Павел Витальевич Буркин

Последний Храм

Роман

Пролог. Встреча с прошлым

Год 1573, 29-й день Одиннадцатого месяца, Эрхавен

Первое, что видит моряк, подходя к Эрхавену — не бесчисленные крыши домов, купола храмов и облицованные белым мрамором крепостные стены. Даже не зеленые от леса кручи Рыбачьего острова — по сути, одинокой скалы, последнего отрога Снежных гор. Сначала у самого горизонта встают снежные шапки гор. Они почти неотличимы от облаков, а сейчас, в Одиннадцатом месяце, укутаны низкими, тяжелыми тучами. Будто поднимаясь из морских глубин, встают кручи Рыбачьего — острова, где хоронятся от темесских сторожевиков незаконные рыбаки, контрабандисты, порой и пираты. А в этот раз и их скрыла полупрозрачная кисея сильного и нешуточно-холодного дождя. Еще недавно в полдень солнце пекло, и лишь ночами леденил ветер с гор. Даже долгое эрхавенское лето когда-нибудь проходит.

Город еще скрывает кисея дождя. Сушу можно увидеть, лишь когда она надвинется огромной, темной массой, заслонив весь горизонт — и из мутного полумрака осеннего утра выплывут унылые, грязно-серые от влаги стены, колоссальная глыба мыса Криата Эрхавенского, на вершине маяка полыхает красноватая точка — там горит пламя. Правда, матросы внизу его заметят чуть попозже. Если чуть забрать к западу, судно выйдет точно к Базарному острову. А там совсем недалеко до обветшавших пирсов порта. Полчаса — и судно будет на месте. Можно будет спуститься по трапам и выйти в город.

Город раскидывается вширь, все яснее проступают из мрака. Уже можно различить старый, держащийся на честном слове волнолом, мокрые черные щупальца пирсов, приземистые бараки припортовых складов. Все — обветшалое, мелкое, запущенное, будто дом закоренелого холостяка. А ведь когда-то эти бараки, такие жалкие в сравнении с аркотскими городами, казались огромными и величественными! Впрочем, горожанам по-прежнему кажется, что все, не признающие Единого — поголовно разбойники и мерзавцы. А Темеса не только могуча, но и милостива, и справедлива…

Вот матрос на носу бросает на пирс канатную петлю. Ловко спрыгнув, не по-скользнувшись на мокром камне, хватает канат, набрасывает петлю на могучий каменный кнехт — и судно заплясало, загарцевало, как породистый конь, почуявший в седле прирожденного всадника… На берег со стуком падает трап, по нему матросы сходят на берег, вынося пожитки, поклажу, грузы. Короткая цепочка людей тянется к ближайшему бараку-пакгаузу. Эрхавенский порт совсем невелик, тут нет носильщиков, а нанимать горожан ради нескольких мешков нет смысла.

Если на корабле есть эрхавенец, или кто-то, у кого есть дела в городе, он может уйти прочь из порта. Миновав складские помещения, какие-то обшарпанные бараки, единственный, сиротливо замерший на грузовом причале кран, с которого срывались тяжелые холодные капли, путник углубляется в неопрятный хаос припортовых улочек. Здесь бьется сердце умирающего города, летом по Базарной улице снуют матросы, рыбаки, купцы, грузчики. Сейчас все, кто мог, попрятались по домам, даже грузчики сидят по дешевым харчевням, пропивают заработанное летом. Тяжелые грязно-серые тучи плачут и плачут дождем, он то расходился до ливня, то чуть заметно моросит, но не стихает ни на миг. В неярком свете ненастного дня кварталы Базарного острова кажутся особенно унылыми, заброшенными и неуютными — почти как руины Нового города. На каждый сапог сразу же налипает грязь — по весу, наверное, не меньше недельного пайка мушкетера Конфедерации.

Вот и мосты. Когда-то, во времена Элрика Бонара, здесь кипели отчаянные бои. Сражавшиеся за свободу горожане штурмовали Базарный остров, на котором укрепились враги. Они знали, что отступать некуда, и что враги были хуже язычников — точнее, это были наихудшие из язычников. И разъяренная, по большей части безоружная толпа бежала по брусчатке мостов — прямо навстречу летящей из пушечных стволов щебенке, навстречу арбалетным болтам, пикам и мечам оборонявших мосты опытных солдат. Сотни горожан в тот день легли на окровавленную брусчатку. Но они не умерли. Они ушли в бессмертие. Не верится даже, что их потомки — апатичные, беспокоящиеся лишь о выпивке и закуске на Святого Валианда, горожане.

Сейчас, конечно, ничто не напоминает о ярости давнего боя. Растрескавшиеся от зимних непогод камни, хранившие выбоины от щебенки и арбалетных болтов, давно заменили новыми, трупы похоронили без малого четыре века назад, а завоевателей тогда удалось одолеть. Если бы не пустили в город первых проповедников, если бы не стали слушать, развесив уши, нелепости о доброй и справедливой Темесе и всеблагом Едином боге. Про Огненную Палату проповедники, конечно, не говорили. Если бы в решающие дни не сломались те, кто правили городом, а эрхавенцы не убоялись темесских пушек. Важнее пушек и мушкетов — человеческая воля и отвага, особенно воля вождя. Когда у страны нет настоящего вождя — горе ей, первая же война станет и последней. Падкие до чужого добра найдутся.

Старая улица. При том же Элрике Бонаре три главные улицы города — Парадную, Рыбачью и улицу Нарамис Мудрой — замостили массивными мраморными плитами. При этом их изрядно расширили, по краям даже выбили колеи для тележных колес (они же — канавы для стока дождевой воды). Истертые сотнями тысяч ног плиты еще противостоят времени, здесь почти нет грязи. Отсюда не так уж далеко до зала суда — Портовая улица всего в нескольких сотнях шагов. Здесь, именно здесь сегодня можно найти самых представительных горожан…

Ратуша, в одном из залов которой проходят судебные процессы, еще с языческих времен окружена небольшим садом. Несколько старых, побитых временем и людской небрежностью вишен, только весной одевающихся в белые платья цветов. В центре города ягоды могли бы запросто оборвать, но сад огражден ажурной чугунной решеткой, а стражники следят, чтобы за нее не проникало посторонних.

Сейчас, в Одиннадцатом месяце, и этот сад смотрится уныло и неприглядно. По остаткам листвы вишен шелестит бесконечный дождь. Больше звуков нет, будто и не в городе. Да и кому их производить? Осенью и зимой судоходство почти замирает, а вместе с ним замирает и вся деловая жизнь в умирающем городе. На зиму Эрхавен будто засыпает зыбким сном старика, который не знает, не станет ли сон вечным.

Если где и есть сейчас жизнь, так это в зале суда. Жарко пылает камин, забранные дорогими темесскими витражами окна не пропускают сырой, промозглый воздух. Да и дыхание нескольких сотен жителей славного (в прошлом) града Эрхавена согревает большой зал. Пахнет свечной гарью — еще бы, зал судебных заседаний даже в хмурый предзимний день освещают сто свечей.

Подсудимые, скованные одной цепью и под охраной рослых мушкетеров, стоят у дальней стены. Ловят блеск свечей примкнутые к мушкетам длинные граненые штыки, время от времени мерцает серебреная ткань эполетов, начищенные пуговицы и сапоги. Мушкетеры спокойны и усталы: им смертельно надоело это крючкотворство: скорее бы поганым язычникам присудили заслуженный костер, и лейтенант отпустил всех в увольнение. Глинтвейн в портовом кабаке и более чем доступные служаночки — самое оно в такую погоду. А ведь еще конвоировать осужденных под дождем… Но Маркиан, Прелат Эрхавена, не может ждать. Все знают: за успешно раскрытый заговор язычников его направляют на повышение, куда-то на юг, наверное, в Аркот. Там таланты искоренителя язычества еще ой как нужны.

Отец Маркиан, широкоплечий, явно повидавший лиха мужчина лет сорока пяти, с крупными, сильными руками солдата, сединой в волосах и аккуратно подстриженной бороде, прямо-таки лучится от радости. Будто кот, поймавший юркую мышь. Хорошо ему: осуществлялась давняя мечта, почти неисполнимая по причине отсутствия подозреваемых: организовать большой процесс против целой секты язычников. Теперь он наверняка пойдет на повышение. Повысят в звании, а может, дадут не такой скучный диоцез. Чего ему не радоваться.

Но что коту праздник, то мышам горе. В битком набитом зале суда в ратуше было душно, чадили свечи в массивных люстрах, судьи в черных мантиях и накрахмаленных париках, толстосумы из магистрата, стражники — все обливались потом, пыхтели и кляли необходимость присутствовать на судилище. Конечно, язычники виноваты, преступление против Церкви хуже, чем против государства и частных лиц. И все же — неужели нельзя осудить их, скажем, военным трибуналом, где никого, кроме обвинителя, коменданта и духовного владыки города, быть не должно.

Хорошо постарался доносчик — опухший от пьянства Жихар Рахи. Надо же, вроде бы и доказательств настоящих с гулькин нос, а звучит все убедительно. На хмельное зарабатывает, сволочь! Многие представители магистрата сразу прикинули: состряпал донос на Лимаров — состряпает и на других, может, даже на них самих. По закону, разоблачившему язычников доносчику, полагается их недвижимое имущество. Не пустить ли толстяку красного петуха, подперев двери поленьями? Или выгоднее посмотреть за толстяком — может, он сам путается с преступниками против Церкви, а потом пустить по им же проторенной дорожке. Не хотелось бы, чтобы вошел во вкус и подвел под суд Высокой палаты еще кого-то.

А вот обвиняемые — кучка горожан, в том числе из небогатого, но, в общем, уважаемого рода Лимаров. Закованные в тяжеленные кандалы, избитые, затравленные. Отец Маркиан умеет допрашивать, а за язычников вступиться не посмеет никто. Только одна из них, какая-то то ли служанка, то ли любовница недавно осужденного Дорстага, с греховным именем Мелина, стоит с гордо поднятой головой — хотя ей досталось даже больше, чем им самим. Опытный следователь, отец Маркиан сразу понял, кто зачинщица. Вот это да! Будто она не обвиняемая, а обвинительница!

— Именем Единого-и-Единственного, переходим к оглашению приговора. — Ну вот, началось самое важное. Теперь ни у Маркиана, ни, тем паче, у обвиняемых нет пути назад. Маркиан надулся от важности, присяжные в зале обратились в слух, а Мелина только выпрямилась, спокойно встретив ненавидящие взгляды. Мало ее пытали, мало. Такие, как она, навлекают на Мир гнев Единого, да еще и гордятся этим. На костер их!!! — Поскольку следствием установлено, что обвиняемая Мелина Анихар виновна в преступлениях, упомянутых в статьях 389, 391 и 394 Кодекса ревнителя веры, как то: впадение в грех язычества, склонение в язычество Обращенных, отправление языческих обрядов, и в преступлениях, указанных в статьях 214 и 567 Основного кодекса Темесской Конфедерации, как-то: создание заговора с целью свержения законной власти и распространение слухов, порочащих Темесскую Конфедерацию, суды духовный и гражданский постановили следующее. Упомянутая Мелина Анихар приговаривается к очищению посредством погружения в огонь Трибуналом Высокой Палаты. В то же время военным трибуналом Темесской Конфедерации она приговаривается к повешению. Руководствуясь Статутом «О полномочиях религиозных судов», статья 12 «Преимущество в исполнении приговоров церковных судов», суд установил, что должно быть приведено в исполнение решение Высокой палаты в ущерб решению военного трибунала.

Мелина едва заметно вздрогнула. В зале удовлетворенно зашептались: ага, она тоже умеет бояться. Значит, не такие уж трусы и мы сами. А плетью обухом не перешибешь: кто пойдет против Темесы — обречен.

— В отношении остальных обвиняемых выдвинуты аналогичные обвинения, — продолжал Маркиан. — Но, основываясь на материалах следствия, а также признательных показаниях осужденной Мелины Анихар, суд Высокой Палаты счел необходимым обвиняемого Этьена Лимара оправдать по статьям 391 и 394, как то: склонение в язычество Обращенных и отправление языческих обрядов. Генриетта Лимар, его супруга, оправдывается только по статье 391, так как ее признанием установлено, что она помогала означенной Мелине в отправлении некоторых исминиансаких обрядов. Военный трибунал по тем же соображениям счел необходимым оправдать обвиняемых по статье 567 «Распространение слухов, порочащих Темесскую Конфедерацию». Таким образом, установлена вина супругов Лимаров в преступлениях, указанных в статье 389 Кодекса ревнителя веры, и статье 214 Основного кодекса Темесской Конфедерации. Учитывая это, а также их примерное поведение в заключении и стремление сотрудничать со следствием, суд приговаривает означенных супругов: Этьена Лимара — к пожизненному отбыванию наказания в местности Трегерт, Смертные горы. Генриетту Рокетт суд приговаривает к повешению. Учитывая примерное поведение при содержании под арестом, а также прошение о помиловании, поданное осужденными, и их семейное положение, суд находит возможным заменить ее казнь на применение к ней той же меры наказания с отбытием вместе. Осужденные, приговор вам понятен?

— Да, — усмехнулась Мелина. — Иного я и не ждала.

— Дерзите, — махнул рукой Маркиан. Он получил от суда все, что хотел, из Темесы пришел приказ по завершении процесса сдать дела новому Прелату и отбывать на новое место службы, в Аркот. Сейчас он даже немного жалел маленькую, но гордую язычницу, из которой стоило таких усилий выбить показания. «Пусть поговорит. Здесь нет неустойчивых в вере и нелояльных Темесе, а ей все равно жить недолго». — Ну, дерзите, пока язык есть. У всех осужденных на смерть есть право на последнее слово. Конечно, лишь в делах светских, но представитель Высокой Палаты вправе его разрешить.

— Хорошо, — отозвалась Мелина. — Значит, обвинили меня в язычестве, вовлечении в язычество Обращенных, организации заговора и опять же вовлечение в него других людей. Прекрасно. Господа темесцы и темесские холуи, благодарю вас. Своим приговором вы подтвердили, что я прожила жизнь не зря. Вижу вашу ненависть по глазам — особенно вон тот, лысый и толстый. Неудивительно. Самим вам страшно восстать и вернуть городу свободу, вот вы мне и завидуете. Но скажите, подняться против захватчиков, душащих наш город — это подлость или подвиг? Насчет язычества. Эрхавен одиннадцать веков поклонялся светлой богине — и это были времена силы и могущества. И три века тут правили вы, такие богобоязненные и лояльные. За эти три века город стал жалкой дырой, куда никто по доброй воле не поедет. И это вполне объяснимо: если вы предали друга, но поверили врагу — иначе и быть не может. Неблагодарность наказуема. У меня нет зла на отца Маркиана, он исполнял свой долг, как я свой. Но вас я ненавижу. И хочу, чтобы однажды темесцы отняли у вас все, что пока вам оставили. Отец Маркиан, я закончила.

— Суд окончен, — устало прикрыв глаза, произнес Маркиан. Члены магистрата были возмущены до глубины души, их душила ненависть — но Маркиан не жалел, что дал осужденной слово. В конце-то концов, она хоть враг, но враг честный и храбрый, а эти… Нет, пока они правят городом, беспокоиться не о чем: не восстанут такие против Темесы. — Увести осужденных.

Через два дня, когда приговор утвердят мирские власти, Лимары навсегда покинут город. В общем-то, рудники — по сути, отложенный смертный приговор. Особенно для этой, Генриэтты. Но Мелина умрет гораздо раньше их и, честное слово, жаль, что не узнает о судьбе остальных. Хорошо, когда нужные полномочия дают в самом начале процесса. Ему самому покидать Эрхавен через две недели — именно тогда прибудет утвержденный в Темесе приемник, а сам он поедет в столицу Конфедерации за новым назначением. Да, для него, отца Маркиана, тоже начинается новая жизнь.

Камера была тесной, сырой и вонючей — хорошо хоть, для женщин отдельная. Не хотелось бы последний день на родине проводить в компании уголовников. После суда хотелось пить, а больше ничего. Теперь уже ничего не изменишь, а ведь Мелины больше не будет. Никогда. Сын вернется на пепелище родного дома, и не найдет в городе ни любимой, ни родителей. А только Дорстага-старшего да того доносчика, как его… И уж они-то будут кататься, как сыр в масле. Да, сейчас Генриетте Лимар даже жалко, что не довелось убить ни одного гада, и пусть тогда никто не смягчил бы наказание, зато она бы знала, что сделала в жизни хорошее. Вот Вантер — тот молодец, сынок рассказывал… Да поможет ему Еди… лучше благая богиня — добраться до Империи.

— Генриэтта, — тихо произнесла Мелина. Камеры в гарнизонной тюрьме не растут, как цветы, и если отдельную камеру для женщин-язычниц все-таки нашли, то одиночек на всех, даже смертников, не напасешься. Да и неплохо напоследок показать счастливо избежавшим костра, что все может измениться. Дай только повод. — Подставь-ка ухо, дело есть.

Хорошо все-таки, что дверь сплошная, из толстых дубовых досок, облицованных сталью. Сразу ее не высадишь, разве что из пушки в упор. Смотровое окошко есть, но сейчас в нем никого не видно, с той стороны темно — стало быть, в коридоре нет никого с факелами. Может, конечно, под дверью затаиться какой-нибудь шпик, в надежде подслушать что-то важное такие могут просидеть в засаде сутки. Но шепот из-за двери не услышишь, даже в зыбкой тишине ночной тюрьмы, готовой взорваться воплями избиваемых. В таких случаях лучше «подсадные утки» — «аресованные накануне язычники», «борцы за свободу Эрхавена», «офицеры ствангарской разведки» и даже «верховные жрицы Исмины в изгнании» — на любой вкус. И, действительно, в перерывах между допросами попадались и такие.

Потому для арестованных, подозреваемых, но еще не преступников, действовало непреложное правило: с незнакомыми — не говорить. Хотя и оно не всегда помогало: разок в камеру к Этьену втолкнули сильно избитого (или искусно загримированного) молодого человека в порванной форме и с пустыми ножнами, один в один похожего на Леруа. Этьен вывел самозванца на чистую воду, но все же не сразу. Кое-что шпион узнать успел. И к Генриэтте подсаживали «мужа», интересовшегося, где спрятаны идолы и когда последний раз приносили жертвы богине. Ну, а к Мелине «Генриэтту», только девчонка сориентировалась быстрее — жизнь тайной язычницы поневоле учит осторожности.

— Хочешь все же узнать, что с остальными? — спросила Генриэтта. — Но я действительно знаю не больше твоего, Мел. Даже если ты — это и правда ты.

— Нет, все, что мне надо знать, я уже знаю. Просто скоро… меня не станет, но кое-что я бы хотела сохранить, спасти от костра. Поскольку ты остаешься в живых, хочу тебе передать самое ценное, что у меня есть.

— А если я — не я? — поинтересовалась Генриэтта. Но любопытство уже проснулось: их ведь обыскивали перед каждым допросом, не считая первого обыска, сразу при аресте. Что ценного можно было сохранить, если твои вещи сотню раз перетряхивали опытные следователи? — И сдам твое сокровище Маркиану?

— Главное, ты остаешься в живых, а я погибаю. Если это останется у тебя, шанс сохранить останется. А если у меня — то просто расплавится в огне, и все.

— А почему не нашли? О чем ты, вообще, говоришь?

— И не могли найти, — усмехнулась Мелина. — Дело в том, что она… живая, ее так просто не найти. Только если на костре, или поп в магии смыслит.

На ладони Мелины что-то сверкнуло. Генриэтта вгляделась и тихонько ахнула: это была крошечная, такая, что помещалась в кулачке, серебряная статуэтка танцующей девушки. Статуэтка была выполнена с необычайным искусством, казалось, в косе видна каждая волосинка, а едва заметные бусинки глаз светятся любовью и озорством юности. На крошечных ручках можно было пересчитать тоненькие кольца браслетов, а пухлые губки сложились в лукавую улыбку. Она казалась бы совсем ребенком, если бы под древним одеянием — Мелина говорила, такое называется талхой, в Аркоте его носят до сих пор, — не выступали аккуратные холмики грудей. Такого чуда Генриэтта еще не видела — она и представить себе не могла, какое нужно мастерство, чтобы изобразить столько подробностей на такой маленькой статуэтке.

— Это Малый идол богини из Великого Храма, — пояснила Мелина. — Последний уцелевший. В нем до сих пор жива Сила. Когда мы ее нашли, она была мне до пояса, а теперь вот… Ее так и не смогли найти, я сама не знаю, почему.

— Может, колдовство?

— Наверное. Словом, ты ничем не рискуешь. Не найдут. Главное, чтобы она сохранилась, а где и как — дело десятое.

— А если найдут? — ожили подозрения у Генриэтты. — Смерть ведь!

Ей и самой было стыдно за свои слова. Мелина обречена, и умрет она уже скоро. Страшно умрет. Неужели так страшно исполнить ее последнюю волю? Но Генриэтта уже знала закон. После оглашения приговора их с мужем Маркиан заставил покаяться, «отречься от заблуждений богомерзких», а потом сказал, что если их хоть раз уличат в повторном впадении в язычество — они будут казнены так же, как Мелина. Церковь прощает грех отпадения лишь однажды. По телу Генриэтты побежали мурашки: стоило представить себе, как на корабле или позднее, на каторге, у нее найдут статуэтку. И как тогда доказать невиновность? А как спасти абсолютно невиновного мужа, если, по тому же каноническому праву, муж отвечает за проступки жены в делах веры наравне с ней самой?

— Пойми, я не могу принять, — произнесла Генриэтта, мучительно раздумывая, как бы объяснить доходчиво. Неужели Мелина не понимает, что этой статуэткой может утянуть на тот свет и их тоже? — Если бы я была одна — может, и решилось. Но пойми, если они найдут…

— Они не найдут! — убежденно произнесла Мелина. — Сколько раз меня обыскивали, вспомни!

— Достаточно и одного раза, Мелина. Не могу я, пойми. Я же за собой Этьена потяну, а то и сына. Он в армии, как твой Рокетт теперь, а что с ним будет, если узнают, что родители сожжены за рецидив ереси? Его ведь тоже будут…

— Ладно, — вздохнула Мелина. Легко отвечать только за себя. — Может, ты и права, и ноша для тебя непосильна. Но запомни: они будут убивать и пытать, пока мы не научимся стоять друг за друга. Там, на каторге, вы вполне можете погибнуть все равно. Или мороз, или сырость, или надсмотрщики, или уголовники… Но тогда вы погибнете без пользы и для себя, и для Эрхавена. Это тоже ваш выбор, но ведь и вашему сыну могут не помочь, когда ему понадобится помощь. Все потому же: кто-то решит, что своя жизнь дороже, а ведь у каждого семья, работа, дом, какие-никакие, а сбережения.

— Что толку в победе, если погибли близкие? — спросила Генриэтта. — Вы, мятежники, подставляетесь под пули, но ведь и других за собой тянете.

— Тянем. Но еще больше вы, добрые бюргеры, тянете туда сами себя. Пойми же, каждый по одиночке — ничто. Любая сила согнет его в бараний рог. Но тысячи людей разом… Как ни грустно, но пока все эрхавенцы не поднимутся против Темесы — разом — до тех пор Темеса будет помыкать Эрхавеном.

— Значит, это будет вечно.

— Значит, будет, — ответила Мелина твердо. Впрочем, черные глаза смотрели без прежней теплоты — видно, она уже вычеркнула былую соратницу и наставницу из какого-то очень важного списка. Рубеж пройден, они расстанутся чужими. — И ничего я одна не изменю. Но в этом уже не будет моей вины.

Мелина зажала в ладони статуэтку, опустила кулачок в карман, а когда вынула оттуда ладонь, ладонь была пуста.

— Дай посмотреть, — попросила посмотреть Генриэтта. Она сунула ладонь в Мелинин карман, стараясь нащупать холод металла. Тщетно. Только грубая, выгоревшая на солнце ткань, какая-то пыль, затвердевшие крошки…

— А где? — изумленно спросила женщина. — Почему я ее не могу нащупать?

— Потому что богиня является лишь раз. И раз отвергшие Ее больше никогда не получат шанс Ей послужить. Те же, кто ищут Ее изображение со злыми намерениями, тем более никогда не найдут. Если Она согласилась быть с человеком, Ее нельзя потерять, украсть, отнять, снять с трупа. Можно только получить в дар, но ты дар не приняла.

— Я поняла, — облизнула губы Генриэтта и, спохватившись, перешла на шепот. — Я согласна принять Ее в дар, и буду беречь пуще жизни. Если Она не даст нас в обиду…

— Поздно. Богиню может хранить лишь та, для кого она важнее жизни. А вы ненадежны, если случится беда, вы сломаетесь и отдадите Ее на поругание. Теперь, даже если я решу вам отдать статуэтку, я не смогу это сделать. Я тоже обнаружу в кармане пустоту. Ничего, не переживайте, госпожа Рокетт. Не всем дано быть хранителями Памяти. Если сможете, постарайтесь принести Эрхавену пользу, как сможете.

Больше обе женщины не произнесли ни слова. Простучали по стылому камню пола сапоги часового, звякнул приклад мушкета о фляжку, солдат бесцеремонно заглянул в смотровое окошко и отправился дальше. Генриэтта не понимала, зачем держать женщин в отдельных камерах, если за ними подглядывают все, кому не лень. Впрочем, хорошо хоть их не посадили в камеру к уголовникам, осужденным за изнасилования. Маркиан грозился, но, видно, его слова про разврат — не пустой звук.

Утро в темнице ничем не отличается от дня, вечера или ночи. Просто еще раз простучали армейские сапоги, в смотровое окошко ворвался свет факелов, и замок с лязгом открылся.

— Осужденные, одеться и на выход, — безо всякого выражения, будто стене, буркнул тюремщик. — Пора.

Мелина вздрогнула. Это для четы Рокеттов «на выход» означало долгий путь на каторгу, ее ждало нечто худшее. На миг она превратилась в обычную, оцепеневшую от ужаса девчонку двадцати лет, какой, в сущности, и была. Но слезы в глазах показаться не успели, тем более она не унизилась до стенаний и жалоб.

— Ну, пора прощаться, — вздохнула она, торопливо одеваясь. — Желаю вам остаться в живых.

— Спасибо за то, что ты показала мне, как сражаться за свой город, — поблагодарила Генриэтта.

— И тебе спасибо, что родила моего любимого. Я уверена, у него получится увидеть свободный Эрхавен.

Часть 1

Великая Мать

Пока сверкает звездами вселенная,

И солнце не померкнет в высоте,

Ты будешь жить, бессмертная, нетленная,

Загадочная в мудрой простоте.

А. Сурков

Глава 1

Пеннобородый Лаэй

Шторм налетел внезапно. Еще недавно море было спокойно — нарезали круги над недалеким уже берегом чайки, окованный листовой бронзой нос с шипением резал мелкие волны теплого моря. А вдали клубились едва заметные облачка, которые складывались то в далекие заснеженные горы, то в седые от снега зимние ельники Ствангара, то в сказочные замки. Вечно изменчивые, обманчиво близкие и недостижимые. Как мечта. Таким облакам и обязано Море Грез своим названием. Странно, почему Закатный океан не назвали Океаном Грез или Океаном мечты? Наверное, потому, что пропадали тут не в пример чаще, чем в теплом южном море.

Казалось — пройдет два-три дня — и галеон «Дож моря» дойдет до берегов Нортера, а там бросит якорь в гавани Мевена. На севере Нортера уже снег, но им так далеко не надо. Дальше каторжан ждет сухопутный этап и передача в руки светских властей. Опытным морякам дойти до Мевенской гавани — две недели увеселительной прогулки. Большой корабль на таких волнах не будет даже качать.

Но капитан Казуччи ходил этим курсом не первый год. Чем веселее были матросы, тем больше седобородый моряк, загорелый почти дочерна, хмурился и рассматривал облака в подзорную трубу. Он знал, что когда слишком везет — на самом деле не везет. Если бы не попутные и сильные ветра, судно пришло бы в эти воды двумя неделями позже, когда уже на носу настоящая зима, но и сейчас не радость. Двенадцатый месяц — это в Аркоте благодать, а в Нортере метели и морозы. На море — еще и шторма.

И правда, подозрительно быстро растут и наливаются чернотой вон те облака, а место — хуже не придумаешь. Здесь совсем мелко, кое-где почти к самой поверхности поднимаются скалы. Нет, конечно, ни одна не торчит над водой, предупреждая моряков об опасности. Что-нибудь легкое, вроде малой боевой галеры, у которой осадка в одно копье, прошло бы, не заметив угрозы, только если уж очень не повезет… Впрочем, галерам в открытом море делать нечего, их удел — война в прибрежных шхерах и на реках. А вот для галеона встреча с любой скалой — смерть. В спокойную погоду пройти можно, судоходные фарватеры известны и лоцману, и капитану, но если налетит страшный зимний шторм, галеон будет швырять, как щепку — вполне может бросить и на скалы.

Казуччи поднялся на мостик, прислонив к губам жестяной рупор, принялся отдавать команды. Надо поднять все паруса — и успеть проскочить банку до шторма. Дальше, на глубине — пусть швыряет, темесские корабелы строят суда на совесть, галеон не развалится и не даст течь. Но встретить шторм посреди острых, как клыки, рифов — смерть. Как пришпоренный, галеон стал набирать скорость. Разлетались из-под носа клочья серебристой пены, за кормой появлялись и рассасывались крошечные водовороты. На палубе воцарились шум и суета. Матросы торопливо задвигали пушки внутрь и задраивали порты, готовясь к тому, что судно будут захлестывать гигантские волны. Захлопывались люки на палубах, матросы туда-сюда сновали по вантам. Все, кому не нашлось дела наверху, получили приказание закрыться в каютах и трюме. Только заключенным не надо было делать ничего: они как сидели, закованные в кандалы и прикованные к переборкам, в трюме, так и остались сидеть. Они ничего не знали о надвигающемся шторме, пока качка не стала швырять их, как котят.

Судно шло почти на пределе. Наметанным глазом капитан определил скорость — целых десять узлов. Но велика проклятая банка, даже на десяти узлах ее можно пройти часа за четыре, ведь фарватер не прямой, а виляет, как пьяная шлюха. А то и за все пять, если ветер ослабнет или лопнет один из парусов. А тучи и сами летят, будто пришпоренные. Еще недавно белые барашки на горизонте выросли в заслонившую пол-неба, клубящуюся мглу. В разрывах туч еще мелькало солнце, но оно должно было в любой момент скрыться в черноте наползающих туч. Тоненько и зловеще выл в снастях холодный ветер.

— Спустить паруса! — решился капитан. Не уйти. Остается встретить шторм здесь и положиться на милость Единого. Ветер будет такой, что переломает мачты, как лучинки, сорвет паруса и бросит в море. А то и перевернет корабль. Случаи бывали. — Встать носом к ветру! Задраить люки!

Команда поспела вовремя. Тучи проглотили солнце — и вот уже над притихшим в ожидании кошмара морем воцарился душный мрак. Ветер стих, будто собираясь с силами. Только лениво плескали пока еще мелкие волны. Облака шли таким плотным слоем, что рыхлое брюхо самых нижних скрывало верхушки мачт.

— Ну, сейчас начнется… Отведи нас от рифов святой Раттос…

Новый, пронзительно-холодный ветер завыл в оголившихся снастях. Сперва он был едва ощутим, но быстро набирал силу, и вот уже волны растут на глазах. Здешние шторма быстро налетают, но и быстро стихают. Если удастся пережить первые два часа…

Небо словно раскололось, ослепительная ветвистая молния наискось рассекла небо и исчезла. Миг спустя, как залп тысячи орудий, загремел гром. Волны яростно били в борта, судно то взлетало на гребнях, то кренилось носом вперед и низвергалось в черную бездну, и тогда очередной вал бил прямо в палубу, изо всех сил цепляясь за борта, мачты и канаты, в холодной воде барахтались матросы. Неба и моря не стало — казалось, все смешалось в одну ревущую, заполненную холодной водой бездну, в которой, как щепка в бурном потоке, болтался гордый галеон. С яростным треском повалилась, переломившись почти точно посередине, фок-мачта, завыл придавленный тяжеленным бревном матрос. Первая жертва — сколько-то их сегодня будет?

В трюме было душно, пахло пылью, немытыми телами, потом и рвотой. С будущими каторжанами особо не церемонились, в чем-то даже в тюрьме были вежливее, там раз в месяц даже давали помыться, а женщин и мужчин содержали отдельно. Здесь ни о том, ни о другом не приходилось и мечтать. Странно: вокруг безбрежные просторы воды, а помыться негде. Разве что выведут на палубу ночью, чтобы каторжанин с отвычки не ослеп, окатят ведром морской воды — вот и вся баня. Берегли и лампы, а может, боялись пожара — потому заключенные сидели во мраке. Они даже ни разу не видели лиц друг друга, слышали только голоса. И голоса эти дразнили, оскорбляли, смешивали с грязью. Дотянуться до их обладателей было невозможно: всех приковали к переборкам так, что едва можно было лечь. Да и дотянешься — как во мраке определить, тот это или не тот? А определишь — другая проблема: тут ведь нет вероотступников и почти нет политических — одни уголовники. А значит, убить человека им — почти как самим Рокеттам поесть или оправиться.

— Шторм? — уловив усилившуюся качку, спросил Этьен неизвестно кого. И неизвестно кто ответил (вернее, ответила).

— Шторм в моем сердце, мальчик. Иди ко мне, а не дотянешься сам, так хоть… дотяни. Сам не можешь, так шлюшку свою пошли, я и с девочкой могу.

Супруги Лимары уже знали ее. Шлюха, осужденная за воровство у клиентов — мелочь, в общем-то, но одним из клиентов была какая-то крупная шишка. Словом, ее выпороли на площади кнутом, заклеймили и отправили в Аркот, ублажать солдат. Всю дорогу она отчаянно материлась, и остальные заключенные дружно гоготали. А что еще оставалось делать в дороге. Надсмотрщики тоже приходили послушать, посмеяться, потому ее всего два раза водили наверх пороть. Остальные вели себя спокойнее, но пороли чаще и большее.

Волнение усиливалось с каждым мгновением, судно болтало, днище норовило уйти из-под ног, а стена — качнуться наружу. Ноги скользили на грязном полу, заключенные то и дело падали в кашу из прелой соломы, нечистот и какой-то трухи.

— Шторм, сильный-то какой! — крикнул бывший пират. — Сколько в море ходил, и на бригантине никогда так не болтало, а корабль-то огромный! Эй, стража! Выпустите нас! Уроды, если что, они же сами сбегут, а нас оставят подыхать!

Яростный удар. Треск — и где-то в соседнем помещении раздается плеск воды. Забегали, засуетились матросы, таская и кидая к пробоине мешки. Вода быстро прибывала, она уже плескалась на полу и доставала до коленей. Теперь трюм наполнился криками, забористым матом и визгом, заполошным светом факелов и топотом сапог. Но расковывать каторжан никто не собирался, матросы вообще не обращали на них внимания. Заработал насос — из трюма откачивали воду.

— Мы где, хоть? — спросил пират. И на этот вопрос никто не ответил. Окатила жутью простая мысль: если матросы не справятся с течью, и корабль придется покидать, никто не будет их расковывать. Так и оставят подыхать. Что пришло в одну голову — придет и в остальные. Лимар увидел, как там, у самой бреши, какой-то заключенный бросился на неосторожно приблизившегося матроса. Дубася друг друга, они покатились по воде, но цепь не пустила каторжника. Матрос выхватил пистоль, грохнул выстрел, раздался короткий вскрик — и каторжник повалился в неглубокую воду.

Матросы трудились дружно, мешки неуклонно скрывали пробоину. Вода сперва перестала подниматься, потом и вовсе стала убывать — заработал помповый насос, откачивавший воду из трюма. Какое-то время всем казалось, что судно удастся спасти, они продержатся до конца шторма, а потом как-нибудь доползут в ближайшую гавань. В это время треск раздался совсем неподалеку от Лимаров, как раз там, где была жаждущая сладенького воровка. Визг, тут же сменившийся раздавленным хрипом — и новые потоки воды хлынули на Этьена и Генриэтту, их сбило с ног и уволокло бы далеко, если б не цепь. Даже на глаз брешь была куда больше предыдущей. Этьен не успел заметить, как вода поднялась по пояс. Теперь она прибывала куда быстрее, чем вначале — и это притом, что брешь заваливали мешками с песком, а помповик работал изо всех сил. Галеон стал все больше оседать на правый борт, пол под ногами начал крениться. Удержаться на скользких, мокрых досках было все тяжелее, наконец Лимар-старший поскользнулся и повис на цепи. Ободранные о чугун кандалов запястья жгло огнем. Неслышно в криках и плеске воды рядом застонала жена — ей было не лучше. А сверху уже звучала команда, страшная для тех, кто не мог ее выполнить:

— Шлюпки на воду! Покинуть корабль!

Последние матросы выбирались из трюма вплавь. Узникам плыть не давали цепи. Еще пара минут — и их головы начнут скрываться, а потом вода поднимется до потолка, и спастись больше не удастся никому. А вокруг гремели крики, стоны, проклятия, молитвы, брань…

— Не годится умирать без последнего слова, — произнес Этьен Лимар. — А мы-то надеялись обмануть судьбу… Давай помолимся в последний раз Единому-и-Единственному.

— Сам ему молись, — буркнула жена. — А я помолюсь истинной богине Эрхавена, благо, церковники уже не успеют нас сжечь. И произнесла слова, некогда слышанные от Мелины. Эти слова наверняка пережили ее саму, но теперь точно звучат в последний раз. Генриэтта сомневалась, что кто-то во всем Мире их еще знает. — Светлая, сладостная, благостная Исмина, в радости и горе, в жизни и смерти дай мне твердости идти за тобой, и не отворачивай лика своего от меня, лика Красоты истинной…

Слова, слова… Слова пусты, хоть и идут из самого сердца. Ни одно слово не весомее мушкетной пули, написанной книги, изваянной статуи. Ни одно слово не имеет значения, если есть дела. Но иногда, если слово произносится перед лицом смерти и само грозит смертью, оно обретает вес. Оно становится делом.

Она не успела закончить молитву — точнее, закончила ее мысленно. Потому что вода накрыла ее с головой, а цепь врезалась в руку, не давая подняться к последним глоткам воздуха.

Год 1574, Пятый месяц, день 28.

Самая большая площадь Темесы называлась неблагозвучно — Поганая. Поганая, разумеется, не в смысле вони, мусора или собирающегося здесь народа (хотя все перечисленное присутствовало в достаточном количестве). Никто этого не помнил, но некогда здесь, прямо на берегу моря, высился огромный, с трех сторон окруженный морем Великий Храм Лаэя. В год Обращения его разрушили дотла, справились даже с огромными глыбами несущих стен. Темеса — богобоязненный город, не то что Эрхавен, где так и стоят проклятые руины. Потому и язычники обычно приходят оттуда.

Сначала освободившееся место (и место немаленькое, где-то с треть квадратной мили) собирались использовать для строительства колоссального собора. Но святой Пульхерий, Обратитель Темесы, придумал нечто особенное. Он постановил, что строить на площади дома — запрещено. Она предназначена для публичной казни язычников и еретиков при стечении многотысячных толп горожан. Размеры площади это позволяли.

Нечто подобное предполагалось и теперь. Язычница, осужденная Высокой Палатой, водружена на огромный помост из толстых досок, обложенный дровами. Сам же помост находится на небольшом холмике, чтобы каждый мог видеть казнь. От дров поднимается острый запах какой-то дряни, может, даже каменного масла. Достаточно искры, чтобы все скрылось в пламени. Но так ведь можно погибнуть слишком быстро, а палачи знают свое дело, и легкая смерть им не нужна. Не случайно казни проводятся у моря, где постоянно дует ветер: она не задохнется в дыму прежде времени, да и жар не убьет ее сразу. Помост достаточно высок, чтобы выставить девушку на всеобщее обозрение. Цепи привязали ее к огромному столбу, не сдвинешься, и даже не поправишь разорванную рубаху, обнажившую правую грудь. Так и остается стоять, ублажая взоры пьяных сволочей. Там, в толпе, ни тени сочувствия, для них она мерзкая язычница, потаскушка и мятежница, осужденная правой и могучей Темесой. А Темеса права, потому что сила всегда права.

Ее не казнили на следующий день после суда. Темесский Архипрелат в последний момент отменил приказ Маркиана, отсрочил казнь, ссылаясь на то, что дело заговорщиков против Церкви слишком важно. Наверное, это и правильно. В Эрхавене нельзя не замечать результаты владычества Темесы. Кое-кто помнит, чем был Эрхавен до Обращения, для таких Мелина могла стать символом прошлого. Темеса — другое дело, здесь давно и прочно привыкли во всех своих бедах винить Эрхавен. И, естественно, язычников-исминианцев. И потом, столица — не грязная дыра, как Эрхавен. В миллионном городе достаточно солдат, чтобы исключить любую возможность спасения осужденной. Поэтому Маркиану было предписано на быстроходной бригантине отправить осужденную в Темесу, дабы там совершить казнь. На той же, на которой сам прибыл за новым назначением — и в дороге заодно присмотреть, чтобы язычница не сбежала.

Впервые в жизни Мелина была в столице давнего врага. Темеса поразила ее своими размерами, суетой, грязью, сутолокой на припортовых, заставленных торговыми лотками улицах, несмолкающим грохотом мастерских и мануфактур, стуком топоров в корабельных верфях. Эрхавен спал и видел сны о великом прошлом, Темеса росла — и готовилась к великому будущему. Здесь жили сегодняшним днем, и думали не о славе предков, а собственной выгоде, не брезгуя ради нее ничем. Здесь сколачивались миллионные состояния — и также молниеносно терялись, но на смену одним толстосумам приходили другие. Здесь могли построить и сделать все, что строилось и делалось в мире. Ни Ствангар, ни Нортер, ни Аркот не могли похвастаться такими мануфактурами. Разве что Контар, но он тоже слабоват на море. Морем правила Темеса, и только Темеса. Может, Пен-нобородый Лаэй и теперь покровительствует этому городу?

Поначалу Мелина как-то думала, что ее ждет всего лишь небольшая отсрочка, а потом просто казнят в Темесе. Она ошиблась. Здешние следаки повели дело заново, и снова пришлось корчиться на пыточном станке, разрывая рот в крике, снова после пыток ее, потерявшую сознание, отливали водой. А потом бросали в камеру к насильникам, исполнив давнюю угрозу Маркиана. Мелине бы не хотелось понести и отправиться на костер с невинным ребенком, но ее часто учили покорности сапогами и прикладами в живот.

Она потеряла счет времени, и больше всего опасалась, что о ней забудут. Но однажды было новое заседание в зале суда, где добавили кучу новых обвинений. Мелина в них не вслушивалась, потому что знала: ничего, кроме сожжения ей уже не грозит. Нет в каноническом праве более строгого наказания, а светское право в процессе над язычницей не действует.

Попик — уже не Маркиан, служка рангом пониже — снова читает приговор. Долгий он, нудный — похоже, даже на суде прочитали лишь выдержки, самое основное. Остальное то ли опустили ради экономии времени, то ли досочинили уже после суда, дабы верующие воочию убедились в мерзости язычества. Мелина на них даже не обижалась, потому что иного и не ожидала. Убить — полдела, если убитого будут считать святым, это не победа, а поражение. Вот если смешать с грязью, да в таком виде и показать добрым бюргерам, тогда да. Никому не захочется походить на бесстыдно обнажившую грудь, оплеванную, неприлично всклокоченную отступницу, про которую уважаемые судьи говорят такие гадости.

— Все эти преступления вопиют к отмщению, — попик даже охрип, читая шедевр судебного крючкотворства, но подойдя к концу, заметно приободрился. — Но казнить преступницу можно только один раз. Следовательно, согласно положениям Судебного кодекса от 1371 года, необходимо найти самую тяжкую статью обвинения и в соответствии с ней назначить наказание, как бы забыв о прочих прегрешениях. Такой статьей является, несомненно, склонение к язычеству Обращенных, как преступление многократное и сознательное. В соответствии с уложениями Церкви нашей, предписывается очищение посредством погружения в огонь. Это и будет исполнено.

Немного помолчав, чтобы слушатели осмыслили и прониклись сказанным, священник приказал:

— Палач, приступай.

Городской палач на первый взгляд не выглядел ужасающе. Толстый, низкий, похожий на ходячий окорок, красная маска едва налезает на голову. Но в руке он держал на сей раз не топор и не петлю виселицы, а чадно пылающий факел. Вот факел ткнулся в политые каменным маслом дрова — и по ним заплясали, стремительно набирая силу, огненные языки. Пламя загудело, охватывая вал дров вокруг отступницы, рванулся к небу черный, удушливый дым. Мелина отчетливо поняла, как вскоре будет: огонь не сожрет ее сразу, сперва она наглотается дыма до кровавого кашля, потом от жара вскочат волдыри по всему телу. И только после этого огонь доберется до помоста и босых ступней, подожжет подол юбки, а затем и волосы. Быстрой, хоть и болезненной смерти не будет — будет долгая, страшная агония в огненном кольце. Чинуши магистрата рассчитали все. Одна отрада — в последние минуты жизни она будет видеть море и солнце — то, что вслед за своей богиней любила и сама.

А над площадью, заглушая рев пламени, разносились слова священника:

— Такие, как она, склонны все беды валить на Темесу. Но разве не отступники, еретики и язычники, виновны в том, что на Эрхавен обрушилась немилость Единого-и-Единственного? Разве не им вы обязаны всем своим невзгодам? Каждому, бросившему в сей костер хотя бы полено, отпустится один из смертных грехов!

И правда, в костер полетели дрова, вязанки хвороста, даже какая-то старушка приволокла старый, рассохшийся сундук. Сама она не могла его и поднять, но на помощь пришли два дюжих стражника. Сундук грохнулся в рассевшийся хворост, к небу взметнулись сотни искр. Мелина вскрикнула, думая, что что-то там взорвалось, но рев пламени и кровожадный рев толпы заглушили крик.

«Язычница, богохульница и развратница»… Первое, скорее всего, правда, иначе казнили бы тайком, а скорее всего, просто отравили бы в тюрьме. Второе — возможно, правда: видя запустение в родном Эрхавене и торжествующих слуг Единого на руинах былого святилища, трудно не сказать пару ласковых Ему Самому. Ну, а третье… Он повидал достаточно проституток, чтобы уверенно сказать «нет». Хотя в былые времена ее богиня и не была против любовных наслаждений.

Чезаре Морозини приоткрыл ставни и выглянул в окно. Он не пошел на площадь — и правильно сделал: не дело для преуспевающего промышленника, коему явно благоволит Единый, бесноваться в одной толпе с голью и рванью. Вместе с теми, кто за пол-солида в день с утра до ночи вкалывает на его верфях. Если уж так хочется, он может посмотреть из окна особняка.

Морозини был еще не стар. Сорок шесть лет, и тридцать из них он владеет крупнейшей верфью Темесы и дюжиной верфей помельче, в других городах. Половина всех кораблей, сходящих со стапелей Конфедерации, притом все линейные корабли и почти все фрегаты — родом из «Империи Морозини». А ведь есть еще лучшие на Мирфэйне пушечные заводы, до которых далеко даже ствангарских, ибо что есть линейный корабль без пушек? И мануфактуры, где в вони и духоте тощие от голода ткачихи ткут огромные паруса. И канатная мануфактура, без которой не сделать хороший такелаж. И… Да много чего, вплоть до рудников и лесоповалов, потому что если ты зависишь от поставщиков и посредников, половина прибылей уйдет им. Когда-то семья предпочла заплатить немыслимые деньги за все это, и деньги окупились сторицей. И правильно: империя должна быть самодостаточной, иначе грош ей цена. Кстати, насчет денег: Кораблестроительный банк Темесы — тоже дело семьи Морозини.

Отец умер рано, а возможно, был просто отравлен. Большие деньги часто влекут большую кровь. Так в шестнадцать лет Чезаре заполучил «империю», которая была богаче настоящей Империи — Ствангара. Но, вопреки ожиданиям недругов, рьяно взялся за дело, вытянул фирму из долгов, а конкурентов, возможных отравителей, сперва разорил дотла, опутал долгами, а потом пожизненно упек на каторгу, иным и обеспечил «самоубийство из двух тяжелых мушкетов». Спаслись лишь самые умные — Кьяса, которые сообразили выдать за него молоденькую Франческу. Да и то была лишь отсрочка. Вместо разорения и продажи с молотка их крошечную верфь ждало «дружественное поглощение». Ну, а когда жена умерла во цвете лет от скоротечной чахотки, пришел черед проституток.

Ого, костер уже горит. Быстро-то как, обычсно приговор часами читают, дабы народ проникся. Вот что значит, Церковь наша кроткая работает. Это тебе не уголовники или, тем паче, финансовые махинаторы, у которых перечисляют все прегрешения до мелочей, и упаси Единый придумать что-нибудь сверх накопанного следствием. В делах о вере — можно. Для пущего воспитательного эффекта.

Морозини усмехнулся таким мыслям — что бы сказал его духовник, отец Марцеллин, имей он возможность читать мысли? К счастью, этого никто не умеет, кроме, может быть, древних магов, да и умели ли они — как говорится, вопрос. Если умели — как смогли бы потерять власть, когда в Темесе происходило Обращение. А ведь жрецов Лаэя обманули запросто, подловили на «родовом» пороке — алчности. Святой Пульхерий сказал им, что на принятии истинной веры можно неплохо заработать, если прибрать к рукам храмовые богатства, корабли, торговые фактории, что обогащаться поодиночке лучше, чем всем вместе. Одним из первых жреческих родов, купившихся на посулы (и, действительно, снявшим с «предприятия» сливки) как раз и стали Морозини.

Неожиданно для себя самого Чезаре стало жаль утраченного доступа к Силе. Как было бы хорошо, скажем, поднять цунами копий в тридцать высотой — и обрушить на верфи рода Теано, на сегодня главной занозы в заднице «империи Морозини». Или даже не так, это слишком очевидный ход. А вот подстраивать кораблекрушения конкурентам, пока их суда не станут покупать торговцы и военные — в самый раз. А можно — наоборот: помогать им с погодой, давать снимать сливки с заморской торговли… а потом написать церковному владыке Темесы, что Теано балуются колдовством. Главе этого пакостного рода, жирному борову Кавлину самое место вот на таком костре.

Мечты, мечты… Глупо мечтать о несбыточном, думай, как прищучить их тем, что есть. Самое обидное, корабли Теано, хоть и дороже, но действительно лучше — больше, устойчивее, крепче. У Теано работают лучшие корабелы Конфедерации, братья Равиньоли. Как они укрепляют дерево и каким составом шпаклюют днище — узнать так и не удалось, а ведь благодаря ему дерево служит вдвое дольше. А еще неплохо бы заполучить станки, на которых шьют их паруса. Хорошо хоть, у фирмы Морозини все свое, а Теано приходится закупать пушки, канатную пеньку, строевой лес… Часть прибылей уходит в карманы поставщиков и отражается на цене. То бы, честно говоря, пришлось туго: братья Равиньоли сделали бы корабли Теано еще дешевле.

А костер на площади горел. «Огонь враждебен нам, стихия Лаэя — вода» — некстати подумалось Морозини. Но ведь и Теано тоже наследники жрецов, как и все богатейшие роды промышленников и банкиров. Что, если правда усадить главного Теано на костер, обвинив в связях с язычниками? Но как? Они ведь тоже отреклись от Лаэя одними из первых, причем куда более последовательно. Насколько знал Морозини, Пьетро Теано был во времена Обращения жрецом средней руки, а его младший брат Ринальди тайно прошел Обращение. И когда старший брат отрекся от веры отцов, младший сразу же под него подкопался: вызнал, что при разграблении Храма тот утащил кое-что из ритуальной утвари и книг, и донес. Но уж сам, конечно, был вынужден все найденное у брата сдать, чтобы доказать свою преданность. А поскольку жрецом младший стать не успел, в их роде вряд ли кто-то знает что-то конкретное.

А это значит… Мысль молнией мелькнула в голове купца, как днище корабля ракушками, она с каждым мгновением она обрастала подробностями. С этой стороны гады подвоха не ожидают. Но нужна крайняя осторожность. Применяя запретное, недолго и самому оказаться на костре. И все-таки, если научиться хоть отчасти, изредка и исподтишка использовать Силу… Морозини пригладил аккуратную смоляную бородку, отошел от окна и остановился у массивного, с инкрустацией из черного кханнамского дуба, старинного ложа. Здесь, под черным же шелковым балдахином, был зачат не один «повелитель» «Империи Морозини». В том числе и он сам. Ну и, конечно, множество братьев и сестер некоронованных императоров, но о том, что скрывается под ложем, знали только прямые наследники. Чезаре здорово повезло: отец успел передать ему главный секрет, вот остальные тайные знания — не успел. Кое-что он успел понять и сам, когда успешно притворялся неходячим больным. Ничего. Чтобы хороший купец не понял бога торговли?

Под брачным ложем было пыльно, душно и темно. Горничная, пытавшаяся там подмести и попавшаяся на глаза Чезаре, через несколько дней была ограблена, изнасилована и убита неизвестными. Следствие Морозини замял без проблем: списали все на уголовников, которым так и так светила петля. Чезаре залез под ложе целиком и нащупал едва заметный выступ — вроде бы обыкновенный сучок в доске. И что было силы надавил. Нажмешь вполсилы — ничего не будет. Страховка на случай обыска, пока в Темесе властвует Церковь…

Раздался странный рокот, будто от отдаленного водопада, потом металличенский скрежет — впрочем, совсем негромкий, а стены в личном кабинете такие, что заглушат и пушечный выстрел. Морозини ловко соскользнул во тьму. Тяжеленная плита тут же встала на свое место. Даже если отодвинуть ложе, ощупать и простучать всю стену, не найдешь крошечного зазора в панелях мореного дуба. Доски толстые, а за ними толстая железная плита, которая совсем не звенит, если постучать. Пустоту не обнаружишь.

Здесь была абсолютная тьма и тишина. На ощупь Морозини нашел массивную лампу. Сама она стоила целое состояние: у нее был плотный колпак, не допускавший испарения жидкости. А заправлена лампа была не маслом, а… тоже маслом, но каменным. Не прогоркнет — в земле оно ждало своего часа с сотворения Мира. Третьей особенностью лампы было крошечное кремневое колесико. Крутани его — и на пропитанный земляным маслом фитиль брызнут искры. Можно не тащить с собой свечи, лучины или что-то подобное. Только, раз, наверное, в пару столетий, склянку с каменным маслом. Ему, видимо, это делать не придется. Если, конечно, не будет лазить в секретную комнатку слишком часто.

Здесь уже можно колдовать. Отец говорил, творимую здесь магию нельзя почувствовать снаружи. Но это значит, что отсюда бесполезно и влиять на внешний Мир. А снаружи попы тотчас засекут мага-недоучку. Если он захочет уничтожить «империю Теано», и не попасться самому, нужно овладеть полным знанием. Наловчиться заметать следы. Лишь тогда можно будет рассчитывать, что они ничего не поймут. Теки в его жилах кровь бесшабашных Воителей Аргелеба, он бы рискнул. Но купец должен уметь действовать наверняка. А если уж рисковать — то тщательно подготовившись и просчитав возможные риски.

Лампа нешуточно чадит, вонь сгоревшего каменного масла заполняет тесный ход. Еще одна потайная дверь, спрятанная на совесть, но все же не так хорошо. Нажать первый уступ сверху… Одновременно второй снизу и третий слева. Теперь тот, что посередине, и в конце снова верхний. Ага, массивная плита отъехала в сторону, открыв небольшую комнатку. Комнатка завалена сундуками с золотом, серебром и платиной, бриллиантами небывалых размеров и чистоты. Родовая сокровищница на самый черный день и одновременно — последняя маскировка на пути к главному сокровищу. На сокровища Морозини даже не взглянул. У него таких море, а в Судостроительном банке еще больше, и больше всего вложено в дело — деньги должны трудиться, а не лежать мертвым грузом. А вот последняя дверь. То, что за ней, важнее всех богатств, но и опаснее всех пушек мира. Потому что жрецы из рода Морозини, заключив сделку с адептами Единого, первыми ограбили разрушаемый Храм. И сумели утащить немало ценного, заменив искусными подделками. Вплоть до священных книг и подлинного Малого идола. Если верить отцу, в нем по-прежнему живет древняя Сила, и если ее пробудить…

Но как это сделать? Как?! Он же не настоящий жрец, тем более не высший, посвященный во все тайны Храма. Так, нахватавшийся самых азов у недоучек еще больший недоучка. Сопляк, возомнивнший себя Магом. Нужны настоящие знатоки, которых не так-то просто найти. Если они не жаждут на костер, будут прятаться ото всех посторонних. А может, таких уже и нет… Нет, если есть молодые язычники, притом из простолюдинов — значит, должны быть учителя. Вот та девчонка, кто сейчас корчится в огне, наверняка знает подобных людей — хотя бы в системе Исмины. Но ведь гонимые поневоле тянутся друг к другу — вдруг удалось бы через них выйти на адептов Лаэя? И уговорить их научить? Как наследник древних жрецов, он имеет полное право… Значит, если только она настоящая, а не оклеветанная, она — та зацепочка, которая попадается раз в жизни. Как бы выяснить, есть ли в ней Сила?

Способ есть. Причем довольно простой, и даже не запрещенный Церковью. Любого, владеющего магией, или имеющего магические артефакты, или практикующего имеющие магический смысл языческие обряды, можно почувствовать, прочитав литанию «Обороняясь от соблазнов демонских…» и искренно воззвав к Единому-и-Единственному. Одновременно с обнаружением, правда, следует немедленно вызвать своего духовника и сказать ему, либо же прямо донести в Высокую Палату. Как ни странно, этот способ требует хотя бы самого слабого, но — Дара. Или, как предпочитают называть церковники, «зла в крови». Таких все меньше, способ применяется все реже, почему сам он и решился. У него, Чезаре Морозини, с Даром все в порядке. Попробуем…

— Обороняясь от соблазнов демонских, взываю я к Твоей деснице…

Ох, ничего себе! Тело охватил неистовый жар, будто он сам стоит на пылающем помосте, и его босых ног вот-вот коснется пламя. Раскаленная ткань жжет тело, искры жалят разъяренными осами. Девчонке не повезло с самого начала задохнуться в дыму. Она жива до сих пор — и жива не только телесно. Но он получил доступ и в мир ее чувств. Острая, жгучая, как само пламя, ненависть к Темесе и церковникам — тех и других она не разделяет. И любовь — к тому загадочному, что она смогла сохранить во всех обысках и пытках. Эта любовь похожа на материнскую, но она не мать, и даже не беременна. Посмотрим, что это? Так, еще, еще… Продолжаем…

Нет, что-то не опасное, но и неуловимое, ускользающее. Вроде бы какой-то артефакт. Но магия какая-то другая, не такая, как у него. Если девчонка из Эрхавена, наверное, это и есть система Исмины. Но какая сильная… Или это не ее Сила? Тогда что же за артефакт у нее с собой? Неужто…

Морозини решился. Хороший купец умеет просчитывать риски и не зарываться, но когда нужно, способен рискнуть. Без этого Морозини не стали бы Морозини, а самый первый из них не приобрел бы свою первую судоверфь, расставшись с маслодавильней и оливковыми садами. Он решительно нащупал потайные рычаги и открыл последнюю дверь.

Здесь комнатка была поменьше, а сокровищ почти не было — какие-то железные чаши, кадильницы, чугунные семисвечники… Книги в окованных листовым железом переплетах, самым древним из которых полторы тысячи лет, но которые почему-то еще не стали трухой. Магия? Возможно. Потому и чуют церковники священные тексты прежней веры — за милю. От червей и плесени книги защитили, а вот от иноверцев-фанатиков…

Единственным золотым предметом было золотое же изваяние старца, стоященго на палубе крошечной каравеллы. В правой его руке был узорчатый, чем-то похожий на кленовый лист трезубец, тот самый, с помощью которого он повелевает морскими глубинами, а левая покоится на полураскрытом мешке с золотом. Лаэй — не только владыка морей, но и покровитель тороватых, оборотистых и предприимчивых. Повелитель золота. Роскошная борода рассыпалась по груди, заслонив половину объемистого живота. По древним легендам, она так длинна, что ее концы порой появляются на поверхности моря. Потому Лаэя и звали некогда Пеннобородым.

Морозини с детства ходил в церковь, соблюдал посты, исповедовался, жертвовал деньги на строительство церквей и на розыск еретиков. Но когда появлялся здесь, верный Обращенный исчезал. Вот и теперь он склонился перед богом торговли, развязал кошель и, зачерпнув горстью полновесные солиды, осыпал ими золотого бога. С тихим, ласкающим слух звоном золото отскакивало от золота же, подпрыгивало и катилось по полу. Золотых монет на полу было немало: и старинные, еще с изображениями Пеннобородого, и новые, с изображением святого Пульхерия, и самые новые — с изображением церкви. Это было единственное золото, которому нашлось место в тайном святилище. А с уст уже срывались старые, как сама Темеса, слова:

— Повелителю морей, подателю богатства и успеха в делах — слава! Властителю смелых, находчивых и не боящихся труда — слава! Господину золота, к которому липнет новое золото — слава!..

Не будет удачи в делах у того, кто забыл истинного благодетеля торговцев и мореходов. Потому, отплывая в дальние страны, моряки обязательно бросали в море горсть золота. Дар морскому владыке вернется сторицей.

Внезапно Морозини понял, что надо делать. Он никогда не применял это заклятие всерьез, в открытом море, только на набранной в кадку воде и в этом же помещении. Но именно сейчас пришел черед. Еще минута-другая — и будет поздно. Он вышел из потайного святилища, поднялся по ступенькам в сокровищницу. Здесь магия уже не будет изолирована от внешнего мира. И постарался представить себе море во всех подробностях — с вечно изменчивой поверхностью, тут и там встающими белыми грядами волн. С огромными камнями, покрытыми лесом водорослей и, разноцветными ракушками, среди которых нет-нет, да и мелькнет золото. Представить было просто: в море и на верфях он проводил больше времени, чем дома. Только если совсем уж нет заказов…

Вдали вскипела крутая волна. Сперва она была почти незаметна, но стоило подойти к берегу, как встала дыбом. Будто летя над встающим на дыбы морем, Морозини увидел, как кровожадный рев толпы сменился воплями ужаса. Площадь была совсем низкой, во время приливов вода подходила к самым чугунным перилам, ограничивавшим площадь. Сейчас же на Поганую площадь надвигался вал в пять копий высотой. Но чтобы дойти до пылющего костра, ему нужно, как ножом, рассечь толпу, а потом кордон военных.

Ага, заметались. Трусливое быдло, хоть умрите не скотами, а людьми, если жить по-людски не получилось! Какое там! Разбегаются, топчут упавших, прут прямо на мушкетеров. А у тех четкая инструкция — что бы не случилось, к аутодафе толпу не подпускать. Неслышный в воцарившемся хаосе, раздался предупредительный окрик капитана. Мушкеты вскинулись ровным рядом — и слитно изрыгнули пламя, кто-то повалился под ноги бегущим. Второй залп кордон сделать не успел: его накрыл ковер бегущих, в ход пошли штыки и приклады с одной стороны, кулаки, трости и кастеты — с другой. Но и драка оказалась недолгой, потому что волна, встав на прощание стеной в пять копий высотой, обрушилась сверху, сметая и тех, и других. С шипением, изрыгнув облака пара, погас разметанный костер. Бедная девка, ее еще и обварило кипятком… Волна смела кордон часовых, опрокинула судейский помост. Но судей задело самым боком волны, они нахлебаются воды, но не утонут. Жаль. Придется давать много взяток, чтобы следствие пошло по ложному следу. И как все-таки хорошо, что о братьях Равиньоли ходят слухи, что… Да, не будь он в тройке самых богатых людей Темесы — можно было бы писать завещание или драпать в Кханнам.

Теперь самое важное — девчонка. Бревно перевернулось, теперь она оказалась лицом в воде, а освободить ее в море не выйдет: воде не превозмочь железо, по крайней мере он не знает, как это сделать. Но можно сделать вокруг ее лица небольшой воздушный кокон — тогда она не захлебнется. Все, теперь пусть немного погрузится в воду, чтобы не обнаружила погоня. И движется к небольшому гроту — входу в подземелье. Все, можно отдохнуть.

Из подземелья Морозини вылезал, мокрый от пота. Он чувствовал себя так, будто таскал мешки с песком, а может, ставил мачты. А это, оказывается, нелегкий труд. Ничего, он справится. Не впервой. Главное, ему удалось справиться с магией, заставить Силу делать то, что требуется. И стать первым за последние четыре века магом системы Лаэя.

Мелина не помнила, что произошло. Казалось, спастись она не могла, раскаленный воздух выжигал глаза, дым заставлял заходиться в кашле, и пламя уже лизало доски помоста под ногами, а она даже не могла убрать ступни из пламени. Она кричала и не слышала крика, она умирала самой страшной, какая может случиться с человеком, смертью. Смертью проигравшей раз и навсегда. Было время — вот так же взошли на костер ее учителя, только они знали, что ученица выживет и продолжит хранить Память. После нее не придет никого. С ней умрет всякая память о благой богине.

Значит, она в аду? Но священники говорят, там будут черти и моря кипящей серы. А тут никакого тебе пламени, только невыразимо приятная прохладная вода. Она уносит боль, смывает пот, теперь осталась только адская боль во всем обожженном, изломанном пытками теле и бессилие. Что может болеть, если тело сгорело?

Получается, она жива. Но почему вдоль тела струится вода, будто ее несет могучее течение? Мелина ничего не понимала. Магия? Откуда, после четырех-то веков владычества Церкви? Боль была жуткой, но Мелина терпела. Открыв глаза, Мелина поспешила зажмуриться. Отделенная от лица лишь небольшим воздушным коконом, внизу чернела водная бездна. Потом пришло понимание, что она не тонет. Наоборот, прямо вместе с бревном и цепями ее куда-то влечет мощное течение. Мелина готова была поклясться, что в деле магия. Скорее всего, магия Лаэя.

Открытие противоречило всему, что было известно раньше. Оказывается, во вражеской столице, в Темесе, Обращенной на век раньше Эрхавена, у нее нашлись союзники. Но и это не главное. Оказывается, тут, в Темесе, остались язычники. Более того — маги. Если это правда, она еще поживет. Чего доброго, вернется в Эрхавен и воздаст по заслугам Маркиану и всем доносчикам. А там вернется Леруа, и…

Так далеко лучше не загадывать. Выжить бы.

Таинственная сила стремительно повлекла ее вверх. Заложило и отпустило уши. Миг — и она пробила головой серебристую поверхность волн. Зеленая, пронизанная солнечными лучами вода была спокойна, лишь небольшая рябь лениво лизала каменные кручи. Берег был совсем недалеко, вот только как взобраться на эти скалы, даже с необожженными ступнями? Отвесные скальные кручи дыбятся копий на двадцать, а то и тридцать… Только там, где кручи образуют крошечные уступы, растут крошечные, искривленные ветрами деревца. Но если ее доставил сюда маг, значит, где-то должна быть какая-нибудь расселина или пещера — не для того же ее сюда привезли, чтобы утопить!

И, действительно, ее снова потащило на глубину. Впечатление было такое, будто бревно, к которому она по-прежнему была прикручена цепями, внезапно стало свинцовым. Она едва успела глубоко вздохнуть, но воздух не потребовался: тот же воздушный кокон снова охватил голову. Теперь течение затащило ее под скалу, над головой сомкнулась мгла, а миг спустя ее голова снова оказалась над водой. Но теперь это была крошечная пещерка, в которой не было заметно ни проблеска света. Волна качнулась вперед, выбросив бревно — и отхлынула, оставив Мелину наедине с собой.

Превозмогая боль, Мелина попыталась вытянуть руку. Потом обожженную, наверняка с закрытым переломом ногу. Боль полыхнула так, что она чуть не потеряла сознание. А цепи, будто насмехаясь, с тихим звоном пресекали все ее попытки. Так она ничего и не добилась, пока в пещерке не раздались звуки шагов, не сверкнул факел, а потом спокойный хрипловатый голос не произнес:

— Лежи спокойно, это надо делать зубилом. А еще тебе надо хорошенько полечиться. Проклятье, даже если магией лечить, пройдет не меньше месяца…

Мелина хотела что-то ответить, но тут ее накрыла волна боли и дурноты.

Глава 2. Быль и небыль

Год 1574, Шестой месяц, день 14.

В свои семнадцать лет Мелине довелось пережить немало. И нищее детство, и обучение у старой жрицы забытой богини. И преследования, тюрьму и пытки. И свист пуль над головой, и безнадежную, так и не успевшую вырасти и расцвести любовь, убитую предательством, и другую любовь, и бесконечную разлуку. Вот только поспать на такой мягкой и роскошной постели, да еще под балдахином — как-то не доводилось. Разве что заправлять такую кровать за покойным Дорстагом. Ноги заботливо смазаны какой-то мазью и забинтованы — они совсем не болят.

Нащупав свисающий шелковый шнур, Мелина потянула на себя. Тяжелый полог нортерского черного бархата отъехал в сторону. Перед Мелиной оказался изящный плетеный столик, на котором ждала своего часа чаша с каким-то напитком, серебряная тарелка, на которой лежали истекающие соком персики и груши. Свет в покой проникал через узкое оконце, забранное ажурной решеткой.

Ну что ж, если язычницу, осужденную на «очищение огнем», кто-то спас, вряд ли ее будут травить. Мелина отправила в рот один из персиков, выплюнула косточку.

Фрукты растревожили аппетит. Последний раз ее кормили в тюрьме, вечером перед казнью. Да и там дали совсем немного какой-то отдающей плесенью дряни, которую велено именовать кашей. В чаше оказалось вино — одно из тех, какими славитлся Эрхавен, а уж сколько лет выдержки — она боится и загадывать. Он нешуточно богат, ее таинственный спаситель. Узнать бы еще, кто он такой, и какое отношение имеет к магу, вытащившему ее с костра. Союзники нужны позарез, сражаться за Эрхавен в одиночку не получится…

Так, а что это за шнурок? Наверняка он тянется в соседнюю комнатку, где живет служанка. Сколько раз ее саму срывали таким колокольчиком с постели?

— Никогда не думала, что сама за него потяну, — сама себе сказала Мелина и дернула за шнурок.

Она не ошиблась: в дверь вошла молодая, с высокой грудью и накрашенными чувственными губами, служанка. Жившим в этой комнатке мужчинам наверняка это и было интересно. Ну, и еще кое-что.

— Что желает дорогая гостья? — сделав по привычке книксен, спросила служанка. Мелина вспомнила, как та же служанка ее мыла, аккуратно оттирая волосы оот въевшейся тюремной грязи, смазывала какой-то мазью все тело, потом бинтовала ступни. Теперь она и правда похожа на госпожу — только ладони, рано огрубевшие от труда, выдают, кто она на самом деле.

— Скажите, уважаемая, — начала Мелина. Обращаться к женщине, как к служанке, она пока не научилась. — Где я нахожусь и который час?

— Вы в гостях у господина Морозини, поставщика кораблей для военного флота дожа Темесского. Сейчас шесть часов пополудни четырнадцатого дня Шестого месяца.

«Я что же, семнадцать дней проспала?» — поразилась Мелина. Впрочем, после пережитого — немудрено. И странно, что ничего не болит, разве что ноет. После всего, что случилось в тюрьме…

— А как вас зовут?

— Неифила, — польщенная внезапным вниманием, произнесла женщина. — Госпожа Мелина, вы желаете поесть?

«Госпожа Мелина — это звучит!» — едва не усмехнулась Мелина. Но теперь очень небезопасно быть рядом с людьми, знающими, кто она. А Неифила уже угадала ее мысли — похоже, она неглупая женщина.

— Я знаю, кто вы, и за что вас осудили, — произнесла служанка. — Но я никогда не предам своего господина и тех, кого он приютил. Так поесть принести?

— Да, хорошо бы.

Служанка скрылась за дверью. А совсем скоро вернулась, неся бронзовый поднос. На подносе стояла миска с бараниной, плошка с острым соусом, тарелка, на которой дымился поджаренный рис, сдобренный базиликом и еще какими-то травами. В воздухе поплыли такие ароматы, что Мелина сглотнула слюну.

— Я пойду, госпожа?

— Нет, Неифила. Посиди со мной, расскажи, как я тут очутилась, и зачем. И не называй меня госпожой, я такая же госпожа, как ты. Только зачем-то понадобилась твоему хозяину. Любопытно, зачем ему неприятности с Церковью?

— Этот вопрос вы обсудите с господином. Когда отдохнете достаточно, он вас навестит.

— Хорошо. А где моя одежда?

— Вам выдадут новую, господин распорядился подобрать. Ваша совсем разорвалась, во многих местах прожжена.

Исмина!!!

— Где она?! — спросила Мелина. И тут же раскаялась, что повысила голос.

— Господин распорядился ее выбросить, но, думаю, ей можно протирать пыль.

— Неифила, мне нужно срочно — слышишь, немедленно — ее найти. Там… очень важная вещь.

— Что у вас могло остаться после казни? — удивилась служанка.

— Память, — вынужденно соврала Мелина. — Ты же не выбросишь последнее, что осталось от матери?

— Понимаю, го… Мелина. Сейчас принесу. Хотя я там ничего такого не нашла.

Мелина не очень надеялась что-то найти. Наверняка статуэтка выпала из прохудившегося кармана еще на помосте. И уж точно могла исчезнуть в море, а если и там уцелела, служанка могла выбросить, не понимая, что делает. Хотя это как раз вряд ли. Если хоть раз увидишь Ее изображение — как безделушку не выбросишь.

Мелина вцепилась в свою рубаху. Сунула руку в карман… И изумленно вытащила оттуда золотую статуэтку. У служанки вырвался испуганно-восхищенный вздох.

— Это твоя мать? — наивно спросила она.

— Это мать всех эрхавенцев, — торжественно ответила Мелина. Скрывать, похоже, смысла не было. — Она — та, ради кого я пошла на смерть.

— Я поняла. Как же ее назвали там, на площади… Ну, когда читали приговор?

— Исмина. Благая богиня.

— А у вас есть такая вторая? — поинтересовалась служанка.

— Такая — одна на весь Мирфэйн. Конечно, хороший ювелир может сделать копию. И все же — не советую. Если такую найдут у тебя, тоже попадешь на костер. А вообще по опыту знаю, Неифила: чем меньше знаешь — тем дольше живешь. Ох, как вкусно… Угощайся. Считай, это приказ госпожи, одной мне все не съесть.

Когда миски и даже чаша с вином опустели, Мелина почувствовала приятную тяжесть в желудке. Вот теперь бы и вздремнуть, но расслабляться нельзя. По опыту Мелина знала, что стоит успокоиться и забыться в сытой дреме, как случится что-то очень нехорошее. Судьба точно отмеряет радость и горе. На ложку радости обязательно приходится бочка горя. Да это и правильно: иначе счастье бы приелось и утратило свое главное качество.

— Неифила, передай поварам спасибо. И нашему господину тоже. Если он не занят — можешь ли ты проводить меня к нему?

— Лекарь сказал, вам еще нельзя вставать, — озабоченно нахмурилась Неифила. — А господин сам зайдет. У него к вам важное дело.

— Когда?

— Если хотите — прямо сейчас.

— Конечно, хочу. Надо же поблагодарить…

Когда Неифила вышла, унеся старую одежду, но оставив Мелине статуэтку, Мелина блаженно откинулась на подушках. На всякий случай стерла с чаши следы Неифилиной помады: мало ли, как отреагирует господин. Потом достала статуэтку богини и, поднеся ко рту, коснулась ее губами.

— Спасибо, благая богиня, что не покинула меня…

Конечно, маленькая, как игрушечный солдатик, золотая статуэтка молчала. Но голос возник в голове у Мелины:

— Будь счастлива, Хранительница Памяти. Верь слуге Лаэеву, ибо сегодня он не враг. Не жди беды в новых землях, ищи Последний Храм. Там я найду покой, а ты счастье. Там ты повлияешь на настоящее, узнаешь будущее и исправишь прошлое.

— Слушаюсь благую богиню…

Яркое, как сон, видение едва успело погаснуть, когда в дверь снова постучали. Теперь стук был уверенный, даже настойчивый. Так стучат люди, облеченные властью.

— Можете войти, — произнесла Мелина.

Вошли двое. По внешнему виду, манере держаться, разнице в возрасте и одинаково властному взгляду серых глаз можно было понять — отец и сын. Старший был низок, но коренаст и широкоплеч, с загорелым, будто высеченным из меди лицом, продубленным морскими ветрами. В аккуратной бородке и коротко стриженных волосах хватало седины, да и морщинки у глаз свидетельствовали — человек далеко не молод. Но и до старости ему было далеко. Мужчина в самом расцвете сил — такой, по каким сохнут лучшие женщины Семиградья.

Второй гораздо моложе — наверное, двадцать или чуть больше. Лицо тщательно выбрито, зато волосы существенно длиннее и иссиня-черные, как вороново крыло. Он выше и стройнее, но уступает отцу в ширине плеч, а ладони старшего куда больше. На обоих — девственно-белые рубахи с вышитыми манжетами, только у отца поверх рубахи надет чопорный черный камзол, а сын ограничился рубахой. Еще различие — обувь. Отец предпочел старые, надежные башмаки, а сын щеголяет в новомодных лакированных сапогах до колен.

— Добрый вечер, уважаемая язычница, — усмехнулся старший. — Уж не знаю, как у вас принято обращаться. Позвольте представиться. Чезаре Морозини, купец Первого Гильдейского союза Темесы, официальный поставщик кораблей для флота Конфедерации, член Совета Нобилей… и многое другое. Это мой сын, Альваро. Пока только мой полномочный представитель в Медаре, но у него большое будущее. А вам он поможет в одном очень важном деле. Простите, вы сейчас готовы говорить о серьезных вещах, или желаете несколько дней отдохнуть?

— Конечно, готова, — чуть поколебавшись, отозвалась Мелина. Лучше узнать все в самом начале, чтобы было время подумать. Такие, как Морозини, не помогают просто из сострадания.

— Вам придется поклясться тем, что для вас свято — вашей богиней: что бы мы не решили, все сказанное останется в тайне.

А, была не была! На благодеяния не отвечают недоверием.

— Клянусь благой богиней и памятью моей матери. Располагайте мной, как пожелаете.

— Отлично. Как вы думаете, зачем я рискнул поссориться с Церковью, спасти с костра осужденную язычницу, да еще использовав при этом магию? Почему к вам так заботливо относятся незнакомые люди, кормят, поят…

— Я очень благодарна вам, сир Морозини, — произнесла Мелина. — Я сделаю все, что вы захотите, за одним исключением. Мое тело к нему не относится.

На самом деле это было бы лучшим выходом: став наложницей баснословно богатого купца, можно сберечь богиню и память. Можно даже найти себе учеников: если они сами балуются магией, так и ей не запретят. А что касается позора… Ее уже опозорил Дорстаг, когда насиловал на глазах друзей. Потом в тюрьме. Потом… Чего там — она будет только благодарна. Хранительница памяти не имеет права на счастье. Но Морозини-старший только рассмеялся:

— Вы думаете, мне не хватает женщин? Да лучших шлюх этого города я могу снять пожизненно, что временами и делаю. А служанки то же делают забесплатно. Вот спорю на что угодно, с той служанкой, которую к вам приставили, вы бы не сравнились. Рисковать ссорой с Церковью ради плотских радостей я бы не стал. Все гораздо серьезнее. Для начала позвольте узнать: то, что вы храните так старательно — это образ Богини?

— Кто вам это сказал?

— Магия. Как вы понимаете, при вашем спасении была задействована магия системы Лаэя. Но система Исмины ей абсолютно чужда. Мудрено было не почувствовать.

— Значит, маг, спасший меня — вы?

— В общем, да, — теперь пришел черед купца колебаться. Но он решил быть откровенным и вызвать на откровенность Мелину.

— Благодарю. Чем могу отплатить за доброту?

— Ответьте на вопрос отца, — впервые подал голос Альваро. Голос у него оказался на диво приятным — да и сам он вызывал у Мелины безотчетную симпатию.

— Да, это малое изваяние. Я нашла его три года назад в развалинах Храма и с тех пор храню.

— Значит, мое задание пойдет на пользу и вам. Вы что-нибудь слышали о Последнем Храме?

Мелина вздрогнула. Неужели и он знает о том, что сказала благая богиня? Но сказала она и о том, что темесцу можно доверять. Почему бы Ей не дать такое же знание и ему?

— Только название, — на всякий случай соврала Мелина. — Да и то от вас.

— Понятно. Выходит, ваши учителя вам полностью не доверяли… или, что вероятнее, не знали и сами. Как, если честно, и я. Слышал только, что какое-то святилище было основано сразу после Тавалленской битвы и Обращения Медара. Вроде оно было на Полуночных островах — но, подозреваю, это неправда. Язычники будто предчувствовали, что их время кончается, и строили потайной Храм, целый храмовый город. Почти два века он рос, собирал древние рукописи и готовил языческих жрецов и проповедников. Первая Религиозная война в Ствангаре велась, по сути, Церковью и жрецами этого Храма. В итоге терпение у ствангарских правителей лопнуло. В 1327 году была создана огромная флотилия. Флот был наш, рыцари контарские, пехота не только ствангарская, но и нортерская, и только пушки сплошь имперские. Армия собралась огромная — только сухопутных войск пятнадцать тысяч при тысяче рыцарей и сотне пушек. Устоять Последний храм никак не мог. Вообще-то те острова защищали льды, но тот год был слишком теплым, и флот добрался. Там они с кем-то сразились — с кем, я так и не понял. И, победив их, разрушили древнее капище.

— Значит, Последний Храм пал?

— В том-то и дело, что они не нашли там ни легендарных садов посреди льдов и скал, ни большого города, ни того Храма. Такое капище могло быть у любых дикарей, а язычники дикарями все же не были. Значит, был разрушен не Последний Храм, а нечто другое.

— Так где же тогда Храм? — Мелина была действительно изумлена. О таком учителя не говорили, хотя о тех событиях рассказывали.

— В том-то и дело, что никто не знает! — усмехнулся Морозини. — Но если прикинуть возможные места… Понимаешь, если это потайной Храм, где можно спрятать самое важное, он должен быть в безлюдном и труднодоступном, особенно для больших армий, месте. Магия не поможет: один священник с Пожирателем магии, и… Таких мест, не считая вовсе уж неизвестных картографам краев, три. Точнее, даже четыре. Во-первых, Земля Ночи — материк почти не исследованный, там у самого берега начинаются неприступные скалы, дальше горы только выше. Во-вторых, уже упоминавшееся Полуночные острова: они тоже гористые, вдобавок там обнаружились почти выработанные угольные копи. Их окружает море, но почти круглый год оно сковано льдами. В третьих — Смертные горы. Они даже выше гор Пуладжистана, хоть и ниже гор на Земле Ночи. Зимой там очень холодно, а проникнуть в горы можно через перевалы, которые даже для горцев проходимы лишь три месяца в год. По некоторым данным, немногое население гор до сих пор почти не Обращено. А в некоторых местах будто бы живут вовсе и не люди. Ну и, наконец, земли Кханнамского материка западнее собственно Кханнама и Барсима. Это или горы, или так называемая Пустыня Божьего гнева — образовавшаяся, по древним легендам, из-за магических экспериментов.

— А Аркот?

— Не годится. Это самая густонаселенная страна Мира, народу там столько же, сколько на всем нашем материке. Высоких гор, больших пустынь, тем более льдов там нет, по рекам можно добраться куда угодно.

— Что известно об остальных местах?

— Я бы поставил на Полуночные острова. До них добраться тяжело, но все таки можно. Уголь не даст замерзнуть, с помощью магии, наверное, можно разбить те самые сады… Но про них я уже говорил.

— А если Храм скрыли магией?

— Я вот одного человека вытащил с костра — тебя. При отсутствии магического противодействия — они просто не ожидали, что здесь еще есть маги. И то еле доплелся до постели, а потом замучился заметать следы. Неифила кормила с ложечки, как маленького, или как тебя. Представь, сколько Силы нужно, чтобы укрыть город, поля, сады… И потом, думаешь, среди тех солдат не было способных подавить магию церковников? Да Контар и Тельгатея наверняка послали лучших — ради такого они все распри забудут.

— Ясно, а что с остальными землями?

— Земля Ночи отпадает. Там просто негде высадиться на берег, везде горы неприступны, а зима круглый год. Притом морозы даже на берегу сильнее, чем во всех известных мне местах. Чтобы освоить этот край, нужно уметь летать и переносить непрерывные морозы, а питаться льдом. Что касается Мортоза… Там главная трудность — безводье. Даже самые глубокие колодцы вовсе необязательно наполнятся водой, а наполнившись, могут быстро опустеть. Ближе к побережью еще селятся пустынники-анахореты, из самых стойких, но вглубь той пустыни не суются и они. Говорят, если в центре пустыни днем бросить на песок рубаху, она через полчаса вспыхнет. Есть легенда, что пустыня возникла не сама по себе, ее выжгла вырвшаяся из-под контроля очень злая магия. Короче, и там, и там условия слишком плохие. Будь ты хоть трижды магом, там так просто не выжить. Тем более — не построить город. Остается одно — Смертные горы. Скорее всего, воинам той флотилии подсунули обманку, а на самом деле Последний Храм именно в Смертных горах.

— И вы хотите, чтобы я искала его? — догадалась Мелина.

— Именно.

— Зачем вам? Я не просто так интересуюсь: от этого зависит мой ответ.

— А какой у вас выбор? Я могу сказать, что вы воспользовались черной магией и убежали от казни, случайно попав сюда. Мои слуги вас схватили и, как верный сын Церкви, я передал вас им. Снова на костер охота?

— Лучше костер, чем разрушение Последнего Храма.

— Вот вы о чем, — снова нарушил молчание Альваро. — Не беспокойтесь. Мой отец не наведет на ваше последнее прибежище церковников. Наоборот, ему хотелось бы учиться.

— Да-да, именно учиться, — добавил Чезаре. — У настоящих адептов системы Лаэя. Мне это нужно… скажем, в коммерческих интересах, и не только. Вам, я полагаю, тоже хотелось бы продолжить обучение. Налицо общность интересов. Вот мое предложение: я даю корабль, деньги, оружие — словом, все необходимое для путешествия. Судно поведет мой сын Альваро. А вы добираетесь в Смертные горы и разыскиваете Храм. После чего вы остаетесь, а Альваро договаривается и отправляется за мной.

— Почему вы решили, что они согласятся? Мне — ладно, предоставят убежище, потому что я принесу одно из подлинных изваяний, в котором заключена Сила.

— У нас для них кое-что есть. Как насчет храмовой утвари, подлинных священных книг и сокровищ из Храма. Здесь-то они смертельно опасны — не дай Единый, Высокая Палата прознает. А там…

— У них все это есть.

— Но у нас есть и нечто более ценное. Примерно то же самое, что и у вас, только относящееся к Храму Лаэя. Мой род — тоже, можно сказать, Хранители Памяти.

— Как такое может быть? — поразилась Мелина. Одеяло, которое она надвинула, когда зашли Морозини, соскользнуло, обнажив грудь, но она даже не замечала. — Я-то думала, только у нас что-то чудом уцелело, а тут…

— Ну, не могло же все уйти безвозвратно! Наши предки не могли отстоять свой Храм от разрушения, но они могли заблаговременно скрыть все самое ценное, заменив искусными подделками.

— Но ведь это значит, что и другие…

— Вряд ли, госпожа Мелина. Вы должны понять, что не все были такими удачливыми. Не все вовремя и правильно оценили свои шансы. Скажем, в Ствангаре-городе Великий Храм Аргишти был захвачен в самом начале. Оттуда жрецы ничего не могли вынести. Если только воры и до Валианда, но кем надо быть, чтобы спереть главную святыню Храма? В Нортере Великий Храм Ритхи оказал сопротивление, оттуда успели вынести идолы, но стража перехватила язычников, и все они погибли. Не лучше дела обстояли и в большинстве других Храмов. Пожалуй, лишь в Марлинне сразу начался хаос, всем стало не до Храма, и озианцы могли унести самое важное в катакомбы. В остальных местах… Нет, маловероятно.

Мелина вздохнула. Надежда на то, что Храмы уцелели и, хоть и в подполье, где-то еще приносят жертвы старинным Богам, таяли, как дым. Но раз уцелели идолы двух Храмов, возможно, где-то хранится что-то еще. И самое главное — Последний Храм действительно существует. Если его найти, там можно будет найти ответ на все вопросы. Может, там она даже обретет Силу — потому что ее учителя, при всем к ним уважении, магами не были, а значит, не могли обнаружить Дар и у других. Мелина решилась. А может быть, и не колебалась: поиск Храма возвращал жизни утраченный смысл.

— Я согласна сделать то, что вы просите, — задумчиво произнесла она. — Когда я могу отправиться в путь?

— Ну, конечно, не сейчас. Вам надо поправиться, нам — подготовить корабль и сделать это так, чтобы никто не понял, зачем. Пока отдыхайте — будет очень трудно, неизвестно, где и когда вас будет подстерегать опасность. Но вы можете встретиться и с союзниками. К сожалению, я и сам не очень представляю все возможные тяготы пути. А пока располагайтесь, как дома. Здесь нет способных донести на вас церковникам.

Морозный ветер жег лицо, вышибал из глаз слезы, пробирался даже под тяжелый армейский полушубок. Майор Геррис Вантер родился на севере Васта, у подножия Стылых Холмов, в довесок ему довелось не один год послужить в Марддаре и севернее. Но такого мороза на его памяти еще не бывало, даже когда пришлось провести долгую полярную зиму в Саггардском гарнизоне. Дыхание тут же материализовывалось инеем на усах, краях капюшона, теплом шарфе. Высоко в выстывшем небе холодно и зло, как крысиные глазки, перемигивались звезды. Их призрачный свет едва заметно мерцал на белых просторах полей, на дальних заснеженных елях, на инее на бревнах смотровой вышки. На небе не было ни облачка, а сильный северный ветер не обещал ни малейшей надежды на потепление.

— Что видно, солдат?

Ни один, даже самый стойкий и закаленный часовой не выстоит тут, на ветру, долго. Час — и надо менять, иначе наверняка обморозит лицо и руки. Сейчас как раз пришел черед, и из крайней избы вот-вот появится сменщик. Но оставить пост без присмотра нельзя. Отношения с нортами хуже не придумаешь, в любой момент враг может ударить. Надо, чтобы батальон был готов к отражению атаки и не проспал свой форт и свою смерть. Потому что если враг возьмет форт Панджи, завтра пол-Вейвера окажется под врагом. Правда, командование уверено, что главный удар они нанесут в Мерваннуне, на Сигетвар, но единственному батальону у границы хватит и отвлекающего.

— Все спокойно, сир майор, — отозвался дозорный, стараясь не высовываться за ограду. Там, где не было ветра, было все же чуть потеплее.

— Хорошо, рядовой. Ступай погреться, да вызови сменщика. Я посмотрю.

Солдат отдал честь непослушной от холода рукой и шагнул к лестнице. Солдатам перчатки не полагались, но в такой мороз хвататься за перила — значит оставить на них кожу ладоней, а одна ночь на часах приведет в госпиталь с обморожением рук. На свой страх и риск Вантер заказал в столице провинции Хафеле пять тысяч пар вязаных рукавиц. Расплатился фуражным зерном — и едва сумел потом обосновать недостачу. Хорошо хоть, год назад в зимнее обмундирование Васта, Вейвера и Поля Последнего Дня включили полушубки, а то ведь было не вывести солдат в поле после Одиннадцатого месяца. Полный госпиталь обмороженных в мирное время — кому это нужно? А если начнется зимой? Но сейчас морозы были такие, что не спасали даже рукавицы.

Проследив, как часовой спустился вниз, Вантер вгляделся в заснеженную даль. За фортом открывался вид на широкое поле, которое пересекала замерзшая река, за рекой тянулись к небу заснеженные ели пополам с березами и соснами. Широкая тропа пересекала реку по старенькому, шаткому мосту, а затем ныряла в море леса. За лесом, знал Вантер, приветливо светит окнами большое, богатое село, но это уже Нортер. В последние века некогда маленькое королевство раздалось вширь, нахватало плодородных земель в Закатных степях, оттеснив кочевников на юг и запад. Неудивительно: ведь у лихих степняков так и не появилось ни пушек, ни мушкетов. Это луки можно изготовить без металла. Чтобы лить мушкеты, не говоря уж о пушках, нужны заводы. Купить? Можно, конечно, но сразу встает вопрос с порохом и пулями, и на них придется тратиться еще больше. Потому степняки, еще век назад служившие Нортеру противовесом, откатывались дальше и дальше, теряя людей, пастбища и скот. Теряя силу. Теряя будущее.

Соответственно, Нортер втрое увеличил территорию, население и мошь. Нортер стал ровней Ствангару. А в чем-то и превзошел Империю, использовав и темесскую помощь, и контарскую веру. Пока Ствангар захлебывался в крови двух Религиозных и одной гражданской войн, отбивался от контарских и тельгатейских «воинов веры», Нортер хватал все, что плохо леждит, пробивался к теплым морям и строил флот.

Ну, а кочевники… Нет, всех не добили. Наученные горьким опытом проигранных войн, они обратились за помощью к Империи. И Ствангар помог. С тех пор на западной границе Нортера появилось маленькое, но крепкое государство Шарвиз, формально ему подчинялись и Смертные горы, но на самом деле только формально. Увы, как всегда, оказанная услуга ничего не стоила: едва отбив натиск Нортера, Шарвиз отвернулся от союзников, и теперь вместе с Нортером грозит Империи войной.

Ветер налетел неистовым порывом, враз пробрав через полушубок и высосав остатки тепла. Вантер поежился. Такие морозы и ему, северянину, в тягость, а что говорить о других? Батальон ведь еще недавно стоял в Айвенде, где зима куда мягче. Большинство людей — из южных и восточных областей Империи.

Звезды давали совсем немного света, если б не снег, было бы не видать ни зги. Увы, именно сегодня новолуние. Увидеть кого-то за четыре мили, в заснеженном лесу к самой границы, почти невозможно. Но Вантер увидел. Сначала было какое-то непонятное, лишенное деталей движение, замеченное на самом пределе зрения. Сразу и не определишь, что стряхнуло одурь бессонной ночи, заставило прищуриться, до рези в глазах вглядываясь в мерзлый мрак, стянуть с плеча массивный мушкет. В ночном лесу не было заметно ни огонька, и все-таки чутье опытного офицера, не один год прослужившего на пуладжийской границе, подсказывало: это не просто вышедший по дрова крестьянин или ночной дозор. Вроде бы и волноваться незачем: где-то в перелесках по эту сторону границы хоронятся и ствангарские секреты, почему бы там, в лесу, не быть нортерским?

Вантеру вспомнилось все, что он слышал о Нортере по возвращении из Ствангара: норты много лет смотрели сквозь пальцы на бегство крепостных на ствангарскую сторону. Империи тоже, в общем, это было выгодно: как ни крути, новые налогоплательщики, пахари на неудобьях, а в случае осложнений с Контаром — еще и рекруты. Спохватились, лишь когда нортов в Западном Вейвере и Западном Мерваннуне стало больше трети. Границу закрыли, но было поздно. Нортер заявил права на свои «исконные, несправедливо отобранные Ствангаром во время смуты» земли. Как будто сам Нортер не был «исконным владением» Империи, отвалившимся в смутные времена. И будто мало было нортам того, что они нахватали на юге и западе. Впрочем, если сосед слаб, а ты силен — отчего бы не поживиться, не запасти землицы впрок?

Сначала ствангарцы только отмахнулись. Никогда прежде Нортер не был серьезным противником. Так, мелкая шавка в своре Марлинны, на границе с которой приходилось держать несколько полков. Но когда нортский полк «меченосцев» пересек границу и вырезал пограничную заставу, стало ясно: норты не шутят. По тревоге подняли два полка Девятой дивизии, придали им королевские кулеврины — и все равно выбили врага из захваченных сел не сразу. Чуть до большой войны дело не дошло. К счастью, Нортер тоже был еще не готов. Вантер не отказался бы поучаствовать в том деле — но увы: в это время он гнил в пуладжийском плену.

С той поры прошло четыре года. Потепления в отношениях держав так и не наступило, нортские моряки перехватили несколько ствангарских торговых судов, Ствангар ответил тем же. С тех пор обе стороны балансировали на грани войны, лихорадочно укрепляя армии и пограничные крепости. Всем было ясно: один выстрел с той или другой стороны — и начнется по-настоящему.

В это время первые фигурки в белых плащах, едва заметные и какие-то размытые на снегу, высыпали на опушку. Вслед за ними из леса высунулись другие, затаились, залегли у самых пограничных столбов, словно собираясь с духом перед последним броском. А может быть, и не «словно», все-таки начинать большую войну — это тебе не сапоги со складов тащить. Потом одна из фигурок скользнула между столбами, осторожно двинувшись вперед. «Разведка?» — гадал Вантер. Если только разведка, тревогу лучше не поднимать. Разъезды справятся, даже не станут уничтожать, а просто дадут понять, что враг обнаружен, и, если не отступит, будет расстрелян в упор.

В этот момент темная стена леса выплюнула нечто покрупнее. Ствол, лафет и колеса тоже были выкрашены белым — но следы от колес не спрячешь. «Разведчики» явно приперли королевскую кулеврину. Ей не надо даже пересекать границу, дострелит и оттуда. Проклятье, вон еще одну катят… И еще две…

Больше таиться смысла не было. Вантер всыпал порох в мушкет, забил пулю и, запалив фитиль, сунул его в запальное отверстие. Выстрел сухо грохнул в мерзлом мраке, раскатисто разнесся по полям. Внизу, в форте, часовые забегали по казармам, поднимая солдат. Как и условились, выстрел на вышке означал боевую тревогу.

Вантер опередил нортов всего на мгновение. Там, на опушке заснеженного леса, слитно грохнули королевские кулеврины. Комендант форта оказался прав: пушки нортов могли бить по ним с территории Нортера.

Внутри крепостных стен встали фонтаны снега пополам с дымом разрывов, обломками повозок и стен, на стене оглушительно бахнуло: похоже, снаряд нортов угодил в бочку с порохом. Сорвавшись с креплений, массивная пушка-картауна сорвалась с креплений и с металлическим лязгом покатилась вниз. Судя по отчаянному крику на стене, перешедшему в задавленный стон, пушка прокатилась по живым. А по заснеженному полю приближались размытые фигурки. Даже на глаз их было существенно больше, чем защитников. В наступление на форт перешла бригада, а то и дивизия. Но Вантер этого уже не видел: он торопливо спускался по обледенелой лестнице, опасаясь только поскользнуться. Скорее, скорее в штаб! Оттудо можно будет руководить обороной!

