Алекс Норк

Ноль часов по московскому времени. Новелла II

Коллекционеры

Слово отдает культурой и даже некоторым благородством.

Это для дилетантов, а для профессионалов — почти наоборот.

Да, были отдельные бескорыстные собиратели, которые жертвовали потом коллекции в общенародную собственность. Братьев Павла и Сергея Третьяковых все знают, были и будут другие. Однако реальных коллекционеров целая армия. И армия эта, как бы сказать, очень нерегулярного состава. То есть полно там разного контингента, и в том числе − звериной породы.

Не очень-то удивляйтесь, разберемся, сперва, с категорией «коллекционер» психологически.

Кто он такой по натуре? Можно ли определить его одним словом?.. Можно: игрок. Потому что наращивать коллекции удается только существенно дешевле покупая, либо гораздо дороже купленного продавая, а чаще — присутствует оба действия вместе.

Но хотели бы вы, чтобы ваш отец, муж, брат… был игрок?

Сразу слышно дружное: «Не-ет!»

То-то, господа. Коллекционер − фанат своего ремесла, и, как у всякого фаната, близкие люди у него где-нибудь на четвертом месте, а вы − про культуру и благородство; ни то ни другое − за редким, разумеется, исключением − там и не ночевало.

Игрок, он рядом с другим понятием-словом: «барыга».

Рядом.

Конечно, оно не одно и то же.

Что еще можно сказать о психологии коллекционера?

Он фетишист. То есть предметы его собирательства, как правило, обожествляются, становятся объектами почти (иногда без «почти») культового обожания, оно же и − преклонения. А ради божества человек пойдет очень на многое.

И идут.

Поэтому армия коллекционеров, опять помимо некоторых внутри себя исключений, это армия мародеров.

Дальше спросим: как создается большинство коллекций?.. Нет, не у них спросим, они-то расскажут «на голубом глазу», что по наследству: прадедушка еще был собиратель, потом дедушка… хотя легко выяснить, что дедушка был всего лишь укладчиком на спичечной фабрике, а прадедушку, в молодые еще его годы, расстреляли за спекуляции хлебными карточками. Или по-другому как-нибудь складывалось, но похоже.

В действительности рынок антиквариата − самый хищный рынок. Здесь, не знающей истинной цены бабушке, постараются дать еще меньше, чем она, бедная, просит. Здесь вовсю обращается фальсификат (фальшак), но о нем чуть ниже.

Как и в прошлое советское время, в новую эпоху рынок антиквариата делится на легальный и теневой. Только раньше магазины с этим добром были государственными, а теперь они частные. Модель же поведения хозяев и служащих нисколько не изменилась: шкурничество, рвачество, обман. Это не значит − везде и всегда и по каждому принесенному к ним предмету, − исключений, конечно, достаточно, ведь и на цыганском рынке могли продать вполне недорого хорошую лошадь, но «ухо» − и там и здесь − надо держать очень «востро»!

Ментовка, и советская и теперешняя, совсем не жаловала коллекционеров. И хлопоты в их среде имела те же самые: ограбление, либо убийство с ограблением.

− Убийство антиквара, Дима, − сообщил Михалыч, еще не до конца открыв нашу дверь.

− Ограбление?

− Вряд ли просто так убивали. Но детали узнаете с Алексеем на месте.

− А где?

− На Пречистенке. Готовьтесь на выезд.

Мы с Лёхой готовились уже совсем к другому − посидеть в любимом кафе парка Эрмитаж.

Время − без пяти семь.

А тут, такая работа.

Делать нечего − выезжаем через несколько минут, с нами, естественно, эксперт-фотограф. «Медицина» должна выехать следом.

Пречистинка недалеко − тут вдоль бульваров рукой подать.

Но пробки.

Причем на нашу милицейскую сирену мало реакций − людям просто некуда отодвинуться.

Доезжаем, в итоге, минут за двадцать.

Дома тут сталинских капитальных построек с очень дорогим метражом. А этот с уже отреставрированным фасадом. У подъезда — местная ментовская машина и прогуливается экипаж.

Старший докладывает: прибыли, так как племянница покойного потребовала вскрыть автогеном дверь. Больше ничего сообщить он не может. И вообще ему наплевать, у них тоже кончается смена, спрашивает с надеждою: «Больше мы не нужны?»

Прощаемся и поднимаемся на третий этаж, где нас ожидает та, значит, племянница.

Фотограф начинает щелкать уже на лестничной клетке, потому что есть что: у квартиры двойная защита − крупноячеистая впаянная решетка закрывает всю поверхность внутренней металлической двери, в решетке своя дверь − она приоткрыта, и приоткрыта внутренняя дверь − для нас, следует понимать.

Отмечаю: расстояние между решеткой и главной внутренней дверью − сантиметров десять-двенадцать.

В целом, отличная защитная композиция; тем более, нет сомнений, обе двери, когда хозяин уходит, ставятся на сигнализацию в ближайшем тут отделении.

А вот нам навстречу, услышав, наверное, голоса, появляется женщина.

Привлекательная − это без деталей первое впечатление.

Проходим внутрь, рассматривая женщину сзади, тут тоже всё хорошо.

− Марина Красовская.

И мы с Лешой представляемся, эксперт никогда этого не делает и уже приступает щелкать общие планы.

Женщина − с темными глазами шатенка. Возраст… сразу не поймешь, но какой-то уже не девчачий.

Проходим в большую комнату…

Угу, пожилой человек в откинутой в кресле позе… коротко остриженные волосы с заметной сединой, рот полуоткрыт… на столе белый кофейник на такой же белой подставке, две белые чашки − в каждой остатки кофе − у него и кого-то сидевшего сбоку.

Кофейные принадлежности привлекают к себе и непонятным мне образом говорят, что они непростые и совсем не дешевые.

Замечаю теперь золотые очень тонкие узоры на чашках.

Леша уже ответил на вопрос хозяйки о едущих вдогонку нам медэкспертах и спросил, как она определила, что смерть − результат убийства.

− По двум явным признакам. Понюхайте его чашку, там запах горького миндаля.

− А вы руками тут не очень?

− На столе вообще ничего не трогала. Понюхайте.

Леша осторожно подходит, чтоб не задеть труп.

Наклоняется и сильно тянет носом…

Утвердительно, с кислой миной, кивает мне головой.

Запах этот долго не держится, значит, смерть произошла, м-м, не более трех часов назад… ну, три с половиной.

− А сколько времени вы здесь, Марина…

− Сергеевна. Но можно просто по имени. Сейчас точно скажу, − она смотрит на ручные часы, − пятьдесят две минуты. Но это здесь, в помещении.

Потом, в машине, я скажу Леше: «Крайне спокойная дама при таких обстоятельствах». − «А коньяк? Я близко стоял. Знаешь, как от нее отдавало? Отличный, между прочим, коньяк, запашок − одно удовольствие».

− Пожалуйста, расскажите всю хронологию. И про второй признак убийства что-то хотели сказать.

− Есть еще третий.

− Какой?

− Самоубийство не совершают на следующий день после покупки нового автомобиля. Но по порядку. Сегодня мы с моим будущим супругом подали заявление в ЗАГС и отмечали это событие в его ресторане, тут недалеко на Суворовском бульваре. Дядя в первой половине дня находился на антикварном аукционе. Я позвонила ему около двух часов дня, и он пригласил нас обоих во второй половине сюда к себе.

− Без точного времени?

− Да, он знал, что мы сначала отправимся отмечать событие в ресторан.

− Понятно.

Я уже рассматриваю эту комнату-полузал, где стол с несчастным хозяином занимает лишь небольшое место в центре, а всё остальное почти что музей: в двух углах огромные старинные китайские вазы − кажется, парные, на стенах не меньше десятка картин − что-то из Возрождения и из нашего времени; потом узнаю: здесь и Кустодиев, Филонов, Наталья Гончарова…

− Алло, капитан, вы меня слушаете?

− Да, вы сказали: ваш жених поехать не смог и без чего-то шесть вы выехали сюда сами. На чём, кстати?

− К ресторану вызвали такси.

− А вот китайские вазы… − не выдержал Лёха, который тоже рассматривал это художественное изобилие.

− Восьмого века. Парные вазы из императорского дворца.

− И сколько, простите, они?

− Тысяч семьсот.

− В долларах?!

− Здесь всё в долларах, молодой человек.

Я дал знак Алексею не лезть, а даме кивнул продолжить.

