто оружие?

— Ага, — отозвался сержант. Теперь никто не посмеет его попрекнуть эрхавенским происхождением. Ему пожимали руку, хлопали по плечу, допытывались, как он добыть оружие, смеялись над вороватым интендантом, обманувшим самого себя. Мушкеты, шпаги и пики расходились по толпе, на глазах превращавшейся в воинскою часть. Теперь можно маршировать на Джайсалмер прямо по тракту, не хоронясь от лихих людей. Если тут и есть разбойники, таких банд, которые могли бы угрожать целой роте, нет и быть не может. Разве что армия — но ей, даже реши новый раджа сражаться, хватит и остального Двадцать Пятого пехотного.

Последним к Рокетту подошел сам Сюлли. Пожал руку и отсалютовал возвращенным кортиком.

— Рад, что не ошибся в тебе, Леруа. Сам-то ты хоть понял, что для нас сделал? Трибунала можно не бояться. Но я не успокоюсь, пока не пошлю тебя в Майлапур учиться. Ты наверняка справишься. И награду заслуженную получишь. Благодарю за службу! Благодаря таким, как сержант Рокетт, мы и завоевали эту страну. А что до этой… Рукмини, верно? В общем, отвези-ка ее в Майлапур. Вдруг там кто-то из ее родни остался.

— Есть, сир капитан! — отчеканил Рокетт. — Какие будут приказания?

— Какие еще приказания? — капитан изо всех сил старался казаться этаким строгим отцом-командиром, но получалось плохо — он сиял, как новенькая монетка. — Рота, стройсь! На Джайсалмер шагом марш!

Скрипнула повозка, сапоги слитно ударили в пыль, клацнули примыкаемые к стволам штыки, и колонна, выйдя на Джайсалмерский тракт, споро зашагала на восток. На сей раз никто не дерзнул высунуться из домов, не то что выстрелить, когда рота вступила на улицы Читтапура. Но Сюлли не скомандовал обыскать село: те, кто здесь живут, и так получили по заслугам. Промаршировав по ночным улочкам, рота двинулась дальше. Несмотря на успех, Рокетта не отпускало чувство опасности: если удача сама идет в руки, жди беды. Неприятное предчувствие ушло лишь четыре часа спустя, когда в предрассветной мгле роту встретил выставленный темесцами пикет. Здесь Сюлли получил приказ от Меттуро: двигаться в разбитый полком лагерь в двух милях от городских стен, на южном берегу реки Лунима, по приходе расположить роту на отдых, а самому идти на доклад к Меттуро.

Отделение Рокетта получило старую, но все еще прочную палатку в центре лагеря. Дневная жара успела смениться предрассветной прохладой, после долгого пути спать было одно удовольствие. Рокетт и сам не заметил, как провалился в сон, едва снял сапоги.

Глава 10

После пыльной бури улицы устилала горячая, мягкая пыль. Ноги Лачи проваливались едва не по щиколотку, оставляя за спиной четкие следы босых ступней. «А если погоня? — обожгла мысль. — Если они пошлют погоню?» Цепочка следов, ведущих из дворца, в такое время могла говорить о многом, а уж когда обнаружат пропажу наследника… Поразмыслив по дороге, Лачи поняла: самое обидное, кто бы во дворце не победил, похищение ребенка они не простят. Для мятежников она пособница прежнего правителя, утаившая наследника престола и подвесившая над их головами меч. А для законного правителя она — похитительница наследника престола и, возможно, убийца кормилицы. Тоже ничего хорошего. Едва ли рани станет разбираться, зачем она треснула ту тетку со шнурком. А сам шнурок… Что ж, может, она сама его и вложила в руку кормилице, чтобы свалить на нее вину. Когда Лачи поняла, во что ввязалась, несмотря на жару, по спине покатился холодный пот. Но отступать было некуда. Во дворце шла резня, если ее кто застукает с младенцем на руках…

Оставалось одно: бежать домой, и надеяться, что пыльная поземка заметет следы, а на улицах ни у кого не возникнет вопросов насчет богато расшитых пеленок. Лачи чут не плюнула от досады: любой любопытный дурак может погубить и ее, и маленького Нарамсимху. Лачи пошла быстрее, выбирая самые безлюдные улицы, пару раз пробиралась через какие-то грязные подворотни. Пратап и Амрита сто раз бы тут заблудились, но огромный грязный город был ее домом, Лачи уверенно пробиралась в лабиринте загаженных улиц, тупичков и пыльных двориков.