По внутреннему дворику метались, исполняя распоряжения, солдаты. Кто-то хватал оружие, кто-то шанцевый инструмент. Если обстрел продолжится, не избежать пожаров и разрушений, и тогда не обойтись без пожарных команд и ремонтных бригад на стенах. Команд еще не было, командиры отделений и взводов действовали сами. Приносила плоды летняя учеба, когда несколько раз отрабатывались действия по обороне форта, в том числе и при внезапном нападении, и в случае гибели командования.

— К четвертой башне бегом марш! — приказал Вантер очумевшему от грохота молодому солдату. «Явно из новых, рекрут» — машинальтно определил Вантер. — Приказ коменданта: подавить огонь артиллерии у леса, на границе!

Короткий басовитый посвист, падение смазанного из-за огромной скорости раскаленного ядра… Не успел юноша вскрикнуть, как по лицу Вантера потекли кровавые брызги, а груда парящего мяса сломанной куклой отлетела в сугроб. Вантер не первый раз в жизни видел смерть, но от такого ему стало не по себе. «Первый…» А сколько их еще будет до утра? А до конца войны?

Близкий грохот, всплеск пламени на крыше одной из казарм. Ага, в ход пошли не только чугунные болванки, а «зажигалки» — брандскугели. Гораздо удобнее не разносить форт по кирпичику, на что нужны осадные мортиры, а аккуратно выжечь тесно застроенное пространство внутри стен изнутри.

Подбегая к небольшому, уютно пристроившемуся между лазаретом, казармой и арсеналом домишке, Вантер услышал, как ответили пушки на стенах. Дежурные канониры также действовали в соответствии с полученным опытом. А может быть, кто-то из офицеров добрался до башен и передал приказ. Все происходило слишком стремительно, а его самого битва застигла на вышке.

На месте неведомого командира нортов Вантер действовал бы по-другому. Во-первых, королевские кулеврины не тратили бы порох на обстрел внутренних строений, а постарались бы смести со стен все пушки. Потом, после подавления артиллерии, к стенам можно подтащить осадные мортиры. Два дня — и они бы в нескольких местах разнесли стены, подавили последние орудия осажденных, разрушили штаб и арсенал. А уж потом можно смело бросать на штурм пехоту. С одними мушкетами, почти без пороха, батальон не продержался бы и часа.

Неделя времени? Зато потери атакующих были бы меньше потерь осажденных, а в итоге на штурм хватило бы и полка. Но, видимо, норты очень спешат, а потому попробуют взять форт штурмом с ходу, не считаясь с потерями. Стало быть, нужен избыток сил сверх классического троекратного перевеса. А значит, форт штурмует бригада, а то и дивизия. «Вспомогательный удар, отцы-командиры? — с удивившим его самого сарказмом подумал Вантер. — Ну-ну».

Толстая, окованная железом дверь штабной пристройки чуть приоткрылась — и затворилась. Внутри собрались сонные, ничего еще не понимающие офицеры — его самого война хоть застигла на вышке, а их подняла с постели. Посыпались вопросы:

— Что происходит?

— Норты?

— Много их?

— Артиллерии, конницы — много?

Вантер отметил: первоначальная растерянность быстро сменилась решимостью и готовностью стоять насмерть. Глупых вопросов больше не было — были отрывистые, сосредоточенные реплики людей, делающих свое дело и знающих, что больше его никто не сделает.

— Норты перешли в наступление, — обстоятельно начал Вантер, склоняясь над расстеленной на столе картой пограничья. — Численность неизвестна, но она значительно превосходит нашу. Бригада или даже дивизия. Артиллерия — две батареи королевских кулеврин, когда я слезал с вышки, из леса двинулись еще несколько кулеврин и фальконетов. Конницы пока не видел, но при прорыве границы и штурме форта она и не нужна. Ее бросят в прорыв, если сомнут нас. Что будем делать? Начнем с самого младшего. Лейтенант Бодше, вам слово.

Бодше, совсем еще молоденький командир взвода, только что из училища, явно впервые побывал под огнем. Бледный, с растрепанными со сна волосами. Но полушубок застегнут, а в кобуре на поясе пистоль. Главное взять успел.

— А что тут сделаешь? Драться! Если бригада или дивизия прорвется, они такого наделают… Пошлем опытных людей гонцами в полковую ставку и в Хафель. А сами будем отбиваться, пока не кончатся ядра. Одно плохо: если у них столько пушек, они просто сметут нас со стен.

— Не сметут, — успокоил Вантер. — На это неделя нужна, а недели у них нет. Будут брать форт лобовой атакой, пушки будут просто прикрывать пехоту огнем. Им надо к утру с нами покончить, но они не успеют. А потом — пусть начинают осаду. Вы что-то хотели спросить, капитан Арлетт?

— А минный подкоп не подведут?

— Летом могли бы, — не утерпел начальник штаба, капитан Кестер. Вообще-то он был военинженером-фортификатором, и назубок знал толщину стен форта, его возвышение над местностью, наличную артиллерию, особенности почв и многие другие вещи, которые были темным лесом и для Вантера. — Но сейчас земля смерзлась в камень, мы бы непременно услышали долбежку. Да и время опять же, время, господа. И летом минную галерею две недели бы подводили, а сейчас… Если и начнут, мы увидим работы: сами понимаете, вести подкоп из леса, под рекой, никто не сможет. А начнут в поле — мы их и увидим, и услышим. Грунт на снегу не спрячешь.

— Значит…

— Верно, капитан Крошар, — кивнул Вантер командиру второй роты. — Будет штурм. Потери они понесут огромные, и сами об этом знают, но дело того стоит. Если прорвутся, потом за все отыграются. Впрочем, с нортами все ясно. Что будем делать мы? Про то, что драться и про гонцов я уже слышал, правильно, но мало. Ваши предложения, как нам продержаться подольше?

— Вся надежда — на пушки, — задумчиво произнес лейтенант Грестер, командир артиллерии форта. — Если пушки уничтожат, нас перебьют за час. Надо немедленно подавить вражеские батареи, пока они не разбили бастион. Приказ я уже отдал.

— Интендант третьего ранга, как с продовольствием? — продолжал совет комендант. — С боеприпасами? С лекарствами?

— Сир майор, продовольствия у нас навалом. На полгода хватит. Надо только не дать им сжечь склады. Предлагаю рассредоточить припасы по подвалам. С медикаментами похуже, но должно хватить. Насчет боеприпасов… Вот тут хуже всего. На два-три больших штурма нам хватит, а дальше придется беречь каждую пулю.

— Сир комендант, — добавил Бодше. — Со стен мы их батареи не подавим, тем более не уничтожим. Нужна вылазка. Заодно постараемся захватить побольше пороха и пуль. Мой взвод всегда готов послужить Империи.

— Прекрасно, лейтенант, — одобрил Вантер. — Этим вы и займетесь, а Крошар вам поможет провести операцию.

Глава 3. Под крылом смерти

Год 1574, Шестой месяц, день 30.

Привычки въедаются в плоть и кровь, становятся второй натурой — и потом очень неохотно отпускают. Сколько раз говорила себе: ничего страшного, ты у друзей, голубушка, тут тебя не обидят. Но многолетняя привычка спать вполглаза и вполуха никуда не делась, наверное, год спокойной жизни ее бы исправил, а несколько месяцев — столько пришлось потратить на лечение ожогов и полученных во время пыток ран…

Мелина проснулась от отчетливого чувства опасности, отшлифованного опасной жизнью язычницы. Вслушалась в плотную, сгустившуюся до осязаемости тишину. Ничего. Да и не может быть ничего: комната надежно отгорожена от звуков большого мира, постель мягка и широка, окно закрыто тяжелыми шторами, а служанка в соседней комнате — все та же Неифила — не пропустит посторонних. Но ощущение опасности не проходило, теперь оно пульсировало незаживающей раной, гоня прочь сонливость.

Не обуваясь, Мелина поднялась. Снадобья у лекаря Морозини оказались поистине волшебные. Две недели — и ожоги на ногах затянулись. Увы, на ступнях и ниже икр так и остались уродливые рубцы, но сами ноги почти уже не болели. Каменный пол леденил ноги, но одевать домашние сандалии она не стала: не хватало выдать себя их шарканьем. Наспех накинула платье — теперь можно выйти, посмотреть, что происходит во дворце Морозини. Осторожно приоткрыла дверь. Дверь в комнатку Неифилы была закрыта, но не заперта.

— Го… Мелина, ты что не спишь?

Служанка задремала на небольшом, но уютном топчане, на котором был мягкий и душистый, набитый сеном матрас.

— Не знаю, — растерялась Мелина. Она привыкла доверять предчувствиям, как, например, тому желанию пойти на праздник, а не домой три года назад. Если б она не послушалась смутного предчувствия, зашла сначала к матери, а потом не познакомилась с Рокеттом — оказлась бы на дыбе, а потом на костре еще тогда. Но как это объяснить девчонке, всю жизнь прожившей под крылышком могущественного и богатого рода? — Ты уверена, что с нашим хозяином все в порядке?

— Да ну, что ему сделается? Это мне, если отсюда выгонят, некуда податься, а у него и заводы, и корабли… И даже в магистрате свои люди.

— Ну, а что ты скажешь насчет Церкви? — поинтересовалась Мелина и тут же пожалела.

— Да ты что говоришь? — вскипела Неифила. — Неужто он язычник какой, или изувер, или негодяй, каких свет не видывал? Он же, старший хозяин, то есть, и десятину платит, и на строительство храмов, школ и приютов жертвует, а недавно Великий Прелат постановил высечь его имя на стене кафедрального собора. Лишь самые набожные удостаиваются…

«Знала бы ты, дорогуша, откуда именно он меня вытащил!» — ехидно подумала Мелина, но говорить не стала. Еще не хватало, чтобы дурища побежала доносить церковникам на язычницу. То есть она, конечно, добрая, ласковая, наверняка и неглупая, но, как и почти всем вокруг, ей основательно нагадили в голову. Чтобы она начала что-то понимать про тех, кто облачается в монашеские балахоны и указывает всем, как жить, нужно прожить жизнь так, как ее прожила она сама. А такого Мелина не пожелала бы и отцу Маркиану.

— Ладно-ладно, верю, — отозвалась Мелина. — Сволочь не пустила бы меня в свой дом и не накормила бы. Но у хороших людей, и притом богатых, всегда есть враги и завистники. Ты знаешь, где покои господ?

— Да, но…

— Надо посмотреть, что там и как. В крайнем случае скажу, что не спится. Это ведь правда. Они поймут, тем более, что разрешили входить в любое время.

О дате было договорено накануне. У неприметной пристани на окраине великого города завтра вечером будет ждать крошечная яхта, множество ей подобных крейсирует вдоль побережья Торгового моря. Яхта пойдет в Медар, где находится главная судоверфь «Империи Морозини». Ну, а там через неделю предстоит спуск на воду линейного корабля «Адмирал Брегга». Корабль построен по заказу Нортера, доставить его в порты Нортера должна команда людей Морозини. Ничего подозрительного. Линейный корабль не боится никаких штормов и способен обойти вокруг всего материка. Это и безопаснее: надо быть воистину безумцем, чтобы связаться со ста двадцатью пушками «Брегги» в открытом море.

Возглавит экспедицию Альваро, у него же будут храниться идол Пеннобородого и деньги. Останавливаясь только в Медаре и Контаре, чтобы запастись водой, корабль дойдет до Нехавенда. Отсюда путники по суше двинутся через Васт и Вейвер, а потом через северные провинции Нортера. Правда, отношения между двумя великими державами хуже не придумаешь, там вот-вот начнется война. Но в Нортере у Морозини есть компаньоны, они помогут проскочить границу. Кроме того, в военном хаосе легче затеряться, избегая преследований Церкви. А потом им придется карапкаться по обледенелым кручам Смертных гор — разумеется, их так назвали не случайно.

— Хорошо, го… Мелина. Только не очень-то им надоедай, а то мне всыплют.

— А говоришь, добрые они, — поддела Мелина подругу. — Какие же добрые, если всыпать могут, и пристают постоянно?

— Да кто же прислугу не порет? — искренне удивилась Неифила. — Зато платят хорошо, работой не заваливают, а насчет пристают… — Красавица лукаво прищурилась. — Может, я и сама не против?

— Ладно, отдыхай пока, — произнесла Мелина. — А я пойду, поговорю о будущем.

Не скрипнув ни одной половицей, девушка прошла по коридору, вышла на открытую галерею внутреннего двора. Душная ночь Восьмого месяца обволокла ее, пахнула в лицо жаром нагревшихся стен, облила волосы мерцанием крупных звезд и навязчивым стрекотом цикад в саду. Здесь, в кольце стен, не чувствовалось ни ветерка. Прямо в кадках с водой, поверхность которой была усыпана цветочными лепестками, плавали свечки, и их открытое пламя почти не колебалось. Мелина вдохнула теплый ночной воздух, в котором смешались аромат южных цветов и соль моря, и ускорила шагши. Почему-то ей казалось, что надо поспешить. Иначе случится нечто страшное.

О предстоящем пути господа Морозини говорили в своих покоях — только там они могли не бояться подслушивания. Мелина хорошо запомнила путь к тайному кабинету, как запоминала все пути, которыми доводилось ходить. Да и как иначе — вдруг этим путем придется бежать, и ошибка в выборе пути станет роковой? Она уверенно миновала несколько небольших залов с развешанным на стенах старинным обужием, кувшинами и тарелками из дальних стран, роскошными гобеленами — может быть, из той самой языческой эпохи. Стража тут наверняка была — но, повинуясь приказу хозяев, стражники ничем себя не обнаружили. Дисциплина тут что надо: если придется, сбежать отсюда будет непросто.

Вот и кабинет. В щель замочной скважины сочится лучик света. Внутри слышны голоса: беседуют Альваро и Чезаре, причем в услышанном Мелиной обрывке фразы прозвучало ее имя. Девушка прижалась ухом к скважине и обратилась в слух.

— … обратишься к бригадному генералу Райнеру, — наставлял Чезаре Морозини. — Он сильно мне задолжал, потом я помог ему умаслить трибунал, чтобы судьи «не нашли признаков растраты». Так вот, Райнер поможет перейти границу, даст почетный эскорт — так ты легче всего доберешься до гор. Дальше, конечно, придется от эскорта отделаться. Для этого ровно за три недели до прибытия подмешай им в еду вот это. Это не смертельно, если не дашь слишком много, но неделя кровавого поноса им обеспечена. Если бы они умерли, ты стал бы подозреваемым в убийстве должностных лиц при исполнении. А так они просто что-то несвежее съели — и исполнить приказ до конца не смогли. Уверяю тебя, из-за такой безделицы никто не будет вести следствие.

— Ясно. Значит, дальше идем мы с Мелиной и Мазаньелло…

— Верно. А теперь — самое важное. Надеюсь, ты понимаешь, что чем меньше людей будет знать о Храме, тем больше шансов сохранить тайну. Когда вы его найдете, понимаешь, кем она окажется?

— Ага, — произнес Морозини-младший. — Свидетелем. И лишним ртом. Но, папа, может быть, не стоит так…

— Именно, что стоит. Если ты принесешь идол не только Лаэя, но и Исмины, там тебя озолотят. В общем, решать тебе придется самому и на месте: ты должен выбрать момент так, чтобы уже знал, где находится Последний Храм, но в то же время еще не в его владениях. Не думаю, что они так уж расстроятся от ее смерти, но могут насторожиться в отношении нас.

— Понял, папа. Ты можешь на меня положиться. Она и не почувствует смерти…

Они обсуждали еще что-то, но Мелина больше не слушала. Смешанная со страхом ненависть плеснула в голову едкой щелочью, уже не заботясь о том, что ее услышат, Мелина бросилась обратно. Неужели она для них — как скотина, которую кормят до Междугодья, а потом режут на холодец?

Мелина пронеслась мимо комнатки Неифилы, даже не заглянув к подруге. Толку-то от нее? Она привыкла жить на побегушках у этих холодных гадов, наподобие ручной собачки, она для них хоть ноги раздвинет, хоть… отраву подсыплет? Откуда ей знать, что это значит — одной против всего мира? Упала на огромное мягкое ложе, содрогаясь в беззвучных и безутешных рыданиях. Она бесстрашно смотрела в лицо Маркиану, ей хватило сил не просить пощады даже на костре. Но узнать, что твои спасители хотят использовать тебя, а потом выбросить, как дырявый сапог… Больше ее бы подкосило только известие о доносе матери.

«А чего ты хотела, дорогуша? — вдруг пробилась сквозь панику холодно-трезвая, даже немного циничная мысль. — Что они тебя выручили просто так?»

Они же не просто люди, даже не просто купцы, а бывшие жрецы Лаэя, для которых выгода — все. Разве они откажутся от выгоды ради каких-то там древних идолов, тем более из жалости к какой-то смешной девчонке? Они-то считают весь поход трудным, но многообещающим коммерческим предприятием! Ну, а избавиться от допустившего промашку компаньона — вполне в духе тех, кто живет ради золота.

Отчаяние слынуло. Они опасны? А кто в нынешнем мире Обращенных не опасен последним ревнителям древней веры? По крайней мере, она им необходима до Смертных гор, значит, до тех пор ее не только не убьют, но будут холить и лелеять, беречь ото всех невзгод по крайней мере до предгорий. А это ведь большая часть пути. Теперь, когда она знает их замыслы, можно придумать, что делать. Например: в нужный момент убежать в горы. Она ведь немало походила по предгорьям в родном Эрхавене, ища целебные травы, когда прислуживала одному уважаемому лекарю. И хотя Смертные горы наверняка суровее и круче — так есть хоть какая-то надежда. Главное — почувствовать момент, когда придет пора платить за подлость той же монетой.

Мелина несколько раз глубоко вздохнула, вытерла невольные слезы. Теперь она готова. Учителя были правы, когда говорили, что ни одному Обращенному, каким бы милым он ни казался, верить до конца нельзя. Потому что с одним повезет, а другой, изобразив участие и любовь, подведет под топор. Вот с Рокеттом ей явно повезло, но так везет раз в жизни. А теперь она увидела настоящего Обращенного, только и всего. Да, зря она призналась, что несет. Но локти кусать поздно. Из особняка просто так не сбежишь, с корабля тоже, да и не доберется она, не зная дороги и без денег, до Смертных гор. Значит… «Значит, отправляюсь с ними и до самого последнего момента делаю вид, что ни о чем не догадываюсь. А в горах… Там уж как благая богиня решит».

В дверь робко постучалась Неифила.

— Мел, с тобой все в порядке? — спросила служанка. «Надо же, а голос-то какой участливый! — подумала Мелина. — Интересно, ничего не знает или играет роль деревенской простушки?» — Ты так пробежала, будто за тобой демоны гнались!

— Не волнуйся, все прекрасно, — наигранно-весело прозвенел голос Мелины. — Ничего со мной такого нет происходит. Просто сходила свежим воздухом подышать. А то тут душно.

Над городом висела душная летняя ночь, лишь немного прохладнее дня, от нагревшихся стен снаружи тянуло жаром, в душном мареве над огромным городом тускло мерцали звезды. Во внутренних покоях, за массивными стенами, было гораздо холоднее, но Неифила на улицу не выходила, не знает. Проклятье, да что же это такое? Есть ли на свете хоть один человек, которому тут можно доверять? Впрочем, в Эрхавене говорят: на то и Темеса, чтобы все всех продавали. Вот если удастся выбраться из этого гнезда подлости и ханжества живой, может быть, она и встретит кого-нибудь без двойного дна. А пока — никому не доверять, смотреть в оба. Ты — как канатоходец над пропастью, одна малейшая ошибка, и…

Размышления, молитва благой богине дали результат: Мелина успокоилась до такой степени, что не заметила, как задремала. Ей снились прошлые дни Эрхавена, праздники языческих времен — такие, как о них рассказывали учителя. Пестрая, празднично одетая толпа, украшенный разноцветными узорами, облицованный мрамором Храм, сверкающая синева куполов в глазури. На огромном, а ныне полуразрушенном крыльце парадных ворот Большого храма в танце кружится танцовщица. Алая с золотой каймой талха очень идет к ее смуглой коже и черным, как смоль, волосам. Танцовщица — из Аркота. Неужто та самая Налини, вдова Раймона Бонара, Наставница Тетрика и Аэллы, последняя по-настоящему великая Наставница Танца? Ей не повезло родиться во времена, когда Эрхавен начал клониться к упадку и из последних сил отбивался от поднимающейся Темесы. В городе, почти блокированном Темесой, больше требовались воины и моряки, чем танцовщицы — может, потому он и пал?

Впрочем, в те времена начинал рушиться весь мир древних…

Сказочные переливы древнего музыкального узора завораживали, а еще больше пленяло взор платье южной красавицы и ее уверенные, но в то же время женственно-плавные движения. В числе прочего Мелину учили начаткам храмового танца — теперь эрхавенка поняла, что ее наставники и сами знали лишь основу. Разница такая же, как между промозглым, сумрачным, туманным зимним утром и летним полднем, когда плит мостовых не коснешься босой ногой. Того, что знали учителя, хватило ей только, чтобы влюбиться в древнее искусство на всю жизнь. Интересно, сможет ли она осуществить свою мечту в Последнем Храме?

Внезапно по толпе пронеслась… не понять, то ли мгновенная волна паники, превращающая людей в обезумевших животных, то ли разбитым стеклом осыпалась вся картина. В новом видении Храм тоже был, но те, кто его окружили, отнюдь не жаждали наслаждаться музыкой и танцем. По высоким стрельчатым окнам с драгоценными витражами били кулеврины и картауны, неуклюжие, тогда еще только появившиеся мушкеты, из окон изредка вылетали арбалетные болты. А еще изо всех щелей валил дым — там, внутри, что-то уже горело, и Мелина боялась даже думать о дымном, раскаленном аду внутри. А ведь там были старики, женщины, дети — те, кто предпочел смерть отречению. Если под рукой нет ничего подходящего, можно слепить победу из собственной смерти. Что они и сделали: после них осталась Память, доставшаяся в наследство потомкам, а через них — и Мелине. А кому передаст эту память она?

А картинка уже менялась, текла — так часто бывает во сне. Мелина снова видела Храм — но теперь уже таким, в какой пришла вместе с Рокеттом и Вантером. Растрескавшийся, с несмытой дождями копотью, камень — и валяющиеся вокруг, как напоминание о давней трагедии, проржавевшие болты и расплавленное стекло… Отсюда ушла жизнь — и в то же время ушла она не до конца. Даже когда Мелина унесла изваяние богини, что-то осталось, как семена трав в растрескавшейся от зноя земле: вроде бы безжизненная, спекшаяся в камень земля. Но полей водой — и над мертвой, казалось бы, равниной, взойдут зеленые ростки. Только вот нести эту воду далековато — аж с другого конца континента. Но она донесет, потому что теперь точно знает: вода есть.

… Мелина проснулась от звука шагов. Тут, в женском покое, таких просто не могло быть — Неифила ходила босиком, а тут отчетливо звучали на каменном полу каблуки армейских сапог. Этот звук успел до оскомины надоесть в тюрьме. Девушка нехотя разлепила глаза — и снова зажмурилась: кто-то бесцеремонно распахнул дверь, подсвечивая себе факелом. Девушка инстинктивно надвинула одеяло, пытаясь одновременно рассмотреть незнакомца.

— Альваро? — наконец спросила она. «Если он ко мне полезет, буду кричать». — Ты разве не слышал, что вламываться ночью к девушке…

— Одевайся и к черному ходу, — перебил Морозини-младший. — Дом облыскивают церковники, у тебя не больше двух минут. Жду у двери. Не успеешь — я ухожу, и объясняйся с попами, как знаешь.

Развернулся. Глухо хлопнула дверь. А Мелина все не могла стряхнуть оцепенение. Только что она люто ненавидела самовлюбленных, циничных купцов, готовых перегрызть глотку ради прибыли. Сейчас они были единственными, кто может ее хоть как-то защитить.

Мелина торопливо одевалась. Собирать было нечего, ничего, кроме статуэтки танцующей богини, у нее ничего не осталось. Одежда — и та не своя, а от щедрот Морозини. Платье, юбка, легкая, но плотная курточка из парусины, удобные сапожки как раз по ноге — не сказать, чтобы ее разодели, как фрейлину Императора Ствангарского, но одежда добротная, притом как раз для дороги. Купцы всегда знали толк в странствиях, как немногие. Маленькая серебряная Исмина заняла место в кармане куртки — чего еще желать? Мелина вздохнула. Все-таки расставаться с гостеприимным особняком было жалко. Сухо, тепло, кормят до отвала, мягкая постель. Опять же, слуги… Сполна познав нищету и тяжелый труд, особенно ценишь уют и комфорт.

Где-то на внутреннем дворе сухо треснул выстрел. Кому-то из стражников показалось копошение в темном углу? А может, застрелили кого-то из слуг или… самого старшего Морозини? От попов всего можно ожидать, вспомнить хотя бы отца Маркиана! Вряд ли здешний прелат добрее к язычникам.

Мелина надела шапочку — в душной летней ночи она была лишней, но подарками не бросаются, пригодится в Смертных горах. Все, можно идти. Жаль, нет оружия, да и не умеет она с ним обращаться. Ее оружие — вера и память.

— Что так долго? — накинулся на нее Морозини-младший. За его спиной стоял рослый незнакомец в выгоревшей на солнце черной рубашке. Густой, почти дочерна, загар, выцветшие от соли и солнца волосы и усы, как и походка вразвалочку — будто по качающейся палубе — выдавали в мужчине моряка именем божьим. На поясе у мужчины висела кобура с пистолем и абордажная сабля. Лицо пересекал шрам, задравший кверху нижнюю губу. Казалось, на этом выдубленном ветрами лице навеки застыл волчий оскал. Вторая была хорошо знакома Мелине: Неифила собственной персоной, в руках небольшой узелок с пожитками. Да, не может Альваро жить без развлечений.

— А что, что-то изменится? — буркнула Мелина.

— Если они дойдут сюда, придется тебя сдать. Хочешь снова на костер? За мной, бегом!

Бегом — это хорошо. Морозини вел их по темным, кое-как отделанным коридорам, мимо какой-то рухляди. Тут явно был склад для вещей, которые обычные горожане складывают на чердаках, царство пыли, моли и пауков. Наметанным глазом бывшая служанка определила: тут не убирались веками, наверное, слуги об этих ходах понятия не имели. Пару раз приходилось буквально пробираться через завалы всякого хлама — древних, просиженных кресел, траченных молью гобеленов, каких-то тряпок, древнего, наверное, оставшегося с Первой Темесской войны, оружия. На всякий случай Мелина подобрала какой-то допотопный семивершковый нож в видавших виды ножнах, который в ее руках вполне мог сойти за меч.

— Что, грабим родовую сокровищницу? — усмехнулся моряк. Морозини только хмыкнул — похоже, ему совсем не было страшно. Да, гады они, конечно, первостатейные — и отец, и сын — но в самообладании им не откажешь. Такие и создавали славу и богатство Темесы, торили пути от Аркота до Земли Ночи, объединяли Семиградье и осаживали охочих до чужого добра горцев.

— Зачем вам этот хлам? — удивилась Мелина.

— Затем, что по законам Темесы, если человек достиг семи лет, его вешают за кражу хлеба, — отозвался Морозини. — Не знала? Будешь знать. Ладно, разрешаю вооружиться. Вон, бери еще пистоль, но чистить будешь сама.

Они вывозились в пыли и паутине, моряк тихо ругался, когда ножны с абордажной саблей цеплялись за какую-нибудь рухлядь, но все-таки выбрались в совсем уж неприютный и неухоженный коридор. Здесь было нешуточно холодно, Мелину пробирало даже сквозь куртку. А ведь в такой куртке было бы тепло даже зимним утром на берегу моря… По крайней мере в Эрхавене, за Аббен и тем паче Марддар она бы не поручилась.

Крутая лестница, выщербленные временем ступени, потеки и пятна плесени на стенах. Мелина едва не навернулась вниз, в темный провал подземного хода.

— Смотри под ноги! — удержав ее за руку, прошипел Морозини. — Тут шею сломать не проблема.

Лестница оказалась на удивление длинной, к концу спуска ноги начали нешуточно дрожать и ныть. Здесь вода уже покрывала пол сплошным слоем, доставая до щиколотки. Раздался плеск, отдавшийся эхом под древними сводами. Интересно, когда это построили, отстраненно подумала она. И что, если на то пошло, сталось со строителями? Почему-то казалось, что…

— Проклятье, говорил же отцу проверить ход заранее, — ругнулся Морозини-младший. — Хороши бы мы были, если бы тут все затопило!

Дальше туннель еще понижался, соответственно поднимался уровень воды. Ледяная, совсем не похожая даже на зимнее Торговое море, вода обожгла лютым холодом, Мелина поежилась, когда вода поднялась выше сапог.

— Быстрее, а то замерзнешь! — подбодрил ее Альваро. — Мне только твоих соплей не хватало! Неи, тебя тоже касается!

К счастью, пол вскоре перестал опускаться — вода дошла Мелине до талии и остановилась. Теперь приходилось помогать себе руками, потому что здесь вода не стояла, а куда-то текла. Наверное, древние строители предусмотрели какой-то водоотвод. Но все равно — рано или поздно подточенные подземными водами крепи не выдержат — и тогда… К тому времени, когда шедший первым Альваро нащупал первую ступеньку вверх, Мелина успела потерять счет времени. Остался только холод — и ломота в перетруженных ногах. Это тебе не стремительная легкость танца в залитых солнцем холмах за Асивилдом. Она машинально переставляла оледеневшие, ставшие чужими и непослушными ноги, чувствуя, как смертельный холод поднимается все выше. Когда нога ударилась о первую ступень, Мелина не удержалась и повалилась лицом в темную воду.

— Подъем! — без всяких сантиментов скомандовал Альваро. — За этой лестницей — выход!

— Не… не могу, — прошептала Мелина немеющими губами. — Ноги…

— Свело ноги, — с ходу определил Альваро. — Сагони, поручаю девку вам.

— А она меня отблагодарит? — шутливо поинтересовался моряк. — А, девочка? Ну что тебе стоит, вот не верю, что ты еще девственница! Такие, как ты, не имеют права быть девочками после пятнадцати! Ну, ладно уж, будем считать, за тобой должок.

Мелина хотела возмутиться, но нахал легко выдернул ее из воды, как мешок, закинул на плечо и понес. Рука, придерживавшая ее, была горячей, крепкой, под мокрой тканью рубашки чувствовались железные канаты мускулов. Это оказалось неожиданно приятно — даже притом, что Мелина висела вниз головой. Поневоле в голову полезли мысли, от которых Мелина покраснела. Пришлось вспоминать о Рокетте, о его прощальных поцелуях, обещании вернуться и продолжить борьбу вместе. Теперь, даже вернись он из Аркота, он никого там не застанет. Да и как бороться, если большинство горожан — не стоит бегать от правды — сопротивляться Темесе не могут, да и не хотят? Значит… Значит, все мечты о свободном Эрхавене и восстановлении Храма — детская наивность. У нее есть один по-настоящему значимый долг — даже Долг: донести свое главное сокровище до Последнего Храма. Вот, может быть, тогда… А что тогда? Как она найдет Рокетта в огромном, неприветливом к тем, кто стремится жить не как все, Мире? Значит, бесполезно думать о Леруа. Он все равно потерян, и нечего бередить душу несбыточным.

— Ну, хорош на горбу ехать, — буркнул Сагони, ставя девушку на пол. Ноги еще казались чужими деревянными колодами, но уже, по крайней мере, держали вес тела. Мелина сделала несколько неуверенных шагов, заново пробуя ноги. Вроде полегчало. Но как же трудно… Может, никуда не идти? Сказать, что не может — и будь, что будет. Говорят, смерть от холода — самая безболезненная. А там, наверху, может ждать только смерть. Из огромного чужого города не выбраться.

Альваро вновь хватило одного взгляда.

— Я-то думал, язычницы не такие неженки, как Обращенные, — чуть слышно произнес он. И громче добавил: — Умирать собралась? Да скатертью дорога. Только дай сначала тебя попробовать! Потом Марчелло, — он показал на Сагони. — Потом мы перережем тебе глотку, а Исмину заберем.

Рука Морозини-младшего деловито задрала юбку Мелины, вторая в это же время вплотную занялась пряжкой ремня. Губы жадно впились в ее рот, Мелина почувствовала, как по ним скользит язык купеческого сынка. Как грубо, Рокетт никогда бы так не сделал… «Да ему же все равно, где, когда и с кем, — ворохнулось в голове Мелины. — Да они же меня…» Сагони тоже ухмылялся, опустил мешок на мокрый пол, потянулся руками к ее груди. Оба лица исказила похоть… или это отсветы фонаря в руках Неифилы?

— Руки прочь, я вам не шлюха! — вырвалась из похотливых лап Мелина. Сейчас она и не вспомнила, как несколько часов назад представляла себя в роли наложницы Альваро Морозини. «Ударю этого ножом — а там посмотрим». Мелина отскочила в угол небольшой лестничной площадки, вырвала кинжал из ножен — и замерла, выжидательно глядя на противников.

— Сразу бы так, — удовлетворенно произнес Альваро. — Чудодейственное средство, жаль, действует лишь на девственниц и недотрог… Бери мешок и пошли.

Мелина оправила юбку и надула губы, чувствуя себя полной дурой и трусихой. Ее разыграли, как дурочку, а она всерьез испугалась изнасилования. Тоже мне, Дарящая Любовь! Да и вообще, много она доставляет хлопот тем, чья жизнь итак висит на волоске…

Мелина размашисто зашагала за остальными. Быстрая ходьба по плавно поднимающемуся коридору согрела не хуже грога, она даже слегка запыхалась и вспотела. Удивительно, как за мужчинами поспевала Неифила — ей-то ни разу не доводилось отмахивать зараз больше двух миль, и то не спеша и без тяжелых мешков. А ведь идет себе, шагом размашистым, но не особенно торопливым. Шаг опытной путешественницы, умеющей рассчитывать силы на долгий путь. Где она так научилась, живя в доме у богатого купца и ходя, разве что, на рынок? Да, странный дом. Что ни человек, то загадка.

Наконец, они остановились перед массивной, дубовой, обшитой клепанным железом дверью. Ее запирал массивный, покрытый слоем масла засов. Как ни странно, железо еще сопротивлялось подземной сырости, ржавчины почти не было видно. Мелина всмотрелась… и едва не ойкнула от странного, испытанного лишь однажды в жизни острого чувства. От двери словно потянуло холодным, сырым ветерком с зимнего моря. Но она знала, что ветер тут ни при чем, откуда ему тут взяться? Прежде она такое чувствовала в храмовых развалинах, у двери, открывающейся с помощью босой ступни, да еще когда увидела, как уменьшается в размерах статуэтка богини. Это что же, получается, она способна чувствовать магию? Может, у нее даже есть настоящий Дар, только учителя и сами не знали, как его пробудить, как сделать из человека с Даром мага? Что ж, и на этот вопрос она получит ответ в Храме.

А Альваро, казалось, совсем не удивился. Подошел к двери близко-близко, что-то сделал… И тяжеленный железный брус бесшумно поехал, задвигаясь в паз в стене. Оставалось только толкнуть дверь, и петли так же бесшумно провернулись, выпуская путников из подземелья.

Мелина ожидала оказаться в каком-нибудь неприметном домишке, подворотне или тупичке — короче, в городе. На худой конец — в овраге. Но за дверью оказалась крошечная скальная площадка, едва заметная тропинка вела с нее вниз, к морю. Море было близко — копьях в двадцати внизу и пятидесяти дальше. Огромные скалы загораживали крошечную бухточку так, что со стороны моря ее наверняка было не заметить. Тропинка заканчивалась плоской скалой, способной сойти за грубо сделанный пирс. У «пирса» покачивалась на волнах крошечная, но изящная и грациозная яхточка со спущенным парусом. На верхушке мачты трепетал на ветру небольшой вымпел с родовым гербом Морозини. Чем-то она напоминала прирожденную куртизанку. На носу кораблика виднелась новенькая, еще не успевшая позеленеть пушка из орудийной меди. Совсем небольшая, десятифунтовая, но на расстоянии копий четырехсот способная натворить дел. Наверняка в трюме имелся запас ядер — вряд ли больше десятка, больше просто некуда класть. Да и зачем? Это же не боевое судно, так, для самозащиты в открытом море.

— «Куртизанка», наконец-то, — выдохнул Альваро. Название оказалось в самый раз. — Грузимся и отчаливаем. Только бы церковники не сообразили…

Короткий условный свист Сагони — и там, на палубе, появился рослый матрос. На берег перекинули узкий, но с перилами, трап, по которому беглецы один за другим перешли на качающуюся палубу. Яхточка была такая маленькая, что даже здесь, в спокойной бухте, ощущалась небольшая качка. Как же их будет кидать, если она попадет в шиорм? Но и Альваро, и Сагони — опытные моряки, они знают, на каком судне можно выходить в открытое море, а на каком не стоит. Вдобавок Восьмой месяц — время, когда штормов почти не бывает, солнце печет как обезумевшее, а море в полдень режет глаза блеском. «До Медара дойдем, — определила тоже выросшая у моря Мелина. — А там переберемся на судно получше». Звон якорной цепи, шелест разворачиваемого паруса снова зачеркнули прошлое. Она никогда не вернется в Темесу, жадную, ханжескую и жестокую. Разве что в качестве мстительницы, когда овадеет Силой.

Мелина оказалась права: едва скалы разошлись в стороны, открывая морской простор, качка усилилась. Зато парус наполнился влажным и горячим юго-восточным ветром и поволок «Куртизанку» вдоль побережья. Сагони откровенно скучал. Его опыт и знания позволяли управлять ходом линейного корабля с пятью мачтами и десятком парусов, идти галсами едва ли не против ветра. Для такого капитана управление крошечной яхтой было плевым делом. Да и ветер не создавал ни малейших проблем: ровно и мощно тянул в сторону Медара. Суденышко рассекало волны носом и обдавало немногочисленную команду солеными брызгами, не давая жаре разморить.

— Благодать, — хмыкнул Сагони, из-под ладони глядя вперед. — Будто увеселительная прогулка. А, Альв? Только дам маловато…

— Ничего, Марчелло, — шуткой на шуткуотозвался Альваро. Похоже, они были старыми друзьями — из тех, для кого не существует ни имен, но состояний. Если у тебя есть хоть один такой — можешь считать, благая богиня тебя наградила. — Сам знаешь, какие девчонки в Медаре водятся! Недаром именно там в языческие времена был храм богини Амриты… Правда, Мел?

Он подозрительно скосился на Мелину, но та и бровью не повела. Мелина могла бы немало рассказать о том Храме: и о богине-хранительнице Медара, и о вероломстве жрецов Единого. И о последней Дарящей Любовь Лалике, пожертвовавшей собой, чтобы спасти друзей и Мир от кошмара. Плечом к плечу с ней, кстати, сражалась одна из последних Верховных жриц Храма Исмины. Но что знают о медарской богине эти моряки? Помнится, Темеса и Медар были не в лучших отношених и в те времена…

— Может быть, — уклончиво ответила Мелина, задумчиво глядя в зеленоватую глубину за бортом. — Мы так мало знаем о тех временах… Да и грех, господа моряки, о них вспоминать. Разве вам этого не говорили?

— Кто бы говорил, — хмыкнул Альваро, но пояснять все-таки не решился. Конечно, тут, на яхте, только проверенные люди. Но кто знает, отец говорил, до конца нельзя доверять никому, и особенно родичам. В таких вопросах Чезаре не ошибается.

Яхта быстро пересекала огромную бухту. По правую руку остался берег, на котором, как бескрайнее серо-зеленое скопище кубиков-дамов с редкими вкраплениями зелени, раскинулась Темеса. Впервые Мелина видела огромный город сразу целиком — и, несмотря ни на что, столица захватчиков ее впечатлила. Наверное, даже Ствангару и Марлинне, величайшим городам прошлого, было далеко до нынешней Темесы. Неумолчно стучали топоры на судоверфях, дымили углем огромные литейные заводы, сновал пестрый разноязыкий люд на базарах, звенело золото в прохладных конторах банкиров… А потом эти суда бороздили моря от Земли Ночи до Аркота, эти пушки рушили стены Тариссии и Танджавура, а это золото опутывало весь мир незримой, но и несокрушимой цепью. Кто и что может противостоять этакой силище, Мелина не знала. Не знала и кто может подсказать, потому что иначе отдала бы ему все, что имела — вплоть до души и посмертия. Кто не хоронился ото всех в родном городе, не корчился на дыбе и не горел на костре — тому не понять, как может быть сладка месть.

Альваро делать было вообще нечего, и он задумчиво сидел на носу, свесив ноги за борт. Пока что их побега то ли не заметили, то ли не сообразили послать какую-нибудь быстроходную бригантину, какими издавна славилась Темеса. Наверное, отец сумел заговорить церковникам зубы, а может дал кому нужно в лапу. И то, и другое он умел великолепно. Хроршо бы удача продержалась до Медара. Когда «Святой Брегга» выйдет в море, ловить их станет бесполезно. Линейный корабль не то, чтобы самый быстроходный, но все, что быстрходнее, при удаче сможет потопить одним залпом. А все, что действительно опасно для «Брегги», или плещется совсем в других морях, или неспособно догнать детище «Империи Морозини». Ну, а в Нортере… Норты не дураки ссориться с основными поставщиками кораблей.

— Сир Морозини, — обратилась Мелина к Альваро. Назвать млашего в роду просто по фамилии, как обычно говорят о главе рода — нешуточно польстить. Однако Морозини даже не улыбнулся: похоже, он нешуточно тревожился об отце. — Когда мы будем в Медаре?

— До Медара пятьсот пятьдесят три с двумя третями темесские мили по прямой, госпожа Мелина, — произнес Альваро. — Наша яхта при таком ветре пройдет сто шестьдесят две мили в сутки. Если не заходить в порты, можно будет пройти это расстояние… — Альваро на миг задумался, но что ты за мореход и корабел, если не умеешь считать? — Через три с половиной дня будем на месте. Быстрее может прилететь только вестовой голубь, но я надеюсь, хотя бы день у нас в запасе есть. Если они даже арестовали отца, сразу он не скажет, куда мы отправимся, а сами, надеюсь, не догааются.

— А если не повезет?

— Ничего. В самом худшем случае будем на месте через неделю. Штилей в это время не бывает, а при встречном ветре потратим неделю — и только. Если не перехватят… А перехватить невозможно, тут ежедневно сотни судов проходят. Вряд ли они узнают класс посудины, а значит, досматривать придется все — от рыбачьих шаланд до линкоров. Теперь скажи, понравится ли это купцам, потихоньку торгующих рабами?

— Не думаю.

— И я о том же. Если церковники слишком достанут купчин и военных, их ведь могут и ограничить в правах. И они все знают не хуже нас. Так что пока мы в море, можно не беспокоиться. Вот в Медаре могут приготовить теплую встречу. Видишь ли, о спуске на воду линкора знают многие… многие из тех, кому знать бы не стоило. Могут сложить два и два и сообразить сами.

— А шторм? Редко, но ведь бывает!

— Согласен, бывает. Но какова вероятность? А на суше нас перехватят в любых городских воротах… Без надежного человека, знающего все входы и выходы…

— А мы будем заходить в порты?

— Зачем? Припасов на две недели, штормов в это время не бывает… Разве что на риф налетим, но надо просто держаться в открытом море — и все будет нормально.

— Дай-то Еди… Пеннобородый! — решительно произнес Альваро. Сагони удивленно вскинул глаза на молодого Морозини — но тут же широко улыбнулся. Альваро понял, что этот — не выдаст: правду говорят, в открытом море моряки дор сих пор тайно почитают своего древнего бога. Потому и не желает умирать поверье, что священник на борту — к крушению, и церковникам до сих пор приходится плавать только на своих кораблях. Да, только там, где на голову перестает давить пирамида государства, где есть только ты, корабль и море, и можно быть самим собой.

Глава 4. Пушки Теано

«Куртизанка» оказалась и правда выше всяких похвал. Суденышко легко повиновалось рулю, паруса исправно надувал ветер, изящный, круто изогнутый нос с тихим плеском рассекал волны. Иногда суденышко шло почти у самого берега, и тогда в зеленоватой толще воды виднелись обросшие водорослями и ракушками скалы. Когда на горизонте показывались селения и особенно города (на самом деле название «Семиградье» давно ушло в прошлое, между семью великими городами появилось множество городков помельче), Сагони приказывал править в открытое море или приставать в уединенных бухточках, затерянных в скалах, дожидаться ночи, а ночью осторожно проходить мимо светящихся огнями селений.

Альваро, Мелине и Неифиле занятия не было — все делали Сагони и небольшая, но опытная команда преданных ему матросов, да и они не особенно перетруждались. Была бы осень или зима, работы хватило бы всем: рвались бы паруса и канаты, в трюме открывались течи, да и сам кораблик кидало бы, как щепку, и захлестывало холодной водой. А сейчас… Альваро целыми днями скрывался в каюте с Неифилой, остальные матросы вздыхали и глухо матерились, но к Мелине приставать не спешили. Многие знали, что с Мелиной до того, как она попала в Темесу, случилось что-то страшное, и не приставали. Впрочем, они и не успели толком изголодаться по сладенькому: слишком мало продлилось плавание.

— Судно на горизонте! — прервал их разговор впередсмотрящий. — Бриг, идет под флагом дома Теано и под вымпелом торгового флота Темесы.

— Правь к берегу, — скомандовал Альваро. — Эти потопят, а потом скажут, что так и было. Прикажите заряжать пушку.

— Право руля! — зычно рявкнул Сагони. Рулевой налег на рулевое весло, и корабль стал плавно заворачивать к берегу. Увы, на бриге уже заметили крошечную яхту. А главное — ее маневр к берегу и вымпел дома Морозини. Бриг лег на параллельнывй курс и, разгоняясь, погнался за куртизанкой. Издалека крошечные, как муравьи, матросы засновали по вантам, ставя дополнительные паруса, поднося порох и ядра к пушкам, на грот-мачте поднялся еще один вымпел.

— Ага, предлагают лечь в дрейф и дожидаться досмотра, — прислонив ко лбу ладонь козырьком, «прочитал» вымпелы Альваро. — Ну уж нет, камбала дохлая, хрен я тебя порадую! Сагони, полный вперед, курс вон на ту скалу. Так, а из пушки я сам пальну!

Сагони кивнул, отдавая матросам приказы. Ловко перепрыгивая через бухты канатов, бочонок с порохом и ядра, выложенные на крошечной палубе, он добежал до орудия.

— Готово? — спросил он матроса-канонира. Тот как раз забил ядро и повернул ствол горизонтально. Теперь можно было стрелять, и Альваро принялся неспешно выцеливать вражеское судно. Он не был прирожденным канониром, какой любит пушки не меньше, чем женщин. Но что ты за моряк, если неспособен управиться с малым корабельным орудием? А вдруг пираты или Теано, которые могут ограбить еще хуже? Море не любит слабаков. — Эй там, на корме, мушкеты готовь! Мелина, Неифила, в трюм бегом марш!

«А ведь он совсем не боится, — с невольным уважением подумала Мелина, выполняя указание. Купеческий сын ей начинал нравиться — пока только как человек — и она ничего не могла с этим поделать. Неужели это он сговаривался с отцом, когда ее убить? — И церковников тоже не боится». Про себя Мелина решила, пока не добрались до гор, помогать ему чем только сможет.

Пушка коротко бахнула, расставаясь с чугунным ядром. Альваро рассчитывал просто предупредить: мол, не подходите, стрелять буду! Cудьба распорядилась иначе. Брызнули обломки фальшборта, сломанной куклой отлетел за борт матрос, в ответ выплюнули облака порохового дыма три носовых орудия брига, но их ядра лишь взметнули фонтаны воды у бортов. Теперь остается только удирать. Схватят — убьют, в море не защитит никакой закон.

Сухо и совсем нестрашно там, на бриге, треснули мушкеты. Тяжелая пуля с басовитым гудением прошла над головой Альваро, другая ударила в стену камбуза и, выбив щепу, полетела по своим делам. Альваро было страшно, но и весело, как никогда в мирной жизни. Только однажды, на дуэли, испытывал он это чувство — горячий, как любовное наслаждение, азарт, где страх причудливо смешивается с ощущением полета, свободы и счастья — свободы ото всех сомнений и страхов обыденности, счастья самому выбрать свою судьбу. Может быть, стоило бы стать офицером? Но род Альваро слишком долго занимался торговлей, чтобы вот так сразу прервать семейную традицию. Можно, конечно, но ведь торговля военными судами — тоже не самое скучное дело. Ведь в море можно запросто встретиться с врагами тех, кому продаешь суда. А уж они не упустят случая отправить «покупку» на дно.

Яхта гораздо меньше брига, и уже поэтому ей проще развернуться. Теперь пушка останется на носу, вся надежда на мушкеты. Вот в прибрежных шхерах, прячась за скалами, можно воевать хоть против линкора. Там пригодится и пушка. Альваро подхватил переданный канониром мушкет, прицелился и выстрелил. Отдача толкнула прикладом в плечо, чуть не опрокинув Альваро на качающейся палубе. Но там, на палубе, снова кто-то упал, остальные поторопились залечь. Пожалуй, неплохая идея: если не удастся оторваться от погони, им мало не покажется…

— Поднять все паруса! — командовал Сагони. Для капитана, водившего линейные корабли, не происходило ничего необычного. Сагони взял рулевое весло в свои руки, нацеливая судно видным только ему курсом — но, несомненно, кратчайшим до прибрежных шхер. Снова завизжали пули, выпущенные людьми Теано, прикрывая капитана, матросы дружно разрядили мушкеты. На таком расстоянии наверняка большинство пуль промазали, но там, на корабле, кто-то покатился по палубе. Ответ не заставил себя ждать. На сей раз теановцам улыбнулась удача: один из матросов с криком отпрянул за камбуз, зажимая левой рукой брызжущее кровью правое предплечье: пуля лишь чудом не перебила кость. А к вражеским мушкетам снова добавились пушки — нагнав яхту, бриг выполнял поворот оверштаг, поворачиваясь бортом к преследуемому судну. Теперь не три носовых, а двенадцать бортовых орудий смотрели жерлами стволов на обреченную «Куртизанку». Стал ясен замысел теановцев: они уже не собирались захватывать яхту конкурентов, а попросту расстрелять. С одной носовой пушкой против двенадцати бортовых не повоюешь.

А берег, как назло, плоский и голый, до ближайших скал со шхерами добрых пять миль, они, считай, у самого устья Эсмута. Можно, конечно, дойти до берега и оставить яхту на поживу пиратам, но тогда до Медара придется добираться по суше, рискуя столкнуться с патрулем церковников. Но если спасать судно, надо не отстреливаться, а брать в руки весла и любой ценой пройти эти мили.

— Мушкеты — залп, и полный вперед!

Матросы еще раз разрядили во вражеское судно мушкеты, и опустили в воду припасенные весла. Как пришпоренная, «Куртизанка» лихо рассекала носом мелкие волны, ветер свистел в снастях и гудел в стволе пушки. Но бриг не отставал. У него было больше парусов, а узкое, хищное тело боевого судна легко скользило по волнам. Сейчас теановцы шли не след в след, а параллельным курсом — так они могли воспользоваться многочисленными бортовыми пушками.

Пушки ахнули, когда Альваро уже понадеялся уйти. С расстояния в полмили это смотрелось совсем нестрашно, так, встали над бортом вражеского судна едва заметные облачка, да и их тотчас разорвал ветер. Но рядом с яхтой встали водяные столбы, на потные спины гребцов плеснула вода. Одно из ядер ударило в стенку многострадального камбуза и унеслось дальше, выворотив изрядный кусок дерева.

— Повезло, — выдохнул Сагони. — Не брандскугели.

Кошмара небронированных кораблей, зажигательных снарядов, на бриге то ли не было, то ли люди Теано пожадничали. А болванки пусть летят. Хорошо, если одна из десяти хотя бы зацепит лодку. И все же никуда не делись двенадцать орудий на бриге. Если из каждого залпа хоть одно ядро будет попадать…

— Курс на юг! — командует Сагони. Канонир понимающе кивает и бросается к пушке, Альваро вскидывает тяжеленный мушкет, целясь в канониров, мельтешащих у пушек. Пусть он ни в кого не попадет, но хоть собьет им прицел, не даст обстреливать нос судна прицельно. Единственное орудие, единственный канонир — потеря и того, и другого оставит «Куртизанку» беззащитной.

Выстрел, отдача мощно толкает Морозини-младшего в плечо. Попал, не попал — в кислой гари и блеске моря не понять, но в ответ снова визжат пули. А главное, никто не мешает канониру Фрицци прицелиться и поднести фитиль к запальному отверстию. Выстрел глушит все окружающие звуки, из медного ствола вырывается сноп пламени, там, на вражеском судне, что-то взрывается, вроде даже вспыхивает край паруса. Но уже гахают бортовые пушки на бриге — и сразу становится не до победного торжества. Как и в прошлый раз, почти все ядра прошли над яхтой или ударили по воде возле бортов. Но два самых везучих…

Вскрика, грохота и вспышки, как от бомбы или брандскугеля, не было. Какая-то сила бросила канонира на Альваро, Морозини повалился на палубу, чувствуя, как по рубахе и телу течет горячая кровь. Мушкет отлетел и со всплеском упал за борт. Пушка сорвалась с креплений и с глухим лязгом рухнула на палубу.

— Проклятье на них всех, — зло прохрипел Сагони, забивая заряд в мушкет. Альваро выбрался из-под тела канонира. С ним и правда все было кончено: раскаленное ядро разворотило всю грудь, оторвало руку. Альваро повезло: он стоял чуть в стороне от траектории, его лишь обдало хлынувшей кровью. Поняв, что еще жив и даже нигде не болит, принц вскочил, бросился к пушке, но тут же с проклятием отступился: теперь орудие годится лишь в переплавку.

Второе ядро оказалось самым удачливым… или наоборот — с какой стороны посмотреть. Оно шло гораздо ниже и успело зарыться в воду, но скорость была слишком велика: оно просто ударило в борт ниже ватерлинии. От попадания вся яхта вздрогнула, а миг спустя раздался плеск: вода хлынула внутрь. Яхта начала терять скорость и крениться на правый борт.

— Курс северо-запад — полный вперед! — повторил команду Сагони. — Альваро, надо им сбить прицел, или нас расстреляют за четверть часа!

— Как? Пушка-то все уже!

— А мушкеты?! Давай, парень, воюй, хоть ты и не воин.

Альваро засел за надстройкой камбуза. Защитить хлипкие доски не защитят, но хоть не дадут им целиться. Высунул ствол из-за угла и, дождавшись, пока канонир пушки на бриге почти поднесет фитиль к запальному отверстию, выстелил. Грохот, упругий толчок в плечо приклада — и свинцовая пуля с грецкий орех величиной устремилась к цели. В канонира он не попал, зато пуля, пробив фальшборт, ударила в бочонок с порохом. На палубе встал пышный султан взрыва, изломанной куклой канонира швырнуло за борт.

— Молодец! — прокричал Сагони. Он тоже попал, но не так удачно: его пуля всего лишь сняла с вант матроса, одного из тех, кого послали поднять дополнительный парус. Моряк, наверное, даже не убитый, с воплем сорвался вниз, упал на палубу и застыл. Из-за фальшборта снова загремли мушкеты, а потом гахнула одна из пушек. И снова — вздрогнула под ногами палуба, брызнули щепки обшивки — и едва слышное бульканье внизу сменилось отчетливым плеском. Яхта стала заметно крениться на правый борт, подставляя под пули и ядра палубу.

— Что там? — крикнул Сагони. Сейчас, в бою, старый моряк забыл, что Альваро — сын его хозяина. Морозини-младший на его корабле — значит, его подчиненный. На судне не бывать двум капитанам. — Посмотри! Мушкет дай Зумбалиони!

Альваро выстрелил, на сей раз целя по корпусу. Если повезет, пуля пробьет борт на ватерлинии или даже чуть ниже. Пара-тройка пробоин — и мерзавцы отстанут: когда охотник становится дичью, охотиться сразу надоедает. Передал мушкет матросу и откинул крышку люка. Ловко и быстро, как бывалый моряк, спрыгнул внутрь.

Темнота, духота… Трюм был совсем крошечный, только порох, ядра, пули, несколько лежанок. Все продовольствие умещалось в одном мешке, лекарских снадобий, бинтов и лубков не было вовсе: они же не планировали ни с кем воевать. Вот когда окажутся на борту «Святого Брегги», под защитой его ста двадцати с лишним пушек — можно будет и отправить какую-нибудь сволочь на дно. Пока остается спасаться бегством.

Плеск — и Морозини-младший оказывается по колено в воде. Внутри пахло порохом, съестным, моркой водой. Сквозь пробоину вода набиралась стремительно, вскоре вторая пробоина, через которую льется свет, окажется ниже ватерлинии, и тогда… Это же не линейный корабль, где полно внутренних переборок: если и зальет помещение-другое, корабль только чуть потеряет скорость, но не утонет. Здесь одной подходящей пробоины хватит, чтобы отправить весь экипаж на корм рыбам.

В темноте раздался глухой стон.

— Неифила, Мелина, вас зацепило?

Отозвалась служанка — и у Морозини отчего-то сразу отлегло от сердца.

— Госпожу зацепило пулей. Не смертельно, но, по-моему, рана плохая. Слишком много крови.

— Дай, я сам.

Солничный луч проник в пробоину, блеснул, отражаясь от воды — и Морозни почувствовал, как захлестывает бессильная ярость. Мушкетная пуля прошила Мелине бедро навылет, да еще явно повредила какие-то важные артерии. Вода в трюме ощутимо покраснела, а лицо Мелины, на которое падали блики от воды, наоборот, побелело от боли и потери крови. Девчонка зажимала ладонью рану на бедре, но между пальцев все равно обильно сочилось красное.

— Мы тонем? — спросила она, и Альваро поразился ее спокойному мужеству. Впрочем, чего еще ожидать от человека, рискующего жизнью ради памяти о прошлом?

— Ядро, — произнес Альваро. — Откачиваем воду, а то до берега не дотянем…

— А как же Медар?

Это уже Неифила. Медарянка уже оправилась от испуга, ищет, чем бы отрезать кусок юбки на бинты. Морозини отстегнул от пояса ножны с кинжалом. «У нее там семья — наверное, надеется, что они помогут, — с внезапным сарказмом подумал Морозини. — А вот хрен тебе, ты виновата уже тем, что сразу не донесла Высокой Палате. У тебя, крошка, теперь одна дорога — с нами в неизвестность».

— По суше доберемся, если верхом да по хорошим дорогам — ненамного дольше. Ты как жгут накладываешь, дай я сам. Проклятье, нам только раненых не хватало…

Наверху раздается треск, грохот, топот и крики. Грохочут мушкетные выстрелы, но реже, чем вначале… Кого-то еще убило, хорошо бы не Сагони. Ага, живой! Раскатистая капитанская матерщина останавливает бессмысленную суету. Но Альваро похолодел, когда услышал:

— Мачту за борт!

Значит, ядро перерубило единственную мачту… Все было напрасно, на одних веслах и с половиной гребцов — не уйти. Альваро механически зарядил мушкет и приник прямо к верхней дыре, пробитой снарядом. Выстрел, а может, два или три прежде, чем бортовые пушки брига разнесут яхту в куски. Негусто, но и коль умирать — так не одной команде «Куртизанки». Скорее, пока не погас фитиль, пока в брешь еще можно целиться…

Выстрелить он не успел. Там, впереди, словно разверзлось жерло вулкана. Бриг семейства Теано скрыло огромное облако черного дыма, подсвеченное изнутри багровым. Когда оно опало, там, где еще недавно рассекал носом волны бриг, не осталось ничего. Только болтались в ленивых волнах какие-то обломки и обрывки…

Второй раз со дня спасения Мелины он стал свидетелем чуда. Да не простого — если верить житиям, и Сиагрий, и Савватий, и Криат, и Плацидия творили чудеса — особенно перед мученической смертью. Чудо, не имеющее никакого отношения к Церкви — вот что до глубины души потрясало тех немногих, кто стали свидетелями. Ибо это шло вразрез со всеми утверждениями святош, и за одно предположение, что такие чудеса возможны, можно было схлопотать суровую епитимью. И все-таки они были, были! Поначалу Альваро еще не верил отцу, когда тот предложил искать помощи у проклятых и гонимых последних язычников. Теперь поверил. Морозини-старший, действительно, гений. Он нашел союзников, и не просто толстосумов или офицеров, а магов, владеющих таинственной Силой. Каждый из которых стоит целой армии. А за их спиной стоят Силы еще более могущественные — древние Боги. Теперь нет сомнений, они существуют, а значит, к ним можно проторить дорожку. И что тогда смогут противопоставить все эти Теано и прочие Джустиниани?

— Это ты сделала? — ошарашено спросил Альваро.

— Я… я не знаю, как это вышло…

Еще хлеще! Если она такое вытворяет, не пройдя, по сути, никакого обучения, что же будет делать, когда научится пользоваться своей Силой? Может, отец ошибся, приказав ее убить, она ценнее как сознательный союзник? Ну, а если она слышала тот разговор или, что еще обиднее, прочитала в его мыслях? Тогда, наоборот, надо валить, и как можно скорее. Но вслух, конечно, сказал совсем другое — как и учил отец, с самым невинным видом.

— Значит, так. Посудина прохудилась, и до Медара не дотянет. А если мы отдадим ее в починку, засветимся на все Семиградье. Ясно, что это значит? То-то же. Мы причаливаем к берегу, перевязываем раненых — и идем к Медару по суше. В Таваллене темесцев любят немногим больше, чем в Эрхавене, вдобавок там у нас есть компаньоны. Подлечимся хоть немного, а там уже отправимся дальше сушей. Вот за пределами Таваллена придется смотреть в оба: Кешер всегда держал сторону Темесы. Ну, и самое тяжкое — Медар. Там всю власть прибрали к рукам святоши. Отец Клеомен, Пресвитер Меарский — помнишь отца Маркиана? А ведь Маркиан рядом с Клеоменом — считай, что ягненок рядом с волком. Вся надежда, что там еще не знают о наших художествах. Если узнают раньше, чем мы выйдем в море, нам всем конец. Ты попадешь на костер повторно, а мы все — первый раз, но вытянуть оттуда будет некому. Так понятно?

— Да, — произнесла Мелина, вытирая со лба испарину. Напряжение отпустило, и лицо побелело от боли, усталости и потери крови. «Как она еще не потеряла сознание?» — подумал Альваро. — Что я должна делать?

— Пока — только терпеть и молчать, — ответил Морозини-младший. — Проклятье, только неходячих раненых нам и не хватало… Ладно матросы — их пристроим, но вот ты на покой даже не рассчитывай. Ладно, сейчас мы тебя подсадим. Фила, смотри за ней.

Альваро нагнулся, подхватил девушку на руки и водрузил на массивный сундук с вещами. Вода плескалась в трюме уже выше коленей, но верх сундука еще был сухим.

— Лежи здесь, Неифила за тобой присмотрит. Я пошел наверх.

Альваро выловил из воды лесенку, споро приставил ее к люку и вылез на палубу. Еще недавно аккуратная и чистая, теперь палуба была измарана кровью, посечена пулями и завалена обломками. Повинуясь Сагони, который сам налегал на весла и задавал ритм матерными частушками, матросы изо всех сил гребли к берегу. До илистых, топких плавней низовий Эсмута оставалось совсем немного — не больше мили — но изуродованная яхта шла все медленнее, все больше кренясь на простреленный борт и проседая кормой.

Сагони хмурился, разглядывая берег и прикидывая что-то известное только ему. Наконец, приняв решение, он буркнул:

— Проклятье, не дотянем. Капитан Сагони потерпел крушение в миле от берега. Кому рассказать — не поверят…

— Может, мель есть? — с надеждой спросил Альваро.

— Откуда? Видишь скалы? Песчаный берег начинается только за Эсмутом, нам туда не дойти. Там есть и мели. А тут — только подводные рифы, они нас еще скорее утопят.

Альваро похолодел. Хорошо Мелине: ее главное сокровище способно поместиться в кармане. А как быть с трехфунтовой золотой статуей? Он вовсе не был уверен, что изваяние морского владыки сможет дотащить до берега — тем более сделать это незаметно. А то ведь на Мелину, Неифилу и Сагони можно положиться, а как быть с остальными? И куда девать неходячих раненых?

Остается одно — до кровавых мозолей и острой боли в мускулах налегать на весла, заставляя отяжелевшее суденышко двигаться к берегу. И молиться, чтобы оно не напоролось на какой-нибудь из бесчисленных рифов, про которые всего не знает даже капитан Сагони (ведь линейные корабли не галеры, их удел — открытое море, а не прибрежные шхеры). Но чем ближе оказывался берег — тем яснее становилось: «Куртизанка» не дотянет. Правый, простреленный борт уже сидел в воде по самый фальшборт. Еще немного — и палуба встанет вертикально, а потом завалится вверх килем.

Мягкий, но сильный толчок, потрескивание рангоутов, принявших основной удар на себя. Судно остановилось так резко и внезапно, что Альваро споткнулся и больно ударился плечом о стенку каюты. Одному из моряков повезло еще меньше: выронив весло, он кубарем выпал за борт… и тут же встал в мутной круговерти песка. Воды было по горло, но все же…

Выругавшись, Альваро поднялся и уставился на Сагони. Капитан, впрочем, выглядел не лучше. Округлившиеся глаза на обычно бесстрастном лице свидетельствовали: Сагони столкнулся с чем-то, по его мнению, совершенно невероятным.

— Сколько лет живу, а косы тут не было! — немного отойдя от потрясения, произнес он. — Я же еще юнгой ходил тут на галере, лоцман показывал рифы.

— А нанести течением не могло? — с сомнением спросил Альваро. — Дальше ведь есть!

— Не могло! Эсмут мог бы, но он течет на юго-восток, там коса тянется в другую сторону. Да и здесь есть морское течение вдоль берега в сторону Таваллена — на него я и рассчитывал. Но теперь…

— Главное, теперь мы не утонем, — усмехнулся Альваро. — Проверим, куда тянется эта коса. Если до берега — по ней перейдем, перенесем порох, пули и еду, раненых. Надо поскорее добраться до Таваллена — что-то мне подсказывает, что коса эта — ненадолго.

— Как — ненадолго? Не растает же она через час?

— Вообще-то может и растаять… как тот бриг взорвался.

— Проклятье, чего еще ждать — что земля разверзнется, или на месте Медара какая-нибудь пропасть окажется?

— Сагони, у меня есть идеи — но расскажу потом и наедине, — как мог мягко, но непреклонно ответил Альваро. — Пока нам наплевать, откуда тут песок. Надо все быстро перетаскать на берег. «Куртизанку», увы, придется бросить.

— Верно, — кивнул Сагони. И решительно рявкнул: — Леске, Гольвезе, покинуть корабль, берите по веслу и проверите, можно ли дойти по косе до берега. Остальные — все в трюм, складываем припасы и выносим раненых на палубу. Приготовится покинуть корабль!

На «Куртизанке» закипела суета. Альваро принимал в ней посильное участие, не переставая думать о том, решил ли ему помочь сам Пеннобородый или косу намыло много лет назад. Последнее едва ли осталось бы неизвестным в «империи Морозини», следовательно… Вот именно, отец снова оказался прав. Эта статуэтка и правда важнее всего состояния Морозини. А Последний Храм — не химера, а реальная цель.

Занятый перетаскиванием грузов из трюма, Альваро и сам не заметил, как вернулись разведчики. Вспомнил о них, только когда Сагони зычно скомандовал:

— Раненых и первую партию грузов — на руки! Всем покинуть корабль!

Глава 5. Сталь против золота

Душная летняя ночь. Горячий влажный ветер с просторов Торгового моря врывается в окна, колышет тонкие, едва заметные занавески джайсалмерского муслина, овевает разгорячённое, покрасневшее от жары и от слёз лицо. Хорошо ему, лейтенанту Лендгрейву… Он может сражаться, и даже если погибнет, так хоть попытаться победить. А что делать наследнице древнего рода знаменитых от Аркота до Поля Последнего дня рода оружейников Инессе Сэвэйз?

Девушка откинула пыльное свадебное покрывало (что и немудрено, последний раз его доставали на свадьбе матери, разве что слуги подкладывали полыни, чтобы не завелась моль). Завтра всему конец. Юности, надеждам, любви… Уж если род решил, что нужно объединить славу и умения Сэвэйзов с капиталами и судоверфями Теано, её мнение не значит ничего. Наоборот, попытки возражать лишь усугубили ее участь. Мало помогли и молитвы святой Атталике, которая, как рассказывается, был насильно выдана замуж за язычника и поплатилась жизнью за попытку его Обращения. Это, впрочем, народная молва. Церковники считают святым как раз мужа, Эмерика Бертье, а ее язычницей, предавшей мужа в руки врагов. Наверное, это оттого, что Эмерик был верным вассалом Темесы, а в девичестве Атталика носила фамилию Бонар. Как бы то ни было, Атталика прошла через то же самое, если уж кого и просить о помощи, так ее.

Пахнущий морем теплый ветер рванул занавески, поиграл смолянистыми кудрями Инессы, качнул пламя одинокой свечи. И в тот же миг в далекий шелест прибоя, звон храмовых колоколов, шум засыпающего города явственно послышался скрип старинной лестницы, ведущей в спаленку, и стук тяжелых башмаков. Наверх поднимается кто-то большой, грузный и уверенный. Грабитель? Но он бы крался, как горная коза, поминутно замирал и чутко прислушивался. Да и не пробрался бы сюда никакой грабитель: телохранители отца свое дело знают, а сейчас дополнительные караулы выставили люди жениха, Кавлина Теано. Того самого, который втрое ее старше, и если б только в этом было дело…

Может… сердце радостно трепыхнулось — и тут же забилось, как прежде. Не стоит даже мечтать о таком. Остается лишь молиться, чтобы он не решился броситься на выручку. Телохранители отца — отличные воины, тем более люди Теано.

Дверь открылась. Так и есть, отец и жених. «Легки на помине» — неожиданно зло подумала Инесса. Но привитая, вколоченная с детства привычка взвешивать каждое сказанное слово и ничем не перечить старшим — победила. Дочь такого рода, как оружейники Сэвэйзы, может быть свободна только в мыслях. Так-то она опутана традициями, обычаями, законами и заповедями больше, чем служанка — нищетой. Еще и не скажешь, что хуже…

— Почему ты еще не готова? — и тон у папеньки такой, будто она во всем виновата.

— К чему, отец мой? — ни капли недовольства, только легкое недоумение в глазах. Может, он и прав, она действительно виновата? Только не в том, в чем ее обвиняют, а в том, что не взбунтовалась раньше.

— Как будто не знаешь. Тебе положено спать. Свадьба будет завтра утром, в церкви святого Эмерика, а ты будешь как с похмелья. Что скажут гости, священники, новые родственники, наконец? Ложись спать немедленно!

— Правильно, сир Сэвэйз, — вмешался жених. Для такого крупного мужчины у него был на редкость тонкий и противный, хрипло-писклявый голос. Да и сам он — тучный, потный, с редкими сальными волосами на голове — не воспламенял любовь. Скорее уж отталкивал хищным, жестоким и надменным прищуром желтых глаз. Ходят слухи, что, овдовев второй раз, он не упускал случая поразвлечься с куртизанками, да и служанки, если бы не боялись кары, могли бы немало порассказать. Отец бы сказал: в слухи верить — в девках умереть, но ведь дыма без огня не бывает. Не станут такое говорить про приличного человека. Темесец окинул фигуру невесты маслянистым взглядом, удовлетворенно причмокнул и продолжил: — Ещё скажут, что мы, хе-хе, до свадьбы начали.

— Я никогда не запятнаю честь рода таким грехом, — будто на уроке словесности, заученно ответила Инесса. — Или вы — мой муж, или никаких вольностей. И никак иначе.

— Конечно-конечно, — поспешно согласился Теано. — Я рад, что у меня будет жена из такой хорошей семьи. Уважаемая, тогда разрешите откланяться и счастливо вам почивать до утра.

Дверь закрылась, старики стали спускаться, обмениваясь шутками — похоже, они дружили не первый год, и от своего решения ни за что не отступятся. Инесса обратилась в слух — и, оказывается, не зря.

— А вы начните, — как бы в шутку предложил Сэвэйз-старший. — Сегодня, завтра — не все ли равно, когда начинать? Скажу по секрету — я бы на твоем месте не ждал…

— Успеется, — беспечно отозвался жених. — За предложение благодарю, но сегодня у меня есть, с кем провести ночь.

Приглушенный смех за дверью. А Инессе казалось, будто ее облили помоями. В ночь перед свадьбой, на которой они поклянутся перед лицом Единого-и-Единственного… А отец-то каков! Ему, похоже, все равно, что будет с дочерью. Тем более, с младшей дочерью при старших сыновьях. Деньги гораздо важнее. Такие, как он, и погубили когда-то святую Атталику.

Атталика… Вспомнилось, как рассказывал историю прелат города Пульхр. Там Эмерик предстал просто одной сплошной добродетелью, зато его жена… Тут тебе и измены, и обман, и все, чего, как учили Инессу, не должна делать жена. Вплоть до открытия городских ворот отцу, коварному убийце Бонару. А потом в отцовской библиотеке она наткнулась на старинную рукопись, написанную сразу после изобретеня новой азбуки. Тогда ещё легенды об Эрхавенском отродье не было и в помине, и авторы рассказали правду. По крайней мере, эта история вызывала больше доверия, чем проповеди отца Пульхра. И сразу стало понятно, почему темесцы обелили предателя и облили грязью невиновную. Именно потому, что они темесцы. И как же хорошо, что уже тогда ей хватило ума молчать…

Девушка неслышно приоткрыла дверь. Спасибо старательным слугам, петли не издали не звука. Потом было проще. Она была слишком легкой, чтобы заставить скрипеть половицы. Никем не услышанная и не замеченная, она кралась за беспечно болтающими стариками.

Она хорошо знала эту комнатку — обычно туда селили важных гостей, но таких, которые не должны быть у всех на виду. Массивная, почти не пропускающая звуков дверь, которую так непросто высадить в коридорной тесноте. Разве что подорвать — но не обрушатся ли тогда на голову перекрытия? А уж открыть незаметно…

Но сегодня Теано был слишком беспечен. Сегодняшний десерт к ужину был слишком сладок, а в доме старого друга и компаньона ему ничего не грозило. Осталась щелка, как раз такая, чтобы можно было увидеть и услышать всё, что происходило внутри, оставаясь незамеченной — по крайней мере, пока кто-нибудь не выходил. Но прежде, чем приникла к щели, Инесса услышала короткий звон набитого золотом кошелька, низкий, грудной женский смех — а потом ритмичные вздохи и скрип ложа.

— А ты ничего сучка, — раздался скрипучий голос Кавлина. — Может, я не на той женюсь?

— Я бы за тебя все равно не пошла. Чтобы с таким, да еще бесплатно…

Короткий, резкий звук пощечины.

— Отрабатывай, не болтай!

Снова ритмичное поскрипывание постели и хриплое дыхание. Движимая каким-то странным любопытством, девица Сэвэйз заглянула в щелку и увидела широкое ложе, на котором лежала, широко раздвинув ноги, обнаженная светлокосая женщина — наверное, северянка из Ствангара или Контарского королевства. Косы в беспорядке растрепались, на лице алел след пощечины, а крупные груди стискивали скрюченные, перевитые синими нитями вен, старческие руки. Но даже в таком, растерзанном и униженном виде, она была прекрасна, а вот Кавлин… Между ног у женщины пристроился, как-то мелко и суетливо двигая задом, сегодняшний жених, завтрашний муж. Руки женщины ласкали старика Теано, губы припухли от поцелуев — только во взгляде, случайно перехваченном Инессой, застыла даже не ненависть, а омерзение. Наверняка женщина заметила ее, но виду не подала. Незнакомка оказалась не только красивой, но и умной. Сама себе поражаясь, Инесса почувствовала, что совсем не воспринимает ее как соперницу. Скорее уж — как товарища по несчастью. А человека, за которого завтра выйдет замуж, ненавидит и презирает.

Движения толстяка все убыстрялись, потом он обмяк, подмяв ее под себя. «И как она не скинет его тушу?» — удивилась Инесса.

— Твое время истекло, — безразлично произнесла женщина. — Мне надо одеваться. Слезь с меня.

Дождавшись, пока толстяк исполнит приказание, она встала и, наскоро одевшись, вышла. Инесса едва успела отпрянуть, но женщина уже ее заметила.

— Видела все? Да, бежать тебе надо, прав лейтенант.

— Вы…

— Да, я от него. Тихо, тихо. Покажи мне дорогу к твоей спальне, а когда я уйду, одевайся и соберись в дорогу. Еду припаси, запасную одежду, плащ понезаметнее. За час до рассвета я их приведу. Будь готова сразу же пойти с ними.

— А… а потом куда?

— Думаю, в Ствангар. В Конфедерации вас выследят. Все, пошла, мне некогда. Проклятье, вместо того, чтобы работать, спасай тут всяких барышень… И этот урод мог бы быть и пощедрее…

Кружка опрокинулась, выливая дешевое пойло в глотку, и с грохотом встала на место. Лейтенант Лендгрейв почувствовал, как в горле полыхнуло, на глаза навернулись слезы, а в голове зашумело. Зелье хорошее — скоро он впервые в жизни нажрется до полного скотства, а мерзавку-память свалит картечь хмельного. Но пока она не сдавалась, в голове снова и снова звучали те проклятые слова. Столь же безнадежные и беспощадные, как команда: «Бросить оружие!» в устах собственных командиров. А ведь Инесса просто сказала, мол, не судьба нам, и не пара мы друг другу. Ее отец еще и вволю наиздевался над «нищими вояками».

— Чтоб им…, ядро в глотку забили, а пушку в задницу! — заплетающимся языком произнес лейтенант и влил в глотку остатки тошнотворного пойла. Еще вчера он был готов, если понадобится, брать дворец Теано штурмом, а уж вызвать «жениха» на дуэль и выпустить кишки сам Единый велел. Но если она согласна на свадьбу, и все будет уже завтра — что он может изменить? Она ведь все решила сама… — … проклятая!

— Ты решил сожрать все хмельное в заведении?

Насмешливый, неприкрыто язвительный голос. И в то же время такой притягательный… Эта женщина знает толк в соблазнении. Лейтенант поднял налившуюся свинцом голову, и постепенно хоровод бесчисленных отражений встал на свои места. Покачиваясь, как палуба десантной баржи при легком волнении, вокруг нарисовались закопченные камни очага, по летнему времени темного и холодного, залитый пивом, хлебными крошками, заставленный грязными тарелками, оставшимися с ночи, стол. Днем гудевшая до рассвета харчевня всегда пуста, она начнет наполняться, когда солнце коснется краем моря. А на рассвете пьянчужек уводят домой жены, рыбаки уходят на промысел, воры и проститутки отсыпаются после трудовых ночей. Сейчас во всем зале сидел он сам и рослая белокурая женщина, явно с Севера — в платье с огромным, прямо-таки неприличным вырезом на груди и алой косынке. Одна из тех, на кого он теперь наверняка спустит все жалование.

— Ага. Да что все пойло мира по сравнению с ее глазами! — рука снова потянулась налить, но женщина ее перехватила. И оказалось, что унизанная браслетами и перстнями изящная рука незнакомки на удивление сильна. Наверное, она смогла бы удержать даже стреляющий мушкет. Лендгрейв машинально отметил высокую, выглядывающую из-под платья грудь, золотистую от южного солнца кожу, чувственные алые губы, подведенные ярко, но со вкусом. Но самое главное — на плече красавицы лежала толстенная коса соломенного цвета. А зеленоватые глаза смотрели, кажется, в самую душу. Сколько ей лет? Таким с виду не дашь более двадцати, а потом окажется — тридцать пять. Даже удивительно, при ее-то профессии.

— Ну да, ну да, — какой у нее грудной, бархатистый голос. Интересно, за сколько ее можно снять? Раз водка не помогает — может, поможет шлюшка? Спросить, что ли, за сколько можно с ней уединиться? — Ее глаза, его улыбка… Знаешь, уже даже не интересно, лейтенант.

— Кто… сказал?

— Да нашивки твои. Как свинья, в форме пьянствуешь, а еще офицер! — И какое право она имеет делать ему замечания? Чай, не капитан Марциони на построении. — Женщины становятся шлюхами, мужчины уходят в запой, считая, что во всем виновата судьба. А на самом деле во всем виноваты мы сами. Вот что ты сделал для своей любви?

Вопрос повис в воздухе. Говорить не хотелось, в том числе и потому, что нечего было возразить. В голове шумело, во рту полыхал пожар, руки и ноги едва слушались. Что и говорить, хорошее было зелье. Еще и трех чарок не выпил, а встать уже не получится. Но в голове отчего-то прояснилось. «Нечего мне морали читать, — всплыла обженная мысль. — Твое дело в постели скотов ублажать, а не людьми их делать».

— Красивая ты, — огромным усилием воли он заставил язык почти не заплетаться. — За ск-колько составишь мне компанию?

— За тридцать солидов я сделаю тебя счастливым на ночь, — как от мухи, отмахнулась красавица. — А бесплатно — на всю жизнь.

— Предлагаешь ж-жениться?

— Да. Но не на мне — я знаю, твоей любви я не замена. Я предлагаю вернуть ту, кто тебе, надеюсь, дороже жизни. Все, что от тебя потребуется — сунуть башку под пули.

Сам не поняв, откуда взялись силы, Лендгрейв резко сел. Хмель словно испарился. Сунуть голову под пули? И она пугает такой мелочью? Давящий мрак, от которого хотелось отгородиться выпивкой, рассеялся, как унесенный ветром пороховой дым. Если есть хоть малейшая возможность… Да ей не пятьдесят, а все сто солидов надо заплтить, даже если обманывает — просто за возвращенную надежду. И все же…

— Она — дочь одного богача… оружейника.

— Сэвэйз? Я его помню, они с неким Кавлином Теано пару раз со мной развлекались.

— А Кавлин этот — ее жених. Теперь поняла?

— Поняла… что ты дурак. Богатство без силы — мираж, а сила — не у золота, а у стали. А ты — офицер, командир взвода. Тут всех достала жадность Сэвэйзов, а уж семейство Теано и подавно. Даже если ты скажешь людям правду, они за тобой пойдут. Ты где встречался с… как ее?

— Инессой. В саду. Я перелезал ограду, но в дом я не пробирался. А последний раз ее даже в сад не пустили, и где держат, я не знаю. Я говорил с телохранителем ее отца.

— Видишь? Старый паскудник тебя боится, сам говорить не рискнул. Значит, найдем на него управу. А узнать, где ее держат, проще простого. Женишок постоянно меня снимает, не удивлюсь, если и сегодня тоже.

— За день до свадьбы?

— А ему плевать. Еще и Сэвэйза старого в долю возьмет. Узнаю запросто, предупрежу, а ты давай трезвей — и за час до рассвета будь готов к налету. И твои пусть тоже приготовятся. Кстати, там у вас пушка есть?

— Ага, роте недавно придали полукартауну. Может, в Аркот отправят, там всегда неспокойно. А может, на ствангарскую границу.

— Вот видишь. Ваша задача — тайком ее выкатить и высадить ворота, а пока охрана не очухалась, проникнуть внутрь и увести твою избранницу.

— Ну, а дальше что? Облава же будет, как я со взводом полк положу?

— И не надо. Солдатам вообще просто, они скажут, что исполняли приказ командира и ничего не знают. Тебе, конечно, придется бежать. Советую, пока границу не перекрыли, проскочить в Ставнгар, оттуда вас не выдадут. Ну, а если не получится — выбирайтесь в Темесу и ищите там дворец Морозини. Морозини — давние враги Теано, враг твоего Кавлина — их друг.

— Откуда ты все это знаешь?

— Иногда полезно не только работать, но и говорить с клиентами. Все, теперь иди.

— До встречи… Постой, ты так и не сказала, как тебя зовут? И как я тебя найду?

— Гердис. А искать не надо — я сама найду вас, когда вы подойдете ко дворцу.

— Орудие к стрельбе прямой наводкой по воротам готово, — отрапортовал молодой сержант, командир единственной в отряде картауны. — Разрешите открыть огонь?

— Обожди, Гладстон. Выстрелите, когда прикажу — и действуем четко по плану. Грашенау, Зукко, Робстер, — обернулся он к командирам отделений. — Вас это тоже касается.

— Слушаюсь, сир лейтенант, — почти хором ответили сержанты. А Лендгрейв еще раз поразился, как легко оказалось подбить людей на — будем называть вещи своими именами — вооруженный разбой и государственную измену. Наверное, таинственная Гердис была права: только брось клич — и весь Таваллен поднимется грабить толстосумов. Но ведь самые жадные толстоумы — в Темесе. Значит ли это что…

Ладно, отставить мечтания. Сейчас он должен спасти свою любовь, иначе будет кусать локти всю жизнь. Рассуждать, как прижать к ногтю Конфедерацию, он будет на досуге — желательно, уже в Империи.

— Командир, со стороны сада ворота открылись, — мальчишка запыхался, но старался показать, что ему совсем не трудно. — Вышла какая-то женщина, идет сюда. Может, схватить ее?

— Сама придет, — бросил Лендгрейв, подставляя лицо холодному ночному ветру. Вот бы начался настоящий дождь! Впрочем, летом такое почти невероятно. Они стояли за замусоренными кустами, откуда, если раздвинуть ветки, можно увидеть массивную каменную стену. Лендгрейв сразу определил: для такой стены единственной картауны мало. Значит, вся надежда на то, чтобы быстро сломать ворота… или обмануть бдительных часовых. Как получится.

Ждать долго не пришлось. Высокая, статная, все в том же алом платье, гармонировавшем с алой косынкой, с перекинутой через плечо косой. На трезвую голову она показалась еще прекраснее, чем в первый раз. В голову Лндгрейва даже полезли не очень красившие его мысли, но он быстро их отогнал. При всем уважении к Гердис, у нее совсем не такие глаза, руки, губы… Нет той красоты невинности, которая отличает его возлюбленную. Нет, для Гердис, если переживет эту ночь, он сделает все, что угодно… кроме этого самого.

— Не устали ждать? — с ходу взяла быка за рога куртизанка. — Мне пришлось обслуживать сперва Теано, а потом Сэвэйза-старшего, и оба утомились не сразу. Я едва успела предупредить девочку, зато теперь… Можно начинать. Ты придумал, как проникнешь внутрь?

— Запросто. Солдаты изобразят нападение, обстреляют особняк из пушки и мушкетов, потом вступят в перестрелку с часовыми. Мы с тобой пробираемся внутрь и уводим Инессу. Потом мы снимаем осаду и отходим к ствангарской границе. У меня во взводе любящих Темесу нет.

— Зачем же вы ей служите?

— Зато мы любим темесское золото. Ты вот любила этого… Кавлина, когда отрабатывала деньги? Ладно. Гладстон, Грашенау, Зукко, Робстон — можно начинать! Парни, ради Единого, не геройствуйте понапрасну, это не ствангарцы и не пуладжи. Если не вернусь, особенно если не вернусь — пять минут постреляли — и сдавайтесь. Валите все на меня. Не хочу, чтобы вы из-за меня пострадали.

Зычная (таиться уже нет смысла) команда тонет в рявканье пушки, затем, срываясь снежной лавиной, слитно грохочут мушкеты. Гладстон не подвел, ядро с грохотом ударило в створку ворот и, разнеся ее верх в щепки, полетело в сад. А со стены уже огрызнулись огнем первые защитники, и оказалось их даже больше, чем ожидал Лендгрейв. Неудивительно: не станет же Теано ездить без телохранителей! Слишком много ненавидящих этих заносчивых темесцев. А еще на стрельбу наверняка скоро подойдет стража, и тогда…

Веревка, переброшенная через стену еще весной, была на месте. Лендгрейв быстро перелез через стену, потом Гердис обвязалась веревкой вокруг бедер, и лейтенант втащил ее наверх.

— А как вниз? — спросила она, когда спрыгнула.

— Так же. По очереди. Что тут сложного?

— Такой ты мне больше нравишься, — улыбнулась красавица.

— Да и ты мне тоже небезразлична. Но, к счастью, в мире есть Инесса.

Увитая плющом стена была почти незаметна в темноте. Холодный ветер колышет ветви деревьев над головой, сухо шелестят листья пальм. Шуршит под ногами мелкий гравий, которым засыпана дорожка.

— Ты говорила, что знаешь, где дверь.

— Ага. Вон, смотри. Сюда меня водили, чтобы ублажать Теано.

Дверь была не заперта. Сэвэйзы не могли себе представить, что на них нападут прямо в их собственном логове. Тем более не собирался хорониться от каждой тени Теано. У двери стоял часовой с массивным кремневым ружьем за плечами. Мужчина откровенно скучал, стоял, подпирая стену флигеля, и всем своим видом выражал недоумение: зачем меня поставили сторожить эту дыру? Неужели тут что-то может произойти? Воровато оглядевшись, стражник достал из кармана камзола немаленькую флягу, открыл крышку и, запрокинув голову, отхлебнул. Может быть, через час он бы уже пел песни, а через два спал в кустах, но Лендгрейв не мог ждать. Стремительный бросок, глухой удар, полузадушенное сипение — и лейтенант аккуратно, почти ласково усаживает стражника на крыльцо. Лендгрейв на миг замер на пороге, махнул рукой Гердис — мол, можешь идти, путь свободен — и двое осторожно двинулись вглубь. Снаружи гремели выстрелы, еще раз коротко рявкнула картауна. «Молодцы!» — одобрил лейтенант.

Вон еще стражник, на сей раз со шпагой. По голове его пистолем — если можно не убивать, всегда лучше не убивать. Какая-то комнатка, вроде караулки, лестница…

— Куда?

— Туда, — указала на лестницу Гердис. — Спальня наверху.

— Она там?

— Ну да. Где же ей еще быть?

Пока там, за оградой, грохочут мушкеты, рявкает единственная картауна, — бегом марш наверх. Гердис бежит сзади, не отстает. Старинные половицы предательски скрипят под сапогами ну, да хозяевам не до них. Сейчас владельцы дворца решают, кто и зачем напал, и как продержаться до подхода стражи. И, если уж на то пошло, не сама ли стража подняла восстание. Суета по всему дворцу надежно маскирует проникших внутрь.

За дверью раздалась какая-то возня, треск распарываемой материи, всхлипывания. Скрипучий, писклявый, невыразимо противный голос произнес, не оставляя сомнений:

— Все равно это когда-нибудь случится, пусть лучше сейчас. Ты уже, считай, моя жена, а твой отец не возражает.

Хотелось вынести дверь плечом и одним выстрелом вышибить скотине мозги. Но дверь была солидная — из толстых дубовых досок, окованная железными полосами. Такая спокойно удержит пулю, если не из мушкета, а из пистоля. И уж точно без тарана ее не одолеть. Но что, если…

— Господин Теано, — как бы смущенно произнес Лендгрейв. Будто примчавшийся с докладом к хозяину гонец. — Мы получили послание нападающих, они ничего не имеют против Теано, все претензии — к Сэвэйзу. Но вы должны лично встретиться с их предводителем. У него для вас деловое предложение. Я могу вывести вас и ваших людей из особняка, по вам стрелять не будут.

— Я никому ничего не должен, — раздалось из-за двери. — Это мне должны все в этом дрянном городишке. А предводитель этот, случайно, не корсар Бенито Бочка Рома?

— Как вы догадались?

— А кто из трех гильдий Конфедерации его не знает, сволочь однорукую? Чем же пьяньчужке Сэвэйзы досадили, опять мушкеты мажут?.. Ладно, полежи-ка тут, пойду узнаю, что почем. Солдат, как тебя там, позови еще троих.

— Есть, сир Теано! — отчеканил Лендгрейв. И, как бы спускаясь по лестнице, затопал по ступеням — сперва громко, потом все тише.

Засов с легким металлическим свистом отодвинулся, дверь приоткрылась… чтобы миг спустя распахнуться настежь. Теано отлетел вглубь комнатки с разбитым, окровавленным лицом. Наставив на врага пистоль, внутрь бомбой влетел Лендгрейв. Пару раз угостив недруга по ребрам тяжелыми армейскими сапогами, он обернулся к любимой. В разорванной юбке та стояла посреди разгромленной комнатки и не могла вымолвить ни слова.

— Я пришел, Ине, — произнес Лендгрейв, с трудо подбирая слова и борясь с желанием приобнять, приласкать, поцеловать. После пережитого вряд ли она отнесется к такому с пониманием. — Пойдем со мной.

— Милый, — сквозь слезы прошептала она. — Я и не надеялась…

— А зря!

— Теперь мы бу… сзади!

Высвободившись из объятий, Лендгрейв резко развернулся. Еще миг назад Кавлин лежал на дорогом аркотском ковре, стеная и утирая кровь из разбитого носа. Но вот в его руке невесть откуда появился пистоль, и лицо, как по волшебству, изменилось. Теперь Теано целился в спину Лендгрейву.

Лендгрейв вырвал из кобуры заряженный пистоль, вскинул его — но он уже опаздывал. Промедли Теано какую-то долю мгновения, и тавалленец бы успел. Но враг нажал на курок, понимая, что второго шанса не будет. Выстрелы слились воедино, аккуратную девичью спаленку заволокло пороховой гарью. Брызнул сизый фонтан из простреленной головы — и толстяк тяжело повалился на загаженный кровью и мозгами ковер. Раздался звон осколков разбитого пулей стекла. Левый бок Лендгрейва рвануло, чуть позже вспыхнула боль. «Пустяк, ребра оцарапало» — сообразил он миг спустя. Вскрикнула за спиной Инесса.

— Пустяк, Ина, — как мог ласково произнес Лендгрейв. — Просто оцарапало ребра…

Но почему она сползает по спине, отчаянно цепляяь за камзол? И что это такое теплое, стекающее на штаны? Лендгрейв резко повернулся и как раз успел подхватить любимую на руки. Пальцы сразу же стали липкими от крови. Ее крови.

Это ему пуля лишь слегка зацепила ребра, оставила длинную, кровоточащую, но совсем не опасную царапину. Девушке она вошла в живот, чуть выше паха, и сейчас ее черты были искажены адской болью.

— Потерпи, милая, сейчас станет легче, — шептал он — и сам не верил в сказанное. С такими ранами не живут, а медленно и страшно умирают. Лучшие армейские лекари Конфедерации ограничились бы обезболивающим и чтением короткой молитвы. А простые воины аккуратно надавили бы на некоторые точки на шее — если нельзя спасти, надо хоть избавить от мук. Но время уходило, как вода в песок, а он не мог сделать ничего. Начал было перевязывать страшную рану, откроив кинжалом кусок штанов убитого…

— Бежим! — тряхнула его за плечо Гердис. — Если тебя схватят, на тебя повесят двойное убийство, нападение на промышленника… и многое, о чем ты даже не догадываешься.

— Пусть вешают, — безразлично отозвался Лендгрейв. — Я не должен был этого делать… Послушал тебя…

— Ты сам принял решение, — возразила она. — Сам повел сюда людей. Теперь ты должен увести их отсюда без потерь.

— Да я теперь преступник, как ты не понимаешь! Если они уже знают…

— Они пойдут за тобой до конца, если узнают, кто убил Теано…

— Слушай, откуда ты, такая умная, взялась? — язвительно спросил Лендгрейв.

— Некогда! — зло бросила женщина. — Слышишь?

Лендгрейв прислушался — и похолодел. Глупо было ожидать, что пальбы в спальне невесты никто не услышит. Разумеется, услышали — и теперь человек десять охранников наверняка спешат покарать пробравшегося убийцу. Надо выбираться, а то ведь и правда припишут все, что можно и нельзя. Мотив, как говорится, железный.

Он оглянулся, куда бы спрятаться. Может быть, и не найдут, решат, что он убежал прочь. Для этого подходил платяной шкаф в углу, но там, как и под кроватью, будут смотреть в первую очередь. Еще бы им не смотреть — здесь убили дочь хозяина и ее жениха. За такое не то что непыльным местечком — можно поплатиться головой.

— Беги! — скомандовал Лендгрейв. — Может, еще проскочишь…

Он не надеялся, что Гердис поймет, приготовился убедить ее, а если понадобится, вытолкать взашей. Но она поняла, и поняла правильно. Вот только выводы сделала совсем не те, что Лендгрейв.

— Отойди! — властно велела она. Лейтенант машинально повиновался, а куртизанка (или кто она на самом деле) бестрепетно возложила руки на липкую от крови кожу девушки.

— Что ты де… — начал было Лендгрейв.

Слова застряли в горле. Лейтенант вспотел, чувствуя, как пересыхает во рту, а волосы на голове встали дыбом. Потому что кровь, выбивавшаяся из смертельной раны, вдруг перестала течь, а ее края стали медленно смыкаться, словно месяцы излечения спрессовались в несколько мгновений. Девушка застонала, потом слабо вскрикнула от боли — и из раны вывалился здоровенный, бурый от крови кусок свинца, еще недавно бывший пулей. Звякнув, он упал на окровавленный пол, докатился до края ковра и замер.

— Умереть теперь не умрет, — пояснила Гердис, и Лендгрейв едва успел подхватить ее на руки. Лицо было мокрым от пота, будто после бурной ночи, намокшая челка прилипла ко лбу. Голова женщины бессильно откинулась. — А теперь бегом отсюда!

Глаза Инессы широко раскрылись. Держась за спинку ложа, девушка поднялась на ноги — и прильнула к своему лейтенанту долгим, знойным поцелуем.

Больше она не успела ничего.

Лендгрейв хотел спросить, как Гердис это сделала, где научилась. Но в двери показался рослый военный в плаще охраны Теано. В руках у мужчины был увесистый, слишком громоздкий и неуклюжий для коридорной схватки мушкет. Может быть, стражник сразу бы и не выстрелил — но ему попалась на глаза разгромленная спаленка, разбитое зеркальце, труп хозяина с простреленной головой — и стоящая над телом Инесса в разорванном, окровавленном платье. Лендгрейв и Гердис успели прянуть за платяной шкаф.

Воин вспомнил недавние пиры, неизменную холодность невесты к будущему мужу — ничего этого от опытных телохранителей было не утаить. Вспомнилось и сладострастие хозяина, любившего повеселиться в постели, откровенно раздевающие взгляды, какие он бросал на невесту. Остальное достроило воображение. Воин вскинул мушкет и, прежде, чем успел вмешаться Лендгрейв, выстрелил. Грохот отразился от стен и пошел гулять по коридору, новое облако порохового дыма заволокло комнатушку.