− Приехав, я увидела автомобиль дяди недалеко от подъезда. Поднялась, на звонок в дверь никто не отвечает. Сигналю по пейджеру − никакого ответа. Тут я подумала − сердце! У него стенокардия, полгода назад пролежал по этому поводу в госпитале, ну и решила − приступ, и надо срочно спасать.

Она остановилась и будто только сейчас увидела труп.

Замерла на несколько секунд… развернулась и пошла к ампирному шкафу на гнутых ножках.

− Коньяка хотите?

Мы отказались.

Дама очень быстро хлопнула рюмку и ничем не заела.

Шум на лестнице − бригада подъехала, должен прибыть медэксперт с двумя санитарами и дактилоскопист.

Леша пошел встречать.

− Про еще один признак убийства, − напомнил ей я.

− Да. И едва ли не основной. Там в соседней комнате, − она махнула рукой за спину, через внутреннюю открытую дверь просматривалась вторая большая комната, − портрет Рембрандта. То есть − был портрет Рембранда… простите, опять неправильно сказала: там портрет Рембрандта, но не тот − оригинальный, а фальсификат. Понимаете?.. Фальшак.

Я понял, но на всякий случай ее слова повторил.

− Именно так, капитан.

− А как вы подмену определили?

В выражении ее лица почти ничего не изменилось, но эта маленькое «почти» показало, вполне ясно, что я ляпнул откровенную несуразицу.

− Во-первых, я сама художник. Во-вторых, знаю здесь всё наизусть. В-третьих, есть вещи, которые сразу бросаются профессионалу в глаза. Это не тот портрет.

Она вдруг потеряла прямую осанку, красивое ухоженное лицо изменило возраст, добавив сразу лет семь, − скрывавшееся нервное напряжение вышло наружу.

И обстановка вокруг изменилась от приехавшей компании − громкой, нецеремонной…

− Можно я оставлю ключи и поеду домой?

− Конечно.

Держать и расспрашивать человека в таком состоянии глупо, даже если отбросить соображения элементарной гуманности.

К десяти вечера мы все-таки добрались до Эрмитажа.

Но на квартире задержались еще около часа после ухода Марины. На прощание дактилоскопист попросил у нее «пальчики».

Труп скоро увезли, медэксперт почти сразу сказал, что в отравлении цианистым калием он не сомневается, смерть произошла почти мгновенно. Каким-то образом он заметил, что человек попытался подняться, но рухнул в кресло, откинувшись на спину.

− Дам дополнительную информацию после вскрытия, но на что-то новое-интересное особенно не надейтесь.

Дактелоскопист приступил к своему делу, а мы отправились рассматривать квартиру.

Трехкомнатная, две большие, одна меленькая.

В маленькой тоже кое-что стояло и висело, но обстановка тут была, так сказать, домашней. Небольшой письменный стол, кресло с торшером и удобная софа − этакое место отдыха хозяина от своего собственного музея.

Зато вторая большая комната оказалась интереснее первой.

Иконы − Лешка насчитал тридцать семь; несколько крупных крестов − пара из них таких древних, что восстановлены только частично; кубки церковные, в том числе с отделкой полу- или совсем драгоценными камнями, − эти были заперты в шкафу со стеклянными, но очень толстыми стенками; еще какие-то церковные атрибуты.

В иконописи я до сих пор ничего не понимаю, тогда − тем более, но от такой их близости и обилия что-то вроде раболепия мы ощутили − в хорошем смысле, вроде чувства высшего, надчеловеческого у нас возникало.

И время за этими осмотрами пролетело совсем незаметно.

Пошли на кухню, чтобы выпить чаю.

Приготовили быстро и позвали эксперта.

− А я как раз, слава богу, закончил. Тут, ребята, поработал вполне серьезный человек… ух, запах-то какой, что за чай?

Леша ткнул пальцем на банку с китайскими драконами.

Чай, вправду, оказался совсем особенным, и явно в нем были бодрящие компоненты.

Попили немного и эксперт продолжил:

− Значит так, на ручке внутренней двери отпечатки только покойного и племянницы. А с кофейными делами совсем интересно. Кроме чашки покойного − там его отпечатки − остальное затерто. На кофейнике и второй чашке ничего нет. И сразу скажу, бесполезно брать из второй чашки остатки на анализ слюны.

− Как так?

− А так, Дмитрий, что чашечку сначала промыли, потом протерли, принесли, держа через платок, и плеснули в нее чуть из кофейника.

− Это как вы определили? − Леша даже слегка обиделся от такой проницательности.

− Двадцатилетний опыт подсказывает кое-что. Но вы всё равно проверьте.

− Конечно проверим, иначе нам начальство по головам настучит.

Можно было уходить.

Я позвонил в местное отделение и поставил квартиру на охрану, предупредив − если что, нестись сюда сразу стрелой.

Потом аккуратно упаковали как «вещественное» вес кофейный набор, и мародер Лешка прихватил банку с тем самым чаем.

Бухнулись за столик в «Эрмитаже», заказали сосиски − они дешевые − и по графину пива.

По дороге, мне показалось, за нами вяжется синий фордик, и когда выехали на Петровку, он обозначился сзади. Потом мы пошли в контору, про фордик я забыл, и он о себе не напомнил, когда через пятнадцать минут мы наискосок перебегали улицу сюда в «Эрмитаж».

А сейчас почему-то отметил, что через столик от нас устроился лысоватый крепкий мужик годов под сорок… но больше интересовало, что сейчас нам поесть принесут и пивка.

− Дим, ты про цену Рембрандта успел у нее спросить?

− Успел. Когда прощались и телефон записывал.

− Ну?

− От восьми миллионов зеленых.

− Ну, блин…

А вот и графинчики!

Начинаем с удовольствием пить.

И скоро приносят горячие сосиски с горохом.

− Дим, но это же был кто-то из близких знакомых.

Мы доели и уже спокойно попиваем пиво.

− Определенно. И пришел он без приглашения. Зашел на огонек, что называется.

− Как ты это вычисляешь.

− Смотри, тут одно доказывает другое. Дядя пригласил племянницу с женихом, когда им будет удобно в вечернее время. В таких случаях − а мероприятие сугубо семейное − другим на вечер приглашение не дают.

− Логично.

− Вот. Значит, человек пришел сам. То есть − имел как бы моральное право запросто заскочить. Значит, из близких. И его приняли и угостили кофе.

− Простите, − я вдруг услышал со стороны.

Рядом стоял тот мужик.

Он еще раз повторил извинение и представился…

Мы оба молчали немножко пришибленные удивлением − директор частного детективного агентства? Что-то слышали, но не имели пока с такими организациями дела.

Пауза могла превратиться в неловкость.

− Да вы присаживайтесь.

− Благодарю.

А морда вполне ничего.

Не поймешь, правда, умная или хитроватая.

− Должен извиниться, что увязался за вами от самой Пречистенки…

− Синий фордик?

− Приятно иметь дело с профессионалами.

− А вы, если не секрет, в какой системе работали?

− КГБ, внутренняя контрразведка.

Лёха издал уважительный полусвист.

− Ну и караулил вас, чтобы поделиться кое-какой информацией.

− Заранее благодарны, может быть, что-то выпьете?

− Да я уже чашку кофе выпил, пока достаточно. Приступлю?

− Внимательно очень слушаем.

− Дело касается Марины Сергеевны Красовской, за которой ее жених неделю назад заказал нам вести наблюдение.

Мы опять удивились, и вопрос у меня вылетел сам:

− На предмет интимных связей?

− Именно. Дело конфиденциальное, но когда мой наблюдавший сотрудник сообщил про милицию − он за ними вслед поднимался, про труп на носилках из той квартиры… ну, сами понимаете, мы же не подпольщики какие-нибудь, и обязаны сотрудничать с властью. К тому же, это не может нанести ущерба клиенту.

Я покивал головой, а он продолжил:

− Итак, неделю назад господин Страхов Артем Олегович подписал в моем кабинете контракт на контроль за указанной дамой в течение трех недель. Мы добросовестно всё выполняли.

− Что-нибудь обнаружилось?

− Пока ничего.

− Неделя… он конкретизировал свои подозрения?

− Нет. Я, разумеется, спрашивал, но не настаивал, раз клиент не желает говорить о мотивах.

Что-то зацепило меня слегка… или оно показалось.

− Но я думаю, вам интересна будет информация по сегодняшнему дню.

− Да-да, конечно.

− С утра была дома, к двум часам отправилась в ЗАГС…

− У нее своя машина?