Пока ей везло. Стояла липкая духота, какая бывает в преддверии сезона дождей (в Джайсалмере, увы, не такого уж влагообильного), из пустыни тянуло горячим ветром, не освежающим, а усиливающим зной. Песок не спешил подниматься в прокаленные небеса, но причудливыми змейками волочился по земле. Судя по полузанесенным следам, она оказалась права, следы скоро исчезнут под слоем пыли. Значит, опаснее люди. Лачи решительно свернула туда, где почти не рисковала столкнуться с прохожими. Возникла мысль пробраться в сад рани, где они с Амритой и Пратапом побывали вчера — отсюда не так уж далеко. Но как только хватятся наследника, там, наверное, поищут в первую очередь. Неизвестно, не схватят ли ее, вместо того, чтобы помочь. Нет, нужно добраться до дома. Тетушка Падмалати сообразит, что делать.

Здесь вроде бы глухой тупик, но Лачи знает: полуосыпавшуюся саманную стену можно перелезть. Дальше — знавший лучшие времена (три года назад его хозяин даже взял Лачи к себе на ночь, став одним из первых в ее жизни «гостей»), а ныне вовсе обнищавший дом. Стены покосились, когда-то зеленая пальма засохла и мертво торчала в раскаленном добела небе: из небольшого колодца у дверей ушла вода. Девушка ловко проскользнула мимо дряхлого пса, разомлевшее от жары животное лениво гавкнуло и, убедившись, что гостья не лезет в дом, замерло. А Лачи уже протиснулась через пролом в стене в соседний двор.

Надо быть осторожной: живущий тут кузнец незваных гостей не любит. Теперь взобраться по штабелю дров до верха ограды, и, моля светлую Эшмини, чтобы не зацепилась юбка, спрыгнуть вниз. Каменистая земля больно дала по босым ногам, скрытый в песке камень ободрал ступню до крови. Лачи зашипела от боли, до сих пор мужественно молчавший младенец от толчка проснулся и захныкал, но вскоре перестал. Успокоилась, превозмогая боль и решительно шагая по раскаленному песку, и Лачи. Может, наследник царского рода, десятков поколений воинов и правителей, унаследовал их стойкость и отвагу и поделился ими со спасительницей? Наверняка знают только Боги. Именно теперь Лачи поняла: все будет хорошо, она справится.

Еще парочка унылых, пыльных улиц (и хорошо, что пыльных, горячий песок скрыл всякий хлам и гниющие отбросы, поубавил рвущий нос смрад). В полуденный зной улица была пуста, лишь отощавшая от бескормицы пегая священная корова невозмутимо рылась в пыли, выискивая хоть что-то съедобное. «Она ищейкам не выдаст!» — подумала Лачи.

Наконец девушка приметила знакомые очертания домов. Квартал Марджани имел такую славу, что даже появиться на его окраине было для женщины несмываемым позором. Это клеймо распутницы — на всю жизнь, возможно и на весь род. Это повод для грязных сплетен на весь квартал. Мужчинам проще: о них, конечно, тоже болтают, если под вечер, посчитав выручку за дневные труды, те отправляются на поиски развлечений в квартал Марджани, но им на это плевать. Что уж говорить о репутации родившихся и живущих там женщин? Если кто-то из них выбирался в город, на базар, в кабак или просто погулять — порядочные женщины презрительно шипели, а некоторые и плевали им вослед, и уж точно не позволяли детям играть с дочерьми этого квартала. И это еще полбеды: могли избить до потери сознания, отдать на потеху страже, ограбить. Когда-то Лачи это невероятно обижало, теперь она привыкла. В конце концов, что с них возьмешь? Зато ночью кто-нибудь из них наверняка припрется в квартал Марджани и отдаст последнее за часик наслаждения и иллюзию любви.

«Наконец-то!» — сердце Лачи затопил восторг: перед глазами знакомая с детства дверь. Вроде бы и не дворец, но достаток его обителей чувствуется во всем — в основательных каменных стенах, в облицованных мрамором ступенях порога, покрывающих стены узорах из изразцовых кирпичей, в украшенных затейливыми витражами, доставленными с севера, окнах. Но в отличие от настоящих дворцов, закрытых для посторонних, двери этого дома открыты для каждого… точнее, каждого, способного заплатить. И желающие находятся, находятся каждую ночь! Потому что за воротами посетитель попадает в сказку из благоуханного дыма, музыки, танцев и песен, вина — и женской ласки. Слава заведения госпожи Падмалати распространилась далеко за пределы Джайсалмера, даже придворные аркотского падишаха почитали за честь провести тут ночь-другую, оставив госпоже Падмалати и ее питомицам умопомрачительные суммы. Порой — и не только золото. Может быть, в жилах Лачи текла кровь одного из них — чем Лиангх-Аррет не шутит? Если это так, для усыновления Нарасимхи она достаточно знатна.

— Кто? — спросил привратник.

— Я, — ответила Лачи.