Словно в кошмаре, Лендгрейв увидел, как из головы Инессы словно выстрелил кровавый фонтан. Девушка вскинула руки — и медленно, словно пронзая не воздух, а кисель, повалилась наземь. Предательница-память запечатлела всё — вплоть до слипшейся от крови челки, до слетающего с плеч расшитого прихотливыми узорами шарфа, до короткого перезвона браслетов на тонкой руке…

Замершее было время понеслось вперед сломя голову, торопясь наверстать упущенное. Лендгрейв выпрыгнул из-за шкафа и прямо в прыжке разрядил пистоль в грудь врагу. Отчаянный крик, тупой стук падающего тела, новое облако порохового дыма — если бы не открытое окно, в комнатке было бы не продохнуть. Вопросительный взгляд на Гердис, в котором застыла наивная, но отчаянная вера в чудо. Она может, может…

— Прости, лейтенант, — покачала головой Гердис. — Я не могу воскрешать мертвых. Такое по силам лишь Богам. Бежим…

— Поздно, — скрипнул зубами Лендгрейв.

Стражник, похоже, пришел не один. Еще трое, с увесистыми кремневыми ружьями, вмиг оценили обстановку и, высадив в комнатку еще три пули, затаились за углом, перезаряжая ружья. Лендгрейв ответил еще одним выстрелом — но пуля лишь бессильно срикошетила от угла, пронзив гобелен. А в ответ уже цокают о каменные стены «свинцовые орехи», и не высунешься, не подберешь мушкет, дающий шанс прорваться, не сорвёшь с плеч убитого стража перевязь с пороховницей и пулями. А у своего пистоля лишь караульная норма — десять патронов. Для серьезного боя — считай, что ничего. Еще пять пуль и второй пистоль он добыл у мертвеца. Теперь, стреляя по очереди из пистолей, он мог надеяться продержаться — пока хватит пуль.

Какой-то стражник с ружьем высунулся из-за угла, пытаясь разглядеть противника в мареве порохового дыма. Лендгрейв высунулся из-за дверного косяка и послал пулю. Еще вскрик — и падает из перебитой руки ружье, а стражник вскрикивает и уже за углом матерится. Его сотоварищи соваться не рискуют: из-за стены высовываются стволы и наугад лупят в комнатку. В маленькой комнатушке особо не развернешься, рано или поздно, хоть рикошетом, но пуля достанет.

— Окно, — шепнул Лендгрейв Гердис, держа под прицелом вход. Дождавшись, пока стражники разрядили мушкеты — все так же, наугад, Гердис подскочила к окну и выглянула наружу. До земли было не так уж и высоко — всего-то пара копий, а под окном сверкала разноцветьем клумба. Цветы образовывали какой-то прихотливый узор, некоторые из них только на ночь и раскрывали лепестки. Словом, если спрыгнуть, можно надеяться ничего себе не сломать. Взвизгнули, плющась о стены, пули — но Гердис была уже рядом с Ленндгрейвом. — Высоко?

— Два копья. И клумба внизу.

— Понял. Прыгай!

Словно поняв, что добыча уходит, стражники выскочили из-за угла. Грохнул в руке Лендгрейва один пистоль, миг спустя — и другой. Один из телохранителей покойного схватился за плечо, другой с жутким криком повалился на окровавленный мрамор. Но остальные — и уже не трое, а человек пять, не меньше — не остановились. Они торопливо, совсем не целясь, разряжали и отбрасывали ружья, хватаясь за другое оружие. Рванул шпагу из ножен и Лендгрейв, а миг спустя тесная комнатка наполнилась свистом и звоном стали. Лендгрейв почувствовал облегчение: по части фехтования ему не было равных во всем Шестом Тавалленском полку. «Попробуйте, ребятки, помахайте железом. Только не обижайтесь потом, что кишочки наружу полезли…»

Одного Лендгрейв подловил почти сразу. Отбив режущий по ногам, обманный выпад, перекинуть шпагу левой рукой — и выбросить ее в коротком выпаде в незащищенный правый бок противника. Ага, завыл и пополз в угол, ковер пропитался кровью, хлюпает. Не дополз, замер у ног тела Инессы. «А ведь не хотел убивать вас, ублюдки!»

Уклониться от молодецкого сабельного удара — нортские сабли, даром что тонкие, рассекают тело от плеча до паха — если, конечно, не в кирасе. Принять шпагу на нож — и снова выпад. Один против пяти, когда в любой момент прибегут еще несколько — это не дуэль. Не убил, конечно, но хваталка распорота, сабельку больше не удержит. Трое. Ну, это посильно. Теперь отходим к окну. В нужный момент надо опрокинуть на них изящный мраморный столик — и за Гердис. Грохот выстрела из коридора…

Проклятье… Бок коротко дернуло, в горячке боя он даже не заметил рану, но чуть позже пришла огневеющая боль. А там, в коридоре, уже перезаряжал ружье, торопливо всыпая порох и забивая пулю шомполом, очередной вояка. Еще одна пуля пролетела в полупальце от головы, обдав ветром волосы — и ударила в сундук с приданым мертвой невесты. Надо уходить. Если они не боятся зацепить своих, роковой выстрел — вопрос лишь времени.

Очередной выпад он отбивать не стал. Наклонился, словно подлезая под стальную молнию шпаги, выбросил руку — как мог далеко и, швырнув нож в лицо второму стражнику, прыгнул в окно. Вослед свистнули пули, одна рванула рукав камзола, вторая прошла над головой — но по ногам уже ударила мягкая земля клумбы. Безжалостно давя привезенные из-за тридевять земель цветы, он понесся к кустам. Жаль, не догадался прихватить ружье в самом начале, думал, удастся все сделать по-тихому. Против мушкетов с пистолями в парке не повоюешь. А вослед ему по кустам уже ударили первые пули. И сыпались на голову срезанные ветки и листья, а за спиной вставали фонтанчики земли.

Вояки сгрудились у окна, азартно выцеливая беглеца, один даже высунулся. Зря он это сделал, потому что Лендгрейв раздвинул ветви кустов и выстрелил. Вскрик — и тот, который высунулся, неуклюже валится в клумбу. Второй наугад стреляет в ответ — и проваливается внутрь, сраженный вторым пистолем. Третий наугад выстреливает пулю и прячется за подоконником. Наверняка перезаряжает ружье и ждет, когда в саду появятся сотоварищи, и беглецу станет не до окна.

— Сюда!

Молодец Гердис, здорово выбрала позицию. Будто всю жизнь под пулями бегала! За стволом толстенного старого каштана пули не достанут, можно дать стражникам подобраться поближе, а пока перезарядить пистоли.

А дальше что? Принимать бой с семью пулями, на которые еще неизвестно, хватит ли пороха? Выстрелы со стороны города уже не слышны — его взвод пострелял и отошел, как и было договорено. Значит, и те, кто отражали первую атаку, скоро будут здесь. Прорваться к стене им не дадут, а из окна по нему будут стрелять, как на охоте. «Не уйти!» — понял Лендгрейв. И не за себя было обидно — что за жизнь без Инессы?! А вот если не сможет вытащить Гердис — после того, что она сделала для него и любимой… И нет времени на размышления — вон, уже бегут по ночному парку смазанные тени. Опытные бойцы, чаще всего ветераны, нашедшие на старости лет тепленькое местечко, они верно определили, где он засел, и уже окружают, чтобы броситься со всех сторон. Тут тебе не комната, зайти со спины — одно удовольствие.

Лендгрейв выстрелил в одну из смазанных теней — не определишь, попал или нет. В глубине парка зажглись огоньки выстрелов, по веткам снова стегнула свинцовая плеть, на голову посыпалась срезанная листва. Нет, для пистоля слишком далеко, а для шпаги — в особенности. Проклятье, семьдесят демонов им в задницу! Сейчас он вообще безоружен. Не надо приближаться — лежи себе в траве и лупи по кустам. Рано или поздно попадешь. Благодать, а не война!

Нет. Поднялись, гады, хотят взять живым и допросить. А не его, так бабу, замеченную с ночным убийцей. Наверняка вояки уже сообразили, что судьи не будут возражать, если стража маленько порезвится с бабенкой перед тем, как вырвать ей руки из суставов на дыбе. Выстрел, кто-то упал. Или залег? Неважно, остальные поняли, где прячется враг, мушкетные пули хлестнули почти прицельно. Одна тупо ударила в бедро, миг спустя пришла яростная, огневеющая боль. Все, отбегался, герой-любовник. Сейчас они подберутся поближе — и через час ты будешь корчиться на «ложе еретиков», истерзанный раскаленными щипцами. А пуль-то всего шесть, и времени перезаряжать пистоли уже нет… Разве что послать им навстречу четыре — вдруг да попадут? А две оставить себе и Гердис.

Стражники приблизились почти вплотную, уже можно сделать из пистолей последние выстрелы. Он и правда уже поднял руку с оружием, выцеливая ближайшего громилу с алебардой, которого страховали два мушкетера.

В этот миг из-за дальних деревьев, со стороны большого фонтана, хлестнул дружный залп. Сразу несколько загонщиков повалились, в упор срезанные тяжелыми пулями, остальные залегли и затаились.

— Командир, сюда!

САМОУБИЙЦЫ!!!

Спасены две жизни (и то, скорее, получили отсрочку), зато погибнут тридцать. Теперь весь взвод — не использованные втемную служаки, а сознательные мятежники. Пожизненная каторга на галерах — вот самое меньшее, что их ждет. Неужто и картауну притащили?!

Настоящий сноп пламени — и в комнатке Инессы воцарился ад. Артиллеристы сработали четко, послав зажигательный снаряд — брандскугель — точно в окно. «Ох, не завидую ребяткам!» — подумал Лендгрейв о стрелявших по нему мушкетерах.

Пользуясь воцарившейся паникой, два рослых бойца в армейских форменных камзолах, пригибаясь, пробежали разделяющее их пространство. По ним пытались стрелять из-за кустов — но снова рявкнула картауна, и кусты вместе со стрелками смело картечью. На пушку они явно не рассчитывали.

— Командир, вы ранены?

— Рамполла, Лидстон, как вы здесь оказались?

— Отделение Грашенау прошло вдоль ограды. Там никого не оказалось. Парни перелезли, из сада перестреляли тех, кто на стенах, а потом проскочили в ворота. Мы думали, вам понадобится помощь, и не ошиблись.

— Вы понимаете, что это вооруженный мятеж? — вспылил Лендгрейв. — И вы все теперь вне закона?! Я что приказал?

— Мы не могли бросить вас в беде. А эти толстосумы всех достали. Это ваша Инесса?

— Нет, но она сделала для меня очень много… Ладно, что сделано, то сделано. Во взводе большие потери?

— Никаких. Только Фабио руку зацепило. Какие будут приказы?

— Понятно какие! Уходим! Тут с минуты на минуту будут войска! Вам охота стрелять по своим?

Костерок развели совсем небольшой. Таваллен — это Таваллен, тут никогда особо не любили Темесу, но вездесущие церковники наверняка уже прознали о «бесхозном» чуде. Наверняка скоро появится очередной святой, который «помог» спастись от пиратов несчастным путникам. А самих «несчастных путников» потащат на правеж в Высокую Палату. Потом, конечно, и на костер — как закоренелых язычников или отошедших от истинной веры. Такое уже бывало, возможно, и не раз. Хотя… Вряд ли отсутствие костра и окружающие скалы будут им помехой. Потому главная надежда — на стражу. После бегства из экипажа «куртизанки» уцелели семеро: Морозини, Сагони, Неифила, раненая Мелина, Зумбалиони и еще двое матросов, которых Альваро не знал. Один из этих рослых, загорелых ребят поневоле учился быть левшой: его правая рука, простреленная в морском бою и наскоро забинтованная, висела плетью. Но хуже всего было Мелине. Как и следовало ожидать, раненая, потерявшая много крови, да еще ослабленная чем-то непонятным (наверняка сказалась магия, ведь просто так рвануть весь порох на бриге не мог), она безучастно лежала в тени скалы, неподвижно глядя на проплывающие над головой облака. Кормить ее приходилось с ложки — вдобавок рана загноилась, по ночам ее мучил бред. «Если так пойдет и дальше…»

Вот все и решилось. И не потребовалось марать руки, убивая ту, которая всех спасла. Папашино поручение выполнится само собой. Все, что остается — дождаться, пока ее не приберет к себе эта, как ее… «благая богиня», забрать статуэтку — и вперед, на всех парусах. На Сагони и Неифилу можно положиться. Втроем и с идолами они как-нибудь найдут Храм, ну, а какой же торговец не умеет вести переговоры? Альваро всегда верил, что язык и особенно деньги справятся там, где спасуют пушки и мушкеты.

— Альваро, мы стоим на часах первыми, — объявил Сагони. Уже не первый час они не на борту несчастной «Куртизанки» и вообще на суше. Но Сагони руководил матросами в бою, а такое не забывается. — Ты смотришь за сушей, я — за морем. Если заметишь что-то опасное — сначала сообщи мне. Если все пройдет спокойно, завтра выступаем в Медар.

Подумал — и добавил:

— Лучше бы, конечно, посидеть в скалах с недельку, но ведь ни бинтов, ни снадобий, ничего… Порох и тот подмочило…

Смеркалось быстро. Спереди, со стороны Таваллена, наползала чернильная мгла. Позади еще багровел закат, и его кровавые отблески смешивались с бликами от костра. Пламя заката кровянило море — казалось, там, на западе, вода в море превратилась в кровь. Красный закат, красное пламя, красное море… красная кровь. Ее сегодня пролилось немало, и сам Альваро впервые в жизни познал горечь и бессильную ярость загнанного зверя. А двое матросов навеки упокоились на дне моря. Они больше не познают ничего — ни солнечного тепла, ни терпкого вкуса вина, ни любви красавиц. И он, он сам, если разобраться, недалеко от них ушел. Вот сейчас высмотрят погранцы на канонерской лодке, что болтается на рейде Таваллена каждую ночь, рыжие блики среди безжизненных скал — это притом, что их наверняка уже ориентировали на поиск «колдунов и ведьм». И что тогда делать?

— Помянем погибших сегодня товарищей наших, — нарушил молчание Сагони. В трепетном свете огня его лицо казалось еще старше и мудрее, черты заострились, даже голос, казалось, стал по-старчески скрипучим и дребезжащим. Или это от усталости? Пламя только взблескивало в его глазах — и казалось, глаза старого капитана мечут молнии. — Убитых поганой швалью из прислужников Теано. Упокой, Пеннобородый, наших моряков в своем царстве и прости им прегрешения при жизни, как ты всегда прощаешь доблестно павшим воинам и тем, кто не бросили весел и боролись до последнего…

И речь какая-то не повседневная, отметил Альваро. Так говорили как раз в те времена, когда Пеннобородому ставили храмы на суше, а уж в море… Выходит, не обманывают те, кто утверждают: моряки веруют в Единого-и-Единственного только на суше, или в море — но только в присутствии сухопутных крыс вроде них с Мелиной и Неифилой. Стоит им выйти в море без посторонних, как они снова становятся язычниками. В море хозяин — Пеннобородый Лаэй, по-прежнему верили матросы, и там он волен карать и миловать по своему усмотрению. Нерадивых он накажет, ниспослав шторма, течи, айсберги и прочие радости вроде колоссальных спрутов Моря Грез, какие, говорят, могут утянуть на дно все, кроме фрегатов и линейных кораблей. А тем, кто до последнего спасал судно, заделывая течи, скалывая лед и латая паруса — иногда посылает спасение. Вроде этой непонятной косы, по которой они сошли с «Куртизанки».

Альваро слушал древнюю молитву и не мог отделаться от мысли, что закутанный в ветошь золотой старец на палубе крошечной каравеллы — тот самый, с огромной бородой и мешком с золотом — тоже все слышит. И одобряет, желая помочь тем, кто доверился ему. Только хватит ли сил — ему много веков не приносили жертвы. И, как же без этого, впоследствии получить от них вполне конкретные выгоды — где вы видели бескорыстных торговцев?

В таких случаях полагается плеснуть за борт немного темесского красного. Но вина не было, да и были они на суше. Но если вина нет — достаточно просто брызнуть морской водой, а ее под боком сколько хочешь. Спустись со скалы, дождись, когда плеснет волна — и черпай. Вода зашипела, несколько головней погасли, но потом снова разгорелись. И время, вильнувшее было в глубокое прошлое, вернулось обратно, в Седьмой месяц 1574 года. Жарко догорал закат, спускалась душная, наполненная плеском моря и стрекотом цикад, мгла. В наливающемся синевой небе вспыхнули первые звезды; казалось, в море тоже, но то были фонари на канонерских лодках пограничников. Еще недавно их приходилось нешуточно опасаться, но тем, кто движется по суше, опаснее конные патрули. Их-то и предстояло высматривать Альваро.

Несколько минут — и лагерь погрузился в сон. Сагони уютно расположился на скале, с которой открывался вид на море. Бескрайнее, черное, оно было неотличимо от неба — разве что по отсутствию звезд. Потом над водным простором поднялся красноватый месяц, и вся эта бескрайность заискрилась, засияла, наполнилась дробящимися бликами. Сагони сидел неподвижно, будто спал или медитировал, но с моря никто не смог бы подобраться незамеченным.

Альваро выпало дело потруднее. Навьючившись мушкетом, пороховницей, мешочком с пулями и парой пистолей («А как бы пригодился арбалет!» — подумал он), Морозини-младший отправился в дозор. Прыгая по скалам, порой рискуя сорваться и переломать ноги, он быстро выбрался из каменного хаоса и засел в придорожных кустах. Если кто-то попробует пробраться к стоянке с суши, им не миновать этого места. Осторожно высунув из кустов ствол мушкета, Альваро затаился. Идите сюда, господа церковнички. Я не знаю, что вы сделали с отцом, но первый из вас, кто поедет по дороге — не жилец. В ваших же интересах — ошибиться дорогой и не заметить отблески костра в скалах.

Время тянулось загустевшей смолой — как и должно тянуться в дозоре. Сверкание звезд над головой, пыльные кусты, огромный валун чуть в стороне — все, казалось, застыло на века. Альваро был почти рад, заметив в чахлой рощице за дорогой отблски костра… да, наверное, и не одного. Всхрапнула лошадь — едва слышно, но Альваро хватило. Морозини-младший короткой перебежкой преодолел дорогу и затаился за стволом чахлого пыльного тополя — и как его, да и всю рощу, еще не спилили на дрова? Осторожно ступая, стараясь не наступить на сухую ветку, он двинулся навстречу красноватым бликам.

Да, это действительно не случайные путники — уже полевая форма мушкетеров Конфедерации, черные с серебреными нашивками камзолы и медные каски, заставляли забыть о случайностях и совпадениях. Вояки сидели у четырех костров — кто ел из больших закопченных котлов дымящийся гуляш (Альваро сглотнул слюну и постарался забыть о дразнящих ароматах), кто длинными шомполами чистил мушкеты и пистоли, несколько человек точили шпаги и пики. «Ага, и пикинеры тут. Вон и кони».

Но больше всего Морозини заинтересовал дальний костер. У него сидело всего пятеро (один, с лейтенантскими нашивками, похоже, командовал всей группой), среди них — единственная в отряде женщина. Следователь? Жена? Любовница? На кой ляд в карательной экспедиции женщина?

Важнее было то, что у остальных троих были артиллерийские нашивки, а чуть в стороне, почти скрытые тьмой и срезанными ветками, стояли три внушительных орудия. Старинная картауна и две новенькие, медь еще не позеленела, кулеврины. Конечно, не нортская королевская кулеврина, но против нескольких беглецов и это перебор. Всего в отряде, по-видимому, человек шестьдесят: по взводу пикинеров и мушкетеров. Можно сказать, маленькое войско, при толковом руководителе способное наделать дел. Но и без такового — в бою у них шансов нет. «Всполошить коней, — решился Альваро. — Пока будет суета и ловля лошадок — прорваться к пороху и взорвать к демонам. Иначе конец».

Он уже начал осторожное продвижение к полянке, где паслись стреноженные лошади, когда раздался окрик:

— Руки за голову, оружие бросить! Лежать!

Раздался грохот выстрела, между ног от пули брызнула земля.

«А господа военные — не такие уж лопухи!» — подумал Альваро. Впрочем, как говорится, рыба быстра в воде, а птица в небе. На море-то все было бы иначе, но у каждого — своя стихия.

Все шло прекрасно, даже удивительно: на такое везение вначале он не рассчитывал. Конечно, командованию гарнизона и церковникам сразу же донесли о мятеже. И отреагировали они соответственно: подняли по тревоге войска, какие оказались под рукой, и одвуконь послали в погоню. Вот только под рукой оказался лишь взвод пикинеров-драгун, а драгуны — считай, та же пехота, только несколько расторопнее, так как на марше передвигаются верхом. Наверное, это и подсказало идею — комендант, бригадный генерал Леонатти, как-то забыл, что пикинерам придется без поддержки стрелков бежать на мушкетеров и под картечь. Но воевать вообще не пришлось: пикинеры любили толстосумов, в особенности темесских, не больше, чем люди Лендгрейва, а командовал взводом его друг и бывший подчиненный Тэлбот. Так Лендгрейв заимел тридцать пять пикинеров, и теперь у него было под семьдесят человек — считай, войско в миниатюре. А когда на складе удалось добыть еще две новеньких, предназначенных для Аркота кулеврины, жизнь враз показалась медом.

«Может, и правда поднять восстание? — подумывал Альваро. — Но долго это не продлится, поднимут весь полк и нас выловят, как волков на облаве». Разведка, высланная к границе, еще не вернулась, но итак было ясно: войска успеют привести в боевую готовность, а значит, и мышь не проскочит. А прорваться силой… Лендгрейв не один год провел на границе, он знал: Канал Костей укреплен так, что без усиленной дивизии, а лучше корпуса — не прорваться. С тремя пушками и тридцатью ядрами на все про все — нечего и думать.

Нет смысла себе лгать: спасти может только магия, вроде той, какую пустила в ход Гердис, только боевая. Да и то на время, ведь чернокнижников будут ловить и в Ствангаре, и в Нортере, и где угодно. Семьдесят человек — не шесть, с таким войском не спрячешься. «Вот если бы у нас было судно… и матросы». Но об этом не стоило и мечтать.

— Сир лейтенант, языка взяли!

— Давай его сюда!

Допросить, а потом либо в отряд (если согласится) либо ножом по горлу и в море.

— Назови имя, звание, воинскую часть, — привычно начал Лендгрейв. Нет, что ни говори, а ему нравилось командовать действующей частью, добывать и анализировать поступающие сведения, принимать рискованные решения, а потом их неукоснительно исполнять.

— Сами-то кто? — наглел пойманный, совсем еще молодой парень в добротной, но явно побывавшей в соленой воде одежде. Часовые говорят — вооружен был до зубов, но в гражданской одежде: никакого отношения к армии или церковникам (те могли бы одеться в штатское, но зачем тогда брать с собой мушкет?). Значит ли это, что он и не враг? — Вас разве не за нами послали?

Умный. Понял, что спалился: в гражданском, но с оружием может быть только разбойник. Знать бы еще, кто он такой?

— Вопросы задаю я. Ладно, пусть ты не военный — но откуда взял оружие и как здесь очутился?

— Да промышлял тут, — ответил пленный. «В чем же его обвиняют, если за разбойника себя выдает? — подумалось лейтенанту. — Если он сильнее, чем мы, не в ладах с властями, ему можно довериться».

— А все-таки назови имя. Я вот — лейтенант Лендгрейв… Бывший лейтенант.

— Ну что ж, — решился пленный. — А я — Альваро Морозини.

Догадка молнией мелькнула в голове лейтенанта. Вот она, возможность сбежать в море! Морозини — прославленные на весь Мирфэйн кораблестроители, а еще они терпеть не могут Теано, да и с Сэвэйзами вроде не дружат. Если сказать, что собственноручно прострелил башку главе этого рода… Но как он тут оказался, да ещё в покрытой солью одежде и с мушкетом?

— Вы знаете, Морозини, кто такой Кавлин Теано?

— Лжец, отравитель и доносчик, — не колеблясь, отозвался Морозини. — Да еще и старый греховодник, недавно надумавший жениться в четвертый раз.

— В таком случае, молодой человек, что бы вы сделали с человеком, который вышиб бы ему мозги?

— Раньше бы наградил, — вздохнул Альваро. — А теперь, наверняка, уже за мою голову обещали награду.

— Надеюсь, вас порадует известие, что Кавлин мертв?

— Да ну?

— Ну да. Потому что жениться он надумал на моей возлюбленной. Я пристрелил его у нее в спальне, когда он начал приставать еще до свадьбы. Потому мы все и в бегах, — усмехнулся лейтенант. О том, что у него в отряде есть колдунья, предпочел умолчать. Мало ли что, эти толстосумы горазды покупать прощение доносами. — Полагаю, мы могли бы стать союзниками.

— Боюсь, союз с нами вам только навредит, — усмехнулся парень. — Тем не менее спасибо за предложение.

«Неужто тоже колдовство?» — подумал Лендгрейв.

— Кребстон!

— Я! — отозвался рослый пикинер.

— Зови сюда Гердис, она у костра артиллеристов.

Довольно быстро Кребстон вернулся с той самой женщиной, которую видел Морозини. Любовница? Нет, выше. Скорее, советница, только не по военным делам, а по… Что понял тавалленец про Альваро, понял и Альваро про лейтенанта. Вот это больше похоже на правду. И понятно теперь, отчего вместе с лейтенантом в бегах оказался немаленький отряд. «Служил в его взводе? Почему не донес, что он с колдунами и язычниками путается? Ах, выполнял приказы и знать ничего не знал? Жил с ним бок о бок и так-таки не знал? Или… А давай-ка проверим твои слова на дыбе!» Страх хорошо держит в повиновении послушных — но он же заставляет мятежников идти до конца и драться насмерть. За все годы войн между Обращенными — и язычниками, еретиками, схизматиками, — не было ни единого случая покаяния и прощения. Если война начиналась — она шла до полного уничтожения одной из сторон. В реальности, конечно, кто бежал, кто прятался, кто принимал новую веру только для виду, но как только Церкви удавалось покончить с открытым сопротивлением, она бралась и за таких. У Лендгрейва не было пути назад — как, впрочем, и у Морозини, разве только отец сумеет оправдаться. Но подозрение, хотя бы «легкое», останется на нем и его потомках, как клеймо, и о нем Церковь уже не забудет, терпеливо дожидаясь случая довести дело до конца. Такие дела срока давности не имеют, и за грехи предков отвечают потомки.

— Что такое? — спросила она. Губы были в жире от гуляша, ее оторвали от еды.

— Ты ничего не чувствовала в последнее время? — поинтересовался лейтенант. — Какой-нибудь магии, там, не знаю…

— Ничего, — покачала она головой. Хотя погоди, было что-то… в море, нездолго до вечера.

— Точно! — произнес Кребстон. — Оливер как раз на скалу вышел, посмотреть, не идет ли судно с десантом. И правда, идет бриг, в какую-то мелкую посудину палит, та вроде тоже раз стрельнула. А потом глядь — бриг-то возьми, да и взорвись! Он аж глаза протер.

— А что за знамена на бриге были? — поинтересовался Лендгрейв. Он помнил, чьи были знамена, просто хотел проверить.

— Конечно, Теано, — вспылил Альваро. — Они любят убить, но так, чтобы все было шито-крыто.

— Верно. Вы-то откуда знаете?

— А это по нам стреляли. Из-за пробоин и пришлось пристать.

— Кто ж тогда взорвал фрегат? — спросила подошедшея женщина. — Такое впечатление, что поработал настоящий колдун.

— Возможно, возможно, — уклончиво ответил Теано. Но мы и сами можем спросить, не колдовал ли недавно кто-то из вас.

— Можете, — кивнул лейтенант. — Только надо ли? Если попадем к попам, крышка и нам и вам. Было бы разумно объединиться.

— Пожалуй, — криво усмехнулся Альваро. Отец наверняка попенял бы ему за легковерность, но сейчас он чувствовал: лейтенант не лжет. — Тогда так. В Медаре у нас есть верфь, на ней недавно спустили на воду линейный корабль «Святой Брегга». Если вы поможете нам добраться до верфи, а если она захвачена, отбить корабль — мы берем вас на борт. Согласитесь, по суше в Ствангар не прорваться, а морем дойдем до Тэйри — и поминай как звали. Оттуда не выдают даже на суд Звездной палаты. Услуга за услугу.

— Трудное это дело… Особенно в нынешнем Медаре. Но попробуем, попробуем. Гердис, что скажешь?

— Скажу, что это единственный шанс. И другого не будет. Ладно, Морозини, иди, приведи своих. А я и… ну, к примеру, Кребстон пойдем с тобой. Мало ли, вдруг у вас есть раненые…

Глава 6. Золото и вера

Ночью Мелине стало хуже. Как-то резко, еще недавно она говорила, пыталась даже шутить, подбадривая экипаж «Куртизанки» — а теперь, покрытая испариной, глухо стонет сквозь зубы. Сам переживший такое ранение, Сагони знал: боль у нее сейчас адская, и как она может сдерживать крик — уму непостижимо. А они могли только смочить морской водой кусок плаща — и протереть выступившую испарину. Впрочем, Сагони знал: сейчас ей бы ничем не помогли и лучшие лекари Семигрдья из тех, чья помощь стоит целого состояния.

— Бедная девочка, — пробормотала хлопотавшая над подругой Неифила. — Кругом одни враги, а о ней и позаботиться некому…

— Хотел бы я такую дочку, — в тон ей отозвался Сагони. — Да и от жены бы не отказался…

Он еще раз бросил взгляд на море. Спокойная, залитая мглой равнина, готовая взорваться страшным штормом. До штормов, впрочем, пока что далеко, а когда они начнутся, нынешние беглецы будут далеко на юге.

— Сагони! — раздалось со стороны тракта. — Эй, Сагони!

Кричал Альваро. Сдурел, что ли? А вдруг солдаты поблизости?

Ловко прыгая с камня на камень (и не скажешь, что барчук, наследник крупнейшего состояния Семиградья), Альваро приближался к лагерю. С ним был рослый мужчина со шпагой и пистолем, в форменном красно-черном артиллерийском камзоле. Третьей шла высокая светлокосая женщина, судя по всему, северянка. Васт, Вейвер, северные провинции Нортера, а может быть, и Поле Последнего Дня.

— Кого ты привел? — напустился на юношу Сагони. — Что, в петлю захотел?

— Не волнуйся, Сагони. Они такие же беглецы, как мы. Если поймают, и статьи будут точно такие же. На костер вместе пойдем.

— Ну, раз так, — решился Сагони. — То хотя бы представьтесь.

— Некогда любезничать, — вышла вперед жещина. — Раненые есть?

— Да. Девушка, — отрывисто бросил Альваро. — Пулевое ранение в живот. Едва ли дотянет до утра… По крайней мере так сказал бы любой врач. А вот у матроса ранено плечо, о нем нужно позаботиться немедленно, иначе придется отнимать руку.

— Понятно. Но я, пожалуй, начну с девушки: матрос-то в любом случае будет жить.

— Вы понимаете в медицине? — уточнил Сагони.

— В медицине я мало что понимаю, капитан. Зато понимаю в ранах и боли. Для некоторых в нашем мире Обращенных это единственное, что остается в жизни. Это она? — Гердис склонилась над Мелиной. — И правда, ранение тяжелое. Но от одной пули так плохо бы не было. Похоже, я поняла, кто взорвал корабль Теано. У меня бывает так же, только здесь на истощение наложилось ранение. Ничего, сейчас попробуем…

Мелина открыла глаза. Губы болели, на них чувствовался привкус крови: оказывается, она их грызла, чтобы не кричать от боли. Чувствовала она себя как после допросов у отца Маркиана, но хоть вынырнула из багрового океана боли. Миг — и звезды заслонило лицо молодой светлокосой женщины. Сначала Мелине показалось, что она уже разменяла четвертый десяток, но позже убедилась: женщине не больше двадцати пяти. Только выражение непреодолимой усталости на осунувшемся лице и затаенная печаль в глазах изрядно старили красавицу.

— Кто… ты? — через силу спросила Мелина.

— Меня зовут Гердис, а твое имя мне сказали. Мелина, — Гердис сдула со лба непокорную челку.

— Наши имена пришли из лучших времен…

— Нам с тобой и правда лучше бы родиться тогда. А впрочем, как посмотреть…

— А как тут смотреть, Гердис? Тебе нравится быть дичью?

— Все равно кто-то должен жить именно сейчас. Кто-то должен хранить Память. И передать ее потомкам. И тогда однажды, может быть, то, что мы храним, спасет Мир от погибели. А почему нет? Однажды это уже случилось. И тогда на пути кошмара встала жрица Великой Матери, Лалика. Кто поручится, что это не повторится? А теперь спи. Нам придется нестись сломя голову, но тебя привяжут к носилкам, и ты ничего не заметишь.

Второй раз Мелина проснулась в полдень, в час, когда палящее солнце загоняет все живое в тень, и даже море яростно сверкает, будто налившись расплавленной сталью. За ночь отряд отошел в предгорья, но не полез в сторону границы, а двинулся по самой кромке гор на северо-восток. Здесь, в пограничье, деревни становились редкими и бедными, с приходом ночи никто не рисковал выходить за околицу, ибо с гор нет-нет, да и спускались шайки пуладжей. Одну такую банду Лендгрейв не удержался — подкараулил в поросшей лесом теснине. Картечь в упор, потом мушкетные залпы, потом лихая атака пикинеров, которую поддержали штыки мушкетеров. Все было кончено в несколько минут, пятьдесят пуладжей валялись на дороге, четверо, связанные и порядком избитые, уже рассказывали о расположении пограничных застав. Увы, погиб и один пикинер, а трое были ранены: кое-кто из горцев таки успел зарядить оружие и даже попасть. Зато теперь у отряда было вдосталь пуль, пороха и лошадей. Да и золото… Определенно, кого-то они уже успели ограбить — и куда погранцы смотрят? Больше боев не было: пуладжи не встречались, а стрелять по своим, громя пограничные заставы, никому не хотелось. Не рискуя связываться с патрулями и часовыми, они двигались ночами и по проселкам. Правда, в конце концов их все же заметили, и по следам двинулись полтысячи мушкетеров и кирасиров-церковников — увы, при четырех кулевринах и двух фальконетах.

Год 1574, Восьмой месяц, день 8, Темесская конфедерация, Медар.

Лендгрейв не случайно родился в городе, который некогда называли Городом Аргелеба — бога-воина, покровителя людей меча и мушкета. Снова и снова он доказывал, что достоин командовать, и не только взводом. Отряд отходил в полном порядке, порой заметая следы, порой посылая в преследователей меткие пули. Нашлась работа и пикинерам — разок только они, да картечь, выпущенная в упор, спасли от кирасиров. А в конце лейтенант удивил своих, а особенно врагов — умудрился выскользнуть из почти сомкнувшегося кольца, да так, что святое воинство вроде отстало. Триста миль пути отряд прошел за десять дней, и к концу Восьмого месяца вдали, посеребренные луной, показались приземистые стены медарских фортов, замерцали огоньки городских предместий. В прозрачной летней ночи белели поля соляных заводов — солью Медар активно торговал от Ствангара до Эттельдеи.

— Ну, вот он, ваш Медар, — произнес лейтенант, придерживая жеребца. Норовистый нортский черныш, выращенный в Закатных степях, не признал бы неумелого всадника — сбросил бы и затоптал, забил копытами насмерть. Но Лендгрейв не был неумелым. — Я свое дело сделал, дальше ваше.

— Погодите, еще нет, — отозвался Альваро. — Вот если верфь все еще наша, тогда вам останется только погрузиться, а если ее конфисковали…

— Да все я понимаю, — усмехнулся лейтенант. — И, кстати, город ведь все равно в руках попов — скорее всего, нам придется прорываться с боем. Вам известно, кто такой отец Клеомен, «наиничтожнейший раб Единого»?

Мелина, Сагони и Неифила догадывались, Гердис, Альваро и Лендгрейв знали. В отличие от многих и многих, светлокосой целительнице посчастливилось спастись живой. С тех пор, как Храм богини Амриты и гора, на которой он стоял, обрушились в таинственной катастрофе, всю власть в городе забрали церковники. Примас, назначаемый напрямую Тельгаттеей, олицетворял там и сразу и светскую, и духовную власть.

Первым из них стал Обратитель Медара святой Меллас, сумевший в переломном 1140-м году сразить саму Дарящую Любовь — верховную жрицу развратной демоницы Амриты. Правда, торжествовал он недолго: он погиб в той же самой катастрофе, почти уничтожившей город. А потом в борьбу вмешался сам Единый, который низверг поганое капище и саму гору, на которой оно стояло. Святой Меллас… Ну конечно же, святой, непорочный и бесстрашный — кто вспомнит, что сделали с захваченными в плен жрицами, или как он приказал выпустить из тюрем разбойников и насильников, дабы было с кем штурмовать Храм? Или как он приказал вешать даже детей за упоминание имени Амриты на людях? Но в тот же месяц в Тельгаттее назначили нового примаса, и с тех пор эта традиция не прерывалась. Примасы железом и кровью искореняли в подвластном городе ересь, и никто, в том числе они сами, не знает, сколько людей замучено в застенках Медара. Звавшийся когда-то Городом Любви, Медар превратился в Город Страха, и отчасти Город Ненависти.

Но даже в этой цепи палачей и фанатиков выделялся нынешний властитель, примас Клеомен. Как и Меллас, местный, и, похоже, тоже кандидат на святость. Ему очень не нравилось, что жизнь за стенами монастырей сама не похожа на монастырь. Он воевал против торговцев роскошью, театров, художников, если то были не иконописцы, а уж в танцовщицах видел и вовсе скрытых жриц Амриты. Зато мог рассчитывать на награду любой, кто донесет на родича и соседа, кто убьет «отступника».

Жизнь не любит тех, кто не любит ее. Медар стал самым нищим и захолустным из городов Семиградья, позже составивших костяк Конфедерации. Отсюда бежали мастера, торговцы, артисты и ученые, оставались те, кому некуда идти, и кого на родине не ждало ничего хорошего. А с таким людом каши не сваришь. И чем яростнее преследовалась ересь, чем больше с церковных кафедр преданные слуги Единого вещали, что Он наказывает горожан за грехи — тем гаже шли дела в городе. Немного теплилась жизнь только в порту, да и то лишь благодаря верфям Морозини, кормившим немногих, у кого еще не отбили охоту трудиться, и еще в особняках нескольких толстосумов, поставлявших Церкви оружие и продовольствие, ну, еще у строивших церкви подрядчиков.

— Да, это хуже, — нахмурился Лендгрейв. — Но Медар ведь часть Конфедерации. Если тут не знают о нашем мятеже, или хотя бы о том, что мы пошли сюда…

— Неплохо, — одобрил Сагони. — Но если знают, нас впустят в город, расселят по трактирам, а там и возьмут ночью, да еще толпу натравят. Сначала нужно кого-то послать в разведку.

— Я могу сходить, — улыбнулась Гердис. — Это город богини любви, а она не может не помочь куртизанке… даже теперь.

— Нет, погоди, одной опасно, — произнес Лендгрейв. — Я слышал, недавно появился указ Клеомена: «Во избежание соблазнения некрепких в вере…» Если женщина появляется на улице без сопровождения отца, брата или мужа, ее задержит Святая Стража, и по выяснении личности и наложения епитимьи ее может забрать такой родственник. И если выяснится, что ты имеешь отношение к колдовству, тебя растянут на дыбе и все узнают. Пойдешь не одна, а с Рамполлой.

— Есть, — отозвался солдат, поправляя ремешок от каски.

— Значит, идти вам придется сейчас. Пока не закрылись ворота.

— Погодите, — вдруг решился Альваро. — Почему это пойдет Рамполла? Я лучше знаю город. Вдобавок верфи принадлежали Морозини. Там должны еще оставаться верные нам люди, которые помогут найти «Бреггу» и выйти в море. Они же скажут об обстановке в городе.

— А ты не боишься, что искать будут именно тебя, а не неприметного солдата?

— Я — ничего — не — боюсь, — отчеканил Альваро. — Верфи принадлежат моему отцу.

— А если твоего отца осудили, как еретика и скрытого язычника?

— Тогда мне.

— А если какой-нибудь Теано-младший уже наложил на них лапу?

— Тогда я уничтожу и его, и верфь. Ясно?

— Ясно, — вздохнул Лендгрейв.

Впрочем, Мелине показалось, что как-то наигранно. Одно дело рисковать своими солдатами, каждый из которых успел стать близким другом — и совсем другое приблудными барчуками. И что ему взбрело в голову возмущаться? Всегда лучше, когда рискуют головой чужие. А не свои. Вот Гердис хорошо бы придержать, да она разве послушает? — Мы можем вам чем-то помочь?

— Погодите, — встряла Неифила. — Мужчины с военной выправкой подозрительны, Мелина и Гердис, наверное, вообще в розыске, а с меня что возьмешь? Служанка — и есть служанка. Вдобавок у меня там родственники, если что, спрячемся у них.

— Гердис и Альваро в Медаре незаменимы, — нахмурился Альваро. — Но если у тебя там родные, можешь идти. Мелина, остаешься с Лендгрейвом, и если что, попробуешь выручить. Сагони, ты рвешься на верфь, но если с тобой что-то случится, кто поведет корабль? Поэтому тоже оставайся с отрядом.

— Нет, Ал, на верфях лучше знают меня, чем тебя. А в городе — наоборот. Вспомни, как ты пьянствовал с прежним Примасом! Тебе бы самому неплохо посидеть тут, но ведь не удержишь тебя, не удержишь…

— На всякий случай простимся, — подвел итог Лендгрейв. — Дело опасное, но если повезет, спасемся ото всех бед.

— Да поможет нам благая богиня, — тихо, чтобы не услышали солдаты, произнесла Мелина.

Один за другими друзья уходили в сторогу города. Скрипя колесами, покатились пушки, высекая искры подковами, ударили в избитый тракт копыта. Лендгрейв искренне верил, что все это — лишь перестраховка, и под видом войск Конфедерации они спокойно проедут в порт. Но если его людей попытаются не пустить в город или уничтожить, он был готов применить и мушкеты, и пушки. Темеса предала их всех, сделав преступниками и изменниками — вот пусть теперь и не жалуется.

Сагони пробирался городскими кварталами, узнавал и не узнавал город. Темесец по рождению, он прожил в Медаре большую часть жизни, по крайней мере, большую из той части, которую провел на суше. Он знал каждую улочку огромного города, каждую припортовую таверну, а с комендантом порта любил пропустить чашу-другую эрхавенского красного. Капитаны и лоцманы, трактирщики и стражники, корабелы, торговцы и портовые шлюхи — словом, все те, кто для гостей города были безликими незнакомцами, для Марчелло Сагони давно стали или друзьями, или врагами, но живыми людьми со своими судьбами, надеждами, интересами, заботами и радостями. Кое-кого он и правда встретил — две веселые девчонки, некогда смело гулявшие у самых пирсов, теперь опасливо жались к загаженным стенам складов. Едва увидев Сагони, девчонки едва не пустились бежать, но в последний момент, видно передумали. Наверное, стремление хоть не-много заработать пересилило страх. Сагони и правда готов был раскошелиться, но не за то, за что платил обычно.

— Китана, Хайнэ, давненько вас не видел! Что жметесь к стенам, испачкаетесь же!

— Ты будто не знаешь?! — изумилась старшая, Китана. — Что, не слышал про последний указ этого злыдня?

— Я только что прибыл…

— А, то-то ты как по голове получил! Во-первых, он издал новый указ против «разврата богопротивного, совершаемого мерзкими блудницами…».

От Сагони не укрылась блеснувшая в глазах девушки ненависть. Да и указ она процитировала таким грусавым голосом, что Сагони чуть не прыснул со смеху. Но не располагала обстановка к веселью, не располагала.

— Короче, каждая, кто будет замечена за этим делом, будет подвергнута пыткам, а потом публично казнена «через колесование».

— И вы не боитесь?

— А что нам еще остается? При прежнем Примасе мы хоть могли вышивать гобелены, а этот и их запретил, мол, он не намерен больше делать уступки скрытым язычникам и вольнодумцам. И в трактирах больше не увидеть певцов, танцоров и музыкантов. Если ты не строишь храмы, не работаешь на верфях или не поп, тебе остается только сдохнуть…

— Кстати, а что с верфями?

— Так и знала, что тебе будет интересно. Второй указ как раз о них. Морозини схвачен в Темесе по обвинению в ереси и колдовстве, и уже сожжен. Его сын, успевший сбежать, и язычница Мелина объявлены в розыск, за их головы обещана немаленькая награда. За твою, кстати, тоже. Ну, а все имущество Морозини разделено между донесшим на Морозини семейством Теано, Церковью и властями Конфедерации.

— Ясное дело. И кто теперь владелец верфей?

— Кавлин Теано. Его старший сын недавно приехал принимать новое имущество. Собирал работников, говорил, все останется по-старому, только, по-моему, все это враки. Им не нужны наши верфи, а нужно избавиться от конкурентов. Теперь и корабелы будут без работы, некоторых уже выгнали, остальные ждут того же со дня на день…

— Ясно, — скрипнул зубами Сагони. «Ладно бы прибирали к рукам, чтобы расширить дело! — со внезапной злобой думал он. — А то ведь хотят все развалить, сволочи… Нет, правильно тавалленец пристрелил Кавлина, правильно».

— А какие настороения у солдат?

— Солдаты преданы Клеомену. Если б не они, город бы давно взорвался…

Со стороны Альваро и Неифила выглядели, как парочка влюбленных. Да, в общем-то, Альваро и его служанке даже не было нужды притворяться. Наоборот, им приходилось делать над собой нешуточные усилия, сдерживая чувства. При нынешнем примасе за поцелуи на улицах, прогулки веселыми компаниями и распитие пива на улицах можно было попасть в городскую тюрьму, а там подвергнуться порке, епитимье и нешуточному штрафу в пользу Церкви. Если выяснится, что целовались не состоящие в браке люди, поркой дело могло и не ограничиться.

Гердис шла чуть сзади. Одетая в рваный, засаленный до лоска плащ, будто только что подобранный на свалке, со старательно закрашенными сажей зубами, она чудесным образом (но безо всякой магии) перевоплотилась в уродливую старую горбунью, безобразную до неприличия. Чтобы заинтересоваться такой, как женщиной, нужно начисто лишиться брезгливости, и вдобавок хлопнуть галлон рома. Вдобавок от природы быть отчаянно храбрым — от такой уродины чего только не подцепишь…

Да и заподозрить в ней смутьянку было бы непросто: стоит стражникам представить, как придется ее арестовывать, потом обыскивать, а если что найдут, так еще заковывать в кандалы и тащить в тюрьму через пол-города, и притом морщась от вони, под насмешливыми взглядами горожан… Словом, лучше в ее лояльности отцу Клеомену, наиничтожнейшему из рабов Единого, и в его лице — Церкви, не сомневаться.

Гердис осматривала огромный, но запущенный, будто иссушенный болезнью человек, город. В ее сердце причудливо смешались любовь к родному городу — и ненависть к тем, кто виновен в его запустении. В отличие от большинства горожан, она знала о древнем, языческом Медаре несколько больше. Она помнила, что в те времена ничья вера не притеснялась и не искоренялась, рынки города кишели товарами, а сами горожане жили не хуже темесцев. И не засыпали в страхе, опасаясь, что ночью придут следователи из Звездной Палаты, возьмут под белы ручки и препроводят прямиком в застенок. И не боялись любить и быть любимыми.

А еще Гердис знала настоящую историю Обращения Медара, когда был разрушен один из Великих Храмов Мирфэйна. Оскверненное святилище сумело за себя отомстить: тогда чудовищная катастрофа разметала Храмовую гору до основания, вырыв на ее месте огромный залив. В Старом городе остались одни фундаменты и битый, растрескавшийся от жара сплошных пожаров кирпичи, да обугленные пни деревьев городских садов. Новый город тоже выгорел более чем наполовину, а что не сгорело, рухнуло от сильнейшего землетрясения. Это вырвались на волю Силы, накопленные в Храме за века. В пламени взрыва погибли почти все жрицы — и предатель, клятвопреступник, насильник и убийца, «святой» Меллас. Уцелела одна-единственная высокопоставленная жрица, Лалика — чтобы отдать свою жизнь в бойне у Врат в Земле Ночи. И спасти, в сущности, тех самых людей, которые разрушили ее Храм, убили ее Дарящую Жизнь, и чуть не убили ее саму. Но за все надо платить, и Гердис многое бы отдала, чтобы заставить нынешних хозяев города заплатить по счетам четырехвековой давности. Уж свои-то жизнь и душу — с радостью. Увы, пока не нашлось подходящего покупателя, Аагхет, о котором на каждом углу рассказывали святоши, что-то не спешил.

Неифила и Альваро шли, мило болтая. Стражи на улицах видно не было, и они явно расслабились, явно забыв, что находятся в логове врага. Гердис не забыла. Она прекрасно помнила, как погибла мать-медарянка, выданная собственным мужем-ствангарцем. И как она сама в последний момент, повинуясь смутной тревоге, умудрилась выскользнуть из ставшего ловушкой дома, просочиться за миг до того, как оцепление перекрыло все переулки, а на следующий день увидеть мать и старшую сестру на костре, хотя они-то как раз были почти не виноваты. Она уже знала, что винить — некого. Если ты избрала стезю хранительницы Памяти, будь готова ко всему. К предательству самых близких людей. К горящей под ногами земле. К вечному бегству. К тому, что твой путь — по лезвию меча, бег наперегонки со смертью, через огненную реку без брода. К тому, что никогда нельзя чувствовать себя в безопасности.

Альваро и Неифила только вступили на этот путь. Им еще предстоит узнать многое такое, отчего в прежней жизни бросило бы в дрожь. Но дадут ли им время научиться гонители? Значит, ее долг — предостеречь новичков, не дать им попасть в ловушку сразу же. Дать шанс сделать хоть что-то полезное.

— Погодите, — как бы невзначай поравнявшись с парочкой, произнесла Гердис. — Подайте грошик, и я помолюсь за вас святому Мелласу!

— Что за… Ты что-то обнаружила?

— Вы уверены, что стоит идти к родным Неифилы?

А вздрогнула девчонка-то, вздрогнула. Не так все с ней чисто, господин Альваро, только вот как бы это объяснить, чтобы она ничего не заподозрила? Или она просто не уверена, добьется ли у них помощи?

— Вы о них что-то знаете? — поколебавшись, спросила Неифила. На лице легкий испуг. Альваро ничего не заподозрит, но Гердис показалось, что она испугалась вовсе не возможной измены родственников.

— Нет, ничего особенного… Но в нашей ситуации ничего нельзя принимать на веру. Если хочешь еще пожить — запомни это.

— Хочешь сказать…

— Именно. Никто из местных не должен знать, что мы в городе.

— Гердис, не бегай от собственной тени! — очень натурально надула губки Неифила. — Мать и отец меня не сдадут, что бы я не сделала. Если решат надрать задницу, надерут сами. Ал, идем же, ты должен с ними познакомиться. И ты иди, Гердис, как их увидишь, враз все сомнения пропадут!

Возразить по существу Гердис было нечего. Но почему никогда прежде не подводившая интуиция прямо-таки кричит об опасности? А вокруг пустынная, пыльная мостовая, залитая багряными лучами заходящего солнца, чахлая зелень. Глухие и однообразные, как капли осеннего дождя, саманные стены навевают дремоту и глушат тревогу. Кажется, такой спокойный пейзаж должен и на людей действовать умиротворяюще. Да и видели они уже достаточно, чтобы знать: в городе не так уж и много людей, которые не стонут от власти Клеомена. «Может ли быть, чтобы какие-нибудь местные бедняки, кому приходится под властью святош хуже всего, были горячими сторонниками Клеомена?» — задала себе вопрос Гердис. И решила, что такое невозможно, а значит, родня милашки Неифилы вполне заслуживает доверия. По крайней мере, сама служанка до сих пор не предала, хотя возможностей было выше крыши.

И все-таки где-то в глубине души Гердис казалось, что она совершает роковую ошибку…

Дом Неифилиных родных оказался неказистой трехэтажной развалюхой на самой окраине города — у самой крепостной стены, вдобавок, в глубине квартала, и пробраться туда было можно лишь по нескольким извилистым переулочкам, заблудиться в которых было проще простого. Отсюда будет сложно выбираться, но и преследователям, случись ей удирать или — чем Великая Мать не шутит? — вырываться с боем, придется помучиться. Собственно, потому Гердис и согласилась…

Разумеется, они не были владельцами дома, даже снимали не весь дом, а крошечную каморку на самом верхнем этаже. Туда можно было подняться по скрипучей, дрожащей под ногами лестнице — поднимаясь, Альваро всерьез опасался, что она рухнет. В пыли копошились чумазые ребятишки, навьючившись корзинами с тряпьем, мимо проходили дочерна загорелые прачки. Их путь лежал к реке. А с нижнего этажа слышался пьяный хохот: если на улицах пьяного могли ожидать немалые неприятности, никто не мешал заливать горе дома. Может быть, пьющие в одиночку были даже на руку отцу Клеомену: хмельное начисто убивает вольнодумство, вдобавок, пьяница, неспособный держать язык за зубами, никогда не станет и язычником да еретиком…

Не успеет.

— Неифила, сестрица!

Сестра у служанки Морозини-младшего оказалась на удивление худосочной и некрасивой. Но обрадовалась неподдельно.

— Откуда ты? — поцеловав блудную родственницу, шептала сестренка Неифилы. — Ты же в услужении у господина…

— Тише! Я бежала, когда Церковь выяснила, что он еретик, — произнесла почти правду Неифила.

— Какой ужас!

— Ты права. Человеку, которому всю жизнь служила — и вдруг… Когда же их всех Церковь-то изведет…

— Ничего, главное, сама цела, — утешила сестра Неифилу. — У нас тут, конечно, не так сытно, как в Темесе, зато народ благочестивый, тут тебя никто не обидит. Лучше представь-ка наших гостей.

— Это Киттано, он был охранником у язы… Морозини. Мужчина видный, предлагает мне руку и сердце. Это он первым разоблачил язычника.

У Гердис, предусмотрительно отставшей и наблюдавшей за встречей снаружи, отлегло от сердца. Такие простодушные люди не могут нарушить подзабытый в больших городах закон гостеприимства.

— Надо же! — изумилась сестра Неифилы. — Что ж, для верных чад нашей Церкви двери нашего дома всегда открыты…

— Пойдем, — радостно улыбаясь, произнесла Неифила. — Я познакомлю тебя с моими родными. Мою сестру, ты уже видела, зовут Крессида, отца Меллас, мать Фиба…

Так, беззаботно щебеча, она наперебой представляла спутникам своих родственников и представляла им Альваро и Неифилу. Особенно ей был рад Меллас — отец Неифилы, коренастый, но широкоплечий, рано облысевший мужчина, стиснул Альваро в объятьях.

— Ну, коли вы и правда вырвались из-под власти отступника, честь вам и хвала. Живите у меня, сколько хотите. А захотите, помогу подыскать жилье и работу… Пока всех приглашаю к столу — мы как раз собирались ужинать, вся семья уже в сборе.

Кормили их на славу — Альваро не ожидалл, что у родных простой служанки, подавшейся в Темесу на заработки, вдосталь и мяса, и специй, и даже темно-бордового, как венозная кровь (отчего-то пришедшее в голову Альваро сравнение начисто отбило аппетит, но не оскорблять же хозяев отказом!) вина. Морозини-младший пригубил — на удивление неплохое, хотя в кладовых отца было гораздо лучше. Но то — столетней выдержки, стоящее больше, чем годовая аренда всего их домишки. Похоже, не так уж и бедны медарцы, как сами рассказывают… Интересно, а что они думают о последних событиях в столице? Морозини-младший призадумался, как бы получше сформулировать вопрос, но он был родом из города торговцев и сыном торговца. Умение складно говорить было хлебом мужчин рода Морозини, как и умение строить первоклассные корабли.

— Я только что из Темесы, — произнес молодой человек. — И не знаю, что происходит сейчас в городе. Мне ведь наверняка захотят отомстить другие язычники. Прошу вас, скажите, крепка ли в городе власть Церкви, и что говорят горожане о последних событиях. Арестованы ли проклятые Морозини?

— Сочувствую вам, молодой человек, — вздохнул отец Неифилы. — Но могу вас успокоить: власть Церкви и Темесы в городе крепка, как никогда. Отец Клеомен, наш Примас, не допускает никакого вольнодумства, не говоря уж о ереси и язычестве.

— Но ведь в городе есть верфи этого проклятого семейства, — ловко изображая страх и одновременно злобу, произнес Альваро. — Там наверняка есть верные проклятому язычнику люди. А ведь многие горожане работают на верфях…

— Я и сам там до недавнего времени был плотником, — усмехнулся Меллас. — Там хорошо кормили, а ведь можно было еще подворовывать… Ну, кто не ворует у язычника, тот обкрадывает мать нашу святую Церковь!

Альваро скрипнул зубами. А ведь отец еще говорил, что надо заботиться даже о старых и искалеченных работниках, чтобы их дети не ушли к конкурентам вроде Теано, чтобы работали на верфях рода целыми семьями, и сыну было стыдно лениться перед отцом, а братьям — перед братьями. Таких, как этот, надо вышвыривать при первой возможности, а перед тем заставить возместить стоимость уворованного — если надо, по суду… Но он сдержался, отлично помня, где находится. Сделав вид, что занят едой, он промолчал, тем более, что гуляш и правда был бесподобный, а после Таваллена не доводилось пробовать ничего вкуснее солдатских галет.

— Верно говорите, — наеконец произнес он. — Так что с верфями?

— Не бойся, парень, Морозини-старший под пыткой во всем признался, но каяться отказался, и его сожгли в день святого Бассиана.

Морозини-младший выслушал новость, не переменившись в лице — только побелели костяшки пальцев, стиснувшие край стола. «Они за все ответят! — темное бешенство захлестывало сына казненного, но оно не прорвалось даже во взгляде. — Но не сейчас. Погодите, воришки воцерковленные…»

— А его сын?

— Вроде сбежал — в указе отца Клеомена о нем ничего не было сказано. За его голову обещано двадцать тысяч солидов, так что если вы хоть что-то о них знаете… Но едва ли они тут появятся. В нашем городе язычников ждет только смерть.

«Как видишь, появились» — злорадно подумал Альваро. Хотелось взять за горло этих ублюдков, так спокойно рассуждавших о погибших, далеко не худших в Темесе, и свернуть шеи, как котятам. Но Альваро знал, что в его руках сейчас не только его жизнь, но и жизни доверившихся ему друзей, а еще Лендгрейва с его бойцами. Если он не обеспечит захват верфи, и даже не самой верфи, а «Адмирала Брегги» — им всем можно готовить гробы. Впрочем, не понадобятся и гробы: какие гробы, когда даже золу после аутодафе топят в море? В ствангарских лесах еще была бы возможность затеряться, но тут, в перенаселенной Конфедерации…

— А верфь-то, верфь? — допытывался Альваро.

— А что тебе верфь? — вдруг подозрительно взглянул на него Меллас. Но, видимо, счел интерес обычным любопытством, отхлебнул вина, хохотнул: — Все равно ведь не нам достанется! Верфь передали верным сынам Церкви, семье Теано. Его старший сын Франческо уже приезжал, осматривал сами верфи, корабли, кое-что даже увел.

— Случаем не линейный… Большой такой, пятимачтовый, с сотней пушек?

— Не, тот пока в гавани. Прежние хозяева вроде продать его хотели… Теперь он останется тут, наверне, Церкви перейдет.

У Альваро отлегло от сердца. И все-таки не надо больше про флот расспрашивать. Итак он явно что-то заподозрил…

— А как там работники? — поинтересовался Альваро. — Я кое-что смыслю в кораблях, новому хозяину работники потребуются?

— Возможно. Там много людей, обласканных Морозини, увы, они не понимают, что смена хозяев — к лучшему, поэтому Франческо уже многих уволил, и еще уволит. Но у Теано уже есть верфи, так что эти могут вообще закрыть. Думаю, и к лучшему: ведь корабли Теано, говорят, лучше, чем у… язычников.

Задетый за живое, Альваро замолчал. Ему было, что сказать на эту глупость — но он боялся не сдержаться и сказать отцу Неифилы, что думает о нем, Теано и, разумеется, Клеомене. Оставалось заедать обиду гуляшом с ароматными лепешкамаи и запивать вином.

— Время позднее, — посоветовала Неифила. На правах давней знакомой и потенциальной жены она сидела за общим столом и сама подкладывала еды гостю. — А все мы устали. Пойдемте, поспим. А я схожу к подружкам и вернусь. Пять лет ведь не виделись…

Только теперь Альваро узнал, что они снимают все-таки не одну комнатку. Из столовой, она же кухня и гостиная, неприметная дверь вела в совсем уж маленькую клетушку, где стояли два топчана для хозяев. Остальные члены семьи спали на полу. Однако Меллас оказался радушным хозяином: они с женой уступили гостям топчаны, а сами вместе с Неифилой устроились на полу. Укладывать дочь рядом с женихом, но все еще не мужем, каковым представился Альваро, Меллас категорически отказался.

Летним вечером в комнатке было невероятно душно и пыльно. Окон не было, а стены за день нешуточно накалились. Моррест сразу же покрылся липкой испариной, но выбирать не приходилось: бездомные бродяги, ночующие под открытым небом, наверняка попадались на глаза ночным патрулям, следившим, чтобы под покровом темноты не было блуда и воровства. Попасться из-за глупого подозрения в лапы церковников Альваро не хотел.

Заснуть удалось не сразу, вдобавок простыни не блистали чистотой. «Еще блох тут подцеплю» — загрустил он. После особняка Морозини и даже просто обставленной, но чистой каюты медарское жилье Неифилы вызывало тоску. А когда он, наконец, задремал, в комнатку вломились стражники в серых плащах солдат Церкви с заряженными пистолями и алебардами. За их спинами с факелами в руках стояли Меллас и Неифила.

— Вы арестованы по обвинению в отпадении от Веры, бегстве от церковного суда, убийстве духовных лиц, а также и уголовных преступлениях. Ваше оружие, господин Морозини.

Из-за спин стражников показалась Неифила. На ее лице не было ни страха, обычного при появлении стражников ночью, ни любви, ни даже сочувствия. Только алчно блестели глаза да рука, прижавшая к груди увесистый звякающий мешочек.

— Альваро, нам и не нужна ваша верфь, мы на вас больше заработаем, — с холодной усмешкой произнесла она. — Хорошо бы еще Лендгрейв никуда не делся…

— Ты хуже, чем проститутка, — не удержался Альваро.

Жестокий удар в лицо кулака Мелласа опрокинул его на пол. Огнем полыхнула боль в боку, куда начальник церковников несколько раз вбил носок сапога. Потом ему заломили за спину руки и, сопровождая пинками и тычками древками алебард, повели вниз. Теперь Альваро знал: из-за одной дряни погибло сразу все. А его ждет долгая и жуткая агония в пыточном застенке…

Гердис проводила проводила наряд церковников долгим, ненавидящим взглядом. Все оказалось гораздо хуже, чем она опасалась: Неифила не просто проболталась по дури, а сознательно предала, и теперь наверняка радуется полученному золоту. А над Лендгрейвом нависли тучи: если у святош есть наготове хотя бы батальон… Единственное, что еще можно сделать — предупредить Лендгрейва. Он — отличный офицер, что-нибудь придумает. Но как? Через крепостную стену так просто не перелезешь, и порт наверняка сторожат, а ее саму тоже наверняка уже ищут: если предала Неифила, наверняка сказала и о ней. А теперь вот Гердис заперта в огромном, но чужом и враждебном городе, где любой может предать. Любой, кроме…

Стоп, дорогуша. Так ты и нашла собратьев по вере, на которых пять веков охотятся святоши! А даже если найдешь, они сделают все, чтобы от тебя избавиться, ведь сейчас ты запросто можешь привести к ним «хвост». Да нет, они могут и просто выдать — чтобы отвести подозрение от себя и еще какое-то время пожить в относительном спокойствии. Гердис не могла их винить. И сама порой все бы отдала за спокойствие. А если применить магию…

Ага, в логове отца Клеомена! Тогда ее возьмут еще быстрее, чем если подойти к наряду церковников и сказать: «Благослови вас Великая Мать!» Вроде бы нет выходов — разве что и дальше притворяться нищенкой… Или, наоборот, попытаться сташить плащ монашенки, таких в городе много? Нет, им известны ее приметы, значит, ловить будут не наугад. Оставаться в городе — смерть без вариантов, хоть сейчас, хоть попозже… Проклятье, в такой переплет она еще не попадала…

Гердис шлепнула себя по щеке, мысленно отругав за панические мысли. Она, как крыса, всего на свете боится в своем городе, где некогда ходило земное воплощение Великой Матери. Этот город веками хранила Ее любовь, и древние камни стен и мостовых еще помнят те времена, когда над Медаром возносились посвященные Ей песнопения. Не она, верная служанка Матери Богов, здесь чужая, а Клеомен и его прислужники. И надо постараться, чтобы они ответили за все, что сотворили с Медаром.

— Успокойся, подруга, и думай, — прошептала она себе.

Заслышав четкий стук каблуков армейских сапог, Гердис метнулась в темноту за углом. Буквально на расстоянии копья от нее показался дымный факел, а следом вынеслась нога в сапоге. Еще миг спустя передовой стражник показался целиком: на голове массивная медная каска, на груди поверх форменного камзола — литая кираса, способная выдержать все, кроме мушкетной пули в упор. Офицерские нашивки — а он смелый, этот лейтенант Стражей Веры, впереди своих шагает… Не боится, что горожане от избытка чувств к своим правоверным властям засадят в лоб пулю или стрелу. На поясе — пистоль в кобуре и шпага. А за ним вышагивают, четко рубя каблуками, пол-взвода рослых солдат. Над головами колыхаются алебарды и четыре мушкетных ствола. Понятно. Горожане, конечно, без ума от святой матери нашей, Церкви, ее Примаса Клеомена и его темесских покровителей, но усиленные патрули не помешают. Посередке вояки тащили Альваро. У него было разбито все лицо, окровавленная рука держалась за бок, время от времени на заплеванную мостовую капали тяжелые багряные капли. Как же все просто и нелепо…

Затаив дыхание, Гердис ждала, пока пройдет патруль. Заодно старалась определить направление, благо, знала город как свои пять пальцев. Если вояки никуда не свернут, направляются явно в порт. Там беспорядки? Или нужно просто кого-то арестовать, чтобы пресечь такие беспорядки в зародыше? Но там же…

— Отче, кроме этих, в порт еще проник бывший капитан на службе у Морозини, Сагони. Он был послан в порт, дабы поднять на восстание корабелов.

— Благодарю, дочь моя. Тебе это зачтет Единый…

Задыхаясь от ненависти, Гердис увидела в самой середине строя немолодого и явно не последнего ранга священника. По особой шапочке она легко узнала служителя Огненной палаты. А рядом с ним… Неифилу, мило беседующую с карателем. «Она всех и предала!» — догадалась Гердис. Но это означает, что в опасности не только Сагони, но и Лендгрейв с его солдатами. А она не может разорваться… Разве что применить магию — и стать мишенью для всех солдат и священников города. Но что делать, если иначе погибнут друзья?

Гердис протиснулась в покосившиеся, вросшие в грязь и уже не способные закрываться (как и открываться полностью) ворота. Осмотрелась. Она оказалась в крошечном, пыльном и захламленном дворике, где единственной зеленью был чахлый, поеденный молью тополь. Пахло тухлой водой сточных канав, мочой и рвотой, подгорелой стряпней, какой-то гнилью. Обычные запахи нищих окраин городов Конфедерации…

Со всех сторон — глухие стены с прочными дверями, нет даже намека на окна. Все окна в домах древнего Семиградья выходят только на внутренние дворики, там и протекает вся жизнь семьи. Во внешних дворах, да и то не всяких, а выходящих на оживленные улицы, располагаются лавчонки, мастерские, закусочные. А здесь… Здесь просто складывают хлам, который ни на что больше не годен, но выбросить жалко. Соответственно, и заходят в такой закуток не всякую ночь. То, что надо. А вон кладка обвалилась, открывая едва заметную щель между обшарпанными саманными стенами жилых домов. Если что, готовый путь отхода. Сразу перехватить этот выход не догадаются.

Ну что ж, лучшего места не найти, подумала Гердис и сосредоточилась. Постоянная опасность разоблачения не позволяла учиться магии по-настоящему, на практике, да и сами учителя наверняка многого не знали. Теоретически Гердис знала, как строить несколько основных заклятий, но попробуй научиться стрелять из мушкета, ни разу не видя оружие. А ничего, кроме самых элементарных заклинаний, которые не могут привлечь внимание жрецов, ей прежде строить не доводилось. Некстати вспомнилось, чем придется заплатить, если не удастся удержать магию под контролем или если будет допущена ошибка в построении чар. Но Гердис отогнала панические мысли: если вообще ничего не делать, сперва погибнут друзья, а потом схватят и ее саму. Придется рискнуть, поставить на карту все. Впрочем, она уже давно, с тех пор, как прошла первое посвящение в жрицы Великой Матери, ходит по лезвию меча и ежедневно рискует собой. Разочком больше, разочком меньше…

Гердис старательно, как учили, выбрасывала из головы лишние мысли, пока там не остались лишь слова древней молитвы Великой Матери. Они на самом деле тоже не нужны, про своих служителей богиня Амрита все знает и так, нужен только настрой, непоколебимая готовность принести себя в жертву ради тех, кого любит и в кого верит. Так, как это сделала у Врат Лалика четыреста лет назад. Отлично. Теперь есть совсем немного Силы — как раз столько, чтобы сотворить простенькое заклятие.

Увы, передать таким образом, особенно магу другой системы, можно немногое — не конкретные сведения, а просто смутную тревогу, ощущение близкой опасности. Будем надеяться, Мелина поймет и скажет Лендгрейву. А тот сообразит, что делать.

Напоминая, что осень не за горами, с этих самых гор тянул ледяной ветерок. Мелина зябко поежилась и плотнее запахнула солдатский шерстяной плащ. После дневной жары казалось, что ненадолго пришел Одиннадцатый месяц. А совсем близко, в какой-то миле вниз по склону, ворочался, засыпая, огромный город и расстилалось залитое мглой море.

— Замерзла? — Мелина вздрогнула. Удивительно, как здоровяк-лейтенант умудряется так бесшумно ходить по щебню. Потом вспомнила, что лейтенант рассказывал о своей службе в предгорьях и стычках с пуладжами. Там ему приходилось и переходить горные реки по скользким камням, и подниматься к самым ледникам, и бесшумно подбираться к горным кишлакам. Тавалленца давно бы убили, не умей он, когда нужно, подкрадываться к врагу. — Ты ничего не чувствуешь?

— Что я должна чувствовать? — не поняла Мелина.

— Не знаю, такое ощущение, что…

Странно было видеть офицера, никому не показывавшего малейших колебаний и сомнений, растерянным. Казалось, Лендгрейв хочет о чем-то сказать, предупредить — и не знает, как описать неясную тревогу, и вообще, стоит ли обращать внимание на смутное, но очень недоброе предчувствие. По крайней мере, прежде интуиция никогда его не подводила. Приняв решение, Лендгрейв добавил, уже твердо и уверенно:

— По-моему, наши в городе попали в беду, и теперь зовут на помощь?

Мог бы и не говорить: Мелина почувствовала послание всего на секунду позже, зато и накрыло ее куда сильнее. Словно наяву, она увидела грязную канаву окраинной улочки, шагающий по пыльной мостовой усиленный патруль, ружья и алебарды солдат, серый плащ следователя Огненной Палаты… И счастливую, держащую в руках пухлый мешочек — наверное, с солидами — Неифилу. Видение промелькнуло единой вспышой, не различить ни окрестных строений, ни количества солдат, ни их лиц и знаков различия. Но самое главное сомнению не подлежало: Неифила, которой Альваро, да и Мелина, верили как себе, в родном городе польстилась на темесское золото и посулы церковников.

— Как думаешь, кто из них схвачен? — тихо спросила Мелина.

— Послать… послание мог только человек с Даром, — отозвался лейтенант. — Значит, или Альваро, или Гердис на свободе. Может быть, оба. Мог попасться Сагони, мог Альваро, а могла… Нет, почему-то мне кажется, что послала весть она: такое чувство, что она прежде всего беспокоилась обо мне, потому я первый и почувствовал. Да и Альваро больше доверял этой…

— А Сагони — мог?

— Они должны были разделиться, Сагони ушел в порт, а остальные пошли к родителям Неифилы — там их, наверное, и сцапали. А Гердис, наверное, пошла искать единоверцев, или еще зачем-то отлучилась. В общем, ее не схватили сразу, а потом ей хватило ума затаиться и передать послание.

— То есть попался только Альваро?

— Даже если это так, Неифила знала обо всех нас, за Сагони наверняка уже послали отряд. Да и на Гердис теперь будут охотиться. А против нас наверняка двинут не усиленной роты. И, конечно, приведут в боевую готовность остальной гарнизон — на всякий случай, вдруг или нас больше, или Сагони успеет поднять восстание. Подкреплений у Темесы просить не будут — незачем пока, да и некогда.

— Нас тоже атакуют?

— Само собой, мы главная опасность! — воскликнул Лендгрейв. — И насчет роты я погорячился, они меня хорошо знают. — Тэлбот!

— Здесь я, — отозвался второй лейтенант, командир взвода пикинеров, примкнувших к мушкетерам Лендгрейва. — Построй своих людей. Мы выступаем, но перед тем я должен кое-что им сказать.

— Что… Есть! — старый друг и бывший подчиненный неплохо знал Лендгрейва, командир отряда не стал бы понапрасну беспокоить людей. А Лендгрейв уже командовал то же самое своим. В маленьком лагере вспыхнула и прекратилась суета. Отдохнувшие во время дневки солдаты были свежи и бодры, лунный свет играл на начищенных касках, стволах мушкетов и наконечниках пик.

Лендгрейв прошел вдоль недлинной шеренги. Все эти люди знали, на что шли, бросая вызов всемогущей Темесе. Все вместе и каждый по отдельности они сделали выбор, и тем самым стали для него близкими друзьями. Теперь предстояло вести их на смертельно опасное дело, и никто сейчас не скажет, сколько из них доживет до рассвета. И все-таки выхода не было: если не вырваться из огромной мышеловки, в которую обратилась Конфедерация…

— Слушайте меня все! — чуть помедлив, начал он. — Мы дошли до Медара, нас ждет порт и корабль. Но наших друзей, отправившихся в город на разведку, предали и схватили. Скорее всего, враг уже знает, что мы здесь, без боя к кораблям не прорваться. Дальше со мной идут только добровольцы, остальных отпускаю по домам: скажете, что убежали от бунтовщиков, вас и пощадят.

Строй не шелохнулся. Кто-то из пикинеров дернулся было, но тут же замер, втянувшись обратно.

— Хотели бы, давно бы ушли! — усмехнулся могучий усатый пикинер. — Жаль, правда, с такими же, как мы, солдатами…

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Лендгрейв. — Солдаты в Медаре только на границе. Два полка в городе — церковное воинство, подчиняющееся Примасу и Тельгаттее. Набирают их из всякого отребья: пуладжей, сантахов, тельгатеанцев, контарцев… И это весьма странно, ведь формально Медар принадлежит Темесе, а не Тельгаттее.

У солдат отлегло от сердца. Не то чтобы было жалко жадную и глупую Темесу, но чужая армия в одном из городов Семиградья не радовала никого. Правительство никогда не решится шугануть наглых попов, но они-то не правительство! Теперь никто не сомневался, что поступают правильно. И Лендгрейв, отметив исчезновение сомнений, принялся излагать план.

— Нас уже ловят по всему Семиградью, и неизбежно поймают, если мы не покинем страну. Единственный выход — захватить корабль и уйти в море. Но гарнизон наверняка уже поднят по тревоге.

— Нас семьдесят человек, три орудия, — опешил Тэлбот. — А святош…

— Два полка и тридцать орудий, — уточнил Лендгрейв. — А на стенах еще сто семьдесят, и это не считая флотилии береговой обороны и фортов. Но не забывайте: они умеют только ведьм жечь на кострах, да голодные бунты давить. Если что пойдет не так — начнется паника. Ее нам и нужно поднять.

— Мы что, будем прорываться через два полка? — не поняла Мелина. Она уже сообразила, что затеял Лендгрейв, и от затеи здорово отдавало безумием. — Они заманят нас вглубь города и перестреляют.

— Я и не предлагаю прорываться, — возразил Лендгрейв. — Ты права, если мы оставим за спиной два полка церковников, они просто сомнут нас в порту. Вдобавок мы должны выручить попавших в беду друзей — как выручили бы и любого из вас. Единственное наше спасение — взять город штурмом.

Повисло изумленное молчание. Если никто и не сказал, что лейтенант свихнулся, то наверняка каждый подумал.

— Да нас и к воротам не подпустят…

Но Лендгрейва было не смутить.

— Узнав о мятежниках на подступах к городу, господа церковники пошлют против нас войска — думаю, батальон, вряд ли больше. Наше дело — подкараулить их вон у тех холмов, ударить из засады и обратить в бегство. А дальше — гнать, не отставая, до самых ворот и на плечах ворваться в город. А в городе нас поддержат работники верфей Морозини, возможно, и остальные горожане. После прорыва в город наше дело — быстро захватить арсенал и раздать оружие сторонникам в городе. Если мы все сделаем правильно…

Лендгрейв обвел взглядом строй солдат. Взгляды людей зажглись пониманием и решимостью, теперь они знали, что в штурме города нет ничего невозможного. Удовлетворившись осмотром, лейтенант отчеканил:

— Если мы все сделаем правильно, на землях Конфедерации к утру не останется чужих войск.

Глава 7. Верфи Морозини

Сагони был счастлив, как всегда, когда оказывался в месте рождения любимых кораблей. Запах кипящей смолы, красок и смолистой древесины, вечный визг пил и стук топоров, громоздящиеся штабелями доски и бревна, которым вскоре предстоит стать рангоутами и обшивкой, всегда вызывали у него особое удовольствие, желание самому помахать топором, и желанию этому Сагони часто не противился. Увы, сейчас было не до того, надо было проникнуть на верфь, пока работники не разбрелись по домам, и не заступила на стражу охрана нового начальства. Тогда на верфь пробраться не удастся, заборы высокие, каменные, и поверх между кирпичами в цемент вмурованы ржавые гвозди. С той стороны — тоже гвозди, только вбитые в рассохшиеся или подгнившие доски и разбросанные вдоль стены. Спрыгнул — и насадился. Очень полезно, если надо защититься от жаждущих уворовать дрова. Некогда даже находились дураки вроде… ну, этого, Мелласа, год назад уличенного в крупном воровстве бригадира, только еще тупее. Лазили. И находили их поутру в таком виде, что больше охотников до чужого не было. А новая стража на проходной скорее встретят пулями, как посланца Морозини-младшего.

Но Сагони успел. Он подошел к массивным, хоть и не крепостным воротам, сейчас они были открыты. За воротами находилась деревянная будка, у входа в которую скучал часовой. Сагони его узнал — это был один из прежних, еще морозиниевских охранников, он не мог не знать лучшего капитана компании. Интересно, что он сделает, когда узнает, кто пожаловал?

Узнал. Но отреагировал сдержано — неудивительно, парень и сам не знает, с кем и против кого теперь капитан Сагони. Потом сообразил, что если поприветствует старого знакомого, ничего, в сущности, не изменится. Новые хозяева, может, даже похвалят, если попытается переманить Сагони к Теано. С другой стороны, если капитан теперь не сам по себе, а с уцелевшим, по слухам, Альваро Морозини, то допускать его на верфь — смерти подобно. Удачно брошенная зажженная тряпица, щепотка пороха, подправленная так, чтобы пламя достало до парусины или соломы, лучина — и пожар выйдет на полгорода.

Примерно о том же думал и Сагони. Если парень — свой, его помощь может оказаться бесценной: он расскажет о местных раскладах, о настроениях матросов, покажет расположение кораблей и сколько в охране надежных людей. Заодно можно выяснить, что говорят в городе, как расположены войска гарнизона… да мало ли чего? Ну, а поскольку на верфи наверняка есть готовые корабли или хотя бы лодчонки, выбраться из города можно по морю. Так быстрее, и уж точно безопаснее. Только вот если капитан ошибся, и бывший охранник служит новым хозяевам не за страх, а за совесть, может для виду изобразить из себя друга, а вечером передать новым хозяевам. А то и церковникам — если семью Морозини обвиняют в колдовстве и язычестве, любой их верный сторонник может быть притянут как соучастник.

— Здравствуй, Спатион, — улыбнулся Сагони охраннику. Охранник с удивлением воззрился на пришедшего, словно не веря, что старый капитан и правда застыл у ворот. Потом отставил алебарду и ответил:

— Здравствуйте и вы, Марчелло. Что стоите в проходе?

У Сагони отлегло от сердца: вроде бы парень говорил искренне. Конечно, совсем уж расслабляться пока не стоит, и все-таки, похоже, один сторонник у них нашелся. А часовой Спатион, коренной медарец и десятник охраны, уже вел старого друга в знакомую караулку, где стояли сложенные пирамидкой новенькие кремневые ружья — ими Морозини-старший вооружил охрану верфей в прошлый приезд. Теперь охрана верфей оказалась вооружена луч? Чем мушкетеры святого воинства. Имелись тут, конечно, и алебарды, и шпаги — стражники тут вооружались, заступая на дежурство, и сюда же сдавали оружие, уходя. «Если что, хватать вон ту алебарду и этому в живот, а потом — к ружьям, вон в том ящике наверняка пули, а вон там в бочонке — порох… Тогда еще повоюем, вдруг да решится Лендгрейв прорываться сам…»

Прикинув возможные действия, капитан нацепил на лицо радостно-простодушную улыбку. Он не был прирожденным лицедеем, но общаться с сильными мира сего и не уметь скрывать свои чувства еще ни у кого не получалось.

— А я уж и не надеялся тебя застать, Спатион! — порадовался он. — Найдется, что выпить?

— Ага, — усмехнулся медарец. — Для старого друга ничего не жалко!

Из неприметной щели между замызганным столиком и стеной появилась пузатая бутыль из мутного, пузырчатого зеленого стекла. В ней что-то заманчиво булькало. Одним движением Спатион выдернул пробку, и до Сагони донесся запах крепкой местной бражки. Пригубив жгучее зелье, капитан весело подмигнул Спатиону.

— Молодец, а я уж от самой Темесы ничего лучше пива не пробовал. Наше пиво — не то что контарское или нортское, почти моча…

— Угощайся на здоровье, — вдруг нахмурился Спатион. — Только не здесь. Старая охрана вас не выдаст, но недавно появились новые какие-то, по-моему, люди Теано. Им попадаться на глаза не стоит. Лучше иди… помнишь еще, где «Брегга» строится?

— А то! Так он готов?

— Вчера на воду спустили, уже вас ждали, как вдруг эта весть, и этот сволочный Теано…

— Он был тут? — они уже шли между штабелями досок, листами меди и чанами с кипящей смолой. Сагони развлекался, уверенно определяя, для чего идут те или иные виды досок, какие детали вырубают из могучих лесин плотники и где изготовлены огромные бухты канатов. Конечно, в кораблестроении он понимал много меньше, чем братья Равиньоли, но плох тот матрос, который не знает, как найти подходящий ствол для мачты, как залатать доски пробитой обшивки или восстановить руль. Самые азы он знал, а разные секреты, позволяющие кораблям плавать чуть ли не по сто лет — это уж семейная тайна Равиньоли… Или Бернардино Беньо, главного инженера «Империи Морозини». Такие секреты берегут пуще финансовой отчетности или закупочных цен на материалы у поставщиков. — Ну, Теано-то?

— Позавчера приехал его старший сын, говорил, мол, Церковь и отец Клеомен распорядились передать верфи ему.

— И что говори… Теано?

— Пока ничего особенного. Вот-вот может появиться с новыми охранниками, объявит свою «высочайшую волю», — два последних слова Спатион произнес, будто плюнул. О своих новых покровителях так не говорят, но парню надо бы поосторожнее… — Судя по всему — ничего хорошего. Верфи у них свои есть, наша им всегда была как кость в горле. Боюсь, самое лучшее и готовые корабли заберут бесплатно, инструмент распродадут да сломают, а всех тут под зад коленом и без выплаты жалования…

— Кто говорит?

— Командир наш, сотник Маргиад. Уж его-то точно снимут, он говорил, что надерзил этому Теано.

«Командир стражи нас поддержит — отлично!»

— Где сейчас Маргиад?

— Где ему быть? «Бреггу» охраняет с десятком Яниса.

С каждым ответом надежда разгоралась все сильнее. Узнать бы теперь настроения самих работников, но это не так важно. Главное, вся стража, или большая часть не ждет ничего хорошего от смены власти. А с сотней вооруженных людей есть надежда захватить верфи и линкор — и продержаться до подхода Лендгрейва. Еще бы хорошо получить помощь у работников и матросов — тогда их будет не меньше трех сотен. Стены крепкие, а церковники к боям не привычны. Выстоять будет не так уж трудно — если, конечно, задействовать пушки «Адмирала».

Оставшееся время Сагони потратил на общение с рабочими. Все оказалось так, как он и ожидал, может быть, начинать бойню первыми они бы и не решились, но если вояки Теано начнут устанавливать свои порядки силой, вполне могут поддержать охрану. Конечно, в семье не без урода, среди стражников и рабочих найдутся и такие, кого уже купили. Но большинству темесцы мозги так и не прочистили. Похоже, люди уже поняли, что игры кончились, и новые хозяева хотят всех выбросить на улицу. А у многих жены, дети, старики-родители… Если потребуется, они будут защищать свои верфи с оружием в руках.

А вот Маргиад был далеко не так спокоен. Сотник прямо сказал, что положиться можно хорошо, если на половину стражников, остальные хорошо, если разбегутся, а то ведь могут и… Вот работники — те да, уже отведали новой власти. Но какие из них воины, если вмешаются церковники?

— А с чего им вмешиваться? — похолодел Сагони. Если тут будет еще и церковная стража…

— Видите ли, — вздохнул Маргиад. — Сагони, Теано-младший пообещал Клеомену построить на месте верфей новый кафедральный собор. На отобранные у на… Морозини средства. Все, хватит расспросов, Теано прибудет с минуты на минуту, а мне его еще встречать. Спрячьтесь в трюме линкора, пока я вас не позову.

— Нет, лучше дайте мне робу простого рабочего и топор. Хочу послушать, что этот урод скажет.

— Вас не заметят? Многие знают вас в лицо…

— Ладно, я понаблюдаю из пушечного порта «Брегги».

Сын Кавлина Теано Райнер был старше, чем думал Сагони. Наверное, ему было не меньше тридцати пяти — по крайней мере, уже явственно обозначилась лысина и брюшко. Удивительно, когда покойный Кавлин успел его сделать? Впрочем, прикинул Сагони, Кавлину было не меньше пятидесяти пяти, так что все вроде бы сходится. «Умно придумано, жениться на двадцатилетней, когда твоему сыну тридцать пять!» — ехидно подумал Сагони. В любом случае, покойный свое получил, остается думать о живых.

Райнер Теано въехал через парадные ворота, сопровождаемый целой пышно разодетой кавалькадой. Помимо доброго взвода конных телохранителей, его сопровождала рота церковников-пикинеров и взвод мушкетеров. Похоже, Райнер Теано, по имеющимся сведениям тип дюже набожный, и правда действовал в трогательном единодушии с Клеоменом. Ни дать, ни взять — воин во славу Единого-и-Единственного… И правда, рядом с Кавлином ехал рослый капитан церковных войск — сабля на поясе, каска и кираса сверкают медью, а над головой — набивший оскомину серый штандарт. Сагони, наблюдавший за процессией из приоткрытого пушечного порта «Брегги», тихонько выругался. «Торговец ты или монах?!» — было самым приличным.

Тем временем, сверкая касками под лучами закатного солнца, пришельцы кое-как построились на берегу перед стапелями: найти место для каре между штабелями древесины, бухтами канатов, чанов со смолой оказалось непросто. Напротив них, каким-то непостижимым способом найдя место между материалов и инструментов, сгрудились работники и старая охрана верфей. И уж совсем удивительно, что нашлось место для самого Теано — одетого в праздничный, подбитый горностаевым мехом плащ, с парадной шпагой в ножнах, в шляпе с пером аркотского павлина — явная претензия на изысканность и аристократизм. Верхом на вороном жеребце Теано выехал на очищенную телохранителями площадку. Он и четверо рослых воинов с алебардами и пистолями сразу же заняли почти все свободное место.

— Слушайте все! — крикнул один из окружавших Райнера телохранителей. — Хозяин хочет сказать вам пару слов!

«Ну как же без речи-то! — зло подумал Сагони. — Без речи как-то не смотрится долгожданная победа… Да и хочется же унизить тех, кто так долго ставили палки в колеса. Сейчас такое будет! Зря, что ли, он привел столько солдат. Да и чего стесняться, если городские власти на твоей стороне».

Первые же слова нового хозяина верфей рассеяли все сомнения. Теано и правда не стеснялся. Ни чуточки.

— Я счастлив сообщить новость, радостную для всех истинно верующих и готовых во всем следовать наставлениям Церкви, — будто подручный примаса Клеомена, начал он. — Клятвопреступник, язычник и вор, Чезаре Морозини изобличен в измене Конфедерации, а главное, предательстве Церкви. Тайком он молился древним богам, соверщал гнусные обряды, в конце концов докатился и до колдовства. Только решительность церковных владык и бдительность моего отца, недавно убитого сообщниками Морозини, позволила остановить преступника. Теперь сам он сожжен по приговору Огненной Палаты вместе с несколькими сподвижниками, но некоторые, и в том числе его сын Альваро, бежали. Можно предположить, что они бросились в Медар, и, возможно, попытаются найти приют у вас. Так вот, знайте: каждый, кто выдаст Морозини, либо укажет место, где тот находится, получит полторы тысячи солидов церковной награды и подходящую работу на моих верфях. Те же, кто будут укрывать преступников, понесут наказание наравне с ними.

В толпе корабелов зашептались. Что ни говори, а при всей своей строгости Морозини щедро оплачивали хорошую работу. Вдобавок в обнищавшем Медаре просто не было других мест, где можно было бы хорошо заработать. А Альваро не раз тут бывал, а временами и махал топором с плотниками и ел из одного котла. Что ни говори, тут его неподдельно любили. Впрочем, на легкий успех Теано и не рассчитывал. И большая часть нынешних работников Медарских верфей ему не нужна ни в каком качестве.

— На вашем месте я бы поторопился выдать мятежников, — почти не скрывая угрозу, продолжал он. — Передав нашей семье верфи, примас Клеомен надеялся, что я раз и навсегда покончу с вольнодумством и пережитками язычества, и я с ними покончу. Если понадобится, я уничтожу каждого, кто не захочет мне подчиниться. Ну что же вы молчите, есть желающие?

Теано обвел собравшихся тяжелым взглядом. Не встретив явных протестов, продолжил:

— Наши главные верфи находятся в Тормэе, Кешере, Контаре, а также в Кханнаме и Аркоте. В общем-то, Медарские верфи никому не нужны, даже самим медарцам. Они не приносят прибыли, но обходятся слишком дорого, вдобавок здесь очень высокие налоги. В дальнейшем планируется переносить все больше работ на главные верфи, уменьшая количество работ, выполняемых в Медаре. Лет через пять, возможно, верфи вообще будут закрыты. Впрочем, лучшие из мастеров, а также доказавшие свою верность Церкви и государству, несомненно, будут взяты на наши главные верфи, где им будет положено жалование вдвое против нынешнего. Вопросы — есть?

Минуту люди молчали. Всем уже было ясно, что ничего хорошего от перемены не предвидится, что Морозини — и старший, и младший — говорили о Теано чистую правду. Как всегда, осознание пришло слишком поздно, и теперь они отданы во власть безжалостному негодяю, ценящему в жизни только золото. Но они не были воинами, ни одному не закралась в голову мысль, что положить предел наглости Теано на самом деле просто: надо лишь выдернуть подпорки вон того штабеля бревен, которые пойдут на рангоуты. Когда двадцатипудовые бревна толщиной в туловище взрослого человека покатятся по пирсам, они даже не зацепят толпу, зато Теано — вот чтоб никогда больше в море не выйти! — ни за что не увернется. И наверняка опрокинут треногу на костре рядом с Теано — исходя чадным дымом, в ней кипит смола. А еще можно зарядить пару пушечек на «Брегге» и прямой наводкой, считай, в упор… Тут, конечно, есть риск, что размажет и часть своих… Нет, кордон держит корабелов на приличном расстоянии, если ударить по центру, до работников вряд ли долетят осколки.

— Что будут есть наши дети? — выкрикнул рослый маляр в перемазанном краской переднике. Его Сагони даже помнил, звали парня Норден, родом он был из Кешера. Странно, что не устроился на верфи Теано…

Впрочем, как раз там он раньше и работал. Выгнали за непочтение к мастеру — не одному из легендарных братьев Равиньоли, а мелкому подручному великих корабелов. И то сказать, слушаться сопляка, наверняка вознесенного в приказчики чьей-то мохнатой рукой — себя не уважать. Командует он, во сколько приемов фальшборт окрашивать, а сам краску развести не может! Увы, приказчик-то оказался братом очередной пассии Кавлина… Словом, некоторое время спустя, после публичной порки на Часовой пощади в Кешере, конфискации имущества и ухода жены к тому же приказчику, парень оказался в Медаре — на верфях рода ненавистников Теано. Теперь Теано пришли и сюда — разумеется, ничего хорошего он от них и не ждал. «Союзник!» — отметил Сагони. Парня надо бы взять — после всего, что тут случится этой ночью, всем, кто их поддержит, в городе оставаться нельзя. А хороший мастер везде пригодится. — Когда вы закроете верфи…

— Здесь не богадельня, — презрительно скривился Теано. — На наших верфях нет места бездельникам и ненадежным людям. Лучшим из вас мы предоставим возможность перебраться на главные верфи. Остальные могут убираться прочь хоть сейчас.

— Когда нам будет выплачено жалование? — не отставал маляр. А он смелый, другой бы на его месте уже бежал прочь, желательно — и из Медара. Вот-вот они узнают «мятежника», и тогда… Но молодой мастер слишком ненавидит прежних хозяев, да и некуда ему идти в нынешнем нищем Медаре, разве что на поклон к тем, кто однажды уже лишил всего.

— Вы работали на Морозини, господа, — усмехнулся Райнер. — Значит, и деньги должны спрашивать с Морозини. Впрочем, тот, кто возьмет их наследника и предаст в руки Церкви или наши — может рассчитывать на награду… Погоди, а не тот ли ты, кто мутил воду еще в Кешере?! — внезапно узнал маляра Райнер. — Схватить его!

Несколько стражников из вновь прибывших метнулись к маляру. Парень попытался увернуться, но перед вооруженными, озлобленными неповиновением охранниками толпа расступилась. Вдобавок маляр споткнулся о бухту канатов и растянулся на земле. Миг — и пара мушкетеров навели на него стволы, а три рослых пикинера в медных касках навалились сверху. Но Теано рано праздновал победу: первый удачно получил башмаками в живот и, захрипев, отполз, уронив свое оружие. А парень тем же движением вскочил и могучим ударом в лицо свалил второго подбежавшего пикинера. Третий замахнулся было, метя огреть строптивца древком поперек хребта — но добился лишь того, что Норден перехватил оружие и резким движением вырвал алебарду из рук стражника. Миг — и разоруженный боец, опасливо косясь на задиристого маляра, отшатнулся, выходя из пределов досягаемости. Норден, впрочем, и не стремился нападать. Тем более, что его по-прежнему держали на прицеле мушкетеры.

— Ну что, Кавлинов выкормыш, — усмехнулся кешерец. — Прикажи своим опустить оружие, и мы спокойно поговорим. Или выходи один на один — если ты мужчина. Или Теано могут лишь прятаться за спинами своих мясников?

— Еще шаг, и я прикажу стрелять! — вместо ответа рявкнул Райнер. От такого приказа опешили даже мушкетеры, не раз и не два охотившиеся на банды пуладжей. — Огонь!

— Нужно ли… Я с ними договорюсь, против Церкви они не пойдут…

А это уже забеспокоился священник. Да и Маргиад, вон, протискивается сквозь замершую от ужаса толпу. Одно дело — потасовка, временами такое случалось и при Морозини, но прежние хозяева верфи никогда не стреляли в своих работников. Самое худшее, что могло тогда случиться с человеком — его могли рассчитать, да и то в самом крайнем случае: либо если на верфи попадал вовсе уж тупой бездельник и пьяница, либо, если компании грозило полное разорение. А тут…

Люди отшатнулись от маляра, будто он был прокаженным из Аркота. Бочком-бочком, некоторые уже начали отходить, прячась за ящиками с гвоздями, штабелями досок и бревен. Их можно понять, они не воины…

Но для себя Сагони все уже решил. Если этот паскудник все же отдаст кровавый приказ, уповая на свою безнаказанность и необходимость церковникам… Если он убьет Нордена — и сам умрет. Сагони вырвал из кобуры пистоль, неторопливо зарядил, чуть прикрыв пушечный порт, прицелился в костлявую спину Теано-сына. Расстояние для пистоля все-таки великовато, но не настолько, чтобы уж совсем не было никаких шансов. В конце концов, не первый раз стреляет, а цель стоит на месте и не двигается, не подозревая о главной опасности.

Среди работников мелькает рослая фигура в дорогой литой кирасе, каске и с ружьем наперевес. Маргиад. На вверенной ему территории вот-вот будет нарушен регламент, да не просто нарушен, а случится убийство. Старый служака не думал об опасности. Есть ситуация, требующая вмешательства, значит, надо действовать по инструкции. За это и уважал старого служаку Чезаре Морозини.

— Стоять!

В отличие от священника, Маргиад рявкнул команду стальным, «офицерским» тоном. Бывший капитан темесской морской пехоты, он привык перекрикивать грохот канонады и шторма. Мушкетеры замерли, не зная, какую из противоречивых команд исполнять. Формально Маргиад имел даже больше права приказывать — ведь он до сих пор является командиром охраны.