− Красная Шкода. Там они встретились, пробыли около двадцати минут и, каждый на своем авто, отправились к ресторану Страхова на Суворовском бульваре. У него, кстати, два ресторана, второй в конце Пречистенки у Садового кольца.

− Не слабо. Дим, возьмем еще один графин на двоих?

− Закажи. Ваш сотрудник попал в тот ресторан?

− Ну, разумеется, − наш новый друг несколько разочаровано развел руками, − у них у каждого алиби.

− Не отлучались?

− Она два-три раза выходила в туалет минут на пять, он − так же. Всё остальное время сидели в зале.

− Много пили?

− Совсем немного. Обедали, болтали, угощались десертами. Без десяти шесть за ней прибыло такси. Наш сотрудник отправился следом, но успел заметить: управляющий принес Страхову какие-то бухгалтерские бумаги, они стали что-то по ним обсуждать.

Я взглянул на визитную карточку, чтобы не ошибиться в имени гостя.

− Аркадий Николаевич, хотелось бы рассчитывать на дальнейшее сотрудничество с вами.

− Конечно, но… как бы, это подразумевает взаимность.

Я сразу понял о чем.

− Да, я расскажу про это убийство. Но сотрудничество, я имел в виду, именно между мной и вами. Моего начальства…

− Это совершенно не коснется.

Человек мне нравился. В МВД всегда недолюбливали гэбистов, но и всегда понимали, что отбор людей там значительно строже нашего, и это в первую очередь касалось умственных и психологических качеств.

…

Мой рассказ занял немного времени, но я обещал дополнить информацию после завтрашнего опроса Красовской.

− Завтра у вас может не получиться.

− То есть?

− Ее жених погиб около восьми вечера − влетел в бетонный фонарный столб на Фрунзенской набережной.

Леша поперхнулся пивом… и мне сделалось очень не по себе − сразу представилась женщина с усталым лицом и фигурой, потерявшей прежний изящный вид…

− Вы завтра сами в сводках прочтете, а я получил информацию час назад из своего бывшего заведения, туда ведь тоже всё в обязательном порядке приходит.

Леша вытер мокрый от пива подбородок.

− Бедная женщина, ну надо же чтоб всё вместе…

Человек, качнув головой, вроде не вполне согласился.

И чуть подождав, произнес:

− В буквальном смысле бедной ее назвать нельзя. Мы проверяли по нотариальной линии − она наследница дядиного состояния. А там и без Рембрандта, вы сами сейчас говорили, добра на всю жизнь ей хватит.

Алексея это не убедило.

− В день помолвки, ну как же так…

А на гостя его реакция не подействовала:

− Лейтенант, бывает и хуже. У меня тетка в деревне, во Владимирской области. Вымирают люди, − он повысил голос, − вы-ми-рают! А как, простите, вымирают от элементарного отсутствия продуктов питания и лекарств? Бога молят, чтобы быстрее забрал! − Он чуть успокоился. − Я, конечно, помогаю, но всей деревне помочь не могу.

Время для большинства граждан действительно стояло страшное. Вечно полупьяному Ельцину было наплевать на народ. Пенсии во многих провинциях не платились, или − частично и с большим опозданием. Некоторые бюджетники тоже два-три месяца ни копейки не получали, хотя и когда получали, хватало только на хлеб, картошку и сахар. У врачей и медсестер случались голодные обмороки, последнее люди отдавали детям. Но народ безмолствовал, то есть возмущались, жаловались друг другу, но чтобы скинуть поганый убивающий их режим не только в действиях, но и в мыслях этого не было. А когда через год вспыхнет московское народное, в полном смысле, восстание, в провинциях будут говорить: «Да чтобы они там в Москве все друг друга перебили». О восстании октября 1993 года мы еще расскажем − оно не было коммунистическим (Зюганов, с прочим руководством КПРФ, просто спрятался), оно не было фашистским − антисемитские, например, лозунги мало звучали (в основном ими отличался известный долдон генерал Макашов). Восстание не было поддержано по России нигде!

А вымирать продолжали.

Миллионами.

Что же мы за народ?..

Вот отрывочек из Бердяева: «У русского народа есть государственный дар покорности… Великая беда русской души… в женственной пассивности, переходящей в "бабье", в недостатке мужественности, в склонности к браку с чужим и чуждым мужем. Русский народ слишком живет в национально-стихийном коллективизме, и в нем не окрепло еще сознание личности, ее достоинства и ее прав». Национально-стихийный коллективизм, о котором здесь говорит Бердяев, заключается именно в приоритете некоего общего, в итоге − государственного, над личным, в понимании государства как высшей ценности, а человека − для его существования средством. Во всем неварварском мире дело давно обстоит прямо наоборот. И соответственно, два разных, два противоположных чувства возникают там и здесь к государству: ущемленный и, вместе с этим, самоуничижительный человек начинает не любить созданного им государства-идола, бессознательно винить его в таком своем состоянии; и напротив, созданное из любви к себе, ради себя государство воспринимается, при любой частной критике, все-таки как родное. Замечательный предшественник Н.А. Бердяева философ В.С. Соловьев очень подчеркивал значение любви человека к себе − не в пошлом смысле, а в приоритетности своего значения, − писал: как же может человек выполнить главную заповедь «Полюби ближнего как себя самого», если самого себя он не очень любит. Даже слово «эгоизм» Соловьев считал несправедливо дискредитированным.

− Сколько погибшему было лет?

− Сорок шесть. Это у него второй уже брак, − майор, именно это звание имел наш гость, поправился: − был бы.

Договорились о контактах − перезвонкой, когда мало чего сказать, либо личными встречами.

Гость попрощался, а мы еще задержались.

…

− Дим, как допрашивать-то ее завтра?

− Даже не представляю себе. Перенесем, наверное. В столб на тротуаре… что же он − сильно хватанул перед стартом?

− Завтра из сводки узнаем. А мужик, Аркадий этот, ничего, да? Жалко все-таки, что так шерстят КГБ.

Ельцин боялся КГБ, состоявшего еще из советских кадров, и направил туда некую мелкую личность − Бакатина − с прямым заданием раскадрировать систему и, конечно же, взять под контроль все архивы − особенно недавние.

К тому у него были личные основания.

У этого типа отсутствовал на руке один палец − как бы обрублен (а может быть, и не как бы).

Сам Ельцин (лгун, как все номенклатурные коммунисты), рассказывал: он палец потерял, когда лет в четырнадцать или пятнадцать баловался с гранатой, и вот взрыватель от нее хлопнулся в его руке. А гранату, дескать, достал, пробравшись ночью на местный военный склад. Так, внимание! Шла война, военные склады находились под строгой охраной, по пробравшемуся ночью на территорию − а надо было еще попасть в одно из закрытых складских помещений − стреляли бы на поражение сразу, и каждый охламон это знал. Так что же за нужда такая погнала уже немаленького парня реально рисковать жизнью. И зачем граната? Побаловаться взрывателем? Он, что, от рождения идиот?.. Нет. Умным Ельцин, конечно, не был. Но хитрым − да, а для этого тоже нужны мозги. Наконец, смелым Ельцин никак не являлся. Когда в 89-м его исключали отовсюду за антипартийное поведение (защитил от окончательного «выноса вон» Горбачев), Ельцин унизительно заверял в своей коммунистической преданности, чуть не плакал, чтобы не лишили номенклатурных харчей. А в 91-м году, при путче, просто был охвачен страхом ареста, впал в отупение, и только когда его Хасбулатов, силой почти, привез с дачи к Белому дому и он увидел огромные толпы в свою поддержку, Белый дом, бурлящий от журналистов и депутатов, и даже самого Ростроповича, прилетевшего из Парижа, когда почувствовал мощные силы на своей стороне и ноль общественной поддержки у путчистов, − вот тогда трус превратился в орла.

Но пусть, примем гранатную версию.

Однако сразу возникает серьезная техническая проблема − со взрывателем.

Дело как раз в том, что это довольно-таки удароустойчивая штука. Во всяком случае, вертеть ее в руке вы можете сколько угодно − нет, не взорвется; постукивать о что-нибудь тоже можно. Ну если сильно колотить… опять неувязочка: он у себя за спиной, так делал? Чушь. А если перед собой − там близко лицо и оно, прежде всего глаза, обязательно пострадали бы. Представляете − отрывается палец, а в другие стороны, что, действия никакого нет?