Массивная дверь, память о лучших временах заведения Падмалати и всего Джайсалмера, отворилась. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы хрупкая девушка могла войти, но горячий ветер не успел принести пыль. Слуга-привратник, лысый сутулый старик в одном грязно-белом дхоти, усмехнулся:

— Мы тебя обыскались, а госпожа Падмалати, — злорадно усмехнулся старик. — Падмалати сказала, что как найдет, шкуру спустит.

— Мне-то, может, и спустит, — огрызнулась девушка. — А тебе тем более, если узнает, что ты ее «госпожой» не зовешь. — Она у себя?

— Где ж ей еще быть, иди давай!

Наскоро ополоснув в бронзовом тазу с водой ноги, Лачи направилась вглубь помещения. Вспомнились слова подружки, сказанные одному из клиентов: «Хоть работа у нас и грязная, но в нашем доме всегда чисто». Незачем пачкать тщательно подметенный и помытый пол грязными ногами. В коридорах царит таинственный полумрак, старинные ковры глушат звуки шагов. Мрак разгоняют небольшие бронзовые светильники, подвешенные там, где на стенах изображены картины… Словом, того, что и составляло единственную профессию Лачи. Говорят, их писали еще в пору молодости Падмалати, когда заведение только-только возникло. Художник требовал немало, но в итоге согласился работать по вечерам за бесплатно, если все время работы он будет сюда ходить бесплатно. Говорят, Падмалати тогда едва ли не волосы рвала от жадности, но труд мастера окупился: насмотревшись фривольных фресок, клиенты уже не могли уйти, не вкусив сполна наслаждений — и, соответственно, не высыпав все принесенные деньги в чоли девушек.

— Ой, Лачи, мы за тебя так беспокоились! — сильный, числый голос прекрасной певицы, его обладательнице почти сравнялось тридцать, и она давно потеряла счет своим мужчинам. Самое же смешное заключалось в том, что каждый из них, погружаясь в океан наслаждения, был каменно уверен: именно его она любит всем сердцем, а с другими просто зарабатывает деньги. Но вот «дорогой гость» уходит — и, словно задутая свеча, гаснет улыбка, женщина торопливо поправляет волосы, подкрашивает глаза и губы, отпивает из кувшина вина: ночь длинна, и новый «гость» уже оплатил «угощение». Но стоит ему войти, как на лице красавицы слова зажигается улыбка, а полные, яркие и горячие губы шепчут: «Иди сюда, единственный!» — Разве можно так всех пугать?

— Субашини, ты прости, но я иначе не могла. Мне срочно надо к тетушке Падмалати.

Женщина обняла Лачи, ласково поцеловала. Именно она учила тогда еще юную и неопытную малолетку ласкать мужчин, заставляя их забыть обо всем, а потом приходить снова и снова. Ей Лачи, по сути, и обязана славой «лотоса Падмалати» и «Эшмини на земле». Родившаяся еще в детстве дружба осталась на всю жизнь, и теперь Лачи безо всякой зависти любовалась подругой. Смуглая, гораздо темнее самой Лачи, уроженка далекого Юга, аж из Таликота, она чувственными вишневыми губами и высокой грудью, распирающей чоли, походкой, колыхающимися волной бедрами, сводит мужчин с ума. Алая с золотой каймой шелковая талха лишь подчеркивает зрелую, изысканную красоту. Тихо звенят дешевые медные браслеты, массивные серьги в ушах, поблескивает во тьме биндия на лбу красавицы.

Лачи не знала, что заставило ее бежать из родного города — насколько она знала, таких, как они, везде презирали, но нигде не отказывались от их услуг. Едва ли то было какое-то преступление — доброта старшей подруги уступала только ее красоте. Может, зависть подружек? Или бегство от безнадежной любви? Лачи никогда не расспрашивала, считая, что подруга имеет право на секреты.

— Трудная ночь была, Суба? — поинтересовалась Лачи. Суба — это для своих. Так-то подругу зовут Субашини.

— Глаз не сомкнула! — устало усмехнулась Субашини, облизнув припухшие от поцелуев губы. И затараторила в южной манере, порой сбиваясь на родное наречие тали и торопясь выложить новости бурной ночи. — Пока буря была, все озверели от сидения дома, теперь так и валят — как, хи-хи, тараканы из мойки… У храма где-то стреляли, слышала? Ой, Лачи, это где же ты была, что за ночь такой живот нагуляла? — Выражение лица таликотки менялось под стать голосу, теперь оно просто лучилось весельем. Только в глазах — смертельная усталость.