Но Теано не собирался прощать обид, вдобавок узнал давнего недруга. Он сразу сообразил, что на Маргиада воздействовать бесполезно. Оставалось склонить на свою сторону священника. И сделать это быстро, потому что корабелы уже оправились от первого испуга. Не робких, ох не робких людей набрали к себе Морозини. Интересно, как сами-то они управлялись? Некоторые уже схватили камни, другие вооружились баграми и досками попрочнее. Наверное, можно бы с ними и договориться без стрельбы, распустить их по домам, но… Все равно ведь верфи будут закрыты, а большинству переезд и обустройство на новом месте не по карману. Значит, и незачем с ними нежничать. Наоборот, людей покойного Морозини надо сразу же поставить на место.

— Ну же, отче! Видите — это еретики и язычники в святом граде!

— Да, я теперь вижу, — залепетал священник. Сам прелат Клеомен довел до него волю Церкви: Теано — истинно верующие, а Морозини — враги. Вдобавок Теано обещали церковному начальству в Тельгаттее выгодный кредит. Оттуда пришел недвусмысленный приказ: что бы не делали на верфях Морозини их давние враги, хоть бы даже пожар устроили — Клеомен облязан их поддержать. Потому и сопровождать обычных, вроде бы, заводчиков, отправили секретаря самого примаса. — Конечно, ваши враги — враги Церкви!

— Слышали?! — крикнул Теано. — Огонь!

Резкий, яростный грохот залпа, вырвавшиеся из стволов огненные клинки, ослепительные в сгущающемся мраке. Опрокинутые мушкетным огнем, валятся на землю люди, в пыль брызжет кровь. Будто переломившись пополам, рухнул лицом в пыль кешерец Норден. Сполз, цепляясь непослушными пальцами за штабель деловой древесины, Маргиад — судя по всему, ему одновременно прострелили голову, грудь и живот.

Сагони почувствовал, как в груди словно натянулась и оборвалась какая-то струна. На его глазах убивали хорошо знакомых людей, многие из которых были друзьями или знакомыми, и не помешать этому было так же невозможно, как отказаться от моря и на все оставшиеся годы приковать себя к берегу с его мелочной суетой… Но что можно сделать с одним пистолем против взвода мушкетеров?

«А что может сделать моряк против шторма?» — зло подумал он, выцеливая спину Теано. Расстояние было нешуточным, не меньше двадцати копий. Для пистоля — предел. Да еще мишень мечется среди своих, то и дело сбивая прицел. А порой Теано закрывают спины в серых плащах. Проклятая церковная стража!

— Именем Церкви нашей! — расслышал Сагони голос монаха. — Склонитесь перед законной властью!

Отдаленное тявканье пистоля потонуло в хлестком грохоте мушкетных выстрелов. Попасть в голову с такого расстояния Сагони даже не пытался: целился по корпусу. Но в этот момент монашек как раз попытался спрятаться за спину Теано. Как раз вовремя, чтобы поймать предназначенную Теано пулю.

Отчаянный крик толстяка перекрыл даже шум возникшей схватки. А тело в сером церковном плаще грузно сползло с коня под ноги дерущимся.

— Попа уби-или!!! — заорал кто-то в толпе. Вопль потонул в грохоте мушкетных выстрелов. Некоторые шатнулись назад, но остальных это только подзадорило. Нет, не забыли медарцы давней резни, веков страха и унижений. Наверное, кто-то даже воспринял страшную весть с радостью.

Драка разрасталась, самые смелые, прячась за штабелями дерева, таки добрались до солдат и пустили в ход доски, камни и багры. Даже в ближнем бою солдаты были сильнее. Безжалостно работая штыками, алебардами и прикладами, они свалили первых нападающих — и толпа отхлынула, оставив на месте не меньше двадцати погибших. А вояки Теано уже выцеливали прячущихся за штабелями и мешками с гвоздями восставших. Будь у повстанцев оружие, церковным солдатам имело бы смысл прорываться к выходу, а вернуться с войсками. Но против безоружных годился и небольшой отряд. Похоже, Теано решил одним махом решить все проблемы: и уничтожить сторонников Морозини, и разрушить ненужные ему верфи, и обеспечить на будущее расположение отца Клеомена, раздавив гнездо бунта.

Сагони выстрелил еще раз и еще… Вроде бы кто-то повалился. Но в свалке внизу не определишь, от камней ли, брошенных рабочими, или от пуль. Тем более, что по солдатам наконец хлестнули первые ружейные залпы — похоже, некоторые бойцы старой стражи, добежав до места стрельбы, уже выбрали, на чьей они стороне. «Сейчас бы из пушечек шарахнуть, — помечтал Сагони. — Расстояние-то плевое, их бы просто расшвыряло, как котят». Но у пушки не нашлось ни пороха, ни ядер, и Сагони помчался к сходням.

Ага, его стрельба из пушечного порта не осталась незамеченной. Со стороны суши к трапу подбегали трое: два пикинера и мушкетер. Интересно, как они собрались ловить стрелка в нутре огромного корабля? Сагони быстро перезарядил оружие и метким выстрелом снял мушкетера. Пуля заставила его крутнуться волчком и упасть с помоста. Увы, пикинеры уже скрылись внутри корабля, в ближнем бою они даже опаснее стрелка — но на этот случай у Сагони есть пистоли. Он знает, как опасно очищать от врага внутренние помещения захваченного корабля — матросом он успел поучаствовать не в одном абордаже. А эти сухопутные крысы — нет. Вон как шли, думали, если противник один, а их трое, так и беспокоиться не о чем. Наглость надо наказывать. Перезарядив оружие, он двинулся на нижнюю, крытую палубу.

Первого врага он подкараулил, даже не видя — чуткое ухо безошибочно вычленило стук солдатских сапог по дощатому настилу. Выстрелил прямо через переборку, с удовлетворением услышав там, за тонкой доской, сдавленный крик.

— Ах ты тварь! — услышал Сагони рык второго пикинера — этот зашел в «его» каюту. С алебардой наперевес напарник убитого бросился в атаку. Сагони не дал ему шансов на победу. «Прости, сейчас не дуэль». Сагони разрядил пистоль в лицо пикинеру, практически в упор, так что язычок пламени из ствола чуть не подпалил бороду. Размозжив нижнюю челюсть, пуля прошла голову насквозь, выбросив из затылка комок обломков костей, мозга и крови. С лязгом упала на землю алебарда. Убедившись, что противник умер, Сагони взглянул в пробитую первой пулей дырку в переборке. Так, с этим тоже порядок, хотя понять, куда попал, невозможно. Пора выбираться и помочь соратникам на суше.

В отличие от пехотинцев с суши, Сагони не плутал. Это на суше в неопрятном кишечнике припортовых улочек можно заблудиться. Тут, на корабле, он нашел бы дорогу с закрытыми глазами. Уже поэтому сунувшиеся на корабль были обречены. И правильно — не служи негодяю, и ничего с тобой не случится.

Сагони уже собрался уходить, когда в голову пришла неплохая идея. Поборщившись от отвращения, он все же снял с головы убитого окровавленную медную каску, вывернул из мертвых рук алебарду. Когда он будет перебегать через помост на берег, его должны принять за своего вояки Теано. Иначе запросто снимут, как и сам он свалил мушкетера.

Сагони глубоко вдохнул — и по сходне бросился на берег, моля разом и Единого, и Лаэя, чтобы нехитрый маскарад сработал. Впрочем, бойцам Теано оказалось не до него: зажатые между взбунтовавшимися и только озверевшими от пролитой крови работниками и старой охраной, они отчаянно отстреливались. Увы, нынешний глава рода Теано оказался храбрецом. Оправившись от первой паники, стреляя из пистоля, он умудрился как-то построить своих. Отмахиваясь от наседающих алебардами, отстреливаясь из мушкетов и пистолей, они пробивались прочь с верфи, за их спинами оставался настоящий ковер из погибших и корчащихся в агонии восставших. Сами они потерь почти не несли. Внезапно Сагони понял, что произойдет, если их не остановить: более сильные и организованные прорвутся, донесут Клеомену — и тот бросит сюда добрый батальон, а то и полк. Восставших безжалостно перестреляют, линейный корабль возьмут под надежную охрану. Теано довершит задуманное — ведь все, кто готовы сопротивляться, полягут тут. А тогда, невзирая на свой талант, ничего не сделает и Лендгрейв, бессильна окажется и магия старых богов.

Были бы на корабле порох и ядра — было бы попроще: зарядил орудие картечью, а то и брандскугелем, выстрелил, и половины вражеского каре как не бывало. Увы, только что закончилась отделка, корабль еще даже не спустили на воду — разумеется, и боеприпасов на борту не было, а жерла пушек еще сияли девственной чистотой. Огромный корабль сейчас был безоружен и беззащитен, как вытащенный на сушу кит.

Пуля с визгом пронеслась над головой, вторая провизжала у самых ног. Сагони инстинктивно качнулся в сторону… и почувствовал, как узкие доски сходни выскользнули из-под ног. Под ногами разверзлась бездна, Сагони закричал, роняя алебарду, каска слетела с головы. А в следующий миг тяжело упал на что-то мягкое и мокрое — рубашка тут же прилипла к телу. Ударил в нос железистый запах крови.

Осознав, что жив, Сагони огляделся. Он умудрился упасть на убитого мушкетера. А вон и его оружие — мушкет почти не отлетел, даже не черпнул стволом земли. Если успеть его зарядить… Из пистоля до вояк уже не дострелишь, а вот из мушкета…

Как и вначале, Сагони глубоко вздохнул. Стремительным перекатом метнулся к мушкету. Ухватил тяжелый, пока еще холодный ствол. Свистнула над головой пуля — в сумерках и грохоте сражения не разобрать, чья. Еще одна высекла искры из камня по соседству. Но Сагони уже примостился за кнехтом, торопливо проверяя оружие. Ага, разрядить его мушкетер не успел. Сагони приподнялся над кнехтом, окидывая взглядом «поле» боя. Вон он, Теано. Командует, гад, а еще стреляпет, и неплохо стреляет. Если его свалить, стражники из спаянной и хорошо натасканной воинской части превратятся в толпу. Сагони прицелился в высокую, щегольски разодетую фигуру на коне.

На миг перекрыв звук боя, выстрел стегнул по ушам. Приклад ударил в плечо так, что на миг рука онемела. Хорошие мушкеты делают кешерцы — пробьют даже литую, кешерскую же кирасу, и за полмили срубят любого, только бы попала пуля. Разодетый всадник аж вылетел из седла, выбитый тяжелым свинцовым «орехом». Пистоль выпал из мертвой руки, сделал в воздухе неуклюжее сальто и со звоном упал на мостовую. Высекая искры, в кнехт звонко ударила ответная пуля. Сагони лихорадочно перезаряжал мушкет. Но в этот момент восставшие, наконец, добрались до вояк Теано, и бой превратился в лихорадочную свалку, где уже было не разобрать, кто, кого и зачем бьет. Стрелять в толпу было бесполезно: даже если попадешь во врага, неизбежно заденет и своего. А попасть в корабелов, благодаря которым появляются на свет корабли вроде «Брегги», темесцу хотелось меньше всего.

Подхватив мушкет (в конце концов, кроме пуль, можно воспользоваться и прикладом, да и штык оказался очень кстати), Сагони бросился на помощь. Но он опять не успел: без Теано они почти не сопротивлялись. Потому, наверное, и уцелели: побитые, разоруженные, лишившиеся форменныхъ треуголок, вояки гордой Темесы стояли на коленях, и мусор с грязных пристаней прилип к сукну камзолов. Над толпой победителей, у которых, похоже, было лишь несколько погибших, уже покачивались отобранные у военных кирасы, пики, пистоли и мушкеты. Толпа — какое-то подобие строя держат лишь охранники верфи. Ими предводительствует лейтенант Халкос. Тоже медарец, и тоже из сохранивших верность людей. Те, кто не сохранили… Вон они, валяются между штабелями досок. Или, побитые куда сильнее церковников, скрученные своими же ремнями, лежат в общей куче пленных. Им не позавидуешь — за Маргиада охраннички, пожалуй, поставят всех к стенке. Надо напомнить людям, что не время для расправ.

Сагони поднялся из-за кнехта, повесив мушкет за плечо. Тяжеленная железная дура била по ногам, и как их таскают военные? Сделал несколько шагов, готовый в любой миг рухнуть навзничь (кто их знает, еще пальнут сгоряча), навстречу толпе. Впрочем, теперь то была уже не толпа. Маленькое, но доведенное до отчаяния и готовое на все войско. Такие пойдут хоть за Морозини… Хоть за Мелиной, помоги ей ее богиня.

Восставшие заметили Сагони как раз вовремя, чтобы разглядеть в неверном свете факелов загорелое лицо. «Признали, вроде!» — с видимым облегчением подумал Сагони. Очень вовремя — нет никого опаснее вооруженного и испуганного штатского, и если бы ему сейчас всадили в живот пулю из трофейного мушкета… Теперь все будет как нельзя лучше, на верфях Сагони знает каждый второй, а кто не знает в лицо, уж точно слышал. Может, они и не в восторге от хозяина верфей, но по сравнению с псами отца Клеомена и Теано… Повесив тяжеленный мушкет за плечо, опираясь на подобранную подпорку для оружия, Сагони поднял руку в приветственном жесте.

— Слушайте меня! Я от Морозини!

Минутное замешательство. Все-таки, тут нет откровенных, готовых на все язычников, эти люди послушно ходят в церковь, соблюдают все предписанные посты и обряды. А ведь тут уже наверняка объявлена награда за его голову… А, была не была, поздно щели конопатить, когда по палубе рыбы плавают…

— Что уставились? — обманчиво-спокойно, даже весело произнес он. — Живой я. И Морозини живой. Альваро.

— Морозини проклят Церковью! — заорал Теано-младший, лежащий среди своих связанных людей. А спокоен-то как, Лаэй Пеннобородый — небось думает, что поповского прихлебателя кончать побоятся. И ведь правда, боятся, боятся — до людей начало постепенно доходить, что они только что бросили вызов — нет, не Теано даже, а Церкви. А сын своего отца приободрился, он был уверен, что если пообещать этим прощение, его отпустят. Потом, конечно, они все ответят за унижение, все пойдут под топор. В лучшем случае, получат свинцовые рудники пожизненно. Главное, чтобы сейчас не убили и, по возможности, отпустили. Надо пообещать… — Люди, это он убил отца Зонария! Я видел, как он с «Брегги» стрелял! Вяжите бунтовщиков, и вам ничего не будет. Иначе вас покарает…

— Уже покарал! — потемнев лицом, произнес Халкос. Перед ним как раз проносили тело Маргиада в слипшемся от крови мундире. Лицо было торжественно-спокойным. Если б не смертельная бледность и развороченная пулей височная кость, он мог бы показаться живым — разве что прилегшим заснуть. Увы, рядом не оказалось чудо-целительницы Гердис, да если б и была… Только Богам дано… по крайней мере, было дано… воскрешать мертвых. — Только ты одного не учел… Теано… Карать и мы умеем.

Сагони не заметил, как в руках офицера появился пистоль. Палец медленно, будто смакуя каждое мгновение, выбирал свободный ход курка. В сгустившейся тишине коротко грохнул выстрел, сверкнуло, опаляя лицо Теано, пламя, дернулась, разбрызгивая кровь и мозги, простреленная голова… Тело коротко дернулось в конвульсии и бессильно распласталось на земле. Остальные пленники боязливо отползли.

— Тоже мне, каратели! — буркнула одна из немногих в толпе работников женщин. Лет тридцать, не больше — только кажется, будто ей далеко за сорок. Тяжелый труд, нужда, наверняка — пьяница-муж и нуждающиеся в поддержке дети до предела сократили ее молодость. Лицо бледное, губа закушена, только ноздри раздуваются в бессильной ярости. Наверняка тут у нее кто-то остался… — Да я на вас даже плевка пожалею! Мужчины, да чего мы ждем, пошли, посчитаемся с этими, в сером!

Нога в грубом деревянном башмаке бесцеремонно пихнула в бок распростершегося у ног мертвого церковника.

— Погоди, Анастасо, — кто-то осадил женщину, и она нехотя отошла от покойного сероплащника. — Если мы туда пойдем, всем смерть. Тикать надо из города! Тут Сагони нам скажет, как быть.

Сагони выпрямился. Он был не мастак говорить, да изощренная риторика этим людям и не нужна. А нужно им…

— Мы не вырвемся из города, а если и получится, далеко не уйдем! — крикнул он, решительно рубанув ладонью ночной воздух. — Прорваться можно на «Брегге», но на нем нет ни еды, ни боеприпасов! Если выйдем в море сейчас, нас потопит флот Церкви и Конфедерации.

…Десятки, а вскоре сотни людей заворожено внимали старому капитану. На своем веку Сагони приходилось водить и рыбачьи шаланды, и стодвадцатипушечные линейные корабли, и целые флотилии. На море его слово было законом, и он всегда знал, как поступить, чтобы привести в гавань корабли и людей. Сейчас предстояло принять такое решение на суше. А на суше он был тем же, чем убитые им — на корабле. И все же принимать решение придется.

Сначала решение Лендгрейва казалось ему наилучшим. Поднять восстание, захватить «Бреггу», а потом отбивать атаки, ждать, пока к ним прорвется отряд Лендгрейва. Но теперь…

После начала восстания в порту будет поднят весь гарнизон. Их обложат так, что Лендгрейв, даже если сообразит броситься на помощь, едва ли сможет пробить кольцо. Но даже если сможет…

Самое быстроходное судно из готовых к плаванию — «Адмирал Брегга». Он же и самый мощный. Но… На новорожденном корабле нет ни пороха, ни ядер, ни картечи и брандскугелей. Ни, что тоже не радует, продовольствия. Но его скорость в пределе, даже при попутном свежем ветре — не больше двенадцати узлов. А вот в порту стоят не меньше пяти сорокапушечных фрегатов, на которых с пушками все в порядке, и которым по силам даже пятнадцать узлов. Догонят — как отбиваться? Стоило прорываться в город, играя со смертью в жмурки, чтобы их пустили ко дну в родном море? Да ведь они не одни погибнут — потянут за собой и солдат Лендгрейва, и моряков, и рабочих верфей — таким, как покойный Норден, в городе лучше не оставаться. Как и вообще в Семиградье. М-да, даже если б и было пороха и ядер под завязку — одному «Брегге» с пятью фрегатами не сладить, а ведь к ним могут и подкрепления прибыть!

Значит, что нужно делать? Правильно, корабли выйти в море не должны. Они не собиралимсь бросаться в бой с ходу, Сагони собирался для начала лишь разведать обстановку, но события не оставили ему выбора. Остановить восстание — не получится. Нужно прорываться в военный порт, захватывать фрегаты — и или сжечь их прямо у причалов (Сагони поморщился, для него уничтожение хороших, быстроходных кораблей было равносильно убийству), или захватить и пополнить ими флотилию. Это — отличное решение. Для них самих, и еще примерно двух тысяч горожан. Ну, а как с остальными? Ведь всего на верфях Морозини трудилось под тысячу человек. С семьями — тысяч пять, не меньше.

Но дело даже и не в этом. Сагони был темесцем, и то ему не хотелось оставлять тут все как есть. А каково местным — уходить на корабле и знать, что твои родные, близкие, друзья остаются под властью Клеомена и Теано? Ведь Райнер был не единственным сыном Кавлина. Даже не старшим в семействе. Приедет нынешний глава рода, жаждущий мести за родичей — и начнется кошмар. Да и Клеомен наверняка сорвет злобу на оставшихся.

Значит… Вот именно. Если вырваться невозможно, придется совершить другое невозможное. «Лишь бы Лендгрейв понял!» — подумал Сагони. Впрочем, последнее совсем не обязательно. Скоро схлестнутся такие силы, что тавалленец с его двумя взводами мало что изменит.

— И даже если выйдем в море — как оставим сограждан в неволе? Корабли не вместят всех, кто хотел бы уйти из-под власти Клеомена! Но почему мы должны уходить из своего города? Это не Тельгаттея, это Медар, и чужой здесь — Клеомен, а не мы!

Сагони не любил произносить речи, и теперь чувствовал себя не в своей тарелке. Он не надеялся, что его поймут и проникнутся, готовился убеждать, доказывать, растолковывать возможность невозможного. Не пришлось. Похоже, то, что он произнес вслух, каждый подумал про себя.

— Первая наша цель — военный порт, — произнес Сагони. — Никто не должен уйти из города! Медарцы, за мной!

…Если бы кто-то с высоты птичьего полета мог обозреть ночной город, и притом сумел что-то различить в путанице припортовых улочек Старого города, он бы наверняка увидел, как ворота верфей Теано распахнулись, и оттуда выплеснулась цепочка людей. Вооруженные пиками, мушкетами, пистолями, плотницкими топорами и теми же самыми топорами, пересаженными на длинные рукояти — неуклюжее подобие алебард, они шли по ночным улочкам, распугивая крыс и бандитов. По дороге людские ручейки разрастались, превращаясь во всесокрушающие реки, сливались и снова расходились, спускаясь к военному порту и казармам моряков. Местами вспыхивали огоньки выстрелов — то тут, то там вспыхивали кратковременные схватки с солдатами гарнизона, но всерьез и надолго путь им так и не преградили. Толпы восставших обтекали заслон и некоторое время спустя появлялись в тылу мушкетеров. Ярость коротких рукопашных свалок — и мертвые, буквально растерзанные «сероплащники» устилали землю, а над толпой поднимались новые стволы, новые пики и сабли.

Гибли, конечно, и повстанцы. Но с лиц тех, кто шел драться за родной город, не сходили улыбки. Впервые за свою беспросветную, наполненную страхом жизнь они чувствовали себя сильными и свободными. Прошлое сгорело в зареве первых пожаров — и оставалось, разрывая глотку в первобытном реве, перехватив поудобнее разномастное оружие, бежать в будущее. Навстречу стальному блеску лезвий пик и сабель, мушкетным залпам и лаю пистолей, а доведется — и шквалу картечи.

Великая Мать не любила, когда одни Ее дети убивали других. Но в эту ночь Она наверняка благословляла потомков Своих детей, пришедших, чтобы отплатить за Ее унижение…

— Дочь моя, сам святой Меллас благословил тебя на этот подвиг. Расскажи же, что тебе известно и, клянусь тебе, ты не уйдешь без награды.

Неифила облизнула враз пересохшие губы. В прошлой, простой и небогатой на радости жизни служанки, она не могла и помыслить, что встретится с самим Примасом и сможет оказать услугу самой Церкви. Она глубоко вздохнула, стиснула кулачки… И коротко, четко и складно, как сама от себя не ожидала, выпалила все, что знала о язычниках и их планах.

— Все, что я знала, клянусь милостью Единого, я сказала. Но Морозини может знать больше. Допросите его.

— Благодарю, дочь моя, — произнес Клеомен. Святой Примас был уже не молод, лет, наверное, пятьдесят. На нем был светло-серый, почти белый балахон церковника — Неифила знала, что это признак немалого сана: у послушников такой балахон был черным, у монахов и церковных воинов — темно-серым, и чем выше был уровень посвящения, тем ближе к белому был цвет их одежд. Но самую светлую, снежно-белую плащаницу носит только Предстоятель. Примас Клеомен был на два, самое большее на три ранга ниже. Уже это говорило о важности Медара, морских ворот Церкви. — Единый-и-Единственный не забудет твое радение делу веры.

Неифила едва смогла удержать на лице глупо-восторженное выражение. «А деньги?!» — возникло в голове. Почему все попы думают, что на них все должны работать задаром? Она уже собиралась спросить, не напрямую, конечно, а примерно так: «Увы, мне нечего пожертвовать на строительство новой церкви, чтобы сделать еще одно дело во славу Его». Наверное, что-то все же отразилось в ее глазах, потому что отец Клеомен тяжко вздохнул. При его крупной, ладной фигуре это смотрелось почти забавно: наверняка святой отец умеет управляться не только с четками, но и со шпагой. И с бухгалтерскими книгами тоже.

— Да, кстати, — наигранно смутившись, произнес Клеомен. — Дочь моя, кроме небесной награды, тебе не помешает и земная. Сейчас у нас нет времени, но ты можешь явиться завтра к полудню в казначейство на улице Башмачников. Назовешься, скажешь: «Меч веры наточен» — и тебе выдадут деньги.

— Понятно… «Меч веры наточен», — припоминая, наморщила лобик Неифила. — Завтра в полдень…

— Запомнила? Молодец. А теперь иди. Мне предстоит сражение за веру, и надо хорошенько подумать.

Служанка повернулась и вышла, Клеомен сразу о ней забыл. Холеная, с аристократически-длинными и аккуратными пальцами, ладонь с перстнем Примасов легла на рукоять пистоля, металл тихо звякнул о металл. Во славу Единого-и-Единственного, он давно уже не расставался с пистолем, потому что Аагхет, соблазнитель людских сердец и насылатель мороков, снова и снова возрождает память былого. Того и гляди, сыщется «мститель» из тех, чьи родственники-чернокнижники прошли очищение костром. Под просторным балахоном пряталась массивная литая кираса, способная выдержать удар палаша или сломать штык. Даже отразить пулю, если на излете. Хорошо бы носить и каску, но она не влезает под капюшон. Ничего. Единый-и-Единственный защитит Своих воинов.

Итак, как учил нынешний Предстоятель, а еще недавно Примас Гордиан, раскладываем все по полочкам. Сами по себе силы у мятежников невелики. Семьдесят бойцов и три пушки — это против двух церковных полков только в городе. А ведь еще один стоит неподалеку, на сантахской границе. Если послать гонца, через три дня полк войдет в город. Это по суше — морем-то вообще можно перебросить за полдня.

Да и два темесских полка, если понадобится, можно пустить в ход — как бы не возмущались темесские толстосумы, но между Церковью и Конфедерацией есть договор. И этот договор они разорвать не посмеют. А еще есть городская стража, эти вооружены послабее, но их еще четыре тысячи. Нет, бояться даже лучшего лейтенанта Конфедерации не стоит, сам по себе он не опасен.

Плохо будет, если он и правда проникнет в город. Клеомен не льстил себе. Четыре века борьбы Церкви так и не смогли до конца искоренить грешников, еретиков, а может, и прямых язычников. Зато вынужденные крутые меры во имя веры могут быть неправильно поняты нестойкими в вере горожанами. И тогда кто-то может присоединиться к мятежникам.

И потом — верфи. Еще вечером казалось, что надо пустить встречный пал, спровоцировать людей Морозини на открытое неповиновение, а потом сурово наказать — до того, как они найдут сторонников среди остальных горожан. Недаром он уступил просьбам недоумка Теано и пустил его на верфи с солдатами. Он хорошо понимал: кончится все мятежом. Но лучше поставить к стенке сотню мятежников сейчас, чем ждать, пока они взбаламутят весь город.

Этой задумкой Клеомен гордился, он все продумал до мелочей. На малых, но юрких и до зубов вооруженных бригантинах вышли в море самые надежные моряки — они потопят любую посудину, на которой попытаются удрать мятежники… Кроме «Брегги», но на нем нет ни пороха, ни ядер, ни припасов, а загрузить все это не будет времени. Недостроенные фрегаты в расчет не берем — значит, удрать они могут только на грузовых судах или пузатых купеческих каравеллах. Ну, уж их-то бригантины расстреляют…

А с суши приготовились к атаке оба полка церковного воинства, в то время, как городская стража патрулирует улицы Нового города. Их заблаговременно подняли, сейчас они должны уже выдвигаться к верфям, к военному порту, дабы прикрыть его от бунтовщиков. Выкатываются на огневые пушки — считай, вся артиллерия полков. Прямой наводкой, да «зажигалочками»-брандскугелями по ненужным теперь верфям — самое то. Потом будет атака — одна-единственная, второй верфям, превращенным в огненный ад, не понадобится. И утром — казнь уцелевших бунтовщиков.

Теперь прекрасный план летел псу под хвост. С бунтовщиками полки, конечно, справятся — но если в это время в город проникнет Лендгрейв, взбунтует горожан и ударит им в тыл?

Тогда надо сделать так. Один батальон блокирует мятежников на верфях, полковая артиллерия начинает обстрел. Второй срочно выдвигается в военный порт и там занимает оборону. Чтобы блокировать бунтовщиков, этого должно хватить. Третий батальон стоит в резерве здесь, на случай, если понадобится помощь какой-либо части войск. Командует всеми ими командир того полка, полковник Ломси. А весь второй полк двинется на Лендгрейва. Каким бы тот героем не был, но неполной роте не сладить с полком — даже, назовем вещи своими именами, далеко не с лучшим полком Тельгаттеи.

А ему самому найдется дело посерьезнее, какое прямолинейным воякам не поручишь. Допросить пленного и выяснить о его связях. Хорошо допросить — так, чтобы умолял о смерти, каялся и сам вываливал все, что знает. А он, Клеомен, еще посмотрит, подарить ублюдку быструю смерть на костре или растянуть агонию в застенке на месяцы.

Он такое уже проделывал со многими еретиками, язычниками, да просто невоздержанными на язык пьяницами. И с мужчинами, и с женщинами, и с детьми. А что их жалеть, поганых? Это же и в их интересах: испытанные в этой жизни муки позволят им хоть немного очиститься перед Единым. Скостят пусть не все, но самые страшные грехи. И как такой простой вещи не понимает паства? Правду говорят: не обойтись пастырю без мощной, тяжелой на удар дубинки. Не против волков, против них есть свое оружие. Против заблудших овец.

Примас поправил капюшон балахона — и потянулся к бронзовому колокольчику на сером витом шнурке. Он уже знал, что прикажет дежурным адьютантам. Минуту спустя у ворот собора раздался звонкий перестук копыт. Нерасторопных, дрыхнущих во время дежурства, тяжелых на подъем адьютантов он сразу же отправлял на пуладжийскую границу. Пусть-ка поспят под пулями.

Теперь можно отдохнуть. Нет, конечно, не в постели, какая постель, когда город на пороге войны? И уж тем более не с бутылкой и не с куртизанкой. Были Примасы, которые к такому неравнодушны, и Церковь их даже особенно не осуждала — что нельзя пастве, можно высшим иерархам, если, конечно, никто об этом не знает. Но сейчас действительно не до них. Вот после победы уже можно попробовать…

Пока стоит почитать боговдохновенные книги, в которых древние, те, кто ломал хребет язычеству, завещали хранить твердость в вере и поступках. В кафедральном соборе имелась неплохая библиотека с богословскими и историческими книгами.

Библиотека находилась совсем рядом, в зале в задней части собора. Туда не было доступа всем желающим — только духовенству, и не из рядовых. Конечно, там не было творений ересиархов, тем более — начертанных непонятными письменами языческих трактатов. Вместе с составителями, их отправили на костры, дабы не смущали умы верующих излишним знанием. Но кое-что, действительно, не стоило показывать кому попало, и уж точно ни у кого, кроме десятка высших церковных иерархов, не было доступа к архиву епархии, что хранился здесь же.

Клеомен постучал в дверь, дождался, пока тщедушный, иссушенный временем хранитель откроет оконце в тяжелой железной двери. Предъявил бирку, удостоверяющую право допуска ко всем документам. Клеомена знал в лицо весь город, без этой формальности можно и обойтись, но в таких вопросах лучше излишек бдительности, чем недостаток. А то ведь бывали случаи при прежних Примасах…

Лязгнул замок, тяжелая дверь открылась, хорошо смазанные петли провернулись без скрипа. Еще бы, прислуга знает, что бывает за небрежение в Божьем доме.

— Добро пожаловать, Примас Медара, — прошелестел бесцветный, словно крылья моли, голос хранителя архива.

— Да не оставит тебя Единый, — благословил в ответ Клеомен.

Старик вел его между массивными, на совесть сколоченными полками, на которых громоздились бесчисленные тома — от скромненькирх брошюр, почти лишенных каких бы то ни было украшений, до огромных инкунабул в золотой окантовке, с обложками, инкрустированными бриллиантами. Тут были не только книги, но и огромные свитки, и скрепленные вместе стальные, серебряные и золотые пластинки, на которых на сотни, а то и тысячи лет выбито священное Откровение, данное через своего Провозвестника Корамиса Единым-и-Единственным богом. Были и протоколы соборов, на которых решались не освященные в священных текстах вопросы.

Хотелось чего-нибудь такого, что успокаивает, настраивает на спокойное размышление и в то же время позволяет узнать новое — что пригодится на теологических диспутах в борьбе с ересями, в бюрократических коридорах Тельгаттеи, а может, и в камере пыток при допросе еретиков — вроде того же Морозини.

Клеомен неторопливо шел мимо бесконечных стеллажей. Книги, книги, книги… Ориентироваться в хранилище было бы трудно, если б не таблички там, где стояли книги самых известных авторов. Ну, нет, все это он изучал молоденьким адьюнктом в Университете Премудрости Божьей. Нужно нечто малоизвестное, но и не еретическое. Какое-нибудь «Опровержение ереси…» или «Против…», где можно проследить за борьбой мыслей, за обоснованием доводов и контрдоводов. Подобные интеллектуальные дуэли и мысленные споры с известными авторами для Клеомена были во сто раз интересней хмельного и девочек. Хотя, конечно, под настроение можно и их.

Ага. То, что нужно. «Против язычников премерзких, демонице развратной поклоняющихся». Отец Савватий Медарский. То, что надо, он писал еще до Обращения, и потому приходилось доказывать правоту не костром и дыбой, а умом. Конечно, и результат был не чета тому, какого добился Меллас. Но читать интересно. Вдобавок сам он некогда был помощником жрицы, о чем писал, знал. По его текстам, при всей ненависти и презрении к старой вере, основные ее положения можно восстановить. Поэтому «Против язычников…» не преподавали в университетах и монастырских лекториях. Зачем смущать неокрепшие умы студентов? А вот ему, разменявшему шестой десяток и доказавшему преданность вере — вполне можно.

Клеомен вытащил тяжелую, пыльную инкунабулу с полки. Расстегнул позеленевшие от времени медные застежки, уложил на стол, раскрыл. И сразу погрузился в чтение. Искушенный в богословии ум легко улавливал малейшие оттенки мысли, ссылки на источники оживали в памяти прочитанными томами. Время летело незаметно, и в то же время он прекрасно понимал, когда надо прерваться. Он уже собирался поставить фолиант на место, когда из него выпал сложенный вчетверо лист грубой, тогда только что появившейся бумаги.

Отложив инкунабулу, Клеомен развернул лист бумаги. Вчитался в старинные, еще языческие письмена. Значит, странный документ появился или еще до Обращения или сразу после него. Наверняка подлинник одного из первых отчетов о том, как идет Обращение в Медаре. Или о сопротивлении язычников — что тоже интересно. Или — не так интересно, но льстит самолюбию — то, что с ними сделали после падения Храма.

«Донесение исх. № 28-г/1141

Предстоятелю Святого Престола в Тельгаттее

Оробазу Второму

От Карстиома Первого Тегнатиата, Примаса Медарского.

Год 1142-й от Воцарения Ствангара, месяц 4-й, день 24-й».

«То есть донесение за номером двадцать восемь от Четвертого месяца 1141 года, — сообразил Клеомен. — Значит, в город только-только начали возвращаться церковные власти и самые первые из горожан. Конечно, некоторые пересидели огненную бурю в подвалах — у кого они были. Медар тогда представлял собой колоссальное пепелище, на много миль не было ни одного целого здания. Если там и были жители, это были бездомные бродяги и мародеры, готовые молиться кому угодно, лишь бы грабить не мешали. Интересно, какие же ереси были на пепелищах?» Пробегая глазами изъявления преданности со стороны вновь назначенного Примаса, канцеляризмы тех времен и проклятия в адрес язычников и их идолов, Клеомен сразу приступил к чтению основной части.

«В соответствии с Вашим от 23-го дня Одиннадцатого месяца 1140 года покорный раб Единого-и-Единственного с баталией Восьмого Тельгаттейского полка имени святого Яахима. В 1-й день Третьего месяца в Медар прибыл. Осмотр города, предпринятый сразу после прибытия в 15 день Четвертого месяца, показал следующее. Магией богомерзких язычников город разрушен полностью, в пределах Старого города не сохранилось даже отдельно стоящих стен, что касается Нового, то не до конца выгоревшие дома были обнаружены лишь на окраине и за стеной Нового Города. Население города предположительно уничтожено на четыре пятых, спаслось не более пятой части горожан общим числом до восьмидесяти тысяч человек. При очищении города от богомерзкой магии уничтожены следующие монстры (список и зарисовки прилагаются)».

Никакого приложения Клеомен не обнаружил, оно или потерялось, или никогда и не существовало. Впрочем, и неважно: судя по наличию лишь исходящего номера, документ так и не отправили. Клеомен уже собирался отложить бумажку и показать ее хранителю, чтобы занес в каталоги, но любопытство победило, и он принялся читать дальше.

«С помощью нанятых рабочих, а также добровольцев из Тельгаттеи, да воздаст им за добросовестный труд Единый, были расчищены развалины окраинных кварталов. Стоявшие здесь дома прежде заселялись беднотой, но только среди них были пригодные для жилья, поэтому разбор завалов решено было начать с них.

В числе прочих были обнаружены фундаменты, предположительно принадлежавшие культовому зданию. Как было установлено по старым картам, прежде тут стоял один из так называемых «Малых Храмов Амриты», где происходили моления рядовых граждан города. Все, что выше фундамента, полностью разрушено и сгорело, но сами фундаменты прекрасно сохранились, поэтому пригодны для возведения кафедрального собора в Медаре. При обследовании подвалов обнаружены подходящие помещения для библиотеки, архива, монашеских келий (при наложении епитимий или содержании заключенных), тюремных камер, пыточных камер, защищенные от магических воздействий места для вивисекций и исследования магии. При соответствующем освящении и установке артефактов для подавления магии в стенах можно будет использовать эти помещения для исследования магических артефактов, содержащих Силу демонов, дабы успешно с ними бороться».

«Значит, этот собор начали возводить уже тогда, — с внезапным трепетом подумал Клеомен. — И все, о чем тут написано, происходило в здешних подвалах!» Он благоговейно расправил лист — в его руках было документальное свидетельство о первых днях нового, воцерковленного Медара.

«В день 9-й Третьего месяца начат разбор завалов и уборка пепла. Работы велись с полным напряжением, но в связи с огромным объемом не закончены и по сей день. В настоящий момент очевидно, что для полного разбора завалов и пожарищ, укрепления берега, восстановления хотя бы части городских кварталов, крепости и морского порта понадобится труд не менее чем ста тысяч человек в течение двух лет. В соответствии с расчетами казначея новой епархии (смета расходов также прилагается), все работы будут стоить не менее восьмидесяти миллионов тельгаттейских солидов. Если ограничиться восстановлением лишь укреплений, порта и постойкой собора, а остальное передать в руки частных лиц, сумма падает до сорока миллионов, но это самые малые возможные траты.

При разборе завалов были найдены отдельные артефакты, относившиеся к храмовому культу демоницы Амриты. В числе прочих на площади перед развалинами указанного капища найдено огромное изваяние из черного дерева, или камня, похожего на каменный уголь, но настолько прочного, что об него тупилось железо. По описаниею покойного капитана святого Мелласа, это главный идол развратной демоницы, чьи почитатели совершили столько грехов против Единого-и-Единственного и Церкви его. Судя по исключительной прочности материала мы предположили, что в идоле сохранилось то, что язычники называют Силой. Мы предположили, что эту Силу необходимо изучить, дабы впоследствии успешно противостоять всем козням проклятых демонов, и поэтому не стали топить богомерзкого идола в море. Ожидая дальнейших распоряжений, мы поместили истукана в одно из подвальных помещений Кафедрального собора. Дабы не навредить Обращенным, мы замуровали истукан в одном из помещений, причем в стену поместили подавляющий магию оберег.

В связи с изложенным, ждем дальнейших распоряжений Святого Престола касательно демонского истукана.

Во имя Единого-и-Единственного, Примас Медара, Карстион Тегнатиат».

Первое время Клеомен изумленно смотрел на письмо. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Чтобы в самом святом месте святого города, оплота Церкви в Конфедерации, четыре века пролежал языческий идол? Впрочем, и на шутку хранителя архива это не походило. Во-первых, он не кончал Университет Премудрости Божьей, единственного места на Мирфэйне, где до сих пор учат старой письменности — с целью наилучшей борьбы с языческими заблуждениями. Сам лист выглядел так, как не может выглядеть свеженаписанный документ. А чего стоит странный по нынешним временам оттенок чернил — такими писали именно четыреста лет назад. И почерк… И многое другое — уж в Университете-то их учили распознавать подделки.

Но тогда получается, что все написанное на листке — правда. И в подвалах кафедрального собора, не хуже, чем в древнем языческом капище на этом же фундаменте, хранится идол Той, которую с такими жертвами изгнали из города.

Теперь все встало на свои места. И стало кристально ясно: не будет покоя никому из верных, пока это каменное (или, по легенде, деревянное, но не может же быть дерево таким прочным!) изваяние демоницы оскверняет подвалы Храма. Значит, есть дело и поважнее боевых действий с обычными бунтовщиками. Пока с ними расправляются солдаты, он должен сделать свое дело.

Его не сделает больше никто. Довольно богомерзкий идол, пусть оскверненный и замурованный в стену, поганил святое место. И как только прежние Примасы терпели эту гадость? Впрочем, они ведь и не знали: то, что примас Клеомен только что держал в руках, явно было черновиком. Чистовик (наверняка с теми самыми приложениями) Примас Карстион взял с собой на корабль, и морем отправился в Тельгаттею через Таваллен. Соответственно, вместе с кораблем и Карстионом на борту, а так же, похоже, всеми, кто это знали, подлинник донесения упокоился на дне морском. Неудивительно, что о позорном «сокровище» до сих пор никто не знает. И неудивительно, что на город гневается Единый-и-Единственный. Надо любой ценой избавиться от идола, привязать якорь и утопить его в море. Так исчезнет сама память о развратной демонице.

Глава 8. Памфилион

Лендгрейв помнил здешние крепостные стены. Хотя лучше б забыть — тогда бы задачка казалась чуть более выполнимой. Но бросать в беде товарищей он не умел — и учиться этому не желал. Семь копий в высоту, три — в толщину у основания, да и там, наверху, два. Две телеги разминутся. А еще на тех стенах через каждые пятьдесят копий расставлены длинноствольные кулеврины, способные накрыть противника за три с половиной мили. Четыреста шестьдесят тысяч населения. Две крепостные стены — Старого города, длиной восемь миль, и стена Нового — пятнадцать. По хорошему, такой город нужно брать по меньшей мере усиленной дивизией. А то, на что он замахнулся… Если случится чудо, и задуманное удастся, эту операцию будут разбирать в военных академиях Ствангара, Нортера и Семиградья как образец невероятной дерзости…

До крепостных стен осталось всего три мили, когда Лендгрейв приказал остановиться. Подходящая деревенька, и как раз на холме. С нее Кешерский тракт виден, как на ладони, а сады послужат прекрасным укрытием для мушкетеров. Деревенька отделена от нее рекой, так что обойти позицию и незаметно появиться в тылу у противника не получится. Зато тем, кто окажется напротив деревеньки, не позавидуешь. По ним будет в упор хлестать картечь, стегать ливень мушкетных «свинцовых орехов», а тех, кто пробежит неширокую открытую полянку, встретят пики и штыки. И — на одном из разграбленных восставшими оружейных складов их было до самой крыши — наполненные порохом и кусочками свинца кувшинчики с выставленными из узкого горлышка просмоленными фитилями. Гранаты — незаменимое средство в ближнем бою. Особенно при численном превосходстве противника.

Конечно, через речку был рассохшийся деревянный мостик, в деревню с тракта вела широкая тропа. Но пушка по этой тропе не пройдет, как и конники, а пешие смогут идти только гуськом. Просто подарок для мушкетеров…

Как выяснили у поднятых с постели жителей, деревенька называлась Памфилион. Жителей, конечно, было жаль, они-то ни в чем не виноваты. Но к удивлению Лендгрейва, местные не отказались помочь. Наоборот, едва услышав, от кого будут обороняться воины, они ухватились за кайла и лопаты. Люди Лендгрейва не остались безучастными. Радуя глаз командира, деревня преображалась на глазах. За плетнями садов, как по волшебству, появлялись наполненные камнями корзины и мешки с землей, низенькие, только чтобы прикрыть от пуль лежачего, поленницы и окопчики, на крыше самого высокого здания села расположился наблюдатель. Несколько мальчишек посмышленнее на заморенных деревенских коняшках отправились к городу — в разведку. Но больше всего удивило Лендгрейва то, что селяне связали и посадили в подвал священника.

Лендгрейв не выдержал, спросил старосту — он уже знал, его звали Пахомий:

— Вы хоть понимаете, что с вами сделают, если нас разобьют?!

— А, — махнул рукой старик. — Хуже уже не будет. Эти все соки выжимают, а стоит кому сказать неосторожно… Ты одно скажи, парень: когда остальные войска придут?

— Какие войска? — не понял Лендгрейв.

Пахомий хитро прищурился, огладил крупной пятерней роскошную бороду.

— Ну, я же тоже что-то понимаю… Если Темеса собралась пугнуть эту серую погань, наверняка не меньше полка послали.

«Он же не знает, что мы вне закона! — запоздало дошло до Лендгрейва. — Но не говорить же, что это нас разыскивают по всей Конфедерации…»

— Дня через два будут, — отозвался он. Нам придется продержаться, выманить врага из города.

— А-а, понял, — отозвася староста. — Расквасите Клеомену нос, а когда он выведет пол-гарнизона…

Знал бы он, что лейтенант Лендгрейв свихнулся, и с двумя взводами решил одолеть роту, а то и батальон!

По всей деревне лопаты со свистом входили в землю, присыпая стены домов: наверняка после первой атаки на деревню обрушится град ядер, и не просто чугунных болванок. В удобно расположенных окраинные дома Лендгрейв распорядился вкатить пушки. Их присыпали землей особенно добротно. Королевские кулеврины или мортиры, конечно, разнесут неслежавшиеся насыпи и стены вдребезги, но, будем надеяться вражеская артиллерия попадет под огонь первой. В остальных домах, у окон и на крышах, засели мушкетеры. По двое: пока один стреляет, второй заряжает. А пикинеры с гранатами в руках расположились в саду. Хотелось бы, конечно, еще эскарпировать, срыть пологие склоны холма — но на это уж точно нет времени. Итак церковников ждет масса приятных сюрпризов.

Оставался один вопрос — что делать с местными: сперва тавалленец предложил им пересидеть в подвалах. Удалось уговорить только баб и ребятишек. А вот остальные… Откуда появились допотопные, наверное, еще до Обращения откованные мечи и копья, цепы, топоры, пересаженные на длинные рукояти, арбалеты? Один из них, кстати, Лендгрейв выменял на пистоль: к нему прилагались несколько болтов с промасленной паклей вместо наконечника. Прекрасная штука, в Ствангаре такие используются до сих пор — не столько для поджогов, сколько чтобы подавать сигналы.

— Пахомий, Тэлбот, когда надо будет начинать, я выстрелю зажженным болтом. По этому сигналу командуйте огонь изо всех пушек, мушкетов и арбалетов. Эта команда будет подана простым пламенем. Кроме того, белым огнем будет подана команда на контратаку, синим — на отход к домам, зеленым — на общий отход.

По словам старейшины, еще в колчане были болты с желтым и багровым пламенем. Но пока хватит и этих команд, если что, можно командовать голосом или через посыльных.

— Сделаем, — кивнул староста.

— Есть действовать по командам, отданным сигнальными болтами, — по-уставному отчеканил Тэлбот. И правда, так лучше: не будут тратить время бегущие посыльные.

То ли они готовились к восстанию, то ли оружие лежало в тайниках веками. В одночасье войско Лендгрейва увеличилось человек на пятьдесят. Для роты бы хватило, но отчего-то Лендгрейву все больше казалось, что Клеомен решит подстраховаться. Батальон, а то и… Да нет, глупости, он не дурак оставить город без войск. И — кто будет командовать отрядом? Хорошо, если какая-нибудь церковная крыса, про войну знающая только то, что для нее мушкеты нужны. Но Клеомен вроде бы стоящий командир… был в молодости, да и в его полках совсем уж дураков вроде нет. Если они сообразят, что деревня укреплена и занята противником, им придется плохо.

— Пахомий, вы уверены, что они…

— Они хотят мести, парень, — произнес старик. — У нас тут не одну «ведьму» сожгли… А когда мор был весной… Ладно, неважно. Бойцы мы, конечно, не чета вашим, но что сможем, сделаем.

В выцветших от времени глазах блеснули слезы. Кто-то у него точно попал в жернова церковного правосудия. И когда появилась возможность хоть сколько-нибудь законно отомстить…

— Хорошо, дед. Мы победим. Да поможет нам…

— Едва ли он поможет против церковников, — возразил дед. — Вот если бы Та, за почитание которой жгли на кострах… Но Она и своих жриц не защитила.

— Ничего, — пытаясь подбодрить Пахомия, произнес Лендгрейв. — Мы и без божественной помощи сладим.

Больше делать было нечего. Того и гляди, нагрянут гости, и если они увидят суету… Хорошо еще, что сад, кусты и плетни надежно прикрывают деревеньку. С дороги наверняка ничего не видно. Потянулись томительные, долгие, как вечность, минуты ожидания. Из-под приземистой черепичной крыши сельской часовенки Лендгрейв оглядывал залитый лунным светом мир. Наблюдательный пункт выбран правильно: отсюда видно все поле, редкая завеса кленов и кусок дороги миль в пять. Святошам некуда будет деваться, когда на них обрушится свинцовый ливень.

Как ни готовил себя к появлению врага, Лендгрейв так и не понял, в какой момент из-за холма вынырнули пконники боевого охранения. М-да, мудро: если они имеют задание обшаривать придорожные деревни, начинать надо будет совсем скоро. Значит, никакого сюрприза не будет. Впрочем, он подобное предвидел. Любой вменяемый командир не сунется в неизвестность. Даже если попытаются атаковать деревеньку — откуда им знать, что она укреплена? Значит, умоются кровью. Придется становиться, проводить разведку и артиллерийскую подготовку, а все это — время. В это время Сагони, Альваро, Гердис и Мелина сделают дело в городе. Отбить атаку, выскользнуть из кольца — и поминай, как звали.

А как же селяне? — вдруг спросил себя Лендгрейв. На них ведь каратели выместят всю злобу. Отойти с ними? Но ведь там и женщины, и дети, всего человек двести! Такую толпу заметят уж точно. И потом: как с ними в город-то прорываться? План, поначалу такой стройный и изящный, начинал трещать по швам.

Ага, конники проскакали дальше, на Саммор — крупное село милях в пяти к северо-западу. «Правильно, ребята, мы там были пять часов назад, может, вы даже следы найдете. Только это уже ничего не меняет». Потому что вперед двинулись стройные шеренги пехоты. Пикинеры, а за ними — мушкетеры. И снова пикинеры, снова мушкетеры — уже другие роты. Показались из-за холма первые повозки небольшого (только пули, ядра и порох) обоза. Сунулись! Единый-и-Единственный, сунулись! Или… Или все-таки Солнцеликий Аргелеб не оставил вниманием тавалленцев? Хе-хе, скажи он такое вслух, его выдали бы собственные солдаты, и уж точно разбежались бы селяне. Но не будет же Единый мешать своим воинам. Значит, к демонам Единого.

Он не знал, как когда-то молились богу-воину его земляки. Эту память Церковь вытравливала четыре века кряду и преуспела. Но пусть прежний покровитель Таваллена знает: он понял и благодарит. Не его вина, что не как полагается…

Батальонной колонне давно пора бы кончиться, но река пехотинцев тянулась и тянулась, колыхались над головами мушкетные стволы с ушками для штыков, копья пикинеров, по обочине верхом ехали одетые в серые камзолы церковного воинства офицеры с пистолями. Пушек долго не было видно. Потом река пехотинцев прервалась, и одна за другой покатились пушки.

…Вроде бы пятиорудийная батарея полагается батальону, так? Так ведь тут не одна батарея, а сразу три. И что это за длинные такие, похожие на колоссальные чугунные бревна, монстры на колесах в рост человека? Да чтоб век бабы не иметь, если это не полковые кулеврины! М-да, восемнадцать орудий — вся полковая артиллерия тут. Что за… И колонна пехотинцев, уже вытянувшаяся на милю, головные почти поравнялись с тропинкой на Памфилион. А ведь за пушками и артиллерийским обозом снова показалась пехота! От злости кулак Лендгрейва ударил по каменной стене часовни: или он никогда не видел полковую колонну, или святоши привели весь… Что там на знамени? Ага, Третий Тельгаттейский имени святого Валианда, чтоб ему…

Полк — это очень серьезно. Если и батальон при нормальном руководстве мог наделать проблем, то полк… Одно хорошо: значит, в городе осталось не больше полка. Значит, у Альваро и Сагони будет шанс… Если, конечно, сообразят.

Лендгрейв на одном дыхании сбежал вниз. Если что изменится, ему подскажет оставленный под крышей парень из селян. Если не струхнет, когда начнется обстрел, но к тому времени он вернется. Хлопнула дверь, в лицо пахнуло прохладным ночным ветром. Нога протиснулась в старинное железное «стремя», приклад уперся в живот, обе руки изо всех сил потянули тетиву на себя. Арбалет оказался нешуточно тяжелым и мощным — еще век назад такие успешно соперничали с аркебузами и с двухсот шагов прошибали двойной доспех. Лишь кремневые ружья окончательно вытеснили их из армий Северного материка, и то не во всем. Руки закрепили болт на ложе, вставил в выемку стрелы тетиву.

Зарядив оружие, Лендгрейв высек искру, запалил трут и поднес к пакле. Вспыхнуло чадное, ярко-оранжевое пламя, в ночном воздухе резко запахло какой-то алхимической гадостью, языки поднялись чуть ли не на пядь. Наверняка паклю пропитали не чем-нибудь, а каменным маслом. Впрочем, какая сейчас разница?

Лендгрейв вскинул оружие прошлого — и нажал спусковой крючок. Тетива коротко хлопнула, свистнул, пламенным росчерком уносясь в небо, болт. Массивный, годный и для рукопашной приклад ткнулся в плечо. А там, на околице Памфилиоса, дружно полыхнули короткие взблески выстрелов. Долю мгновения спустя донесся слитный грохот пушек и полное ярости тявканье мушкетов. Хлопки арбалетов утонули в грохоте нового оружия. Лендгрейв повесил арбалет на спину и схватил более привычное оружие — два увесистых пистоля. Теперь — обратно, будем следить за боем сверху…

Полк выходил сразу через трое ворот — и все равно прошло не меньше часа. Разумеется, все относительно: если бы пришлось выводить их из казарм, поднимать по тревоге, управились бы только к утру. Полковник Роммер, командир Третьего Тельгаттейского полка имени святого Валианда, поблагодарил себя за предусмотрительность: если б не «запланированный бунт», они бы ни за что не успели. Впрочем, радоваться нечему. Прав отец Клеомен, этот Лендгрейв поломал все первоначальные планы. И пока Третий полк будет разбираться с дерзкими, батальонам Четвертого, имени Предстоятеля Приска, придется хлебнуть лиха. Роммер покрутил крупной бритой головой — нет, сейчас он полковнику Ломси совсем не завидовал. Впрочем, ничего страшного. Уж с безоружными-то го-рожанами — справятся. Зато когда Третий полк вернется в город, проклятым отступникам мало не покажется. Баржами их в море — и топить, топить! Как крыс!

Со скрипом мимо проехали пушки. Двенадцать картаун и три кулеврины — не Единый весть что, но для семидесяти бунтовщиков хватит за глаза. Семидесяти? А что, если к ним присоединились и другие части, какие-нибудь бродяги, да мало ли в Конфедерации недовольных? Информаторы отца Клеомена могли всего и не знать. Ну, ничего, полка с соответствующей конницей и артиллерией у Лендгрейва все равно нет. Нет, все-таки правильно он двинул против внешней опасности целый полк. Береженого Единый бережет.

Роммер поплотнее закутался в солдатский плащ, который надел поверх монашеского балахона. Правая рука держала поводья норовистого, достойного офицера церковного воинства, жеребца. Мимо бесконечной рекой текли пикинеры, мушкетеры, рейтары, уланы с длинными, смертоносными в ближнем бою, пиками, кирасиры с тяжелыми, наносящими страшные удары палашами. Прогромыхала по брусчатке батарея картаун, повозка с порохом и боеприпасами. И пусть отец Клеомен отчитывается перед Единым за дела духовные. Война — их дело, но все равно не стоит соваться в первые ряды. Наоборот, надо идти позади батальонов и смотреть, чтобы никто из воинов не надумал уклониться от выполнения долга.

Три батальона — как три смертельно-острых конца трезубца, которые сегодня вонзятся в толпу проклятых отступников, что дали приют язычникам. Три крыла, что охватят со всех сторон и удушат мерзавцев. И восторжествует дело веры, а горожанам давно пора напомнить, что ждет отступников, тем более явных язычников…

Роммер поймал себя на том, что уже слышит завтрашнюю речь духовного отца всех медарцев у эшафота. Правда, казнить будут только рядовых мятежников, вождей ожидают долгие месяцы в застенках — дабы узнать о других нитях заговора и выжечь крамолу каленым железом.

Нет, так нельзя, Единый карает гордыню прежде прочих грехов. Но что может помешать полку, в котором было добрых полторы тысячи человек, победить семьдесят мятежников? Были бы тут скалы, ущелья, бурные горные реки, а так… Роммерне раз менял испорченные пиками, штыками, палашами и пулями камзолы, треуголки и узорные каски офицера церковного воинства. Не проповедями утверждал он Слово Единого, и прекрасно знал, как все может изменить местность. Но сейчас другой случай. Ничего такого, что могло бы уравнять шансы, вокруг не было — уж это непосредственный подчиненный Примаса знал.

Тогда, может быть, дело в людях — особенно в тех, кто ими командует? Первым из трех батальонов командует Нинети, житель богоспасаемой Тельгаттеи, и сам батальон набран из жителей Монастырской земли. Эти не подведут. Полягут все до единого, но не сдадутся. Впрочем, до этого не дойдет, будь вражеский лейтенант хоть самим Аргелебом во плоти. Второй батальон — такой же, хоть и командует им ствангарец-наемник — Валианд Конти. Но и он тоже давно принял посвящение, да и сам усмирял бунты медарцев. Не зря некрепкие в вере прозвали его Мясником… Не сплохует.

Третий батальон, как и предписывали уставы, набран из местных. Их можно смело списывать в расход: амнистированные преступники, всякая голь, пьянь и рвань, только что офицеры из церковного воинства. Их всего-то восемнадцать, но и они не просто офицеры — даже в церковном воинстве. Прошедшие огонь и воду, избавившиеся от излишней доброты и иллюзий… Эти вышибут пистолем мозги своему же солдату — не просто спокойно, а с какой-то даже радостью. И заставят местное отребье исполнять приказы — хотя бы для этого пришлось прогнать сквозь строй половину батальона. Мятежа не будет, а остальные батальоны справятся и сами. Медарцы пусть охраняют обоз. Потом их пошлем прочесать окрестности — пусть сельская округа ненавидит не тельгаттейцев, а своих же горожан.

— Сир полковник, к вам гонец от Яниса, — поравнявшись с командующим, произнес невзрачный, но едущий верхом монашек. Вроде ничем особенным не выделяется — но в Конфедерации нет шпиона и бойца искуснее. Этот крепкий в вере воин приставлен его охранять, но если Церкви понадобится не его жизнь, а его смерть, телохранитель станет убийцей. Роммер это знал — как знал и то, что таких приставляют к каждому командиру церковного полка и выше. Пока опасаться явно нечего. Если доверенный телохранитель доложил о появлении новичка — можно не бояться, что это подсыл.

— Прекрасно, Аркат. Давай его сюда. Пусть скажет, что там, в Самморе?

Ждать долго не пришлось: на буланом жеребце к Примасу подъехал рослый рейтар в запыленном камзоле.

— Сержант рейтарского эскадрона Галеати, — начал доклад гонец. — Сир полковник, рейтарский эскадрон по вашему приказу занял Саммор. Противника там не обнаружено.

— А следы? Следы были?

— Нет, мы не проверяли. Но местные жители ничего не знают, по их словам, там не проходили войска с прошлого месяца.

— Значит, они где-то дальше, — не удержался Роммер. — Она не соврала, они еще только в Кайнаттии… Сержант Галеатти, немедленно возвращайтесь в Саммор и передайте приказ: пусть эскадрон разведает дорогу на Кайнаттию. Приказ ясен?

— Так точно! — откозырял сержант и повернул коня. Роммерповернулся к ехавшим за ним трем адьютантам. — Прикажите пехотным батальонам и артиллерии двигаться в Саммор.

— Сир полковник, а что, если они уже поблизости, — предположил Аркат. — Сколько помню, там была такая деревенька, как ее… Памфилион. На их месте я бы там устроил засаду.

Роммер прикинул. Вроде бы и ничего, но…

— Ерунда, Аркат. Они не могли миновать наше передовое охранение. Да и конники наверняка бы их заметили…

— Воля ваша, сир Роммер, — вздохнул Мечник. — Но я вас предупредил.

Колонна тронулась вперед неспешно — сначала головная рота пикинеров, потом мушкетеры первого батальона. За холмом дорога резко поворачивала, там были уже не спящие пригороды, а широкое, с колосящейся пшеницей, поле. Рота за ротой выходили в поле…

Пропуская вперед солдат, Роммер натянул поводья. Сегодня Единый-и-Единственный наверняка поможет им в борьбе с язычниками. То-то они удивятся, когда узнают, что оказались в окружении! А к завтрашнему (или уже сегодняшнему?) вечеру те из них, кто выживет, позавидуют мертвым. Главное — незамеченными дойти до Саммора… А потом и до Кайнаттии.

Сверкнувшее где-то над Памфилином яркое алое пятно заставило Роммера резко повернуться, вглядываясь в темное небо. Наверное, это была зажженная стрела или что-то в таком духе… Какого демона?..

Ничего больше он подумать не успел, потому что по кавалькаде конных офицеров стегнула картечь — только успел заметить гаснущим взором, как вылетает неопрятный багровый ком из затылка Арката. «Я свободен!» — ворохнулось в умирающем сознании, а потом истекающее кровью тело сползло с седла. Полковой лекарь насчитал семь проникающих ранений только в живот…

А там, за рекой, в саду на миг стало совсем светло. Потому что пыльную зелень сада прорезали многочисленные сполохи, а миг спустя над полем поплыл пушечный грохот и колючий треск мушкетных выстрелов. Хлопки арбалетов и посвист болтов бесследно растаяли в этом хохоте войны.

— Поэтому я и воззвала к ним в надежде, что меня услышат.

Они сидели в уютном, озаренном светом масляной лампы, зальчике, который, наверное, играл здесь роль приемной древних Дарящих Любовь. Вот только не хватало ни старинных фресок на стенах, ни мозаики на полу, ни Малого идола, который должен присутствовать там, где находится верховная жрица. Тут почти не было древних предметов, по крайней мере таких, которые некогда украшали Великий Храм Амриты. Все, что присутствовало в катакомбах, было доставлено с поверхности четыре века назад — когда из превратившегося в пепелище города бежали уцелевшие. Ритуальная утварь и жреческие одеяния испарились вместе с остальной Храмовой горой и ее обитательницами.

И собеседница была под стать обстановке. Далеко не юная, но не утратившая стати и красоты женщина. Мужчины наверняка бы ей заинтересовались. Внушал уважение и ранг жрицы. «Целая Ниаки-Ишкхи! — узнав, ошарашено подумала Гердис. — С древнего наречия переводится как «Краса-Любовь». Это же всего на ранг ниже Дарящей Наслаждение, последней из них ведь была Лалика… На два ранга — верховной жрицы, Дарящей Любовь, а выше той только сама Дарящая Жизнь Мать Амрита!» Она как-то не ожидала, что столкнется со столь высокопоставленной жрицей. Самое большее — со жрицей первого посвящения.

— Ясно. Сработала ты, конечно, талантливо — но закрыться уже не смогла. Наверняка там уже ищейки Церкви. Благодари Богиню и Дарпу, что они тебе помогли.

Гердис зарделась от похвалы. Вспомнилась девчонка, поприветствовавшая ее возле подворотни, где довелось пустить в ход Силу. Гердис доверилась ей — скорее от безысходности, чем от избытка доверчивости. Но девчонка, Постигающая первого круга Дарпа, не обманула. Вспомнился безумный бег по вонючим, загаженным трущобным улочкам, узкий лаз в развалинах рухнувшего дома — рухнувшего не столько под груза лет, сколько из-за недобросовестности строителей и перенаселенности. Вспомнилось, как они ползли по узкой щели, ведущей в городскую канализацию, а потом по зловонным кавернам, по пояс в мерзкой жиже, брели к крошечному подземному поселку. На удивление, там нашлась чистая вода, чтобы смыть дерьмо большого города и сухая, домотканая, но добротная одежда. И — жрицы в старинных нарядах, какие она знала лишь по рассказам наставниц.

Ниаки-Ишкхи подняла кочергу, поворошила дрова в камине. Куда вел дымоход — было еще одним секретом этого места. Но Гердис сейчас было не до тайн катакомбников. Там, наверху, вступают в безнадежный бой друзья. Как ни крути, а у семидесяти человек нет шансов против двух полков. Вот если бы удалось добраться в порт не по улицам, а под ними…

— Помогите, мы должны пробраться в порт, а ваши катакомбы наверняка тянутся до самого берега. Может, даже и дальше.

Жрица задумалась. Изящные руки вцепились в подлокотники кресла — так, что побелели костяшки пальцев. Она колебалась, и Гердис могла ее понять. Все эти четыреста лет они тут живут лишь потому, что никто с поверхности не знал, что подземелья обитаемы. Раскроешь тайну — а вдруг кто-то из них, нет, даже не предаст в открытую, а попадет в плен и под пытками расскажет?.. Но друзья там, наверху, готовились вступить в безнадежный бой, а она, зная, что есть безопасный путь, ничем не может им помочь!

— Они сами с Даром и знают древнюю веру, — бросила она на чашу весов новый аргумент. — Правда, других систем. Исмина, Лаэй…

— И Амрита. Прекрасная, наверное, компания. На моей памяти такого не было.

— Я понимаю, хранящим Память легче прятаться по отдельности. Так вы… поможете? — в упор спросила женщина, теребя косу.

— Да, не перевелись в Семи… Конфедерации настоящие моряки и настоящие офицеры. Но, как ты сама понимаешь, можем мы немногое. Какое немногое, по сути — ничего. Влезть в бойню наверху — значит погибнуть нам и погибнуть Памяти… Одна бы я помогла вам, даже если бы сама погибла — но на мне и сестры в Амрите, и нечто поважнее нас. А ты можешь поручиться за каждого из ваших солдат?

— Но…

— Я сказала. Это слишком опасно.

Гердис яростно, едва не до крови, прикусила губу. Каждый, кто решился хранить древнее Знание, познает это чувство — и скорее рано, чем поздно. Когда все надежды рассыпаются пеплом, и остается лишь рвать на голове волосы от бессильной злобы, а от отчаяния хочется свести счеты с жизнью. Впервые Гердис познала это чувство в двадцать лет, когда стражники под предводительством следователей Огненной Палаты «брали» ее учителей, а она наблюдала за ними из кустов — вот так же, как сегодня наблюдала арест Альваро. И слабым утешением стало то, что сама она припозднилась на рынке: приди она тогда минутой раньше, гореть бы ей с наставниками на костре.

— Но почему вы так боитесь? У вас есть что-то, вынесенное из Храма?

Ниаки-Ишкхи лишь горько усмехнулась.

— Не будь наивной, Увидевшая Свет. Катастрофа полностью уничтожила весь Старый город и большую часть Нового. Там и пожар был, и землетрясение. Храмовую гору снесло начисто, на ее месте образовался глубокий залив. Если какие подземелья не разрушило и не затопило — как думаешь, человек в силах до них добраться? И потом, не было там ни Великого, ни Малого изваяния. И то, и другое было в Храме, а там, сама понимаешь…

Гердис понимала. И все же было по-детски обидно. Она ведь была почти уверена, что по крайней мере некоторые Храмы сохранили часть своих святынь. А они, выходит, утратили и их, и священные книги? И теперь трясутся над крохами древних знаний, забыв, что, потерявши голову, по волосам не плачут…

Гердис изучающее смотрела на жрицу. Почему она не понимает очевидного? Где есть только прошлое — там нет будущего.

«А может, жрица лишь обманывает незнакомку?» — внезапно подумала Гердис. На месте жрицы и сама она была бы осторожна. Но вероятнее всего жрица даже не кривит душой: из Храма едва ли что-то удалось спасти. Разве что Дарящая Наслаждение Лалика могла — впрочем, и у нее не было времени…

— В таком случае, чего вы боитесь?

— Я отвечаю за общину. И за то немногое, что удалось спасти из Малых Храмов еще до падения Великого.

— То есть вы не рискуете ничем таким, что нельзя потерять? — в упор спросила Гердис. — Ничем, что не должно попасть в руки церковников?

— Мы храним знание. Все то, что знала старшая из уцелевших жриц, — повторила она. — И мы не хотим погибать ради каких-то незнакомцев. Приняв тебя, мы уже поставили на кон все. Нельзя жертвовать последними из верных.

Все верно. Еще недавно Гердис и сама так думала. Плетью обуха не перешибешь. Пусть там, во внешнем мире, гибнут люди, сгорают города, а победители стирают с лица земли святыни побежденных. Нельзя набирать сторонников в стране почитателей Церкви Единого — первый же неофит может стать предателем. Нельзя рискнуть, выбраться на поверхность и что-то противопоставить медленному угасанию, потому что тем самым попадет под удар вся община. Остается сидеть в катакомбах и глуши, веками копить обиду и тосковать о несбыточном. И все равно по крупицам терять все то, что хранят. Потому что можно не успеть передать дочерям все, что знаешь. Можно просто не оставить женского потомства. А можно все успеть — и все потерять: если молодая жрица попадется церковникам сразу после смерти наставников. В любом случае, сколько бы веревочке не виться, а конец может быть только один. Небытие.

Гердис сама с детства скиталась по трущобам и катакомбам, а когда приняла посвящение, научилась… нет, не просто страху за свою шкуру, а Страху. Страху сродни тому, какой испытывает канатоходец, видя, что канат впереди подожжен. А еще она видела, как хирела на глазах некогда многочисленная община, как каждое новое поколение хранителей древней Памяти получало меньше, чем предыдущее. Пройдет еще три, ну, может, пять поколений — и хранить станет нечего, да и некому. Где осталось только прошлое…

— Но что вы выиграете, сидя тут веками? — снова в открытую спросила Гердис. Ее начинал раздражать никчемный разговор. — Еще лет сто-сто пятьдесят — и последняя жрица помрет от старости. Я видела такое… в Таваллене. И там я действительно последняя.

— А что предлагаешь ты? — столь же раздраженно ответила жрица. — «Учитывая, что мы когда-нибудь все равно умрем, нужно немедленно повеситься». Так?

— Я не предлагаю вам вешаться, — успокоившись, произнесла Гердис. — Наоборот, некоторые из вас смогут спастись от смерти. И даже вернуть все утраченные знания.

— И вы уже нашли землю, где нас бы не преследовала Церковь? — с нескрываемым сарказмом поинтересовалась Ниаки-Ишкхия. — Где действуют храмы Великой Матери и Ей невозбранно возносят молитвы?

Теперь уже насторожилась Гердис. Сказать «Да» — просто. А вот поверить… Она и сама не сразу поверила, когда узнала о Последнем Храме. Но уж когда поверила, поняла: она скорее умрет, чем откажется от поисков. Как убедить жрицу помочь отряду, рискнуть всем, что имеют катакомбники, включая жизнь и свободу?

— Да, я знаю такое место. Вы слышали о Последнем Храме?

— Конечно, слышала, — усмехнулась жрица. — А еще слышала легенду, что на дне моря, под бывшим Великим Храмом, был еще один Храм, и там жрецы до сих пор совершают обряды. И что ублюдки Мелласа якобы успели вытащить из Алтарного Чертога Храма главный идол, и якобы на три дня бросили в кучу помета, но потом весь город сгорел, а Она уцелела. И Ее оттащили в подвалы кафедрального где она, вроде бы, и лежит по сей день. Чтобы изучить нашу магию, а потом уничтожить.

Гердис облизнула пересохшие губы и несколько раз глубоко вздохнула. То, что мгновенным, но слепящее-четким видением мелькнуло у нее в голове при словах жрицы… Этого просто не может быть. Это невозможно.

— А вдруг…

Но жрица поспешила разбить иллюзии.

— При их-то злобе? — зло спросила она. — Небось, в пыль растерли, как только смогли справиться с магией! Если бы это было правдой… Я бы жизнь отдала, чтобы только увидеть Ее. Но мы никогда не вернемся в те времена.

То, что Гердис сказала в ответ, говорить не стоило. Не стоит манить ложной надеждой, потому что если она развеется, человек решит, что его обманули. Гердис и сама не знала, как с губ сорвались простые слова:

— У тебя будет такая возможность. Изваяние осквернено и помещено в подвале, где уничтожена Сила. Но если вынести Ее из чужого храма, если коснутся Ее руки истинно верующих…

Даже голос Гердис, совсем еще молодой женщины, неуловимо изменился. В нем зазвучали мудрость тысячелетий и твердость, не свойственная гонимым и спасающимся. Казалось, будто ее устами заговорила другая женщина — решительная, твердая, готовая бороться до конца. Она и правда видела это — в неуютном сыром подземелье, стены которого покрыты, словно потом от неимоверного усилия, влагой. И немудрено: не так-то просто удержать на плечах исполинскую тушу кафедрального собора.

Собор высился над широкой площадью, выстреливал в небо рапирами башен и шпилей, сверкал витражами в стрельчатых окнах, звенел колоколами на недосягаемой высоте — но его фундамент не имел с ним ничего общего. Его построили до остальной громадины, а служил он когда-то основанием одному из наиболее почитаемых Малых Храмов Амриты. В этом подземелье еще не выветрился дух старой веры, оно не стало чуждым Великой Матери. А уж когда туда доставили останки главного изваяния Богини, этот дух и мудрено было истребить. Потому уже много лет туда не являлись священники, и даже самые упертые в своей новой вере предпочитали служить своему богу наверху. Внизу хранили разве что презренное золото — в том числе и награбленное при Обращении.

— Ты… уверена? — еще спросила по инерции жрица. Но она уже поняла, что возврата к прежней жизни не будет. Да, если о таком узнают они… Равно как и о самой Гердис… Похоже, пора кончать эту комедию с общиной катакомбников.

— Ты можешь убить Клеомена, — все таким же стальным, не ведающим сомнений голосом произнесла Гердис. — А вместе мы можем захватить город.

«А еще мы можем сами стать равными Амрите! — подумала жрица. — Теперь только бы выгадать часик, пока помощники из лучших ищеек Медара доберутся до собора и предупредят хозяина: и о статуе, и о девчонке, говорящей от имени демоницы. Пусть поторопятся прихватить статую…»

— Воистину так, — елейно улыбнувшись, произнесла Ниаки-Ишкхия. — Значит, Она действительно уцелела… Я пошлю гонцов, соберу все наши группы. У нас будет человек пятьдесят, не меньше. А ты пока отдохни, поешь. Я распоряжусь.

Первая минута боя, когда противник не может сообразить, что к чему, и потому беспомощен, повстанцы использовали полностью. Пули, картечь, арбалетные болты, снова пули, болты и разрывные бомбы — все это исполинской плетью стегнуло по черной туше колонны. Лендгрейв видел, как валились пешие и конные, рвались бочки с порохом, переворачивались вверх лафетами орудия. Конечно, кто-то залег от греха подальше и чтобы осмотреться, но для большинства упавших война окончена. Окончена, не начавшись. И, едва ли не самая большая удача: первым же выстрелом удалось накрыть группку конных офицеров. Если в числе прочих выведен из строя командир полка…

Но первая заминка прошла. Даже если командование полка накрыто, среди младших командиров, увы, полно опытных людей. Что поделаешь, не в восторге люди и от Церкви, и от ее воинов — и потому не просыхает кровь на клинках, а стволы мушкетов и пушек постоянно в пороховом нагаре. И, увы, не только с безоружными приходится драться Псам Единого, ох, не только с восставшими крестьянами.

Глядя с крыши часовни на попавшую в ловушку колонну, Лендгрейв уже прикидывал возможные действия атакованных. Если у противника хотя бы батальон, умнее всего отойти подальше в поле — уже в миле от деревни мало будет толку и от картаун, и от мушкетов. Вот кулеврины опасны и с трех миль. Значит, сам бы он отвел батальоны и особенно артиллерию подальше в поле — вон на ту опушку перелеска. Там привел бы их в порядок, а кулеврины в это время бы безнаказанно разносили деревню брандскугелями. Потом, когда удастся подавить орудия защитников и сжечь половину домов, и когда огонь выдавит их из деревни, можно будет нанести контрудар всеми силами.

Но если им известны истинные силы защитников Памфилиона, есть смысл, наоборот, ударить прямо с дороги. Все-таки при таком перевесе в силах, пусть и не сразу, они прорвутся внутрь. А если догадаются обойти деревню выше и ниже по течению реки, охватывая ее со всех сторон? Тогда удобная позиция вот-вот станет ловушкой, и надо выводить людей уже сейчас. Не такой уж и плохой расклад — по опыту темесец знал, что окружить полностью деревню не успеют. Но куда девать ополченцев, которых сперва втравили в бойню, а теперь бросают на поживу врагам? А их семьи, которым наверняка не избежать гнева карателей? Рассуждая цинично, их ведь все равно не возьмешь на корабль, пусть примут свою судьбу здесь и сейчас. Но…

Вот именно, зачем платить за доверие изменой, когда можно уйти всем вместе. В своих людях Лендгрейв был уверен: еще полчаса, а то и час они выстоят даже при общем штурме. Ведь церковникам понадобится перебраться через реку, взобраться на холм, проломиться через изгороди, и все это под огнем в упор. А чтобы обойти и окружить деревню, даже без штурма понадобится не один час. Надо просто первыми выводить из села гражданских, потом ополченцев, а затем и его взводы…

Но не успел он выпустить синий болт, как кусты с новой силой изрыгнули свинец. В ответ бабахнула одна из кулеврин Третьего Теьгаттейского полка. Стальной веник картечи стегнул по яблоням, срезая ветки и листья, срывая еще зеленые яблоки, выстригая кусты. Защитников враз осыпал дождь срезанных ветвей. Слабый ветерок потянул густые пороховые облака на деревню. Миг — и тухлую пороховую гарь донесло до часовенки. А там, внизу, бойцов охватило полное безумие, не обращая внимания на визжащий над головами свинец, они торопливо вычищали из стволов пороховую гарь, забивали порох и пули, поджигали фитили, целились, стреляли. Арбалетчикам было проще — взвел свое орудие, сунув ногу в стремя, вставил болт — и стреляй на здоровье. Увы, для арбалетов расстояние оказалось великовато, лишь самые удачливые стрелки смогли поразить цель. Повезло и в том, что кольчуги вышли из моды уже во Вторую Религиозную в Ствангаре. Будь на церковниках хоть какие-то доспехи…

— …гонь! — донеслась до Лендгрейва команда сержанта Грашенау — в отсутствие лейтенанта тот принял командование взводом мушкетеров. Собравшись небольшими группами за домами, они ждали, когда враг прорвется на окраины деревни. Картауны бьют по очереди, выкашивая тех, кто пытается бежать к берегу реки.

А ведь бегут! Когда первая растерянность прошла, церковники бросились к берегу реки. Это не было организованной атакой — солдаты бежали до первых кустов, там останавливались, чтобы выстрелить, и снова бежали — кто к реке, а кто к мостику. Наверное, они рассчитывали перебраться через реку и как можно скорее схватиться с осажденными в рукопашной, пока гибельный огонь с того берега не выкосил всех.

Здоровенная кулеврина церковников яростно грохнула, выплевывая ядро. Здоровенная чугунная болванка с грохотом проломила крышу и упала на площадке за часовенкой. Повезло. А ведь место приметное, наверняка по нему будут стрелять. Саданут картечью… Впрочем, нет, от картечи на таком расстоянии толку чуть. А вот если попадут брандскугелем… Пора уходить.

Лендгрейв подал сигнал: «Держаться». В ответ тут же гавкнула вторая кулеврина, еще одно ядро начисто вышибло высокое стрельчатое окно, забранное литой чугунной решеткой. Внутри гулко хлопнул разрыв, а потом из окон повалил дым. «Вот так! — не удержался, злорадно подумал Лендгрейв. — И будут у нас церковные воины рушить церкви, а проститутки учить дам хранить невинность!»

Помещение для прихожан уже занималось пламенем. Рассохшееся дерево, которым были отделаны стены и деревянные же старинные скамьи жадно лизало пламя. Чадный, отдающий «каменным маслом», дым ел газа и разрывал легкие. Лендгрейв накрыл лицо солдатским плащом — только под ним еще можно было как-то дышть — и стремглав бросился к двери. Успел вовремя: с грохотом, рассыпая искры, повалилась одна из массивных деревянных колонн, украшенная затейливой резьбой. Судя по всему, четыре века назад она украшала какой-то храм Великой Матери Амриты, может быть, даже стоявший на этом месте. Забавно, что они не стесали вырезанные на колонне сценки — ведь, если верить Гердис, Богиня-Мать была прежде всего богиней плодородия и любви.

Задыхаясь в дыму, он приоткрыл тяжеленные створки ворот. Туда тотчас ворвался еще один снаряд, полыхнула ослепительная вспышка. Но Лендгрейв уже бежал к саду на окраине, где стрельба разгоралась все яростнее. Время от времени над головой огнехвостыми кометами проносились брандскугели, и тогда то один, то второй дом вспыхивали чадным пламенем. Те из крестьян, у кого не было арбалетов, уже заливали пожары запасенной в ведрах водой. Надолго ее, естественно, не хватит, но им и надо-то совсем чуть-чуть.

Лендгрейв выглянул из-за поленницы, поводя заряженным мушкетом. Шустрые ребята — некоторые уже бросаются в воду, торопясь переплыть узкую, но быструю речку. В перерывах между мушкетными залпами хлопали арбалеты — недружно, зато непрерывно. Ближе, чем в ста шагах от цели они были ничем не хуже арбалетов, а заряжались гораздо быстрее — даже тяжелые, заряжавшиеся не руками, а воротом. Видимо, селяне не забывали об охоте, потому что стрелы по большей части летели в цель. Легкие охотничьи болты не нанесли бы особого урона, если бы на церковниках были кольчуги, шлемы и щиты. Но черные форменные камзолы оказались неважной защитой. Тельгаттейцы подбегали к реке — и падали, падали, падали. Но все больше и больше церковников бежали по склону к берегу речки.

Ударила одна из картаун Лендгрейва. Лендгрейв видел, как церковник-лейтенант метался вдоль строя пикинеров, пытаясь построить их в какое-то подобие каре, и перебраться через речку организованно. Картечь стегнула по плотной толпе пикинеров, уже почти добравшихся до реки, разрывая тела и снося головы, вспарывая животы и отрывая руки с копьями. Будто налетев на стену, офицер замер, крутнулся на месте и рухнул лицом в прибрежную воду.

Но уже гахнула пушка из полковой артиллерии — и соседняя поленница, нахо-дившаяся в нескольких шагах справа от Лендгрейва, брызнула дождем пылающих обломков. Тело мушкетера, заряжавшего оружие за укрытием, взлетело, словно подброшенное пинком великана. Разбрызгивая кровь и искры с горящего мундира, оно пролетело два копья и упало на посеченную осколками яблоню. Надрывно заскрипев, толстая ветка сломалась, бросив труп на вытоптанную землю.

Одна из картечин просвистела совсем близко — Лендгрейв почувствовал, как по щеке мазнуло горячим ветром. Справившись с мушкетом, он высунулся из-за поленницы — и выстрелил в первым перебравшегося через реку рослого сержанта. То ли от его пули, то ли от чьей-то другой, церковник качнулся и с плеском рухнул в прибрежную воду. Но на месте одного на берег уже вылезало десять. А пушки и мушкеты церковного воинства неистовствовали, отвечая на каждый выстрел повстанцев — десятью. Пули визжали над головой, прошивали мешки с песком и щепили поленья, забрасывали ветками и листвой, ядра поднимали столбы воды на реке и столбы пыли — в саду. Свинцовый ураган заставлял вжиматься в землю и стрелять навскидку, высовываясь из укрытий всего на мгновение. А «их» берег все больше и больше заполнялся вояками в черных мундирах, и за спинами в Памфилионе бесновалось пламя. Еще немного, и…

— Пикинеры! — срывая голос, но перекрывая грохот боя, рявкнул лейтенант. — Товьсь! Стрелки — отход за дома!

Команда поспела вовремя: церковники уже бежали вверх по склону. На бегу толпа превращалась в каре: впереди пикинеры, за ними мушкетеры. И тех, и других даже на глаз было не меньше двухсот, а сзади их подпирали все новые и новые ряды. Да, полк — это не рота, и даже не батальон, подумал Лендгрейв, разряжая пистоли в ближайшего противника и вставая в строй. В чистом поле все бы уже было бы кончено, полк не оставил бы им ни одного шанса. Да и в деревне, если совсем честно, тоже. Откуда же эта необъяснимая уверенность, над которой еще вчера бы посмеялся он сам? Стреляя, перебегая, командуя двумя взводами бойцов и ополченцами, лейтенант ни на миг не сомневался: они победят. Откуда эта вера, идущая вразрез со всем, что он знал о военном деле? Да какая разница, если она помогает сражаться! В конце концов, он уже видел в деле Силу Амриты, слышал о магии Лаэя и Исмины. Почему бы не вмешаться на стороне тавалленцев и старому покровителю города, богу-воину?

Мушкеты, пистоли, арбалеты — все, что могло стрелять, последний раз в упор изрыгнуло смерть. Миг спустя лавина церковников с лязгом, воплями и грохотом накатила на ровный ряд выставленных пик воинов Тэлбота, из-за спин которых били арбалетчики и мушкетеры. Последние, впрочем, уже примкнули длинные граненые штыки, готовясь колоть прорвавшихся через пикинеров церковников. А присыпанные со стороны дороги землей дома, в которые вкатили пушки, стали опорными пунктами, как башни в крепостной стене. В мешки с землей то и дело врезались ядра и брандскугели, по ним стегала картечь и пули — но сами стены пока держались. А из маленьких, будто изначально предназначенных стать амбразурами окон снова и снова били картауны. Теперь, когда огонь велся почти в упор, каждый пушечный выстрел прорубал в рядах атакующих просеки, а картечь выкашивала всех, кто попадался на пути. Жаль только, бреши тут же заполнялись. А из-за реки били и били восемнадцать… нет, уже четырнадцать, четыре валяются, перевернутые близкими разрывами, рядом с разорванными на куски расчетами… орудий, и их гостинцы нет-нет, да и доставали солдат Лендгрейва. Когда два стальных, плюю-щихся огнем ежа столкнулись на деревенской улочке, пушки принялись расстреливать дома в глубине деревни. Чадный дым застлал улочки Памфилиона, и на этих улочках стреляли, кололи, хрипели и матерились несколько сот человек.

— Держаться! — подбадривал своих людей Лендгрейв. — Не отступать! Ровнее ряд! Пикинеры, приготовиться… Мушкетеры, пли!

Пикинеры Тэлбота выполнили приказ быстро и четко — повернулись боком, на миг открывая пространство для выстрела. Слитно пророкотали мушкеты, и самые рьяные церковники повалились под ноги дерущимся. А потом снова зазвенели клинки и наконечники пик, с глухим звуком забили приклады по каскам, а штыки окрасились свежей кровью. Местами, увы, пикинерам не удавалось сдерживать порыв врага.

…Лендгрейв уклонился от метящей в бок пики — и выбросил руку со шпагой, узкое лезвие глубоко погрузилось в бок пикинера тельгаттейцев. Бледное, испачканное пороховой копотью лицо с угольно-черным в багровом сумраке росчерком царапины и черной же щеточкой усов проваливается вниз, рот кривится в крике, грохот боя глушит его вернее толстой стены. Все, пикинеры сомкнули спины, больше не прорвутся. Надо бы назад. Глотнуть из фляги, заодно осмотреть все «поле» боя.

Ага, держимся. Плохо одно: похоже, у полка снова появился командир. Прежде стихийная, как миграция леммингов, атака становилась все более упорядочной, церковники шли строем, мушкетеры стреляли из-за спин пикинеров, а пушки поддерживали атаку картечью. Хорошо еще, ушедшая на Саммор конница так и не вернулась — рейтары обошли бы защитников деревни с тыла и этим все кончилось.

Командир Третьего батальона был молод — и по возрасту, и по чину. Капитан Такредис получил свой батальон авансом, теперь он жаждал оправдать доверие Клеомена в бою с настоящими язычниками. Впрочем, не все так просто: ведь и батальон ему дали такой, какой никогда бы не достался настоящему секунд-майору. И то сказать — медарский сброд: уголовники, неоплатные должники, кому службой заменили долговую тюрьму, уголовники и даже еретики, из тех, на кого пало не «легкое» (эти-то всегда могли откупиться), а «тяжелое» подозрение, но чья вина не была неопровержимо доказана даже на дыбе. С такими много не навоюешь — их можно разве что погнать впереди настоящих войск на копья и пули, чтобы сберечь жизни полноценных сынов Церкви.

И как-то даже неудобно говорить, что платой за службу были не деньги, а мат и сержантские пинки. Ну и, конечно, для кого жизнь, для кого освобождение от каторги. Впрочем, служба в Третьем батальоне была ничуть не лучше каторги. Да и виселицы, если совсем по-честному. Сколько мучается повешенный? Если веревка на совесть намылена, не очень-то долго. А тут всю оставшуюся жизнь. Вообще-то отцы-командиры обещают свободу через тридцать лет. Но почему-то никто до освобож… то есть выхода в отставку, не доживает. А если все же доживешь… Кому нужен старик с подорванным здоровьем, давно забывший мирный труд?

Соответсвенно, и не всякие офицеры годились этому батальону. Это тоже был сброд — но сброд с точки зрения законов светских, а не духовных. Чего стоит сам командир, капитан Такредис, по пьяни застреливший жену, но освобожденный из тюрьмы и вместо роты получивший батальон. Ведь ему хватило ума сказать, что подозревал жену в поддержке богомерзких язычников. А командир первой роты отличился еще хлеще: он застрелил одного купца со всей семьей, включая грудного младенца, подозревая его в связях с еретиками. Его жену еще и изнасиловал перед тем, как вышибить ей мозги из мушкета. Потом выяснилось, что они не были ни в чем виноваты — но отец Клеомен запретил судить «верного сына церкви», наложил на него легкую епитимью, зато потом повысил в должности и поставил во главе роты. Ведь нельзя допустить, чтобы кто-то пострадал за свое рвение в вере!

И ведь другие командиры рот, взводов, а местами и отделений, ничуть не лучше. В остальной Конфедерации махать бы им киркой в свинцовых рудниках, а то и кормить ворон на виселице. А тут — ничего подобного. Для них существует Третий батальон Третьего Тельгаттейского, имени святого Валианда, полка.

Рядовой Афандис едва удержал зевоту. Нет бы дали поспать после тридцати-мильного марш-броска под палящим солнцем с полной выкладкой и под градом сержантских пинков. Но ночью их подняли с постелей и, выстроив на казарменном дворе, повели куда-то к порту. Разумеется, не было никаких душеспасительных речей, один мат и пинки. А попробуй, скажи что-нибудь — не колеблясь, вышибут мозги из пистоля. Редкие дни, когда такое не случается.

Беглым шагом дошли до кафедрального собора. Там Такредис получил новый приказ и повел батальон обратно. То есть не совсем обратно, к Горчичным воротам. Пройдя через узкую арку, колонна растянулась по пыльному тракту и шла почти бегом, пока не нагнала обоз и полковую артиллерию. Насколько хватало глаз, впереди все так же змеилась река пехотинцев — похоже, из города выводился весь полк. Интересно, куда? На какое-то время тупое усталое безразличие пересилило любопытство. Увы, спросить было не у кого. Идущие рядом солдаты знали столько же, сколько Такредис, а от сержанта можно только получить в зубы. Он ведь тоже из «преуспевших в делах веры» — ему можно… Привычная ненависть заставила опустить голову и смотреть на ноги впереди идущего Кастакиса. Вот бы их всех… Но об этом небезопасно даже думать.

Вспомнилось, как он сюда попал. Он ведь ни в чем таком не был замешан — счастливый до безрассудства новоиспеченный муж, готовый носить жену на руках, и уж точно не упускавший ни одного случая показать ей свою любовь. Кто же знал, что она приглянулась одному бесстыжему старцу, и старец этот был подрядчиком на строительстве церкви святой Крессиды? Неделю спустя после свадьбы в дом ворвались солдаты церковной стражи. Все перевернули вверх дном и нашли под супружеским ложем пистоли, горшок с порохом и рубленными гвоздями и главное — крохотную бронзовую статуэтку Той, чье имя ныне запрещено деже произносить… разве что самим попам в проповедях. В суде его обвинили в поклонении «демонице, рекомой Амрита» и исполнении на супружеском ложе обряда священного брака. Он впервые о таком слышал.

Бесполезно было возражать, указывать на то, что все свидетели почему-то из числа подчиненных церковного подрядчика, что за час до прихода солдат соседи видели, как из их окна вылезал кто-то чужой. Сам он был готов стоять до конца, но когда пригрозили, что жену бросят в каменный мешок, где содержатся насильники и убийцы, сломался. Подписал все, что подсунули палачи. Ему грозил костер, но спасла «милость» Клеомена. Хотя, если вспомнить, что жена досталась-таки злобному старцу, а служба в «медарском» батальоне была много хуже каторги, лучше было прямо в суде крикнуть: «Слава Великой Матери»…

Удар шпагой в ножнах по ногам, по ребрам и в лицо упавшему врезаются носки сержантских сапог. Хорошо хоть, не пуля в затылок, как несчастному Канниону намедни.

— Шире шаг…!.. отродье!!! — рявкает командир отделения. — Молись…, чтобы в бою Единый спас твою… душонку!

…Первое время, выстаивая на коленях на вечерних службах, он мысленно спрашивал Единого: «За что?» Потом понял, что это бессмысленно. Единый если кому и является, так это Клеомену, который говорит о новых «видениях» в каждой проповеди. И, судя по их благополучию, Единый вполне доволен такими слугами.

Тогда, может быть, что-то имеет против них Та, кого они проклинают вот уже четыре века. Он не знал о Ней ничего, кроме имени и того, что некогда в городе Ей поклонялись. Да и о том узнал из судебного заключения. Соответственно, ничего не знал и о том, как Ей молиться. А потому обратился, как обратился бы к давно умершей матери, безыскусно, зато от чистого сердца. Верил ли он? Нет, все же, наверное, не верил: ведь тогда, четыре века назад, Она ничем не помогла своим жрицам. Но было неимоверно приятно, без выражения бубня ежевечернюю молитву, мысленно обращаться к Ней. Даже если Великая Мать оставила его обращения без внимания, он был ей благодарен уже за это удовольствие…

— Стоять…..! — раздалось над ухом. Машинально сделав два шага на месте и вместе со всеми грохнув прикладом в дорожную пыль, он остановился. После быстрого перехода, да еще бессонной ночи это было настоящим наслаждением.

Он был невысок ростом, увидеть, что происходит, не получалось, а за попытку встать на цыпочки запросто могут прогнать сквозь строй. Но там, впереди, где шли настоящие батальоны, явно что-то происходило. Он слышал ружейно-пушечную канонаду только несколько раз, на учениях. Может, и сейчас… Но тогда стреляли одиночными, берегли порох, пули и ядра, их учили скорее для проформы. А там, впереди, стреляли непрерывно, и не только их мушкетов, но и из пушек. Вот, цветным росчерком разорвав ночное небо, взлетела сигнальная стрела. А они все стояли, не зная, с кем, зачем и куда их пошлют воевать. Не зная?

— Проклятье, эти дерьмовые язычники совсем обнаглели! — расслышал он впереди знакомый голос. Обладателя голоса давно и прочно ненавидели почти все солдаты и немало офицеров батальона. Желчный, жестокий и непробиваемо самоуверенный капитан Такредис, на руках которого больше крови подчиненных, чем врагов или, хотя бы, мятежных крестьян. — Моя б воля, я б там и младенцев перевешал — за то, что этих ублюдков пустили!

— Сир капитан, — оборвал его излияния адъютант командира полка. — Поручено передать: полк попал в засаду, командир полка Роммер убит, командир первого батальона Конти тяжело ранен. Командование принял подполковник Нинэти.

— Обстановка? — зло бросил капитан.

Афандис обратился в слух: адъютант говорил тихо, суматошная пальба впереди глушила голоса. Но главное понял.

— Первый батальон подвергся огневому налету язычников, понес потери и сейчас перестраивается. Второй батальон по приказу нового командующего наступает на село через реку, при поддержке пушек. По приказу сира Конти вам следует обойти село и ударить язычникам в тыл, дабы ни один не ушел. Ваша задача — захватить их пушки и семьи селян, наверняка они в домах на той стороне.

— Так это же здорово! — кровожадно оскалился капитан. — Передай Конти, мои обормоты сделают все как надо или все полягут.

— Так точно, сир капитан!

— Живее, живее, мне еще этих ублюдков ослиц и шакалов поворачивать.

Дождавшись, пока гонец отправится восвояси, капитан набрал в легкие воздуха и рявкнул командирам взводов:

— Диффин, Найлас, Фанарис! Поворачиваем в сторону Памфилиона! Задача — обойти и атаковать деревню с тыла!

Офицеры бегом бросились выполнять: тяжелой руки Такредиса боялись даже они, а уж его связей с Клеоменом… Миг — и Такредис остался один.

— Примкнуть штыки! — расслышав команду, рыкнул сержант. — Нале-во! Шагом маар-рш!

Афандис машинально выполнил приказ. Со штыком мушкет был длиннее его роста и вполне мог заменить копья пикинеров. Он уже развернулся, готовясь убивать тех, кто ничего плохого ему не сделал, по приказу тех, кого ненавидел до глубины души. Но тут взгляд упал на спину идущего впереди Кастакиса. Обтянутая унылым черным мундиром, местами уже серым от пыли, местами еще темнее от пота, она была такой беззащитной… Положим, Кастакис, такой же несчастный, заподозренный в какой-то ереси, ничего плохого ему не сделал. А если сержанта? Он, правда, идет сзади, и пистоли в руках смотрят в спины подчиненным (решит кто дезертировать на ночной дороге — схлопочет пулю между лопаток). Еще у него на поясе шпага и кинжал. Но если ударить прикладом со всех сил, и попасть по колену…

«Так ведь это смерть! — подумал Афандис. — И душу погублю, убив сержанта церковного воинства — так ведь полковой капеллан говорил. А уж убивать будут, так не сразу пристрелят!»