У нас в Министерстве поговаривали совсем о другом: очень рослый, крепкий юнец состоял в банде, и там, за какое-то крупное нарушение, пальчик ему и тяпнули топором − это их типичное наказание. Вот так думали некоторые профессионалы.

Расстались мы с Лешей в невеселых завтрашних ожиданиях.

Девять утра. Я уже в кабинете Михалыча.

− А предположим, когда вскрыли дверь и она оказала ему помощь, тот очухался, а потом…

− Нет, местная милиция была при вскрытии двери, вместе вошли. Они мне не только про труп сказали, но и про запах в кофейной чашке.

− А из ресторана могла отлучиться?

Тут я хитрю, чтоб не выдать не вполне законную связь с частным агентством:

− Заехали мы с Алексеем вчера в ресторан, всех служащих опросили − не отлучались надолго ни он, ни она.

− А Рембрандт, говоришь, на восемь миллионов тянет?

− Если не больше.

У подполковника на столе сводки и результаты экспертиз.

− В крови-то у него алкоголя совсем немного. Дим, может, он был сердечник?

− Спрошу.

− Когда думаешь с ней связаться?

В дверь просовывается Лешкина голова и с интонацией из ненашего мира произносит:

− Она-а, звонит по телефону.

Начальник сразу показывает мне рукой, чтобы шел.

Иду.

Лешка показывает на ожидающую трубку телефонного аппарата, которую я и так вижу.

− Здравствуйте, Марина Сергеевна. Совершенно не собирался сегодня вас беспокоить, и примите от меня…

На другом конце торопливо говорят, что надо встретиться, что лучше быстрее.

− А где бы вы хотели?

… предлагает на квартире у дяди, у нее дома беспорядок, а к нам подъехать − машина осталась у ресторана…

− Хорошо-хорошо, тем более − должен отдать вам ключи. Буду там через тридцать минут.

Приезжаю на пять минут раньше.

Поднимаюсь.

Она уже прогуливается по площадке, движения резковатые, нервные.

Я еще из Министерства позвонил в местное отделение, чтобы не дергались − скоро буду открывать дверь. Металлическая дверь закрыта только на один верхний замок − он захлопывается, второй, ниже, срезан автогеном.

И вчера еще заметил, замок внешней решетки тоже не тронут.

− Марина Сергеевна, вы где вчера ключи обнаружили?

− Изнутри, в нижнем замке.

− Который срезан?

− Да. Он обычно всегда их там оставлял.

— А который на защелке почему цел?

— Он был не закрыт, просто внутрь оттянут.

Помогаю ей снять меховую куртку и чувствую − плечи слегка подрагивают.

− Давайте пройдем в ту комнату.

− Где иконы?

− Да.

Она идет вперед.

Входит и крестится на иконы, поворачиваясь от стены к стене… шепчет что-то…

Я вдруг начинаю бояться − а не лучше ей сейчас полежать в больнице под успокаивающими уколами.

Или…

− Марина Сергеевна, не выпить ли вам немного коньяка? Просто понизить нервное напряжение.

− Да?.. Я вчера перебрала, голова побаливает.

− Так тем более.

− Да?.. Хорошо.

Идет в ту первую комнату.

Что-то там открывается и слегка звенит.

…

Через пару минут тишины слышу:

− Не могли бы вы сюда пройти?

Коньяк подействовал, но и энергетика упала, как падает звук от спущенных струн; женщина сидела у стола в кресле почти что без сил.

Я сел сбоку рядом.

− Этого не может быть.

Понял − про катастрофу, но в каком смысле «не может»?

Впрочем, переспрашивать не понадобилось.

− У него же мало было алкоголя в крови, так?

− Мало.

− И он отлично водил машину.

− А если сердце?

− Отлично работало. Он ходил в спортивный зал два-три раза в неделю.

Слова ее сейчас произносились медленно, иногда − с интервалами.

− Это невозможно, господин капитан. Простите, кажется, Дмитрий?

− Да, называйте по имени.

− Вы меня тоже.

− Хорошо, Марина. Но тогда, какие у вас предположения?

− С ним что-то сделали, не знаю… подсыпали, подлили… я не знаю…

− Были враги?

− Управляющий того ресторана…

− На бульваре, где вы отмечали помолвку?

− Да. Он наглый жулик. Наглый и глупый. А глупые негодяи вдвойне опасны.

Мысль мне понравилась, я ей кивнул, и не к месту, кажется, улыбнулся.

− Артем хотел с ним расстаться. Причем не просто, а с проведением аудита. Говорил: закрою ему вообще доступ к такой работе.

− Как именно?

− Ну, новые хозяева наводят справки − звонят обязательно на прежнее место службы. Нужна тщательная экспертиза крови, понимаете? Подробная, а не просто на алкоголь. Я напишу заявление. На чье мне имя?

− Заявление, конечно, не помешает.

− Тогда прямо сейчас.

− Прямо сейчас давайте сварю вам кофе. И себе заодно. А чай, простите, мой сотрудник вчера увел − вроде как покойному не понадобится.

− На здоровье, − она улыбнулась, лицо стало немножко живее.

Я сходил на кухню поставил греть кипяток и вернулся.

Лицо у нее, действительно, стало менее анемичным, но главным его выражением была тоска.

− Скажите, Марина, кто из знакомых вашего дяди мог запросто зайти к нему?

− А почему вы считаете, что запросто? Могла быть предварительная договоренность.

− Но он ведь ожидал вас.

Она пожала плечами:

− Ближе к вечеру. А раньше мог назначить кому-то получасовую встречу.

Аргумент меня немного смутил.

Впрочем, сразу появился и контраргумент: вряд ли такие преступления совершаются «сходу» − получив приглашение, некто прихватил быстренько яд, сумку с фальшивым Рембрандтом, и вперед?

− А из тех, кто мог вдруг зайти ненадолго, − таких немало. Дядя не был подозрительным, а контакты имел большие, и все эти люди − не кто попало. Впрочем, я составлю вам список людей наиболее близких. Вы их как станете проверять, через отпечатки пальцев?

От ответа я уклонился:

− Список в любом случае будет очень нелишним. А враги у него были?

− Дмитрий, какое отношение это может иметь к краже Рембрандта?

− Вы правы. Но всё же?

− Конечно, были. Но скорее, я назвала бы их «недоброжелатели».

− И тоже можете список?

− А он почти совпадет с тем первым. В этом мире преуспевающих антикваров никто друг друга не любит.

И опять заговорила про заявление − что нет, так не может быть…

Ощущение явилось совсем ниоткуда, но отчетливое − ей сейчас безразлично всё остальное, и вчерашняя дядина смерть, и мои вопросы.

Я достал из своей папочки листы бумаги, ручку и начал диктовать шапку заявления.

Почти дописав, она остановилась и подняла голову.

− Сын… у него от первого брака сын. Ему ведь достанутся оба дорогих ресторана.

Чайник напомнил о себе тонким далеким свистом.

Вернувшись в контору, я обо всем доложился и получил от подполковника не вдохновляющую информацию − справку от МТС: звонков покойному, кроме одного из ресторана − около трех часов дня, других звонков не было. Надеялись мы, что тут сможем за ниточку потянуть − не вышло.

День потратился на заполнение отчетных бумажек, которые у нас очень любят. Вечером пиво пить не пошли, а отправились по домам.

Вертелся в голове со вчерашнего дня вопрос − почему жених Марины установил за ней наблюдение? А сейчас, после откровенно горестной ее реакции, вопрос стал особенно беспокоить.

Повышенная подозрительность?.. Что-то такое произошло со стороны первой жены, сформировав комплекс недоверия?.. Или была реальная информация о наличии у нее «друга»? Сотрудники Аркадия, как вчера договорились, будут продолжать за ней наблюдение еще две недели, как указано и проплачено по контракту.

Стоп!

Я даже остановился.

Кто сказал «стоп»?.. С чего это вдруг?..

Постоял где-то в середине Страстного бульвара, поводил глазами по ветками голых деревьев… люди, убегая от холода, спешили к метро, и я, не обнаружив в голове никаких новых мыслей, поспешил туда же.

Отец приехал из Питера, где был несколько дней по адвокатским делам, брат пришел, ожидали меня.

Ужинали, атмосфера, как обычно, была веселой.

А за чаем я начал рассказывать про новое дело; не без задней мысли, что два недюжинных интеллекта подскажут чего-нибудь.

У обоих история вызвала интерес.

− Кто она по профессии − что так быстро разобралась с фальшивым Рембрандтом? − спросил брат.