— Это не живот… Слушай, я тебе кое-что скажу, но это будет наша тайна. Понимаешь, только наша…

Веселье с лица подруги как ветром сдуло. Она повела Лачи по сумрачным коридорам, пока не откинула тяжелый полог, закрывавший дверь в ее комнату. Здесь было уютно, прохладно и тихо, нет ничего лишнего. Комнатка невелика, большую ее часть занимает расстеленное прямо на полу просторное ложе. Оно, собственно, и является тут самым важным и необходимым предметом — как гончарный круг в лачуге гончара, горн и наковальня в кузнице, ткацкий станок в жилище ткачей. Изящный плетеный столик с зеркалом, на нем разложены румяна, сурьма, помада, подводка для глаз, многое другое, необходимое для дела. Отдельно стоят несколько склянок с благовониями, тлеет в бронзовой подставке ароматная палочка-агарбати. Разгоняют мрак лишь изящная бронзовая лампа, заправленная розовым маслом. Там стоят крошечные изображения главных божеств и самое большое — сладостной Амриттхи, прекрасной и любвеобильной супруги великого Аргиштхи. Всем нужна милость небожителей. Особенно тем, кому нечего ждать милости от людей.

Сейчас заведение Падмалати пустует, «гости» уже получили, что хотели, и отправились спать, спят и уставшие за ночь куртизанки. Жизнь возобновится ближе к вечеру, пока тишину ничего не нарушает.

— Тут нас не услышит никто посторонний, — произнесла Субашини. — Говори, что хотела, только быстро.

Вместо ответа Лачи частично размотала талху, и в ее руках появился младенец. Увидев над собой два незнакомых лица, он стал негромко хныкать.

— Голодный, — определила Субашини. — Где ты его нашла… Погоди, пеленки-то какие богатые, краше моей талхи… Богатые совсем совесть потеряли. Ну ладно, мы подбрасываем порой детей, когда не хотим, чтобы они разделили нашу судьбу. Но эти-то что, озверели?

— Никто не подбрасывал! — зашептала Лачи. — Я его забрала во дворце, иначе бы его убили…

По мере рассказа доброе круглое лицо Субашини вытягивалось все больше.

— Сдурела?! Нашла, с кем связываться! Они все заведение в порошок сотрут и не заметят!

— А что, лучше было дать его убить?

— Нет, но… Погоди, придумала! Во-первых, кто он такой — Падмалати ни слова! Не думаю, что она его выдаст, но чем меньше соблазнов, тем лучше. Во-вторых, надо придумать ему другое имя. Прем — «любимый» — почему нет? Настоящее имя лучше забыть. Третье: браслет, пеленки эти… Припрячь понадежнее, а лучше уничтожь… Нет, уничтожать не надо, может, пригодятся. Но первые годы, пока все не успокоится — не доставай. И еще — чем меньше народу будет знать, что у тебя ребенок, тем лучше. Сейчас его будут искать — и каждый, у кого внезапно объявился младенец, попадет под подозрение.

— Может, передадим кому-нибудь? — предложила Лачи. — Зачем ему Марджани?

— А зачем Марджани нужен нам? Взамен умершего сладостная Амриттха наградила тебя ребенком, Лачи — и ты еще нос воротишь? Не бойся, вырастим! А теперь беги к Падмалати, а то тебе и впрямь всыплют!

Лачи неуверенно открыла легкую плетеную дверь и нерешительно замерла на пороге. Ее встретила уже далеко не молодая женщина. Одетая в бирюзовую талху, она вальяжно расселась в роскошном, стоящем, наверное, целое состояние, кресле кешерской работы. Она неторопливо курила кальян, клочья дыма плыли в таинственном полумраке комнаты, озаренном только дрожащими огоньками бронзовой лампы. Время от времени женщина сплевывала в бронзовую плевательницу.

— Ага, вот и наша гулящая кошка, — вместо приветствия произнесла женщина, в очередной раз сплевывая. Голос у «госпожи Падмалати» хриплый, какой-то скрипучий и на редкость противный. И сама она была… Когда-то, наверное, наверное, первой красавицей Джайсалмера. Но нелегкая жизнь, трое родов и малопочтенное ремесло оставили на лице неизгладимую печать. Да и не занимаются этим в сорок шесть лет, только если вовсе уж деваться некуда.

И все же было в Падмалати что-то неуловимо-притягательное. Наверное, глаза, в которых видны и ум, и непреклонная воля. «Не была ли ты в прошлом рождении воином, или женой воина?» — невольно подумала Лачи. Этот вопрос она частенько задавала себе, встречаясь с хозяйкой заведения. По крайней мере, своими «девочками», слугами, охранниками, а когда надо — и клиентами она распоряжается не хуже, чем сержант солдатами.

— Ну? Что скажешь? Где ты была, пока остальные трудились?

Лачи молчала. Что она могла сказать? «Я ничего плохого не делала, только вытащила из-под пуль гвардейца и его жену, потом получила от рани награду, а потом треснула по башке кормилицу и по совместительству убийцу, утащила наследника престола из колыбели — и сразу обратно»? Но, наверное, само это молчание что-то сказало многоопытной Падмалати, потому что тон ее резко изменился.