И все-таки так жить он больше не мог. Даже если переживет бой — что ждет дальше? Возвращение в постылую казарму, больше похожую на тюрьму. Миска гнусной, пахнущей тухлятиной баланды, по недоразумению именуемой супом. Обращение хуже, чем со скотиной. А в конце — или смерть в бою, или пуля в голову от своего же командира и брошенный без погребения труп. Он ведь видел, как это происходит на тюремном дворе. Сам относил однополчан туда, где их трупы сжирали псы. Если кому-то повезет дезертировать, кстати, по следам пустят этих же, натасканных на человечину, чудовищ.

Тут уж и правда возжелаешь костра. Но как до этого гада дотянуться, чтобы, если уж умирать, так не одному? Идет, гадина, в двух шагах сзади, и пистоли держит наготове. Кто любит пораскинуть мозгами, острил командир взвода, тот и правда ими пораскинет. Во все стороны.

Там, где во мгле угадывались домики Памфилиона, сражение разгорелось не на шутку. К взблескам выстрелов добавился трепетный багровый свет первых пожаров. «Хотел костер? Получи!» Кто бы не держал оборону в селе, они держались, отчаянно и умело отбиваясь между домами. Но продержатся ли они, когда третий батальон ударит их с тыла?

Хотя те, в деревне, вроде бы были противниками, он испытывал к ним скорее симпатию. И горячее желание помочь. Может, они пришли наказать Клеомена и его бандитов, по крайней мере, ненависть церковников говорит сама за себя. Может, они и правда язычники? И даже молятся этой, как ее… Амрите, что ли? Плевать. Хуже не будет, терять нечего!

— Бегом марш! — по командной цепочке передается приказ капитана Такредиса. С хрипом втягивая холодный ночной воздух, колонна нехотя исполняет приказ… Сотни сапог тяжело бьют в траву, оставляя позади лишь испятнанную отпечатками подошв, изуродованную землю. Тяжеленные мушкеты в руках и сошки за плечами, да и не сброшенные с плеч вещмешки колотят по спинам и оттягивают к земле руки. Немудрено и упасть, и тогда… Вон, один в переднем взводе свалился, налетевший сержант лупит его ногами и прикладом, изрыгая брань и богохульства. Воин Церкви, ага.

Бежать. Навстречу пулям, которые, если маленько повезет, подарят избавление. Навстречу штыкам и копьям пикинеров — чуть больнее, но тоже ничего. Навстречу ядрам и картечи, которые не столь аккуратны, превращая солдат в куски парящего мяса с сахарно-белыми обломками костей. Бежать к избавлению… или к победе, мать ее так.

Но прежде, чем они успели пробежать хотя бы четверть мили, он увидел Ее. Она словно был парила в небе над горящей деревенькой, и жирный черный дым не пачкал старинную снежно-белую талху. В таких, говорят, до Обращения ходили вдовы. Женщина была не юной, но и не старухой — если по человеческому счету выглядела она лет на тридцать-тридцать пять. Может быть, на сорок, но в сорок лет так манить взгляды дано немногим. Чувственные алые губы, кажется, созданы для поцелуев, из-под старинного женского покрывала выглядывает змеящаяся черная коса, глаза искусно подведены. Край покрывала придерживает изящная кисть с аристократически-длинными пальцами, под талхой вздымается высокая, будящая нескромные мысли грудь. И все-таки женщина не напоминает шлюху. Нет, она и не затворница, она знает себе цену и цену плотским утехам, она одаривает достойных наслаждением чувственной любви, а недостойных лишает радостей потомства. Но она не раба похоти, и когда нужно, способна быть строгой, величественной… или даже жестокой. А как иначе? Если дети расшалились сверх меры, мать может и отшлепать.

Мать… Даже внешне она ничего общего не имела с его матерью — которую, честно говоря, Афандис помнил смутно. Но называть как-то иначе Ее не получалось. Она была матерью ему, Кастакису, остальным солдатам батальона, тем, кто насмерть дрался в осажденной деревне… И даже Тедракису и Клеомену. А какой матери понравится, что одних ее детей убивают другие?

Но сейчас он знал: Она полностью с ним согласна. Иначе не явилась бы ему во всей Своей красе, далеко превосходящей ту, грубую статуэтку, за которую его осудили. «Защити Мой город, воззвавший» — отчетливо прозвучал у него в мозгу голос. Голос был под стать женщине — низкий, грудной, бархатистый, сводящий с ума, как когда-то поцелуи жены. Между тем рука Великой Матери поднялась — и белое покрывало накрыл всю деревню, словно защищая ее от свинцового ливня. А самый край… С удивлением Афандис осознал: край белой, призрачно-прозрачной ткани простерся над батальоном.

«Благословляю вас на победу» — снова раздался в сознании женский голос. А миг спустя он выпал в реальность. Оказывается, батальон все так же бежал, матерясь и лязгая неплотно пригнанной амуницией, все так же бил по спине вещмешок, а по заднице саперная лопатка, и изо рта с хрипом вырывалось дыхание. Разница была в том, что он теперь знал, что делать.

Будто споткнувшись, упасть. Ничего, не затопчут. Не так уж быстро они бегут, зато образуется сутолока и все, кто сзади, остановятся. Якобы случайно повернуть мушкет штыком назад… И, когда сержант подбежит, чтобы вбить носок сапога в печенку, выбросить руку в длинном выпаде, вонзая штык прямо в грудь. Был бы он готов к этому, шансов бы не было, но кто в здравом уме и трезвой памяти будет убивать командира на глазах всего батальона? Это же не просто смерть, это много недель в застенках Огненной палаты, раздробленные коленные чашечки, голени и пальцы, вырванные раскаленными щипцами гениталии, отрезанные уши и выколотые глаза, обваренная кипятком и каленым железом кожа… и многое, многое другое, несть предела милосердию сынов Церкви. И все же надо перебороть страх боли и смерти и ударить. Ибо, если хоть один ублюдок получит по заслугам, он уже спасет многих детей Великой Матери.

Получилось! Вояка даже не успел притормозить, сам насадился на штык, весом тела вырвал мушкет из рук упавшего и повалился под ноги бегущим. Кто-то споткнулся, кто-то упал. Пока никто ничего не понял — перекатиться и вырвать пистоли из холодеющих рук. И разрядить тот, что в правой руке, в лицо ближайшему лейтенанту, пинками поднимающему упавшего. А второй — в живот только начавшему разворот рослому солдату, в недавнем прошлом простому вору, но теперь воцерковленному и исполненному веры.

Спасибо вам, люди хорошие, за шпицрутены, гауптвахту, гарнизонную тюрьму с тамошними костоломами, за марш-броски под палящим солнцем и вбитую на учениях солдатскую сноровку. А еще — за жену, что греет чужую постель, за осуждение по ложному обвинению, за пытки в застенке и растянувшуюся на год пытку в третьем батальоне третьего полка, который стал не столько боевым подразделением, сколько худшей каторгой для «амнистированных». Ну, и за тех детей Великой Матери, которым повезло еще меньше.

— Бей ублюдков! — крикнул он на всю колонну.

Первым откликнулся незнакомый здоровяк с пикой, судя по нашивкам, совсем даже не рядовой, а сержант. Тоже, наверное, не по своей воле загремел в «медарский» батальон. Не раздумывая, сержант метнул пику в сослуживца, целящегося в бунтаря из пистоля. Наконечник легко пронзил тело и вышел из спины, багровый от крови. Пистоль выпал из руки и тут же был подобран солдатом…

Бунт разрастался, как степной пожар. Вся ненависть, что копилась годами, все пережитые издевательства и несправедливые приговоры, всех застреленных друзей и сломанные ребра припомнили господам церковникам здесь и сейчас. С яростным хаканьем вонзались под ребра штыки, мелькали, с гнусным хрустом опускаясь на офицерские треуголки, приклады, некоторых поднимали разом на три-четыре пики. Те, кому повезло увернуться от стали, валились в дорожную пыль, и тут уже без устали работали сапоги. Изредка гремели выстрелы — поняв, что пощады не будет, офицеры-церковники дорого продавали свои жизни. Тем страшнее была их смерть…

Все было кончено в несколько жутких минут. Клеомен полагал, они всегда будут под присмотром настоящих церковников, и если взбунтуются… Он и в атаку их послал бы не последними, а первыми, чтобы сзади было кому остановить бунт. И уж точно не послал бы «отпетых» в тыл к противнику одних. Видимо, в горячке боя наемник-ствангарец этого не сообразил, а теперь было поздно.

Колонна превратилась в запрудившую дорогу вооруженную толпу, страшную сознанием своей силы и разбуженной жаждой крови. Местами валялись изуродованные, растерзанные трупы, и трава вокруг них в факельном мерцании казалась черной от крови. Лишь несколько командиров в голове колонны, выставив во все стороны стволы пистолей и шпаги, неотрывно глядели на взбунтовавшихся солдат. Среди них выделялось окровавленное, испачканное пороховой гарью и кровью лицо. Только глаза горели неукротимой яростью — такая бывает только у хозяина восставшего раба. Впрочем, для церковников все они и были рабами. Формально — рабами Единого-и-Единственного. Фактически — их собственными.

— Ну? — прохрипел церковник и непристойно выругался. Таких слов Афандис не слышал даже от вечно пьяного папаши…

Надо было что-то делать, но в первый момент он даже не осознал, что. В любой момент офицеры могли сорваться с места и растаять в темноте. А добравшись до своих, они заставят нынешнего командира вывести войска из боя и…

Он поднял мушкет, достал из подсумка пороховницу. От волнения никак не мог попасть в ствол. Наконец, засыпал порох. Теперь — забить пулю шомполом. Глубже, глубже… До упора. Потом вскинуть тяжеленную железную дуру на сошку и поднести фитиль к запальному отверстию… Ах да, его же надо зажечь, перед боем его зажигают по команде: «Зажечь фитили!» И только после этого…

Нет, один выстрел одного и свалит. Остальные уйдут. Не успеть. Значит…

— Пикинеры, вперед! — стараясь скопировать металлические офицерские нотки в голосе, скомандовал он. Вроде получилось: десятка три солдат с копьями протиснулись сквозь толпу соратников. Факельный свет блестел на отточенных наконечниках.

— Метнуть пики в этих! — крикнул Афандис.

И опять его послушались. Сразу добрый десяток пик взмыл в воздух, брошенные сильными руками. Это были не древние дротики, их никто не предназначал для метания, но у них получилось. От одного из копий капитан еще уклонился — но только для того, чтобы просто надеться на второе. Третье вошло ему в бедро, наконечник целиком ушел в тело. А дождь копий не стихал. Вслед за первыми пикинерами протискивались новые, и они тоже спешили исполнить приказ. Наверное, все дело было в том, что, когда никто не знает, как быть, командиром становится первый решившийся хоть на что-то. Мятежники остановились, только когда тела погибших и земля вокруг них были просто истыканы копьями.

— Разобрать копья, — скомандовал Афандис. Наверное, это было лишнее, они сами вытаскивали оружие из земли и трупов, но стоит закрепить командный навык.

— Что делать-то будем? — по-простецки спросил сержант, первым присоединившийся к бунту. — По домам?

— Чтобы нас потом, как клопов, по одному передавили? — нехорошо оскалился Афандис. — Нужно помочь этим, в деревне, и всместе идти на город. Все слышат? — возвысил он голос. — Идем захватывать пушки, потом ударим в тыл остальным батальонам. Вместе с теми, кто в деревне — справимся. И да поможет нам Великая Мать, раз Единый помогает Клеомену.

Втайне он опасался, что его не поймут, а то и шлепнут, как язычника. Но, видимо, не его одного посещали крамольные мысли, а потом это видение женщины в белом. Взметнулись в небо сотни рук с пиками и мушкетами. Одновременно ночную тишину потряс крик:

— Смерть Клеомену!

Такого с ним еще не бывало. Казалось, время остановилось, и не понять, века прошли или четверть часа. Кажется, не организованное сражение, а отчаянная драка всех против всех в пространстве между горящими избами, местами и в них самих, резня на зеленых улочках, в садах и огородах. Выломать прикладом ставни. Поджечь фитиль очередного горшочка со взрывчаткой и рубленными гвоздями. Швырнуть внутрь, пока фитиль не прогорел. Дождаться взрыва — и прыжком внутрь, в вышибающий слезу пороховой смог, где еще дымятся останки какого-нибудь мушкетера церковного воинства. Может быть, вы и защищаете тут свою веру, которую считаете единственно верной, но здесь и сейчас ваш бог от вас отвернулся. Немудрено: если он один, как за всеми уследить. А вот у нас их много… Было много. И хоть одна Богиня, да поможет.

И все-таки приходилось пятиться. Точно так же в полуразрушенные дома влетали вражеские гранаты, мушкетеры церковников выбивали двери бревнами (или такими же гранатами) и посылали в дымную мглу пули. Это уже перестраховка, обычно после взрыва внутри живых не остается, только смрад сгоревшего пороха и крови да занимающийся пожар. А на улочках продолжалась отчаянная резня — и те, и другие словно обезумели. Вся беда была в том, что с одной стороны было побольше народу — раз так в двенадцать, даеж если считать селян. И в шесть раз больше пушек. А значит, резне конца не предвиделось.

Лендгрейв и сам не заметил, как сорвал в этой свалке голос. Кончились пули к пистолям, потом и к вырванному из мертвых рук церковника мушкету. Теперь лейтенант орудовал преимущественно штыком и прикладом. Не он один — Лендгрейв заметил, что стреляли его бойцы все реже, да и пушки стали гахать, лишь когда враг подбирался вплотную. Даже арбалеты селян уже почти не хлопали: Лендгрейв не предвидел, что штурм будет таким яростным. А прежде всего не мог предположить, что Клеомен рискнет вывести из города целый полк.

Значит, все же решился. И расплатиться за это можно по высшей цене — иной война не признает. Остается одно — прорываться.

Лендгрейв отклонил молодецкий удар палашом — и выбросил штык в длинном выпаде: церковник в черном мундире захрипел и сполз по стене избы, пятная бревна кровью. Лейтенант сразу утратил к нему интерес — и как раз поспел помочь рослому ополченцу с топором. Ударить в горло, выдернуть узкое граненое жало, увернуться от струи крови (а деревенский увалень не сообразил, будет теперь как те демоны, которыми церковники пугают деревенских). И едва успел схорониться за угол разгорающейся избы, как одно из бревен прошила, брызнув белой щепой, тяжелая мушкетная пуля. Увы, здоровяку-ополченцу повезло меньше — его пуля клюнула в живот, швырнув наземь, будто пудовым кулаком. А чуть дальше, почти у самой церкви пули нет-нет, да и вырывали из строя мушкетеров и пикинеров. Надо выбираться, пока не окружили.

Потрепанные мелкие группки, дравшиеся за каждый дом и каждый сарай, постепенно выходили из боя. Здесь, за горящей часовенкой, было относительно безопасно, по крайней мере, пока их не обошли. Можно передохнуть, оценить обстановку и потери.

Лендгрейв отвинтил крышку фляги и лишь с огромным трудом заставил себя ограничиться глотком. Огляделся.

Деревня была обложена с трех сторон, почти половина домов или горели, или в них уже обосновались церковники. Выбить их нечем: еще в самом начале штурма страшный взрыв разметал один из домов с пушкой — наверное, ядро пробило стену и попало в бочку с порохом. Во второй дом, перебив защищавших его бойцов, ворвались церковники. Уцелела одна-единственная картауна, да и от того дома их оттеснила волна черных мундиров. А самое плохое — то, что еще один отряд явно двинулся в сторону речки далеко на юго-западе, ближе к Медару. Судя по длине колонны, в отряде не меньше батальона. Пушек вроде не видно, но… Но им и не надо перемещаться, кулеврины итак простреливают деревню насквозь, а картауны и фальконеты можно и перетащить, уж их-то мостик выдержит. Наверное, потому и отхлынули проклятые церковники, что ждут поддержки пушек. Они ведь тоже не даром прорвались в деревню — оба берега речки, не говоря уж о домах, садах и огородах Памфилиона, были усеяны трупами церковников, особенно много их было на «деревенском» берегу речки и в прибрежном саду. Наверное, полк потерял двести, а то и триста человек, и еще столько же попадет в госпиталя. Есть, чем гордиться — где видано, чтобы неполная рота выдержала натиск двух батальонов?

Иное дело, что второй натиск им не пережить. Ни пороха, ни пуль, ни стрел, ни пушек. Двадцать пять человек ранено и убито — и это только те, кого удалось вытащить. А еще столько же, возможно, еще живых, но явно ненадолго — валяется на поле вперемешку с врагами. У ополченцев на ногах вообще пятнадцать человек из пятидесяти, и отчего-то среди них не видно старосты. Хорош результат: час боя — и половины отряда как не бывало.

Но бой, хотя и стих, не окончен: на окраине гремят выстрелы, время от времени гахает единственная уцелевшая пушка. Их отрезали в самом начале, когда толпа черных мундиров захлестнула окраинные дома. Расчет орудия и человек десять бойцов из обоих взводов остались в том же доме. Теперь там был ад: все уцелевшие пушки церковников методично били в одну точку, и только мешки с землей пока спасают дом от обрушения. Не отстает и пехота, мушкетеры садят и садят из окрестных домов, из окон окруженной избы время от времени вылетают редкие, но меткие выстрелы. У сорванных с петель дверей лежат трупы, там была отчаянная резня. Но маленькая крепость до сих пор жила и стреляла. Именно вокруг нее гуще всего лежали церковники.

Нетрудно представить, что будет дальше: во вторую атаку церковники бросятся не раньше, чем третий батальон выйдет в тыл отряду. К тому времени кулеврины наверняка разнесут по бревнышку избу с последней картауной отряда, и тех, кто выживет в развалинах, перережут с ходу. Потом молот атаки обрушится на остатки отряда, а в это время вышедший в тыл батальон будет перехватывать пути отступления, затягивая петлю. Уходить надо уже сейчас — хорошо еще, женщины, дети и старики ушли в соседние деревни. Иначе — смерть без вариантов. Не то, чтобы Лендгрейв чего-то боялся после смерти Инессы, но умирать, отправив в ад так мало врагов, было не с руки.

Но как оставить своих людей, давно ставших больше, чем друзьями, на верную смерть? Они-то в усадьбе Сэвэйзов его не бросили! И если рассуждать цинично: как прорываться в порт без пушки? А оставаться в Конфедерации — смерть верная…

Можно ли вытащить пушку и храбрецов, обороняющих избу? Лендгрейв прикинул расстояние. Далековато, а в домах засели вражеские мушкетеры. Да и с того берега деревня неплохо просматривается. Стоит святошам зарядить кулеврины картечью, выстрелить по улочкам перед домом и попасть — и отряда не станет. Но и без пушки, без пороха и пуль их просто перестреляют в поле. Значит, деваться некуда — надо атаковать.

— Нужно освободить тех, кто в избе, — наконец произнес Лекндгрейв. — Со мной идут добровольцы, человек тридцать, остальные охраняют раненых. Тэлбот, будешь ими командовать. Если что, вот тебе арбалет. Увидишь, что они начали наступление или третий батальон вышел к деревне — зажги синюю стрелу.

— Есть, — коротко ответил старый друг. Они вполне могли обходиться без церемоний, но привычка брала свое. Может быть, когда все кончится, за кружечкой пива…

— Я сказал — тридцать человек, — увидев, что рвутся в атаку все, повторил лейтенант. — Кто-то должен охранять раненых и прикрывать нас от удара в спину. Кто первыми вызвались, за мной.

Кажется, никакая сила не заставит выглянуть из-за теплой, как печка, от бушующего внутри пожара, стены часовни. Тут — жизнь, пусть ненадолго, пусть в кровавых отблесках пламени, в терзающем горло и глаза чаде. Но если выглянуть из-за избитой пулями, закопченной кирпичной стены, то увидишь смерть. И, кажется, нет такой силы, чтобы броситься навстречу свинцовому ливню.

Лендгрейв не колебался. И ждал он ровно столько, чтобы зарядить мушкет предпоследней пулей. Выскочил, одновременно втыкая в землю сошку. И послал пулю в окно ближайшей не охваченной пламенем избы. Попал, не попал — сказать было невозможно, но из того окна и не стреляли. Зато из других…

Колючие огоньки из окон изб, визжит над головой свинец, падает на спину выбитая свинцовыми подарками кирпичная пыль. Вне укрытия спасения нет, но только если ты один. Мушкетеры не подвели, их оружие гулко бахает над головой, и обстрел ненадолго стихает. Вскочить из окровавленной кем-то менее удачливым пыли — и бегом через площадь, заваленную трупами церковников и, увы, своих. Может, не успеют взять прицел, может, ошибутся в определении упреждения. Плохо драться на улицах без пушки. Единственная уцелевшая картауна по-прежнему ведет огонь по дороге.

Откуда-то из-за кустов выскакивают одетые в черные мундиры пикинеры. Жаль ставших драгоценными пуль, но свои жизни дороже. В упор их из мушкетов, пока не опомнились. Хорошо все-таки, что их взято по два отделения. Всего двадцать шесть человек, из них четырнадцать с мушкетами. Есть кому остановить натиск врага, по крайней мере таких же небольших групп.

Грохот вспорол прохладный ночной воздух, взблески выстрелов вырвали из мглы выщербленные пулями стены и заборы. Сквозь грхот выстрелов прорвались вопли, брань, предсмертные стоны. Кто повалился, кто отшатнулся, кто, наоборот, бросился наперерез, торопясь пустить в ход копья.

Лендгрейв уклонился от прянувшей в живот пики, перехватил толстое древко — и выбросил вперед руку со старинным, выкованным, наверное, до Обращения, мечом. Он подхватил его у упавшего ополченца, когда сломал шпагу. Тяжеловато, конечно, изящного фехтования не получится — но тут и не дуэль, а бой. Да и против копий и алебард с мечом драться куда сподручнее. Получилось: старинная сталь с легкостью пропорола мундир, проломила грудную клетку. Пинком отшвырнуть тело, сбрасывая святошу с меча — и вперед, вперед. Тем более, что уже мелькают в окнах огоньки выстрелов, и падает на труп, широко раскинув руки, один из пикинеров. Нет ничего важнее скорости. Задержаться — погибнуть.

С заслоном разделались быстро. Несколько «черных мундиров» остались лежать посреди затянутой дымом улочки, остальные порскнули в мутный багровый полумрак, как мальцы от щуки. Засевшие в немногих целых домах мушкетеры вслепую палили по неясным теням. Чужие орудия никак себя не проявляли: далеко, да и не видать ничего в дыму и пыли. Своих накрыть проще, чем врага.

Больше их никто не остановил. Лишь пару раз Лендгрейв замечал в окнах движение. В таких случаях мушкетеры не разбирались, кто бы это мог быть, просто разряжаои в те окна оружие. Заветная изба, ставшая маленькой крепостью, приближалась томительно-медленно: не верилось, что всего через минуту отчаянного бега по горящей деревне цель пути оказалась рядом. Отряд остановился, лишь когда на них нацелили пару мушкетов и несколько арбалетов.

— Кто идет?

Лендгрейв узнал говорившего. Сержант Грашенау, кешерец, командир отделения, прикрывавшего орудие. Теперь — командир маленькой группки защитников осажденного дома.

— Я, — отозвался Лендгрейв. Не было смысла называть имя: если тех, кто в городе, предали, его имя наверняка известно и врагам. А голос его люди узнают — зря, что ли, не первый год служили вместе. — Грашенау, что с пушкой, сколько боеприпасов, какие потери?

— Пушка работает, сир лейтенант, — доложил кешерец. — Уничтожена одна вражеская картауна, а также крупный отряд пикинеров и мушкетеров, пытавшийся нас обойти. За рекой замечены разъезды уланов и рейтаров.

«Значит, конница успела вернуться, — мелькнуло в голове лейтенанта. — Теперь так просто не оторваться. Одна надежда — если из пушки их потрепать». Час от часу не легче: в деревне передавит пехота, а в поле — конница и те же пушки. Из зоны действия кулеврин они выйдут еще не скоро. Значит…

— У нас есть потер, — продолжал Грашенау. — Один ополченец убит, двое ранены, преимущественно мушкетными пулями. Среди солдат — еще один тяжелый. С боеприпасами плохо: у ополченцев стрел по пять на человека, у нас пуль и того меньше. Картауна настреляла все брандскугели, картечи на четыре выстрела и пять чугунных ядер. Пороха — на шесть выстрелов.

— Плохо, — произнес Лендгрейв. Он надеялся, что у пушкарей осталось достаточно боеприпасов. Впрочем, мог и догадаться: вон какие груды трупов видны из пушечной амбразуры. Наверняка эти до последнего момента не обнаружили пушку, собирались всей массой прорваться здесь в обход отряда Лендгрейва. Пушечно-мушкетно-арбалетный огонь в упор, а потом лихая контратака штыками и пиками заставили их откатиться — само собой, тех, кто смог. Зато теперь им почти нечем отстреливаться от церковников. Самое большее через час они окружат деревню, а потом начнут планомерный штурм. Надо уходить. Ничего особенного, все как изначально задумывалось, но возвращение кавалерии вносило в план отхода жутковатую неопределенность.

Итак, потери, истощение боеприпасов и смыкающееся окружение — это в минусе. А что в плюсе? Итак: на три часа они уже сковали целый полк. Пока враг будет штурмовать Памфилион, друзья сумеют справиться в городе. И тогда вся победа Третьего Тельгаттейского станет напрасной. Святоши окажутся точно в таком же положении, как и отряд Лендгрейва в Памфилионе. А Конфедерация не упустит случая разорвать надоевшую договоренность и ввести войска в сам Медар.

Второе. Начиная с дороги, на которой их застигли первые залпы, путь полка был отмечен ковром из трупов. Особенно много их было вначале, до сада на окраине, пока вперед валили густые толпы солдат, и никто толком ими не руководил. Даже на глаз — не меньше двухсот-трехсот только убитыми. Если же считать с ранеными, изувеченными осколками и рухнувшими стенами домов, обожженных и контуженными взрывами брандскугелей, атака наверняка стоила полку человек шестисот. Похоже, действия Третьего Тельгаттейского полка войдут в историю… в качестве примера, как не надо штурмовать укрепленные деревни.

Значит, самое лучшее — выбираться из деревни мелкими группами. В ночном мраке и в пелене дыма, пока кольцо вокруг деревни не сомкнулось, большая часть солдат выскользнет из западни. Правда, придется бросить пушку и небольшой обоз с продовольствием… Раненых выносить на руках, ополченцам выводить из огненного ада семьи. Самое меньшее две трети людей спокойно выскользнут. Увы, обоз и последнюю пушку придется бросить: боеприпасов осталось столько, что все можно нести на себе, а продовольствие легко достать в городе. И еще жаль, нет времени наставить самострелов-ловушке, вбить в землю колышки — радость забывших посмотреть под ноги, применить другие инженерные сюрпризы. Ничего, церковники итак заплатили десятком за каждого погибшего. И, конечно, потеряли время, да, наверняка, и многих офицеров.

— Уходим! — скомандовал Лендгрейв. — Расчет — вы выкатываете пушку, выносите порох и ядра. Нет, ядра бросить, брать только порох и картечь. Ополченцы — отвечаете головой за раненых. Остальные прикрывают отход. Все, во имя Ар… Единого, пошли!

«Чуть не проговорился!» — укорил себя Лендгрейв. Но что-то ему подсказывало, что сегодняшний бой не обошелся без вмешательства высших сил. Слишком вовремя получено предупреждение, слишком много сил выведены из города. И подставились под удар они так, как и мечтать не смел Лендгрейв. Да еще первым же залпом, похоже, было выведено из строя командование полка. А потом последовала самодеятельная атака, да такая, что пули и картечь выкашивали целые роты… Столько везения разом не случалось за всю карьеру Лендгрейва. Именно оно дало им продержаться до сих пор: действуй они как следовало, весь отряд был бы уже перебит, а нападающие потеряли бы вдвое меньше, чем осажденные. И атаку приостановили как-то вовремя: еще бы чуть-чуть, и все было бы кончено. Нет, такого просто не бывает.

Пушка со скрипом выкатилась из домишки. По внешней, укрепленной мешками с землей и дополнительно насыпью, стене продолжали бить вражеские ядра. Чаще всего просто чугунные болванки, они пробивали насыпь и ткань мешков, но все равно вязли в земле. Картечь только бессильно стегала по разбитой черепичной крыше, взбивала на насыпи фонтанчики земли и тонула в перепаханной поверхности. Временами в насыпь попадали брандскугели, они рвались с яркими вспышками, а потом на насыпи ярилось постепенно слабеющее пламя. Не зря три часа назад рвали жилы, заполняя и таская мешки, а потом еще и присыпая их землей. Без осадных мортир тут могли помочь разве что несколько попаданий в одно место, а такого везения не бывает даже с божьей помощью. Значит, работайте, ребятки, работайте. Выгребайте неприкосновенный запас, разнося халупу, в которой больше нет противника. Авось к утру справитесь…

Мушкетеры отходили последними, поводя стволами заряженного оружия по окрестным домам. Они готовились всадить «свинцовый орех» в первое же окно, где что-то шевельнется. Заряженной катили и пушку.

…Первые полпути назад одолели почти без сопротивления. Лендгрейв едва успел заметить, как в большой, явно принадлежавшей местному богатею избе чуть приоткрылись ставни. Ровно настолько, чтобы в них просунулся ствол мушкета или кремневого ружья. Миг — и из ствола вырвалось пламя, а ствол тотчас исчез. Впрочем, этого Лендгрейв уже не видел, он очень вовремя упал на землю: пуля разминулась с головой всего на полпальца. Глухой вскрик. Значит, парню-ополченцу, тащившему раненого товарища, не повезло. Прикрываясь тушей пушки, Лендгрейв приподнялся, оглядел раненного. Попало в плечо, вдребезги разнесло ключицу, и где-то там застряло. Проклятье, еще неходячий, и, скорее всего, не жилец.

— Орудие — огонь! — разряжая в сторону окна пистоль, рявкнул лейтенант. И сам налег на неповоротливую медную тушу картауны, поворачивая ее в сторону врага.

Если пушка заряжена, а до цели каких-то десять копий, выстрелить недолго. Гораздо труднее прицелиться в багровом дымном сумраке, где десять копий и есть предельная видимость. Но если справился неведомый стрелок, почему не справиться пушкарям? С натужным скрипом картауна развернулась, проехала несколько шагов вперед. Лендгрейв видел, как ставни вновь разошлись, мушкетное дуло высунулось второй раз. И не одно: Лендгрейв заметил, что на крыши, из-под одной сбитой черепицы, высунулся еще ствол. Еще открылась дверь, из которой уже готовились броситься в контратаку несколько церковников. «Ого, да их там целое отделение» — отметил тавалленец. Если чуть подождать, одним раненым дело не ограничится. И тогда уж точно придется бросать орудие и боеприпасы. Лучше лишиться картауны, чем жизней.

Выстрел. И лейтенант с ужасом видит, как валится, в агонии хватаясь за простреленный живот, заряжающий. Фитиль падает на землю и лишь чудом не гаснет. А остальные залегли, пытаются отползти во тьму, но не успевают, не успевают. Улочка простреливается насквозь, заборы прочны, попавшие под обстрел здесь как на ладони.

Выстрел. Пуля звонко бьет в казенню часть ствола, высекая искры, рикошетит в землю. А в окно высовывается новый ствол, стреляют, гады, по очереди. И уже выскакивают из калитки несколько пикинеров. Опасности отряду они не представляют, но только сами по себе: сейчас они укажут командирам на обнаруженного врага с пушкой, и тогда…

Выстрел. Хрипит, корчась в кровавой грязи, один из залегших мушкетеров. Он почти дополз до спасительных кустов, в которых можно было бы схорониться, а потом ответить врагу, когда пуля ударила точно в позвоночник. «Нас отстреливают, как на охоте!» — всплыло в мозгу Лендгрейва.

Тело оказалось быстрее разума. Мозг еще только просчитывал, что лучше: залечь на виду у врага — стреляй не хочу, или попробовать выстрелить. Только никакой пистоль или мушкет не смогут сразу подавить сопротивление в проклятой избе. А вот пушка, заряженная одним из последних брандскугелей, быстро отправит всех на свидание с их Единым. Змеей метнувшись к телу канонира, Лендргейв выхватил из мертвой руки почти погасший фитиль. Спрятавшись за пушечным колесом, хорошенько, но быстро, раздул его — и, вскочив сразу после громкого хлопка мушкетного выстрела, всадил фитиль в запальное отверстие. Раздвигая клочья едкого дыма, фитиль двигался к запальному отверстию ужасающе медленно, высунувшиеся в ставни, оконце на чердаке и дырку в черепице стволы уже успели разрядиться.

Взвизгнула над головой пуля, вторая мазнула по плечу, оставляя кровавый, как от кнута, рубец. Третья высекла искры от ствол, рикошетом ушла в сумрачное небо. Но картауна на лафете уже дернулась назад, выплевывая огненную смерть. Миг спустя из окон избы вырвался сноп огня, потом повалил густой дым, а за ним из щели в ставнях вырвался клок пламени. Огонь быстро охватывал иссушенную зноем избу. Жутко воя, в открытую дверь выскочил охваченный пламенем солдат церковного воинства, он собирался броситься наземь — но все случилось гораздо раньше: с яркой вспышкой взорвалась пороховница, и как подрубленный, человек рухнул в высокую траву и вскоре затих: только пламя жадно лизало мундир. Больше из горящего дома никто не выбрался, только омерзительно завоняло горелым мясом.

— Подъем, — скомандовал Лендгрейв. — Раненых, оружие, порох — собрать, и вперед. Расчету — катить орудие не заряжая. Мушкеты держать наготове. На любое движение у домов — стрелять.

Теперь шли медленнее, зато врасплох было уже не застать. Наверное, поэтому услышали перестук копыт, когда церковные конники еще не показались из-за пелены тумана. Теперь Лендгрейв пожалел, что не задержался, чтобы зарядить орудие: было бы самое то угостить их картечью в упор. На узкой улице не рассыплешься, а от колонны картечь не оставит мокрого места. Увы, так просто не получится.

— Пикинеры, прикрыть мушкетеров! Мушкетеры, арбалетчики, оружие заряжай!

Полагалось скомандовать «мушкеты заряжай», но тогда ополченцы-арбалетчики могут решить, что к ним команда не относится. С них станется, хотя до сих пор показывали себя неплохо.

…На храпящих, разбрасывающих пену конях уланы влетели на деревенскую улочку. В багровом сумраке, разбавленном огненными отблесками, наполненном дымом и искрами, они казались пресловутыми Убийцами Лиангхара, о которых попы рассказывали столько кошмаров. Полыхающие багровым начищенные каски, кирасы, развевающиеся крыльями черные плащи, кажущиеся черными же во мгле кони, хлопья пены — кажется, она тоже приобрела цвет темной венозной крови… И правда, на лицах некоторых ополченцев отразился суеверный ужас. Но Лендгрейв не расстроился. Уланы — это полбеды, из оружия у них лишь длинные пики и сабли для ближнего боя. Пистоли есть только у офицеров. Если не обойдут (а как обойдешь по тесной деревенской улочке? Крайние дома горят так, что мимо них не проскочишь. Ну, а лобовую атаку отобьют пикинеры, для того, в сущности, этот род войск и предназначен. Найдется работа и стрелкам, и одной-единственной пушке.

Выучка порой еще важнее правильных команд. Готовясь отдать первый приказ, Лендгрейв заметил, что мушкетеры и пикинеры его уже выполнили. И все-таки произнес:

— Пикинеры, вперед! Первый ряд, на одно колено присесть, пики упереть в землю. Второй ряд — приготовиться бить поверх голов! Мушкетеры, приготовить мушкеты! Арбалетчики, оружие зарядить. Остальные, картауну заряжай!

Надо же, даже ополченцы начали выполнять приказ еще до того, как командир открыл рот. Будем надеяться, стрелять станут строго по команде.

Проще всего было пикинерам. Переднему ряду — опуститься на колено, выставив свое оружие остриями в сторону накатывающей конницы. Заднему — положить копья на плечи передним, у них и пики-то были куда длиннее, но тоньше, чем у первого ряда: принимать на них полный вес всадника никто не собирался. Через головы пикинеров должны были бить стрелки. Арбалетчики-ополченцы расположились в центре: они будут бить через головы пикинеров. На таком расстоянии арбалеты ничем не уступят мушкетам, а старинные, уже тронутые ржавчиной болты прошьют даже литую кирасу, с какой справится не всякая пуля. На флангах расположились мушкетеры, этим заряжать оружие было дольше: воткнуть перед собой в землю сошки, шомполом забить порох и пулю в ствол, прицелиться, и только затем поднести горящий фитиль к запальному отверстию. Проще было тем, кто подобрал у мертвых церковников кремневые ружья. Им требовалось всего лишь взвести боек, прицелиться и плавно выдавить курок. Таких, впрочем, оказалось куда меньше, чем тех, кто сохранил неудобные старинные монстры. Да и среди крестьян самые сообразительные уже щеголяли недоступным прежде огнестрелом.

А вот конники, похоже, растерялись. Им наверняка доложили, что до самой церкви деревня очищена от мятежников, и назначили тут исходные позиции. А вот поди ж ты — небольшой, но организованный и готовый драться насмерть отряд. И что толку, что их больше сотни, полновесный эскадрон, а в преградившей им путь группе втрое меньше? Может быть, командуй эскадроном умудренный опытом и повоевавший ветеран, он бы плюнул на служебное рвение, а командирам бы потом нашел, что сказать. Но в переднем ряду конников на горячем жеребце гарцевал совсем еще молодой парень, невесть как успевший получить капитанские нашивки — не иначе, как за усердие в делах веры. И еще он, наверное, крепко верил, что после смерти его улан ждут райские блаженства. Стало быть, нет смысла и откладывать свидание с Единым-и-Единственным.

— Снести их всех! — крикнул парень. Наклонив пики, конники помчались навстречу. Конечно, как следует на деревенской улочке не разгонишься, да и заметили их шагов с тридцати. Но на каждый минус есть свой плюс: конники смогут осадить коней перед самым строем пикинеров. Напоровшихся на пики всем весом — не будет.

Тянуть, ожидая, что они проявят благоразумие, не было смысла. Лендгрейв заметил, что все, кто могли стрелять, зарядили оружие и целятся во врага, он вскинул свой пистоль и крикнул:

— Пли! — и первым разрядил оружие, стараясь попасть по молодому капитану.

Жутковатый, как горный обвал, звук ровного залпа, в самом начале заглушивший залп стрелков. А миг спустя отточенная сталь наконечников пик вновь отведала кровь. Случилось то, что обычно и бывает, когда кавалерию бросают в атаку без ума: вставали на дыбы и валились посреди улочки уланы, вылетали из седел всадники, выбитые тяжелыми «свинцовыми орехами». Наконечники пик вонзались в тела всадников, выдергивались из ран и били снова. Временами мелькали сабли и пики улан — но толку было чуть, им просто не хватало длины. А вот бившие из-за спин пикинеров стрелки собирали обильный урожай. Лишь там, где допускали ошибку пикинеры, а всадники успевали ими воспрользоваться, их оружие было пущено в ход. Отряд Лендгрейва уменьшился еще на несколько человек, кто-то упал и среди стрелков: вражеский капитан и лейтенанты успели разрядить пистоли, пока их самих не срезали пули. Лишившиеся командования, сильно уменьшившиеся в числе уланы откатились, откуда пришли.

«Что, дурак, получил? — нажимая на курок и посылая вослед врагам последнюю пулю. — А еще эскадроном командуешь… Это тебе не «ведьм» на кострах жечь, да мужиков усмирять».

Конники отхлынули, оставив на поле боя почти три десятка трупов и не меньше сорока лошадиных туш. В отличие от всадников, лошадей Лендгрейву было жаль, но еще больше было жаль своих людей. А значит, долой сантименты. Жить хотите, господа — не начинайте войну. А раз начали — получите свое.

Вот и церковь. Пока шел бой, разгорелась она не на шутку. Местами потрескавшаяся от жара черепица уже провалилась, и сквозь провалы в непроглядное небо летели искры, валил дым, временами вырывалось пламя. Время от времени из этого пекла, кувыркаясь, вылетали довольно крупные головни, они падали на соседние дома, два из которых уже занимались. Да, дорого местные заплатили за постой отряда — считай, всем, что было. Но никто не жалел: слишком уж часто в этой земле загоралось пламя аутодафе, чтобы такая цена за месть казалась чрезмерной.

В эту ночь Лендгрейв убедился: многие, ох многие из давным-давно Обращенных, и даже пребывающие в лоне Церкви с младенчества, носили новую веру как верхнюю одежду: вроде бы и закутан с ног до головы, но только войдешь в натопленный дом, как тут же тянет разнагишаться. Несмотря на бесконечные расправы, пытки в застенках и проповеди, награды доносчикам и виселицы за недонесение. Интересно, знают ли об этом настоящие язычники вроде Мелины? Впрочем, с такой же легкостью когда-то большинство из них отреклось от старых богов. Наверное, главнее проповедей и чудес святых все же несколько сот решительных отморозков. Хорошо смеется тот, у кого больше пушек.

Вот и теперь сгрудившиеся за горящей церковью селяне не испытывали никакого сожаления по поводу разрушений. Конечно, причитали женщины, плакали маленькие ребятишки — даже привычных людей не оставят равнодушными повсюду беснующиеся пожары, грохот выстрелов, посвист пуль, обломков и картечи, разодранный в фарш трупы. Тем более — мирных, впервые увидевших войну так близко людей. Но в их горе не было ненависти к тем, из-за кого все это случилось. Проклинали по преимуществу Клеоменовых солдафонов.

— Что будем делать?

Пахомий, оказывается, еще жив. Плечо неумело перевязано, под грязно-бедыми бинтами проступает кровь. Он тоже разжился кремневым ружьем, из которого на диво точно стрелял по окнам домов. И все-таки староста не был офицером, а потому предпочитал доверять профессионалу.

— Уходить надо, — облизнув губы пересохшим языком, прохрипел Лендгрейв и сплюнул копоть. Только теперь он понял, как вымотался за три часа бойни в деревне. — Мелкими группами, под прикрытием пушки, пока эти не очухались. Если они первыми начнут штурм, мы все ляжем.

— Правильно, — кивнул староста. — Первую группу с семейными я уже послал лесом. Еще бы полчасика…

— Полчасика будет, — скрипнул зубами Лендгрейв. Он подумал, что за эти полчаса придется заплатить почти всеми ополченцами и самое меньшее половиной своих. Самое меньшее — потому, что если не повезет, они все останутся в этой деревеньке. — Продолжай. И постарайся побыстрее.

— Сделаю, — совсем не по-уставному ответил старик. Но смысла поправлять его не было.

Отходить с боем Лендгрейву еще не доводилось, обычно, если требовалось, он успевал ускользнуть незаметно для врага. Но никакой растерянности не было и в помине, память хранила все необходимые действия. Вначале, пока враг еще ничего не понял, отводятся наименее подвижные и боеспособные части. В данном случае ополченцы и их семьи. Для тех, кто остается прикрывать, отход становится куда труднее, но ничего невозможного — как всегда, главное угадать действия врага и сделать то, чего он не ждет. Например, заставить его уйти в глухую оборону решительной атакой или… Или артиллерийским обстрелом. Откуда он может знать, вдруг это подготовка к контрудару? Ну, а затем отводятся и арьергарды — при этом где-то на ближайшей удобной позиции ждет новый, свежий и боеспособный арьергард, чтобы пропустить сделавших свое дело и дать им оторваться, на какое-то время придержав врага. Так, чередуясь «перекатами», и уходить, скажем, в лес или заросший лесом овраг — словом, до ближайшего естественного укрытия. Ну, а там — ищи ветра в поле.

Если бы кольцо окружения уже сомкнулось, оставалось бы выбираться мелкими группами и по одному, и там уж кому как повезет. Но пока есть просвет, почему бы не попробовать выйти организованно? Конечно, полноценного заслона тут не организуешь, потому и «перекаты» могут не помочь. Значит, ошеломить надо сразу.

Так, чтобы получить достаточную фору.

— Орудие, к бою! — скомандовал Лендгрейв. — По всем не горящим домам — беглый огонь брандскугелями!

Выстрелы звучали один за другим. Пушкари били точнее мушкетеров — один за другим дома занимались чадным пламенем, в небо устремлялись новые струи смога. Из домов выскакивали солдаты, когда целые и невредимые, когда в пылающей форме — и тут уже приходил черед стрелков. Мушкетеры и арбалетчики щедро расстреливали последние боеприпасы, создавая видимость действий большого отряда. Пусть-ка тот, кто командует церковниками, поразмыслит, откуда пришли подкрепления, и не лучше ли до утра занять оборону? Утром его ждет приятное открытие.

В одном из домов ухнул взрыв, а потом его как-то сразу охватило пламя. Хотя дверь и ставни вынесло взрывом, оттуда никто не выскочил. Наверное, взорвалась бочка с порохом и пушка. Похоже, седьмая за эту ночь. Или… или это та картауна, что была захвачена у них же в самом начале? Похоже: вся артиллерия Третьего Тельгаттейского вроде бы оставалась на том берегу. Картауны оттуда уже не добивают, но мостик через реку явно слабоват, чтобы выдержать вес пушки.

— Орудие заряжай!

— Сир лейтенант, больше нет пороха! — отозвался заряжающий.

— Все брандскугели выпустили?

— Так точно, и два ядра с картечью.

— Пушку перевернуть, и уходим.

Тяжеленное, основательное орудие опрокинуть было непросто. Расчету пришлось помогать мушкетерам, да и сам лейтенант налег плечом. Заскрипев колесом, а потом подняв тучу пыли, орудие с грохотом рухнуло наземь. Нет, конечно, если поднять, будет стрелять, как миленькое, но как это сделать посреди горящей деревни и меньше, чем за полчаса каторжного труда? А через полчаса тут останутся только трупы — да и то по большей части их трупы.

— Отходим! — скомандовал Лендгрейв. — Отделение Грашенау прикрывает.

— Есть, — отозвался немногословный кешерец.

Отделение за отделением бойцы растворялись в дымном мраке. В последний раз Лендгрейв оглядел оставляемую деревню — больше его тут ничего не держало. Вроде все спокойно, господа церковнички так ничего и не заметили. Наоборот, забились в свои дома, засели там, некоторые вяло и без энтузиазма, чисто чтобы не сердилось начальство, постреливают по горящему силуэту церкви.

И плевать на них. Он их больше не увидит — если все пройдет, как надо, утром они будут в порту. А потом на «Бреггу» — и поминай, как звали. Или же…

Или же они сами станут властью, и тогда именно церковникам придется убираться из Медарской земли. Туда им и дорога.

Напоследок, сам не зная зачем, Лендгрейв глянул в задымленное небо. И обомлел. «Вроде с Таваллена не пил, — изумленно подумал он. — Дыма, что ли, наглотался?»

Нет, там не загорелась несвоевременная заря, серпик месяца итак еле пробивался сквозь дым и искры. Там было кое-что похлеще, а именно изумительно красивая женщина средних лет, закутанная в старинную белую талху. До Обращения, а в Аркотеи сейчас такие носят вдовы. Женщина смотрела вроде бы куда-то в сторону — и в то же время в самую душу. Так могла бы смотреть мать — но она не имела с той иссушенной нелегкой жизнью, убиваемой чахоткой женщиной, которая дала ему жизнь за три года до смерти ничего общего. И все же он не мог о Ней думать, как о постороннем человеке. Этот взгляд, мудрый, добрый, но и строгий, проникал в самую душу.

Потом вспомнились слова Гердис о прежней покровительнице города Медара, богине Амрите. И в том числе — ее прозвание в те времена, когда на Храмовой горе стоял Ее Великий Храм. Великая Мать — и в том числе Мать Того, Кому четыре века назад молились, уходя в бой, воины. Все встало на свои места. Какое значение теперь имели все проповеди попов? Он сделал свой выбор — еще когда не выдал церковникам разыскиваемых Огненной Палатой.

Хотелось прямо здесь, посреди трупов и развалин, опуститься на колени перед Богиней — и просить прощение за то, что лишил жизни стольких Ее детей. Но тут в голове зазвучал голос, и он был под стать Ей — бархатистый, грудной, глубокий.

— Встань, — неслышно даже для тех, кто стоял рядом, произнес он. — Ты ни в чем передо мной не виноват, они сами выбрали судьбу. Но зачем ты уходишь из-под моего покрова? Выполни свое предназначение — убей убийц.

— Я… Но нас же тут сомнут, их же целый полк!

— Я знаю. Но уже не полк, а лишь две трети полка. А во-вторых, ты больше не одинок. Те, кто вас обходили — медарцы, они смогли услышать Меня и восстали. Теперь у тебя есть союзник. Помоги им, и вместе вы сполна отплатите за гибель доверившихся Мне четыре века назад. Действуй и помни: на вас Мое благословение, а ваших врагов не принимает эта земля!

Лендгрейв хотел еще что-то спросить, узнать, что сталось с ушедшими в город друзьями — но видение прервалось. И все-таки оно не прошло даром. Теперь он знал, кто обеспечил этой ночью невиданную удачу горстке повстанцев. И как превратить эту удачу в невиданную победу семидесяти человек над полком. Жаль только, пушку они свалили. Ну, ничего — скоро добудут новые.

— Отходим?

Вопрос задал Грашенау. Неясно, видел ли что-нгибудь он, но и сержант кажется преобразившимся.

— Отставить. Пошли бойца вернуть остальных… Кроме семей ополченцев.

— Вернуть? Но мы же…

— Мы победим, — не колеблясь, отозвался Лендгрейв. — А утро встретим в Медаре. Пошли человека, чтобы вернул остальных. Пока эти не поняли, надо собрать людей для атаки.

— Сир лейтенант, но ведь ни пороха, ни пуль, ни орудий. Как мы пойдем в бой? И ладно бы их была рота…

А ведь Грашенау и правда потрясен. Может, он и видел Богиню, но ведь кешерцы славятся упрямством и верят только своей технике. Так повелось еще с тех времен, когда в городе почитали не Единого, а бога подземного огня, машин и мастеров Кириннотара.

— Не веришь? Но в то, что восстал медарский батальон, ты поверишь?

Глава 8. Камни помнят, камни мстят

Сердце бухало, будто пришлось пробежать, не по мостовой и не налегке, пять миль. Больше всего на свете хотелось присесть — прямо на заляпанную черной вонючей слизью раскрошенную ступеньку. «Ага, сейчас, подруга! — насмешливо подумала Гердис. — А церковники в это время…» Пересиливая себя, она бросилась дальше. За спиной слышался топот и тяжелое дыхание, звякание железа. Вначале она думала, что у амритианцев вообще не будет оружия, ведь богиня не одобряла любого кровопролития. Ан нет, как по волшебству, в руках катакомбников появились старинные мечи и копья, арбалеты и даже короткоствольный кавалерийский карабин, украденный у какого-нибудь рейтара.

В нос шибает вовсе уж тошнотворная вонь, под ногами смачно чавкает черная грязь, писк и шорох разбегающихся крыс едва не вырывают у нее визг. Останавливает осознание, что каждая потерянная минута увеличивает риск. А уж если они расслышат в катакомбах человеческий голос.

— Не стоит тут задерживаться, — скомандовала Ниаки-Ишкхия. — Тут даже в воздухе зараза. Вон лестница наверх. Бежим!

— А нельзя ли выйти к собору под землей? — спросила Гердис. — Боюсь, наверху все перекроют!

Жрица задумалась.

— Нет, там дальше все затоплено. Мы проскочим пару кварталов по трущобам, грязь, конечно, но не хуже, чем тут. Потом будет рухнувший дом, там есть лаз в другую часть канализации. Там еще хуже, чем здесь, но тоже проходимо. По ним мы выберемся в подвалы собора.

— Точно выберемся?

— По крайней мере я слышала, что это возможно. И век назад наши пытались узнать что-то об изваянии.

— И как?

— Никто не вернулся, — не стала темнить жрица.

— А мы вернемся, — убежденно ответила Гердис. — Но раз тут нельзя долго находиться — бегом наверх!

Бегом — сильно сказано. Пачкаясь в мерзкой слизи, задыхаясь от вони, рискуя сорваться со скользких камней в реку нечистот, сектанты лезли наверх. Местами раскрошенные временем ступени и стены были шершавыми, попадались и острые выступы, а любая царапина в этом аду означала смерть. Медленную и мучительную.

Шедшая впереди Гердис первая почувствовала дуновение свежего воздуха. Он нес запахи гнили, подгоревшей еды, мочи и конского навоза, духоту раскалившихся за день стен и пыль мостовых. Но это был запах самого города, а не его неопрятного кишечника. Они выскочили в захламленном, загаженном дворике — точь-в-точь таком, как тот, в котором ее встретила Дарпа.

Хвала Великой Матери, лаз оказался достаточно широким, чтобы протиснулись даже мужчины. Он выводил в какие-то развалины. Некогда это наверняка был жилой дом, но крыша давно провалилась, окна выломали, двери стащили. Пол внутри провалился, среди обломков в коробке стен зеленел чертополох. Судя по запаху, руины облюбовали в качестве нужника местные беспризорники. Час от часу не легче, этак и вляпаться недолго. Гердис брезгливо подобрала юбку и огляделась.

Здесь трущобы были застроены так плотно, что дома стояли едва ли не друг на друге. Многие дома, особенно внутри кварталов, были необитаемы, а заселять и восстанавливать грязные руины было некому. В лучшем случае в этих руинах ютились совсем уж пропащие, которые там же готовили еду, справляли нужды и занимались любовью. А также сушили свои гниющие прямо на теле, кишащие вшами и грязные до лоска рубища и самодельные портянки из выброшенных обносков. Потому над развалинами всегда витали жирные навозные мухи, а запах вполне мог вывернуть непривычного человека наизнанку. Гердис этим было не удивить: именно в таких местах можно скрыться от бдительного ока Церкви.

Жрица вела ее через развалины, пустыри, потом через дыры в стенах внутренних двориков домов, подозрительных кабаков и просто дешевых борделей. Гердис только диву давалась: как надо знать город, чтобы не заплутать в этих лабиринтах. Впрочем, для выросшей в этих прекрасных кварталах девчонки такое знание вполне естественно. А если встреча со стражей, как правило, нежелательна, а временами смертельно опасна, волей-неволей надо изучить все развалины и подворотни.

К тому времени, как они позволили себе остановиться, у всех сердце готово было выпрыгнуть из груди, а одежда превратилась в вонючие, липкие лохмотья.

— Сюда, — показала Ниаки-Ишкхия на обглоданные временем руины. Когда-то это был высоченный семиэтажный дом, битком набитый бедным людом: за пару грошей у владельца можно было снять грязную, тесную комнатенку или просто брошенный на пол тюфяк прелой соломы. К нему пристраивали сарайчики, в подвалах летними ночами было не продохнуть. Если приходил кто-то новый, хозяева не отказывались, брали плату, а потом каждый как мог заставлял других потесниться. Незамужних женщин «заселяли» без драк, но, разумеется, не только за красивые глаза. И все же это было лучше, чем жить на улице: там-то приходилось давать каждому облеченному властью, а тут — совсем немногим авторитетам домового масштаба. Да и поборы на улице, хоть и меньше, но самих их куда больше. А задолжаешь хоть один — тебя найдут в какой-нибудь подворотне, когда завоняешь. По частям…

Вот так они ужимались, ужимались год за годом, укладывая новые тюфяки, разделяя каморки все новыми и новыми перегородками. И никому не было дела, что несущие стены ветшали, а пьяные драки расшатывали хлипкие перекрытия. В некий момент перекрытия не выдержали, огромный дом сложился, как карточный домик, хороня под обломками более двухсот человек. Никто не разбирал завалы, извлекая пострадавших: была охота бесплатно надрываться, растаскивая обломки, а платить за спасение какой-то босоты в Конфедерации не принято. Выбрались — герои! Улица ждет вас, как и жадные бандиты, вымогающие последнее у бездомных, а у женщин и кое-что еще. Не выбрались… Ну, по одной за упокой и айда в кабак! Найдется применение и самим развалинам: будет в трущобах лишний нужник и лишняя свалка. И через некоторое время вокруг воняло так, что желающих исследовать руины не находилось.

Но никто не знал, что подвалы уцелели. Остатки стен и перекрытий легли так, что остался узкий и притом заметный только если знать, где искать, лаз. Первоначально он был узок, так что не протиснулся бы и ребенок, только крысы и собаки — видно, им понравились трупы похороненных заживо. Потом лаз расширили, вытащили и похоронили обглоданные, сгнившие и распухшие трупы, но все равно случайно его было не найти. Едва ли хоть кто-то из нищих, вываливающих отбросы или опорожняющих желудок в развалинах, догадывался, что развалины обитаемы.

— Сюда, — с трудом отвалив крупный кусок стены, произнесла Дарпа, идущая рядом со жрицей. Изнутри к глыбе была приделана ржавая цепочка — ее Дарпа сразу же взяла в руки. Открылся крошечный, едва заметный лаз в груде строительного мусора. — Лезь первая.

— Туда? — с сомнением спросила Гердис. Лаз казался таким узким, что казался непроходимым даже для худенькой девчонки. Да и торчат там какие-то ржавые железные штыри, а уж ложиться на гниющие отбросы и подавно неохота.

— Ты первая. Потом остальные.

Ну что ж, делать нечего. Женщина просунула ноги в черный провал, даже выдохнула воздух, чтобы ужом ввинтиться внутрь. К ее удивлению, тело вошло целиком, только ржавая железяка распорола на спине рубаху. Следом в лаз заползла девчонка, а потом потянулись и остальные. Последняя нырнула в зловонный провал Дарпа, изо всех сил потянула за цепь — и глыба с глухим хрустом встала на свое место.

Теперь можно было двигаться только наощупь. К счастью, путь под завалами был недолог: фундамент и подвальные перекрытия уцелели полностью, и скоро они оказались в крохотной комнатенке, полной пыли и какого-то хлама. Пахло крысами и запустением. Здесь уже можно было не опасаться, что голоса или свет заметят снаружи: Дарпа наощупь высекла искру, запалила трут, а от него — крохотный фонарь. Стал виден тесный, душный подвал с каким-то неприглядным хламом и бурыми потеками на стенах. Воцарилась тьма и тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием почти пятидесяти человек, что набились в тесное помещение, как сельди в бочку.

— Не дворец, конечно, но…

— Теперь куда? — поинтересовалась Гердис.

— Вниз, — лаконично отозвалась сестра во Амрите.

Брезгливо, носком башмака она раскидала груду какого-то полуистлевшего тряпья, на котором покоилась дохлая крыса — следующая линия обороны от неумеренно настырного народа. Потом наклонилась, подцепляя грязными пальцами старый боевой щит. Показался прокопанный в земле лаз без каких-либо крепей. Потянуло зловонием канализации.

— Нам — туда? — теперь уже с явной неохотой поинтересовалась Гердис.

— А ты как догадалась? — поинтересовалась Дарпа. — Да ты не бойся, пройдем только до отстойника, а там по стеночке, по стеночке — и до подвалов соборных доберемся. У нас-то не пахнет…

И правда, довольно быстро лаз вышел на выщербленную лестницу. В отличие от лаза, тут своды держали мощные крепи. Местами было сыро, кое-где стены даже блестели от влаги, но в целом катакомбы достойно держали вес земли и города наверху.

— Осторожно, не оступись, тут скользко, — предупредила Ниаки. — Если что, так и съедешь в отстойник. Да не смейся ты, тут утонуть недолго… Тебе нужно утонуть в дерьме верных чад Церкви?

— И часто вы сюда спускаетесь?

— Последние сто лет не ходили. Только Ниаки-Ишкхии рассказывали. Иди за ней след в след, если жить хочешь.

Идти по катакомбам пришлось долго. Временами снизу тянуло тошнотворным зловонием. Местами растрескавшиеся, заплесневелые ступени совсем не держали ноги. Приходилось ступать очень осторожно, прижимаясь к мокрой и столь же скользкой стене. Казалось, они попали в кишечник какого-то исполинского зверя, чудовищно старого, больного и умирающего. А внизу со смачным чмоканьем тек сплошной поток чего-то мерзкого, темного, дурманящего зловонием. Гердис подумала, что в душе у людей столько же дряни, сколько и в кишках, и они ежедневно извергают ее в мир. Оттого, наверное, так мало стало на свете мест, где можно отдохнуть душой. От-дохнуть — то есть дохнуть чистого, не отравленного смрадом алчности, трусости, мелочной жестокости воздуха.

Гердис знала: канализацию сооружали еще во времена расцвета языческого Медара. Интересно, догадывались ли люди, открыто поклонявшиеся Матери Амрите, что создавали убежище для последних верных?

Наконец отстойник остался позади. Стало чуть легче дышать, вонь уже не кружила голову. В следующий миг Ишкхия уверенно свернула в крошечный коридор, на сей раз вполне сухой — только что пыльный. От огня факелов коридор сразу же наполнился чадом, но запах сгоревшей смолы показался Гердис райским ароматом после «ароматов» канализации.

Наконец они остановились перед массивной дверью, обитой ржавым, с крупными заклепками железом. В двери не было ни окошка, ни замочной скважины, только позеленевшая от времени, тяжелая медная ручка-кольцо.

— Я об этой двери не слышала, — растерянно произнесла старшая жрица.

— Может, постучимся? — ехидно поинтересовалась Дарпа. Она явно была любимицей Ниаки. — Все равно нечем ее высадить!

— И правда, — вздохнула жрица. — Ни пороха у нас, ни тарана. Да и грохот могут услышать наверху. Может, выбраться на поверхность? Я знаю выход в сад купеческого особняка у самой Соборной площади.

— Там нас и схватят стражники, — уверенно ответила Гердис. — Церковникам останется только прийти и взять связанных. Сейчас… Попробую…

— У нас же нет ничего, — сказала жрица очевидное.

— А сила Богини?

— Ты знаешь, как это сделать?

— Конечно.

Гердис и правда знала. Теоретически. Учителя рассказывали об общих принципах построения заклятий, об их классификации, о нескольких часто употреблявшихся в прошлом комбинациях. В том числе и о тех, которые позволяли разрушать неживую материю при помощи живой. Но одно дело — знать, как это выглядит в теории, и совсем другое — применить на деле. Буквально — в бою. Увы, учиться использовать магию в нынешнем мире на практике — значит преждевременно попасть на костер. А последствия ошибки могут быть… Вот об этом рассказывали и пространно, и красочно. В пределе они могут нарушить сложившийся в данном месте баланс Силы, совсем как в Храме в 1140 году. И тогда ничего не останется ни от них, ни от подземелья, ни даже от города. Еще один залив, вроде того, что ныне плещется на месте Храмовой горы.

— Как будто у нас есть выбор, — негромко произнесла Гердис. И совсем уж тихо затянула старинную молитву Великой Матери, призванную сконцентрировать внимание мага и призвать на помощь Силу, даруемую богиней. Один раз, в тавалленском особняке Сэвэйзов, у нее уже получилось, но кто гарантирует, что это не случайность? Надо попробовать еще раз… Тем более, что выбора, как и тогда, нет. Только цена трусости или ошибки неизмеримо выше. Впрочем, некоторые наставники считают, что на самом деле Силу маг призывает в момент заклятия, а песня-молитва всего-навсего сосредотачивает мага, вводит его в некую разновидность транса.

Артефакты… Гердис облизнула враз пересохшие губы, ответственность давила, как опустившаяся сверху могильная плита. Как бы пригодились освященные одеяния жрицы, амулеты, облегчающие контроль над Силой. Да и само заклятие лучше творить в намоленном поколениями жрецов помещении, где чувствуется присутствие Богини, где помогают даже мертвые камни стен. А совсем чудесно было бы, окажись рядом несколько магов ее же системы. Даже слабые маги, взявшись за руки и создав общее поле Силы, могут вершить великие дела. Такое соединение Силы дает много больше, чем просто сумма талантов каждого из них. Да где ж их теперь найдешь? Вон, разве что Ниаки-Ишкхия может, да еще Дарпа что-то чувствует.

— Мы можем помочь? — озвучила девчонка невысказанный вопрос своей предводительницы. Гердис не ответила, впрочем, Дарпа и сама поняла. Если семеро магов вместе дают на порядок больше Силы, чем каждый по отдельности, то и вероятность ошибки растет по тому же закону. Растут и возможные разрушительные последствия. Потому для руководства Кругом магов нужен кто-то, превосходящий остальных по опыту и способностям, могущий направить общую Силу на дело и удержать ее в повиновении. Нужен сильный маг-практик. Такого не было, и не просто в этом загаженном подземелье, а вообще, наверное, на просторах Мирфэйна. Значит, лучше не справиться, чем почти наверняка вызвать катастрофу.

— Она должна сделать это одна, — произнесла предводительница катакомбников.

Гердис уже не слышала — она находилась по ту сторону реальности, где видны пронизывающие Мир токи магии, где ничего не значат каменные своды и та самая дверь, но зато более чем материальны разноцветные, похожие на струйки дыма или тумана, токи магических Сил. По этому «дыму» получалось определить, насколько благоприятна обстановка для чар, и стоит ли вообще пускать в ход Силу.

Доминировало то, о чем ничего толком не знали даже наставники. Ослепительно-белый, режущий магическое зрение еще хуже, чем яркое солнце — настоящее, свет. От него в голове зарождалась и начинала беспокойно ворочаться боль. Будто она отравилась угарным газом, но все-таки не насмерть, или надышалась дыма от горящей марли. Эта «система» была чужда всей магии Мирфэйна, одинаково враждебна всем системам. Учителя определяли ее как «пассивную» — «маг» этой системы на первый взгляд был лишен какого бы то ни было Дара, но притом прекрасно мог подавлять магию вокруг себя. А кроме того, этим Даром никто не владел с рождения. Ему нельзя было научиться, не пройдя Обращения, он не давался никому, кроме священников, да и то очень немногих. Потому ревнители старой веры и много веков спустя после появления этой Силы почти ничего о ней не знали.

Сила, чуждая и враждебная старому Мирфэйну. Сила, сокрушившая мощь старых Богов. Сила Единого-и-Единственного.

В ней почти тонули другие, традиционные токи Силы. Зеленый Исминин, алый — Аргелеба, лиловый Лиангхара, синий — Лаэя, серо-стальной — Кириннотара. Но особенно заметным и теперь, четыре века спустя после разрушения Храма, был ток магии Амриты — он был цвета жирного, умытого дождем и теперь парящего под солнцем чернозема в благодатном южном краю. Да, сила Богини до сих пор не покинула город. Даже у кафедрального собора у Гердис есть доступ к Силе.

Там, где осталось тело, толстенная, какую можно выбить только из пушки, дверь была непреодолимым препятствием. Но здесь Гердис даже не заметила, как миновала дверь и двинулась вверх по древним, но хоть сухим и не растрескавшимся ступеням. Только заметный слой пыли, грязно-серым саваном укрывавший ступени, свидетельствовал: и люди, и крысы не бывали здесь не меньше ста лет. А может быть, и дверь, и сам ход были созданы еще до Обращения. Созданы людьми, провидевшими, что когда-нибудь придется воспользоваться тайным ходом из храма.

Впрочем, какая теперь разница? Важно, что, разрушив наземную часть Малого Храма Амриты, церковники прямо на старых фундаментах поставили свой кафедральный собор. По нынешним временам он был огромным и величественным, но еще четыре века назад совсем не смотрелся бы рядом с Великим Храмом. Как раз размером с бывшее святилище, потому и сгодились старые фундаменты. Тут, в подвалах кафедрального собора, обращенных в сокровищницы, застенки, тюрьмы и застенки, еще сохранялась аура четырехвековой давности. «Значит, все будет куда проще!» — порадовалась Гердис и устремилась по старинной лестнице наверх. Если старая Сила по-прежнему жива, они не столь уж беспомощны и беззащитны в центре чужой веры. Может, даже смогут защититься от нападения. И уж точно не будут бродить по подземельям вслепую, разыскивая то, чего там, может статься, давно нет.

Искомое Гердис заметила почти сразу. Ее словно затянул невидимый вихрь, перед магическим взором так и мелькали галереи, переходы и потайные комнатки, битком набитые сокровищами — не похищенными, нет, то золото, которое было в старом Медаре, испарилось в огромном пожаре после гибели Храма. Новые, собранные у богомольцев, вывезенные из других покоренных городов, разграбленных святилищ Аргелеба и Аргишти, Лиангхара и Лаэя, Исмины, Амриты и прочих старых Богов. Комнатки пролетали быстро — но в памяти откладывались повороты, лестницы, коридоры, комнатки и подземные залы. Вот здесь дежурят стражники в черных мундирах, сюда лучше не соваться. Здесь дверь — тараном не разобьешь. А вот здесь — тоже мощная дверь, но нижняя петля проржавела насквозь, если ударить поближе к полу, запросто можно высадить. А вот тут — сокровища, только это совсем не то, что нужно. А вот тут пыточный застенок — такое вот у церковников понимание милосердия и всепрощения, там уже две недели кого-то пытают — совсем вроде бы девчонку. Помочь ей уже не поможешь, а вот оборвать страдания было бы неплохо.

Наконец Гердис увидела совсем крошечную комнатенку, заполненную какими-то бочками. Ага, золотишко, монетишки — скопидомство попов просто умиляет, будто на черный день копят… Но не только монеты. В углу обнаружилась куча какого-то неприглядного мусора и нечистот. Наверное, за давностью лет выветрился даже намек на запах, но под ними… Будто наяву, перед глазами проплыло то, что случилось четыре века назад.

Толпа. Огромная толпа мародеров в огромном, рассчитанном на тысячи человек зале. Еще недавно они входили сюда, чтобы просить богиню о милости, с благоговением снимая обувь у порога. Приносили Храму дары, моля Богиню, чтобы послала им счастье у семейного очага и упоение любовными ночами. Теперь озверевшая, распаленная вином и кровью толпа мародеров шустро сбивала со стен позолоту и украшение, топоры вгрызались в узорные двери, ломики и кайла с лязгом крушили фрески, мозаики, барельефы. Рушились драгоценные, инкрустированные бриллиантами светильники, и грязные руки с долотами и гвоздями выковыривали из них бриллианты. В зале повис лязг, топот множества ног, непристойная брань и пьяные вопли. Действительно, тут и там показывались кувшины с вином… и чем покрепче тоже. Кого-то тошнило, кто-то мочился, кто-то просто присел в углу. И надо всем этим бедламом висел голос невзрачного человечка в черном монашеском балахоне. Говорят, таких в Тельгеттее можно встретить чаще, чем нормально одетых мирян…

— Во имя Единого-и-Единственного, что пришел спасти вас всех и возвестить свет истинной веры! Пришел, воистину пришел час, когда этот мир будет поднят из скверны и очищен от кала заблуждений! Сожгите то, чему поклонялись! Поклоняйтесь тому, что сжигали!

Он говорил и говорил, и складные, отточенные лучшими риторами и грамматиками Тельгаттеи слова хорошо поставленный голос разносил по всему залу. Хотя уже в десяти шагах их перекрывал гвалд.

Странно, что нет жриц, подумала Гердис. Но тут же гвалд перекрыли пронзительные вопли, а потом — что совсем уж не понятно — пронзительно громкие и в то же время глухие удары. Будто по мешку с песком. Или… Или с мясом и костями. Вот и жрицы, хотела — получи. Только их даже не насиловали — просто забивали насмерть и рвали на куски. Прямо тут, перед ликом Богини.

А Она сама…

Изваяние Богини сделали из черного дерева — наверное, дань тем временам, когда Ее почитали только в Аркоте. Теперь-то оно идет на мебель темесских богатеев, ибо почти не горит, не гниет, а в прочности не сильно уступает железу. Вдобавок первые лет двадцать при правильной выделке источает слабый, но изысканный аромат. А то, что некогда это дерево считалось священным, и его дух долго просили прощения, даже жертвы приносили, прежде чем спилить — да кому какое дело до поганых бесов? А потом вырезали самые прекрасные черты, какие по силам представить человеку, движимые верой, любовью… и Ее мудростью. Потом вымачивали в неизвестном никому из ныне живущих — и живших четыре века назад тоже — составе, дабы дерево обрело прочность диабаза, дабы совсем не поддавалось огню и времени, обрело черноту антрацита и стало так же блестеть. Не обошлось, разумеется, и без магии, той самой, которой Богиня щедро делилась со своими почитателями.

Затем деревянную богиню раскрасили красками, женщины с любовью и верой сшили ей шелковую талху. Пять раз в день Ее изваяние омывалось священными составами и окуривалось благовонным дымом. Разумеется, никто не считал Ее изображение Ею самой, хотя бы потому, что Она могла принять любой облик. Просто люди, дабы выразить, как понимали, самую суть доброй Богини, изваяли статную, с тяжелой грудью и крутыми бедрами, красавицу — с чувственными алыми губами, бровями вразлет, косой до пояса в руку толщиной, унизанными браслетами изящными руками… Не юная девочка, нет — повидавшая всякого и умудренная жизнью тридцатилетняя женщина, наверняка уже мать и жена, а может, горячая и умелая любовница. В расцвете сил и красоты.

Теперь на изваяние Богини накинули несколько петель, и неофиты Веры Единого изо всех сил тянули огромную статую на себя. Статуя была не столь тяжелая, как если бы оказалась из настоящего камня, но отчего-то не поддавалась. Может, ради истязаемых жриц, чтобы они не успели увидеть надругательство над изображение богини? И все-таки настал момент, когда идол с грохотом рухнул на пол. Некоторым особо пьяным не повезло: Гердис видела, как одного из них прижало к полу огромной рукой. Захрустели ребра, изо рта хлынула кровь, крик потонул в равнодушном гомоне толпы.

Потом… Потом на изваяние Великой Матери обрушились кайла, кирки, топоры, лопаты. Неистовствовал, брызжа слюной и проклиная нерадивых разрушителей, монашек. Ревела распаленная расправой над жрицами толпа. Но железо тупилось, плющилось — и, тем не менее, все успехи разрушителей ограничились глубокими царапинами, местами содранной краской да разодранной в клочья талхой. Потом ее жгли огнем, потом пытались распилить на части, обливали ледяной водой и снова раскаляли. Теперь краска и правда слезла. Но ставшая угольно-черной фигура даже не утратила блеск.

— Стойте, сыны веры! — раздался громкий голос.

И монашек, и прихожане, даже самые пьяные и разъяренные, повернулись ко входу. Так и есть — прямо по мозаичному полу в зал въезжал рослый конник с обнаженным мечом в руке. Алый плащ, вороненая кольчуга и каска, черная щеточка жестких усов на волевом, аристократически-правильном лице — красавец, да и только. Если б не затаенное презрение и холодная брезгливость в глазах. Наверное, все эти «воины веры» казались ему нечистоплотными, не очень-то полезными и уж точно не умными зверьками-трупоедами, которых пустили полакомиться тушей. Вместо того, чтобы размолоть тут все в пыль, они выковыривают золото и бриллианты и пихают по карманам.

Пройдут века — но до сих пор это лицо смотрит на горожан с монет, икон, статуй, барельефов. Для одних — святой Меллас, коварно убитый недобитками-язычниками. Для других — кровавый ублюдок, предатель и трусливый убийца, которого Богиня покарала, послав быструю и страшную смерть в магическом катаклизме.

Им даже невдомек, что Сила демоницы жива, пока целы эти предметы. Она еще придет в дом каждого мародера страшной бедой, дорогу которой откроет жадность и глупость. Так могильные воришки, которым застит глаза жадность, тревожат кости на чумном кладбище…

А вот с идолом точно надо что-то делать. Его несокрушимость может навести неофитов на ненужные мысли. Пусть-ка ее протащат волоком по всему городу, чтобы все увидели, как к ней прилипают нечистоты, конский помет, пыль и мусор, как пьянь мочится на Ту, перед чьим Храмом еще вчера не смела показываться. А потом утопить. В городской канализации.

Изваяние оплели веревками за ноги, впрягли в импровизированные салазки пять лошадей — и поволокли, стараясь, чтобы статуя не слетела в пропасть на узких серпантинах Храмовой горы. Кто кидал в нее навозом, кто плевал, кто мочился — Дело Веры было в полном разгаре. Все получилось так, как и рассчитывал Меллас, никто в огромном городе не выказал и тени сочувствия.

…сожги то, чему поклонялся.

Ее и правда успели довезти до площади. Кто-то даже успел продемонстрировать рвение неофита. Больше они не успели ничего. Гердис видела, как на месте, где еще недавно стояла Храмовая гора, вспухло огненное облако, светившее ничуть не хуже солнца — только, в отличие от солнца, начисто выжигавшее зрение осмелившимся на него посмотреть. Огненными кометами из него разлетались огромные глыбы породы, раскаленные добела, дробящиеся прямо в воздухе. Они падали в городе и далеко за городом, поджигая все, чего касались. Но это было только начало.

Потом пришел чудовищный ветер. Это было как при взрыве пороха, когда волна раскаленного воздуха сметает все на своем пути — но столько пороха не было на всем Мирфэйне, как нет до сих пор. Испепеляющий жар нес этот ветер и, видела Гердис, не только деревянные дома вспыхивали, как свечки. Складывались карточными домиками солидные каменные особняки, семиэтажные «муравейники» для бедного люда, храмы и тюрьмы. Вывороченные внутренности, балки перекрытий и стропил, выброшенные из домов чудовищным ветром трупы тут же охватывало пламя. Миг спустя весь город полыхал, как подожженный стог сена.

Правда, Старый город горел недолго. Его накрыла волна соленого кипятка, играючи смахнувшая мол, будто сахарную, рассыпавшая часовню Лаэя в темесском квартале и тюрьму. Северная стена Старого города, хоть и не выдержала ее удара, но спасла от воды город Новый. Правда, только для того, чтобы отдать его во власть огня.

На удивление, пламя бушевало неделю. Опало, лишь когда в огромном городе стало нечему (и некому) гореть. На многие мили тянулись пепелища, выгоревшие изнутри, потрескавшиеся от жара каменные коробки и просто груды развалин, даже обугленные трупы попадались лишь на окраинах. В Старом городе не осталось и того — просто зловонное болото, заполненное обломками, тиной пополам с огорелыми трупами людей и рыб — и раскрошенным в щебень камнем. Тем немногим, кто пересидел кошмар на окраинах, или жил в пригородных поселках, предстояло узнать, на что способна взбесившаяся магия и порожденные ей монстры.

Во всем городе остался долько один деревянный предмет: как снегом, занесенная пеплом, закрытая развалинами Богиня из черного дерева.

Жизнь начала возвращаться в город лишь пару лет спустя — когда церковники смогли подавить расшалившуюся магию. Из окрестных сел были согнаны на пепелище новые жители, многие десятки тысяч приехали из перенаселенной Монастырской земли. Тех немногих, кому повезло пережить Катастрофу на развалинах, тоже заставили разгребать завалы. Собственно, именно они и нашли рядом с фундаментом разрушенного до основания храма идол из странного черного дерева. Весь город сгорел, пепел до самой зимы носился по улицам черной поземкой, у любого препятствия наметало целые «сугробы». А статуя неведомой тельгаттейцам женщины была целехонька.

На место находки приехал новый Примас. Он уже знал, на что наткнулись разгребатели руин и строители нового, воцерковленного Медара. Предстояло принять неприятное решение, которое могло выйти боком в Тельгаттее, когда придется отчитываться перед Святым Престолом.

Проще всего погрузить на баржу, отвести подальше в море и утопить. Если не утонет — привязать к ней корабельный якорь. Но стоит ли так просто, в буквальном смысле, бросать концы в воду? Может, сначала изучить мерзкий идол, понять, как дерево сделали прочнее железа? Разумеется, не где-нибудь, а в освященным месте, из которого изгнана скверна. И сделать это так, чтобы никто не узнал про уцелевший идол…

Так и получилось, что ночью идол исчез. По всему городу было объявлено, что изваяние «развратной языческой демоницы» утоплено там, где до катастрофы была Храмовая гора. И лишь немногие посвященные знали, что на самом деле она нашла приют в уцелевших подвалах языческого храма, над которыми уже росли стены будущего кафедрального собора.

Дальше Гердис видела только тьму. Но каким-то образом ей удалось понять, отчего ее не затопили или замуровали позже. Первое время у Примаса просто не дошли руки. Нужно было разгребать огромное пепелище, строить на его месте новые дома, расселять вновь прибывших, разрешать их тяжбы и проповедовать в соседних полисах. Потом его вызвали в только что обращенную Темесу. Но опытный лоцман умудрился налететь на риф в водах, которые знал вдоль и поперек. Ненастной ночью судно утонуло — и по странной случайности не спасся никто. А самое странное совпадение заключалось в том, что на судне ехали все, кто имел отношение к тайне. Шли века. И никто уже не помнил, что лежит в катакомбах под собором.

…Возвращение в свое тело было таким стремительным, что Гердис чуть не упала. А еще боль. Адская, обжигающая куда хуже хлыста боль, полоснувшая по сердцу. Во рту Гердис ощутила соленый привкус крови. Ее подхватили на руки, лили в рот воду, кто-то хлопал ее по щекам, но она не чувствовала ничего. Мир померк, словно сгорел в одной ослепляющей вспышке.

Первое настоящее препятствие они встретили не сразу — на улице Могильщиков, считай, две трети пути. Баррикада из набитых камнями корзин, мешков с песком, мебели, перевернутых телег, из-за которой выглядывали дула нескольких фальконетов, парочки картаун и стволы мушкетов. Хватало, впрочем, и пик: как и полагается по уставам, мушкетеров прикрывало равное число пикинеров. Сагони почесал коротко стриженную седеющую голову: похоже, на суше тоже придется повоевать. А на суше — совсем не то, что на море, тут он чужой, тут не то что Лендгрейв, даже стража верфей на голову лучше него.

Повстанцы, которых через час было уже не меньше нескольких тысяч, шли по нескольким припортовым улочкам. Каждый миг к ним примыкали все новые и новые люди, уставшие от Клеоменовой власти. Если по дороге попадались винные магазины, в которых еще не побывали мародеры, прямо в запрудившей улицу толпе начинался пир на весь мир. Кто-то сворачивал — сводить счеты с соседями, ростовщиками, которым неоплатно задолжали в неурожай, но большая часть держала курс прямо на холмы, где встали усадьбы городской знати. О том, что начнется, если стража предпочтет не погибать, а сбежать, прихватив у нанимателей самое ценное — Сагони предпочитал не думать. Да, в море война честнее: там тебе ни мародеров, ни ничего не понимающих сухопутчиков. Там купцы — и те знают, с какой стороны за мушкет браться. Все по-честному.

— Положат тут всех, — оглядывая баррикаду, буркнул Халкос. Лейтенант уже успел расстрелять караульный запас пуль, и теперь искал подходящие. Обидно: порох еще был, а подходящих новенькому ружью пуль не попадалось. Мушкеты попадались у убитых стражников, но тяжеленную неуклюжую дуру брать не хотелось. Обходился подобранным пистолем, благо, на улицах его дальнобойности хватало. — Передних картечь в мясо разнесет, а мушкетеры перестреляют, кто останется. Пикинеры — так, для перестраховки. Обойти бы…

— На Пьяной улице уже попробовали… Хорошо, если десяток ушел.

— Но, может, дворами можно…

— Может, и можно. Проверяем. Но это — час времени, а потом еще надо пробраться к ним в тыл, собрать достаточный отряд, да сковырнуть хоть один заслон одновременной атакой. Часа три, не меньше. В городе два полка, против нас, самое большее — батальон. Как думаешь, Марчелло, куда их двинут, когда поднимут по тревоге?

— Слушай, правда, — подобрался Сагони. Вот что значит — никогда не воевал на суше. В море нужное решение подсказывают, кажется, сами волны, направление и сила ветра, тучи на небе, а при подходе врага сразу видно, сколько у него кораблей и какого класса. А попробуй разберись в этом вонючем кишечнике припортовых улочек! Но надо разобраться, надо. Иначе «Брегга» никогда не выйдет в море. А все они ближе к утру будут корчиться в застенках «Огненной палаты».

— Есть мысль, Халкос. Хорошо, что они грабить пошли. И не жалко таких особо, и главные силы отвлекут.

— На час, не больше. Тут, в городе, только полевых орудий под пятьдесят, из них то ли двенадцать, то ли пятнадцать кулеврин. Поставь их на главных улицах, выгреби со складов картечь — и знай себе, коси.

Сагони знал. Помнил, как в молодости, когда ходил еще на фрегате «Поморник», громили пирсы Тэйри. Сотни пиратов, ошалев от внезапного нападения, бежали к кораблям — но стоило одному только «Поморнику» зарядить пушки по правому борту картечью, сделать поворот оверштаг и дать залп в упор — как вся припортовая площадь превратилась в мясную лавку. Потом канониры всю ночь заливали впечатления ромом, да и то не избежали ночных кошмаров. А уж на узкой улочке, в ущелье между глухими стенами, где и спрятаться-то негде…

— Нет, не в этом дело. Надо напасть на тюрьму! Ну, в цитадели которая… Там полно таких, кому нечего терять, да и не ждут от нас такой наглости.

Халкос удивленно воззрился на капитана:

— Откуда знаешь про запасной арсенал?!

— Так у них там еще и арсенал есть? Совсем хорошо… А народу много охраняет, не знаешь?

— Две полные роты, — чуть задумавшись, вспомнил Халкос. — Но это не армия, так, стражнички со списанным старьем. Даже подчиняются магистрату, а не Клеомену. Там только палачи в подземельях — от Огненной Палаты, так-то тюрьма городская. Если успеем до подхода церковников — будем как сыр в масле кататься.

— А этих что, тут оставим? На хвост не сядут?

— Мало их, высунутся из-за баррикады — все лягут. Конечно, человек сто пусть тут крутятся.

— А фрегаты?

— Которые в порту, что ли? Да пусть их. Не до них сейчас. Сюда не дострелят — и ладно. В общем, давай-ка разделимся: ты изображай тут битье лбом в стену, а я с остальными двинусь тюрьму брать. Глядишь, и Лендгрейв в город проберется. С него станется.

— Ладно. А я попробую пощупать порт, попытка — не пытка.

— Эй, за мной! — обернувшись к запрудившей улицу толпе, крикнул Сагони. Бардак, конечно, жуткий, то ли дело на корабле, где каждый знает свое место и свое дело. Но где взять настоящую армию в этой толпе обнищавших, оборванных, измученных владычеством фанатиков? Уже то, что так много людей преодолели страх и решили сражаться за родной город, заслуживает наивысших похвал. — В тюрьме у многих родные? Айда их выручать! Сворачиваем на улицу Мясников!

Над толпой чадно горят факелы, над морем голов качаются подобранные на местах боев пики, ружья и мушкеты, откуда-то появились старинные копья, секиры и арбалеты, но куда больше «оружия» типа плотницких топоров, насаженных на длинные палки пил, кузнечных кувалд и тяжелых цепей. Кому не хватило даже такого добра, красуются с кухонными ножами, вывороченными из мостовых булыжниками и из стен первых развалин — кирпичами. Заметны ножки от стульев, наспех заточенные и обожженные колья, кухонные ножи и даже кастеты. Да, кастет против мушкета — это нечто, а ведь будут и пушки.

Но страха в разноликой толпе не заметно, сгорел он в пламени взращенной за века ненависти. Когда, засыпая вечером, день за днем опасаешься стука солдатских сапог в дверь — просто потому что сосед оказался доносчиком на содержании «Огненной Палаты», и ему приглянулось твое жилье, твое дело или даже твоя жена. Когда каждый, как обычно в каменных джунглях — сам за себя, остается только бояться и молиться. И знать, что соседи лишь радостно вздохнул: «Не я!» — и начнут натянуто зубоскалить во след, мол, попался, еретик поганый! Не потому, что верят в обвинения — просто чтобы не стать следующими. Ты — один. И потому — бессилен.

Но здесь никто не был один. Их всех подняла ненависть. Она же спаяла моряков и плотников, могильщиков и кузнецов, купцов и воров, трактирщиков и проституток — в единый, многоногий, многорукий и многоголовый организм. И этот организм жаждал крови. Возможно, сперва и своей. Но уж потом, обязательно — вражеской.

Послушная воле поднявшихся первыми, толпа качнулась в боковой, замусоренный переулок. Спеша, чтобы не оттерли от группы, Сагони протискивался на улицу Мясников. Уже в спину услышал слова Халкоса:

— Там площадь, а на стенах пушки! Смотри, всех не положи!

«Спасибо за предупреждение, — подумал Сагони, уже отделенный от друга углом первого дома улицы Мясников. — Как будто у нас есть выбор».

Улица тянулась и тянулась — Сагони знал, по ней можно подойти прямо к Церковной, на которой стоит кафедральный собор. Если на перекрестке у собора свернуть на святого Евтихия и пройти еще шагов двести — начнется площадь, за которой подпирает небо прежняя городская цитадель, ныне тюрьма. Когда-то она была единственным, что уцелело в частью сгоревшем, частью снесенном катком кипятка городе: слишком уж прочно строили самые первые, полторы тысячи лет назад поселившиеся здесь амритианцы. Сагони слышал, с нее и началось строительство нового, уже воцерковленного Медара. Конечно, здания внутри почти все выгорели, а единственную уцелевшую часовенку Амриты перестроили в церковь. Остальные здания тоже отремонтировали — вот только уже не для защиты города, а чтобы было, где держать «грешников, еретиков и язычников», вынимая из них душу. А такие находились снова и снова, хоть и почти все старое население города погибло в Катастрофе.

Но древние камни, почему-то хотелось думать Сагони, помнят, кто их поставил и скрепил. Может, это хоть немного усложнит жизнь господ палачей. Совсем ненамного. И если там площадь, открытая всем ветрам и, конечно, картечи в упор… Лаэй Пеннобородый, ну и мясо же будет!

— Огонь!

Раскатисто рявкнули кулеврины, басовито рыкнули картауны. Тринадцать орудий — пять, увы, достали обороняющиеся в деревне — да еще заряженные картечью, да еще со ста шагов — страшная сила. Будто коса смерти повела по надвигающимся на деревню тельгаттейцам. Афандис даже крякнул от удовольствия — такого он все-таки не ожидал.

— Заряжай!

Его люди — еще недавно третий батальон Третьего Тельгаттейского полка имени какого-то там святого, суетились у трофейных орудий. Там, где удалось взять живьем расчеты, дело что быстрее. Наемникам были очень дороги их жизни, а в кого стрелять — в принципе плевать. В язычников — так в язычников, в тельгаттейцев — так в тельгаттейцев. А когда им еще пообещали пограбить местных богатеев, пользуясь восстанием в городе — так и вообще работать стали не за страх, а за совесть. Проститутки в форме, прости Богиня…

— Огонь! — дождавшись, пока справятся новоявленные канониры (парочка расчетов, увы, успела сбежать) забьют ядра и порох, скомандовал Афандис. — За Медар! — и снова его слова тонут в пушечном грохоте.

Пока им просто неприлично везло. Перестреляв офицеров и всех искренне «воцерковленных», солдаты медарского батальона хлынули обратно. Темнота и дым помогли: их заметили, когда разворачивать пушки стало некогда. Нет, прикрытие, конечно, было — но рассчитано на кое-как вооруженных, не обученных воевать крестьян, или на крохотную, не больше взвода, группу солдат. Никак не на батальон. Даже на такой. Беглый огонь мушкетеров сдул большую часть вражеских стрелков. Пикинеры и гренадеры довершили дело. А уж самим пушкарям оставалось только поднять ручки к небу и выполнять все, что от них требуют. И прежде всего — чуть поправить наводку, чтобы накрыть мост через реку, сад и «свой» берег. Не дело, если под огонь попадут союзники.

— За Медар — огонь!!!

По темным квадратам построенных в каре пехотинцев на том берегу. По толпам вышедших из боя — на этом. По эскадрону рейтар, готовящихся ворваться в деревню с севера. По командному пункту подполковника Нинэти, где снуют, как муравьи в разворошенном муравейнике, штабные офицеры. По обозам, которые сразу не удалось захватить. И по лазаретам: здесь и сейчас нельзя выпускать никого. Почти ничего не перепало только закрепившимся уже в самой деревне: Афандис не знал, в каких домах засели свои, в каких — чужие, да и дым на улицах мешал разглядеть, что происходит…

С того самого мига, когда толпы восставших медарцев затопили позиции орудий, все полковые пушки били и били по церковникам. Канониры оглохли от грохота, глаза слезились от пороховой гари, они потеряли счет времени. Им повезло: в момент нападения из деревни пушки оказались на холме, а большая часть пехоты — в низине, прикрытой обозом. Прячась за повозками, петляя в лабиринте обоза, мушкетеры и пикинеры отбивались от врага. В толчее повозок битва распалась на множество мелких боев, в которых отряды восставших медарцев ничем не уступали врагу. А по тем, кто пытался обойти обоз, били и били орудия. Не выдержав ливень картечи, раз за разом они откатывались назад, к Памфилиону. Не помогал ни перевес в числе, ни организованность.

— …Вы командуете батальоном?

С трудом расслышав слова в пушечном грохоте, Афандис обернулся. За спиной стоял рослый мужчина с сержантскими нашивками, но его форма не имела ничего общего с черными мундирами церковников. Красно-черный форменный камзол Темесской конфедерации. Уже этот камзол свидетельствовал: обратившийся к нему не был врагом.

— Кто вы?

— Сержант Рудольф Грашенау, — представился мужчина. По резковатому акценту, неуловимо напоминающему лязг металла, можно угадать кешерца. — Представляю группу лейтенанта Лендгрейва, посланную командованием армии Конфедерации с целью…

— Освободить Медар от этих? — закончил Афандис. Грашенау кивнул. — Но почему вас так мало?

— Мы — передовой отряд. Осуществляем разведку боем. А кто вы?

— Командую медарским батальоном, — отозвался немного смутившийся Афандис. — Афандис. Рядовой.

— Рядовой? Ах да, ваших командиров я видел, — Грашенау зло усмехнулся. — Видимо, они вас достали. Мне поручено установить с вами связь.

— Отлично, — обрадовался Афандис. Одно дело просто действовать одновременно, и совсем другое — взаимодействовать. Но если они посланы Конфедерацией, про Богиню говорить не стоит. — Покажите, где вы закрепились, а в каких домах святоши… Плохо.

Выходило, что церковное воинство заняло пол-деревни, а горящая церковь прикрывает… прикрывала от пушечного огня остатки отряда. После мятежа церковники остановили наступление, многие даже потянулись назад из деревни. Но для наступления того, что оставалось от отряда войск Конфедерации, не хватает.

— Нам нужна помощь, — закончил Грашенау. — Иначе покончат сперва с нами, а потом раздавят и вас.

— Мы еще посмотрим, кто кого раздавит, — скрипнул зубами Афандис. Но он уже и сам понимал: Грашенау прав. Нужно как-то помочь, ведь у него батальон солдат, а у тех, в деревне, нет и роты.

Послать им подмогу? Скажем, по взводу от рот пикинеров, мушкетеров и гренадеров? Так ведь им еще надо добежать до места. Не меньше часа, если они почти полчаса возвращались к батареям. Все это время они не будут участвовать в бою ни там, ни тут. А за это время церковники вполне могут прорваться через обоз или, наоборот, обойти по полю, и сил их сдержать не хватит. Значит, не получится, и придется отказать храбрецам в помощи? А что, если помочь, но не людьми, а пушками? По деревне отсюда могут стрелять лишь кулеврины, все равно в ближнем бою их мощь избыточна. Картауны добьют разве что до ближайших домов. Они пригодятся, когда церковники начнут отходить из деревни. А пока их хватит, чтобы не дать церковников ударить во фланг.

— Сколько у вас пушек? — уточнил Афандис.

— Вначале было три, теперь ни одной, и боеприпасов к ним тоже не осталось.

Значит, все верно. Им важнее помощь огнем, чем солдатами.

— Вы можете как-то указывать, какие дома собираетесь штурмовать? Мы могли бы стрелять не просто по деревне, а куда нужно вам. Тогда хватит и кулеврин.

— Конечно. У Лендгрейва есть сигнальный арбалет. Выстрел оранжевым огнем будет означать, что мы готовимся брать дом, над которым вы заметите огонь. Вы его обстреляете, а мы очистим от врага.

— Ладно. Попробуем, — отозвался Афандис. — А как дать ему знать, что мы принимаем его условия?

— Выстрелите в сторону деревни осветительным снарядом.

— Есть и такие?

— Да. Должны быть помечены желтой краской, — ответил Грашенау, осматривая повозки с ядрами. — Да вот же они!

— Благодарю, — не лукавя, ответил Афандис. Если благодаря Грашенау новоявленные артиллеристы смогут не путать картечь, брандскугели, простые ядра и осветительные снаряды — уже тем самым он расплатится за помощь. — Желтым снарядом — огонь!

Одна из двух огромных, в два с половиной копья длиной, кулеврин выплюнула снаряд. Уже над деревней он во все стороны брызнул ярким желтым пламенем, выхватив из дымного мрака разметанное ядрами, заваленное трупами, местами горящее селение. В трепещущем желтом свете Афандис различил небольшое каре, занявшее оборону на пыльной площади перед горящей церковью. Еще по окраинным улочкам пробирались, явно выходя из проигранного боя, потрепанные уланы. Ага, значит, темесцы — или кто они там — кое-что могут и сами. Да и количество трупов в черных мундиров впечатляло. С такими приятно иметь дело: глядишь, вместе и отобьются. А может быть, чем черт не шутит — и станет у Клеомена на полк меньше народу.

Ответ пришел тут же. Из дымного марева в небо взмыл клок яркого оранжевого пламени, прочертил красивую огненную дугу — и упал на крышу одного из деревенских домов. К этому дому, заметил Афандис, как раз начали осторожное движение несколдько групп повстанцев.

— Вон в тот дом — попадете? — спросил Афандис у командира расчета одной из кулеврин. Это были настоящие — из тех, кто не успел сбежать, а теперь, похоже, и не собирался.

— Обижаешь, командир, — криво усмехнулся артиллерист. Еще совсем молодой, лет, наверное, двадцать пять, ствангарец-наемник так и не решил, как называть Афандиса. Выбрал самое простое. — Они даже «мама» крикнуть не успеют! Пацаны, брандскугель в ствол!