Я рассказал со слов Аркадия Николаевича:

− Художник, закончила Суриковский институт. Где работает, пока не выяснено. Саму расспрашивать при таких тяжелых для нее обстоятельствах я не стал, но за последнюю неделю два раза ездила в Исторический музей, что на Красной площади, и один раз в антикварном магазине картину покупала. Судя по всему, в основном дома работает.

− А к дяде за эту неделю она заезжала?

− Дней пять назад. И в чехле ему какую-то картину привозила.

Вмешался отец:

− Ты, Дима, возьми в Суриковском список ее одногруппников и разузнай через двух-трех, с кем она больше дружила, с кем сохранились контакты.

− Но у нее алиби.

− Я про другое. Кто-то из ее друзей мог быть вхож к дяде. Это ведь уже опытные художники, кто-то наверняка занимается коллекционированием.

− Очень правильно, − поддержал брат. − И вот фальшивого Рембрандта давайте обсудим. А зачем этот фальшак вообще был сделан?

− Тут проблема, − согласился отец, − ну украли бы и украли, зачем подменять? Причем сделать хорошую фальшивку − немаленькая работа. А?

Оба посмотрели на меня, как учителя в школе.

− М-м… чтобы не искали этот портрет.

Брат поморщился:

− Вывод только частично правильный.

− А какой нечастично?

− Портрет крали не имея клиента для реализации, понимаешь? Если бы имели, просто сняли бы со стены, и он вчера уже был бы продан, а сегодня из России вывезен.

− Думаешь, так быстро?

− Старик, с вещами под десять лимонов время не тянут.

И отец покивал головой:

− Тут на машине пять часов до украинской границы. Подменяли − значит, нет у них готового клиента. Так что ситуация не такая плохая для вас − портрет будет всплывать на черном рынке. Но иди сейчас, звони этой даме, чтобы она никому не рассказывала о подмене.

Меня ноги подняли сами.

− И пусть думает, кто мог отщелкать портрет, − крикнул вслед брат, − хорошую копию так просто не сбацаешь!

Она почти сразу сняла трубку.

…

И скоро я с облегчением узнал, что о подмене Марина никому еще сказать не успела. А что касается фотоснимков портрета − во-первых, они есть в каталогах, во-вторых, да, легко могли, когда дядя, например, готовил для гостя чай или кофе.

Еще я узнал, что список готов, она уже «на колесах», может подъехать, когда?..

Когда ей удобно, можно оставить конверт с моей фамилией на проходной.

Вернувшись, услышал − отец с братом обсуждают проблему фальсификата в искусстве, и что процесс обязательно пойдет по нарастающей. С одной стороны, тому будет служить криминализация общества, в том числе, верхних его слоев, с другой − небольшая, но очень активно богатеющая часть российского населения, тем более что разбогатевший плебс всегда стремится обставить себя культурно-аристократическим антуражем.

Так и вышло.

В 92-м проблема фальсификата перед органами остро еще не стояла. Она покажет себя в полном виде к концу 90-х − началу 2000-х, а вместе с ней возникнет другая − кражи художественных и архивных ценностей из государственных фондов; эти активно пойдут в середине уже 90-х.

Масштаб воровства и подделок, не остановленный до сих пор, суммарно огромен, но сколько-нибудь точно вряд ли уже будет определен.

Тому две причины: отсутствие должных ревизий, и то обстоятельство, что технологии подделок опередили (и до сих пор опережают) технологии экспертиз.

Что касается ревизий: малые организации музейного сектора проверить легко, но на наличие, а не на фальшак-подмену. Висит в каком-нибудь Кукуеве Айвазовский − ну, вот он, согласно описи и есть. А это давно уже не Айвазовский. И что сейчас настоящее в российских музеях, а что нет − никто толком не знает.

Но с экспертизой еще хуже − здесь не только технологии, здесь еще и преступное соучастие самих экспертов − они ведь те же музейные работники, но имеющие дополнительный квалификационный статус. А музейные работники получали во все времена крайне мало, поэтому их легко было психологически сломать очень крупной суммой денег. Человек вдруг понимает, что его жизнь может качественно измениться, стать о которой он не мечтал. Многие такое выдержат? А если еще больные в семье − на лечение деньги нужны? А если… да всякие существуют «если».

«Не судите, да не судимы будете» − это, вот, про таких.

Я сказал про малые музейные экспозиции, и соответственно − фонды, а что делалось в крупных и суперкрупных, где запасники многократно превосходят действующие экспозиции? Что там, в невидимой части, происходило и происходит?

Больше всего в этом смысле отличился Питерский Эрмитаж, хотя и в Третьяковской галерее были свои «интересные» истории.

Но Эрмитаж превзошел все мыслимое и немыслимое.

Правильнее − его директор М.Б. Пиотровский.

Отлично помню его выступление в Государственной Думе, где он на очень нервной ноте вещал о каких-то особенных свойствах музейных работников с главным и очень конкретным выводом: проверять их нельзя. А потому что они обладают совершенно замечательной преданностью своему делу и нечеловеческой честностью.

Депутаты слушали этот бред с отвисшими челюстями, а многие с чувством неловкости за себя, оттого что они не такие замечательные, как эти музейщики. Само же выступление было связано с тем, что специалисты Счетной палаты, руководимые ее замом Юрием Болдыревым, обнаружили − простите, наоборот, не обнаружили − более 200 тысяч единиц хранения. Тут нет описки, 200 тысяч!

Не очень сведущим надо пояснить: Эрмитаж − отнюдь не только картины, это хранилище всевозможных исторических ценностей, где может быть всё что угодно: кинжал времен Карла Великого, первые ассирийские монеты, пуговица от камзола Людовика XIV… И всё это дорого или очень-очень дорого!

А через шесть лет сотрудница Эрмитажа попалась на, в общем-то, мелких кражах, которыми занималась несколько лет, и тот же Пиотровский и тоже на нервной, но уже очень смущенной ноте, говорил в духе Жванецкого: да как же так, да что ж такое… да он даже и предположить не мог…

Короче, чувак не мог предположить, что музейные работники не ангелы, а обыкновенные люди.

Теперь давайте послушаем самого Юрия Болдырева, как помните, ранее безуспешно боровшегося с хищениями в ЗГВ.

«Наши сотрудники до проверки в Эрмитаже нигде не встречали такого сопротивления — ни в Третьяковке, ни в Русском музее. Из отчета ясно видны те механизмы, не побоюсь такого слова, воровства, которые были созданы в крупнейшем музее страны под руководством его директора Михаила Пиотровского и его покровителя Михаила Швыдкого. Я не раз говорил: если господа Швыдкой и Пиотровский считают, что работники Счетной палаты их оклеветали, то оспорьте это в суде. Но они этого не делают ни тогда, ни сейчас. А хотят представить скандал как деятельность одной хранительницы и ее родственников. Это просто смешно».

И что очень важно − и прямо уголовно наказуемо − все эти тысячи ценностей не были записаны на материально ответственных лиц, хотя никакие предметы не валяются просто так, они находятся в ведении отделов, подотделов, как и положено в любой хозяйственной, а тем более еще и в научной системе, которой является Эрмитаж.

И еще из выступления Болдырева: некоторые предметы неожиданно находились и демонстрировались общественности: «откуда они появлялись? Уж, не из частных ли коллекций?»

На этом лихие истории главного музея страны не кончаются.

Болдырев сообщал, что в 90-е годы огромное количество шедевров Эрмитажа экспонировалось заграницей, перемещаясь из города в город. Срок нахождения их там был незаконно продлен на несколько месяцев, когда гарантии и страховки принимающих экспозиции государств уже не действовали. «В таких ситуациях весьма вероятны замены подлинников картин на искусно сделанные подделки». «Просто необходимо провести независимую и тщательную экспертизу всего, что путешествовало на таких условиях, а также разобраться, какую роль играли в этих делах не только Михаил Пиотровский, но и его покровитель Михаил Швыдкой, а также ответственные сотрудники Таможенного комитета». «По итогам проверки Счетной палаты не только могли, но и должны были возбудить уголовные дела. Но в 2000 году этого сделано не было, поскольку у Пиотровского нашлись влиятельные покровители. Это не только Михаил Швыдкой, но и те фигуры в правительстве, кто поддерживали самого Швыдкого».

Вот так.

И что из всего этого вышло?

Одно единственное − Болдырева очень скоро убрали из Счетной палаты, причем убрали с государственной службы по второму разу, и вообще в никуда.