— Знаешь, Лачи, не будь ты моей дочкой, я бы с тобой не болтала. И плеткой охранника ты бы не отделалась. Указала бы тебе на дверь — и все. Раз такая умная, сама на жизнь и зарабатывай. И сама расхлебывай, что натворила. Но тебя родила (не знаю, правда, от кого, но какая теперь разница?) и вырастила я. Рассказывай, что видела, и что несла под талхой, когда входила.

— Кто вам сказал, матушка?

— Привратник, дорогуша, превратник. Пока ты секретничала с Субой, мне все рассказали. Да я и сама вижу вас всех, как облупленных, иначе грош мне цена. Так что ты учудила?

— Я… подобрала у храма Ритхи ребенка…

— Не ври! — выдохнула дым Падмалати. — Будь это ребенок, ты бы несла его на руках, а не под талху засовывала! Или… ребенок, но непростой?

Женщина задумалась. Наверное, прикидывала, что за ребенок мог попасть в руки Лачи и как это отразится на судьбе заведения. «Нужно построже расспросить бездельницу и хорошенько ей всыпать. Для ее же блага. И Субашини — тоже, даже побольше, чтоб знала, нечего девку баловать…»

— Нет, матушка, самый обычный. Там темесцы в людей стреляли, а ребеночек на землю упал. Я и подобрала…

— Слушай, доченька, мне твои ужимки надоели. Хочешь, чтобы я расспросила твою ненаглядную Субашини при помощи плетки? Но потом я ее вышвырну за дверь, и все.

— Не надо, матушка, — забеспокоилась Лачи. — Лучше меня… Она ни в чем не виновата…

— А в чем виновата ты?

— Тоже…

— Ой, не ври, дорогуша. Так вот, считаю до трех, когда я произнесу «три», твоя Субашини отправится ублажать всякую голь на улице. Раз. Два.

— Хорошо, расскажу. Только не говорите потом никому, иначе все мы…

— Короче! — бросила Падмалати, сплевывая. — Что мнешься, как последняя…?

Лачи вздрогнула, из глаз, размазывая подводку, потекли слезы. Все напряжение, копившееся в эту безумную ночь, прорвалось со слезами. Она устало опустилась на прохладный мраморный пол — казалось, ноги перестали ее держать. Потом вскочила, наклонилась к «тетушке Падмалати» и горячо зашептала что-то в самое ухо. В отличие от Субашини, Падмалати выслушала все, не переменившись в лице, только выдохнула в лицо дочери кальянный дым.

Женщина не верила, что дочь, когда-то очень боявшаяся даже клиентов (на самом деле ничего страшного, красивая женщина любого в бараний рог согнет, надо лишь никогда, ни на миг об этом не забывать), решится на такое. «Ей хватило мозгов не тащить царского сынка в открытую, но не хватило — вообще не лезть в драку властителей! — вертелось в голове у Падмалати. — Нет, ребенка мы, конечно, не выдадим, пока не поймем, кто победил во дворце. А потом, если победит законный правитель, вернем открыто. Расскажем правду. Дурочка не понимает, что шнурок свидетельствует в ее пользу. А если победят мятежники? Тогда дождаться, пока в заведение пожалует чужеземный купец… Или лучше в храм? В любом случае, тут царевичу не место».

— Ты уверена, что это он?

— Матушка, сами посудите, зачем душить ребенка, если он не царский сын?

Верно, девка не такая глупая, как кажется. Но плетка сделает ее еще умнее. Да это и справедливо: «гостей» было невпроворот, у каждой девчонки их по дюжине побывало, у кого и больше. А Лачи шлялась невесть где, от работы отлынивала. Не всыпать ей сейчас — остальные будут думать, что маменькиной дочке все можно.

— Ты права. А теперь подумай, что будет, если во дворце узнают, что ты учудила. Уже думала об этом, верно? Ну так вот, самое большее, что я могу с вами всеми сделать — хорошенько всыпать и выкинуть на улицу. А эти затащат в подземелья и будут пытать неделями, а то и месяцами. Потом казнят. Поняла? Казнят! Всех!!! Знаю, ты хочешь сыночка — но ребенка мы тут не оставим. Оставить тут мальца — подставить всех. Надо передать его какому-нибудь чужеземцу, пусть хоть темесцу — и все…

Лачи вздрогнула, будто от удара. Падмалати была груба, порой жестока, и уж точно хитра и цинична. А какой еще она могла быть, если первый клиент пришел к ней в двенадцать лет, а до того не раз видела, что проделывали с ее матерью? Но при всем том она была справедлива — и никогда не забывала о том, кто ей Лачи. И, хотя Падмалати не раз доводила ее до слез, не позволяла никаких поблажек по сравнению с другими женщинами заведения, Лачи всегда могла на нее рассчитывать. Впрочем, как и остальные — не случайно все куртизанки ее неподдельно уважали и даже, как ни странно, любили. Если с кем-то из подопечных случалась беда, Падмалати в лепешку расшибалась, а помогала. Но сейчас Лачи стало страшно: если мать не замечает этой опасности…

— Мам, а ведь если мы расскажем о ребенке такому купцу, он все поймет. Ты уверена, что он не помчится на нас доносить — хотя бы ради денег?