Милостивый… Милостивая богиня, как неуклюжи по сравнению с ними медарские рекруты-пехотинцы! Афандис невольно залюбовался быстрыми, отточенными движениями северян, сноровкой их командира, уверенно наводящего кулеврину на цель. Наверняка, как при стрельбе из мушкета, тут требовалась поправка на дальность, на высоту, на угол возвышения, может, даже на ветер. Шутка ли — до цели, на глаз, почти три мили!

Кулеврина бахнула так, что у Афандиса зазвенело в ушах, на миг все звуки пропали. А ствангарским пушкарям, похоже, было все равно — так они привыкли к своему монстру. Дернулись подпертые поленьями колеса лафета, вздрогнул ствол, из его дальнего конца вырвался сноп пламени. А миг спустя крыша обреченного дома обрушилась вниз дождем горящих осколков. Еще миг — и в полуразрушенной коробке стен забушевало пламя. В его свете было видно, как распахнулась тлеющая, посеченная осколками дверь, и из нее выскочили то ли трое, то ли четверо. Все они накрывали головы тлеющими мундирами, у одного форма горела. Мушкетный залп в упор оборвал их мучения…

Следующая стрела упала на крышу соседнего дома…

— Надо было погнать уродов первыми, — усмехнулся капитан Коэст, приподнимаясь с земли. Ему и Нинэти повезло, картечь прошла верхом — чего не скажешь о начальнике штаба полка. Получить картечь в пузо — хуже не придумаешь, лучше бы голову снесло. Стонущего начштаба уже уносят в сторону повозки с ранеными. — А настоящих солдат поберечь. Пусть бы подбадривали ублюдков пулей под зад. Чем ты думал? Уж точно не головой!

— Заткнись, Коэст, — буркнул Нинэти, осторожно поднимаясь и отряхиваясь. Пахло кровью, дымом, пороховой гарью, земля вокруг них перепахана картечью. Солдаты утаскивают раненых, а те, кому повезло умереть мгновенно, так и валяются неприбранными вокруг штабной повозки. Половины адьютантов старины Роммера — как не бывало.

Нинэти сплюнул копоть. Вроде бы — радоваться надо, гибель полковника в самом начале досрочно произвела его в командиры полка. Дала шанс в одну ночь сделать карьеру и послужить Единому-и-Единственному, заслужить милость Клеомена, а то и — чем Аагхет не шутит — и самого Предстоятеля Святого Престола. Но в этом суматошном ночном бою все пошло через… Ладно, не стоит гневить Единого.

За свою самонадеянность Роммер и Мечник Аркат поплатились сполна: кровища забрызгала все вокруг. Коллега, Валианд Конти, сейчас медленно загибается от болевого шока, если только не подвернулся под новые осколки. Да и остальные тоже хороши. Единый пощадил только его, подполковника Нинэти. Но для чего? Чтобы сделать ответственным за все случившееся?

— Я могу заткнуться, — усмехнулся Коэст. — Но кто тебе сказал, что я буду молчать и перед Клеоменом? Я ведь видел, как ты послал медарцев в обход, одних, и тем самым погубил преданных Церкви офицеров. Да и когда они стреляли, ты один залег. Будто знал… Может, не «будто», а знал?

— Спятил в атаке? — поинтересовался Нинэти. — Какое «знал»? Просто я не спал на ходу и стрелу их увидел. А эти все мундиры пачкать не захотели… Соображали бы лучше, все бы уцелели.

— Да откуда я-то знаю, — усмехнулся Коэст. Он был коренным тельгаттейцем, к нему Клеомен прислушается вернее, чем к какому-то ствангарцу или норту из пограничья. Которое, к слову сказать, постоянно на военном положении — такие «добрые» сложились отношения между двумя великими державами материка — и оттого толком не «воцерковлено» с Первой религиозной войны. Неудивительно, что на всех тамошних обитателях тяготело обвинение в ереси. А еще говорили, что в самой глухомани до сих пор доживают свой век последние языческие общины. Ну, это, наверное, вранье — по крайней мере ничего подобного на родине Нинэти не слышал. Но что там меньше лютовали церковники, и больше ценились воины, чем монахи — факт. Потому и наемники из тех краев высоко ценились Церковью — при условии, конечно, что не бравируют своей ересью. — А только налицо факт: мечник Аркат получил свое, а полуеретик с границы жив и невредим. Это случайность или козни Аагхетовы?

Проклятье, этот гад прав. Ну, ничего, еще посчитаемся. Когда он забудит сказанные в горячке боя слова…

— Что ты хочешь? — поинтересовался Нинэти. — Может быть, хочешь стать командиром батальона? Но я уже назначил командиров — и в первый, и во второй. А третий… Сам видел?

— Я хочу не должностей, — зловеще усмехнулся тельгаттеец. — Эти бунтовщики из местных бросили вызов всем нам — Церкви, Клеомену, истинной вере. Но главное — они убили Такредиса — а ведь он был моим другом. И он был коренным тельгаттейцем и верным сыном Церкви. Сейчас важно перебить их всех, пусть даже те, в деревне — ускользнут. Прекрати штурм и выведи войска из деревни, оставь только заслон у моста — роты мушкетеров хватит. Остальные должны расправиться с бунтовщиками. Пленных не брать. Если ни один из них не уйдет, никто не посмеет обвинить тебя в сговоре с бунтовщиками.

— Но ведь Клеомен приказал Роммеру…

— Это уже неважно, — усмехнулся тельгаттеец. — Если мой друг останется неотомщенным, я докажу перед трибуналом, что ты в сговоре с мятежниками.

— А улики?

— У меня будут улики: мои люди взяли «языка», и мы уж заставим его сказать, что надо. Давай, не дрейфь, — панибратски хлопнул Нинэти по плечу Кеост. — Все равно, если не утопить бунт в крови, они взбунтуют весь Медар.

— Коэст, там же у них пушки! — пустил в ход последний аргумент Нинэти. — Положим полвойска и ничего не добьемся!

— Тебе больше хочется самому попасть в пыточный застенок? — оскалился Коэст. — А ты постарайся отделаться третью.

«А ведь правда, важнее расправиться с предателями, чем с врагами, тем более, что их больше! — мысленно согласился с подчиненным Нинэти. — Но кто ему потом помешает обвинить меня в неисполнении приказа? Потом, когда все кончится, и Клеомен будет разбирать ход боя… Может, он нарочно добивается отмены штурма». Выпускать урода нельзя, внезапно понял Нинэти. Жизнь Коэста — его смерть.

— Хорошо, дружище, — махнул рукой Нинэти. — Отомстим мы за твоего земляка. Ломмар, Ниаммарис, скачите в батальоны! — окликнул он уцелевших адьютантов. — Скажете, мол, приказ на наступление отменяется, войска вывести из деревни. На этом берегу оставить заслон против язычников, роту мушкетеров Ниддраля. Этого должно хватить. Остальным — сосредоточиться на этом берегу и готовиться к атаке на мятежников.

Повернулся к командиру роты и холодно осведомился:

— Ты — доволен?

— Само собой, — удовлетворенно хмыкнул Коэст. — Пойду отдам приказы, мои люди измучились стоять в резерве.

«Вот всегда так, пока одни воюют, другие плетут интриги…» Спина тельгаттейского подонка заманчиво покачивалась, неторопливо удаляясь. Так хотелось выхватить пистоль и всадить пулю между лопаток. И ведь никаких проблем с законом не будет: наоборот, по уставу церковных войск полагается пристрелить мерзавца, не выполняющего приказы. Додавить тех, кто в деревне, и только потом заняться этими вонючими бунтовщиками. Что на них нашло-то, что такое сотворили? Они же все себе смертный приговор подписали…

Нинэти не заметил, как рука выхватила из кобуры пистоль. Щелкнул металл, теперь можно стрелять. Ствол обманчиво-медленно медленно пополз вверх, прошел между ног, мимо зада, поднялся вдоль позвоночника. Теперь дуло смотрело между лопаток. Только нажать на курок…

Коэст развернулся молниеносно, просто крутнулся на пятках, параллельно выхватывая — нет, не из кобуры, из кармана пистоль. А взводить боек ему не потребовалось: похоже, тельгаттеец предвидел «запасной вариант». Палец Нинэти надавил на тугой спусковой крючок, но он уже понимал, что не успевает. Надо было стрелять в поясницу… Грохот выстрела оборвал все мысли и чувства, потому что пуля, проломив дыру во лбу, вынесла пол-затылка.

Коэст обернулся к адьютантам. Они уже выхватили пистоли, вот только не решались нажать на курок. Все-таки чистокровный тельгаттеец, любимец покойного Роммера и Клеомена, верный сын Церкви. Выстрелишь — и как потом доказать, что убил предателя, а не исполнителя приказа Примаса?

— Нинэти убит за измену, он завел полк в засаду, а потом пытался помочь мятежникам, — хищно оскалясь, произнес капитан. — Принимаю командование полком в соответствии с обстановкой.

— Так что, приказ отменяется?

— Конечно, нет, — нервно усмехнулся Коэст. — Приказ остается в силе. Выполняйте.

После ранения Конти первым батальоном командовал командир роты мушкетеров, капитан Рорденс. Поначалу, пока его поддерживал второй батальон и все пушки полка, наступать было просто. Конечно, первый залп из засады собрал свою жатву, забрав, в том числе, и командира. Да и дальше было не лучше, вражеские бойцы отстреливались отчаянно и умело, да и в самом Памфилионе сопротивление так и не было сломлено до конца. Но численный перевес и поддержка артиллерии помогли занять пол-деревни. И тут, когда требовалось еще одно, последнее усилие — поднимают бунт медарцы. И ладно бы только разбежались: все равно толку от них чуть. А то ведь ударили в тыл, мерзавцы, и даже захватили все пушки и почти весь обоз. Пока сообразили, что к чему, да успели построиться, да дошли, мятежники прикрылись повозками, оставив лишь небольшие, петляющие проходы. Теперь от прямой атаки толку было чуть, а обойти мешали орудия. Он не видел, что происходило там, на дороге, хватало дел в деревеньке — но хорошо представлял последствия. Картечь в упор по кавалерии — это, если достаточно пушек, кошмар. Мясо клочьями, кишки на кустах и трава, липкая от крови.

Если бы кто-нибудь спросил Рорденса, что делать, он бы не колебался: сначала добить мятежников в селе, подавить там всякое сопротивление, как приказал Клеомен — и только потом уничтожать своих бунтовщиков. Сделать наоборот — дать врагам веры ускользнуть из ловушки. То есть изменить Медару и Церкви.

Сначала пришел приказ остановить наступление. Уже это было несусветной глупостью: мятежники открыли огонь по занятым церковниками домам из последней пушки. Ее семь выстрелов обошлись Третьему Тельгаттейскому в два погибших отделения, уничтоженную трофейную пушку и человек пятнадцать раненых. Это было плохо, но терпимо. Но то было только начало. Мятежники в деревне на диво быстро установили связь с мятежным же батальоном. Там нашелся неплохой командир, сообразивший, что помочь союзнику — помочь себе. Теперь мятежники подсвечивали нужные дома сигнальными стрелами, а другие мятежники вгоняли в них брандскугели. Другие мятежники? Но откуда в пехотном батальоне толковые канониры? Неужто пушкари, сволочи, переметнулись? Похоже…

До хруста стистнув зубы, капитан смотрел, как методично бунтовщики уничтожали засевших в деревне. Выстрел дальнобойной кулеврины, другой — и дом вспыхивает, как спичка. Пожар — и уходящих от огня людей встречают мушкетным залпом. Потом вперед бросаются пикинеры, они быстро и без потерь дорезают уцелевших. Из соседних домов, конечно, пытаются помочь, но проклятые мятежники не действуют без охранения, и контратаки означают лишь новые жертвы. Нужна поддержка, и не только его батальона, но от Нинэти получен ясный и четкий приказ: держать оборону силами одной роты, а остальные части выводить за реку, для наступления против предателей. Но это же смерть, дома не выдержат обстрела из пушек! Стоит ли терять еще роту, когда оба батальона понесли огромные потери? Может, наоборот, лучше сперва добить малочисленных защитников деревни, и уж потом, зажав восставший батальон в клещи?..

— Сир капитан, приказ от командира полка Коэста!

Ломмар, еще вечером — адъютант Роммера, после первого залпа мятежников — адъютант Нинэти, а теперь… Проклятье, они там что, сдурели? Что, уже и Нинэти — того? Наверное, последний вопрос он задал вслух, потому что адъютант ответил:

— Нинэти расстрелян за измену Церкви и Медару, по подозрению в убийстве Роммера. Командование принял командир пятой роты второго батальона Коэст.

Все ясно. Будучи непосредственным подчиненным Нинэти, Коэст ухитрился вовремя свести счеты. Неужели он решится действовать правильно? Но приказ разочаровал еще больше, чем предыдущий:

— Капитан Коэст приказывает выводить войска из боя, срочно двигаться на выручку Второму батальону. Тех, кто в домах, оставить для удержания повстанцев.

— Но это значит гибель роты! — вспылил Рорденс. — Мятежников поддерживают наши пушки… Бывшие наши. Их просто перебьют по отдельности, а потом нам же ударят в тыл! И в лоб атаковать третий батальон — значит положить полвойска! Я не выполню, это не приказ, а измена!

— Так и передать?

— Да. Так и передай. Вот добьем этих, в деревне — тогда и выйдем в тыл мятежникам! Так будет лучше для всех!

Передышка оказалась недолгой. Они успели занять всего десяток домов, очистить от вражеских стрелков прилегающие к церкви дома. И снова на улицах показались вражеские пикинеры и гренадеры. Их было меньше, чем первый раз — но и отряд Лендгрейва понес потери, да и почти не осталось ни гранат, ни пороха, ни пуль, не говоря уж о лишенной боеприпасов, перевернутой и всеми забытой картауне. Лендгрейв наотмашь рубанул зазевавшегося сержанта «черных мундиров» и огляделся, пользуясь минутным затишьем, отхлебнул воду из фляги.

Да, тельгаттейцы шли в новую атаку — первого кровопускания оказалось недостаточно. Но что-то мало их — не больше батальона. Неужто решились разделиться? В самом начале он бы многое дал, чтобы деревню не атаковал весь полк сразу, и, желательно, чтобы куда-нибудь делась артиллерия. Теперь так и получается, но… Но сами они уже не те. Тавалленец не закрывал глаза на правду: продержаться не выйдет. Что бы ни обещала Богиня, жертвовать своими людьми он не собирается. Нужно выводить людей из деревни. Как жаль, что упущен момент! Теперь придется куда труднее.

На этот раз тельгаттейцы рвались не напрямик к догорающей церкви, а обходили по окраинам, норовя сомкнуть кольцо вокруг центра деревни. Лендгрейв знал, что это означает: церковники умели учиться на ошибках, хотя бы на своих. Когда его отряд окружат, не поможет даже захваченная восставшим батальоном артиллерия. Тем более, что и Афандису, судя по всему, будет не до деревни.

— Отходим, — скомандовал Лендгрейв. — Пахомий, Тэлбот, выводите своих, мы прикроем! Следующий перекат — Тэлбота.

Легко сказать… Пушки больше не били по ним, но хватало и мушкетов. На прикрывающий отход взвод обрушился настоящий свинцовый шквал. Спасали дома, плетни и сады, загораживавшие врагам обзор. Мушкетеры старались, как могли, расстреливая последние пули. Иногда удавалось нагнуться, сорвать с трупа вражеского стрелка подсумок с порохом и пулями. Потом их выдавили туда, куда не докатилась первая атака, и подбирать стало нечего. Теперь можно было стрелять только прицельно. И они стреляли — из-за углов уцелевших из, из-за плетней и старых, могучих лип. Помогали и пикинеры: они выскакивали из тени домов, дружно били в бока и спины церковников, но стоило тем развернуться навстречу новой угрозе, как снова исчезали во тьме.

Выручали и ополченцы, неловко, но яростно набрасываясь на «черных мундиров» с самодельным, страшно неуклюжим оружием. И — гибли, гибли, гибли… Лендгрейв видел, как совсем еще мальчишка, лет, наверное, шестнадцати, размахнувшись семивершковым засапожным ножом, бросился к тельгаттейскому сержанту. Громила-сержант уверенно подпустил паренька поближе, а потом разрядил ему в живот мушкет. Но парень, вместо того, чтобы рухнуть в окровавленную пыль и забиться в агонии, пробежал последние шаги и ударил ножом. Церковник перехватил руку, вывернул — но его шея оказалась в опасной близости от лица селянина, и тот последний шанс не упустил — изо всех сил вцепился зубами в горло. Так они и повалились, не разжимая смертельных «объя-тий». Захрипел, падая в грязь, Пахомий, из простреленной груди вытекала струйка черной в свете пожаров крови.

Над его телом встал здоровяк-кузнец с молотом в руках. Первый же сунувшийся церковник получил молотом по каске и дешевое железо не выдержало — что уж говорить о черепной коробке? Так и брызнуло, заметил Лендгрейв… Еще один противник пытается ударить штыком в живот… Перехват, рывок — и страшный, наотмашь, удар прикладом в лицо. Брызжет кровь из сплющенного носа… «Черный мундир» не успевает опомниться от болевого шока: штык по самый ствол входит в грудь, багровое от крови острие пронзает мундир на спине. Но в кузнеца уже целится офицер. Выстрел, еще выстрел — на сей раз из солдатского мушкета. На шее у кузнеца появился фонтанчик крови — наверняка перебило яремную вену, вторая пуля глубоко вошла в грудь. Но кузнец успел бросить мушкет, как дротик: штык вошел точно в горло убийце. А вокруг, на безнадежно вытоптанной грядке, рубились, стреляли, хрипели, матерились, убивали и умирали, пятная рыхлую землю кровью, свои и чужие… Чужие и свои…

Снова Лендгрейв рубился, прикрывая отступление. Тяжелый старинный меч играючи ломал и выворачивал из рук шпаги, перерубал пики, отбрасывал в сторону штыки и приклады. А когда добирался до не защищенной доспехами плоти, оставлял жуткие, брызжущие кровь раны. Наверное, немало тельгаттейцев в эту ночь пожалели, что кольчуги вышли из моды. Многие не успели даже пожалеть.

Краем глаза Лендгрейв заметил стоящие почти впритирку, едва разминутся два человека, потемневшие от времени срубы. Самое то для одинокого, но хорошего бойца. Уходя от штыка, отшатнулся в просвет — и тут же, отклонив в сторону штык, меч рассек выставленное вперед колено. Церковник взвыл, рухнул на траву, орошая ее кровью. Занеся приклад, как дубину, напарник раненого ринулся вперед… Но над ухом Лендгрейва, едва не оглушив лейтенанта, грохнул мушкет — и «черного мундира» просто отшвырнуло на третьего, подходившего сзади. Лендгрейв проскочил между домами. Дальше начиналось поле с колосящейся пшеницей. Желтые, спелые стебли поднимались выше роста человека, остаткам маленького войска там можно схорониться от наступающих, выйти из деревни и двинуться на соединение с батальоном Афандиса. Ну и что, что потеряна деревня, а у него осталось не больше половины отряда и почти не осталось ополченцев?

Лендгрейв устало и счастливо улыбнулся, провел рукой по окровавленному (своя кровь, чужая — в горячке боя не разберешь, пока не почувствуешь боли) лицу — и замер. Потому что по полю гордо, осознавая свою силу и непобедимость, скакали рейтары. В руках виднелись готовые к бою пистоли и карабины, за плечами висели палаши для ближнего боя. Были и уланы — теперь вся конница Третьего Тельгаттейского полка собралась в одном месте. Их было, самое меньшее, втрое больше, они не были измотаны долгим и тяжелым боем. И они сознавали свою силу, гарцевали по полю, изредка посылали в сторону деревни пулю-другую. Тут, между последних домов, воины Лендгрейва еще могли надеяться сдержаить этакую силищу; но в поле, сразу понял Лендгрейв, их ждала только смерть.

Впрочем, а разве в деревне — не так? От церкви, построившись плотными колоннами, маршировали все новые и новые отряды «черных мундиров». Оттуда летели не отдельные пули, а целый свинцовый ливень. Они глухо били в бревна срубов, выбивали щепу из венцов бревен, дырявили ставни, напрочь сносили резные узоры… А впереди них, прикрывая от контратак по всем правилам военного искусства, топтали окровавленную землю пикинеры, и пламя пожаров отражалось на окровавленных наконечниках. Они долго ждали этого мгновения, они завалили трупами все пространство от дороги за рекой до этой деревенской окраины. Они глотали дым и пыль, принимали свинец пуль и сталь пик грудью, валились под картечью и арбалетными болтами — ради этого мгновения, когда проклятые мятежники, наконец, оказались в ловушке. Одно последнее усилие — и ни одного гада в деревеньке не останется. А после этого можно будет громить и мятежный батальон, пока рейтары ловят семьи мятежников, они наверняка не ушли далеко. Наверняка там есть хорошенькие девчонки — й-эх, позабавимся!

Никогда Лендгрейв еще не чувствовал такого щемящего, жгучего бессилия. Полбеды, что придется погибнуть самим: не самая худшая участь для солдата. Но ведь их разгром будет означать мучительную гибель семей. Может быть, на глазах выживших будут насиловать их жен, пытать матерей и детей. И те, медарские повстанцы напрасно надеялись на помощь лейтенанта Лендгрейва: совсем скоро им в тыл ударит освободившийся батальон, а бегущих легко перехватят уланы и рейтары. Пики улан наконец попробуют свежей, парящей на ночной прохладе крови…

Лендгрейв и сам не понял, откуда появилось странное для боевого офицера ощущение: вот сейчас, стоит поднапрячься — и он один превратит поражение — в победу. И весь этот батальон ляжет прямо тут, посреди горящих развалин, а затем плохо придется и другому батальону.

Он уже испытал это чувство, когда защитникам села явилась Богиня в белом. Казалось, надо просто поверить в себя и броситься в самоубийственное, казалось бы, наступление. Но тогда было другое дело: они вели бой, а враг отступал, у тельгаттейцев все пошло наперекосяк, и их командиры явно растерялись. Сейчас растерянности не наблюдалось и в помине, а проклятые тельгаттейцы, считай, выиграли сражение. Вместо деревни — места, где отряд Лендгрейва мог худо-бедно драться с полком — у них остались три окраинных, полуразрушенных избы и сад между ними, наполненный стонами раненых и визжанием пуль. Пока стреляют только пехотинцы, рейтары выпускают лишь отдельные пули — но скоро сообразят, что можно расстрелять остатки бунтовщиков прямо тут — и бросятся в последнюю атаку.

Лендгрейв отер испачканный пылью, копотью, кровью лоб. Весь военный опыт говорил: из таких переделок не выбираются. Последние пули кончились во время суматошного отступления, теперь можно было рассчитывать лишь на штыки, приклады да копья пикинеров, да еще сколько-то старинных мечей ополченцев. Толку-то, когда в окруженных стреляют из сотен стволов?

И все-таки чувство, что он один способен превратить поражение в победу, не проходило. В груди разрасталось какое-то странное, но совсем не болезненное жжение, стало жутко и весело, совсем как когда ребенком лез на прибрежные скалы в Таваллене. Или когда впервые в жизни, пятнадцатилетним мальчишкой, коснулся губами губ веселой трактирной служанки. Тьфу, жарко-то как от пожаров… Жарко? Да ведь это именно то, что нужно! Если у своих пороха нет, а у чужих — завались, надо сделать так, чтобы он… Верно, чтобы он взорвался!

Помнится, элсмитские стеклодувы, знаменитые на весь мир, показывали стеклянные кругляши, утолщенные посередине. Стоило поймать ими луч солнца и навести на сухое дерево — как из-под луча начинал куриться дымок. Если долго держать, а дерево сухое и смолистое — могло и вспыхнуть. В воздухе разлито достаточно жара, еще больше дают пожары. А можно ли собрать такой жар безо всякого стекла, одной лишь силой… Нет, просто Силой? Еще как можно, откуда-то услышал ответ Лендгрейв. Достаточно нацелить на это всю силу воли, забыть обо всем на свете, кроме жара, нагнетающегося вокруг подсумков с черным, воняющем селитрой, порошком и свинцовыми круглыми пулями. Надо хотеть этого изо всех сил, и несокрушимо верить в то, что все получится… Что Солнцеликий Аргелеб поделится толикой своего жара со своим служителем — а каждый, кто бьется за правду, независимо от жреческого сана, становится таковым. Пусть там станет жарче, чем в разгар лета в Пустыне Божьего Гнева, где в полдень человек испекается заживо, если не находит еще ночью укрытия. Жарче, чем в кипящем на огне котле… Жарче, чем в огне, пожирающем церковь в центре обреченного села…

… Рейтар с лейтенантскими нашивками первым понял, что у мятежников кончились пули. Или порох — какая разница? Он осадил горячего жеребца, неспешно, красуясь, подъехал. Так же неспешно засыпал в ствол порох, шомполом дослал пулю в ствол. Взвел боек с кремнем. Прицелился во вражеского лейтенанта в грязном, изодранном и окровавленном мундире Конфедерации. Наверняка их предводитель. Но почему он стоит, будто полагает себя стальным? И почему так печет бок, где прилажена пороховница и патронташ?

В следующий миг у него под боком вспыхнул косматый сноп огня. Огонь брызнул в лицо, выжигая глаза, в грудь, разрывая ребра, упругая волна горячего воздуха выкинула лейтенанта из седла. Испуганный грохотом взрыва конь наступил на упавшее тело копытом, хрустнули ребра, брызнула кровь. Боли лейтенант уже не почувствовал: взрыв, выбросивший его их седла, почти разорвал тело надвое и начисто выжег лицо. А пороховницы взрывались одна за другой, во все стороны разлетались, не щадя никого, пули, от одного из взрывов вспыхнула пшеница. Волна огня понеслась по полю, заставляя испуганно пятиться лошадей. Кое у кого порох взорвался без участия магии. Остальным пришлось познакомиться с волшбой системы Аргелеба поближе.

Четыре века назад это было одно из любимых заклинаний жрецов бога войны. Ведь Аргелеб — еще и бог солнечного огня. То же самое происходило и в деревне, где мушкетеры еще не поняли, что происходит, а пикинеров разили разлетающиеся пули. Некоторые пытались бежать к реке — но тем только передавали наложенные чары дальше. Теперь взрывы гремели и в батальоне, атаковавшем медарцев. И только неимоверным усилием Лендгрейв остановил чары, не позволив уничтожить и пушки Афандиса.

Череда взрывов промчалась быстро: наверное, прошло не больше пяти секунд, как во всем Третьем Тельгаттейском полку не осталось ни щепотки пороха. Тем, кто успел зарядить оружие, повезло еще меньше: мушкеты разорвало, как бумажные, прямо в руках. Пожалуй, и к лучшему, что вся артиллерия досталась повстанцам: так бы ударная волна положила весь полк. На самом деле погибли лишь мушкетеры, рейтары и гренадеры — ну, и те уланы с пикинерами, кому хватило ума оказаться рядом…

Сделав дело, Лендгрейв с трудом оборвал заклятие. Ноги просто подкашивались, в голове шумело, а больше всего на свете хотелось пить. Трясущимися, как у старика или пьяницы, руками лейтенант снял с пояса флягу. Руки долго не могли ухватить крышку, потом едва не расплескали остатки воды. Не глядя, лейтенант влил в рот все, что оставалось. Теплая, отдающая гарью пожарища вода почти не освежила, наоборот, он почувствовал еще и тошноту.

Но надо было идти.

— Подъем! — прохрипел Лендгрейв. — На соединение с медарцами бегом марш!

Придется не идти — бежать, хотя ноги подламываются, а сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Но если они успеют опомниться…

Но, как ни странно, их не преследовали и, само собой, не стреляли вослед. Все гренадеры и почти все мушкетеры и рейтары погибли, а те, кому «повезло» остаться в живых, обожженные и искалеченные, в агонии корчились в грязи. Пикинерам и уланам повезло больше: пострадали лишь те, кто находились поблизости от подорвавшихся. При взрыве могли разлететься пули, вокруг гренадера вообще образовывалась туча осколков. Меньше всего везло штурмовым группам, состоящим из всех трех видов пехоты: там изувечило даже тех, кто никогда не имел дела с порохом. Когда все закончилось, деревня была почти очищена от церковников. Наверное, даже то, что осталось от отряда, могло бы легко занять всю деревню — но смысла Лендгрейв не видел. Все укрепления разруше-ны, почти все дома сгорели. Новую атаку, даже одних пикинеров, тут не выдержать. Значит, правильно сделали, что оставили Памфилион. Жители в ближайшем лесу, те ополченцы, которые уцелели, с отрядом. Теперь деревня не представляет ценности для обеих сторон.

…Короткий путь до позиций Афандиса для него затянулся, казалось, на века. Последний раз с ним такое было в учебном лагере под Тавалленом, когда их, еще зеленых мальчишек, заставили пройти пятьдесят миль по предгорьям, часто переходя на бег и перекусывая на ходу. Потом-то освоился, втянулся, и после такого рейда мог бы даже драться. И все-таки в этот раз все было по-другому, будто кто-то могущественный и добрый щедро вливал в него новые силы. Под конец первой мили он уже мог идти без посторонней помощи. А к тому моменту, когда отряд встретился с дозором Афандиса, Лендгрейв чувствовал себя вполне отдохнувшим. «Только бы у него нашлись порох и пули!» — думал лейтенант, готовясь повоевать уже в составе батальона.

Но воевать не пришлось. Слишком напуганы и ошарашены случившимся были, в общем, не трусливые солдаты Третьего Тельгаттейского. Некоторые пикинеры безо всяких команд попытались атаковать — и были выкошены мушкетерами без малейшей пощады. Наемники-сантахи поступили умнее: прихватив что поценнее с трупов убитых, построились в походную колонну и двинулись на родину. Они не подряжались воевать с колдунами и чернокнижниками — по крайней мере, с такими, какие могут взрывать порох в пороховницах.

Остальным идти было просто некуда, да и уцелело их не так уж много — одна потрепанная рота пикинеров. Хватило одного залпа картечью, чтобы остатки роты побросали оружие.

— А с этими что делать? — удивленно спросил Афандис, когда увидел Лендгрейва.

— Да пусть идут на все четыре строны, только без оружия. А оружие соберите и грузите в телеги.

— Зачем? — немного удивился Афандис. «Впрочем, он же офицер, ему виднее».

— А чем ты будешь вооружать горожан? — пояснил лейтенант. — И пушечки берите с собой. Нам еще стену штурмовать. И поскорее: если Клеомен успеет понять, что к чему…

Отряд Клеомен собрал быстро: стража не зря получала свои, неплохие по медарским меркам деньги. Работало на Церковь и греховное любопытство, и тщеславие («Потом на всех наложу епитимью, отправятся в странствие ко гробу Провозвестника Корамиса!» — подумал Клеомен). Наверняка каждый из них уже предвкушает, что будет последним, кто видел богомерзкий идол. Страха нет и в помине — в самом деле, кто сможет им помешать? Ведь поведет в бой за Веру сам Примас. Да и какой там бой — кто осмелится мешать Делу Веры и защищать мерзкий истукан? «Идиоты, — брезгливо подумал Клеомен. — Это идолище куда опаснее, чем вы думаете. Даже если сбросить его в море у берега, может наделать дел. Под угрозой проклятия потребую, чтобы утопили в открытом море, в месяце пути на самой быстроходной бригантине. А проконтролирует Прелат второго ранга Орозий, больше некому такое доверить».

Клеомен и сам не знал, почему нужен взвод, а не отделение. О тайнике никто в городе не знает, как еще вчера не знал и он сам. Кто может напасть не просто в полностью воцерковленном городе, а в подвалах кафедрального собора? И все же в молодости, когда доводилось воевать во имя веры, Клеомена не раз выручало такое вот тревожное, острое предчувствие. Он полагал, что ему помогает Единый, предупреждая об опасности. Значит, не прислушиваться к чутью на опасность — не просто вопиющая глупость, а грех. Да еще какой — игнорировать Его предостережения.

Вот и теперь Клеомена, помимо рабочих, сопровождал немаленький отряд: отделение мушкетеров, отделение пикинеров, отделение гренадеров, все снаряжены не по караульной, а по боевой норме. Пушку в узких коридорах было бы не протащить, но выкрутились и здесь: в гарнизоне нашлись два фальконета на шестах, которые могли нести четверо бойцов. Длиной в копье, калибр в два дюйма… Вес все равно приличный, как у рослого, крепкого мужчины, но ничего, вчетвером нести можно. Конечно, не королевская кулеврина, но попробуйте, потаскайте орудие на лафете по городским развалинам, в густом лесу, по болотам и горам. И не такое уж несерьезное оружие этот фальконет. Если в упор садануть картечью, да еще в узком коридоре, мало не покажется. Да и чугунные двухфунтовые ядра способны проломить нетолстую стену. Теперь в маленьком войске не хватало только конницы, но толку-то от нее в подземельях? Итак под его рукой полсотни солдат — конечно, не отборного церковного воинства, городской стражи, и все же…

Перед воротами кафедрального собора Клеомен построил стражников. Фальконет поставили дулом кверху между бойцами расчета, мушкеты держали в положении «на караул», пики поставили древками на землю. Идеальный строй ласкал взор любого, кто понимал, какая бездна пота и пыли на плацу (да и крови, и клочьев мяса из-под шпицрутенов) за ним крылась. Клеомен понимал.

— Верные сыны Церкви, — обратился к людям Клеомен с короткой речью. — Предстоит послужить матери нашей Церкви, как немногим удастся еще раз. Сделав дело, вы заслужите вечное спасение, отпущение грехов вольных и невольных. Я знаю, ведомо вам, что наш кафедральный собор поставили на развалинах бывшего языческого капища. Но вы не знаете, что в оставшихся от капища подвалах до сих пор лежит богомерзкий демон, изваяние той, кому поклонялись в этом городе до Обращения и кого низверг первый Примас Меллас. Очистить от нее наш святой город, вывезти ее в море и там навеки утопить — наш долг перед Единым-и-Единственным. Там может быть опасно, язычники и еретики не устают строить нам козни. Идут только добровольцы, верящие, что Единый их защитит, а если и не защитит, то простит все грехи. Ну?

«Ложь, сказанная во имя Церкви и Веры, превращается в правду» — вспомнил Клеомен то, чему его учили в школярские годы. И одновременно с мыслью вся шеренга качнулась вперед. Он ничуть не удивился, так и должно быть. Того, кто решил бы, что береженого Единый бережет, уже утром отправили бы со службы под зад коленом. В святом городе не нужны некрепкие в вере, не способные выполнить любой приказ Церкви и Примаса. А еще трусом всерьез заинтересовалась бы Огненная Палата — уже легкого подозрения в ереси, не говоря о тяжелом, достаточно, чтобы предать подозреваемого в руки заплечников. С самого своего появления в этом мире Церковь руководствовалась принципом: «Единый на небе узнает своих», а райское блаженство искупит все страдания несправедливо обвиненного, если трибунал ошибется. Значит… Вот именно, значит, лучше казнить десять верных, чем упустить одного еретика или язычника. Иного не дано. Потому Церковь и выстояла в море язычества и ереси, а потом начала победоносное ше-ствие по миру.

Они вошли не через те ворота, в которые входили миряне. Крохотная калитка сбоку, столь неказистая и незаметная, что на нее никто бы и не обратил внимание. Первыми прошли фекальщики; за ними один за другим в темный провал, подсвеченный багровым светом пламени, ныряли остальные. Последним спустился сам Клеомен, захлопнул глухо лязгнувшую тяжелую дверь, задвинул тяжеленный железный брус — засов. Теперь остается идти только вперед. Если все будет нормально, через полчаса они выйдут, волоча по земле истукан. Если нет… Но что может угрожать пяти десяткам отлично вооруженных бойцов, десятку рабочих с кувалдами и веревками, и святому отцу высокого ранга, владеющего… Нет, это секрет, он клялся не разглашать тайны Церкви при рукоположении в сан, а до того еще много раз.

Тяжелые солдатские сапоги гулко били в пол понижающегося коридора, потом в выщербленные временем и сыростью ступеньки. Плыли над плечами рослых стражников фальконеты — на всякий случай их зарядили, оставалось только вставить фитиль в запальное отверстие, чтобы ахнул выстрел и, скорее всего, оборвалась чья-то жизнь.

Про себя, но безошибочно, Клеомен считал ступеньки. Ход вел в тюрьму и тайный пыточный застенок, где допрашивали особо опасных еретиков и язычников, ведьм и колдунов, которые еще время от времени попадались. Иной раз там оказывались и невинные жертвы доносов, но Клеомен привык относиться к таким вещам спокойно. Не ошибается, кто ничего не делает. Что же до замученных насмерть и тайно казненных (Церковь должна быть вне подозрений, особенно подозрений в некомпетентности), все уже говорилось: Единый воздаст им за муки сторицей. Но сейчас им надо еще ниже — туда, где, если верить старинным планам собора, есть выход в вырытые еще язычниками катакомбы, в городскую канализацию. Может, скинуть идолище туда, прямо в реки дерьма? Но куда эти реки его вынесут, и не найдут ли его там уцелевшие враги Церкви? С них станется перелопатить все дерьмо Медара ради такого. Нет, канализация, как ни заманчиво это звучит — не выход. Только море, оно хоть чище, зато надежнее.

Поворот на камеры — вот он, еще одна тяжелая дверь. За ней и еще несколькими подобными — пыточные казематы. Там наверняка идет допрос, и кто-то, может, даже тот самый Морозини-младший, корчится на дыбе, в «испанском сапоге» или с раскалеными докрасна иголками под ногтями. Но в коридоре царит гробовая тишина, единственный источник шума — они сами. Постарались первые настоятели собора, переоборудовали подземелье. Стражники даже не задержались у двери, протопали дальше, и за спиной последнего сомкнулась тьма и ватная тишина.

В самой нижней точке соборных подземелий Клеомен приказал остановиться.

— Здесь, — произнес он. — Простукивайте стены, — велел рабочим.

Пока еще не кувалды, кулаки застучали по окрестных стенах. Как и следовало ожидать, одна из них отозвалась глухим «бу-ум».

— Ломайте. А вы зарядите оружие и приготовьтесь нас прикрывать.

Мало ли что…

Кувалды поднялись — и с грохотом опустились на негодующе загудевший кирпич. Брызнули осколки обожженной глины, едкая пыль взвилась в воздух. Надо отдать должное древним каменщикам, их творение выдержало множество ударов. И все же настал момент, когда несколько кирпичей провалились внутрь. Еще несколько ударов — и начали отваливаться крупные куски кладки. Потом появился просвет, достаточный, чтобы свет факелов упал внутрь помещения. Клеомен приказал остановиться, жадно вглядываясь во мрак. Сейчас пыль осядет, и…

Факелы упали на что-то длинное, выпуклое, что казалось обыкновенным, покрытым пылью мешком. Но стоило кувалде коснуться поверхности и оставить на пыли темную отметину, когда стало ясно: предмет тверд, как сталь, может быть, даже тверже.

— Вытащите наружу.

Грубо, будто не прежний объект поклонения, а обыкновенный мешок с навозом, рабочие потянули наружу твердый предмет. Глухой скрежет о каменный пол, стук, один из рабочих, которому на ногу упал кусок кладки, вскрикнул — и из пролома показались ноги — это правда оказался огромное, наверное, в три копья длиной, изваяние. Фигура женщины.

— Ух, ты! — произнес кто-то. Другой осклабился, похотливо облизнулся: — У одной шлюхи в порту сиськи — один в один, может она тоже… хых… богиня?!

В крошечном каземате повис хохот. Стражники искренне потешались над той, кто еще четыре века назад заставила бы их ползать на брюхе. Кто-то ткнул изваяние пикой, кто-то, грубо отхаркнувшись, плюнул в красивое, соразмерное лицо изваяния. Клеомен не спешил их останавливать: «сожги то, чему поклоняешься», сказано было в Писании. Пусть натешатся, все равно в жизни радостей мало. Они же не приобщены к свету истинной Веры!

— Все, хватит! — оборвал веселье Клеомен, увидев, как один из стражников потянулся к пряжке ремня. Помочиться на прежнюю Богиню может считаться богоугодным делом, но каково ее потом тащить через весь город? Вонять же будет. — Привязать веревками за ноги — и поволокли!

Клеомен уже собирался идти наверх, когда почувствовал это. Сразу вспомнились уроки в Университете Премудрости Божьей. Тогда, желторотый школяр, он не понимал, зачем слуге Церкви это богомерзкое умение. Но дисциплина — первое, чему учат неофитов. Не умеющих повиноваться без рассуждения и немедленно там наказывали, и куда строже, чем в армии. Нет, их не отчисляли, как в светском университете, потому что полученное в университетских стенах знание не должно стать достоянием мирян, тем более врагов Церкви. Среди ночи, когда товарищи спят, их вызывали к отцу ректору — и больше вольнодумцев никто не видел. Преподаватели говорили, их просто отпускали на волю — но Клеомен был не дурак, он понимал, что такие знания не должны вырваться из монастырских стен. Наказанием за их разглашение, или даже попытку такового, может быть только смерть.

Не только богословию, риторике, математике или военному делу учили в том Университете. Поскольку солдатам Церкви приходится сражаться с еретиками и язычниками, которые могут воспользоваться разлитой в Мире Силой, нужно и церковным воинам разбираться в этом деле. В идеале — и уметь противостоять им с помощью магии, если уж не получается ее подавлять. Знания, которые в миру безжалостно уничтожались, тут любовно сберегались, обрабатывались и передавались — но не всем, а только верным. Первыми преподавателями были жрецы разных языческих Храмов, первыми увидевшие Истину. Вопреки расхожему мнению, далеко не все языческие трактаты уничтожались. Некоторые и правда уничтожались, с других предварительно делали копии, а были и подлинные тексты, написанные старым письмом, которое их тоже учили читать. Как и те, старые книги, даже за хранение которых мирян ждет в лучшем случае виселица.

Потому те, кто выдерживали до конца, проходили малоприятные практикумы по ведению «следствия над еретиками и язычниками с применением особых методов», по первичному составлению защитных чар и подавлению магии. Учителя говорили, когда язычество погибнет окончательно, и последний почитатель гнусных бесов рассыплется жирным пеплом на костре, отпадет нужда и в богомерзкой волшбе, и тогда они сами же уничтожат все оборудование, все учебные пособия и конспекты лекций, дабы никогда, даже гипотетически не смогло возродиться бесовское ведовство. Но до тех пор нужно уметь не только выбивать оружие их рук врага, но и бить врага его же оружием.

Как учили, Клеомен осторожно воззвал к Силе. Язычники верили, что Силу им дают их Боги. Ну-ну. Вот он плевать хотел и на эту демоницу, и на ей подобных, и тем не менее спокойно пользуется магией «ее» системы. Как и следовало ожидать, Сила откликнулась. Говорят, в старые времена, когда ее подпитывали богомерзкие накопители — Храмы, вера людей и жертвоприношения, она была сильнее, и то, что сейчас удается с невероятным трудом, у древних магов получалось запросто. Значит, эту скверну можно избыть. И когда-нибудь все будут считать, что вся эта магия — всего лишь вымысел попов, а вымысел на хлеб не намажешь и в кубышку не положишь.

Сила откликнулась покорно, равнодушная к тому, кто ее использует. Так портовая шлюха отдается каждому, кто заплатит. Здесь требовался другой «ключик» — особым образом выстроенные ментальные формулы, а также особые способности, как бы невидимые и бесплотные руки, способные зачерпнуть из реки Силы. Зрение Клеомена как бы раздвоилось — одно видело привычную действительность, в которой стражники бесстыдно разглядывали изваяние, пробовали его на прочность сапогами и остриями пик. Один даже рахзрядил мушкет в лицо статуе. Лучше бы оставил ее в покое: пуля выбила искры об нос статуи — но, не нанеся видимого вреда, срикошетила точно в низ живота. Под низкими сводами забился захлебывающийся вой.

С первого взгляда стало ясно: не жилец. Проникающее в живот, тем паче в мочевой пузырь — это конец, смерть в адских муках. Магия, которую некогда называли «магией Амриты», позволила бы извлечь засевшую в тазобедренной кости пулю и вытянуть с того света придавленного болевым шоком солдата, но Клеомен даже не попытался пустить ее в ход. Вовсе не потому, что ему лучше всего удавалась магия «системы Лиангхара». Наставники предупреждали: никто, кроме других выпускников, не должен знать о том, что магия доступна и церковникам. Что же касается солдата — жалко, конечно, но если ему суждено умереть — значит, таков замысел Единого. Единый способен мгновенно исцелить того, кто Ему нужен живым? Значит, лечить человека магией — значит оспаривать Его решение. Это хуже, чем просто грех вроде блуда, сквернословия или пьянства, даже убийства. Это богоборчество.

А самое главное — так можно упустить тех, кто творил колдовство.

Ага, вот она. В «верхнем» мире, мире магии, она казалась размытым темным пятном — будто рассыпан по ветру сухой чернозем или угольная пыль. Волшебница, довольно способная, но обучена людьми, которые и сами мало что знали. Иных четыре века спустя после Обращения встретить почти невозможно. Как и сам Клеомен, она пытается применить магическое зрение, ведет разведку. Будь тут простой попик, верящий, что магия доступна лишь богомерзким язычникам, это был бы мудрый ход. Откуда ей знать, что он — выпускник Университета Премудрости Божьей, и чему там учат?

Клеомен нанес удар по все правилам, ослепительно-белая молния рассекла черное облако, выжигая его, как плесень съедает кислота или пламя. И еще удар — в довесочек. Нет, не насмерть, но уж оглушить мерзавку, чтобы никуда не делась, сам Единый велел. Ее ждут несколько малоприятных недель, а то и месяцев в застенках Огненной Палаты, а потом, естественно, костер. И вот ей ни на какое благое посмертие рассчитывать не приходится — отправится в адские бездны, где от века воют истязаемые немыслимой мукой грешники. Они умирают каждый миг — и не могут умереть. Так было, есть и будет, ныне, и присно, и вовеки веков.

Клеомен рывком вернулся из мира магии в мир тварный. Похоже, тут не прошло и минуты. А ведь вспотел лоб, вспотел. Надо бы передохнуть. Но — потом, когда покончим и с внешними, и с внутренними врагами.

— Сир Примас, тащить ее наверх? — поинтересовался командующий отрядом лейтенант. Наивный, он думал, что Клеомен просто на миг задумался, а пот выступил оттого, что спуск по лестнице был долог и труден даже для молодых. Мол, дают о себе знать годы и брюшко — клеймо сидячей работы.

— Отставить, лейтенант, — бросил Примас. — Пусть тут полежит, ничего ей не будет. К собору подбираются богомерзкие язычники. За мной, во имя Веры!

Клеомен не знал, что все так обернется, но на всякий случай взял у Примаса все ключи от подземелья. Заржавленный замок долго не желал открываться. Клеомен уже готовился пустить в ход кувалды рабочих, когда замок, тихо скрипнув, поддался нехитрым чарам, изобретенным в Элсмите. Тоже память языческих времен — только наследие жрецов «Небесного» Мастера Элисара. Покровителя ювелиров, ученых, философов и… воров.

— Единый нам поможет! За мной! — бросив замок на пол, скомандовал Клеомен. Поводя заряженным оружием, солдаты бросились в открывшийся тоннель. Их встретили чернильная пыль, стылая сырость и ощутимые ароматы канализации.

— Дерьмом попахивает, — глупо хихикнул один из солдат.

— Где же быть языческому дерьму, как не в дерьме людском? — поинтересовался Клеомен, вызвав приглушенные смешки. Здесь, в катакомбах, он снова пробудил свое магическое зрение, благо, ему были нипочем тьма и вонь. Ага, она тут. Ну, совсем точно не определить, но она никуда не ушла, прячется во тьме не дальше пятидесяти шагов. Пострадала тяжело, но уже явно приходит в себя. Словно кто-то накачивает ее Силой, и он даже знает, кто. Нужно спешить. А пока — не попугать ли? Может, у нее нервы не выдержат, побежит, выдаст себя топотом. Тогда можно будет взять ее голыми руками.

— Ау, цып-цып-цып, — глумливо крикнул Примас. — Иди сюда девочка, мы тебя поцелуем. Прячься, не прячься, я знаю, что ты здесь. Найдем. Ну, живее, сучка!

— Если услышите топот — бегом за ней, надо взять ведьму живой. Пока — обыскать здесь все.

Стражники начали неспешно осматривать главный тоннель, потом боковые. Проклятье, да тут целый лабиринт! Она может прятаться где угодно, а если упустить, уползет в катакомбы. А там не взвод поисковиков нужен, а полк или даже дивизия. Ничего, если она попытается идти, они сразу же услышат шум шагов. Да и магия поможет. Надо ударить еще раз, сильнее, но снова не насмерть — пусть полежит в обмороке часик, придавленная боевым шоком.

Он уже отчаялся заставить колдунью двигаться, когда услышал топот деревянных башмаков, какие носит беднота. Миг — и из какой-то дальней галереи вырвалась невысокая, худенькая фигурка. Наверное, девчонке было лет пятнадцать. Она промчалась в свете факелов, мелькнула застиранная, заплатанная, замызганная юбчонка, которую продырявила вылетевшая из ствола пуля. Потом девчонка скрылась в узком коридоре напротив. Уже из-за угла Клеомен услышал ее отчаянный крик:

— Гердис, они здесь! Уходим!

— Это не колдунья, убейте ее и найдите настоящую, — скомандовал Клеомен, и сам, взяв в руки два факела, бросился следом. Бежать, хоть и по неровному, скользкому и грязному полу, было недалеко. Поворот — и взвод втянулся в узенький коридор. Оказалось, что девчонка уже успела свернуть, но больше поворотов и ответвлений не было. Она бежала, но никаких шансов уйти от пули больше не было.

— Цельсь, — скомандовал, спасая лейтенанта от неприятного приказа, Клеомен. «Несть ни жен, ни стариков, ни детей, но суть язычники и отступники, что оскорбили Единого». Но для лейтенанта, да и солдат она всего лишь юная девчонка, почти ребенок, и поднять на нее мушкет не так-то просто. Ага, подняли. — Пли!

Жуткий, гремящий эхом в подземельях грохот выстрела. Словно споткнувшись, девчонка полетела лицом в черную вонючую слизь, жирным слоем покрывавшую пол.

— Бегом! — спасая свой авторитет, скомандовал лейтенант, чьего имени Клеомен так и не удосужился узнать. — Обыскать!

И снова, пропустив солдат, Клеомен поспешил к трупу. Внезапно Примас остановился. Странно, что мерзавка рискнула выдать себя, да и свою предводительницу. Она вполне могла пожертвовать собой, чтобы отвести беду кого-то более важного. Надо посмотреть магическим зрением, чтобы понять, что поделывает жертва, впереди она или позади. Уж это магия позволяет. Он уже сосредоточился, готовясь привести в действие заклинание, когда сзади раздался другой женский голос.

— Вас обманули! Колдунья зде…

Клеомен едва успел развернуться, когда потолок обрушился. Обострившееся чутье уловило короткий, яростный удар магии системы Амриты, впереди послышались отчаянные крики, лязг железа и хруст костей. Клеомен всего себя вложил в отчаянный прыжок, торопясь уйти из-под обвала, и ему даже показалось, что граница сыплющихся под собственной тяжестью, крошащихся крепей осталась позади, когда на голову, спину, а потом и ноги обрушился град тяжеловесных ударов. Клеомен упал, но на спину, давя немыслимой тяжестью, обрушивались новые и новые глыбы. Он еще успел услышать хруст собственных костей, прежде чем сознание погасло.

…Сознание к Гердис возвращалось нехотя — будто раздумывало, а стоит ли того изломанное болью тело. Казалось, на нее рухнула толстая саманная стена — недостаточно тяжелая, чтобы убить, но засыпать, переломать ребра и причинить бездну боли… Чуть позже пришла чернильная мгла, гулкая тишина подземелья, в которой было слышно дыхание людей и далекое падение капель воды, солоноватый привкус крови во рту. Ничего удивительного, что она чуть не умерла — удивительно именно то, что жива до сих пор.

Память возвращалась клочьями, будто даже она разлетелась на куски от чудовищного удара. Как ей показалось, прошло не меньше получаса в абсолютной мгле, когда вспомнилось самое последнее. Итак, она обнаружила то, о чем еще утром и не подозревала жрица. Наверное, именно благодаря этому кладу и помнят древние стены обитавшую в них некогда Силу. Поэтому Сила до сих пор жива и легко покоряется хоть немного обученному магу. Например, ей, Постигающей свет Гердис.

Отчего же тогда заклятье мгновенно оборвалось, а ее саму едва не убило? Кажется, по неосторожной волшебнице нанес удар могущественный маг. Но могут ли быть настоящие маги в мире, контролируемом Церковью?

Превозмогая адскую боль в голове, она решила, что могут. Во-первых, если в городе действует Сила, кто мешал еще в первый век взять живьем кого-то из жриц с Даром, добром ли, пытками ли заставить работать на себя и подготовить несколько магов? Преданных Церкви магов? Наверное, мораль и их извечная ненависть к магии. Но как знать, не был ли запрет создан для паствы, но не для пастырей? А если тут сохранилась Сила как таковая, она доступна всем, способным ее чувствовать и использовать — почти как воздух. Гердис не знала, насколько доступ к Силе может затруднить Богиня, но ведь было множество не подчиненных Храмам магов — от деревенских гадалок, до тех, кого называли Ключами к Миру. Да были и другие системы магии, непохожие на магию Великой Матери — например, исконно враждебная Ей магия Лиангхара.

Как разновидность — живя в бывшем центре Силы, сами церковники научились не только подавлять магию, но и, пусть лишь отчасти, ставить ее себе на службу. Это хуже, гораздо хуже. По сути, это наихудшее, что может случиться.

И вариант третий, по нынешним временам почти невероятный: маг, который на нее напал, состоит с Церковью в тех же отношениях, что и она. И воспринимает ее лишь как соперницу в мародерстве. Не случайно удар был нанесен, когда она нашла главное сокровище кафедрального собора. Конечно, он был бы самым лучшим, потому что двое гонимых запросто могут договориться — куда проще, чем двое, считающие себя хозяевами своей судьбы. Нет, это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться реальностью. Значит — или маг на службе Церкви, или… Вот именно, или сам отец Клеомен не дурак колдовать. Жизнь ее уже успела научить, что самое худшее — и самое вероятное. Значит, скорее всего, Церковь не стала терпеть рядом магов, а попыталась поставить Силу себе напрямую. Но нет худа без добра: это означает, что они не станут глушить магию. Следовательно — поборемся.

Гердис попыталась пошевелиться. На удивление — получилось. Силы стремительно восстанавливались, будто некто могущественный щедро вливал в нее свежие силы. Наверное, даже не «некто», а Она. Богиня не могла не помочь своей почитательнице, пришедшей на зов и попавшей в беду.

Ничего, что больно. Ничего, что темно. Ничего, что враг, похоже, уже знает о них все. Значит, придется действовать в открытую. Только и всего.

— Эй, есть кто? — хриплым, измученным голосом позвала она.

— Мы тут, — шепот Дарпы в ухо. — Нас обнаружили.

— Кто? — спросила Гердис, хотя знала ответ и сама.

И все-таки ей ответили. Только не Дарпа и не словами. Раздался металлический лязг, скрежет давно не смазываемых петель — и топот тяжелых солдатских сапог. Посреди черного подземного безмолвия, где и дыхание казалось кощунственно громким, этот топот казался громче пушечного грохота. Привыкшее к тишине ухо вычленило в шуме лязг металла — пришедшие по их душу были вооружены, и наверняка не только ножами.

— Кто это? — испуганно прошептала девчонка.

— Наверняка они, — не стала темнить Гердис. — По наши души.

— Что делать будем?

— То, что не сделали четыре века назад, — прохрипела Гердис. — Драться.

Дарпа едва не ойкнула — зажала себе рот ладонью. Гердис невесело усмехнулась. Еще бы ей не испугаться: ей с детства вдалбливали в голову, что Богиня не приемлет насилия. Даже если оно во благо, во спасение от настоящего врага. И Ниаки-Ишкхия ни в чем не виновата — ее саму так учили наставники, а тех — их наставники. Они боялись поднять оружие во имя своей веры. И потому всегда проигрывали тем, кто был готов проливать кровь во имя своей. «Cегодня все будет иначе, — твердо решила Гердис. — Палачи познают смерть…»

— Тихо, — прошептала Гердис. — Ни звука, ни выстрела. Он нас не найдет.

Факелы они увидели издалека. Церковники не скрывались, не без оснований уверенные в своей силе. И то сказать, что может угрожать целому взводу солдат с фальконетом?

Предводительствовал вояками седой, но кряжистый, явно знакомый не только с пером и книгой, но и с оружием, монах в светлом, почти что белом балахоне. У Гердис перехватило дыхание: еще бы, ведь ее почтил своим присутствием сам Примас Клеомен. Мелькнула недостойная служительницы Великой Матери, но самая сладкая в жизни мысль: «Сколько крови единоверцев и просто невинных на его руках! И все они будут отомщены, если я отправлю его в ад!» Если уж пришлось убивать покусившихся на Великую Мать, надо хотя бы давить в себе кровожадное удовольствие. Сделать это спокойно, без гнева и жалости, как когда убивают бешеную собаку.

Кровожадная радость мелькнула и погасла, сменившись сперва страхом, потом глухим отчаянием. Здесь и сейчас его охранял целый взвод солдат — куда там ее отряду, половина которого, вдобавок, разбежалась после магического удара. Рядом остались Дарпа, Ниаки-Ишкхия, да несколько парней помоложе и посмелее. Обладатель пистоля сбежал, у остальных были в лучшем случае допотопные мечи и кистени. Толку-то от них против фальконетов, мушкетов и гранат!

Церковники, похоже, полностью освоились, шутят даже насчет дерьма и язычников. Свиньи умоленные… Топот не смолк, но изменился, он стал каким-то дробным, вразбивку. Они уже не идут строем, а перемещаются по отдельности, мелкими группками. Дарпа осторожно высунулась, но тут же юркнула обратно.

— Обыскивают каждое ответвление, — прошептала она. — И слышат любой шорох. Если попробуем уйти, нас обнаружат. Нужно их отвлечь.

— Да, — произнесла Гердис. Она уже знала, что сделает, когда эти окажутся в их коридоре. Обвалит весь проход: лучше быстро умереть под каменными глыбами вместе с церковниками, чем потом мучиться в застенках. — Но как?

— Я знаю. Вытащи изображение Богини, — произнесла Дарпа. Прежде, чем Гердис успела ее остановить, девчонка вскочила и вихрем понеслась на свет. Топот деревянных башмаков по камню заглушил остальные звуки. Нарастая, раздался ответный топот, хлестнул мушкетный выстрел, но топоток башмачков продолжался. Гердис заметила факельные отблески. Потом в ответвление напротив свернули солдаты. Они бежали всей толпой, наверное, опасались, что это ловушка для сунувшихся в одиночку. Нет, уроды, эта ловушка — для вас всех. Теперь Гердис видела: можно обвалить подземный ход так, чтобы уцелел ход главный, ведущий к двери в подземелья собора.

Новый мушкетный залп, вскрик — и перестук деревянных башмачков смолк. Снова топот солдатских сапог. Гердис было до слез жалко погибшую, но ради нее она не могла позволить себе ни мгновения колебаний. Во имя памяти всех, убитых церковниками, во имя оскверненных храмов и растоптанной Памяти… и во имя мести! Гердис даже поднялась, подавляя протест избитой враждебной магией плоти.

А Примас-то, похоже, вовсе не дурак. Понял, что к чему. И… Да, он владеет Силой. Он наверняка успеет, ведь он гораздо опытнее, церковников никто не казнит за то, за что казнят мирян. Где-то, и не в катакомбах, он наверняка учился применять свой Дар. Когда-то, в старину бы сказали: Дар Лиангхара. Не так плохо, что она умрет, такое могло случиться уже тысячи раз, и когда-нибудь везение должно было кончиться: хранители Памяти редко доживают до старости, и совсем уж редко умирают в своей постели. Но Дарпа… Неужели жертва этой девчонки останется напрасной?

Занятая построением чар, Гердис не заметила, как Ниаки-Ишкхия осторожно поднялась, сделала несколько робких шагов из тупика. Уходит? Пусть ее. Это бой самой Гердис, и никого больше.

Ближе к перекрестку жрица не остановилась, а прибавила шагу. Миновав тоннель, ведущий в спасительную тьму, она перешла на бег, скрылась за тем же поворотом, куда понеслись каратели. Тьму прорезал ее истошный крик:

— Вас обманули! Колдунья зде…

Клеомен вздрогнул, как ужаленный. Медленно обернулся, гася готовое выйти из-под контроля заклинание. И тем подарил Гердис недостающие мгновения.

В несокрушимых, способных простоять еще тысячу лет крепях возникли трещины. Сперва совсем маленькие, незаметные глазу, они змеились, расширяясь, захватывая все новые и новые. Гердис знать не знала, что один в один повторяет заклинание Дарящей Наслаждение Лалики в роковой день Катастрофы, да это уже было и неважно. Тогда жрица всего лишь загородила дорогу толпе, отрываясь от погони, потому что не хотела убивать. Но теперь заклинание заживо погребло под обломками почти полсотни человек. Нет, кто-то наверняка будет жив. Он умрут чуть попозже, с переломанными ногами и ребрами, задыхаясь, когда кончится воздух. Познав всю боль, ужас и отчаяние растерзанных толпой жриц, или после — схваченных и замученных насмерть торжествующей Огненной Палатой. Они проживут, ежеминутно ожидая смерти, как избавления так же, как жила она сама. Они будут замурованы в обломках — как четыре века провела в заточении сама Богиня. А предательница, обернувшаяся спасительницей…

Едва не испустив дух, Гердис остановила заклинание. Она удержала крепи от падения перед самой изменницей. Крайняя глыба упала той на ноги, судя по отчаянному воплю, раздробив пальцы ступней. Все-таки выдернув ногу из-под глыбы, Краса-Любовь заковыляла обратно. Она уже поняла, что произошло — как и то, что предательства ей не простят, и хотела убежать во тьму и вонь канализации, вмиг ставшие спасением.

Гердис поджидала ее у выхода из коридора, перегороженного завалом.

— Куда спешишь, дорогая? — усмехнулась она. — Ты же у нас жрица, так? Высокой степени посвящения. Иди к своей Богине, коснись Ее рукой — пусть Она и вынесет свой приговор. Я тебе ничего не сделаю, милашка. Если Богиня тебя пощадит — просто отпущу.

— К-куда? — морщась от боли, прохрипела жрица.

— Куда, куда — в канализацию. Там тебе самое место… крыса.

Впрочем, наверное, не стоило оскорблять неглупого, и уж точно никого не предавшего зверька, извечного спутника человека. Сравнения с крысой, как и любой, сколь угодно грязной брани, бывшая жрица явно не заслуживала. Равно как и всего, что с ней могла сделать Гердис. Нет, казнит или милует пусть Богиня. Идея была верная.

С обреченным видом Ниаки-Ишкхия поплелась к Гердис. Но когда до недавней подруги осталось несколько шагов, молча и яростно бросилась на нее, непонятно откуда достав небольшой кинжал… Вернее, попыталась броситься. Заклятие Гердис поспело вовремя, оно сковало жрицу-отступницу надежнее цепей. На лбу Гердис выступил пот, но рука жрицы медленно, как бы через силу, разжалась, и кинжал со звоном упал на пол. Потом ноги жрицы сделали шаг в сторону приоткрытой двери, ведущей в собор. Потом еще шаг. И еще. На лице жрицы отразился сперва страх, потом ужас, потом паника, отнимающая волю и разум. Теперь она не могла сопротивляться, даже если бы и захотела.

— Что, думала, Клеомен может казнить, а Богиня нет? — поинтересовалась Гердис. — Это ты зря.

Вот и тяжелая железная дверь — ее так и не закрыли. За ней начинались собственно соборные подвалы.

Подвалы собора?! Тогда почему никто не считает краденное законной собственностью вора? Они украли у старой веры города, праздники, паству, даже фундаменты. А сами их церкви сначала строились из камня разрушенных храмов — это ли не воровство? Потом уже, когда храмы старой веры кончились, стали ломать камни для новоделов. Ворованные храмы на ворованных фундаментах, ворованные праздники, ворованная Сила, ворованные сокровища… А свое-то что? Ну, разве что, обычай жечь чужие книги на площадях, пытать, а потом все равно жечь живьем «еретиков», «язычников» и простых людей, на которых возвели поклеп.

Ненависть жгла раскаленным железом и пьянила, как то пойло, которым месяц назад заливал тоску лейтенант армии Конфедерации. Та самая, страшная и необоримая, которая густо замешана на горе, любви и памяти. Ненависть не давала сорваться с крючка пусть тоже не прошедшей полное обучение и необходимые посвящения, но куда более сильной и опытной Ниаки-Ишкхии. Проклятье, она так и не узнала имя бывшей предводительницы общины. Когда умрет и предстанет перед Великой Матерью, как она скажет, кого отправила на Ее суд?

— Как тебя зовут? — снова спросила Гердис.

Жрица, видно, тоже подумала о свидании с Богиней. Ее губы судорожно сжались, повинуйся ей руки, она бы зажала рот — но и это бы не спасло. Сами собой губы раздвинулись, и Ниаки-Ишкхия произнесла:

— Астрис.

— «Звезда», — задумчиво перевела Гердис. — С таким именем ты должна светить… а не смердеть. Ну что ж, вот Богиня, которую ты предала вместе с нами. Прикоснись к Ней, и Она тебя простит. Или нет. Если доброта Великой Матери так велика, я тоже не трону тебя. Не мне идти против Ее воли.

Такого Гердис даже не ожидала. Астрис рванулась, собрав в кулак все силы. Она даже умудрилась сделать один шаг назад… Но к изваянию богини ее влекли куда более могущественные силы, чем скромные таланты Постигающей Свет. Словно невидимая, но неподъемная ноша опустилась на плечи женщины. Какое-то время она еще сопротивлялась напору, потом колени подломились, и жрица рухнула на пол. В этот момент пальцы ее правой руки едва заметно коснулись плеча изваяния.

Ее касание словно послужило сигналом: изваяние Великой Матери стало стремительно уменьшаться, словно истаивая. Все меньше, меньше, меньше, пока совсем не исчезло. Но не успела Гердис испугаться, как ощутила на руке нечто твердое, но теплое и тяжелое — будто живое. Она посмотрела на раскрытую ладонь. Да, это Она. Та, ради которой Гердис столько раз рисковала жизнью. И готова была рисковать дальше.

«А с этой что? — мысленно спросила богиню Гердис. — Она ведь всех предала… И, может, не только их! Неужели так и уйдет безнаказанной?»

«Ты права, Постигающая свет, — произнес в ее голове голос, услышать который величайшая честь для амритианки. — Это не первое предательство. В Меня она не верила, и думала, что никто не узнает о ее «работе среди язычников на благо Церкви».

Мысли женщины оборвал жуткий, исполненный ужаса, боли и отвращения, вопль. От него содрогнулись даже стены, Гердис показалось, что барабанные перепонки лопнули. Покрывшись холодным потом, она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Гердис судорожно сглотнула — такого видеть ей не доводилось даже в тюрьме, куда попала по подозрению в язычестве, девять долгих лет назад. Тогда ей неимоверно повезло: церковники ничего не доказали, и она отделалась тяжелым подозрением…

Замерев, уже безо всякой магии, Гердис видела, как пальцы Астрис побагровели, распухли, потом почернели и с противным мокрым хлюпаньем разлезлись, обнажив пожелтевшие и ноздреватые, как тающий снег в предгорьях по весне, кости. Вспомнились рассказы учителя о чудовищной, порожденной магией болезни, которая в год Катастрофы Медара чуть не погубила Нехавенд, от которой люди гнили заживо в течение суток. Здесь было нечто другое — по крайней мере, та болезнь убивала за часы, а не секунды. Наверное, это тоже магия, только еще мощнее и смертоноснее. Первое время Гердис, опасаясь заразиться, опасливо отодвинулась подальше. Но потом сообразила, что гнилая плоть должна чудовищно вонять. А вони не было, даже той, что шла из канализации: каземате вообще ничем не пахло, кроме пыли. Может, это Богиня оградила ее от заразы?

Багровая полоса вздувшейся, умирающей плоти сместилась к локтю, за ней неотступно следовала смертная чернота, а потом плоть лопалась и выворачивалась наизнанку. Вот багровая полоска перехлестнула локоть, потом разлилась по плечу, походя захватила грудь и медленно двинулась по шее вверх. Гораздо быстрее превращались в гнилостно-черную мерзкую массу живот, бедра, вторая рука. Процесс захватил и ноги, и — одновременно — голову. Теперь жрица не кричала. Может быть, она уже умерла? Но нет, губы еще шевелятся, то ли умоляя, то ли проклиная. Наконец, голова тоже превратилась в блестящую слизь, из-под которой проглянул трескающийся, как брошенный в кипяток кусок сахара, череп.

Метаморфозы продолжались. Гердис увидела, как кости размягчаются, расползаются, темнеют, словно в кучу липкой мерзости плеснули кислотой. Разница между ними и бывшим мясом вскоре потерялась. Потом начала видоизменяться и сама слизь. Она все больше обретала сходство с тем, чего Гердис достаточно повидала в канализации. Последним вернулся и запах — он оказался вполне соответствующим виду. Гердис даже не зажала нос — пока путешествовала по провонявшему кишечнику города, она успела попривыкнуть.

— Говорила же — место тебе в канализации, — не удержавшись, сплюнула она.

Положив крошечное изваяние в карман, Гердис вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Клеомена хватятся лишь через несколько часов, она к тому времени будет далеко. Возможно, она еще успеет присоединиться к друзьям и помочь им победить…

Гердис успела отойти шагов на сто — как раз до того перекрестка, за которым нашли упокоение «воины веры». Из-под завала еще слышались приглушенные камнями стоны, вопли и проклятия. Они были живы, если не большинство, то многие. Но кара свершилась, и теперь только Богиня может им помочь, а поскольку они в Нее не верят — не может и Она.

Но миг спустя коридор заполнил низкий грохот. Он шел сзади, из-за двери. Огромная каменная глыба играючи распахнула дверь, выкатилась в тоннель и замерла. За ней следом вывалились и еще несколько, помельче, грохот и треск нарастали с каждой минутой. Обвалилось явно не одно перекрытие.

«Камни помнят, — прозвучало в голове. — Камни мстят…»

Гердис поняла: церковники в очередной раз перехитрили сами себя. Да, их собор поднялся на фундаментах, не имевших никакого отношения к новой вере. И фундаменты эти, намоленные и заклятые жрецами Великой Матери, едва ли стали бы держать чуждый им нарост. Наверняка все обрушилось бы, как только строители закончили и ушли пропивать жалование, а попы начали первую службу.

Но кому-то хватило ума затащить в подвалы неосвященного еще собора главную святыню амритианцев. Понял тот безвестный для Гердис Примас, что поняла она, или и правда руководствовался любопытством — но он спас собор. Теперь камни старого храма не могли рассыпаться прахом, так как тогда под обомками погребли бы и Богиню. Приятный сюрприз ждал, наверное, Клеомена. Но освободить Лик Богини из заточения смогла Гердис.

А там, наверху, творилось невиданное. Могучие, четыре века простоявшие стены складывались, крыши проваливались внутрь, стропила и перекрытия дробились и с грохотом рушились, давя, калеча и убивая. Гибли истязаемые в казематах и их палачи, гибли монахи, гибли немногие в этот поздний час прихожане, явившиеся на прием к Клеомену доносчики, в том числе те, кого послала Астрис. Рассыпались прахом архивы с доносами и протоколами допросов, размалывались в труху трактаты по теологии и философии. Как бумажная, сминалась драгоценная утварь и пыточные инструменты в застенках. А из темного неба чудовищным ядром падал, готовясь давить и ломать, огромный чугунный Знак Единого. Бесчисленные обломки проваливались все глубже и глубже, гордо высившийся собор сначала сравнялся с землей, а потом стал проваливаться еще глубже. Наверное, там, под собором, были какие-то огромные пустоты в недрах земли, в которые теперь и низвергалась вся каменная громада. Не успела Гердис опомниться, как пространство за дверью снова освободилось. В тот же миг грохот стих.

Гердис осторожно подошла к приоткрытой двери. За ней клубилась кирпичная пыль, но воздух был по-уличному прохладным, в нем не было ни капли вони канализации. Из-за пыльной кисеи проступали очертания площади и окрестных домов.

«Он что, весь провалился? — ошарашено подумала Гердис. — Но ведь он не мог…» Впрочем, не стоило задерживаться на груде шатких обломков: они могут и еще провалиться.

Цепляясь за большие и надежные камни, она полезла вверх. Не впервой, в предгорьях, куда ходила за лечебными травами, бывало и труднее. Ну, вот и поверхность. Гердис ступила на брусчатку безлюдной изуродованной площади, последний раз оглянулась на чудовищный провал — и пошла прочь, стараясь на всякий случай казаться незаметной. Вскоре ее поглотил лабиринт узеньких улочек городских кварталов и тьма.

Впрочем, страже и священникам в эту ночь все равно было не до нее.

Глава 9. Бойня

К тюрьме Сагони привел настоящее войско. Тысяч пять, не меньше, и по большей части хоть как-нибудь вооруженных. Над толпой покачивались и отнятые у стражи мушкеты, и копья пикинеров, и даже парочка захваченных при прорыве кордонов фальконетов. Впрочем, Марчелло сознавал: все это против крепости — несерьезно. Если на стенах есть хотя бы десяток кулеврин, достаточно картечи и хорошие пушкари — будет плохо. Времена, когда такая толпа, прикрывшись самодельными щитами от редких стрел со стен, могла пробежать до стен почти без потерь, безнадежно прошли. Впрочем, и тогда катапульты и требюше могли капитально испортить жизнь. Что уж говорить о дальнобойных кулевринах?

Растекаясь по окрестным кварталам, площадям, улицам, повстанцы быстро охватывали крепость, окружая ее со всех сторон. Расположившись под самой крышей новенькой, выстроенной взамен еще языческой сто лет назад ратуши, в маленькое пыльное оконце Сагони хорошо видел и своих людей, и любое передвижение в крепости. Да, там были солдаты, и были пушки — только на массивных, укрепленных земляными валами стенах, старый капитан насчитал сорок штук. Парочка кулеврин, способных накрыть огнем все городские кварталы до самой внешней стены. В ближнем бою, под стенами, толку от них будет чуть. Но если решат пострелять брандскугелями по городу, беды не оберешься. В основном — или картауны и полукартауны, или тяжелые мортиры, их Сагони насчитал четыре. И как они появились в цитадели?

Последние, как бы мало их ни было, вообще беда. Вообще-то это осадные орудия, предназначенные для разрушения крепостных стен, уступают в дальнобойности самой завалящей полукартауне. Но, располагаясь на крепостном дворе и потому неуязвимые для врага, они способны бить навесным по площади. Не чугунными болванками или каменными ядрами, как при осаде, нет — огромными, в шестьсот фунтов весом, бомбами, каждая из которых дает тысячи осколков. А сила взрыва такова, что осколки разлетятся на всю площадь. Одно ядро нанесет ущерб как залп целого полка. Сагони помнил, как такие применяли при оборотне Эттельдеи от контарцев: две такие мортиры выкашивали целые батальоны. Одно хорошо, пятнадцатидюймовые монстры нужно перезаряжать по полчаса, а для бомб нужны особые подъемники типа колодезного «журавля». Выведи их из строя — и кошмар крепостных стен не сможет стрелять. Но как это сделать, если и они прикрыты стеной? Легкую артиллерию представляют дюжена фальконетов и три старых, но чертовски эффективных многоствольных рибодекины, способных стрелять залпом. Поставили у ворот, заряжают. Взломаешь ворота, ворвешься — и привет в упор. Помнится, цитадель всегда служила не только тюрьмой, но и главным медарским арсеналом. Похоже на правду.

Пехота… С ней тоже все неладно. Больше всего на свете Сагони хотелось ущипнуть себя и проснуться где-нибудь подальше от ощетинившейся стволами цитадели. По идее, вся тюремная стража состояла из двух рот городской стражи, набранной из самих горожан. Им ведь вовсе не с руки стрелять в таких же бюргеров, как сами. Попадешь в соседа, а его сын потом твою дочку… Окружи цитадель, считал Сагони, продемонстрируй решительность намерений и в то же время готовность выпустить всех живыми — и ворота откроются, а заключенные, выйдя на свободу, вольются в ряды восставших. А с крепостными арсеналами можно и брать порт.

Но кроме малиновых мундиров городской стражи на стенах то и дело мелькали черные одеяния церковного воинства. Попадались и пикинеры, и мушкетеры, и гренадеры… Похоже, именно здесь проклятый Клеомен держал свой резерв — третий, так и не вступивший в бой батальон Четвертого Тельгаттейского полка. «Стало быть, всего тут не меньше семисот человек. Однако…»

Сагони подумал, а может, ну ее, цитадель, пусть там сидят. Вреда от них никакого, а хватит глупости высунуться, они свое получат. Но без этих пушек о штурме порта можно забыть. А пока порт (и фрегаты у пирсов) находятся в руках врага, «Брегге» из Медара не уйти.

Вот она, крепостная стена. Строили ее еще в те времена, когда не было ни осадных мортир, ни кулеврин, способных посылать ядро на три мили — только неуклюжие бочкообразные бомбарды, которые то ли выстрелят, то ли разорвутся. Где позволяла местность, им успешно противостояли катапульты и требюше. По нынешним временам стена была слаба. Ни гласиса, насыпи за рвом, позволяющей прикрыть стены от пушечного огня в упор. Ни бастионов, выдающихся вперед и позволяющих вести по атакующим перекрестный огонь. Ни даже валганга, внутренней насыпи, на которой можно разместить тяжелые орудия и устроить осаждающим веселую жизнь. Ров был, но его давным-давно не чистили, он зарос грязью и пересох. Так, выемка глубиной в рост человека. Да и сами стены едва ли смогли бы противостоять современным орудиям: слишком тонки и высоки, не укреплены земляной насыпью, а главное, там, наверху, не поместятся королевские кулеврины — лучшее средство против осадных батарей. Самое большее — легкие, маневренные, но и не слишком мощные и дальнобойные фальконеты. С такими спокойно справятся даже захваченная у Третьего Тельгаттейского полка артиллерия. Им ведь не надо захватывать всю стену, достаточно овладеть небольшим участком и одними из ворот.

— Там ведь было два полка, так, Афандис? — разглядывая стену, поинтересовался Лендгрейв. В голове уже вырисовывался план: огнем кулеврин снести зубцы стены, фальконеты и их расчеты, потом картаунами и найденными в обозе несколькими фальконетами высадить ворота. Но сами ворота укреплены дай Аргелеб, там есть крохотные, незаметные во тьме бойницы, в которые можно лить кипящую смолу, кидать гранаты, вести огонь из пистолей и мушкетов. Вроде бы, были даже амбразуры для пушек. Лендгрейв знал: прорыв в ворота даже в старых крепостях зачастую самое трудное дело. Лучше уж подождать и разнести с помощью пушек стену… Было бы, будь у него хотя бы усиленная бригада, а лучше дивизия. Сейчас требовалось ворваться в город как можно быстрее, а брешь раньше чем через сутки не проломишь.

— Было, да сплыло, — Афандис был весел всю дорогу. Еще бы: если на его стороне такая силища, значит, не помеха и крепостные стены. Лендгрейв не разделял его радости: то, что получилось случайно, вовсе необязательно получится еще раз. Если он и правда обладает магическими способностями, этому надо учиться. Долго и упорно, но как — и, главное, у кого? Лучше полагаться на пушки и мушкеты: по крайней мере, он знает, что с ними делать. — Один-то полк готов.

— А второй? Если мне не изменяет память, там полторы тысячи человек, не считая городской стражи.

— Да, но они должны держать в покорности огромный город. Страже вообще наплевать на церковников, полностью Клеомен может положиться только на свой полк. А полк, сдается мне, занят. Спорю на бочку вина, на стенах только стража, а ей война побоку. Если с ними договориться, еще и ворота откроют!

— С чего ты взял, Клеомен не дурак!

— Не слышишь? — еще шире улыбнулся мятежный солдат. — Полку не до нас!

Лендгрейв прислушался — и отругал себя за тупость. Мог бы и сразу сообразить. В городе слышался раскатистый грохот, временами градом по железной крыше гремели мушкеты и ружья, а во многих местах над крепостными стенами и морем разномастных крыш поднимались подсвеченные багровым столбы дыма.

— Восстание? — изумился Лендгрейв. Он и сам собирался, проникнув в город, устроить нечто подобное. А если Сагони добрался до верфей, если у него нашлись там единомышленники, если его поддержала стража верфей (а могла поддержать, не зря же Морозини выбрали именно их), они вполне могли овладеть припортовыми кварталами. Если же вспомнить, как «любят» Клеомена подданные… Да, если на стражу Клеомен не мог положиться, оставалось только одно: расставить стражников на стенах, а с верными солдатами утопить восстание в крови. — Погоди, а зачем он тогда вывел из города целый полк?

— Я что, Примас? — огрызнулся Афандис, которому надоел этот разговор. — Откуда я знаю? Когда мы выступали, все было тихо.

Что ж, похоже на правду. Клеомен узнал об угрозе и, думая, что в эту ночь город не восстанет, послал против отряда не роту, даже не батальон, а сразу полк. Наверное, решил подстраховаться, или, наоборот, заодно почистить неспокойные пригороды вроде Памфилиона. Но одновременно вспыхнул мятеж в городе и — совсем уж невероятное дело — полк был разгромлен неполной ротой, а у восставших прибавилось сил на батальон и полковую артиллерию. Кто это мог предвидеть? Клеомена не в чем винить — тут не просчет полководца, а судьба. Теперь не так уж и сложно прорваться внутрь города — только бы договориться с охраной стен.

— Ты можешь убедить стражников открыть ворота? — спросил Лендгрейв.

— Должен. Если командир этого участка — капитан Лактонис…

Лендгрейв не стал уточнять, кто такой этот Лактонис. Наверняка командир одной из рот городской стражи, по словам Афандиса, очень не любящей церковников. Если удастся еще и привлечь их на свою сторону…

— Попробуй, убеди, — произнес лейтенант. «Кстати, какой я теперь лейтенант? — подумал Лендгрейв. — С момента нападения на дом Сэвэйзов я вне закона, наверняка за голову уже обещана награда. Атаман банды, чего уж там…» — Только смотри, не попадись. Церковники наверняка будут очень недовольны.

— Лактонис — мой друг. Раз я ему здорово помог, он умеет быть благодарным.

Говорить стало особо не о чем. Предводитель мятежных солдат пришпорил трофейного коня (вроде бы жеребец принадлежал покойному полковнику Роммеру) и помчался в сторону города. Лендгрейв долго смотрел вослед новому другу: удивительное дело, как церковники решились набрать такой батальон? Толку-то от осужденных, почти поголовно ненавидящих и Клеомена, и службу… Ну ладно, против внешнего врага, скажем, Ствангара, их бы еще удалось использовать. И то неизвестно: если людям в плену лучше, чем на службе… Но главным противником, судя по событиям в городе, для Клеомена были собственные подданные. Как же он решился сесть на эту бочку с порохом? Наверное, полагал, что всегда сможет положиться на могущество Церкви.

Маленькое войско (в котором, впрочем, теперь было не меньше шгестисот человек и четырнадцать пушек) прошло еще копий сто и встало в четверти мили от стены. Переговоры переговорами, но вдруг городская стража решит угостить их свинцом? Бывший лейтенант завел отряд небольшую, но довольно густую рощу, тянувшуюся почти до самой стены — еще одно фортификационное упущение местных Примасов. При них стена, когда-то одна из самых прочных в Семиградье, теперь все более становилась символичесмкой оградой. Впрочем, важнее всех стен и пушек, важнее даже верности войск до недавнего времние был авторитет Церкви. Ни один безумец не напал бы на Медар, опасаясь отлучения и проклятия.

«И все-таки безумец сыскался, — ехидно подумал Лендгрейв. — И что теперь будешь делать, святой отец?»

Разумеется, в роще они не бездельничали. Кто знает, может, придется начинать осаду стены по всем правилам? Лендгрейв распорядился расставить пушки почти у опушки рощи. Выдвинуть их чуть вперед — и на укрепления обрушится смертоносный ливень. А бывшие плотники («Плотники есть?» — окликнул он — вышло человек тридцать) пусть пока сколотят несколько приставных лестниц. Когда пушки снесут зубцы наверху, а заодно стоящие на стене фальконеты и их расчеты, надо будет быстро взобраться наверх и так же быстро спуститься с той стороны. Потом прорваться к ближайшим воротам, захватить надвратные башни и втащить внутрь пушки. А затем, пока святое воинство не очухалось — в порт, на соединение с Сагони.

Только что в кровавой круговерти незаметно пролетело три часа, а теперь каждая минута казалась вечностью. Тавалленец уже собрался скомандовать атаку — выкатить пушки на огневые позиции. Но увидел, что по дороге скачет Афандис с каким-то офицером. Серый плащ городской стражи и лейтенантские нашивки свидетельствовали: офицер не имеет отношения ни к армии Конфедерации, ни к церковному воинству. Впрочем, уже само возвращение Афандиса свидетельствовало: штурм отменяется.

Предводитель мятежников и парламентер доехали до места, где еще недавно стояло мятежное воинство. Афандис удивленно огляделся, но, похоже, первым сообразил офицер, показав на рощу. А чуть позже Лендгрейв и лейтенант городской стражи отдали друг другу честь.

— Лейтенант городской стражи Агро Лактонис, — представился молодой офицер. На вид ему и правда невозможно было дать больше двадцати пяти.

— Сын моего друга, — быстро и без особого смысла пояснил Афандис.

— Терри Лендгрейв, бывший лейтенант Конфедерации, — представился Лендгрейв. — Вы от своего отца?

— Так точно. Рота заняла оборону у Пуладжийских ворот и в надвратных башнях. Мы согласны открыть ворота и пропустить ваш отряд без боя — в обмен на гарантии неприкосновенности как нас, так и имущества горожан. За исключением… Тех, кто поддерживал Клеомена против жителей Медара. После того, как войдете в город, ворота будут закрыты. Вы согласны?

Лендгрейв хмыкнул. Он и не собирался грабить: все равно ведь негде потратить добычу. Бросив вызов церковникам, он лишился такой возможности. А что касается батальона Афандиса… Эти могут, вполне могут начать сводить счеты. Впрочем, за них пусть Афандис и отвечает. И потом, ясно же сказано: «тех, кто поддерживал Клеомена», трогать можно. Нормальные условия, ничего невыполнимого. Достаточно не вести себя в городе, как шайка пьяных дезертиров.

— Да. Когда будут открыты ворота?

— Как только вы к ним подойдете. Но я должен сначала передать ваш ответ.

— Значит, скачите обратно, сир лейтенант. А мы не торопясь двинемся к воротам.

Упрашивать себя дважды Лактонис не заставил. Повернул коня, легонько пришпорил — и исчез в ночи. Вскоре растаял вдалеке и стук копыт.

— А далеко до этих… Пуладжийских ворот?

— Нет, — отозвался Афандис. — Копий триста, не больше. Уже можно идти.

По ночной дороге колонна растянулась на добрые полмили. Скрипели колеса повозок и пушечных лафетов, фыркали лошади, слитно били в землю сапоги бывших церковников и бывших конфедератов. Было тихо — если бы не дальнее зарево над Панфилионом и глухая канонада канонада в глубине города, можно было бы подумать, что в городе мир и покой. Но Лендгрейв уже понял: Медар — бочка с порохом. Хватит и искры, чтобы город взорвался. Что послужило искрой теперь — действия Альваро и остальных «разведчиков», какая-нибудь выходка Клеомена или слухи о случившемся в Памфилионе — не важно. Важно только то, что на улицах города насмерть схватились его восставшие жители и пришлые церковники. Несколько сотен бойцов, только что выигравших другой бой, вполне могли решить исход битвы.

Афандис не обманул: стражники встретили отряд распахнутыми настежь воротами. Четырьмя колоннами, построившись поротно, они вступали в город. Последними по истертой брусчатке прогромыхали пушки и проскрипели повозки обоза. Едва последняя из них выехала на мостовую по ту сторону, массивные створки ворот стали обманчиво-медленно смыкаться.

— Будто волку в пасть идем, — пробормотал Тэлбот. — Самое время для засады. Если что, как выходить-то будем?

— Так же, как и вошли — через ворота, дружище, — отозвался Лендгрейв. Пользуясь спокойствием, он внимательно оглядывал улочки. В Медаре тавалленцу прежде бывать не доводилось, но все Семь Городов неуловимо похожи друг на друга — одни и те же тесные, впритирку застроенные кварталы, узенькие кривые улочки, на которых сам Аагхет ногу сломит, выщербленные тряские мостовые и тонущие в грязи немощеные улочки. По ночному времени не видно только детворы, да и остальной уличный люд (нищие, пьяницы, калеки, воры, проститутки) куда-то пропал. Лендгрейв подозревал, что половина уличных завсегдатаев с головой ушла в мародерство, а другая сидит по подвалам и подворотням, надеясь, что у сражающихся до них не дойдут руки. Обычно так и случается: что возьмешь с голытьбы? — Но, скорее всего, им будет не до нас.

С этого конца боев еще не было, все явно происходило у цитадели и в припортовых кварталах. Но охватившее город безумие начало расползаться и здесь. Из подворотен, тесных, захламленных дворов, кабаков и покосившихся, похожих на муравейники многоэтажек ползли толпы. Мужчины, женщины, дети — начиная лет с семи. Одни были вовсе безоружны, они нагибались к мостовой, выковыривая камни поувесистее и складывая их в рубашки и подолы юбок. Но таких непредусмотрительных было немного.

Остальные запаслись чем посерьезнее: кузнечные молоты, кайла, ломы, лопаты, топоры, даже ухваты и скалки. Некоторые на ходу расправлялись с бутылками пойла, отбивали об углы стен донца. Получившиеся «розочки», хоть и мало чем помогли бы против церковников, но вот против горожан… С неожиданно сильным отвращением Лендгрейв подумал, что их победа обернется праздником мародеров и бандитов. Увы, позволить себе воевать и с мародерами Лендгрейв не мог. Наоборот, они еще могли отвлечь какую-то часть церковников на себя.

Распаленные хмельным и предчувствием близкой бойни, еще недавно добропорядочные бюргеры спешили на неверный свет пожаров.

При виде войсковой колонны в мундирах церковного воинства и армии Конфедерации «народные мстители» разбегались, как тараканы, по подворотням. Но войска проходили — и затаившиеся вылезали наружу. Самые умные, сообразившие, что войска пришли не по их душу, никуда не прятались — наоборот, нестройной толпой пристраивались в хвост и по бокам колонны. Некоторые даже обгоняли, скапливаясь впереди — наверное, надеялись первыми добраться до лавочек и усадеб толстосумов. Лендгрейв, Тэлбот и даже Афандис ничего не имели против: все равно кому-то придется ловить грудью и головой (хорошо, если не брюхом) пули и картечь. Будет очень неплохо, если это окажутся не свои люди, а всякая шваль. Итак обоим взводам, не говоря об ополченцах и людях Афандиса, дорого достался Памфилион.

Даже теперь, в свои далеко не лучшие времена, Медар был огромен. Конечно, не Темеса, но и не Эрхавен, где Лендгрейв пару раз бывал по служебной надобности. Потребовался почти час, чтобы головная рота дошла до стены Старого города, а плутать без подробной карты карты они могли бы до утра. Если бы не Афандис.

— Где здесь цитадель? — поинтересовался тавалленец, осматривая стену.

Если за внешней стеной еще следили, внутренная была вовсе в жалком состоянии. Четыре века назад она выдержала удар взбесившегося моря, отдав Новый город на поживу огню. С тех пор, видимо, церковники не слитали нужным содержать ее в порядке — хотя бы по видимости, как внешнюю. Местами зубцы стены обвалились, а вместо них поднялись молодые деревца. Ров был давным-давно завален, на его месте выросли новые дома, как грибы-паразиты к дереву, прилепившиеся к стене. Местами то были пяти-, а то и семиэтажные ночлежки для бедных, как те, которымибыли застроены окраины. Такие поднимались вровень со стеной, и даже на этаж выше: крепостная стена служила для них опорой.

— Эта улица ведет к порту, — отозвался Афандис. — Чтобы пройти к цитадели, надо будет свернуть у собора на Церковный проспект и пройти еще четверть мили.

— Помню, там должна быть еще стена Старого города. Что, если среди стражников на ней не найдется твоих друзей?

— Там и ворот не найдется, — хохотнул вожак мятежных солдат. — Все на церкви спустили. Смотри!

Стена больше не была непрерывной. Во многих местах ее прорезали широкие проломы: ворота начали рушиться от ветхости, но вместо их ремонта святоши предпочли построить еще церковь, а надвратные башни послужили источником кирпича. Так же, как медь и чугун из настенных пушек пошли на церковные била и ажурную ограду кафедрального собора. В другой обстановке Лендгрейв бы рвал и метал, но теперь… Теперь он был просто счастлив: то, что на картах выглядело крепостной стеной, на деле давно не было укреплением. Так, общая стена для нескольких сотен домов и любимое место мальчишеских игр.

— Они что, вообще не думали об обороне? — ошарашено спросил Лендгрейв. У боевого офицера не укладывалось в голове, как можно так запустить укрепления. Понятно, никто по доброй воле не свяжется с Церковью, но городские стены — как одежда для человека. Их первыми видят гости города. А ведь встречают по одежке…

— Думали, — криво усмехнулся Афандис. — Но не от внешнего врага.

— А от кого же? Кто, кроме пуладжей и сантахов, может угрожать Медару?

— Про самих медарцев ты, конечно, забыл? Сразу видно, мирянин. А в нашем воцерковленном граде каждый поп знает: главный враг — одержимая греховными стремлениями паства. — Последние слова Афандис произнес нараспев, он так удачно скопировал торжественный язык проповедников, что офицер хмыкнул. — От нее и надо защищаться. Увидишь собор и цитадель — проникнешься… Что за…

Потрясение было таким сильным, что Афандис едва не вылетел из седла.

— Великая Мать, как такое может быть?

Перехватив взгляд нового друга, тавалленец увидел огромный, будто вырытый для циклопической стройки котлован посреди площади. Котлован вполне мог быть предназначен для строительства дворца или… собора?

— Тут что, строят новый кафедральный собор? — спросил Лендгрейв.

— Тут был собор, — потрясенно произнес Афандис. — Еще сегодня вечером. Ума не приложу, кто мог его взорвать…

Лишь теперь Лендгрейв заметил, что котлован до половины заполнен обломками. Битый кирпич, обломки колонн и капителей, металлический хлам, торчащие сломанными костями, расщепленные бревна стропил и перекрытий. Судя по размерам провала, собор был поистине огромен. Чтобы разнести такую махину, знал лейтенант, нужна была сотня бочек с порохом — и неплохие познания в саперном деле, а также архитектуре. Иначе огромное здание не провалится само в себя, сложившись, как карточный домик. А что вон там выглядывает из-под разможженых стропил и кирпичного крошева? Неужто Знак Единого, сжатая в кулак Длань?! А это, никаких сомнений, край священнического балахона.

— А ты говорил, что у вас язычников нет! — изумился Лендгрейв. — Кто еще мог взорвать собор?!

— Твоя правда. Значит, есть. Но почему не чувствуется пороховой гари? Чтобы так рвануло, нужен весь порох с городских арсеналов… Может, его и не люди уничтожили? Похоже…

— Не «похоже», а точно, — поправил Лендгрейв, досадуя на свою глупость. А еще боевой офицер… Мог бы и сам сообразить: взорвись тут порох, гарь висела бы пеленой. Но ни запаха сгоревшей взрывчатки, ни хлопьев несгоревшего пороха, ни выбитых взрывной волной окон. Точно, колдовство.

Еще вчера в суеверном страхе он бы осенял себя Знаком Единого. Сегодня непонятное несло не страх, а надежду. Они не одни во вражьем логове. Против отборного церковного воинства на их стороне сражается могущественная, древняя Сила. Она уравняет шансы в борьбе со всемогущими церковниками.

Поначалу Лендгрейв побаивался, что солдаты взбунтуются уже против них, увидев, что воевать приходится не с Клеоменом, а с Церковью. Но нет, лица проходящих мимо развалин солдат были каменно-спокойны. На некоторых проглядывали сумрачные улыбки. Те, кто сражались с Третьим Тельгаттейским полком, уже сделали свой выбор. И прекрасно знали, на что идут.

…Задумавшись, Лендгрейв едва успел натянуть поводья. Прямо под копыта из развалин бросилась Гердис. Одежда на ней была пыльной и грязной, будто только что она лазила по руинам, а может, и странствовала по канализации. Лендгрейв не отстранился, даже не сморщился от вполне понятных ароматов, которыми тянуло из котлована ан месте собора. После Памфлилиона он и сам не благоухал как парфюмерная лавка. Впрочем, и теперь она оставалась добрым другом, поддержавшим в трудную минуту. А может — впервые в жизни лейтенант никак не мог признать очевидное — и не только другом. Гердис оказалась решительнее: не смущаясь жалким видом и присутствием сотен людей, она потянулась губами к лицу Лендгрейва. Поцелуй вышел крепким и долгим, Гердис оборвала его, когда стала задыхаться. Слова — от дежурно-равнодушного «здравствуй» до исполненного тревоги «что с тобой произошло» — были не нужны и бессильны. Они оба сражались за город и за веру предков, и оба уже пережили немало.

— Ты откуда? — наконец спросил лейтенант. — Что в городе? Что с собором?

— Оттуда, — показала женщина на развалины. — Там есть ход, ведущий в канализацию. По ней можно пройти в любую часть города. — Она облизнула губы. — Что в городе — не знаю, судя по всему, Сагони таки добрался до порта. Насчет собора — потом расскажу, это не должны знать посторонние.

— Что с остальными — с Альваро, Сагони?

— Альваро схвачен, — так же кратко ответила Гердис. — Предала Неифила. Сагони в порту… Был. Судя по всему, ему удалось поднять работников верфей, а остальные пошли за ними. В городе, судя по всему, восстание, но церковники что-то не наступают.

— А нечем наступать, — усмехнулся Афандис. Гердис с ужасом воззрилась на его церковную форму, но быстро овладела собой. — Третий Тельгаттейский полк разгромлен два часа назад при Памфилионе. Ваш Лендгрейв один стоит полка.

— Нам помогла Великая Мать, — смутившись от похвалы, произнес тавалленец. — Наверное, Она и разрушила собор. Что ж, идем вместе. Где может быть Сагони сейчас?

— Там же, где и церковники, — ответила женщина. — Если тут их нет, значит, и в Ратуше только стража. Я бы поставила на военный порт и цитадель.