Лешку я с утра послал в Суриковский институт за списком Марининых одногруппников, а сам, без особой надежды, позвонил в лабораторию, где еще вчера должны были приступить к полному биохимическому анализу крови Страхова.

И вместо слов: завалены работой, не обещают и завтра… услышал: «заходите через час».

Обрадовался.

Однако скоро появилась мысль, что всё это Маринина нервная чепуха, а я окажусь в глупом положении перед начальством, ведь именно Моков, по моей просьбе, давал указание на срочную экспертизу.

М-да, как сказал Степан Разин, проспавшись после известных событий: «Нехорошо получилось».

То есть еще не получилось, но к этому движется.

Через час я уныло отправился в лабораторию.

Два листа с названиями, которых я ни одного не понимаю.

− Что здесь кроме алкоголя, ничего?

− Чего.

Там в самом конце в графе «Посторонние вещества» мне называют препарат, название которого уже сам вижу.

− Заключение мы немного позже напишем, а пока на словах.

− На словах мне сейчас достаточно.

− Препарат, который применяется в крайне небольших дозах при лечении гипертонии. А в больших дозах может привести к смерти или сильным галлюцинациям. Но судя по всем показателям, погибший гипертонией не страдал, хотя вы все-таки уточните.

− А доза у него была…

− Почти десятикратная. И галлюцинации возникают, прежде всего, пространственные − человек перестает понимать, где он и что на самом деле вокруг.

Всё совпадало.

− А вообще, он был крепкий парень.

− Это по анализам?

− И по тому, что не умер при такой дозе от сердечного приступа. Видимо, сердце хорошо тренированное.

− То есть для среднего человека наступила бы смерть от остановки сердца?

− Скорее всего. А при ослабленном сердце − наверняка.

Оп-ля!

…

Иду к себе, в голове непонятное беспокойство, какая-то суета, словно чужой кто-то рыскает.

Однако скоро понимаю − это все же я сам: невольно, на подсознании, хочу связать два убийства.

Но убийства эти связываться не желают.

И я физически ощущаю пустоту между ними.

Тогда чего я там внутри сам на себя напираю?

Сразу, вернувшись, звоню Марине.

И после короткого разговора окончательно устанавливается − человека отправили на тот свет; никакой гипертонии не было, даже хвастал, что всегда давление сто двадцать на семьдесят. Как сказала она: «даже при гриппе лекарств не принимал, лечился лимонами и медом».

На вопрос − что делать? − нахожу ответ только один: надо отправляться в ресторан Страхова и «прощупать» того подозрительного, со слов Марины, управляющего.

А еще… еще Марина говорила про сына от первого брака, я упустил этот факт вчера, надо сейчас затребовать по нему справку.

По самому покойному и этому управляющему рестораном справки я уже прочитал. И ничего почти не извлек: Страхов закончил Плехановский, возраст − 47 лет, кандидат экономических наук, работал до 91-го года старшим научным сотрудником в НИИ; управляющий этот 30-ти лет, закончил Пищевой институт, работал кем-то в Мосторге; оба ранее несудимы и не привлекались.

Ничего необычного в том, что один человек из гражданского, а не уголовного мира, отправил на тот свет другого такого же, в начале 90-х не было. Впрочем, оно и сейчас никуда не ушло, это что-то в крови − национально-исторический спорт такой. Вспомним, старой русской традицией были деревенские драки по праздникам − религиозным в то время, кстати сказать. Дрались село на село, без близких соседей − улица на улицу, а там, где она была всего лишь одна, − две половины бились между собой; доходило и до убийства.

Откуда бралась озверелость, пусть даже подогретая крепким стаканом? Что за удовольствие − бить со всей силы без всяких причин человеку в лицо? Откуда оно вдруг рождается?.. А было ли подобное нечто в Европе? Я спрашивал многих, люди пожимали плечами: может быть «где-то когда-то», но они не помнят, не знают. Тогда почему у нас?

Ответ просится из сказанного уже о нелюбви русского человека к себе самому (а значит, к другому тем более) − но отчего она-такая укоренилась в русском характере?

Тут опять правильнее всего покопаться в классике. И приходят на ум два автора: Алексей Максимович Горький − «О русском крестьянстве», и современник наш академик Александр Михайлович Панченко, делавший очень важные высказывания по данной теме. С них и начнем. Однако помня о том, что речь идет не о сегодняшнем человеке, а о формирующем его историческом образе жизни, правильнее − базовых условиях существования, воспроизводимых изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. А.М. Панченко выводил принципиальное различие в исторических типах человека − русского и западноевропейского. Первый − наш − по массе своей крестьянский, да и та ее часть, что попадала в город, пополняя ремесленный и торговый люд, долго сохраняла крестьянскую психологию. А заключалась она в следующем: полная самостоятельность крестьянского хозяйства, заставлявшая крестьянина быть хлеборобом, скотоводом (отчасти и ветеринаром), плотником, ремонтником дома и инвентаря и т. д. вплоть до акушера при родах жены, потому что и такая задача неожиданно могла встать перед ним. Как социальная единица, русский крестьянин был универсал. А кто нужен универсалу? Он «всё сам», и ему не нужен никто. Разумеется, он не откажется, случись что, от помощи, но в психологии его сидит: «сам, всё должен уметь сам, иначе не выживу». Казалось бы «всё сам» — хорошо, однако не будем спешить аплодировать. Быть мастером «на все руки» способны только редкие единицы. Средний человек по самому определению «средний», и всё сразу ему не по силам. Но необходимость к этому принуждает. Теперь чуть разовьем мысль академика Панченко: однако необходимость не радостная мотивация, а в постоянном своем, в неотвязном своем присутствии — она превращается в постылую спутницу жизни, причем активно командующую человеком. Какое чувство, раньше или позже, возникает у человека?.. Правильно — ненависть. Но ненавидеть «нечто вообще» человек не умеет, а чувство требует выхода — держать его внутри тошно. Вот и сравнение само собою явилось: возникает социальная рвота, массовая. К неприятной картине добавим еще из А.М. Горького: что видел русский человек, поднимая голову от постылой жизни?.. Бескрайность русскую, одинаковую везде таким же образом жизни, то есть видел безысходность. Очень сильные, а они всегда — исключение, сбегали: в казаки, в разбойники, еще куда-то. Остальные устойчиво формировали тип не любящего свою жизнь, озверелого к окружающим индивида.

Я уже не служил, когда случился Норд-Ост, но скоро стало известно, что, при эвакуации тяжело заснувших от газа людей, менты шарили по их карманам, снимали золотые цепочки и кольца. Скольким такие задержки стоили жизни от не оказанной вовремя медицинской помощи, просто от не пришедшего глотка свежего воздуха? Скорее воздух, откройте окна! — первая помощь при приступе, когда сердце на грани и от малого импульса зависит его ход или остановка. И чтобы убрать сомнения в том поведении ментов — глава Дагестана Р.Г. Абдулатипов говорил в телекамеру, что видел это мародерство своими глазами. У нас любят сказать: какое общество — такая и милиция (армия, чиновники и т. д.)… нет, все-таки, не совсем так — общество лучше, однако на эту тему попозже. Сейчас же посмотрим на тип человека у «них» — в Западной Европе. Опять академик Панченко: цивилизация там не крестьянская, а городская — то есть город создавал тип человека; но город жестко делит людей по профессиям и открывает конкуренцию внутри профессий; в итоге — город создает не универсалов, а специалистов; при высокой плотности европейских городов крестьянская масса не была от них дистанцирована и отчасти усваивала городской тип развития, понимая выгоду и сельской специализации. Специалист — сильная, но узко-профильная единица, нуждающаяся во многих единицах других профилей, а этика труда давно установила дружественность, рождаемую совместным «производственным муравейником»; местные муравьи могут нападать на соседей, но никогда — друг на друга. А теперь добавим к сказанному А.М. Горького его собственными словами: «Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик — вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, — воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля — в руках человека, и человек действительно владыка ее. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес, труда и творчества предков. Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина. Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него, и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему. Нигде вокруг не видно прочных следов труда и творчества. Усадьбы помещиков? Но их мало, и в них живут враги. Города? Но они — далеко и не многим культурно значительнее деревни. Вокруг — бескрайняя равнина, а в центре ее — ничтожный, маленький человечек, брошенный на эту скучную землю для каторжного труда. И человек насыщается чувством безразличия, убивающим способность думать, помнить пережитое, вырабатывать из опыта своего идеи!» Я не зря дал здесь повтор о России, обратим внимание: Горький говорит, по сути, о творческой формации западного человека и апатичном состоянии русского. Это не значит, что русский тип глуп, не талантлив — многие наши великие имена доказали, что это не так; всё приведенное относится к «массовому портрету». И еще об одном своем впечатлении; при первой поездке в Германию, после почти не сохранившего старины Берлина, меня занесло в небольшой город Шверин, где сохранился храм ранней готики — стреловидный, красного кирпича, потянувший к себе прямо с вокзала. Ранняя готика лишена украшательства, она лаконична, ее гармония — в идеальности монументальных частей и пропорций. Храм поражает — внутри оказываешься в грандиозном вертикальном пространстве, стены — чуть вогнутые внутрь — устремляются в высоту так, что исчерпывают ее всю, ощущение возникает тройственное: своей вдруг крошечной малости, гениальности творцов храма и, вслед этому, ответственности за себя как существа той же породы, а значит, способного тоже к каким-то серьезным свершениям. И неважно, что это не русское, а немецкое, потому что все мы люди. Вот это тоже чувствуешь — общность человека в его величии. И явившись тогда, укоренилась во мне мысль: люди различаются в мелких пристрастиях, манерах, привычках, отличаются по количеству в них дурного, а в высших своих проявлениях — подвигах, прорывах в неизвестное-новое — не отличаются вовсе; ну, подвиг он и есть подвиг, и совершить его может русский, испанец, якут… завтра может совершить или совершил уже тысячу лет назад.