А ведь это не дочь идиотка, а мать. Не заметить такого! «Старею, дурею…» Падмалати поперхнулась дымом, закашлялась… и ласково коснулась щеки единственной дочери. Единственной выжившей дочери.

— Далеко пойдешь, глядишь, и будут когда-нибудь называть этот дом «Цветником Лачи». Ты права, сейчас нельзя дергаться. Ладно, оставь Нара…

— Према, мам, Према…

— Према? Имя подходящее. Сойдет. Так вот, оставь его себе, но — слышишь?! Никому. Не. Показывай! И не говори о нем при клиентах. Лучше пусть он вообще не живет в твоей комнате, поняла? Хотя бы первые год-два, пока все не успокоится.

— Спасибо, матушка!..

Едва она вышла — как нос к носу столкнулась с Субашини. Подруга дожидалась в прихожей, сгорая от нетерпения. Увидев Лачи, Субашини накинулась на нее с одним-единственным вопросом.

— Ну как? Что она сказала?

— Что все нормально, он останется у нас.

— Так и сказала? — спросила южанка. — Поздравляю, теперь ты мать.

Лачи обняла подругу — уже гораздо крепче. И в который раз пожалела, что нечего подарить Субашини. Увы, все, что было у Лачи, было и у ее подруги.

— Ты такая хорошая…

Глава 11

Сезон дождей в Джайсалмере — совсем не то же самое, что в Майлапуре, Фарахпоре или даже Аркоте. В положенный срок, в месяце саван, свирепые ветры треплют верхушки пальм, мчат по небу свинцовые, непроглядные тучи. Залпами тысяч осадных мортир грохочет гром, лезвиями тальваров сверкают молнии. Потом на истомленную зноем, растрескавшуюся от жажды землю обрушиваются первые капли — и миг спустя разница меж землей и небом исчезает, а теплая дождевая вода хлещет сплошным потоком — будто богиня плодородия и любви Амриттха и богиня дождей и счастья Артавати опрокинули на землю ведро с водой.

Почти так же сезон дождей начинается и в Джайсалмере. Словно выгоревшее от зноя небо нахмурилось многообещающими тяжелыми тучами. Но с неба хлещет не водопад, заставляющий в первые же дни вскипеть реки и ручьи, выходить из берегов пруды и озера, а жалкая морось, едва способная прибить горячую пыль. Сезоны дождей никогда не баловали Джайсалмер, будто у заботливой Артавати до стоящего на границе пустыни города вечно не доходили руки. И конечно, прозрачная кисея дождей не могла остановить фортификационных работ — скорее, наоборот: прохладные капли охлаждали потные спины кули и даже темесцев заставляли радостно улыбаться. Дело спорилось, несмотря ни на что, стены военного городка росли не по дням, а по часам.

Визжали пилы, скрипели повозки, стучали топоры и молотки, звенело кровельное железо. День и ночь в лагерь прибывали повозки с деловой древесиной, гвоздями, дверными петлями и крепежными элементами, кирки и лопаты вгрызались в спекшуюся от зноя красноватую землю, углубляя рвы, отсыпая редуты, эскарпируя склоны холмов и ставя частоколы. На насыпях в кавальерах мощных бастионов занимали места дальнобойные кулеврины. Многие из них еще недавно стояли на стенах или пылились в арсеналах Джайсалмера: по мирному договору, побежденные обязались оставить себе несколько полевых пушек (для парадов, которые так любил Бахадур) и самые старые и никчемные из настенных орудий в количестве не более пятидесяти. Остальное подлежало передаче победителям. Наверное, джайсалмерские воины плакали, как дети, отдавая врагу орудия и оставляя город беззащитным. По тому же мирному договору разрушались артиллерийские заводы, горожане никогда больше не смогут изготовлять пушки, а купить… Трудное это дело, когда город со всех сторон окружают земли врага или его вассалов. Отдавая пушки, джайсалмерцы отдавали остатки военного могущества и независимости…

Но самыми мощными, конечно, были доставленные на специальных повозках королевские кулеврины и осадные мортиры, недавно отлитые на заводах Майлапура. Возникни необходимость, они могли бы послать ядра прямо по высящемуся на крепостной скале дворцу, и уж точно держали под прицелом весь город. Бастионы, словно зубы исполинского чудовища, вгрызались в чужую землю.