— В порт успеется, — решил Лендгрейв. — Сначала — цитадель, она ближе.

— Правильно, — одобрил Афандис. — Там тюрьма, где, скорее всего, держат Альваро, и еще много хороших людей. Кроме того, там главный арсенал Медара. Насколько я знаю, оружия на дивизию хватит. Если ваш Сагони не дурак, он начнет с цитадели. После этого захватить порт будет легче.

— Тогда разделимся, — принял окончательное регшение Лендгрейв. — Афандис, веди своих людей к Сагони. Там понадобятся и пушки, и мушкеты, и обученные солдаты. У горожан, скорее всего, ничего, кроме ярости, нет. А мы… Скажи, Гердис — есть ли там, внизу, ход в Цитадель?

Гердис задумалась. Она здесь родилась и выросла, и лет, наверное, до десяти ни разу не видела солнца. Но никому не под силам знать все ходы, какие нарыли медарцы за полторы тысячи лет существования города. И все-таки… Все-таки один из ходов и правда вел в цитадель. Другое дело, на памяти Гердис им ни разу не пользовались. Предшественница всех предавшей Астрис, ставшая наставницей Гердис и погибшая на костре, рассказывала, как его найти.

— Да, только не знаю, в каком он состоянии, куда именно выводит. Но точно внутрь стен цитадели. Или в кладовые, или в храм. Бывшее наше святилище, его даже Катастрофа не уничтожила, а церковники в свою церковь превратили.

— Понятно, Гер. Ну что ж, Афандис, на всякий случай простимся. Счастлив с тобой познакомиться. Помоги своим согражданам атаковать по площади. А мы попробуем взять цитадель изнутри.

— А для меня большая честь — сражаться вместе с вами, Лендгрейв, — произнес вождь мятежников. — Идите, и да поможет вам Великая Мать.

У последних перед площадью домов толпа горожан остановилась. Дальше ходу не было — лишь простреливаемая со стен площадь и мрачная глыба цитадели. Главные проспекты, улочки, тесные колодцы дворов, дома были заполнены восставшими. А конца желающим посчитаться с «черными мундирами» не предвиделось: они шли и шли, уже не только из занятых повстанцами приморских кварталов Старого города, но и из окраинных трущоб Нового. Большинство — просто уличное отребье или вчерашние мирные горожане, решившие под шумок пограбить и свести с врагами счеты. Но попадались и стражники в полной форме и с оружием. Таких оказалось на удивление много, и не только солдат. Их возглавлял угрюмый капитан с вислыми черными усами. В отличие от сограждан, они были вооружены мушкетами, пистолями, а четверо здоровяков-артиллеристов несли даже фальконет на шестах. Всего их было не меньше двухсот, а то и трехсот человек. Но они сразу же разбились на взводы и роты, а привычка к дисциплине позволяла командовать ими и после начала боя.

А кто это в потертых, грубых штанах и рубахах из парусины, с устрашающими ножами на поясах, абордажными саблями и топорами, а местами и с пистолями? Да это же контрабандисты, с которыми не на жизнь, а на смерть воевал Клеомен — и потому, что они торговали с ненавистным Контаром, и потому, что по вере многие были контарианцами, а то и вовсе какие-нибудь аммибариты или иные еретики. Может быть, даже и язычники. При случае, конечно, они не брезговали и пиратством.

В старинных, времен Энгийского восстания, камзолах, с самыми первыми, теперь почти исчезнувшими аркебузами, парадными шпагами и пиками — охрана богатых купцов. Эти-то что здесь делают? Или… Вот именно! Даже те, кому есть, что терять, пришли драться. Охранники никогда бы не покинули тех, кто платит за защиту. Но сами наниматели решили испытать судьбу. И их замучили бесконечные ограничения и поборы, законные и не слишком, вечный страх перед Огненной Палатой и вражда с Контаром. Марчелло не удержался, хмыкнул: уж если пришли воевать эти — все, край, Клеомен достал всех.

Но больше всего поразила небольшая, человек пятьдесят, но сплоченная группка мужчин и женщин в застиранной, бедной одежде, пестревшей заплатами. Они ничем не выделялись в толпе, и вооружены были старинным, выкованным, скорее всего, еще до Обращения, хламом — наспех почищенные от ржавчины мечи и алебарды, громоздкие и неуклюжие арбалеты, невесть где хранившиеся веками, кое у кого были и вовсе самодельные пики из кос, плотницкие топоры и кузнечные молоты. Несколько совсем еще мальчишек с заткнутыми за пояс пращами выковыривали из мостовой и стен камни. Несколько усталых женщин средних лет стояли чуть сбоку — они принесли здоровенные, неуклюжие мясницкие топоры. «Обреченные, — слегка растерянно подумал Сагони. — Их же всех положат, не картечью и пулями, так штыками и прикладами!»

Их объединяло лишь одно: выгоревшие черные повязки на головах. По большей части черный цвет ничем не был нарушен, но на некоторых красовались вышитые зелеными нитками полинявшие надписи. Сагони попытался прочитать, но письмена были ему незнакомы. «Черный цвет — цвет плодородной земли, а зеленый — цвет весны и любви», — вспомнил он рассказ Гердис. — Это что же, получается, и язычники пришли?!» Впрочем, было бы странно, если бы они не пришли: для них это последняя возможность… нет, уже не взять власть в городе, тем более не начать отвоевание своей земли — просто поквитаться с победителями перед тем, как уйти в небытие. Когда готовятся к такому, знал Сагони, смерти уже не боятся. На этих можно положиться, они не побегут и не отвернут в сторону, как бы не хлестала со стен смерть.

Сагони подошел к рослому мужчине с прадедовским мечом и в старенькой, неспособной спасти от пули кольчуге. А вот солдатская каска, надетая поверх черной повязки, явно новенькая. Сагони знал: такие носят солдаты церковного воинства. Отчего-то он совсем не завидовал прежнему хозяину каски. За спиной у мужчины покачивалось массивное кремневое ружье с примкнутым штыком. Выщербленный, заляпанный чем-то бурым приклад без слов свидетельствовал о ярости боя.

— Да поможет вам Великая Мать, — тихо, чтобы услышали только «черноповязочники», сказал Сагони. Мужчина вскинул на него изумленный взгляд, но тут же овладел собой. И все же в этом взгляде осталась глубокая признательность. Им было внове слышать такое от незнакомца. Внове идти по улицам своего города, никого не опасаясь, с оружием в руках, и не скрывать своей веры. Хотя впереди почти наверняка ждала смерть, на лицах язычников было блаженство. — Те, кто пойдут первыми, полягут почти все, — произнес Марчелло. — Придержите своих.

— Может, и поляжем, — отозвался мужчина. — Умереть во имя Богини — честь. А может, и отомстим за все.

— Себя не жалко — хотя бы их пожалей, — указал Сагони на стайку подростков с пращами. — Не гони их под картечь, парень.

— Командир… Могу я тебя так называть?

— Пожалуй. А лучше зови по имени. Марчелло Сагони.

— Брасид, — в ответ представился мужчина. — Брасид Архойос. А что до мальчишек, темесец — ты знаешь, что сегодня они впервые вышли на поверхность? С рождения они жили в катакомбах, посреди вони и нечистот, не видя солнца и звезд, и каждую ночь, засыпая, не знали, доведется ли проснуться: любой предатель или просто неосторожный мог погубить всех. А знаешь ли, сколько из них мрет от голода, холода и заразы каждую зиму? А то, что из десятка таких мальчишек и девчонок до моих лет доживет один? Или, может быть, ты слышал, что мы вне закона — любой Обращенный имеет право отнять у нас все, убить и изнасиловать, если докажет, что потерпевший был язычником? Да что говорить… Мы так живем веками. И по крупицам теряем то, что уцелело в Катастрофе, потому что жрицы не успевают выучиться и принять посвящение. Что у нас впереди? Тьма. Могила. Небытие. И ни малейшей возможности что-то изменить, пусть даже ценой жизни. А тут… Да у нас каждый примет смерть с радостью — лишь бы в последний миг надеяться, что… Да ладно, что болтать попусту. Когда пойдем?

— Скоро, Брасид, скоро, — произнес Сагони. — Только еще вот что. У вас много народу умеет обращаться с ружьями?

— С ружьями? — в глазах Брасида мелькнула затаенная надежда. — Если кто и не умеет — разберемся, командир. Я умею, научу. А у вас есть?

— Фанариос! — позвал Сагони второго лейтенанта, взвод которого пошел с Сагони.

— Да, капитан? — откликнулся что-то объяснявший горожанам офицер.

— Сколько у нас трофейных ружей, которые еще не раздали?

— Семьдесят. И фальконет.

— Фальконет лучше оставим себе. А ружья раздай тем, кто с черными повязками. Кстати, гранаты им тоже дай.

— А почему именно им? — удивился лейтенант. — Может, лучше купцам и их охранникам?

— Для них церковники — смертельные враги. А для купеческой охраны — просто временный противник.

— Понял. Будет сделано!

Когда к группе в черных повязках подошли солдаты с ружьями, порохом и пулями, отобранными у церковников и стражи, катакомбники неверяще уставились на привалившее богатство. Такую радость в глазах Сагони видел лишь однажды: когда в голодающей после наводнения деревне раздавали привезенное на барже зерно. Один за другим амритианцы благоговейно принимали оружие, примыкали штыки. Брасид уже показывал, как забивать порох и пули, отводить боек, целиться, стрелять, колоть штыком и бить прикладом. Конечно, когда над головой завизжат пули и картечь, половину наставлений перезабудут — они не солдаты, которые заучили каждое движение до автоматизма. Но того, что останется, должно хватить. Им ведь нужно только добежать по площади до стены под свинцовым шквалом, закинуть на стену веревки с крючьями — и там, уже наверху, пустить в ход штык и приклад, давая время влезть другим. Всего-то навсего.

Когда ружья разошлись по рукам, Сагони поднял руку: больше тянуть нет смысла. В любой момент к гарнизону цитадели могли подойти подкрепления, может быть, весь так и не объявившийся в южных кварталах Третий Тельгаттейский полк (схваченные церковники ничего о нем не знали, или не желали говорить). Тогда повстанцы окажутся меж двух огней, и будет не до штурма. Но прежде, чем люди двинутся на площадь, навстречу стали и свинцу, нужно что-то сказать.

Что-то такое, что заставит обычных горожан, еще вечером не имевших ничего общего с армией, бежать навстречу победе — или смерти. Исключение — разве что язычники. Вот им ничего говорить не надо, они уже много поколений жили так, как не должны жить люди. Этим нужна только месть. Сагони набрал в легкие воздуха и поднял руку, призывая к тишине. Сотни людей, таких непохожих друг на друга, но спаянные единой целью и единой энергией, пожирали предводителя глазами и ловили каждое его слово.

— Видите пистоль? — громко, чтобы услышали все, кто был на улице, а потом передали не слышавшим. — Как выстрелю — бегом на площадь и дальше, на стену. Мы должны взять эту Аагхетову цитадель. Там — наши враги. Там тюрьма, где томятся сотни, а то и тысячи невинных. Таких же, как вы. Там — оружие. Там — победа. А тут — только смерть. Если мы сейчас не возьмем крепость, утром те, кто уцелеют, все равно попадут в эту цитадель и тогда позавидуют мертвым. Клеомен умеет карать, вы все это знаете. И куда бы вы не скрылись — найдет. Всех найдут. Всех достанут. С помощью соседей, родственников, компаньонов — будут вылавливать по одному, кто бы куда не забился, если сейчас вы не не достанете их.

Сагони не любил долгих, напыщенных речей, а если слышал, норовил испохабить и высмеять. Но сейчас слова находились сами. Шли из самого сердца. И вспыхивали в души горожан, привыкших к страху и бесконечным поборам, пламенем ярости.

— Да, многие погибнут при штурме. Вас ждут пули, картечь, потом камни и смола со стен. Святоши не ведают жалости. Я понимаю вас. Дом, дети, маленькое, но свое дело… Пусть гибнут другие, почему именно я? Так ведь? Да только не оставит вам ничего Клеомен. Потому что для него вы уже еретики, отступники, а то и язычники. А значит, не люди. У нас всех теперь один путь — очистить город от палачей и доносчиков. Спасти тех, кто гниет в застенках этой цитадели. И спастись от их участи самим. А спасение — там, в цитадели. Вперед! Удачи, братья!

Сагони медленно, чтобы все видели, поднял руку с тяжелым пистолем, плавно выдавил курок. Грохот выстрела пронесся над притихшей толпой, взлетел к темному небу, отразился от стен домов и забился эхом в ущелье улицы.

— Вперед! — подхватил клич Брасид, подняв над толпой ружье. Словно нос корабля волну, рассекая толпу, отряд язычников двинулся в сторону площади. Словно очнувшись от спячки, толпа подхватила движение, заколыхался над головами лес стволов, самодельных и настоящих пик, кольев… Сначала двигались едва заметно, но с каждым шагом все быстрее. Когда между крайними домами показалась залитая тьмой площадь, люди побежали.

Погруженная во мрак цитадель молчала.

Брасид не соврал. Конечно, не было и сомнений, он не лгал им никогда — но одно дело слушать про солнце и звезды, про шумный город и щедрое море от бывавших наверху людей, и совсем другое — впервые за свои пятнадцать лет вдохнуть не отравленный нечистотами воздух и увидеть над головой серебристый слиток луны в слегка зеленоватом небе. Ради такого стоит рискнуть головой. Тем более, что вся жизнь язычника в воцерковленном мире и есть танец на лезвии меча.

Дамитра вдохнула пьяняще свежий прохладный воздух и сощурилась: после подземного мрака и вони даже неяркий свет луны казался ослепительным. Ей этакая красота и не снилась! Неужели правда, что они когда-то жили в этом дивном мире, и никто никого не жег на кострах лишь потому, что веруют не в Единого, а в Великую Мать или других Богов? А жрицами быть не только было безопасно, но и почетно?

— Что, понравилось? — раздался сзади смешливый голосок. Тигран. Сверстник. Друг. Да уже и не просто друг: его поцелуи, еще робкие и неумелые, но именно этим и дорогие, еще горели на его губах. В его объятиях было уютно и тепло, они манили чем-то неведомым, но, несомненно, волшебным, как сказания о Великой Матери. — Этот мир Богиня подарила нам. А они украли его у нас, «великодушно» оставив нам свое дерьмо. Но мы еще вернем свое.

Юная, но уже огрубевшая ладонь легла ей на плечо, шершавые губы коснулись основания шеи. Он всегда был таким правильным, сознательным. Озабоченная выживанием, детвора редко задумывалась, отчего все так, как есть. А вот Тигран — думал. И внимательно слушал Брасида, его и еще жрицу, которую все знали только по титулу. Ниаки-Ишкхия. Краса-Любовь. Что ж, говорила о славном прошлом Медара она и правда красиво.

— Хватит болтать, Тигран, — хриплым басом произнес Брасид. Предводитель воинов, тех, кто защищал последние уцелевшите святыни, был немногословен и деловит. Только глаза выдавали волнение. И то сказать: впервые за четыреста лет почитатели Великой Матери вышли на поверхность и решили открыто помериться силами с церковниками. — Пойдем. А то начнется без нас.

— Что начнется-то? — спросил пожилой, но еще крепкий мужчина со шрамом через все лицо. Таких, как Брасид, на все пятьдесят человек было всего несколько. А таких, как этот старик — считай, ни одного. Катакомбники не задумывались о старости — потому что дожить до нее почти невозможно. — И зачем ты велел вытащить все оружие? Мы берегли его четыре века — чтобы сегодня же потерять?

— Восстание, — кратко ответил Брасид.

— Так ведь это Обращенные между собой дерутся. Нам-то что до них? — поинтересовался старик. — Прожили четыре века под землей — и еще проживем…

Но слова пожилого не нашли отклика. Тигран презрительно сплюнул, кто-то стиснул рукоять старинного меча, кто-то только отвернулся или принялся выковыривать из мостовой камни. Ответил Брасид:

— Кому как, а мне надоело сидеть в канализации, нюхать дерьмо Обращенных и бояться доноса. Сегодня мы сможем с ними хоть немного поквитаться. Больше шанс не представится. Если даже все и погибнем — так хоть отомстим за все. Но если кому охота остаться, могут идти обратно. Рано или поздно кто-то предаст, и тогда никому из вас не удастся уцелеть.

— А там разве нет? Когда мы последний раз-то воевали?

— А там — неизвестно. Мы еще вас переживем! Сама Богиня наслала на них помешательство, помогая нам. Сегодня или никогда мы можем свалить Клеомена. И последний раз повторяю: кто не хочет драться с церковниками, может возвращаться. Там я труса просто застрелю.

— Да кто спорит? — смутился старик. — Ты командир, наше дело маленькое. Но что скажет Ниаки-Ишкхия на такое самоуправство? Она ведь предупреждала!

— Она предупреждала в мирное время. А теперь у нее своя задача, у нас своя. Отставить болтовню, пошли.

Проверив пистоль, осмотрелся — и, сориентировавшись в лабиринте улочек Нового города, двинулся на юг. Отстав всего на шаг, за ним двинулись остальные.

— Идем, — подтолкнул Дамитру Тигран. — Шевелись.

Девушка машинально повиновалась. Больше всего ей хотелось стоять на месте и рассматривать стены домов, брусчатку мостовой, сочную зелень редких деревьев, бездонное звездное небо над головой, слиток луны в небе… Она знала, что едва ли еще раз увидит такую красотищу. Но друзья уходили вперед, в бой, и остаться одной посреди прекрасного, но чуждого и непонятного мира хотелось меньше всего. Ускоряя шаг, Дамитра поудобнее перехватила длинный кухонный нож — единственное оружие, какое перепало ей в подземном «арсенале». Свое оружие язычники не делали уже два века, с тех пор, как последние мастерские с мастерами накрыли церковники, а то, что все же уцелело, в эту ночь выгребли подчистую.

Сначала они ходили к соборным подземельям, но появление церковников спутало все планы. Брасид приказал отступить, и только у поворота на главные отстойники обнаружили, что потерялись Ниаки-Ишкхия, новая жрица, как ее, Гердис? — и еще некоторые. Тогда Брасид приказал — впервые за много столетий — подниматься на поверхность всему отряду, дабы отомстить за жрицу, а нет — так умереть с честью.

Шли быстро, иногда переходя на бег. Местами улицы перегораживали завалы и баррикады, их приходилось обходить, теряя время и петляя в переулках.

— Стоять, — скомандовал Брасид. — Во дворы. Скорее, скорее!

Откуда он узнал, что надо прятаться, Дамитра так и не поняла. Тигран дернул ее за рукав, увлекая за собой в грязную подворотню. Залегли. Но едва стихло шарканье сапог, стук башмаков и шорох одежды, как на пустынной улице раздался слитный стук подкованных сапог. Звякала неплотно пригнанная фляга, скрипели ремни чьей-то портупеи… Привычное к подземной тишине, ухо Дамитры легко улавливало мельчайшие оттенки звуков.

— Патруль идет… Сволочи, — раздался над ухом шепот Тиграна. Паренек стискивал выданный Брасидом чекан. В отличие от Дамитры, он уже бывал на поверхности, новые ощущения не мешали выполнять приказ. — Если он не подаст сигнал, пропускаем. Если подаст… За мной!!! — крикнул Тигран прямо в ухо подружки и выскочил на улицу.

Дамитра отшвырнула тряпку, в которой вместо ножен несла свое неуклюжее оружие. А Тигран, одним прыжком покрыв отделявшее от крайнего солдата расстояние, коротко, почти без замаха ударил чеканом. Топорик с хрустом вошел в голову церковника, со звоном грохнулась на мостовую каска, стукнул о камни брусчатки приклад мушкета. Выдергивая из раскроенного черепа топорик, Тигран замешкался, и был тотчас за это наказан: сосед церковника врезал ему железной оковкой приклада в живот. Хватая ртом воздух, хрипя и отчаянно пытаясь вдохнуть, мальчишка отлетел к самой стене. Дубиной взлетает тяжеленный приклад мушкета.

Закладывает уши грохот пистоля Брасида — единственного огнестрельного оружия язычников… Промах! Нет, упал какой-то рослый церковник, треуголку сорвало пулей, из затылка брызнул сизый фонтанчик… Наверное, ихний главный. А жало штыка уже летит, по широкой дуге стремясь к груди Тиграна.

Только тут Дамитра вспомнила, что она тоже не безоружна, а страшный церковник повернулся к ней спиной. Завизжав от страха, она неловко пырнула широкую, обтянутую черным мундиром спину ножом… С трудом, будто в мерзлое мясо, оружие вошло в тело, тут же вывернулось из слабой руки. Церковник развернулся к Дамитре, в лицо прицелился пахнущий пороховой кислятиной ствол… Но вновь грохнул выстрел, на этот раз куда сильнее, чем из пистоля, и солдата швырнуло на мостовую, прямо перед Дамитрой. Только теперь девчонка поняла, что выстрелы, стоны и крики стихли. Еще не веря, что все кончилось, она окинула взглядом улочку. И поразилась, как та переменилась.

Отряд «черных» был совсем невелик: наверное, их было десять-двенадцать. Теперь тела церковников, еще недавно наводивших ужас на всех катакомбников, в нелепых и жалких позах застыли посреди улочки. Повстанцы по большей части бестолково толпились посреди улицы, лишь немногие догадались подобрать оружие: пистоль и кортик командира отряда, то ли сержанта, то ли офицера, которого первым застрелил Брасид, штыки и мушкеты остальных. Дамитра выругала себя за нерасторопность: могла бы и сообразить. А вот Тигран — молодец: отойдя от удара поддых, он как раз успел наложить руку на ножны со штыком.

— На, — протянул он чекан девчонке. — Я лучше этим вертелом поработаю…

— А…

— Нас хранит богиня: посмотри вон на тех.

Дамитра скосила глаза на подворотню, на которую указал парень, и ее отчетливо замутило: рядком, в разодранных, потемневших от крови одеждах, там лежали шестеро сотоварищей. Кого застрелил офицер, кому разбили головы прикладом, кому распороли живот штыком… В воздухе плавал железистый запах крови и смрад распоротых брюшин. Еще пятеро, стиснув зубы, трофейными ножами кромсали мундиры погибших на бинты. Башней мускулов над окровавленной брусчаткой возвышался Брасид. С трофейным мушкетом в руке и примкнутым штыком, в каске, которую надел поверх черной повязки со строками амритианского гимна, он выглядел пришельцем из безвозвратно ушедшей эпохи. Той, когда язычники безвозбранно ходили по улицам своих городов. Остальные, разобрав все, что могло сойти за оружие, теперь тоже куда больше напоминали войско.

— Как видите, этих ублюдков можно резать, как свиней, — усмехнулся Брасид. — Богиня даст нам возможность отомстить за разрушенные храмы, казненных жриц, оскверненные святыни. За то, что уже четыре века мы, как крысы, прячемся в канализации. Мы спросим с них за каждого сожженного живьем и замученного в тюрьмах. За отнятый у нас город. И за Великую Мать, чье милосердие вызывало у них лишь смех и жестокость. Да, мы пойдем в одном строю с Обращенными — но врагами этих Обращенных будут наши злейшие враги. Пришла пора вспомнить, что все мы — медарцы, и хоть раз пройти по городу открыто.

Брасид чуть призадумался, достаточно ли сказанного.

— В городе мы не одни: есть еще несколько общин, которые прячутся в разных катакомбах и развалинах. Они тоже привели всех, кого смогли. Друг друга в общей толпе мы узнаем по черным повязкам. Поэтому давайте вырежем из мундиров повязки и завяжем их на лбу. Это будет наш опознавательный знак и знак нашей верности Великой Матери.

Больше говорить было нечего: остальное все итак знали. Отряд двинулся по ночной улице, только церковников оттащили в подворотню. Утром их, естественно найдут, а может, уже днем, когда завоняют. Но до утра, тем более до вечера еще следовало дожить.

Идти по поверхности было куда легче, чем пробираться по катакомбам. Здесь не было скользких подъемов, осыпающихся, изъеденных временем и сыростью лестниц, завалов и вечной вони нечистот. Только ровная, пыльная брусчатка, или избитая тысячами сапог, копыт и колес пыль. А еще был свежий соленый ветерок с моря, шелест садов за мощными кирпичными стенами, и невероятное, бездонное и немного даже пугающее небо. Дамитра впитывала новые ощущения, как губка, пытаясь представить, как открыто, никого не опасаясь и без оружия, ходили по этим улицам предки четыре века назад. Представить не получалось: реальность напоминала о себе то белыми глыбами новодельных церквей, в которых ближе к окраинам еще угадывались очертания старых храмов, то трупами затянутых в черные мундиры солдат — увы, уже без оружия. Их было довольно много, временами обнаруживались погибшие группы по двадцать-тридцать человек — кое-как вооруженным язычникам такие едва ли были по силам. Наверняка и основную массу горожан, Обращенных, допекла влась Клеомена.

Постепенно улицы становились шире и чище, брусчатка сменилась старинными, истертыми миллионами ног каменными плитами, появилась пышная зелень садов — увы, за могучими каменными стенами, поверх которых были вмурованы гвозди и битое стекло. В самих садах незадачливых воров наверняка ждали и стражники, и на совесть натасканные псы-убийцы. «Ничего, и на вас найдем управу» — подумала Дамитра. Судя по горящим глазам, Тигран думал о чем-то подобном: еды, которую удавалось украсть, купить или выменять на домотканые рубашки наверху, всегда не хватало. Летом и осенью жили впроголодь, весной и зимой голодали.

— Ничего не пойму, — расслышала она голос Брасида. Повинуясь поднятой руке, небольшая колонна остановилась. — А где собор? Впервые такое вижу…

Да, на это стоило посмотреть. Огромный провал, заполненный битым кирпичом, обломками колонн, размозженными бревнами, кульками какого-то грязного тряпья, в котором при игре воображения можно признать останки священнослужителей. Если вспомнить, сколько жриц и просто не струсивших почитателей Великой Матери сгорело на кострах и умерло в застенках… Почти пятьдесят голов, как одна, повернулись к развалинам, у некоторых на глазах показались слезы. Нет сомнений, это — дело язычников: никто из Обращенных не станет разрушать кафедральный собор. Значит, в городе действуют не только группы отчаявшихся, вышедших на бой людей. На бой с врагом вышли настоящие боевые отряды, у которых под завязку оружия и пороха. Но где и когда эти отряды могли прятаться, собирать оружие, годами готовиться к одной-единственной ночи возмездия? И напрашивается другое объяснение, на первый взгляд невероятное, но только на первый взгляд:

— Сама Богиня разрушила их логово! — благоговейно выдохнул Брасид. — Она помогает нам! Она укроет нас в атаке!

Наверное, у каждого в голове проносится эта простая мысль. На такое они не надеялись, они шли последний раз поквитаться с врагом — и по большей части погибнуть, а выходит… Выходит, они могут победить, в одну ночь отдав земные долги. Вроде бы ничего не случилось — но людей как подменили. Сумрачные, непривычные к улыбкам, бледные лица катакомбников осветило счастье, где-то раздался смешок, где-то обрывок песни. Песню подхватили, понесли, и старый амритианский гимн вознесся над улицей. Эхо дробило слова на слоги, а сами стены, казалось, насторожились и прислушались: еще бы, эти слова они не слышали четыре века. В город возвращались старые, законные хозяева, и город признавал их. Как никогда прежде, каждый осознал себя медарцем.

Чем ближе к цитадели, тем оживленнее становились улицы. Вооруженные горожане, а временами и стражники, по одному и целыми подразделениями тянулись куда-то к центру, будто огромная масса водоворота затягивала кипящую массу горожан.

— Куда все идут? — спросила Дамитра задержавшегося, чтобы подогнать отстающих, Брасида.

— К цитадели. Там тюрьма, а в ней немало наших, да и Обращенных много. Возьмем ее — весь город станет нашим.

— А лестницы есть?

— Есть веревки, есть крючья. Может, и лестницы найдем, там есть столярные мастерские. Великая Мать, до сих пор не верится, что этот день настал!

Последние двести копий толпы стали столь плотными, что движение замедлилось. Никогда прежде Дамитра не видела столько людей сразу. Не сотни — тысячи, может, и десятки тысяч. Большинство — безоружны или с камнями в подолах одежды. Но у многих — найденное в разграбленных особняках старинное оружие, отобранные у стражи и церковников мушкеты и шпаги, а по большей части — разнообразные инструменты, которые можно использовать как оружие. Кузнечные молоты, мясницкие топоры, лопаты, разделочные ножи, клещи, у кого-то длинные, заточенные и обожженные на конце колья — неуклюжая замена копий. Едва ли ото всей этой орды много толку в схватках с солдатами, разве что если их будет в двадцать раз больше, и те не будут прикрыты крепостной стеной. Но насколько поняла Дамитра, они пойдут на штурм цитадели. Там святоши — как в мышеловке. Деваться им некуда, драться будут как у последней черты. Дохнуло зимним холодом прямое и страшное осознание: прямая атака на цитадель обернется бойней.

«А что, лучше гнить по всяким отстойникам, голодая и ежеминутно опасаясь церковников? — сама себе возразила девушка. — Если судьба — лучше уж сразу. И ведь не зря: не может быть, что все полягут, кто-то наверняка добежит, и тогда…»

За широким ущельем проспекта уже виднелась площадь. Широкое, в добрую четверть мили, замощенное каменными плитами пространство, по контрасту с ведущим к цитадели проспектами и переулками, было темно и пустынно. Ни огонька. Ни малейшего намека на движение. Только, смутно белея во мгле облицованными белым известняком стенами, высилась громада цитадели. Оценить размеры стен во тьме и с такого расстояния было невозможно, но увиденное Дамитре очень не понравилось.

— Пока стойте тут, — скомандовал Брасид. — Тигран, Клеон, Китион, Левкипп, Атаос — за мной.

Всех названных командиром Дамитра знала. Клеон был единственным среди них плотников, впрочем, в свои двадцать семь парень был мастером на все руки. Любая из девчонок катакомбников согласна была хоть стать ему женой, хоть делить его с другими любовницами, но он любил только одну, а когда бедняжка Кайя по весне умерла от кровавого кашля, так и не нашел себе пару. Китион любил приложиться к бутылке, но в общем был хорошим приятелем. Вокруг него словно распространялась аура весеья и уверенности, почему его и любили, несмотря на безответственность. Впрочем, при нужде он умел и держать язык за зубами, и выполнять порученное дело несмотря ни на что. Левкипп… Да обычный человек, каких уйма. Он часто поднимался на поверхность, когда воровал, а когда обменивал оставшиеся в подземелье ценности на еду и лекарские снадобья. Еще, невзирая на девятнадцать лет, парень знал толк в оружии и кузнечном деле.

Удивительнее всего сложилась жизнь Атаоса: парень был, наверное, единственным переселенцем с поверхности. Сирота, потом наемник в набранном из медарцев батальоне церковного воинства. Потом пойман на чтении запрещенной Клеоменом книги, дезертировал, спрятался в сточной канаве от преследователей, провалился в один из отнорков канализации — и после нескольких дней плутаний под землей, полумертвый от голода и вони, был подобран язычниками. Ко всеобщему удивлению, Ниаки-Ишкхия уговорила всех пощадить гостя с поверхности, а сам он с легким сердцем отрекся от «истинной веры» в пользу Великой Матери. С тех пор парень стал самым ценным разведчиком язычников на поверхности: он говорил на современном диалекте, знал все песнопения церковников и умел притворяться. Теперь Атаос готовился сражаться с загравшими его под землю в открытую. Все они были друзьями Тиграна, а значит, и ее.

— Дамитра, идем с нами, — подмигнул Атаос. — Посмотришь на живого церковника.

Идти далеко не пришлось. Совсем маленькая кучка людей в черных повязках. Ни один из них не был знаком Дамитре: наверное, какая-то другая община, скрывающаяся в подземном лабиринте и медленно вымирающая и дичающая в отрыве от единоверцев и внешнего мира. Она не понимала, как можно было оповестить и собрать вместе такие вот кучки людей — последние осколки прошлого. Наверняка у вождей были какие-то способы сноситься друг с другом.

Ее внимание привлекло другое. У ног мужчин шевелилось что-то черное, омерзительно грязное и липкое. Время от времени кто-нибудь из мужчин злобно, с размаха, вбивал в шевелящуюся массу носок деревянного башмака. Тогда туша в черном начинала корчиться и тоненько взвизгивала. С удивлением, ужасом — но в то же время и мстительным удовлетворением Дамитра осознала, что перед ней церковник. Может, даже и не рядовой.

— Где вы взяли этого…, а, Ахелой? — поинтересовался Брасид.

— Где, где, — буркнул кряжистый старик со шпагой в ножнах. — В самом начале еще, в военный городок ехал. Камень ему на каску уронили, а когда из седла выпал, и повязали. Клянусь Клеоменовыми портянками, парни чуть его не разорвали. Могу поделиться, мы уже все, что хотели, узнали. Только кончать нашим оставь.

— Оставлю, — буркнул Брасид. Наклонившись к пленнику, предводитель спросил: — Звание, имя, должность?

Стремительно заплывающий глаз приоткрылся. Церковник наверняка соображал, кто перед ним, и стоит ли говорить. Наконец, решил, что стоит (по крайней мере, на время допроса перестанут бить) и разлепил разбитые, запекшиеся губы.

— Капитан… Дамазипп… командир шестой роты Четвертого полка. Ехал… к своим.

— Какая задача у роты?

— Приказано… Прорываться в цитадель, — Брасид расщедрился, протянул пленнику трофейную фляжку. Мол, за что купил, за то и отдам. Глоток медарского темного подействовал — почти не запинаясь, капитан рассказал: — В цитадели весь первый батальон Третьего полка. Второй и третий стоят в военном порту.

— А Третий полк? — поинтересовался Брасид.

— Выведен из города против бандитов, прорывающихся в Медар. Их возглавляет обвиненный в язычестве купец Альваро Морозини.

— Хочешь сказать, в городе есть наши… язычники других Храмов?

На лице церковника отразились попеременно удивление, ярость, отчаяние. Только теперь он сообразил, что его угораздило попасться не озверевшим горожанам, а злейшим врагам. Может быть, они даже владеют черным ведовством (у врагов Церкви оно иным не бывает, вот если то же самое делают святые подвижники — тогда да, это называется святым чудотворством) — и способны тут же погубить и тело, и душу.

— Его обвиняют в язычестве, — уточнил друг Брасида. — Увы, зная святых отцов, мы не можем быть уверены, что обвинение справедливо. Но он точно в чем-то пошел против них, и при этом нанес немалый ущерб. Я слышал, что-то он сотворил в Темесе этакое… Магическое.

— Значит, у нас точно будут в городе союзники. Морозини владеют… владели верфями. Наверняка у их людей много сторонников в городе, и они нам могут помочь.

Чуть призадумался, невидяще глядя на пленника — и добавил:

— Кто бы мог подумать — темесец, купец — и такая оторва. Этак и Император Ствангара окажется… Впрочем, там-то точно всех вырезали, где еще церковники так лютовали? Слушай, этот капитан заслужил освобождения. Связать и положить вон в той подворотне: пока все не успокоится, его и не хватятся.

— Нет, — покачал головой Ахелой. — Он заслужил только легкую смерть.

В свете факела багровым блеснуло острие вынесенного из ножен кортика. Точный удар клинка под основание черепа — тело в пыли засучило начищенными сапогами (так контрастировавшими с измазанным в грязи, окровавленным лицом и мундиром) и замерло. Ахелой отер окровавленное острие подобранной в пыли треуголкой.

— Ладно, пошли, я тут видел пару лестниц, одна нам — одна вам. А этот пусть тут полежит — может, в великомученики произведут.

Лестницы обнаружились в тесном дворике. Их было не «пара», а существенно больше — другое дело, что все были короткие, никак не пригодные для штурма стены. Наверное, поэтому их не разграбили. Вот если связать покрепче две, а лучше три штуки… Здесь же нашлась и бухта прочной пеньковой веревки, почти каната. Самое то для связывания лестниц. Мужчины быстро занялись делом — конечно, не нормальные осадные лестницы, которые можно складывать и раскладывать, и которые поднимутся выше самых высоких равелинов. Но ничего лучше под рукой не было, значит, сойдут и они.

Связанные лестницы оказались длинными, тяжелыми и страшно неудобными: Брасид, пожалуй, взял с собой даже мало людей. Две штуки — вдруг одна сломается, пока все еще не будут наверху? Сзади шли люди Ахелоя — вожди решили не делить лестницы, а идти в атаку вместе.

Когда вернулись, Дамитра заметила, что народу существенно прибавилось. Теперь, даже захоти они уйти и предоставить другим умирать у стен цитадели, назад было уже не протолкнуться. Дамитра подозревала: на любом, самом крошечном переулочке из ведущих к цитадели, сейчас творится то же самое. В любом дворе скоро будет не продохнуть. Пути назад не было.

Но обратно в вонючую тьму подземелий и не хотелось. Слишком прекрасен некогда принадлежавший почитателям Великой Матери город в звездной дымке, овеваемый свежим морским бризом, облитые лунным серебром стены, мостовые… За этот город стоит сражаться. И, если понадобиться, умереть.

Возвращаясь назад, Бранис нос к носу столкнулся с пожилым, почти дочерна загорелым моряком. По всему видно, мужчина был предводителем — и не горстки катакомбников, а огромных толп горожан. Может быть, именно он возглавлял всех собравшихся у цитадели. Наверняка моряк был из Обращенных, и все же он понравился Дамитре. Было в нем что-то такое надежное и вызывающее доверие. Такой не предаст и не продаст. А может быть…

— Говорят, моряки, когда выходят в море, а на кораблях нет посторонних, продолжают молиться Пеннобородому, — произнес Тигран. Хорошо бы: один гонимый язычник поймет другого лучше любого Обращенного.

Переговоры были недолгими. Вскоре появился молоденький офицер — судя по форме, точно не церковник, но и не городской стражник. Может, командир чьих-нибудь телохранителей? За ним шли несколько солдат, и у каждого в руках были… Дамитра изумленно, даже испуганно протерла глаза, опасаясь, что солдаты растворятся в подсвеченном факелами багровом полумраке. Но рослые воины в незнакомых синих мундирах никуда не исчезли. И то невиданное богатство, которое они тащили, как дрова, на руках, тоже.

— Великая мать, — выдохнул Тигран. — Это даже не мушкеты, это еще лучше! Неужто нам?!

Донеся до Брасида, солдаты складывали новенькие кремневые ружья у его ног. Ружей было много, несколько десятков, хватит каждому. Последними на мостовую улеглись штыки в ножнах, патронташи и пороховницы — от одного их вида у катакомбников заблестели глаза. «Что ж он щедрый такой? — даже шевельнулось в голове Дамитры. — Да плевать. Теперь мы расплатимся со святошами!

Один за другими язычники разбирали ружья. Пришел черед вооружиться и Дамитры. Девушка наклонилась и потянула за новенький, еще не вытертый о сукно мундира ремень. Звякнула пряжка о ствол — и Дамитра ощутила солидную, придающую уверенность тяжесть серьезного оружия. Пожалуй, бегать с таким стволом будет нелегко. Зато и не с голыми руками драться с нечистью в черных мундирах…

Брасид уже распоряжается, показывает, как примыкать штык, забивать шомполом в ствол порох и пулю, как бить штыком и прикладом… Нельзя сказать, что подземные жители совсем уж ничего не смыслили в рукопашной: втайне надеясь, наверное, на подобный случай, Брасид с катакомбной молодежью не жалел сил, отрабатывая приемы боя с копьем, мечом, секирой, стреляя самодельными болтами из арбалета. Только с огнестрельным оружием ничего не получилось: в подземной сырости порох сразу превратился бы в кашу, да и не из чего его было сделать. А главное, подкачали сами бойцы: откуда у вечно полуголодных, измученных подземным зловонием, холодом и сыростью мальчишек (и девчонок) было взяться силам? Но теперь они были готовы к предстоящему больше, чем простые горожане.

Дамитра благоговейно держала в руках тяжеленное ружье. На всякий случай она сразу зарядила оружие, и больше всего опасалась в горячке боя забыть, как это делается. Про штык она не забудет… Девушка поудобнее перехватила оружие, мысленно прося послать победу… Нет, Великую Мать нельзя просить о таком. Впрочем, почему нельзя? Разве не Ее храмы оскверняли, не Ее жриц сжигали живьем, не запрещали молиться Ей? Да, Великая Мать милосердна — но и у Ее милосердия есть предел. Если собор и правда разрушила Она, значит, этот предел Клеомен перешел. И нет никакого греха в том, чтобы воздать убийцам по заслугам.

На всякий случай и чтобы не забыть, как это делается, Дамитра засыпала в ствол порох, забила пулю. Теперь достаточно было взвести курок, а потом плавно нажать, чтобы тяжелый свинцовый «орех» вылетел из ствола. Как учили, примкнула штык. Пригодится. Теперь можно было перевести дух перед отчаянным броском, послушать, что говорят вожди. Наверняка есть еще что-то, что они хотят сказать остальным…

Ее внимание привлек тот, кто поделился с язычниками оружием. Девушка вслушалась в слова предводителя Обращенных: он уже доказал, что слушать стоит.

— Видите пистоль? Как выстрелю — бегом на площадь, и дальше, на стену. Мы должны взять эту Аагхетову цитадель. Там — наши враги. Там тюрьма, где томятся сотни, а то и тысячи невинных. Таких же, как вы. Там — оружие. Там — победа. А тут — только смерть. Если мы сейчас не возьмем крепость, утром те, кто уцелеют, все равно попадут в эту цитадель и тогда позавидуют мертвым. Клеомен умеет карать, вы все это знаете. И куда бы вы не скрылись — найдет. Всех найдут. Всех достанут. С помощью соседей, родственников, компаньонов — будут вылавливать по одному, кто бы куда не забился, если сейчас вы не достанете их.

Он перевел дух. Огромная толпа внимала каждому слову старого моряка, шептались только задние, да и те лишь передовали его слова все дальше и дальше. При этом сами слова неузнаваемо искажались — но мысль и чувства Сагони передавались неизменно, электризуя толпу, заставляя вспомнить, что их предки не раз и не два защищали родину от врага.

— Да, многие погибнут при штурме. Вас ждут пули, картечь, потом камни и смола со стен. Святоши не ведают жалости. Я понимаю вас. Дом, дети, маленькое, но свое дело… Пусть гибнут другие, почему именно я? Так ведь? Но не оставит вам ничего Клеомен. Потому что для него вы уже еретики, отступники, а то и язычники. А значит, не люди. У нас всех теперь один путь — очистить город от палачей и доносчиков. Спасти тех, кто гниет в застенках этой цитадели. И спастись от их участи самим. А спасение — там, в цитадели. Вперед! Удачи, братья!

Слова потонули в яростном реве. Каждый орал, что взбредет в голову, распаляя себя, сразу же, еще до боя, давя неизменный ужас. Кто-то выкрикивал имена любимых, кто-то молился, кто-то непотребно матерился. А передние уже двигались вперед, кто повинуясь командам предводителей, кто сам по себе, движимые одним желанием — отомстить за годы страха, незаконных арестов и незаконных поборов.

— Пошли! — перекрывает гвалд Брасид. — Пора!

Впрочем, и Тигран, и Дамитра, и все остальные видят, что — пора. Сзади напирает толпа, и при всем желании не остановиться, не отвернуть, остается только бежать вперед, потому что остановиться — значит быть сбитым и затоптанным. Остается, разрывая рот в безумном крике и глуша им отнимающий силу ужас, бежать по улице, потом по площади, чувствуя, как бьет по спине и заду тяжелая туша ружья, бьется о бедро патронташ с пороховницей, рвет руку тяжеленная, неудобная лестница — единственная надежда на преодоление стены. Им еще повезло: кто-то полезет по веревкам с крюками. Есть и такие, кому придется ждать своей очереди под свинцовым ливнем…

…Обезумевшим горным потоком толпа выхлестывает из ущелий улиц на равнину площади, грозя затопить ее, обманчиво-широкую, предательски-ровную, открытую всем ветрам… И, естественно, пулям и картечи. Не думать о них, не думать! Бежать, хотя сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, а глаза видят лишь качающуюся впереди спину Тиграна: парень держит лестницу впереди нее…

А цитадель молчит. Зловеще скалятся в ночи клыки башен, тяжеловесные челюсти бастионов и равелинов, глазницы фланков. Впотьмах не видно высунутых из амбразур пушечных стволов, целящихся в набегающую толпу мушкетов, кулеврин и фальконетов, и уж точно скрыты стеной стоящие внизу неуклюжие осадные мортиры, похожие на сплюснутых, разжиревших удавов. Сегодня они будут использоваться не против стен, как замышляли те, кто отливали их на пушечных заводах Кешера, а против живой плоти.

Ну и что? При наличие осколочных бомб и начиненных горючей смесью «зажигалок»-брандскугелей, они все равно соберут кровавую жатву. Посылая снаряды почти вертикально в небо, мортиры могут класть их точно по площади. Но пока крепость молчит, словно в презрительном удивлении глядя на бегущих к ней букашек. Они что, и правда верят, что смогут одолеть стены, а потом перебить почти семьсот отборных воинов, дерущихся за свою жизнь? Это они-то, навозные черви, чье дело — лишь платить налоги, исправно молиться и не вякать?! А ну, надрать им задницу! Взгреть их изо всех стволов! Ибо нечего тут…

Цитадель наплывала из мрака обманчиво-медленно, казалось, для каждого шага требовался час. Но Дамитра и не заметила, как половина пути до стен оказалась пройдена. «Неужели не решатся стрелять?» — мелькнуло в голове девушки. И тут же, словно подслушав ее мысли, щели бойниц выплюнули злые огоньки выстрелов. Небольшие, похожие на рыжие звездочки — от мушкетов и ружей, побольше — от фальконетов, картаун. Самые длинные и пышные огненные языки изрыгнули королевские кулеврины — чудовища в два с половиной копья длиной, и в полкопья толщиной в казенной части, способные посылать ядра на три мили… Разномастные стволы слитно грохнули, выплевывая тучи картечи. Миг — и железный смерч накрыл толпу.

Голова бегущего сбоку от Дамитры Атаоса словно взорвалась изнутри. Ошметки брызнули во все стороны, склизкие потеки мазнули по лицу и одежде Дамитры, ухо царапнули осколки кости. Какого-то парня из горожан, будто пинком, швырнуло назад, другого крутнуло вокруг своей оси, третий изумленно, непонимающе уставился на хлещущую кровью культю, крупный осколок играючи смахнул руку выше локтя. Пуля взвизгнула над головой Дамитры, что-то дернуло за волосы, на плечо упал срезанный клок…

Дамитра видела, как уцелевшие после залпа шатнулись назад, стараясь уйти от хлещущего огненного кнута. Это было ошибкой: еще не зная, что случилось впереди, с улиц напирали и напирали подошедшие горожане. Они тоже не могли остановиться: в свою очередь их подпирали пришедшие позднее. Смерть безжалостно косила тех, кто бежал к стенам — но неотвратимая и мерзкая кончина поджидала испугавшихся и пытающихся отступить.

— Не стоять на месте! — стараясь перекричать грохот, орал Брасид. — Бегом к стене!

Он на миг остановился, вскинул оружие, целясь по бойницам. Выстрел потонул в жуткой какофонии побоища, в хлестком грохоте мушкетов на стенах, в стонах, мате и проклятиях. Нашла ли пуля дорожку, было не понять. Жутко завывая и махая руками, мимо отряда язычников пронесся высокий мужчина. Лицо превратилось в сплошную кровавую маску, на которой на уцелевшей жилке болтался глаз. Едва слышный посвист пули — и страдальца опрокинуло наземь. Прошитая между лопаток рубаха быстро темнело от крови. Кто-то, корчась на окровавленной брусчатке, пытался засунуть в распоротый живот липкие черные внутренности. Кому-то начисто снесло голову, но стиснутое плечами соседей тело продолжало плыть к стене…

— Великая Ма… — прокричал кто-то совсем рядом. Голос показался смутно знакомым. Звонкий хлопок разрыва — и голос оборвался. Мимо, ничего не видя и ошалев от боли, пробежал какой-то горожанин: волосы на голове чадно горели, горела и одежда на груди и плечах. С жутким воем мужчина пронесся мимо, свернул, снова показался в поле зрения — и упал, смятый напирающей толпой.

Местами площадь горела. Разрываясь, брандскугели расплескивали горючую жидкость, какой в языческие времена начиняли ядра катапульт или требюше, и тогда по ней, воя от боли, начинали метаться живые факелы. Один такой пробежал мимо самой Дамитры, осел на мостовую — и исчез под десятками ног…

…Они бежали. У кого были свободны руки, стреляли по бойницам, заряжали ружья — и снова бежали. Некоторые, увы, падали. Только охнул, схватившись за простреленную грудь, и повалился на лестницу споривший с Брасидом старик. Некогда, некогда! Скинуть еще живого сотоварища вниз, под ноги напирающим сзади — и вперед. Не оглядываясь, не думая, как добежать до стены, и как справиться с солдатами наверху. В этот момент они не помнили, кто и куда бегут. Смыслом жизни стало добежать, влезть на стену — и схватиться с ними, потому что иначе погибнут свои.

…Картечь стегнула по лестнице, перебив одну ступеньку и выбив щепу из опорной балки. Бешено кувыркаясь, щепка отлетела в сторону. Кому-то споткнувшемуся не повезло: попала точно в глаз. Отчаянный, раздавленный то ли вой, то ли хрип — и мокрый хруст башмаков бегущих следом…

…Над самым ухом Дамитры яростно грохнуло ружье.

— Получи, сука! — кричит Китион. Миг спустя ей в лицо хлещет струя горячй крови — вроде бы едва заметно скользнувшая по шее пуля перебила сонную артерию, парень валится наземь. На миг зрение меркнет, не удержавшись, Дамитра орет от непереносимого ужаса, рука выпускает липкую от чужой крови лестницу. У самых ног мостовая словно встает на дыбы, и мелкие осколки, отколотые ядром, сквозь юбку больно секут ноги. Под башмаками неровно, там что-то хлюпает, трещит, даже шевелится, нельзя даже думать о том, что именно, а уж посмотреть под ноги… Вновь закричав, потеряв равновесие, Дамитра растянулась на окровавленной мостовой. Миг спустя чудовищный взрыв заставил все звуки и краски померкнуть. Она не почувствовала, как обретший железную твердость воздух расшвыривал людей, как сверху падали тлеющие ошметки, щепа, вывороченные из мостовой и расколотые булыжники.

…Никто из атакующих не видел, как на крепостном дворе из арсенала выкатили тележку с необычно огромным ядром. Отлитое из чугуна целиком и высверленное изнутри, ядро было заполнено порохом и горючей смесью. Оболочку не поленились в нескольких местах подпилить, дабы ничто не помешало ей разлететься в куски. Потом дыру запаяли, оставив лишь небольшое отверстие для просмоленного фитиля. Тележку с разрывным чудовищем подкатили к стоящей посреди двора очень толстой и короткой тяжелой мортире. В кешерском языке это слово означало ступу. Огромная пушка и правда ее напоминала: всего-то семь калибров длины. Ствол пятнадцатидюймового монстра смотрел почти отвесно в небо, черное жерло напоминало провал в Ничто.

— Заряжай! — скомандовал угрюмый лейтенант-артиллерист из церковников.

Ни один человек, как бы он ни был силен, не смог бы поднять ядро: весило оно шестьсот двадцать пять фунтов. Но на этот случай в крепости существовали лебедки с прицепленными к ним прочными канатами и крюками. Совместными усилиями подносчики и двое заряжающих закрепили тележку. Вместе с ней ядро было поднято к задранному в небо стволу пушки. Затем один накренил тележку так, чтобы ядро само скатилось в ствол.

Лязг удара, железный скрежет… Ядро проваливалось под действием собственной тяжести, и все же артиллеристы помогали ему огромным, специально для мортир изготовленным банником, пока оно не дошло до упора, стиснув пороховой заряд. Главная трудность была в том, чтобы ядро «встало» фитилем вниз. При выстреле фитиль должен был вспыхнуть. Еще внутри бомбы имелись кусочки кремня, которые при попадании почти наверняка давали искру. Оба способа дополняли друг друга.

— Ядро встало, сир лейтенант, — произнес один из пушкарей, вынимая из жаровни раскаленный фитиль и поднося к запальному отверстию.

— Огонь!

— Есть! — Фитиль ткнулся в узкую щель. Мортира оглушительно рявкнула, так что у всего расчета зазвенело в ушах. Забитое в ствол ядро унеслось в ночное небо, вслед за ним из ствола вырвался целый сноп пламени. По крутой дуге бомба ушла вверх, над крепостной стеной пересекла верхнюю точку траектории и, набирая скорость, ухнула вниз. Прямо в гущу передних отрядов повстанцев.

Она упала совсем близко — шагах, наверное, в ста двадцати — ста пятидесяти от стены — несколько осколков забарабанили по стене. Подрыв произошел у самой земли — может быть, кого-то ядро банально расплющило, но стоило ему коснуться твердой поверхности, как у самой брусчатки пыхнуло жаром огненное облако. Брызнули во все стороны булыжники, осколки и обломки, куски горящей одежды и человеческих тел. Самые невезучие повстанцы разлетались, будто отброшенные злым ребенком куклы — изломанные, искореженные силой взрыва, в изодранных тлеющих ошметках одежды…

Падение, удар головы о развороченную мостовую. Из глаз словно посыпались искры, сверху тут же навалилось что-то тяжелое, потом еще и еще… На миг сознание померкло. А сверху уже прессовала, выдавливая из хрупких тел жизнь, ударная волна, пластовали живых и мертвых осколки, ярилось, пожирая все, что могло гореть, пламя брандскугелей. Казалось, на площади материализовалось то, чем пугали грешников, еретиков и язычников подчиненные отца Клеомена. Ну, и стоит ли после этого бояться ада?

…Дамитру вырвала из забытья тишина. Конечно, не та тишина, какая бывает в лишенных жизни подземельях или в безветренную ночь посреди пустоши. Тишину прорезали стоны, проклятия, черная брань. Тишиной это было по сравнению с недавним грохотом бойни.

Первое, что она осознала — то, что еще жива. Это создавало множество новых проблем, но было, в общем, неплохо. Скольким сотням медарцев сегодня повезло меньше, чем ей? Дышать было тяжело: воздуха почти не было, а тот, что имелся, пропитался мерзким духом бойни. Булыжники из развороченной мостовой больно впились в бедро, что-то длинное и твердое вдавилось в спину. Но боли больше не было, а руки и ноги не только присутствовали, но и повиновались.

Дамитра попыталась высвободиться. Изо всех сил она тянулась наверх, пытаясь сбросить удушающую массу. Но удалось лишь вздохнуть полной грудью — и тут же мертвая масса навалилась снова, а что-то липкое и жидкое снова потекло ей на голову. Нет, не кровь… Наверное, у того, кто упал сверху, от страха намокли штаны. И если б только намокли — впрочем, чему удивляться, она и сама была близка… Накатила тошнота, девушку жестоко, с желчью, вырвало — просто вывернуло наизнанку, а потом вдавило в свою же рвоту. Дамитра захлебывалась, задыхаясь от зловония. Чувствуя, что смерть, мерзкая, как… как блевотина, вот-вот исполнит чуть отсроченный приговор, Дамитра рванулась изо всех сил, моля Великую Мать помочь откинуть страшный груз: она уже догадалась, под чем погребена.

Цепляясь друг за друга пуговицами, хлюпая слипшимися кровью рубахами, покойники нехотя свалились с живой. Выплюнув остатки рвоты, Дамитра глотнула свежего воздуха. Нет, тоже не свежего, тут к уже знакомым запахам добавилась тухлая пороховая гарь, вонь горелого тряпья, мяса и волос.

— Хвала Великой Матери, — прошептала Дамитра и огляделась.

Лучше бы не оглядывалась, а совсем уж хорошо — вообще ослепла. Еще недавно широкая, ровная площадь была покрыта сплошным ковром растерзанных, окровавленных тел. Не все были убиты защитниками цитадели — наверное, больше людей были ранены или просто споткнулись, упали — и их накрыла обезумевшая толпа. Те, кто бежали по мертвым и еще живым, сами ловили головой или грудью пули и осколки, и ложились поверх первых трупов. Местами громоздились курганы едва ли не в два копья высотой. Теперь Мелина понимала: под этим курганами вполне могут скрываться живые, но им никогда не выбраться на поверхность. Раненные, оглушенные, изувеченные, они обречены медленно умирать от недостатка воздуха и потери крови…

Не пощадила смерть и язычников: они умудрились угодить прямо под разрыв бомбы из осадной мортиры. Сила взрыва была такой, что раскидала людей как кегли, разодрала их на парящие ошметки, в щепу разнесла лестницу и вырыла немаленькую воронку посреди площади. Погнутыми взрывом, закопченными палками с обугленными деревяшками прикладов валялись ружья. Ее собственное, на удивление, оказалось целым и невредимым — только разрядилось: что-то нажало на курок, и пуля вырвалась из ствола. В такой давке она наверняка оборвала чью-то жизнь. А может быть, и нет, если засела уже в мертвом теле…

Возвращая ее к действительности, вышибая кровавые брызги, в тело у ее ног ударила пуля. Дамитра метнулась за ближайшую гору трупов, дрожащими руками принялась перезаряжать ружье. Надо же, она не забыла, как это делается.

Теперь она видела: пир смерти не окончен. Большинство скосило ливнем пуль и картечи, спалило огнем брандскугелей — вон, чуть сбоку до сих пор беснуется пламя, подсвечивая окружающий кошмар. Время от времени над головой взрываются осветительные снаряды, заливая площадь мертвенно-белым дрожащим светом. И по-прежнему мелькают колючие огоньки выстрелов между испятнанных пулевыми выбоинами зубцами стен. В ответ им гремели выстрелы и летели стрелы из-за куч трупов и из немногих воронок — других укрытий посреди окровавленной брусчатки не было. Из окон окрестных домов стреляли немногочисленные пушки повстанцев. Разок это дало результат: на крепостной стене вспухло багровое облако разрыва, пара зубцов обвалились вниз. Миг спустя полыхнуло уже из окна одного из домов: вместе с обломками оконного переплета и ставень наружу вырвался сноп огня. И снова — мушкетное тявканье, время от времени заглушаемое ревом кулеврин и фальконетов.

Осознание, что бой продолжается, уцелевшие товарищи ведут огонь по цитадели, помогло. Она торопливо засыпала в ствол порох, забила пулю, отвела назад курок, примостилась на плече убитого. Слипшиеся от крови волосы показались смутно знакомыми. Неужто Тигран? Дамитра потянула тело на себя. Нет, не он. Тогда кто?! Точно кто-то из наших… Как его… Ага, Левкипп, который за ружьями с Брасидом ходил. А где сам-то предводитель? И Тигран?! В месиве тел и окровавленных ошметков, посреди ночного мрака и сполохов «светильников», не разглядишь.

Пуля ударила совсем близко от макушки, со смачным хрустом войдя в мертвое тело. Похоже, ее заметили, и теперь прицельно били, как били на любое движение, замеченное посреди мертвой площади.

Отползти по кровавой слизи, таща за собой мушкет и моля Великую Мать, чтобы у тех, на стенах, не хватило ума выстрелить бомбой из пушки. Вот тут ее наверняка не видно, голова почти прячется за лежащими крест-накрест покойниками. А ружье заряжено, и снова лежит на мертвом теле, выцеливая черным срезом дула крошечную, прячущуюся во мраке щель-бойницу.

Мушкетный выстрел на миг вырвал бойницу из мрака. Забыв все наставления, Дамитра дернула курок. Ружье дернулось, приклад мощно ударил в плечо, вспышка и грохот на миг ослепили и оглушили девушку. Но подсознательно, просто на уровне рефлекса она перекатилась в сторону, и, отодвинувшись за оставшееся полусидеть тело, протерла глаза. Огляделась.

Ответ последовал с запозданием всего на миг — теперь стреляли прицельно. Именно по ней. «Кого-то зацепила» — подумала она. Изнутри цитадели грохнула пушка, выплевывая осветительный снаряд. В следующий миг над превращенной в кладбище площадью поплыла ослепительно-яркая желтоватая комета, ее в ее неверном свете казалось, что мертвецы еще корчатся и пытаются куда-то ползти… Зрелище было настолько жутким, что Дамитра зажмурилась.

Одновременно прогремели выстрелы других орудий, из башенных амбразур выметнулись длинные снопы огня. Судя по звуку, стреляли не из фальконетов, а из чего-то серьезного, вроде королевских кулеврин. Ядра ударили в служивший укрытием жуткий курган, разметывая мертвецов в кровавую кашу. Ахнул разрыв, полыхнуло выплеснувшееся из брандскугеля пламя. Взмыли в воздух и смачно шлепнулись на площадь-кладбище брызжущие красным шматки. Но даже этот звук властно потеснил басовитый рев: оказывается, в крепости было что-то еще более серьезное.

В этот раз Дамитра была на достаточном отдалении от места попадания и вдобавок могла спокойно наблюдать. Она видела, как из-за крепостной стены вынесся огромный ком огня. Взвился в сумрачное небо, на миг завис посреди мглы — и почти отвесно рухнул вниз. Миг спустя шагах в пятидесяти справа вспухла жирная багровая клякса. От грохота заложило уши, упруго стегнула волна горячего воздуха. Кувыркаясь в воздухе и крича, вылетел из-за жутковатого укрытия затаившийся боец с пистолем. Сломанной куклой он упал на бок и замер, только лениво чадили тлеющие штаны. Провизжали над головой осколки. Миг спустя в свете осветительного снаряда Мелина увидела: взрыв расшвырял трупы и камни мостовой. Он вырыл в жесткой городской земле воронку в полкопья глубиной.

— Сидишь?

Человеческий голос посреди мертвой площади звучал неестественно и жутко. Тем более, что голос этот… Так вот почему она его не видела его среди остальных…

— Тигран?

— Нет, сам Единый во плоти, — непочтительно усмехнулся мальчишка, обнимая ее. Миг — и Дамитра почувствовала на лице тепло его губ. — Ну, не плачь, все хорошо, — как маленькую, утешал он ее. — Точно будет хорошо. Брасид что-нибудь придумает.

— Он жив? — несного отойдя от потрясения, спросила она.

— Жив. Только не слышит ничего, да руки трясутся. Небось, он это, как оно называется? Контужен, вот.

— А еще кто?

— Клеон, Эвмол, Эринна, Леакрис… Считай, пол-отряда уцелело, правда, ранены почти все. Да вон они, лежат, не двигаются. Видишь?

— Нет.

— И со стены не видно. А если дергаться, как ты, стрелять тем более — увидят наверняка. Уползать надо…

— Некогда уползать, — донесся из-за спины голос Брасида. — Смотрите!

Забыв о разряженном ружье, Дамитра обернулась. И на миг забыла обо всем на свете. Потому что сзади, как и полчаса назад, снова накатывал ревущий человечий вал.

Впрочем, ее поразило не это. Даже не как-то внезапно усилившийся грохот артиллерии, словно у повстанцев вдвое прибавилось пушек. Под пение рожков, чеканя шаг, через площадь маршировали солдаты. Каре прикрывали выставившие оружие пикинеры, а мушкетеры время от времени стреляли ровными, слаженными залпами. Готовились, заряжая пистоли и готовя гранаты, гренадеры. Впрочем, даже их появление не поразило бы Дамитру и остальных: мало ли, кто мог перейти на сторону восставших? Поразила их форма.

Первое, чему учились дети катакомб под городом, не отрекшиеся от своей богини — бояться и ненавидеть церковников в черных мундирах.

Почти бегом батальон промчался по ночным улицам. Этими же улицами они шли пять часов назад, выступая на Памфилион. Но город успел неузнаваемо преобразиться. То тут, то там попадались полуразрушенные дома, местами горело, горький, едкий дым стлался по улицам. И еще стали попадаться трупы.

— Аагхет меня побери, да что тут творится? — поинтересовался сержант Ахайос. — Собор снесли, на улицах резня…

— Пушки еще палят, — в тон ему добавил Афандис. — А ведь и правда, у цитадели наверняка. Ну, точно, там.

— Впервые такое слышу, — почесал бритый затылок сержант. — О! И мортира в деле, наверное, и не одна. Слушай, они там все разнесут!

Афандис мрачно кивнул. Как раз неподалеку от цитадели в небо рванулся осветительный снаряд. На его памяти такие пошли в ход впервые. И снова — гулкий, мечущийся в ущельях рев большой мортиры и басовитый грохот разрыва. Там, у цитадели, не просто разгоняли взбунтовавшуюся толпу — пусть и при помощи картечи. Явно отбивали штурм. И наверняка — никаких команд типа: «Стоять, открываем огонь на поражение!» и пальбы поверх голов. Родных у Афандиса в городе не осталось, кроме, разве что, бывшей жены. И все-таки тревожно засосало под ложечкой. Такого он не ожидал. «Это ж сколько народу поляжет?!» — подумалось, и стало совсем тоскливо.

— Прибавить шаг! — скомандовал Афандис батальону. В качестве командира такого количества народа он действовал впервые, и батальоном командовал всего несколько часов. «Командовал? — мысленно съехидничал недавний солдат церковного воинства. — Скорее, советовал». Вкусив мятежной вольницы, вчерашние солдаты легко прикончили бы и нового командира, если бы решили, что он отдает «не те» приказы. В отличе от прежних командиров батальона, над ним не стояла пирамида церкви или хотя бы государства. И приказывать он мог лишь то, что они бы точно исполнили. К счастью, в том, что касалось войны с церковниками, у них не было расхождений. Афандис чувствовал: пока «черные мундиры» в городе, они выполнят любой приказ. Кроме, разве что, приказа сложить оружие или отступить из Медара.

Народу у цитадели собралось немеряно. Тысячи, может, и десятки тысяч. Не-большими, но организованными отрядами расположились вставшие на сторону восставших части городской стражи. Если не удастся свалить Клеомена, они первыми ответят за «отступничество»… «То есть вторыми: первыми этой сомнительной чести удостоимся мы, — подумалось Афандису. — Ах да, если верить Гердис, Клеомен готов. Значит, скорее всего, отвечать ни за что не придется. У этих теперь ни единого командования, ни знания обстановки. Может, сообщить им, что Клеомен погиб, а им самим предложить убираться куда подальше? Впрочем, нет, не поверят. По крайней мере, офицеры, которым, даже если погиб Клеомен, держать ответ перед его начальством».

— Стоять, — произнес Афандис. — Орудия — в прилегающие к площади дома. Навести на цитадель, огня без приказа не открывать. Остальные — зарядить мушкеты, зажечь фитили, штыки примкнуть. Ждать команды. Ахайос, проследи.

— А ты куда?

— Посмотри, сколько народу. Наверняка есть другие предводители. Попробую выяснить, что происходит. Опять же, если договоримся, нам воевать вместе…

Предводителя он нашел сразу. Он стоял совсем близко к площади, за углом последнего здания — еще недавно роскошного, а теперь посеченного картечью и пулями, с валящим из окон дымом, особняка. Если осторожно выглянуть в оставленный бомбой пролом в ограждавшей небольшой сад стене, можно было увидеть всю площадь, не остбенно рискуя нарваться на пулю. Вокруг него толпились моряки, солдаты, простые горожане. Иные стазу убегали, явно с поручениями, другие оставались — то ли добровольные охранники, то ли добровольные же адьютанты.

В закопченном, порванном и прожженном камзоле, уже немолодой, мужчина с первого взгляда выделялся в толпе. Густой, чуть ли не дочерна, загар и походка вразвалочку выдавали в нем моряка, из тех, кто на суше чувствует себя не в своей тарелке. Лицо показалось смутно знакомым. Да это же Марчелло Сагони, капитан на службе Морозини! Точно! А окружают его солдаты в форме охраны верфей, нанятой семьей темесских корабелов. Это объясняет все: и то, почему им благоволит богиня, и зачем воюют с церковниками. Стало быть, не врал Клеомен насчет «впавшего в язычество клана Морозини». Хоть в одном не соврал…

Сагони, надо отдать ему должное, встретил солдата в церковной форме, не переменившись в лице. Почему они не открыли огонь сразу, как только увидели ненавистную форму? Потом заметил долговязую фигуру Лактониса-младшего и понял. «Сам-то я послать гонца не догадался, — отругал он себя за упущение. — А ведь могли бы…»

— Вы и есть… Афандис? — вспомнил капитан. — Здравствуй. Я слышал, на сторону Лендгрейва перешел батальон церковников, но не мог и представить…

— Что я им командую? Еще утром и я бы не смог представить, Сагони. Что в городе? С чего все началось?

— Ты еще не видел? — удивился Сагони. — Бойня тут. Пока затишье, выгляни в пролом. Видал?

Афандис осторожно приподнялся на цыпочки, выглянув в пролом… И отпрянул, будто обожженный. Потом пересилил себя, снова приник к пролому. Долго смотрел, не отрываясь. Когда отодвинулся от дыры, лицо было бледное, а губа закушена едва ли не до крови.

— Много повидал, но чтоб такое… Сволочи, что ж они творят… Сагони, что делать думаете?

— Подождем, пока горожане соберутся, а пушки хоть немного собьют с них спесь. У вас пушки есть? А бомбы, брандскугели, просто ядра — много?

— Сколько полку положено, и еще две королевские кулеврины со всем скарбом, — усмехнулся Афандис. — У Третьего Тельгаттейского прихватили. И почти тысяча свободных мушкетов и ружей. Сейчас раздадим твоим.

— Хорошо. Ружья — то, что нам не хватает. А где Лендгрейв?

— Они с какой-то Гердис в развалинах собора, спустились под землю, хотят ворваться в цитадель изнутри.

— Значит, ворвутся, Гердис слов на ветер не бросает, — отозвался Сагони. — Тогда план такой: сейчас народ подтянется, новые лестницы принесут — и пойдем снова. Опять же, нужно подождать, пока Лендгрейв дойдет до конца. Задача… Ну, ты понимаешь.

— Кровищи прольется, — задумчиво произнес Афандис. — Тут можно хоть десять тысяч положить…

— Еще два батальона в военном порту. Заслон Халкоса пока держится, но если церковники ударят нам в тыл… Если мы до тех пор не будем в цитадели, к утру все равном там окажемся. Но узниками.

— Понятное дело. Ладно, сам вижу — делать нечего. Ничего, справимся. Справились же с Третьим Тельгаттейским.

— Гердис, ты уверена, что мы не заблудились?

— Тут я ходила с пяти лет, — усмехнулась жрица. — А на поверхность впервые вышла в двенадцать. Пройдем.

— Да мы скорее задохнемся, — поморщился Лендгрейв и едва удержал равновесие. Со склизких ступеней ничего не стоило соскользнуть в поток нечистот, медленно ползущих по выложененому камнем руслу. Не всем так везло, несколько солдат уже искупались в отходах жизнедеятельности медарцев. Они стали объектом сальных солдатских шуточек, но и Лендгрейву, и Гердис было не до смеха. — Заразимся тут какой-нибудь гадостью…

— Ничем вы тут не заразитесь, — зло усмехнулась Гердис. — Разве что проникнетесь ароматом святой матери нашей… Как там предшественник Клеомена проповедовал? «И овеет вас благоухание цветника истинной веры…» Ну что, овеяло?

Несмотря на то, что сознательных язычников среди них больше не было, по цепочке бойцов загуляли усмешки. А ведь сегодняшние события должны были поубавить у них доверия к попам, подумал Лендгрейв. Чудо, совершенное не священниками, а язычниками. Но и это полбеды: оно ведь было направлено против церковников, возглавляемых священниками. И никакой Единый не защитил их от разгрома. Значит… Отец Клеомен бы нашел, что сказать — но тут были простые крестьянские парни. Сделанный ими вывод был прост: значит, старые Боги есть, и по-прежнему способны помочь своим последователям. А Единый… Может, Он и есть, но что-то никто не припомнит, чтобы он когда-нибудь остановил тирана и убийцу. Или, наоборот, спас от погибели невинного.

— Не могу вспомнить, — призналась Гердис. — Надо смотреть при помощи Силы…

— Не заметят?

— Кому замечать? Клеомен под собором лежит. Помнишь то место под собором?

— Могли быть другие высокопоставленные священники. Скажем, я слышал, у Клеомена был заместитель, отец Орозий. Прелат то ли второго, то ли первого ранга, все преследования язычников были на нем. В общем, опьяневший от крови ублюдок, но на удивление неглуп. Священники такого уровня наверняка обучены подавлять магию. А может быть…

— Можешь не говорить, я поняла. Клеомен тоже владел Силой. Значит, Орозий. Ну что ж, Орозий так Орозий. Ладно, я очень осторожно. Может, он даже не в цитадели.

— Попробуй. Если что, постараюсь подстраховать.

Лендгрейв был вовсе не уверен, что получится — но как ее отговорить, не знал. Да и смысл? Все равно без магии в цитадель не пробраться. А без удара изнутри попытки взять крепость станут бессмысленной бойней. Гердис права: выбора нет. У них у всех не осталось выбора еще до Памфилиона… Уже тогда, в Таваллене, Темесе и Эрхавене.

Волшебница замерла. Лендгрейв слышал в какой-то проповеди, как именно добывали Силу жрицы Великой Матери. Верилось с трудом, и все же, где-то в глубине души, даже хотелось, чтобы все оказалось правдой. Она — красавица, да и сам лейтенант последний раз был с женщиной еще до любви к Инессе Сэвэйз. Но на сей раз ничего подобного не потребовалось. Жрица долго смотрела в пустоту остановившимся взором, на первый взгляд казалось, что просто стояла с закрытыми глазами. Только воздух у ее головы едва ли не звенел от напряжения. Обострившимся чутьем на магию Лендгрейв почувствова чуждую, не враждебную, а именно чуждую его Дару Силу.

Наконец, колдунья открыла глаза и опустила руки.

— Там нет никого с Даром. Ни Орозия, ни Альваро.

— Ты уверена?

— Обладающие Даром, особенно прошедшие обучение, прекрасно чувствуются. Ты скоро научишься определять наличие магов и Систему их Дара.

— Хорошо, — согласился лейтенант. — Все, шагом марш! Гердис, веди.

Движение ускорилось. Теперь Гердис не тратила время на осмотр помещения. Она уверенно находила дорогу среди заполненных нечистотами тоннелей, выкрошенных временем лестниц, перекинутых над зловонными реками ржавых решеток и мостков. На удивление, все они достойно выдерживали вес солдат. Пушки бы, конечно, не прошли, но их Лендгрейв оставил Афандису. Наверху от них будет больше толку.

Очередной, скользкий от влаги мостик, перекинутый сквозь поток вязкой бурой гадости. Галерея, отчетливо забирающая наверх, дышать стало легче. Кое-кто сдернул самодельные, смоченные хмельным повязки, которыми замотали лица. Гердис говорила, Великая Мать сегодня защитит их от заразы, но рисковать все равно не стоило. Лендгрейв первым остановился перед некогда несокрушимой, но теперь проржавевшей от времени дверью.

— Сержант Грашенау, сюда! — скомандовал Лендгрейв. Как и подобает кешерцу, командир отделения был сполна наделен технической сметкой. Недаром их божественный покровитель до Обращения вроде бы числился покровителем мастеров и механиков. Сержанта Лендгрейв ценил, прежде всего, за умение из любого хлама соорудить подрывное устройство, и незаметно разместить его на пути врага. Помнится, в предгорьях пуладжи испытали его способности на собственной шкуре. Вот, например, у кишлака Обарах два года назад… Сейчас предстояло сделать нечто подобное.

— По вашему приказанию…

— Сможешь взорвать дверь?

Кешерец задумчиво хмурился, простукивал дверь, осматривал петли и заржавевшую замочную скважину.

— Взорвать — можно, но, во-первых, понадобится весь порох, а чем воевать будем? А во-вторых, шум будет на всю цитадель. Кто-нибудь может преждевременно услышать. Попробую-ка я по-другому, как мастер Нордхеймер учил…

— Это что же получается, Гердис, у нас тут маг на маге и магом погоняет? — изумился Лендгрейв, глядя, как кешерец глядит в заржавленную замочную скважину, делает какие-то загадочные пассы руками — будто массирует рыжий от ржавчины, шершавый влажный металл. Но самое удивительное — металл постепенно освобождался от ржавчины, бурые хлопья утончались, потом и вовсе исчезли. Даже дерево, прогнившее и разбухшее от постоянной сырости, приобрело более опрятный вид. То, что могли бы сделать несколько человек за неделю каторжного труда, на глазах Лендгрейва совершалось почти мгновенно. И как бы само собой.

Наконец, металл внутри двери клацнул. «Значит, замок не подвесной, да еще с той стороны, а встроенный, — подумал Лендгрейв. — Уже лучше, иначе осталось бы только взорвать». Миг спустя, впрочем, он решил, что и тогда кешерец сумел бы сладить с замком. Еще одно клацанье, и дверь с негромким скрипом (просевшая за века под собственным весом, она скребла по полу) отворилась, по одному бойцы стали проникать внутрь.

— Никого, — отрапортовал из-за двери Грашенау. — Ход ведет наверх.

— К камерам, — тихо пояснила Гердис. — И пыточным застенкам. Кого-то там допрашивают, по-моему, даже пытают. Наверняка какого-нибудь «отступника». Поспешим.

— А снаружи что? — задал вопрос Лендгрейв. Интересно, она что-нибудь может сказать о тех, кто наверху?

— Снаружи… Там бойня. Сагони не дождался вас, повел своих на штурм. В том числе остатки здешних «язычников». Штурм отбит, вся площадь в трупах. У этих потери просто смешные — трое погибших, десяток раненых.

— Они не могли нас дождаться?

— Они не знали, что мы пошли низом. Теперь знают. Я вижу, бывшие церковники уже там. Они начали обстрел, но у них нет ни малейшего шанса успеть: остальные два батальона прорвали заслон, оставленный Сагони, идут в тыл к осаждающих. Ведет их… Орозий ведет. И там же Альваро. Точно, он — система Лаэя, магию не использовал.

— Он что, предал?

— Скорее, просто в плену. Важнее другое: надо поспешить, у нас не больше часа. Ты придумал, как захватить цитадель?

— Конечно. Всю и не надо. Достаточно овладеть воротами и дождаться повстанцев. А чтобы у этих ребят были проблемы — взломаем двери камер и выпустим заключенных. Если одновременно начнет новый штурм Сагони — мы успеем! Примкнуть штыки, зарядить мушкеты! Тэлбот, пошлите людей проверить ход дальше.

Разведчики не заставили себя ждать: раздался удаляющийся стук шагов, и пикинеры растаяли во мраке. Где-то впереди раздался то ли вскрик, то ли короткий хрип — и воцарилась тишина. Потом Лендгрейв вновь услышал топот ног.

— Дорога свободна, — отрапортовал рослый пикинер, видимо, командир разведчиков. — Пост снят. Можно идти до самых камер.

— Сейчас снова пойдем, — перекрывая грохот канонады, произнес Брасид. Выглядел предводитель неважно: запекшаяся кровь на изодранном, местами прожженном плаще, волдыри и царапины на лице, рука наскоро перевязана, но вроде слушается. Однако решимости и готовности идти до конца, до последнего, искупающего все беды, удара штыком в глазах не убавилось. И хотя от отряда осталась хорошо, если половина, командир не собирался уходить со смертного поля. Прячась за грудой трупов, он целился в те бойницы, где видел вспышки пушечных выстрелов. Каждое выведенное из строя орудие — это пара сотен спасенных жизней. Жаль, пока не очень-то получалось. — Приготовиться. По моей команде поднимаемся и за ними. Пуль много осталось? А пороха? Патронташи бери, пороховницы у убитых.

Замирая от страха, каждый миг опасаясь смертоносного удара пули в спину, Дамитра осторожно поползла к воронке от мортирной бомбы. В неверном свете осветительных снарядов, время от времени выпускаемых пушками цитадели, тени от мертвых и пока еще живых дрожали и дробились. Наверняка с крепостной стены в месиве тел отдельных движений было не разглядеть. Но Дамитре казалось, что все взгляды защитников цитадели, все стволы их мушкетов были направлены на нее. Поминутно замирая и оглядываясь, девушка ползла к останкам сотоварищей.

Первым обнаружился Атаос. Парень не успел сделать ни выстрела прежде, чем крупный осколок снес полголовы. Нижняя челюсть была на месте, но все, что выше, было срезано, как гигантским топором. Дамитру снова замутило. Наверное, все это будет сниться до конца жизни — если, конечно, она доживет хотя бы до рассвета.

Расстегнуть пряжку, вытянуть из-под тяжелого тела патронташ. Отстегнуть от портупеи пороховницу. В карман ее. Жаль, нельзя взять ружьишко, это ж ценность какая! Но одно уже есть, а с двумя не побегаешь. А вот штык пригодится — еще один кинжал.

Дальше… Сползти в воронку, еще пахнущую сгоревшим порохом. Тут не достанут, зато можно оглядеться. Девушка осторожно высунулась, стараясь держаться за бруствером вывороченной взрывом земли. Почти сразу она заметила еще несколько пороховниц и патронташей, которые можно было достать, не высовываясь из воронки. Затащить их в неглубокую яму было делом нескольких секунд. Отчего-то отчаянно спеша, девушка кое-как приладила портупеи и пояса с боеприпасами. Ну все, господа церковнички, теперь можно воевать. Шестьдесят пуль и куча пороха, хватит не на один час…

— Дамитра, бегом! — рев Брасида подхлестнул не хуже плетки, заставив выпрыгнуть из ставшей такой уютной воронки. Неуклюже подхватив ружье, Дамитра вскочила и понеслась по смертному полю. Она боялась накатывающего сзади многоголосого рева и недружной, временами заглушаемой ровными залпами, стрельбы. Боялась споткнуться и подвернуть ногу на неровной поверхности. Боялась трупов, по которым приходилось бежать. Кое-кто там, внизу, еще шевелился, в агонии скребя пальцами по кровавой каше. Боялась и огня со стен, усиливающегося с каждой минутой. Миг спустя ее накрыл, завертел, как щепку в водовороте, подхватил и понес ревущий людской поток.

Все повторялось: безумный бег по охваченной безумием площади, отчаянная и малоуспешная стрельба по бойницам крепостных стен, ответный шквал свинца, временами заглушаемый басовитым ревом мортир. И тогда над головой хором визжали осколки, горячий ветер сбивал с ног, а от едкой вони сгоревшей взрывчатки кружилась голова, подступала тошнота и истекали слезами глаза.

— А-а-а!

— Мать твою!

— Н-на, н-на, сука!

— …..!!!

— За мно-о-ой!

— Ва-али их!!!

— Боги-иня!!!

— Ма-ама!!!

Крики заглушали друг друга, сливались в единый нечленораздельный рев, бились над площадью одним яростным ревом, одним стоном, одним плачем. И сами горожане, казалось, забыли, что еще час назад были такими разными — купцами и ворами, моряками и земледельцами, кузнецами и ткачами, верными женами и проститутками. Сейчас все стали единым, многоруким и многоногим существом, невзирая на боль и потери стремящимся к одной-единственной цели: добраться до стены, перехлестнуть через нее и убивать, убивать, убивать, платя за все. Тут не было место маневру огнем, колесами или ногами, построениям, тактике и стратегии. Надо было просто бежать ко всем видной, понятной цели. Не стало командиров. Командовала, властно бросая в атаку, ненависть.

Брасид, Тигран, Дамитра и остальные достигли стены одними из первых.

— Что дальше? — спросила девушка.

Вместо ответа предводитель стянул с себя надетую поперек груди бухту толстой веревки. На конце ее был привязан массивный железный крюк с несколькими остриями, на бегу он висел за спиной воина. Брасид размахнулся, раскрутил крюк над головой — и ловко метнул его вверх. Лязг, железный скрежет — и крюк зацепился за какую-то выбоину в стене. На всякий случай Брасид подергал толстую, да еще перевитую железной цепью пеньковую веревку.

— Выдержит, — прорал он. — Делай, как я!

Предводитель ловко ухватился за веревку и, упираясь в стену ногами, полез.

— Давай, помогу, — предложил Тигран. — Цепляйся, я буду лезть снизу.

Дамитра ухватилась за веревку, жесткие волокна врезались в ладони. Упираясь ногами в стену, перебирая руками, девушка полезла наверх.

Время остановилось. Девушка лезла наверх, а руки ныли от непривычного усилия. Ничего, ей бы только до верха добраться и перевалиться через зубцы стены… Брасид обогнал ее, ему оставалось до верха не больше копья…

…Что-то неописуемо горячее, причиняющее адскую боль, хлынуло сверху. Боль была такая, словно ее вываривали живьем следователи Огненной Палаты. Дамитра кричала — и не слышала своего крика. Сами собой обваренные руки разжались, и земля больно ударила по спине. Рядом грохнулось что-то тяжелое, но мягкое. Оно испускало… Нет, даже не вопль, а какй-то утробный, нечеловеческий хриплый рев.

Узнать человека в корчащемся в грязи багровом, будто с содранной кожей, куске мяса, было невозможно. Пальцы с потрескавшейся, вздувшейся обваренной кожей в мясо рвали лицо, ослепшие глаза скрылись за клочьями век. Дамитре повезло вновь: большую часть льющейся со стен дряни принял на себя Брасид.

Выстрел со стены никто не услышал — но тело предводителя амритианцев вспыхнуло, будто облитое «каменным маслом». Рассыпая искры и поджигая все, чего касался, Брасид попытался лезть на стену, но сполз вниз и затих, пылая чадным костром. Миг спустя на боку с грохотом рванул патронташ. Огненной змеей полыхала веревка.

Ухватив за руку Тиграна, который пострадал еще меньше нее, Дамитра шатнулась назад. Лучше быть затоптанной обезумевшей толпой, чем гореть от адской смеси… Но она была такая не одна: увидев, как горят живьем первыми добравшиеся до стен, толпа отшатнулась, уже готовая бежать — невзирая на то, что в спины бегущим снова будут бить все стволы крепости, что за обратный путь придется заплатить не меньшую цену, чем за атаку, даже на то, что их затопчут идущие следом… Но в это время в стене, чуть правее Дамитры, появилась небольшая щель. Изнутри ее подсвечивало багровое пламя факелов, больше всего это напоминало живописанные священниками Единого врата Аагхетова царства. С каждым мгновением щель расширялась.

Дамитра покрутила головой. Видение не исчезало.

— Это что же, их сейчас ад проглотит? — с каким-то даже разочарованием протянула она. Неужели не удастся отомстить?! — Не хочу…

— Ворота открываются, дура! — толкнул ее локтем Тигран. В отличие от нее самой, парень не потерял связь с реальностью. — Бегом, пока не закрылись!

Ворота раскрывались все больше, теперь в них уже мог протиснуться не очень толстый человек.

— Ворота открыты, сюда! — раздается из-за ворот.

В следующий миг Дамитра влетела в проем, первой изо всех горожан оказавшись по ту сторону крепостной стены. Взвизгнула, ударив в брусчатку, пуля из незаметной бойницы — еще не все сюрпризы башни были обезврежены открывшими ворота. В следующий миг из той же амбразуры вывалилось тело в церковном мундире. Миг — и оно исчезло под сотнями ног. Сейчас толпу мог бы остановить сомкнутый строй пикинеров под прикрытем мушкетеров и гренадеров, или батарея заряженных картечью картаун и фальконетов. Но не одиночные выстрелы из внутренних бойниц. Орда горожан выхлестнула из проема ворот, растекаясь по крепостному двору, а со спины их подпирали новые сотни. В один миг на крепостном дворике стало тесно.

«Кто же ворота-то открыл?» — подумала она. В следующий миг среди горожан замелькали солдаты в форме, которую она видела лишь однажды. Но Дамитра все равно узнала: форма темесской армии. Значит, они не одни, Конфедерация как минимум решила руками горожан захватить город. Как максимум…

Хотелось, до зарезу хотелось верить, что Темеса объявила Тельгаттее войну, и какой-то свой человек в Совете Семисот уже готовит эдикт о восстановлении почитания старых Богов. Пусть он прежде всего почитает не Амриту, а, скажем, Лаэя. Пусть и почитание тут ни при чем, просто застили глаза сокровища Церкви. Но если даже просто из жадности, или сводя старые счеты с каким-нибудь тамошним Клеоменом…

Нет, о таком не стоит и мечтать. Столько счастья разом — не бывает.

— Не отставай! — кричит Тигран. Но в голосе — не страх, а кровожадная радость. Самое жуткое, бег по заваленному трупами полю, без возможности пустить в ход тяжелое смертоносное железо, — позади. Осталось добраться до «черных мундиров» — и разом стребовать виру за все. «Ну где же вы, воители Единого? — кровожадно думала девушка. — Неужели вы смоетесь, как крысы, после всего, что натворили?»

Нет, разумеется, святоши не ушли. Им некуда было бежать, наверху цитадель со всех сторон обложили горожане, а единственный тайный ход захватили те же, кто открыли ворота. На сдачу в плен после бойни на площади тоже рассчитывать не приходилось. Оставалось лишь стоять насмерть и дорого продавать свои жизни.

Черный квадрат каре показался из-за каких-то хозяйственных пристроек почти сразу. Все как положено: впереди выставили отточенные жала копий пикинеры, из-за их спин целятся в толпу мушкетеры, готовятся кидать смертоносные подарки гренадеры, а за их спинами артиллеристы торопливо заряжают переносные фальконеты. Из бойниц крепостной стены, из-за углов надвратных башен, просто со стен по ним ведут огонь темесские пехотинцы. Кто-то из тельгаттейцев падает, в ответ выплевывает небольшое ядро фальконет — и возле одной из бойниц стена брызгает кирпичным крошевом. Нет, конечно, не пробили, да и не просто в горячке свалки попасть в бойницу. Вот если выстрелить из мушкетов по одной бойнице залпом, хоть у кого-нибудь, да получится. Но мушкетерам не до бойниц, им надо любой ценой остановить толпу. Темесцы усиливают огонь — опытные солдаты, они точно знают, что врагу не до них. Из бойницы бахает картечью их фальконет, в строю церковников валится сразу несколько человек. Кажется, теперь церковники и горожане поменялись местами, и это вдохновляет ворвавшихся в ворота. Впрочем, и им некуда деваться: сзади напирают остальные.

Гренадеры церковников разом, по команде, поджигают фитили и бросают гранаты. Со зловещим рокочущим звуком хлещет залп мушкетеров. И воздух враз наполняется вспышками разрывов, визжащей осколками смертью, воплями ужаса и предсмертными стонами. Торопясь хоть как-то ослабить губительный огонь, со стен стреляют солдаты. Падают, падают церковные солдаты. Рослый гренадер валится, роняя гранату с уже запаленным фитилем. В горячке боя никто ее не замечает. Взрыв! И гренадеры вокруг валятся, как подкошенные. Зацепило кого-то и из пикинеров, и из мушкетеров, охает, зажимая лицо и опускаясь наземь, кто-то из расчета фальконетчиков. Миг спустя один из них в клочья разносит выстрел из фальконета темесцев… Темесские стрелки щедро тратят порох и пули, стараются и те из повстанцев, кто успел разжиться чем-то огнестрельным.

Никогда еще Дамитра не стреляла так быстро. Казалось, время услужливо растянулось, и можно успеть все. Открыть пороховницу. Засыпать порох. Достать из патронташа, забить шомполом пулю. Взвести спуск. Прицелиться… Впрочем, можно и не целиться, строй сомкнутый, не промахнешься. А ударит в кирпичную стену, так кого-нибудь достанет рикошетом. Плавно выдавить курок, худеньким плечом принимая всю мощь отдачи. Обрадоваться, что попала… Или попал кто-то еще, плевать… И бежать дальше, пока не найдется укрытие, где можно притормозить. Открыть пороховницу. Засыпать порох…

Расстояние между ощетинившимся копьями и штыками каре и орущей толпой восставших сокращается с каждым мигом. Потом копья уцелевших пикинеров слитно опускаются — и бьют в грудь и живот тем, кто первыми добежал до смерти. Гремит в лицо повстанцам последний, уже торопливый и неровный, залп, а миг спустя крепостной дворик заполняет шевелящийся, матерящийся, хрипящий ковер рукопашной. Наконец-то они добрались до устроивших бойню. Можно расплатиться по векселям: за поборы «на ремонт храма», за допрос на дыбе в Огненной Палате, за разорванного гранатой соседа, за собственные, давно мокрые, и не от крови, штаны. Тяжелая железяка, которую тащили через всю площадь, наконец будет пущена в ход. Уже не пугают Клеоменовы проповеди о посмертных муках: попов бояться — в бордель не ходить!

Тигран первым поравнялся с противником. Пикинеры были откормлены на совесть: на голову выше и вдвое шире мальчишки. Но они не жили, годами не видя света и не зная свежего воздуха. Они не знали, что значит бояться и бессильно ненавидеть с малолетства. У них не исчезали бесследно родные и близкие. И они засыпали, не боясь, что кто-то выдаст последнее убежище.

Парень разрядил ружье прямо в лицо пикинеру. Поудобнее перехватил оружие… И выбросил смертоносное жало штыка в живот гренадеру за спиной упавшего.

— Амри-и…

Опьяненный яростью, Тигран не увидел, как повернулся один из немногих уцелевших пикинеров. В открывшийся бок «черного мундира» тотчас ударил чей-то кухонный нож, но это уже ничего не меняло: наконечник почти полностью скрылся в груди парня, и тут же вырвался между лопаток — уже багровый от крови по самое древко. Только брызнуло багровым в пыль крепостного двора.

— …т-та…

— Тигра-ан!!!

Штык Дамитры ударил в бок солдату. Вырвался из раны — и снова вонзился, и снова, и снова. Обезумев, девчонка била и била, позабыв обо всем, вонзала штык в уже упавшего, пока кончик острия со звоном не обломился, засаженный в какую-то кость. Только это вернуло ее к реальности.

Солдатское каре уже не представляло единого монолита, на крепостном дворике шла резня всех против всех. Горожан подпирала вливающаяся в ворота толпа, солдат — спускающиеся со стен сослуживцы. Резня расширялась, захватывая проходы между складами и казармами, проникая внутрь зданий, в ход шли уже не пики, штыки и приклады, а ножи, кулаки и остальное, вплоть до зубов. Кто посильнее, вырывал мушкеты у убитых и лупил прикладом, как дубиной, не останавливаясь, если ненароком попадал по своим. Кто послабее, стремились подобраться поближе, и уж там пускали в ход ногти и зубы. В какой-то момент Дамитра осознала себя хрипящей от запредельной ярости, рвущей зубами чью-то глотку. Еще в поле зрения была чья-то размозженная голова…

…Осознав, что противник не шевелится, и уже даже не хрипит, Дамитра вскочила. Ружья больше не было, то ли его завалило чье-то тело, то ли стащили, пока она, обезумев, мстила за Тиграна. Но рядом с трупом валялось несколько гранат и оброненный мертвым офицером пистоль. Бойня откатилась куда-то вглубь цитадели, оттуда раздавались отчаянная стрельба, звон стали, крики и гулкие взрывы гранат. Значит, ублюдки еще не кончились. Надо вставать, преодолевая боль в избитом, измученном теле, и бежать туда. Еще посчитаемся за Тиграна, за Брасида, за Клеона, Левкиппа, Атаоса… И за остальных, уже неважно, язычников или Обращенных. За медарцев.

Она потерянно огляделась. Ничего огнестрельного, будто корова языком слизнула, растащили пики и кортики, пистоли и почти все гранаты. Удачей было и найденное.

По гранате — в руки, остальное — в карманы. А зажигать чем?! Фитиль эти обормоты затоптали, потому и гранаты побросали…

Вот пистоль — странно, что и его не прихватили, наверное, в потемках не заметили. Им и будем поджигать… Говорят, выстрелом можно запалить трут от огнива… Девушка достала пулю из патронташа… И чуть не застонала от обиды: мушкетная пуля не лезла в ствол!

Ага, вот они, пульки, рассыпались только. Девушка ссыпала увесистые свинцовые кругляши в патронташ, предварительно избавившись от ставших ненужными тяжелых пуль. И побежала, торопясь принять участие в кровавом пиршестве. Наверное, она обезумела, потому что теперь, когда Тигран лежит, пронзенный копьем, у нее не осталось в этом мире вообще никого. Дамитра сунула заряженный пистоль в карман — она и не подумала, что будет, если какая-нибудь нитка зацепится за курок.

Теперь бегом к казармам: похоже, там и идет основная резня. Дамитра пронеслась мимо склада с каким-то барахлом, проверять было некогда. Оружейку наверняка разграбили. Ничего, она видела, что могут гранаты.

Она приметила мушкетера, осторожно высунувшегося из окна какой-то казармы и стреляющего по пробегающим по улицам повстанцам и солдатам в темесской форме… Да это же церковник! Вот они и пригодились, гранатки-то…

Дамитра выхватила из кармана гранату — увесистый железный короб с просмоленной веревкой фитиля. Зажав его в левой руке, правой навела пистоль, прислонила срез дула к кончику веревки, нажала на курок… Отдача едва не вырвала оружие из рук, чуть не сломала палец. Но фитиль загорелся чадным пламенем. От него поджечь еще один… Отлично. И, широко размахнувшись, одну за другой швырнуть в окно. Ага, прекрасно! Из окна вырвался клуб пороховой гари и несколько осколков, мушкет вылетел, будто брошенный не очень сильной рукой дротик, и упал на мостовой. Миг спустя грохнул второй взрыв. Конец котенку, гадить больше не будет. Бегом дальше, гранат еще много. Только мушкет повесить на плечо — пригодится, мушкетных пуль еще два патронташа…

…Она не увидела, как из окна казармы высунулось толстое дуло пистоля, как на месте черного среза появился огненный лепесток. Потонул в грохоте боя одинокий выстрел. Она почувствовала только сильный толчок в спину, будто туда ударили древком копья, земля надвинулась и прянула в лицо. Вылетел из рук пистоль, рассыпались из карманов гранаты. А там, куда она так и не добежала, еще долго кипела беспощадная рукопашная свалка. Победить церковники уже не могли, но и сдаться в плен тоже. Разбуженный бойней зверь в каждом из горожан не давал пощады никому.

— Ну что ж, начнем, — убедившись, что Альваро надежно привязан к пыточному станку, произнес следователь. Палач молчал — его руки покоились на вороте, позволяющем растягивать истязаемого. — Меня зовут отец Орозий, старший магистр Церкви и глава здешней Огненной Палаты. Ваше дело буду вести я сам — увы, его важность не позволяет передоверить заместителям. По его результатам вы можете подать апелляцию на имя Предстоятеля Святого Престола. При выявлении заведомой лжи нами будут применены… особые способы воздействия.