Впрочем, не модно сейчас русскому про общечеловеческое вспоминать, непатриотично даже, «у нас особенная…» да, говорил. Домой-домой, в московскую позднюю осень!

Ноябрь принял вахту, хотя еще без осадков и слякоти.

А впереди зима − противное это в Москве время года. Правда «старшие» пообещали мне путевку на неделю в Египет на новогодние отпускные.

Забыл сказать: зарплаты наши в то время были весьма даже скромные.

Ресторан стоял лицом на бульвар и заметен был крупной вывеской.

Зал почти пустой, только трое хорошо одетых мужиков, и похоже − опохмеляются.

Девушка сразу подходит улыбчивая − «мы к вашим услугам, куда вас посадить…»

− Насчет того, чтобы посадить, — достаю удостоверение, — оно больше к нам относится, но я по другому поводу − хочу поговорить с управляющим.

Шуточка немного смутила, девушка предлагает все-таки куда-нибудь сесть, пока он подойдет.

Сажусь в угол, подальше от мужиков.

По обстановке, ресторан хорошего класса: интерьер бежевато-розовых тонов, скатерти недешевые, удобные полукресла, по стенам небольшие картины.

А сзади меня… там два кабинета за обшитыми материей панелями с изображениями экзотических птиц.

Очень скоро в другом конце залы появляется мужик − явно тот, кто мне нужен.

…подходит…

Взаимно представились.

Физиономия вполне приличная и без признаков частой выпивки.

Сразу спрашивает — чай или кофе и очень убедительно говорит про отличный кофе в их ресторане.

Я соглашаюсь.

И с первых слов выражаю соболезнование ему и всему коллективу в связи с происшедшим.

— Да, знаете, мы в некотором шоке… дикий случай… и ведь пил он вчера совсем немного.

— Вы тут были, когда они отмечали помолвку?

— Нет, шеф мне позвонил, м-м… около часу дня, велел проехать по поставщикам — добиваться от них скидок на следующий месяц, у нас месячные договора.

— А что мало пил, вам сотрудники сказали?

— Они сказали, и сам я после шести появился. Мы тут с ним по бухгалтерии кое-что посмотрели. Так он был в полном порядке, чуть тянул из бокала сухое, а так… как мы с вами сейчас.

Мужики громко рассмеялись, морды заметно порозовели — опохмел, значит, в кровь пошел.

Он опять, дернув плечами, произнес: «дикий случай», и что люди в это «еще не въехали».

А я спросил вслед, и без задней мысли — «сотрудники его любили?» — ожидая вроде — «ну-да», а в лице собеседника… или глазах, промелькнуло чужое что-то к прежнему выражению.

И пауза понадобилась для ответа.

— Ну-у, уважали, конечно. И потом, такая вдруг гибель… жалко.

В последнем слове послышалось намеренное ударенье.

Девушка с кофейным подносом его явно обрадовала.

Показав ей, что свободна, он быстро начал сам разливать нам по чашкам.

Это и мне дало время решить, как вести себя дальше от неожиданного впечатления.

— Видите ли, не всё могу вам рассказывать, — начал врать я, — но у нас возникли подозрения, что его автомобиль был неисправен, возможно, по какой-то внешней причине, — я изобразил многозначительность: — Только это между нами.

— А-а, понимаю… — человек что-то начал обдумывать.

От еще горячего кофе пошел заманчивый аромат.

— Хм, у нас ведь нет своей парковки, — начал он, — вы ж видите — негде.

— Ставят у тротуара?

— Или в боковые улицы, они тут с двух сторон. − Он быстро взглянул на меня и отвел глаза. − Вы думаете, кто-то из наших?.. — Помотал отрицательно головой и решительно произнес: − Да некому!

− Понимаете, мы когда начинаем расследование, стараемся сначала собрать все возможные факты, чтоб думать над ними уже потом. О подозрениях, поэтому, говорить вообще рано. А кроме того, люди, порой, не знают, что обладают ценной для нас информацией. Нам все мелочи важны, какая-то из них сложится с другой мелочью, по отдельности не важны, а вместе могут дать нам «ниточку».

− Сложная у вас работенка, да…

— Так давайте об отношениях тут с людьми.

— Что сказать… люди его, конечно, больше боялись, чем уважали. Зарплата, правда, у всех хорошая, но «строить» очень любил — где надо и где не надо. Вчера, вот, погнал меня, ясно ж было — с чего это они цены сбросят, если другие клиенты по таким нормально берут, сейчас рестораны новые открываются — проблем нет.

Я слушал и не мешал.

— И подозрения разные… на меня, в том числе, косил. Что алкоголь достаю по липовым чекам.

— Обманываете его на ценах? А разве такое трудно проверить?

— Конечно, не трудно. Но надо ездить, узнавать, — нервные неприязненные нотки зазвучали в его голосе, — а у него спортзал, бассейн… невеста эта.

— Часто проводил с ней время? — я уже сделал один вывод, и похоже стало — других делать будет не из чего.

— Нет, здесь бывала не часто. Больше любила тот ресторан.

— На углу Садовой?

— Угу.

Он попробовал кофе и мне кивнул — что уже можно пить.

— А кто теперь становится владельцем ресторанов?

Я попробовал кофе и, кажется, пропустил ответ — такого кофе, действительно, не пил никогда. У нас дома культивировался чай, брат и отец, по-своему каждый, его заваривали, а кофе пили только для бодрости, растворимый из банки.

Но в неуслышанном до конца я уловил слово «сын».

— Замечательный кофе. Простите, еще раз — оба ресторана наследует сын?

— Если нет завещания на кого-то другого. Он давно еще, до Марины, разговорился — дескать, никого кроме сына от первого брака. Подождите… может, это он был здесь вчера?

Удивление в его лице было бессмысленно обращено на меня.

— Вы его видели?

— Нет, это в мое отсутствие. Я вообще его никогда не видел. Мне бармен сказал. Оказалось, парень наниматься приходил, а ему как раз сменщик нужен.

Управляющий, привстав, помахал рукой в другой конец зала.

Скоро у стола образовался молодой человек в положенных черных блестящих брюках и белой рубашке с черной бабочкой.

— Ты вчера какого-то парня видел, — не приглашая сесть, начальственно спросил тот.

— Ну-да, вот здесь у входа они разговаривали.

— Что за парень?

Бармен пожал плечами:

— Лет девятнадцать-двадцать, ростом, так, вроде вас.

— Сто семьдесят семь, — пояснил управляющий.

— А лицо вы запомнили? — спросил уже я.

— Да, он потом у меня у стойки сидел, кофе пил.

— Со Страховым долго они общались?

Бармен прикинул по памяти…

— Минуты две.

— А пока он сидел, разговаривали?

— Мало. Мне товар надо было принять и здесь управляться. Я даже имя не спросил. Он сказал, что до этого в Люберцах барменом работал.

— А что еще?

Парень пожал плечами.