Тот, кто рискнул бы атаковать военный городок, оказался бы сперва под огнем королевских и просто кулеврин, потом мушкетов защитников, а уже у самой стены под перекрестным обстрелом со стен и из фланков мощных бастионов. Тогда остались бы сущие «мелочи» — преодолеть высокий гласис, прикрывавшую стены от прямого огня насыпь за рвом. Потом те, кого не сметет с гласиса ураганный огонь в упор, должны перебраться через широкий ров (отведенные для этой цели воды Лунимы вызвали негодование жрецов, оголили южную стену Джайсалмера и доставили немало хлопот земледельцам). Наконец, прямо из воды влезть на стену копий в пять высотой: у города ведь больше нет пушек, способных разбить стены и внутреннюю насыпь-валганг. А защищать военный городок станут две с половиной тысячи отлично обученных и вооруженных воинов Двадцать Пятого полка. Такую крепость, по темесским боевым уставам, штурмовать должна, самое меньшее, усиленная дивизия с соответствующей артиллерией. Ни того, ни другого Джайсалмеру по мирному договору не оставили. Зато крепостные батареи в любой момент могут устроить в городе, да и в дворцовой крепости на скале, ад.

Наверное, джайсалмерцам стоило атаковать незваных гостей, пока военный городок лишь начинали строить. Но даже если забыть, что такая атака станет началом войны с Темесой, уничтожить целый полк не так просто. Тут нужен не трусоватый Бахадур, а покойные Ритхешвар, Аштритхи и толковые военные, вроде покойных же Раммохана Лала и равата Салумбара. Теперь, когда укрепления почти готовы, и местные каменотесы достраивают казармы, Джайсалмеру остается лишь смириться с присутствием в двух милях от городских окраин неприступной крепости чужеземцев.

— Сир сержант, — произнес подошедший Моруа, отдав Рокетту честь. — Вас вызывает капитан Сюлли! Срочно.

— Раз срочно, иду. Моруа, пока я не вернусь, присмотри за туземцами.

— Есть, сир сержант, — отчеканил Моруа, принимая кнут. Рокетту еще не доводилось пускать его в ход: каменотесы работали исправно, а хлестать безответных людей не особенно хотелось. Тем более — соплеменников Рукмини и той незнакомки, что появлялась во снах — хотя она-то как раз и перестала появляться с тех пор, как в его жизни появилась эта смуглянка… Посмотрев на их жизнь вблизи, Рокетт и сам не заметил, как перестал видеть в них «черномазых собак» и увидел людей. Пусть совсем не таких, как его соплеменники, и все-таки людей. — Работаем, работаем, не рассиживаемся!

Кнут взвился и полоснул… пока только землю. Наверное, Моруа обо всем этом не мог и помыслить — ему ведь не довелось близко общаться с кем-нибудь из местных, да и джайсалмери он знал неизмеримо хуже Рокетта.

— Рокетт, дружище, а эта черномазая, которую вы из деревушки вывезли… какова она в постели? Может, дадите попробовать?

Рокетт поймал себя на том, что хочет треснуть друга — может, уже бывшего друга — промеж глаз. Или хотя бы обругать погрязнее. Остановило сознание, что драку увидят местные. Не дело, чтобы при них один северянин лупил другого. Неужели этот парень тоже эрхавенец?

— Не твое дело, Моруа. Следи за каменщиками.

— Есть, сир сержант.

Рокетт быстрым шагом шел к палатке капитана. «А если его нет? — подумал он. Но если командир Особой роты вызвал Рокетта, значит, ждет его там. — Интересно, что мне собираются поручить? Хорошо бы в Джайсалмер сунуться — давно хотелось посмотреть на столицу не с бастионов, а с улиц».

Побывать в Джайсалмере Рокетту так и не удавалось. Как и остальные, он командовал дочерна пропеченными безжалостным солнцем, полуголыми потными кули, месившими строительный раствор, таскавшими каменные глыбы и мешки с песком.

— Капитан Сюлли, сержант Рокетт по вашему приказанию прибыл!

Крупная, с коротким ежиком светлых волос голова капитана на мощной шее высунулась из палатки. Сюлли тоже тяготился вынужденным бездельем — то есть, на самом деле, он тоже сбивался с ног на стройке, только что сам не таскал глыбы и не клал кирпичи. Но разве это дело для командира Особой роты? С тоской капитан сражался так же, как все — душными вечерами, когда работы затихали, в командирской палатке выстраивалась бутылочная артиллерия и рюмко-мушкетеры, и ром с пальмовой водкой лился в луженые глотки до утра. Разумеется, одного хмельного для того, чтобы забыться, не хватало. Ну, так на то и Особая рота! Парочку отделений послали, якобы на разведку настроения людей, в окрестные деревни. Неизвестно, как насчет разведки, а второе, тайное задание командира они выполнили. С тех пор из палатки начальства каждую ночь доносился то плач, то пьяный гогот.