Следователь перевел дух, а может быть, хотел дать задержанному время осознать безнадежность сопротивления. На вид, отметил Альваро, совсем не страшный — какой-то даже простоватый, вроде приходского священника где-ниудь в вастской глуши. Но если речь о церковниках, внешность всегда обманчива. Именно такие, насколько знал Альваро, опаснее всего. Да и должность его… Это же правая рука Клеомена, здесь не может быть добряков и случайных людей. Мало не покажется.

— Назовите имя, род, сословие, возраст, место рождения.

Пока его вели, Альваро тысячу раз успел проклясть Неифилу. «Попадись ты мне только!» — только уже никогда не попадется. Теперь его дело — корчиться в умелых ручках палачей, проклиная все на свете, а ее — «осваивать» наверняка причитающуюся награду. Даже интересно, сколько она получит за бывшего господина? Он ведь не слышал объявлений герольдов… Наверняка больше, чем он мог заплатить, даже опустошив родовую казну. Сейчас-то там наверняка хозяйничают Теано — ах да, Кавлин застрелен Лендгрейвом во время очередного злодейства. Ничего, у него есть сыновья.

Один, если верить родителям мерзавки, уже тут — вступает во владение верфями. Спору нет, Теано — отличные корабелы. Но отчего-то Морозини ни на миг не сомневался, что из Медарских верфей выжмут все, что можно, а потом закроют, пустив по миру «чужих» мастеров. У них более чем достаточно своих верфей, незачем плодить конкурентов. К слову, Морозини и сами поступили бы не лучше. Извините, тут вам не богадельня, а дело. Как говорят в славной Темесе — аффайро ситэ аффайро. Дело есть дело.

Задумавшись, Морозини-младший споткнулся и неуклюже растянулся на мостовой уже внутри крепости, перед самым порогом тюрьмы. Несколько жестоких, умелых ударов сапог по почкам — слабый намек на грядущую боль, уже на пыточных станках в застенке. Даже не так, не стоит недооценивать церковников. Не боль, а Боль. Вставать Альваро тогда не торопился. Хорошо бы, чтобы здесь и забили насмерть. Кое-кто из рода Морозини посвятил себя Церкви, более того, вел дела еретиков и язычников в Огненной Палате. От них и Альваро, и Чезаре знали, как ведутся «следственные действия». Тут и правда — лучше умереть заранее… Но не дадут ему так просто сбежать, не дадут.

— Альваро Морозини. Сын Чезаре Морозини, главы торгового дома «Морозини и компаньоны». Сословие купцов. Возраст двадцать восемь лет. Рожден в Темесе, там же долгое время и жил, редко ездя в Медар.

— С какой целью вы посещали Медар?

— А вам будто неизвестно? — Спросил Альваро — и тут же пожалел. До сих пор неподвижный, как статуя, следователь едва заметно кивнул головой, и палач деловито взялся за ворот. А миг спустя обрушилась чудовищная, никогда прежде не испытанная боль.

— Повторю, — не меняя тона, произнес следователь. — С какой целью вы посещали Медар?

Отпираться нет смысла — тем более, что ничего по-настоящему важного следователь еще не спросил.

— Отец назначил меня управляющим Медарскими верфями.

Следователь что-то черкнул на лежащем на столе пергаментном листе. В углу клерк, вооруженный пером и чернильницей, торопливо склонился над внушительным гроссбухом из новомодной бумаги.

— Были ли верфи переданы вам в собственность, или вы лишь управляли ими от имени отца?

— Второе.

— Отлично. В таком случае, какими были отношения у вас с отцом?

— Такие же, как обычно у отца с сыном. Я не имел против него никаких умыслов, а он собирался сделать меня наследником его дела.

— В таком случае знали ли вы о том, что Чезаре Морозини впал во язычество и занимался колдовством?

Альваро не удержался, моргнул. Значит, отец так его и не выдал… Погасшая было надежда разгорелась вновь. Если удастся выйти отсюда хотя бы с тяжелым подозрением… Легкое — было бы совсем хорошо, но, увы, так много хорошего разом не бывает. Сейчас надо понять, что они знают точно, что подозревают, а о чем и не догадываются. Это непросто, но кому, как не купцу, уметь слушать и понимать других?

— Как я мог знать? — вполне натурально скривился Альваро. «Папа, прости! Впрочем, наверняка тебе уже все равно». — Не знаю, что на него нашло. Его уважали, он был вторым толстосумом Темесы, и вдруг… Ну чего ему не хватало?! Я сам перепугался, когда узнал.

— Тогда почему вы бежали? — с неподдельным (или, как раз, поддельным?) участием произнес священник. — Испугались, сын мой? Но ведь Церковь никогда не арестовывает невинных!

— А вдруг вы ошибетесь? И потом, как бы я не разочаровался в отце, но оговаривать его, пусть справедливо, не хотел.

— Единый-и-Единственный сказал: «Кто любит родных своих больше Меня, тот ненавистник Мне». И вы решили бежать…

— И я решил бежать.

— В надежде, что у Церкви до вас не дотянутся руки.

— Именно так.

— Куда именно вы собирались? Может быть, в Кханнам?

Словно окатив ледяной водой, чутье закричало: «Ловушка!» Как было бы просто, если бы не Неифила! Она видела все, и если ее допросить, любая ложь сможет его погубить. Например то, как они с Сагони поминали павших воинов недалеко от Таваллена. Или как Гердис лечила Мелину… Хоть бы у нее хватило ума сбежать из города и увести остальных. Может, если разбежаться, можно будет мелкими группами просочиться через границу. Где-нибудь в Контаре, конечно, тоже будут ловить. Но не сразу, двум церквям надо еще согласовать действия, а это не меньше полугода. Если же они не смогут доказать, что беглецы — язычники, контарианцы и не почешутся. В любом случае, там будет легче затеряться, а то и продолжить путь к Последнему Храму.

Стоп! А все ли? Он никогда не говорил при ней о цели пути. Отец — тем более. Самое важное вообще знали лишь трое: отец, он сам и Мелина. Отец мертв, Мелина на свободе. Остальные думали, что он — просто оклеветанный людьми Теано. Значит, ни от кого, кроме него самого, про Последний Храм они не узнают. Как и о том, что именно несут он сам и Мелина.

— Да, конечно, в Кханнам. Пока все не образуется, и Церковь не разберется, кто прав, а кто виноват…

— Допустим. Неплохое, кстати, решение: последняя не воцерковленная страна этого мира. Но тогда почему вы не связались с купцами-кханнамитами, или с ребятками с Тэйри? Насколько мне известно, ваше семейство поставляло корабли и туда, и туда. Почему бы не прихватить с собой хотя бы переводчиков?

— Кто поможет сыну обвиненного Церковью? — нашелся Альваро. — Вы должны понимать, что никакой язычник на это не пойдет…

— И, однако же, пошли. Мне сообщили, в нескольких милях от внешней стены стоит отряд в семьдесят человек при трех пушках. А ваш друг Сагони где-то в городе. Наверняка подался на верфи…

«Неифила, будь ты проклята!» Не только его — всех обрекла на гибель.

— Насчет вашего друга позаботится Теано-старший. Он послан разоружить охрану и усмирить бунтовщиков. А ваш отряд будет уничтожен Третьим Тельгаттейским полком, шансов у них никаких, да и не ждут они удара. Как видите, скоро у нас появятся другие обвиняемые, способные уточнить ваши показания. Поэтому не советую темнить.

«И правда… Да нет же, он наверняка хочет меня запугать. Лендгрейв не дурак, чтобы принимать бой с целым полком. Он наверняка уже в предгорьях. Да и Сагони не вчера родился. На верфях его не выдадут, а стоит ему получить хотя бы рыбачью шаланду — и он сможет сбежать в Контар. Моряк возле моря — не пропадет». Значит, никаких дополнительных обвиняемых у них не будет, и на самом деле едва ли они смогут проверить показания. А если смогут? В любом случае, игра стоит свеч. Надо тянуть время, темнить…»

— Вами перечисленные лишь помогали мне. Сагони — как старый друг нашей семьи, — произнес Альваро. — А Лендгрейв просто сам оказался вне закона. Не зная, в чем меня обвиняют, он объединился со мной. Он-то просто… мятежник, в его вере можно не сомневаться…

— Это мы еще посмотрим, — усмехнулся Орозий. — Палач…

Альваро напрягся, готовясь давить рвущийся крик. Но Орозий только мотнул головой. Мол, пока подожди.

— Так мы играться в дурачков будем или правду говорить?! — заорал священник, брызгая слюной. Альваро догадывался, что гнев следователя наигран, но проняло все равно. Уж очень натурально получилось. — Мне известно, как ваш… друг поминал языческого бога моря, само имя которого оскорбляет слух сына Церкви. И как ваш «простой мятежник» водимл шашни с язычницей и колдуньей — тоже. И то, что в вашем отряде скрывалась обвиненная в колдовстве и язычестве еще в Эрхавене некая Мелина. Сейчас я прикажу палачу делать дело, а сам уйду выпить винца. Через сутки приду. Ты к тому времени сам все расскажешь. Нет проблем, только потом — не жаловаться.

— Погодите, — произнес Альваро. Шутки кончились, а он-то надеялся, что следак хоть на грош поверит… — Что вы хотите узнать? Спрашивайте…

— Ну что же, — произнес Орозий, успокаиваясь. Или делая вид, что успокаивается, как притворялся разъяренным? — Тогда расскажи, например, что тебе известно о Последнем Храме.

Альваро не пришлось притворяться потрясенным — всего ожидал, только не этого. Когда же он успел проговориться перед Неифилой? Или отряд Лендгрейва уже взят? Нет, так быстро не могли. Так откуда они знают? Откуда?!

— Не так уж и много — ни где находится, ни что собой представляет, — произнес чистую правду Альваро.

— Как же вы собирались его найти?

— Все было затеяно отцом — для этой цели, как вам известно, он и спас осужденную язычницу, — произнес Альваро. Ложь они раскусят, но, может быть, правда, чуть-чуть приправленная ложью, пройдет незамеченной? — Она знала, как туда добраться. А я лишь исполнял отцовские указания.

— Она говорила вам что-то о том, как находит путь?

— Нет…

— Или говорила? Что она утаила от следователей в Эрхавене с помощью колдовства? А что вынесли из родового особняка вы? Уж не ваших ли язычекских идолищ?

«Он знает… Но уж этого я не мог показывать мерзавке!» Значит, есть какой-то другой источник. Какой? Уж не состоят ли на их службе какие-нибудь фальшивые язычники? Но как узнать, что и откуда они узнали?

О секретном курсе в Университете Премудрости Божьей он и не догадывался.

— К сожалению, это правда. Его дал мне отец перед выступлением, сказав, что он поможет нам добраться до города.

— Уже лучше. Где он теперь?

— Я его потерял, — произнес Альваро. На сей раз это была чистая правда. В последний момент он успел вытянуть статуэтку из кармана и незаметно закинуть под кровать. Когда стражники вели его по ночным улицам, щедро угощая пинками и оплеухами, ему оставалось только радоваться этой маленькой победе. — А вы, может быть, верите, что Он живой, притом способен, скажем, сам выпрыгивать из кармана?

— Может быть, так и есть, — серьезно кивнул следователь. — Коварство языческой магии велико. Что ж, полежи так пока. Подумай, нужно ли умирать ради всяких там идолов и незнакомых людей. У тебя есть час. Потом я вернусь — и ты ответишь, как найти Последний Храм или человека, знающего, как это сделать. Если ты это сделаешь — мы снимем с тебя обвинение, и когда сможешь заслужить прощение, выпустим на свободу. Если и дальше будешь упрямиться — придется искупать все грехи здесь, дабы не пришлось расплачиваться перед лицом Единого. Выбирай.

Воцарилась тишина, палач, похоже, тоже покинул каземат. Растянутый на пыточном станке, Альваро лежал, дрожа от холода и глядя в темноту. Разумеется, оставили его наедине с тьмой. Железный лязг бронированной двери — и больше ни звука не нарушало тишину подземелья. Время можно было считать лишь по ударам сердца, и то Альваро вскоре сбился. Еще быстрее потерялось чувство пространства, казалось, он летит сквозь заполненную мраком беспредельность. Нет, то была не беспредельность Вселенной — там можно видеть звезды. Была лишь беспредельная, первозданная, не нарушаемая никаким отблеском тьма. Наверное, такая же царит в самых глубоких и таинственных впадинах царства Пеннобородого Лаэя.

Лаэя? А что, если попробовать? Он должен суметь, как сумел отец… Войдя в крепость, они долго спускались, значит, тюрьма наверняка под землей. Где подземелья — там сырость, грунтовые воды и прочие радости. Если бы получилось как-нибудь это использовать… Не может быть, что потомок жрецов Лаэя неспособен использовать воду.

Альваро потянулся к той воде, которой пропитана земля, которая способна просочиться сквозь любые крепи, и которая «камень точит». Нет, камень не нужно. А вот если бы удалось разрушить цепи, которыми его приковали к пыточному станку…

Ощутив ледяную пустоту в груди, будто вместо сердца в грудь поместили ледышку, Альваро чуть не застонал. Отец говорил о каких-то амулетах, которые способны подавлять любую магию. Как всегда, он оказался прав: Альваро даже заскрежетал зубами от бессильной злобы. Нет, здесь не вырвешься. Зато наверняка можно дать знать святошам, что он тоже владеет магией, и тогда возможность бежать вообще не представится. Остается одно: ждать. Надеяться, что палачи ошибутся — и дадут ему шанс на спасение. И готовиться, когда придет черед, действовать молниеносно. «Время еще не пришло, — принял решение Альваро. — Сначала надо усыпить все подозрения. Лаэй Пеннобородый, только бы они не уловили попытку воспользоваться магией!»

Не пронесло. Едва Альваро расслабился, сделав вид, что смирился со своей участью, как бронированная дверь со скрипом отворилась. Свет нескольких факелов резанул привыкшие к тьме глаза. Под стать свету, оглушительным показался и топот сапог по каменному полу. Миг — и над головой появилось лицо отца Орозия, встревоженное и в то же время довольное успехом.

— Значит, обманул ты меня, сын мой, — произнес священник. Альваро покрылся холодным потом, осознав, что безвозвратно погиб, и этого уже не исправить. — Никакой ты не случайно заблудший, а настоящий маг, и наверняка пытался с помощью богомерзкого колдовства… Или освободиться, или предупредить сообщников.

— Я… Ваше священ…

— Что, будешь просить пощады? — усмехнулся Орозий. — Не слишком ли жирно — сперва нагрешить с три короба, а потом каяться? Впрочем, есть для тебя, грешник, один путь к спасению. Послужи Церкви нашей верой и правдой, и простятся тебе мерзкие заблуждения.

В первый момент Альваро осознал лишь то, что пытка откладывается, какое-то время с ним будут просто говорить. Этого было мало, но уже это можно было считать победой. Хотя… победой ли? Или церковники заманивают его в новую ловушку? Отец говорил, их коварству в борьбе с язычниками нет предела, доверять им нельзя… Как будто у него есть выбор. Лучше пожить еще несколько часов, а может, и дней, чем уже сейчас испытать на себе мастерство заплечников.

— Отвязать, руки не развязывать, — кратко приказал Орозий. Разочарованный, но послушный начальству палач бросился исполнять. Минута — и Альваро сам слез с пыточного станка. — В соответствии с приказом Предстоятеля Святого Престола, доподлинно уличенных не только в ереси и язычестве, но и колдовстве надлежит отправлять в Тельгаттею немедленно. Знаю, в городе… неспокойно. Но тогда тем более необходимо вывести потенциально опасного колдуна из города.

— Цитадель они не возьмут, — произнес немолодой офицер с подполковничьими нашивками. Командир батальона, а то и полка церковных войск, определил Альваро. Наверняка комендант. Хотя… Вроде бы здешняя тюрьма была в ведении городской стражи? — Полсотни пушек, семьсот солдат… Знаете, тут нужна усиленная бригада с осадной артиллерией и хотя бы неделя времени. Вам лучше оставить узника здесь.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Орозий. — А ваше дело исполнять приказы начальника Огненной Палаты — в соответствии со статутом, как вы помните, я имею право привлекать войска…

— Так точно, — произнес подполковник. — Выделить для охраны роту?

Предложил он точно без особой радости. Но отпустить высокую особу и важного пленника без соответствующего конвоя — значит впоследствии нарваться на обвинение в служебном несоответствии, а то и в чем-то большем.

— Да. Но церковники нужны здесь и, вдобавок, только на них можно по-настоящему положиться в случае штурма, — к явному облегчению командира батальона произнес Орозий. — Пусть лучше нас сопроводить рота стражников.

— Не разбегутся?

— Я пригрожу им анафемой и карой Единого. Верные сыны Церкви не пойдут против прямого приказа Огненной Палаты.

— Вам виднее. Когда выступаете?

— Как можно скорее, подполковник. Поднимайте роту по тревоге, стройте на крепостном дворе. Они вот-вот сомкнут кольцо вокруг крепости.

— Будет исполнено, во имя Единого-и-Единственного, — произнес комендант. — Разрешите идти?

— Да.

Альваро представлял себе, какая поднялась суета, как прорезал по ночную тишину сигнал подъема. «Гарнизон, боевая тревога!» Как подхватывали сигнал часовые из роты, как вскакивали, матерясь и натягивая сапоги, солдаты и офицеры. Словно наяву, он слышал топот десятков ног в тесноте коридоров, звяканье подхваченного на бегу оружия, патронташей, пороховниц, нахлобученных касок, притороченных к поясам фляжек с водой. И вся эта суета — из-за одного узника, которого надо по-быстрому вывезти из города. О тайне речь уже не идет — впрочем, кто сказал, что солдатам выложат все начистоту? Может, это какой-то знатный инсургент направляется в Темесу под трибунал: если дела, связанные с ересью, колдовством и язычеством рассматривали церковники, проступки светского характера были в компетенции Темесы. В пользу такого предположения говорила и стража: мало кто догадается, что колдуна и еретика доверили городской страже! Хитер Орозий, ох хитер! У таких частенько получается перехитрить самих себя.

Все это время Орозий и его люди не сидели сложа руки. Альваро переодели, умыли, даже дали наскоро перекусить. Убивать его пока никто не собирался. Морозини-младший (скорее уж Морозини-последний, поправил себя Альваро) приободрился. Сейчас поведут в порт через город, где, похоже, неспокойно. Может, повезет, и удастся сбежать? А уж если потом добраться до верфей… Вряд ли Теано еще не посетили новое приобретение. Значит, его поддержат, по крайней мере, укроют. А может, одолжат хотя бы рыбачью шаланду, деньжат и немного еды. Неужто наследник рода купцов и моряков пропадет в Торговом море летом?

Когда Альваро вывели на тесный крепостной дворик, рота уже построилась «коробкой». В свете факелов багрово сияли начищенные каски, узкие жала штыков, чернело массивное, надежное железо мушкетов. Поставленные прикладами на землю, даже без штыков они были почти в рост человека, а уж со штыками… Как раз в копье длиной, только куда тяжелее даже пехотного копья, не говоря уж о кавалерийской пике. Тридцать фунтов дерева и железа. При выстреле такую дуру не удержит и богатырь. Потому за спинами, притороченная наискосок, у каждого мушкетера висела железная подставка — во время боя ее втыкали в землю, а сверху клали ствол. Длиной более двух третей копья, с острым нижним концом, она была неплохим оружием ближнего боя. Ружья были полегче, почему обычно стрелки и обходились без «костылей».

— Отче старший магистр, — по-уставному обратился к Орозию командир, приземистый, но по-гномьи широкий капитан. — По вашему приказанию рота построена. Ждем дальнейших приказаний.

— Вольно, — для начала скомандовал Орозий. Как всех выпускников Университета Премудрости Божьей, его не миновала военная подготовка. Стоит вспомнить, как их там гоняли, натаскивая, в том числе, и для войны во имя веры, отцы-командиры… — Приказываю отконвоировать арестованного в военный порт. Капитан Зонара, по выполнении приказа поступите под начало командующего церковными войсками в порту.

Короткая команда капитана, и Морозини окружили крепкие парни в мундирах городской стражи. Звякнуло оружие, слитно ударили в мостовую сапоги. Огромные ворота открылись без скрипа: их могучие петли смазывали на совесть. Колонна протопала под широкой аркой ворот. Пару часов спустя именно в них ворвутся повстанцы, но Альваро об этом так и не узнает…

Насколько знал Альваро, из цитадели можно было выйти по Рыбной улице, и, оставляя по правую руку прикрывающий Медарскую гавань форт, дойти до стены, окружающей верфи Морозини. Там свернуть на улицу Святого Савватия, а с нее — на Оленью или Виноделов. Если идти по Оленьей — чуть больше двух ствангарских миль. В обычную ночь, по свободным улицам — полчаса быстрым шагом. Но стражники почему-то двинулись не к южным, а к северным, выводящим в Новый город воротам. Эти места Альваро почти не знал: слишком далеко и от военного, и от торгового портов, и, само собой, от верфей. Наверняка тут селились разные там земледельцы, купцы из тех, что торгуют с пуладжами да сантахами, оружейники, гончары, виноделы — словом, те, кто не имел никакого отношения к морю. Правда, может быть, вон там находится заведение госпожи Анастасо, дешевое, но, на удивление, приличное. Там Альваро проводил немногие свободные вечера, пока не подвернулась Неифила. Наверное, и лучшим из мастеров «империи Морозини» было по карману там поразвлечься.

Но вскоре колонна свернула на юг. Проплыла по бокам старинная крепостная стена — отряд явно вошел в Старый город. Судя по всему — в другой части города, ближе к Катраньему заливу и военному городку, чем к Медарской бухте и верфям. Интересно, зачем делать такой крюк?

Словно в ответ на невысказанный вопрос, вдали затявкали мушкетные выстрелы, гулко грохнула пушка, потом еще одна. Над прилегающими к бухте кварталами словно вставал преждевременный (и ошибшийся направлением) рассвет: то угасая, то снова разгораясь, над ним вставало багровое зарево. На его счастье, Альваро никогда не видел городских восстаний, но легко догадался, что может породить такой неровный, тревожными сполохами встающий над городом свет. В городе бушевал пожар — и не обычный, способный сожрать лишь дом-другой с людьми и без них. Судя по зареву, горели целые кварталы. Снова загрохотали мушкеты. Пушки что-то примолкли, но потом грохнули залпом. Раскатистый, будто горсть камней по железному листу, залп — и снова тявканье вразнобой, будто бедолаг никто не учил стрелять залпом. А зарево все росло, теперь со стороны Медарской бухты ощутимо тянуло гарью.

— У них тоже есть мушкеты, — произнес Орозий. — Кто-то снабдил ублюдков оружием… Но стрелять не научил. И все-таки не завидую нашим в тех местах… О, да это же у цитадели уже! Надо спешить, наверняка все пространство от верфей до Нового города в их руках. Можем нарваться…

«Хорошо бы» — подумал Альваро. Идти со связанными руками, под конвоем — для повстанцев лучшей рекомендации не придумаешь. Альваро вслушался в далекое стаккато выстрелов, моля Лаэя (на всякий случай — заодно и Единого), чтобы оно звучало все громче. Но стражники тоже не были глупцами. Они-то хорошо понимали, насколько несвоевременно было бы нападение повстанцев. Вести уличные бои с важным пленником на руках — не подарок.

Теперь крепостная стена была совсем близко — она отчетливо виднелась из-за плоских крыш домов. Альваро готов был поклясться, что за ней начинается Катраний залив, а сама стена называется стеной святого Мелласа. «Это же все равно, что отправиться из Темесы в Эрхавен вокруг материка! — поразился Альваро. — Они что, сошли с ума?»

Альваро вспомнил, что стена тянулась вдоль самого берега, специально укрепленного каменной набережной. Эту набережную пришлось бы укреплять волноломами, если бы не положение Катраньего залива: зимние северные ветра, повинные в разрушительных штормах, гасились скалами на той стороне залива. Только юго-восточный ветер был способен поднять в бухте волнение, но сами волны тогда катились на противоположный берег. Потому вот уже больше столетия, как набережная противостояла времени и морской воде.

Море… Оно никогда бы не предало потомка жрецов Лаэя, а ведь от него отделяют всего-навсего пятьдесят шагов. И крепостная стена. И, что важнее, сотня мушкетеров с предводителем местной Огненной Палаты. Но на самом деле и они не смогли бы остановить готового на все мага. В конце концов, у отца разок получилось затопить колдовским цунами площадь с аутодафе. Если бы получилось сделать нечто подобное здесь… Но как это сделаешь, если Силу, как губка, впитывает в себя имеющийся у священника амулет. Альваро даже знал, что именно, как голодный шакал, пожирало магию. Бронзовое изображение руки в латной рукавице, стиснутой в кулак, на простенькой, ни один грабитель не позарится, цепочке. Как ее сломать? Да и возможно ли в принципе? Ведь она не противостоит магии, а просто высасывает из окружающего мира ее основу — разлитую в пространстве, невидимую, но в «рукахз» хорошего мага непобедимую Силу. А без Силы все формулы заклинаний, почерпнутые из старинных, чудом сохранившихся книг — не более чем бессмысленные кривляния. Те, кто создали Пожиратели Силы — гениальны. Только, скорее всего, то были не люди.

Вот если бы до него дотянуться, сорвать с шеи проклятый амулет… Отчего-то Альваро казалось, что это может помочь. Но трижды проклятый святоша шел в голове колонны, и до него было шагов двадцать — пространство, полностью заполненное солдатами. Никто не сможет справиться с ними со всеми, достаточно быстро добравшись до врага. Если, конечно, тебя не зовут Аргелеб. Альваро усмехнулся. Интересно, верит ли в бога-воина тавалленец Лендгрейв?

— Что, весело? — испортив все настроение, поинтересовался идущий рядом конвойный. Мушкет он нес в руках, наверняка оружие заряжено. Зажги фитиль — и стреляй на здоровье. А штык и тяжеленный приклад выручат, даже если не успеешь выстрелить. — Ты, козлина, не радуйся особо, в Тельгаттее за тебя по-настоящему возьмутся.

— А если на повстанцев нарвемся? — язвительно усмехнулся Альваро. — И они отца Орозия пристрелят? Обещаю, родные, быстро вы не умрете.

Стражник отвернулся. Без приказа он не мог сделать пленнику ничего, но приказа не поступало. В черных глазах Альваро прочитал невысказанную, бессильную ненависть. И — страх перед неведомым: наверняка они сообразили, что ведут язычника и колдуна: никого больше высокопоставленный церковник сопровождать бы не стал. Чувства конвоира его только позабавили: никак повлиять на его судьбу служивый пока не мог.

Шли долго — наверное, добрых два часа. Альваро уже попривык к длительным пешим переходам, но тогда он не шагал под конвоем навстречу кошмару — а что еще его может ожидать в Тельгаттее? Отряд остановился так неожиданно, что Альваро влетел лицом в спину впереди идущего мушкетера. Скованный субординацией, церковник не обернулся, не выругался, тем более не пустил в ход сапоги и приклад. Он и сам едва не оттоптал ноги идущему впереди сержанту…

Остановил колонну поднявший руку Орозий и капитан, командовавший: «Рота, стой!» Орозий тревожно огляделся по сторонам. Словно почуявший врага и принюхивающийся волк, он огляделся. Рука сняла с шеи цепочку с амулетом, который, как показалось Альваро, просто лопался от краденой Силы.

Священник произнес короткую молитву, осенив себя Знаком Единого. Солдаты благоговейно слушали, но стоило Альваро чуть сдвинуться в сторону, как один из мушкетеров ловко двинул прикладом под колено, едва не сбив Альваро с ног. Нет, так не вырвешься. Момент еще не пришел. Вот когда они окажутся в море… Альваро замер, неотрывно глядя на Орозия. Священник сделал шаг вперед и… споткнулся, упав наземь. Цепочка с Дланью вырвалась из руки и отлетела почти на два копья. Священник кинулся подбирать драгоценный символ — но было поздно.

Альваро почувствовал себя так, будто из темного, безмолвного подземелья вырвался на кипящий звуками и красками рынок. Сначала вернувшееся ощущение Силы оглушило, будто обмотанный ветошью кузнечный молот. Но длилось это лишь исчезающе малые доли мгновения. Альваро потянулся к Силе всем своим существом, и Сила откликнулась на призыв. Это получилось так же просто и естественно, как вдох. Наверное, сам Морской Владыка, которому он с недавних пор исправно молился и приносил, в меру возможностей, жертвы, откликнулся на призыв. А может быть, помогла память десятков поколений жрецов и магов.

Опаснее всего — солдаты. Пока еще священник найдет в пыли окраинной улочки свою Длань, а потом снова подавит магию вокруг. На самом деле, времени почти нет, какие-то несколько мгновений, но этого должно хватить. А рабочий материал… Где в подлунном мире нет воды? Вот та лужа, в которую очень неосмотрительно наступил сержант, вполне сойдет…

Коренастый стражник с сержантскими нашивками, командир отделения мушкетеров, и сам не понял, какая сила оторвала его от земли, несколько раз перевернула в воздухе и небрежно уронила на ближайшую крышу. Ему повезло, его хотя бы не убило, даже не искалечило, если не считать подвернутой в падении ноги. И, разумеется, сержант смог увидеть, что произошло дальше. Он набожно осенил себя знаком Единого — но на этой улочке властвовал уже не Единый, а Пеннобородый Лаэй.

Обретя каменную твердость и разрушительную мощь взрыва, вода метнулась к ногам Альваро. «Броню бы, чтобы не пристрелили», — подумал он, и Сила покорно откликнулась. Вода облекла его тонкой пленкой, едва заметной, и уж точно не мешающей дышать. Но стоило набожному конвоиру с выражением суеверного ужаса на лице ткнуть колдуна штыком, как она обрела каменную твердость. Плохонькое, явно не в Кешере кованное острие даже не сломалось, а изогнулось буквой N. Обрушенный на голову Альваро приклад разлетелся в щепу, будто удар пришелся по скале. Третий солдат, стоявший чуть поодаль, успел даже выстрелить. Грохот, ствол выдыхает облако густой сизой гари, но даже пуля оказалась не в силах пробить водяной панцырь. Срикошетив, пуля взметнула пыль у ног ближайшего солдата. Больше никто выстрелить не успел: фитили лишь мокро шипели и гасли в запальных отверстиях. В пороховницах порох тоже превратился в черную кашу.

— Да они же как из реки вынутые! — в сердцах ругнулся один из солдат и бросил бесполезный мушкет на землю.

— Ну, я пойду, — усмехнулся Альваро. — Служивые, ничего против вас не имею, но лучше расступитесь по-хорошему. Иначе будет больно.

Кто-то выругался, кто-то молча отшатнулся… Альваро сделал первый шаг в освободившийся проход — и тут разом произошло несколько событий. Альваро совсем забыл об отце Орозии, все так же елозившем в пыли. Убивать не хотелось — хотелось только уйти из-под назойливой опеки стражников. В самом деле, ну чем эти ребята провинились? Они лишь делали то, что приказывают. Прикажут защищать горожан — защитят. Прикажут перестрелять — перестреляют. Житейские дела. Вот с попом стоит посчитаться: наверняка его руки в крови не по локоть, а по плечи. Впрочем, не до него. Пусть живет.

Но отец Орозий думал иначе. Он упорно шарил в пыли посреди темной, грязной улочки, пока пальцы не наткнулись на крошечный кусочек металла. Рука Орозия сомкнулась на крошечной Длани, миг спустя цепочка заняла проивычное место на шее. И Альваро почувствовал, как еще недавно переполнявшая его Сила истаивает, уходит, как вода сквозь пальцы.

Альваро напрягся, пытаясь удержать ее. Проще, наверное, было бы руками ухватить дым. В следующий миг призрачная водяная пленка истаяла, осев на одежде и волосах грязной водой. Кто-то из мушкетеров уже обнаружил, что порох в пороховнице снова пригоден к употреблению.

Сразу несколько выстрелов снова распороли мглу. Крупные мушкетные пули и поменьше — выпущенные из пистолей швырнули Альваро на землю, пробили грудь, живот, самая удачливая начисто смахнула четыре пальца левой руки, лишь по странной случайности ни одна не разнесла голову. Альваро не повезло умереть, не успевая понять, что умирает: миг спустя обрушилась беспощадная, давящая боль. Даже выдох вырвался изо рта с кровавой пеной: наверняка пробито легкое…

— Не стрелять! — сама как выстрел, хлестнула команда. Она безнадежно опоздала. Все-таки Альваро вытянул счастливый билет: дальше не будет ни путешествия в Тельгаттею, ни новых пыток, ни допросов, которые, вполне возможно, станут погибелью для других. Осталось, в сущности, лишь одно, и за оставшиеся до смерти несчастные мгновения надо успеть. Он ничего не имеет против солдат, но Орозий… Орозий не должен остаться в живых. Его жизнь — смерть многих и многих. В том числе друзей, с которыми породнил полный опасности путь. Сагони, последний сподвижник отца. Лейтенант Лендгрейв, способный найти выход из любой западни и обратить поражение в победу. Таинственная, непостижимая, владеющая Силой самой загадочной богини Мирфэйна Гердис. И несгибаемая Мелина, крепости чьей веры позавидуют стены прибрежных фортов. Та, которую он хотел убить, но которая стала ближе Неифилы — уж не потому ли служанка предала? И остальные…

У каждого была своя судьба, свой жизненный путь, свои пристрастия и недостатки. Но было и нечто такое, что всех их собрало в одном месте, породнило и заставило подняться на бой, в котором невозможно победить.

Когда все, во что верили предки, ради чего шли на смерть и муки, стало прахом, осталась Память. Память о вере предков, пролитой крови, любви и ненависти, о преданности и предательстве. Но и ее безжалостно топчут победители, уничтожая последних не забывших.

Так зачем противиться неизбежному, теряя счет могилам близких, каждодневно рискуя жизнью и все равно постепенно забывая? Не лучше ли сдаться и «принять реалии»? Но даже крохи сохраненного Знания однажды станут последней надеждой Мира. Нельзя предать тех, кто умирал за Память и доверил ее тебе. А еще где-то далеко, на затерянных во льду островах, сокрытый магией от глаз недостойных, стоит Последний Храм. Дойди до него сквозь кровь и пламя. Если не отступишься.

Теперь Альваро знал: они дойдут. И спасут то, что хранят от уничтожения, чтобы когда-нибудь… Нет, о таком не стоит и задумываться. Можно упустить время…

Мысли путались, но сознание еще противостояло боли и небытию. От кого-то, наверное, все же от отца, Альваро слышал: последнее заклинание умирающего мага, готового жизнь и душу вложить в последний удар, получается поистине чудовищным. От него почти невозможно защититься, наверное, и всякие там Пожиратели Магии тут бессильны. Просто не успеют…

Друзья дойдут. Но для этого он должен отдать больше, чем могут отнять у смертного даже Боги.

Альваро не видел, как вдали, наверное, в миле от города, в открытом море вскипела огромная волна. На далеких южных островах, где горы плюются огнем, а вся почва состоит из вулканического пепла, где землетрясения случаются каждые несколько лет, и ими никого не удивишь, такие вещи называются цунами. Здесь не было вулканов, земля не ходила ходуном, будто упившись браги. Вместо землетрясения или подводного извержения сработала магия. Волна поднялась на десять копий и, стремительно разгоняясь, понеслась к городу. Она могла бы запросто накрыть весь город. Но Альваро ничего не сделали мирные жители, даже те из них, кто сейчас мародерствовал, насиловал и убивал, пользуясь всеобщей неразберихой. Не жалея себя, выкладываясь до предела и даже дальше, Альваро изменил направление смертоносной водяной стены. Теперь она шла в Катраний залив, задевая лишь окраинные кварталы и военный порт. И, конечно, всех, кто там находился.

Не увидел Альваро и того, как волна, на мелководье поднявшись еще копий на пять, играючи перехлестнула стену и обрушилась на окраинные кварталы. Обезумевшее море играючи ворочало тысячефунтовые кулеврины, катком шло по домам, садам и площадям. В нее было бесполезно стрелять из пушек и мушкетов, бессмысленно было молиться, тем более бессмысленно — богохульствовать. Единый-и-Единственный подмял под себя миллиарды вселенных — что Ему какие-то человеческие букашки, пусть и верящие в Него. Он молчал, а месть старых Богов обрушивалась на предавший их город.

Альваро не видел, как стена воды обрушилась на порт. На ее гребне плясали несколько рыбачьих лодочек, бригантина и фрегат, встретившие катастрофу на боевом дежурстве. Им еще повезло: при фантастической удаче там кто-нибудь может даже выжить. Остальные шесть фрегатов прямо у причалов бесследно исчезли в круговерти воды, ила и обломков. А вода уже сметала пакгаузы, склады, мастерские, затапливала сухие доки и дробила в щепы ремонтируемые суда. И снова, как восточнее, схлопывались дома, как котята, в подвалах захлебывались люди. Они готовились спасаться от огня и мародеров — но не от потопа.

…Все-таки, даже умирая, Альваро не сумел повторить катастрофу четырехвековой давности. Начисто уничтожив военный порт, повредив верфи и едва не утащив в море «Адмирала Бреггу», дальше волна растеклась половодьем, уже не снося все, что попадалось на пути. Она заливала бушующие тут и там пожары. Но горожанам и солдатам церковных батальонов, равно как и погибавшим на баррикадах повстанцам легче не становилось: теперь их топило колдовское половодье.

…Местами бой не остановило даже наводнение. Не стало командования, потонули пушки, отсырел порох. Но посреди полузатопленных развалин, где по пояс, а где и по шею в жидкой грязи, резались, рубились дрались горожане, стражники и солдаты в черных мундирах. Одни стремились прорваться, чтобы уйти от наводнения, вторые знали, что им не будет пощады, и стояли насмерть. А те, кто собрались вокруг цитадели, спешили ворваться в кольцо стен, напирая на остатки церковного батальона. Сюда, в кольцо стен, не проникло ни капли воды. Все разрушения здесь сотворили огонь и человеческая жестокость. Резня посреди горящих руин шла не один час…

В Новом городе не было ни того, ни другого, да и стихия мародерства не успела захватить всех. Здесь были кварталы, где о катастрофе узнали лишь назавтра. Вместе с остальными новостями. Но и им, и всем жителям Медара, особенно тем, кто годами работал на святого отца Клеомена, предстояло почувствовать случившееся на своей шкуре…

Глава 10. Дележ победы

Год 1574, Восьмой месяц, ночь с 19 на 20 день.

Темеса, Совет Конфедерации.

Летняя ночь душным, влажным и горячим маревом распростерлась над Конфедерацией. Лениво тянуло влажным ветром с просторов Торгового моря. Ленивая пыльная поземка перекатывалась по городским улицам и пригородным проселкам. Лениво шелестели листвой пальмы и платаны, буки и тополя, лениво перемигивались в угольно-черном небе яркие южные звезды. Лениво брехали, высунув истекающие слюной языки, разморенные духотой дворовые псы. Лениво накатывали на берег волны Торгового моря — казалось, и море разморила жара и влажная духота, от которой улицы не остывали даже под утро.

Огромный город, колоссальное чудовище, раскинувшееся по берегам Темесской бухты, тоже забылся в тревожном, тяжелом сне. Затих неумолчный стук топоров и визг пил на верфях, лязг металла и рев пламени в доменных печах литейных заводов, скрежет лопат и звон кирок на стройках и в карьерах, как и тихий звон монет в банках и биржах. И только над кварталом красных фонарей неслись стоны, вскрики и шорох смятых простыней — у их обитательниц трудовые будни были в разгаре. Да еще в бесчисленных притонах и харчевнях раздавались пьяные вопли: голь с городских окраин топила безрадостную реальность на дне бутылок и кружек. Тишина нарушалась мерным стуком сапог патрулей. А вот вопли истязаемых в застенках Огненной Палаты ничей покой не нарушали: их не выпускали на волю толстые стены и глубокие подземелья.

Впрочем, было и еще одно место, где в этот час никто не спал — правда, и оттуда до горожан не доносилось ни звука. Но именно там обычно решалась их судьба, порой и на столетия вперед.

Старинная, еще языческих времен, ратуша изначально строилась как крепость. Могучие, даже теперь способные противостоять артиллерии, стены, усиленные перекрытия, похожие на бойницы узкие стрельчатые окна: рота смелых и опытных воинов смогла бы там отбиваться от полка — если, конечно, не усилить его осадной артиллерией. С тех пор к основному зданию пристроили дополнительные, все-таки одно дело управлять Темесой, и совсем другое — всей Конфедерацией. Вместо снесенных старинных домов вокруг ратуши разбили парк с фонтанами, дабы заседающим в ратуше городским нобилям было где отдохнуть. Но — удивительное дело! — парк все равно обнесли крепостной стеной, а в четырех угловых и единственной надвратной башнях уютно расположились фальконеты. Да и на самих стенах несли круглосуточное дежурство гвардейцы, готовые в любой момент закрыть ворота и вести огонь на поражение. Ничего удивительного: от внешних врагов Конфедерацию защищали горы и море, но не менее опасные враги у здешних толстосумов были в своих же трущобах.

Опаснее Ствангара и Контара вместе взятых — свои же голодные бунты.

В ратуше было несколько залов. Один предназначался для правительства. В нем заседал выборный дож, созданное им правительство, ведавшее повседневными делами. Пусть самые важные решения принимались Советом Семисот, но текущее управление никто не отменял, для него Совет был слишком громоздким и медлительным. В другом зале заседало высшее армейское командование, которое планировало кампании, формировало полки и эскадры, делало заказы военным заводам и верфям. Был зал, отведенный церковникам — там работали представители Церкви, хоть у Примаса Темесы и была своя резиденция. Был — зал финансистов и банкиров — как же торговая столица Северного материка (а то и всего Мирфэйна) — и без министерства финансов? Был зал судебных заседаний, высшая судебная инстанция Конфедерации. Был Посольский зал — именно там принимали послов, а в обычное время работало министерство иностранных дел. Был… Да много чего было в старинном здании и новых пристройках. Что поделаешь — бюрократическое сердце великой державы.

По идее, нынешнее дело было в компетенции не министерства иностранных дел, так дожа. Требовалось всего-то рассмотреть старинный, принятый в угаре первых лет после Обращения договор, срок действия которого как раз истекал. Сам по себе договор был важен, но его неоднократно продлевали, дополняли, и все это делалось автоматически, как нечто, не подлежащее сомнению. Неудивительно, что Совет Семисот ни разу не привлекался к этому делу, в лучшем случае одобряя очередное продление договора задним числом. Что побудило Совет Семисот принять дело в свое рассмотрение, да еще собраться на экстренное ночное заседание, дож Темесы Никколо Джустиниани откровенно не понимал.

И все-таки формально советники были правы: по законам Конфедерации, договора такого уровня должны рассматриваться Советом при участии дожа и законников из министерства иностранных дел. Тем более, если касаются части территории Конфедерации. А что Медар в нее входит, ни у кого, даже у церковников, никогда не было сомнений. Никто сей факт и не отрицал. Просто — как-то замалчивали, стыдливо обходя Медар в бесконечных словопрениях.

Притормозив у ворот в парк, карета дожа подверглась тщательному обыску. Таков обычай, его завели после нескольких громких убийств прямо в залах заседаний. Единственные, кому на территории внутри стен дозволялось носить оружие — гвардейцы. В случае неподчинения — и открывать огонь на поражение. Убийства прекратились: никому не хотелось испытывать меткость отборных ветеранов на себе. Вместо пуль и ножей в ход пошли хитроумные яды, и еще чаще — ложные доносы, взятки и грязные сплетни. Нормальная политическая жизнь.

— Сир дож, вы вольны продолжать путь, — удовлетворившись осмотром, отдал честь начальник дозора. Только лишь лейтенант — но по жалованию догоняющий полковников, а то и бригадных генералов. Потому гвардию никогда не любили в полевой армии, тем более на флоте, но сюда рвались изо всех сил.

— Трогай! — приказал кучеру дож. Кроме него в карете ехал телохранитель — как положено, без оружия, но этого бугая обучили на совесть. Такие и голыми руками наворотят дел, а любой подручный предмет превратят в оружие. В сущности, изящный способ обойти правила. И подстраховка, на случай, если соперники наймут таких же рукопахателей, только убийц.

Парк состоял из могучих, кряжистых четырехсотлетних дубов, ветвистых платанов, ввинчивающихся в небо пирамидальных тополей, обрамляющих здание изящных пальм. Тут и там в тени листвы звенели фонтаны, пестрели в фигурных клумбах экзотические цветы. Темеса — богатый город, ей по карману лучшие цветоводы, наверное, всего Мирфэйна.

Дож не удостоил все великолепие даже взглядом. Все это он видел изо дня в день уже двадцать пять лет: трижды его избирали городские толстосумы, переизберут и на четвертый срок. Было бы все в порядке с мошной, а с ней у владельца крупнейших верфей Конфедерации, литейных мастерских и ткацких мануфактур проблем не было.

Когда массивные ворота остались позади, а гвардейцы на входе отдали честь, тревоги вновь ожили в голове дожа. Уж не затеял ли этот мерзавец из Таваллена, Одаллини, под видом рассмотрения медарского соглашения собрать Совет для отречения дожа? Закон допускал подобное, конечно, при достаточных основаниях вроде сговора с врагами Конфедерации, сделок во вред Темесе, крупном воровстве из казны (впрочем, по этому основанию никого за всю историю Темесы не отрешали; по другим — было, увы, было). Но… по Медару противником Темесы может быть разве что Святой Престол, а разве богобоязненная Темеса враждует с Церковью? Вытащат на свет Единого какие-нибудь порочащие сведения?

Какие? Подворовывал из казны? Так ведь кто из имеющих к ней доступ, этим не пользуется? А ведь он не только воровал, но и снаряжал линкоры и фрегаты на свои кровные. Путался с проститутками? Нашли, чем удивить! Но хоть с девушками, а пусть-ка нынешний Одаллини своих мальчиков вспомнит… Могут припомнить таинственную и загадочную смерть советника от Элсмита Ланчелотто Мазаньелло, или министра по делам провинций. А доказательства, синьор Одаллини? Зато мы накопали кое-какие сведения по смерти адмирала Сфрандзи, а еще по «самоубийству» «оливкового короля» Галеотти. Если мы все это выложим на рассмотрение Совета и Магистрата, да еще направим на экспертизу в Судебную, а то и Огненную Палату — вам тоже мало не покажется. Так, может, не будем до этого доводить, и решим дело полюбовно? А по хорошему, пора поставить тавалленца на место. Иначе все кончится, как в 1140 году.

Ну и что, что Эрхавен теперь в Конфедерации, а династия Бонаров кончилась на проклятом Церковью Элрике? Чем хуже лейтенант Лендгрейв, поднявший армейский мятеж и до сих пор не пойманный? А если попытается обмануть судьбу аркотский Джайсалмер? Да, Бахадур пока покорен Темесе и отцу Фанцетти. Но кто знает, кем вырастет его наследник? А сильный правитель в Джайсалмере способен взорвать весь южный материк. Да и Эрхавен не стоит совсем уж сбрасывать со счетов: недавно раскрытый заговор язычников тому подтверждение. Да что говорить, если под носом, в Темесе, один из Совета Семисот, Чезаре Морозини, казнен за впадение в язычество и колдовство?

Войдя в зал заседаний Совета Семисот, Джустиниани, как предписывал закон, отсалютовал Совету поднятой рукой. В ответ советники поднялись и повторили жест. С языческих времен сохранившееся приветствие, признание законности власти дожа. Не подняться и не поприветствовать главу города — значит прилюдно выразить ему недоверие. Если же это сделают три четверти советников разом, будет инициирована процедура отрешения дожа от власти. Правда, одного советника, да даже десять, дож имеет право отправить в ссылку…

Дож незаметно, но облегченно вздохнул. Значит, речь пойдет не об его отрешении от должности. Стало быть, как и заявлено в повестке, о Медаре? Что ж, давно пора устранить эту двусмысленность раз и навсегда!

— Синьоры Советники, вы вызвали меня на заседание, — произносил освященные веками слова дож. Так говорили его предшественники и сто, и триста, и тысячу лет назад. — Это большая честь для меня. Синьор Одаллини, огласите вопрос, подлежащий совместному обсуждению.

Тучный, неуклюжий, похожий на бочку с приделанными руками и ногами, Бенедикт Одаллини приосанился и двинулся к кафедре для докладов. Он был подестой Совета, то есть председателем Совета Семисот, и одновременно подестой Темесы — то есть столичным градоправителем.

— Синьор Джустиниани, мы вызвали вас на свое заседание как сиятельного дожа, которому Единый-и-Единственный вручил верховную власть над Темесской Конфедерацией. Поскольку вопрос напрямую затрагивает как интересы Конфедерации, так и интересы Церкви, его не могут решать только Совет Семисот, как и только сиятельный дож. Мы, советники Конфедерации, просим сиятельного дожа пояснить, в каком состоянии сейчас отношения со Святым Престолом в вопросе о Медаре.

Договор был давний, и историю имел соответствующую: Джустиниани потратил на его изучение месяц, при этом с трудом продрался сквозь тернии дипломатического крючкотворства. Итак, в тысяча сто сороковом году, первым из Семи Городов, Медар упал в объятия Церкви. Чудовищная катастрофа почти уничтожила город, и лет двадцать он был гиблым местом, скопищем руин, на котором едва теплится жизнь. Да, им правили Примасы, в нем уже не было языческого Храма, но новый Медар был еще слаб, а вокруг были язычники-пуладжи, язычники-сантахи и язычники-кешерцы. Все, что оставалось Примасам, чтобы сохранить власть — это вступить в Темесский союз. Что и произошло в 1143-м году. Тем более, что в Темесе уже была сильная тельгаттейская партия, а в церковном отношении Медар оставался в подчинении Святого Престола. Тогда это было даже выгодно Церкви, так как усиливало ее позиции в Темесе.

Двенадцать лет спустя власть в Темесе без особенной стрельбы взяли Обращенные. Акт о веротерпимости был принят за двадцать лет до того, Обращеные успели занять все важнейшие должности. Правда, в Кешере восстали почитатели местного божка, но этого было недостаточно для того, чтобы повернуть историю вспять. Победили фанатичные неофиты, которые спали и видели, как бы лучше ублажить Святой Престол. Разумеется, они закрыли глаза на то, что Примас Медара, формально признав членство в Темесском Союзе, налоги отсылал в Тельгаттею, и что в городе стояли полки церковного воинства, а верфи выпускали корабли с флагами Тельгаттеи.

Еще через семь лет спустя магистраты полисов Темесского Союза провозгласили переход от военного союза к общему союзному государству, получившему название Темесская Конфедерация. Темесский Совет Ста был расширен до Совета Семисот, включив в свой состав по сто представителей от каждого города. И вновь встал вопрос с Медаром — ведь он входил в Темесский союз. Фактически, правда, он был независимым от Темесы, даже дела со своей «столицей» вел через Тельгаттею. А в Темесе правили те, кто и под угрозой расстрела не стал бы перечить Церкви.

Но дела у Святого Престола шли неважно. У ствангарских аргиштианцев появился настоящий вождь — император Корн, который бил и армии ствангарских Обращенных, и церковные полки. Вдобавок на почве общих интересов Корн заключил союз с правившим в Марлинне Левдастом Атаргом, другим бичом Обращенных. Для продолжения борьбы Святой Престол нуждался в деньгах для подкупа имперцев и найма пуладжей, в порохе и оружии для создания новой армии, в кораблях для готовившегося десанта в Аббене. Все это могла дать Темеса. В этих условиях уже церковники были заинтересованы в уступках в пользу Конфедерации.

Новый договор по Медару был заключен в 1159-м. Теперь интересы Темесы в Медаре представлял назначаемый дожем наместник. Реальная власть оставалась у Примасов, но без согласия наместника Примас не имел права набирать в городе войска, вводить новые налоги, вести дела с иностранными государствами, кроме Святого Престола. Да и само назначение Примасов стало невозможно без санкции наместника. Помимо церковной десятины и налога в казну Медара, город обязался выплачивать все налоги, какие платили остальные города Конфедерации. Вводилось в действие взамен тельгаттейского темесское светское право. В самом городе оставался церковный гарнизон, но границы Конфедерации в пределах владений Медара отныне прикрывались совместно: по договору, Церковь могла иметь в Медаре один полк, флотилию из тридцати бригов и десяти фрегатов, а Темеса — пять полков.

В таком виде договор действовал еще пятнадцать лет, пока Церковь, пользуясь долгожданной победой в Эрхавене, не добилась пересмотра его в свою пользу. Нет, конечно, Темеса от своего не отступилась, Медар остался членом Конфедерации. Но отныне наместник не мог отвести кандидатуру Примаса, не имел права вмешиваться в преследования «еретиков и язычников», а таковыми могли считаться все, кто противостоял действующему Примасу. Вдвое уменьшались налоговые поступления, в случае расхождения темесского и тельгаттейского права предпочтение отдавалось тельгаттейскому. Даже в официальных документах Медар отныне именовался не «особым членом Темесской Конфедерации», а лишь «совместным владением Святого Престола и Темесской Конфедерации». Изменялось и соотношение темесских и церковных войск: теперь Церковь могла иметь в Медаре три полка, не считая стражи, а Темеса — только два, и то лишь на границах. Правда, еще разрешили беспошлинную торговлю и строительство заводов частным лицам из остальной Конфедерации, а медарцам, соответственно, беспошлинную торговлю в других городах. И, наконец, темесским военным кораблям разрешили останавливаться в Медарском военном порту.

В таком виде «Основной договор по Медару от 1174 года сроком на сто лет» оказался вполне жизнеспособным. Церковь была вполне довольна своим особым положением в Медаре, а Темесу устраивал объем налоговых поступлений. Что же до остального — это была небольшая плата за благосклонность Святого Престола. В свою очередь, залогом этой благосклонности служил Медар. Сто лет спустя договор продлили еще на столько же, потом еще два раза.

— В нынешнем году истекало очередное столетие его действия, — наконец, произнес Джустиниани. — Синьоры Советники, нам придется решать, продлить ли его действие еще на сто лет или нет, и если нет, на каких и как основаниях расторгнуть.

Он перевел дух — все-таки доклад получился долгим и нудным, а в семьдесят с лишним лет столько говорить нелегко. Но сделать доклад он был обязан по должности и по традиции, а на традициях держалось все старинное здание Конфедерации.

— Выслушано Советом Семисот и засвидетельствовано, — также протокольной фразой отозвался Одаллини. — О современных отношениях нашей страны со Святым Престолом пусть выскажется министр иностранных дел, — огласил он порядок остальных докладов. — Потом министр по делам городов объявит о положении в Медаре и зачитает доклад нашего наместника. Также приглашенный нами военный министр сообщит о положении на границах Медара с иностранными государствами, а Примас Темесский Лиутпранд сообщит о мнении по поводу данного договора Церкви. Предлагаю проголосовать за порядок выступлений и состав докладчиков.

Голосование в Совете Ста проводилось просто, на грани примитивности: в двух огромных урнах возле кафедры подесты лежали по семьсот черных и белых камней. Вынуть черный камешек означало проголосовать «против», вынуть белый — «за». Потом подеста здесь же, при всех, считал оставшиеся черные камни. Их количество равнялось числу тех, кто голосовал за предложение. При вычитании получившегося числа из семисот получалось число голосовавших против. В случае, если черных камней оставалось триста пятьдесят, голосовали повторно. Впрочем, для решения некоторых вопросов требовались не обыкновенные «половина плюс один», а «две трети плюс один», или даже «три четверти плюс один». Правда, невозможно было воздержаться, но в Темесе издавна считали: если ты заседаешь в Совете, так не для того, чтобы уклоняться от четкого ответа. Кто-то, конечно, мог отсутствовать по болезни, но их число подеста знал заранее, и просто убирал равное число и черных, и белых камней.

— За предложенную повестку шестьсот сорок девять человек, — объявил подеста. — Против — пятьдесят один. Предложение принято. Можете положить камни обратно. Переходим к докладу министра иностранных дел. Синьор Лорраньо, вам слово.

В отличие от подесты, Луиджи Лорраньо был высок и сух, как палка. В свои восемьдесят один он был подвижен, как ртуть, даже суетлив — и на первый взгляд как-то по-деревенски простоват. Впрочем, иностранные дипломаты уже пятьдесят лет убеждались в его остром уме и поистине волчьей хватке.

Доклад, сделанный скрипучим, противным голосом, не содержал для дожа ничего нового. Все верно, в последние лет двадцать Церковь недвусмысленно пытается пересмотреть договор к своей вящей пользе — и явно во вред Темесе. Эта линия прямо поддерживается нынешним Примасом Медара отцом Клеоменом. В последнее время, ссылаясь на «неурожаи, голод и мор», он не высылает положенные по договору налоги. Под разными хитрыми предлогами пытается выставить из Медара темесские корабли и пограничные войска. Под видом еретиков преследует сторонников Темесы, темесских торговцев и промышленников. Да, Морозини — уличенный язычник, но в воцерковленности остальных можно не сомневаться. Но Медар все еще является членом Конфедерации. А договор можно не разрывать: в Двенадцатом месяце заканчивается срок его действия. Если его просто не продлить, это не будет выглядеть как оскорбление Церкви. Два месяца можно потерпеть.

Остальные только дополнили докладчика. Министр по делам городов указал на преследования якобы за ересь и даже язычество темесских купцов. Да, случай Чезаре Морозини стал все же исключением из правил. Большинство купцов регулярно исповедовались и вносили церковную десятину без задержек, что подтверждают их духовники. Военный министр рассказал, что некие якобы разбойники из земель северных пуладжей и сантахов участили нападения на войска Конфедерации. Но самое интересное — пленные под пыткой рассказали, что за каждого убитого солдата Темесы разбойникам платил по сто цехинов не кто иной, как Клеомен.

Советников словно прорвало. У многих были интересы в Медаре, и каждый рассказывал о попытках вместо десятины для купцов Конфедерации ввести пятину, о поисках «еретиков» на принадлежащих темесцам мануфактурах, о буйствах «сынов веры» — науськанных подручными Клеомена медарцах, нападающих на темесцев… Джустиниани понял, что Совет Семисот собран не по его душу. Но от этого становилось не легче. Похоже, его таки заставят принять окончательное решение, а принимать его нельзя. Потому что означать оно будет или отставку без шансов на переизбрание, а потом долгие судебные тяжбы по накопившимся обвинениям, или, что, пожалуй, хуже — противостояние с Церковью. На старости лет такого и врагу не пожелаешь…

Мысли бились, как пойманные рыбы. Если советники настроены разорвать договор, итак не соблюдаемый Церковью в лице Клеомена, то, может быть, всех устраивающий вариант предложит отец Лиутпранд? По крайней мере, его доклад даст возможность собраться с мыслями.

— Мы еще не выслушали представителя Церкви, отца Лиутпранда, — произнес Джустиниани. — Он может ответить на ваши обвинения, и предложить условия, которые всех устроят.

— Да, все верно, — явно нехотя согласился подеста. Так, теперь ясно, кто все затеял. Его можно понять: у него в Медаре несколько маслодавилен, да и винный завод, на который уже не первый год зарится Клеомен. Но зачем личный интерес превращать в проблему государства? — Отче Лиутпранд, позвольте узнать мнение Церкви.

Святой отец поднялся резко, будто вырвал меч из ножен или вскинул пистоль наизготовку. Тоже высокий, тоже тощий, словно мощи святых Мелласа или Криата, но в отличие от высохших костяков у этого есть глаза. И они горят такой первозданной ненавистью и высокомерием… Джустиниани поймал себя на мысли, что надо бы отменить запрет на оружие. А то мало ли что…

В отличие от прежних докладчиков перед святым отцом не лежала бумага с тезисами доклада. И он не считал нужным хоть немного стесняться в выражениях. «Для него мы все уже враги, — с легкой оторопью подумал дож. — А я-то думал, он их образумит. Хотя, может быть, подействует страх отлучения?» Дожу самому была поперек горла яростная непреклонность святоши, но что такое вся мощь Конфедерации перед угрозой интердикта? Придется уступить, важно не потерять при этом лицо. В конце концов, что такое этот Медар? С него и в лучшие времена было не так уж много налоговых поступлений. Подумаешь, какие-то пятьсот тысяч цехинов ежегодно. Только Эрхавен из Семи Городов дает меньше, а ведь есть еще и Баферран, и вассальные племена пуладжей и сантахов, и Аркот. Конечно, деньги немалые, у всех мануфактур Джустиниани годовой оборот два миллиона. Но — стоят ли эти деньги серьезной ссоры с Церковью?

Усилием воли дож заставил себя оборвать размышления и вслушаться в слова отца Лиутпранда.

— Я пришел сюда послушать разумных людей, правящих богоспасаемой страной. Верных слуг Церкви и грозу ереси и язычества. Но услышал лишь беззаконных мятежников и отступников, готовых отринуть благословляющую руку. Вы здесь можете говорить что угодно и приводить какие угодно доводы, но Единый-и-Единственный, создавший этот мир, отдал его последователям истинной веры и своему войску — Церкви. По сравнению с этим правом все ваши доводы не значат ничего. Вы и Темесой-то правите лишь с Его соизволения и по милости Святого Престола. Медар не ваш, никогда он вашим не был и не будет. А если вы попытаетесь разорвать договор, ссылаясь на то, что мы признавали за вами часть прав на Медар — запомните: это будет означать войну против Церкви, веры и самого Единого. Попробуйте — если не боитесь костра. Все, что я хотел сказать, синьоры.

Повисла зловещая тишина. Это нисколько не походило на осторожные, выверенные прения в Совете Семисот. Скорее, последнее предупреждение перед объявлением войны. Последний раз так с Темесой говорили четыре века назад, и говорили закоренелые язычники Элрик Бонар, Левдаст Атарг и император Корн — как их кости земля-то приняла? И, помнится, тогда Темеса вынуждена была прислушиваться к их словам. А когда не прислушивалась… Во всей Конфедерации до сих пор памятно Тавалленское сражение, последняя победа последнего Бонара. Последнего великого Бонара. В Таваллене ее до сих пор отмечают как местный праздник. А ведь была и бойня в Темесской гавани, и битвы при Левках и Аббене, ставшие поражением и Темесы. Но то — язычники, за их спинами не стояла мощь Единого. А что делать, если тебе объявляет войну всемогущая Церковь?

И все-таки за четыре века непрерывных побед Темеса поотвыкла от страха, а привыкла, чтобы боялись ее. Как склонить голову перед кем бы то ни было, признать себя вассалом, когда корабли бороздят все моря Мирфэйна, а самый населенный материк Мирфэйна стал лишь покоренной провинцией? Может быть, этого не учел излишне прямолинейный святой отец — а может быть, и нарывался на разрыв, полагаясь на стоящие в Медаре церковные полки и духовную власть надо всем Мирфэйном? И если все-таки последнее — как остановить безумие, грозящее Темесе немыслимыми бедами?

Могильная тишина сменилась какой-то возней, нарастающим шумом, возгласами, в которых звучали и гнев, и страх. Чего больше, сперва было понять невозможно. Наверное, все-таки страха, потому что с какого-то момента дож с облегчением понял: взрыва не будет. Значит, не будет и войны, будет торговля, а в торговле темесцам никогда не было равных. Взять свои слова обратно церковника не заставишь, а вот договориться о взаимных уступках вполне возможно. Особенно если намекнуть на поддержку в противостоянии с Контаром. Глядишь, и заключим новый договор, в чем-то лучше, в чем-то хуже, а в целом похожий до скуки. А может, предложить им ежегодную плату за Медар — скажем, триста тысяч в год? Тогда они будут иметь с Медара больше, чем Темеса — чем не повод сохранить статус-кво?

В голове дожа роились и другие мысли — он стыдился их, полагая малодушными и мелочными, недостойными правителя великой страны. Всегда лучше поступиться частью, чем потерять все. Со временем, может быть, удастся пересмотреть договор мирным путем.

— К сожалению, у нас нет времени на долгие совещания, раздумья, на запрос мнения Святого Престола, — вновь открыл рот священник. — Скажу лишь, что мое мнение совпадает с мнением Церкви. События складываются так, что вы должны согласиться с нашими новыми условиями сегодня же. Это будет жестом дружбы и покорности по отношению к Церкви, и она не забудет верность. Если же вы в трудный час предадите Святой Престол — не ждите пощады.

…Торговцем нынешний дож стал не сразу — успел в юности побыть морским офицером, а там все решает не знатность, а отвага и знания. Там тогда еще младший Джустиниани видел, как толпу опьяненных вином и насилием бандитов сдерживал единственный офицер с двумя пистолями. В толпе было почти тридцать человек, у некоторых были ножи, а у парочки — даже рейтарские карабины. Если бы они бросились разом, офицер был бы обречен. Но что-то удержало. Наверное, толпа почувствовала стальную, несгибаемую волю офицера — и полное отсутствие страха. Дальше сработал инстинкт: раз не боится, значит, сильнее. Раз сильнее, прямая атака — самоубийство. Потом подоспели солдаты взвода — и отморозки предпочли поискать добычу попроще.

Нечто подобное происходило и здесь: с каждым мгновением, почти на уровне ощущения, Джустиниани чувствовал, как воля проклятущего попа (а ведь еще вчера казался душкой, с которым можно пропустить пару рюмочек эрхавенского полусухого). А вот поди ж ты, перед этим фанатиком спасовал бы и тот офицер.

Утекало, как вода сквозь пальцы, время. Утекала решимость Совета Семисот, все эти Семьсот оказались слабее одного-единственного попа. А дож, которого поставили править Конфедерацией, должен смотреть, как в его земле распоряжается чужак, и не имеет права вмешаться, одернуть святошу, потому что разрыв с Церковью хуже любого унижения. Сейчас Джустиниани жалел о тех временах, когда за душой не было ни гроша, а отвечал он лишь за взвод морских пехотинцев — таких же сорвиголов, как и сам. И когда, не задумываясь о политике, он мог разрядить в лицо нахалу пистоль. А вот теперь приходится стоять, как истукан, а потом по-шакальи принимать сторону победителя и рвать побежденного. Тьфу, проклятая доля политикана.

Мерзкий поп, хоть бы недельку дал подумать. Но, видно, что-то подпирает господ церковников, заставляет их торопиться забрать в Медаре всю власть. Может, получив отказ, они решат выбить из Медарской земли темесцев силой? Да нет, тогда бы действовали безо всяких переговоров. Значит, будет давить и дальше, приберегая силу напоследок. И наверняка попытается перебросить в Медар еще войска, а сейчас вытянуть соответствующую поправку к договору…

И снова его мысли прервало нечто несуразное, чего не могло быть, потому что не могло быть никогда. У черного входа в пыльном, помятом, порванном и наскоро заштопанном мундире сержант сухопутных войск. Но важнее, в сущности, даже не это. За плечами сержанта покачивалась массивная железная туша кремневого ружья с выщербленным, явно побывавшим в бою прикладом. Наметанный глаз дожа отмечал подсумок с пулями, пороховницу, фитиль, в потертых черных ножнах — штык, поцарапанную, помятую каску на голове. Сержант выглядел, будто только что из боя, да еще проскакал без остановки десять часов.

«Кто его сюда, такого, впустил? Да еще с оружием? — поражался дож. — Капитан охранной роты может считать себя уволенным без пенсии». И все-таки любопытство победило. Какие у него нашивки? А, Пятнадцатый Тавалленский пехотный полк. Командует полковник Кастер. Недавно о нем шла речь в военном министерстве… Ба-а, да это тот самый полк, в котором взбунтовались два взвода! И Лендгрейв оттуда… Там что, опять бунт?! Нет, Кастер увольнением не отделается. Многие подворовывают фуражное зерно и приторговывают порохом с пуладжами. Но меру надо знать, меру.

— Сеньор сержант, подойдите и доложите по форме, — упреждая любопытство остальных, поднялся дож.

— Приказано передать послание лично синьору дожу Темесской Конфедерации, — произнес наглец. Голос хриплый от усталости и бессонных ночей, но твердый и непреклонный. Дожу сержант сразу понравился. Было в нем что-то такое, что напоминало молодость, палубу десантной галеры, пьянящий любого истого моряка соленый ветер. Скрип рей и мачт. Скрип рукояти шпаги в руке. Свобода. Право быть самим собой. Счастье. Сначала он выслушает наглеца, а потом… потом видно будет.

Чеканя шаг, как на параде, парень промаршировал к дожу. Не доходя шага, встал по стойке смирно. Только теперь дож сообразил, где слышал этот гортанный, с металлическими нотками акцент, вызывающий в памяти лязг кузнечных молотов… Уверенное гудение доменных печей… Скрежет гигантского сверла, с помощью которого рассверливают стволы мортир и внутренности брандскугелей. Кешерец, точно. «Старею, дурею».

— Сержант Пятнадцатого пехотного полка Рудольф Грашенау, — отчеканил кешерец, вскидывая руку в воинском салюте. — Служу Темесской Конфедерации. Разрешите передать послание временного коменданта Медара, Кратиона Афандиса.

«Комендант?! — ошарашено подумал дож. — А Клеомен? Неужто…»

Торопливо сорвал печать. Обычный перстенек, не имеющий ничего общего с печатью Примасов Медара. И внутри оказался обычный листок — не пергамента, на котором по старинке писались государственные документы, а новомодной кханнамской бумаги. На нем размашистым, но незнакомым почерком было написано письмо, и чем дальше читал дож, тем больше ему казалось, что он сходит с ума.

— Третий Тельгаттейский, — ошеломленно бормотал глава величайшей морской державы. — Памфилион… Собор… Клеомен погребен под развалинами… Восстание на верфях Морозини…

Все это настолько не укладывалось в голове, что Джустиниани еще раз прочитал послание. Он обратил внимание на подпись: «Лейтенант Темесской Конфедерации, советник по военным делам при временном коменданте города». От такой наглости дож аж восхищенно крякнул. Этого Лендгрейва ищет вся Конфедерация, а Церковь вдобавок подозревает в поддержке язычников, особенно сына отступника Морозини. За его голову обещана кругленькая сумма — сто тысяч цехинов. И, естественно, полная амнистия любому предателю. А он не только не спешит залечь на дно, затаиться и ждать, пока шумиха утихнет, а потом по-тихому драпать куда-нибудь в Ствангар или Кханнам. Он затевает собственную войну. И с кем — с Церковью. Батюшки святы! Парень осмелился на то, на что не решился дож!

Причем, судя по сообщенным сведениям и дате, в Медаре уже все решилось. Судя по смерти Клеомена и разрушению собора — далеко не в пользу церковников. Это объясняет спешку коллеги покойника и его бешеный напор. И еще полученные сведения все меняют. Минуту назад Лиутпранд мог говорить с позиции силы, а им оставалось соглашаться или искать себе на голову неприятности. Теперь все наоборот. Особенно если «помочь» церковникам усмирить город, и ввести туда — нет, не полк, даже не два полка, а усиленную осадной артиллерией дивизию в дополнение к полкам. Одновременно двинуть на Медар и пограничные полки.

План в голове дожа быстро обретал законченность и продуманность, обрастая подробностями вроде времени движения до города, возможного сопротивления остатков церковников, организации снабжения, количества кораблей для переброски дивизии. Сгодится Вторая Южная, со дня на день она должна отправиться в Аркот, но ее солдатам найдется работа и поближе. Транспортных галеасов хватит, для экспедиции все давно готово. Если их поторопить и выпустить в море еще до рассвета, через пять дней они высадятся в Медаре. Последнему церковному полку идти до городских стен ближе — форсированным маршем не больше трех дней. Но в Медарской земле уже есть два свежих полка. Если поспешат, они войдут в город первыми. Если переподчинить повстанцев Конфе-дерации, будут еще полка три-четыре. И через десять дней морем прибудут четыре полка Второй дивизии. А к последнему полку церковников подкрепления подойдут не раньше, чем через месяц. Если все сделать правильно, а потом предпринять показательную облаву на «еретиков и язычников», чего всегда требует от светских властей Церковь, и после этого предложить Святому Престолу почетный мир, позволяющий сохранить лицо — войны не будет. Главное — опередить господ в черном в развертывании сил. Тогда поиграем. А в благодарность можно дать мятежникам шанс сбежать из города, оставив его Конфедерации. Скажем, негласно приказать капитанам судов первые десять дней не преследовать корабли с медарскими флагами, выходящие из порта. А этому, гонцу, скажем так.

Джустиниани поманил пальцем гонца, предлагая наклониться. Мол, это не для всех ушей.

— Ты, наверное, рассчитываешь на отдых, сержант?

— Никак нет, синьор.

— Правильно. Скачи обратно. Передай Афандису, Лендгрейву, или кто там у вас главный: через пять дней, считая от сегодняшнего, с целью покарать язычников и помочь Церкви навести в городе порядок, в город морем будет переброшена Третья дивизия, усиленная артиллерией и конницей. После этого еретикам и язычникам будет дано еще десять дней на покаяние, в случае, если они не раскаются или не покинут город, будет применена сила. После этого город перейдет под прямое управление Конфедерации и временно войдет в диоцез соседнего, кешерского Прелата. В то же время всем, кто покается в выступлении против Церкви, будет позволено остаться. Пока передай на словах, документы прибудут вместе с дивизией. Понял?

— Так точно, синьор, — благодарно произнес он. Судя по всему, Грашенау понял главное: хотя Темесе придется начать преследования, ее дож не забудет невольной услуги. Он даст возможность вождям повстанцев сбежать, а остальным — получить амнистию и наняться на службу к Темесе.

— Сержант, можете быть свободны, — уже казенно-холодным тоном закончил дож. — Насчет подорожной я распоряжусь. Будет хорошо, если вы покинете город этой же ночью.

— Синьор, будет сделано, — отдал честь Грашенау. — Прощайте.

— Прощай, — произнес дож. «Смелый парень, и вдобавок неглупый. По-моему, он засиделся в сержантах. А вот начальнику караула, который пропустил парня с оружием, пора бы нюхнуть настоящего пороха. Самое время перевести бездельника на пуладжийскую границу… А то и в Аркот. В Джайсалмер».

Проводив взглядом лейтенанта, Джустиниани встал. Начиналось самое интересное. Слова лейтенанта подтверждает суета церковников, конкретно Примаса Лиутпранда. Раз сказанное правда, все слова церковника не более, чем пустые угрозы. Да ведь и в Тельгаттее не дураки сидят. Ссориться с Темесой всерьез им до крайности не с руки…

— Синьоры советники, — поднявшись, произнес дож. Шум стих, как по заказу. Все-таки именно дож считался верховным правителем, именно он принимал важнейшие решения — разумеется, после согласования с советниками. — Только что мною получено донесение. Десять дней в Медаре произошло восстание во главе с известным вам лейтенантом Пятнадцатого полка Лендгрейвом. Третий Тельгаттейский полк частью уничтожен, частью перешел на сторону восставших. Клеомен пропал без вести, вероятнее всего погиб. — «Про собор говорить не стоит» — подумал он. — Учитывая донесение, споры по поводу отказа от Медара теряют всякий смысл. Долг верных сынов Церкви — прийти ей на помощь в беде. В соответствии с еще не утратившим силу договором от 1174 года Медар признается совместным владением. Соответственно, мы несем равную со Святым Престолом ответственность за происходящее в городе. Церковные части если и не разгромлены, то лишились единого командования и понесли огромные потери, и теперь спасение горожан от тирании язычников и отступников — наша задача. В Темесе, а частично в Тормэе, Элсмите, Таваллене и Кешере, стоят полки готовой к отправлению Третьей пехотной дивизии. Мы готовили их к отправке в Аркот, но как можно оставить святую Церковь без помощи? Предлагаю изменить дивизии задачу: вместо отправки в Аркот, где, в случае осложнений, справятся уже находящиеся там силы, немедленно, этой же ночью отправить корабли с солдатами в Медар и самим сурово покарать язычников.

Ох, каким бешенством полыхнули глаза отца Лиутпранда. Сержант разрушил всю его игру. «Ну, что будешь делать? Проявишь благоразумие или снова станешь оскорблять верных сынов Церкви, уже безо всякого смысла?»

Лиутпранд дураком не был. Конечно, у него был припасен и вариант достойного отступления на случай, если не получится сломить темесцев одними угрозами и скрыть события в Медаре. Миг — и Примас Темесский взял себя в руки. К сожалению, в этот раз Святой Престол проиграл. Ничего. Церковь никогда не сдавалась в борьбе с язычеством, ересью и просто непокорностью мирян. Она могла потерпеть поражение в битве — вот как сейчас — но войны выигрывала всегда. Потому что за спиной самого распоследнего слуги Единого стоит Сила, перед которой меркнет мощь старых Богов. Сейчас надо сделать вид, что этого он и добивался. Дать темесцам почувствовать себя победителями, уверовать в успех. Рано или поздно обязательно представится случай взять реванш, и тогда Святой Престол своего не упустит. А открытое противостояние с Темесой на руку только контарским еретикам да Ствангару, всегда готовому к мятежам.

— Церковь не сомневается в вашей преданности, господа, — мгновенно овладев собой, произнес священник. — И Церковь благодарит Конфедерацию за помощь в час испытаний. Как вы сегодня решили помочь Церкви Единого одолеть зло в Медаре, так и Он Сам в час беды придет к вам на помощь. Считаю, что сейчас не время спорить о формальностях: от имени Церкви полностью одобряю принятое дожем Темесы решение. О том, какова будет дальнейшая судьба Медара, мы поговорим позже, когда обстановка в городе станет спокойнее, и в зависимости от достигнутых Темесой результатов.

Священник помолчал и добавил:

— Прошу сообщить о точном времени выхода в море кораблей с десантом. Нужно благословить на бой защитников веры…

Договорить церковнику не дали: зал взорвался одобрительными криками и аплодисментами. Джустиниани их понимал — все-таки страшно открыто бросать вызов церкви, так легко доиграться до отлучения. А еще страшнее быть зачинщиками такой войны. Но как только Лиутпранд согласился пойти на уступки, а с церковниками схватился кто-то другой…

Когда аплодисменты стихли, слуги снова внесли в зал урну с камнями для голосования. Советники разбирали камни быстро, не колеблясь, и даже на глаз дож видел, какое решение перевешивало. В «белой» урне местами обнажилось дно, в то время, как в «черной» их количество почти не убыло. Еще предстояло посчитать количество голосов, поданных за и против, объявить о принятии решения — но юристы-писари уже скрипели перьями, набрасывая черновик законопроекта, приказ по дивизии и кораблям десантной флотилии и — впрок — положение о временной администрации Медара.

«Ну вот, все и кончилось, — подумал дож. — Проклятье, сегодня не поспишь…» Только теперь он вспомнил, что до рассвета осталось не больше четырех часов, а ведь надо затемно поднять войска и экипажи и до рассвета вывести корабли из гавани. И отправить гонцов в остальные места расположения дивизии. И подготовить Советников к тому, что все-таки придется принимать рискованное решение по аннексии Медара. Впрочем, последнее может подождать, и без того на всю ночь хватит работы.

Афандис вернулся домой под утро. Не в опостылевшую казарму Третьего Тельгаттейского полка, а именно домой: ему повезло до Огненной Ночи жить на окраинной улочке Нового города. Когда-то, кажется, много лет назад, из этого дома его забрали по надуманному обвинению — потому что кому-то из приспешников Клеомена приглянулся его дом и его жена. Увы, он не застал гада дома. Прихватив то ли пленницу, то ли любовницу, подрядчик Примаса успел сбежать в военный порт. Он, наверное, думал, что сумел обмануть судьбу и сбежать, увозя все, чем некогда владел Афандис. Вплоть до того момента, когда всех там накрыла исполинская волна. Тем, что от него осталось, наверняка уже позавтракали рыбы.

Афандис вздохнул. Все надо начинать сначала, как на пустом месте. А ведь уже пожизни позади, и никогда не изгладится из памяти пережитое…

Но последние дни Афандис был рад уже тому, что не увезли кровать. Впрочем, она не пригодилась: стоило присесть на найденный в руинах стул и устало прикрыть глаза, как недавний мятежник провалился в тяжелый, черный омут сна без сновидений.

Он проснулся изрядно отдохнувшим — оказывается, на улице был уже вечер, и огромная, вполнеба, заря полыхала начищенной медью. В батальоне их бы снова подняли ни свет ни заря, начальству ведь плевать, отдохнули ли проклятые отступники. Пусть-ка помучаются лишний раз, глядишь, и скостит им Единый еще грешок. Как, все-таки, хорошо, что с этим покончено. Начинается новая жизнь, жизнь свободного города.

Хотя они управляли городом уже несколько суток, первая суматоха схлынула и стало возможным спать дом, многое еще не ясно. Как поведет себя Темеса, где обустроить оставшихся без крыши над головой, раненых в бою и изувеченных стихией, куда девать немногих уцелевших язычников, на которых церковники наверняка захотят выместить злобу? Увы, невозможно вернуться на четыре века назад и провозгласить восстановление старой веры. Это бы означало войну со всем миром, а Медар итак потерял за огненную ночь не меньше четверти населения. Итак сделано немало. Больше никто не будет доносить, предавать и арестовывать. Но как этого достичь — еще предстоит решить.

Поморщившись, будто пришлось прикоснуться к тухлятине, Афандис натянул мундир церковного воинства. После всего, что пережито в ту ночь, казалось, что тем самым он плюет на могилы погибших и убитых. И на тех, кого вытащили из тюремных подземелий, когда, наконец, сломили сопротивление осажденных. Но другой одежды все равно не было, а помародерствовать в развалинах, или раздеть какой-нибудь из тысяч трупов он как-то побрезговал. Ничего, все, кроме смерти, поправимо. Только бы в городе настал мир.

Стук в дверь заставил по привычке вздрогнуть. Афандис усмехнулся: старые страхи так просто не изжить. Но все-таки нашел в себе силы подойти к двери и отодвинуть засов. Нет, господа в черных мундирах, будем надеяться, не вернутся. По крайней мере, в ближайшие дни.

Это и правда были свои. Лендгрейв, Гердис, Сагони и Мелина — еще несколько часов назад жалкие изгои и опасные бунтовщики, а теперь… Теперь, считай, правительство оставшегося бесхозным огромного города. Они выглядели осунувшимися, с красными от бессонницы глазами, и совсем не напоминали победителей, к ногам которых свалился полумиллионный Медар.

— Ну как, руины в порту разобрали? — поинтересовался Афандис. Он ведь просил разбудить через час, а они… — Я думал, там и разбирать нечего, все в море смыло.

— Не смешно, сир комендант, — произнесла Мелина. «Надо же, язычница — и сочувствует Обращенным» — подумал Афандис. — Догадываешься, сколько погибших? Только в боях несколько тысяч, Тэлбот уточнит — скажет. А уж когда волна эта пришла… Всего навидалась, но такого… Считай, пол Старого города как корова языком слизнула. Тысяч пятьдесят там погибло, и еще столько же изувечены и всего лишились. Если трупы быстро не соберем и не похороним, в городе мор начнется. Дней пять есть, не больше.

— А мы вот живы, — тихо произнес Сагони. — Ведь нас она спасла, волна-то. Еще бы полчаса, и мы бы меж двух огней оказались.

— Как думаешь, из-за чего она началась? — поинтересовался Афандис, особо не надеясь на ответ. Великая Мать никогда бы не стала убивать сто тысяч ради пяти. Вот наоборот — вполне возможно, особенно если нет другого выхода. Она милосердна, но Ее милосердие временами жестоко. Как сама жизнь.

Но Сагони ответил. Только на лице появилось выражение неподдельной боли и бессильной ярости.

— Альваро это был. Больше некому. Он все сделал правильно, а я-то думал, богатство парня испортит. И Пеннобородого изваяние этим не выдал. И нам сумел помочь даже в плену — только он мог…

Афандис кивнул. Когда-то он почти ненавидел такую «золотую молодежь». Но судьба Альваро, преданного своей возлюбленной, резанула по сердцу тупой болью. Совсем как у него самого. Узнав, что произошло с Альваро, он, не колеблясь, послал с Сагони взвод солдат. Всю семейку бывшей служанки взяли тепленькими, прямо за пересчетом награды. А вот в доме Сагони кое-что нашел. И кто его надоумил полезть под кровать, на которой спал Альваро в последнюю ночь? Впрочем, догадаться не так сложно.

Вспоминать, что с ними сделали настрадавшиеся от доносчиков солдаты, не хотелось. Впрочем, в то утро весь город словно обезумел, почувствовав, что власть дала слабину, горожане принялись сводить счеты. Взаимоистребление удалось остановить лишь к вечеру, да и то повесив десяток самых ретивых. Остальные дни они лишь разбирали завалы, извлекали еду из городских складов, организовывали лазареты для раненых, уносили трупы с площади и из цитадели… Нет, конечно, нынешняя катастрофа не уничтожила город совсем, как четыре века назад. Но что смогла — сделала. Вода натворила дел не меньше, чем огонь.

— Сагони, а как там «Брегга», починили его? — поинтересовалась Мелина. Для нее мир оказался тяжелее войны — из четырех ночей после восстания она не спала четыре. Вдобавок девушка обнаружила какую-то особую способность находить под любыми завалами живых. Благодаря ей в первые сутки вытащили не одну сотню умирающих. Увы, сама она после этого едва очухалась. Едва ли после всего случившегося Церковь ее пощадит. Вопрос «Брегги» для нее был вопросом жизни и смерти. Как и для остальных.

— Среди корабелов и моряков много народа погибло, — нахмурился Марчелло. — Но уцелевшие катакомбники работают как проклятые, с оставшимися корабелами и моряками команда у нас будет. Плохонькая, если честно, и все же команда. А пробоины заделаны, и пушки вместо выпавших новые поставлены. Через недельку, как раз как приедет Грашенау с ответом Темесы, корабль будет готов к отплытию.

— И тогда мы, оставив за себя какого-нибудь толстосума, отплывем, — мечтательно произнесла Мелина. — Отправимся искать Последний Храм…

— Тише, — строго одернула ее Гердис. Постигающей Свет за эти дни тоже почти не удавалось отдохнуть, только она пропадала в лазаретах. — Клеомен готов, а вот клеоменыши… Даже нашим, катакомбникам, нельзя до конца верить. Вот как Астрис… Значит, команда будет?

— Да какая это команда? — махнул рукой Сагони. — Твои люди, Лендгрейв, молодцы, но они народ сухопутный. Пока хоть чему-то научатся… Язычники — вообще гражданские, да и осталось их всего-то человек сто на весь город. С бабами, ребятишками. Ну хорошо, эти хоть надежны. Из людей Афандиса полсотни самых активных мятежников тоже надо забрать. Итого двести человек. Остальных придется набирать из Обращенных — я постараюсь, чтобы все были мне знакомы, из бывших работников верфи, но, сами понимаете, это же Обращенные — и не особенно замешанные в бунте. Увы, те, кто были замешаны, полегли почти наполовину. А этим есть, что терять…

Гердис хмыкнула. Теперь-то есть, что терять, им всем. Уцелевшие язычники не слукавили, выгребли все свои кладовые, где хранились остатки храмовых сокровищ. Нет, не ритуальная утварь, которая почти вся погибла четыре века назад. Обычные пожертвования мирян или золото богатых медарцев, припрятанное в катакомбах, когда тогдашние беспорядки лишь начинались. За четыре века подземной жизни язычники облазили все, что не затопило и не обвалилось. Они не были такими уж жадными, по крайней мере, любили золото не больше Обращенных. Просто не все можно было сделать под землей, а самое главное, там не вырастишь хлеб и лен, не выкуешь оружие.

Поневоле рискуя, самым тороватым среди них приходилось подниматься на поверхность, находить нужных людей и торговать из-под полы, соглашаясь переплачивать поставщикам в обмен на молчание. На поверхности они будто ходили по тонкому льду: любой из купцов мог предать — неважно, от жадности ли, от богобоязненности или просто разболтать домочадцам. Но, видимо, Богиня по-прежнему хранила оставшихся верными: провалы случались, но ни разу не попалась вся община… тем более все общины сразу. Постепенно сокровища проедались, но их хватило бы еще не на век.

Восстание изменило все. Появилась возможность покинуть город, спасая то немногое, что до сих пор не досталось церковникам. Так зачем оставлять остальное? И всю первую после восстания ночь уцелевшие катакомбники таскали мешки, в которых звякал какой-то металл. Что в мешках — не знали даже те, кто их переносили. Им сказали, что оружие. Зато теперь, если «Брегга» будет поврежден в населенных краях, можно будет оплатить ремонт. В случае чего — и дать взятку «не нашедшим» загонщикам. Исминианцы когда-то говорили, что миром правит любовь, почитатели Лиангхара — что страх, служители Аргелеба — сталь. Ближе всего к истине оказались жрецы Лаэя. Еще тогда они смекнули, что в схватке стали и золота побеждает всегда золото. Потому и отделались так дешево.

Зато именно Темеса первой отреклась от своего бога.

— Ладно, команду мы набрали, боеприпасы и еду загрузили, — вернул разговор в деловое русло Лендгрейв. — А как поплывем? И где он, вообще, этот Храм?

— Чезаре Морозини считал, что в Смертных горах, — ответила Мелина. — Двести лет назад рыцари ничего не нашли на Полуночных островах, в Пустыне Божьего Гнева нет воды, а на Земле Ночи слишком холодно. Более точно он не знал, наверняка рассчитывал, что знают местные.

— Смертные горы… Это же другой конец материка. И Нортер со Ствангаром вот-вот вцепятся друг другу в глотки…

— На это Морозини и рассчитывали: во время войны легче проскочить. Вдобавок у него были компаньоны в Нехавенде, которые могли провести.

— Значит, Нехавенд, — задумчиво произнес Лендгрейв. — Потом Васт, Вейвер, Нортер… Это была бы кратчайшая дорога. И самая удобная. Сагони, вы знаете этих компаньонов?

— Увы, нет. Слышал только, что высокопоставленные военные Империи. Правда, им придется передать корабль. Чезаре говорил, что будет жаловаться на ствангарских пиратов… Вот умора!

— Получается, этот путь для нас закрыт, — подвел итог Лендгрейв. — Самим идти глупо, еще прихватят как шпионов, а то и дезертиров… Когда идет война, обе стороны становятся очень подозрительными.

— Или воевать за себя заставят, — усмехнулась Мелина. — А вместо награды выяснят, что мы язычники, да еще колдуны, и отправят на костер. Меня на войну не тянет.

— А кого тянет? — усмехнулся Афандис. — Знаю, каково воевать на чужой войне. Итак, путь через материк закрыт. Остаются два пути: вокруг материка с юга или с севера. Причем, чем меньше кораблей в тех водах и населения на побережье — тем лучше. Я бы предложил северный путь, тем более, что сейчас лето.

Сагони не испытывал ложного оптимизма.

— Если ничего нас не задержит, мы угадаем с погодой, до Смертных гор дойдем за четыре месяца. Значит, где-то в конце Двенадцатого месяца или в начале Первого. Но в тех водах судоходство возможно только с конца Седьмого по начало Девятого месяцев, и то не во всякий год. Это время мы уже упустили, мы там будем лишь в конце Десятого. Боюсь, дальше реки Марддар мы в этом году не пройдем, а то и в Льдистом заливе застрянем. Придется зимовать на обледенелом берегу. Кто-нибудь знает, что такое полярная ночь? Двинуться вновь сможем только летом — и то если льды не раздавят «Бреггу». Все это время нашу команду придется чем-то кормить, причем золотишко будет бесполезно. А если мы даже продержимся до следующего сезона навигации… Видите ли, я никогда не ходил в Замерзшее море. Можно, конечно, поискать лоцмана в Саггарде, но я бы не поручился, что нам помогут. И даже если помогут, могут затереть льды где-нибудь у Полуночных островов. Да и шторма на севере, я вам скажу…

— А если плыть через южные моря?

— Там, конечно, проще. Торговое море я знаю лучше любого лоцмана, ходил тут с двенадцати лет. Дальше труднее, но и в Нортер ходил не раз. Вдобавое Западный океан не замерзает до устья реки Фьяд — самой северной из рек Закатных степей. Оттуда до гор — всего полмесяца пути… или месяц пешком, если припрет. По расстоянию чуть-чуть короче, но реально всего четыре месяца пути. Трудность в другом. Это же не просто море, а Торговое. Местами от кораблей не протолкнуться. Нас тут выследить проще простого, друзья.

Повисла тягостная тишина. Наилучший путь, выбранный еще затеявшими все Морозини, теперь закрыт, а два остальных пути — по сути, две ловушки.

— Есть, правда, и еще один путь. Плюнуть на поиски того, чего, может, и нет совсем, и разбежаться. Всех не выловят, а для старой веры мы итак сделали немало. Честно говоря, теперь, может быть, это и правда наилучшее решение.

И вновь стало так тихо, что можно было услышать яростное жужжание крупной мухи. Бедняга влетела в открытое окно днем, ворвавшись в брошенное жилье вместе с ветром и солнцем. Переход от солнечного света и жары к полумраку и прохладе, наверное, сбил ее с толку: муха влетела в серую от пыли, многолетнюю паутину. «Видать, не очень-то нужен был мой дом Клеоменову прихвостню, — подумал Афандис. — Отобрал просто из жадности». Казалось бы, давно пора смириться с неизбежным и принять свою судьбу. Но в отличие от людей муха не умела рассуждать и отчаиваться. Она успокаивалась, лишь когда выбивалась из сил, но, немного отдохнув, пыталась вырваться снова и снова. Да, пока неудачно, наоборот, еще больше запутываясь — но ее упорство вызывало невольное уважение. Повинуясь странному наитию, Мелина встала, взяла свечу, и медленно провела краешком пламени по паутине чуть поодаль от мухи. Потом еще раз. Оборвав оставшиеся нити, муха удовлетворенно загудела и унеслась в открытое окно.

Друзья молчали. Но теперь молчание было иным: каждый обдумывал невольно поданный Мелиной намек. Каждый, не предавший Богов предков, бился, как в паутине, в Мире, опутанном паутиной Единого… Или тех, кто Его придумали, если Его на самом деле нет. И с каждым рывком запутывались все больше. Мелина вспомнила, как, сбежав от церковников, вынесла из развалин Храма последнюю святыню благой богини. Угодила за это на костер. Лишь чудом — и капризом Чезаре Морозини — спаслась от жуткой смерти в огне. Но увязла еще глубже, превратившись в главного врага церковников в Семиградье. Больше того, потянула за собой семейство Морозини, которые, не попадись на их пути она, может, и сейчас числились бы верными сынами Церкви. Вместе с Альваро снова обманула судьбу — чтобы прославиться, наверное, на весь Мирфэйн, поучаствовав в уничтожении медарских церковников. Теперь о ней… О них о всех узнал Святой Престол. И где бы в воцерковленных (да и вообще в населенных) землях они бы не появились, на них начнется охота. И рано или поздно…

— А смысл? — спросила Мелина. — Простых язычников, правда, всех не выловят. Но мы уже не простые. Единственные, кто открыто бросил им вызов.

— Проклятье, об этом я и не подумал, — почесал затылок Лендгрейв. За два месяца в бегах короткий ежик волос отрос, но в каждом движении, в любой черточке облика по-прежнему проглядывал офицер. Такие не сдаются… И не сдают друзей. — Это что же получается, нас будут ловить, не считаясь с тратами и потерями?

— Именно, — поддержала Мелину Гердис. — Нам теперь без разницы, но есть выбор. Или мы прячемся, как крысы, а нас по одному вылавливает Огненная Палата. Или нас тоже ищут, но мы остаемся вместе и отправляемся искать Храм. Если он до сих пор уцелел, там мы не только будем в безопасности, но и сможем узнать больше о своих богах и своем Даре.

— А есть ли он, этот Храм? — поинтересовался Сагони. — Мы ведь теперь не сами по себе, у нас есть нечто ценнее сокровищ. Не хотелось бы сгинуть в обледенелых горах со всей нашей Памятью…

— И это говоришь ты, кто брал цитадель? — мягко укорила капитана Мелина. «А ведь еще два месяца назад мы и слыхом друг о друге не слыхивали!» Сама она после победы не испытывала ни малейших сомнений. — Ты, который приносил жертвы Пеннобородому? Мы видели, что могут наши Боги, когда мы готовы принять Их помощь. Значит, Они есть. Они не могли не укрыть Свое главное святилище, причем как от церковников, так и от недостойных, не готовых идти до конца. Но тем, кто доказал, что достоин, они дадут силы и укажут путь к цели. Если вам этого недостаточно… Люди, Альваро и Чезаре не пожалели жизни, чтобы мы добрались до Храма. Неужели мы сделаем их смерть бессмысленной?

Мелина смутилась, села на место, жалея, что нельзя стать маленькой, как та муха, и улететь. «Ты же не в Совете Семисот, подруга!» Но в отличие от советников она не лгала ни одним словом. Просто то, что открылось ей, да и остальным, в огненную ночь восстания, наконец облеклось словами. Нельзя только убегать и скрываться. Конечно, это проще, но это — путь в никуда.

Афандис встал, подошел к окну, широко распахнув ставни. Внутрь ворвались последние отблески заката, свет городских огней, пыльный, нагревшийся за день воздух большого города. Он прожил тут всю жизнь, даже служба никогда не забрасывала его дальше предместий вроде Памфилиона. И, если б не новые друзья, мог бы тут и умереть. Теперь-то придется поневоле увидеть мир, а если повезет, попасть в место, о существовании которого почти никто не знает. Впрочем, сам он теперь был уверен: Последний Храм есть, и его хранят Старые Боги. В том числе и Великая Мать.

— Ты права, — кивнул Сагони. — Мы не можем остановиться на полпути. Значит, пойдем через Торговое море, но ближе к кханнамским берегам. Там не ходят церковные корабли и куда меньше темесских. При повреждениях там можно встать на якорь и починить корабль. Это, конечно, затянет путь, но ненадолго, может, на пару недель. Зато будет куда безопаснее. На север пойдем уже после Бариа. Лучше не заходить в гавани, но если припечет, остановиться можно на Тэйри, в Кесани и Бариа, потом в Фехерваре и в устье Фьяда. Там оставим корабль, как и сказано в договоре, а сами двинемся дальше. Самое смешное, Альваро собирался надуть нортов, а нам придется сдержать слово…

Продолжение следует.

Content

Павел Витальевич Буркин
Последний Храм

Пролог. Встреча с прошлым

Часть 1 Великая Мать

Глава 1 Пеннобородый Лаэй

Глава 2. Быль и небыль

Глава 3. Под крылом смерти

Глава 4. Пушки Теано

Глава 5. Сталь против золота

Глава 6. Золото и вера

Глава 7. Верфи Морозини

Глава 8. Памфилион

Глава 8. Камни помнят, камни мстят

Глава 9. Бойня

Глава 10. Дележ победы