Разумеется, пропажу заметили, кто-то даже явился жаловаться Бахадуру. Только тот послал местных к Фанцетти, а тот к Меттуро. Ну, а Меттуро мог бы отправить прибывших по второму кругу, но поступил честнее: отправил ко всем черномазым демонам сразу. И был, по мнению темесцев, прав. По праву мушкета, праву сильного, праву победителя. Рокетт в попойках не участвовал, но ничем больше выказать своего неодобрения не мог.

— Заходи, Рокетт. Вольно. У меня для тебя радостная новость. Надоело боевому разведчику черномазыми погонять?

Рокетт криво усмехнулся.

— Правда ваша, капитан. Но что делать, войны-то больше нет! И едва ли будет.

— Толковые командиры всегда нужны, — отозвался Сюлли. — Мало ли — бунты начнутся, или Ствангар решит попробовать нас на прочность. Хотя нет, Ствангару бы что есть сохранить, вот от контарцев да нортов всего можно ожидать. Помнишь, я говорил, что помогу добыть направление на учебу?

— Слушаю, капитан, — Рокетт весь обратился в слух. Сбывалась самая смелая мечта, которую он лелеял, покидая Эрхавен. Ради которой топтал чужую землю и рисковал подвернуться под пулю на чужой, в сущности, войне.

— Меттуро дал добро. Завтра рано утром с отрядом отъезжющих на отдых выступай в Тариссию, оттуда кораблем отправишься в Темесу. На месяц можешь заглянуть в Эрхавен. За командировочными, рекомендацией, подорожной и предписанием зайдешь вечером. Взвод пока сдашь Моруа, а потом подберем замену.

— Есть, сир капитан! — Но перед глазами, как наяву, встало лицо Рукмини, а потом ехидная реплика Моруа. Если оставить ее тут — что с ней будет, такой наивной и беззащитной? — Но… разрешите обратиться.

— Валяй. О вдовушке этой просишь?

— Да, сир капитан, — тон командира покоробил Рокетта, но сержант промолчал.

— Вообще-то это непорядок, не дело будущему офицеру с черномазой дурищей возиться. Хочешь, бери ее с собой, впрочем, там она тем более чужая. И тут она все равно никому не нужна. Не знаю даже, что посоветовать… И учти, на довольствие никто ее ставить не будет. И каюту отдельную не выделят. Из своего пайка кормить будешь.

— Да, сир капитан, — отозвался Рокетт. Слова командира вполне соответствовали ожиданиям, пенять было не на что. Ну, кто такая несчастная полонянка для больших чинов темесской армии? Скажешь им, что она живой человек, совсем как они сами — ведь оскорбятся до глубины души! — Разрешите идти?

— Иди, — согласился Сюлли. — Хотя нет, постой.

Никогда на памяти Рокетта капитан не отдавал противоречивых указаний. Он всегда знал, что делать, как и зачем — потому раз за разом выходил из боев победителем. Эрхавенец изумленно вскинул на командира глаза. Наверное, так повлиял на капитана мир и вынужденное сидение в лагере. «Наверное, это навсегда, — подумал Рокетт. — С кем тут еще воевать?»

— Есть идея, — усмехнулся капитан, теребя ус. — Все-таки не дело везти ее за тридевять земель. Кроме того, по их поверьям, переплыть море значит оскверниться или что-то такое… Знаешь, оставь-ка ее тут. Скоро в Майлапур отправится обоз с раненными — у Фанцетти есть потери. Если она сможет за ними приглядеть, ее можно отвезти в родные места. В Майлапуре передадут купцам из местных, которые ведут дела с ее краями — и с ними ее доставят домой.

Рокетт вздохнул. Сердце сжало недоброе предчувствие, все-таки, увезя девчонку из деревни, он взял на себя ответственность — не перед людьми даже, а перед Единым. Или все-таки перед Исминой? Но он был военным, а потому произнес лишь одно слово:

— Есть!

Капитан Сюлли усмехнулся — он лучше самого Рокетта понимал, что беспокоит молодого разведчика. Про Рукмини все понятно, но разве дело только в ней? Не зря мальчишка часто и подолгу смотрит на огромный пыльный город за стеной, куда стремился, но где так и не побывал?

— Хочешь в Джайсалмер? — спросил Сюлли. — Там еще побываешь — уже лейтенантом, после училища. Не верю, что они не попытаются отомстить, мы даже не просто одолели их в бою, а украли победу… Такого не простят. Упертый народ — уж я-то знаю, мальчик, четверть века тут прослужил! А теперь можешь быть свободен.

Рокетт отдал честь, развернулся и вышел. Собирать особенно нечего, сообщить Моруа приятную новость, и можно отсыпаться — завтра ведь вставать ни свет, ни заря, и ехать за тридевять земель. Его ждала Темеса, но сначала… Сначала Эрхавен!

Content

Павел Витальевич Буркин
Краденая победа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11