— Да вроде, больше ничего и не запомнилось.

Поблагодарив, я не стал его больше задерживать и попросил управляющего:

— А официантку, которая их обслуживала, можно? Она, кстати, в каких с хозяином была отношениях?

— Ни в каких, только две недели как здесь работает.

Вот это главное действующее лицо я и оставил напоследок — всё, что попадало ему внутрь шло через нее. Только нужно очень соблюдать осторожность. И продолжать начатую «дезу». Всего работает две недели… пусть у самой не было мотива, но кто-то мог действовать через нее.

Или… или Марина?

Тогда мотив только один — завещание. Да, она говорила про сына наследника, но через полгода можно сказать с удивлением: «Ах, на меня составлено завещание? А я и не знала».

Лешка, наверное, уже вернулся в контору, надо срочно навести справки по нотариату.

— Я смогу потом от вас позвонить?

— Нет проблем, из моего кабинета.

Девушка-официантка уже у стола и старается улыбаться, у нас всё не в меру — учат прислугу раздирать рот до самых ушей.

Ей строго сказано — точно отвечать на мои вопросы, бедная улыбчиво кивает с заметным страхом в глазах.

А мордочка приличная очень.

И я сразу угадал:

— Вы учитесь где-нибудь? На вечернем?

— В юридическом на заочном, на втором курсе.

— О, коллега. — И начинаю издалека: — Они вчера где сидели?

Девушка почему-то обрадовалась:

— А прямо где вы сейчас! Он, вот, на вашем месте, она напротив.

Мне стало чуть неуютно, а управляющий подтвердил:

— За этим столиком. Я разве вам не сказал?

— Нет, но я и не спрашивал. А почему не в кабинете? — я указал себе за спину.

Оба промолчали.

Потом управляющий, слегка промычав, ответил:

— Не помню, чтобы он с кем-то сидел в кабинете. Друзья иногда приходили, по делу кто-то…

— А она такая вся, — девушка помахала руками, — вся такая модная, элегантная.

— Эффектная дама, — согласился ее начальник.

Мужики опять громко рассмеялись, управляющий, взглянув в их сторону, пояснил:

— Эти — случайные. По вечерам у нас публика очень приличная, и в фойе дежурит милиционер.

— Они не говорили при вас, — обращаясь к девушке начал я, уже подпуская «дезу», — про его автомобиль, ну, в смысле неполадок каких-нибудь?

Та замотала головой.

— А вообще о чем говорили?

— Я же приносила, уносила — быстро всё… А-а, про заграницу говорили, про поездку.

— Куда-то собирались?

— Я, куда, не поняла. Но что завтра, сегодня то есть, он должен заплатить за путевки.

Управляющий вспомнил:

— Сказал мне позавчера, что через неделю отъедет.

Девица порадовалась чужому счастью:

— Свадебное же путешествие!

Не было в ней совсем ничего подозрительного, однако отец не раз говорил, что у многих преступников дар — врать искренне, воплощаясь в придуманное «по Станиславскому», а опытный Михалыч делил преступников «по обстоятельствам» и от «рождения» — вот эти, по его словам, настоящие мастера лжи.

— Скажите, а кто-нибудь еще участвовал в их праздничном мероприятии?

Девица снова замотала головой.

— Значит, только вдвоем и никто не отвлекал?

— Никто, — и встрепенулась: — нет, вспомнила, один молодой человек приходил, разговаривал с шефом.

— Лицо запомнили?

— Да, он ко мне сначала обратился, что, вроде, шеф о нем знает. Я подошла, сказала… они тут у входа в зал разговаривали.

— Спасибо, успехов в учебе, коллега. — Я подождал пока она отдалится. — А вас прошу дать мне список всех сотрудников с их паспортными данными.

— Я дам на компьютерной дискете.

— Отлично. И я хотел позвонить.

…

Прошли через зал, дальше мимо туалетных комнат в боковой коридор — в конце коридора наружная дверь служебного входа.

Справа дверь с большой надписью «Продукты», по другую сторону — «Вещевая».

— Тут у нас служащие переодеваются, — управляющий впереди открывает уже третью дверь. — Сюда, пожалуйста.

На ней надпись «Дирекция».

Комната небольшая, с двумя рабочими столами — типичная офисная, по современным европейским стандартам.

— Это у нас кабинет на двоих… был. Правда, в основном, тут я обретался.

Управляющий тактично оставляет меня одного под предлогом небольшой отлучки по делу.

Без свидетелей лучше — кроме Лешки хочу еще позвонить новому знакомому в частное детективное агентство.

Через двадцать минут я на Сретенке, у подъезда с табличками нескольких фирм. Детективное агентство нахожу по названию — ООО «Рубин», профиль не указан.

Внутри охранник.

Называюсь.

Он смотрит в журнал, отмечает там время и приглашает подняться на второй этаж.

Оказалось, агентство занимает половину этажа; внутри оживленная обстановка; девушка за конторкой у входа любезно показывает, как пройти в кабинет начальника; пока иду, встречаю даже двух сотрудников с портативными рациями на поясе — импортное что-то, и таких у нас нет.

Нас вообще тогда техническими средствами не баловали, и крупные преступные группировки по техно-оснащенности превосходили милицию. Ельцину и демократам первого разлива было наплевать на жизнь простых людей, в том числе на то, как она охраняется. А то что я увидел и позже узнал об агентстве Аркадия Николаевича, вполне соответствовало ходившим у нас о КГБ слухах. КГБ, как уже было сказано, Ельцин начал усиленно разваливать — детали этого процесса сейчас неинтересны, интересно другое — легкость, с которой многие сотрудники, покинув свою организацию, бросились из социализма в капитализм. Главные защитники коммунистической идеи и все (в обязательном порядке) члены КПСС устремились в рыночную экономику, причем часто в не очень прозрачные ее сегменты. Как раз ко времени моего рассказа первый, по официальному статусу, борец с антикоммунистическими проявлениями, 15 лет возглавлявший знаменитое 5-е Управление КГБ Ф.Д. Бобков устроился работать руководителем аналитического центра к олигарху В.А. Гусинскому. А ведь 5-е Управление только тем официально и занималось, что слежкой и контролем за: творческой и научной интеллигенцией; студентами; религиозными организациям (включая РПЦ); национализмом в любых его даже самых невинных формах; самиздатом (за что давали серьезные сроки); вообще выслеживанием и наказанием любого недовольства советской жизнью и коммунистической партией. Само собой, это был беспощадный инквизиторский орган для каждого, кто посмеет публично симпатизировать капитализму. И вот, первое в нем лицо, уволившись и отгуляв отпуск, устраивается прямо в логово нарождающегося капитализма. Такие изменения личности, конечно, никакие, в действительности, не изменения, потому что коммунистическая система не любила само понятие «личность» и в публичной лексике оно фигурировало редко; зато постоянно звучал «коллектив». Однако чем дальше шли в коммунизм, тем больше смотрели на «коллектив» как в том анекдоте про Ленина, то есть «видали его в гробу». И коллектив, как нравственную основу советских людей, придумали отнюдь не большевики — это отрыжка того же 19-го века, непереваренная им идея русской церковной «соборности» (которая последних лет триста не соблюдалась) и идея «общинности» крестьянской жизни. Если «соборности» никто фактически не видел, и так до сих пор и не увидел, то общины в последние полвека царской России реально существовали, но: во-первых, верховодили там которые побогаче — они же были первыми эксплуататорами низов, пребывавших у них в постоянных долгах и, потому, очень послушных; а во-вторых, общинное самоуправление было ничтожным под царским и полицейско-чиновничьем самовластием. Так что основная крестьянская масса находилась под прессом с обеих сторон, и якобы общинно-соборный дух, менталитет и т. п. русского человека — брехня псевдоисториков, обслуживающих любую власть, а ей, всегда у нас авторитарной, только и нужно, чтобы никакая индивидуальность не рыпалась. Рыпаться вынужденно позволили только в короткие революционные годы и начальные 90-е, и получилось: не имея исторического опыта свободы как средства творчества и развития, индивидуальности поняли ее как возможность чего-нибудь своровать.

То есть выходит — «невиноватые мы?»

Да, но это не означает «хорошие».

Я сижу в прекрасно оборудованном кабинете невиноватого Аркадия Николаевича и рассказываю о полученной на этот момент информации.

— Но Марине не сказали о результатах анализов?

— Соврал, что еще не готовы.

— А завтра-послезавтра собираетесь говорить, что обнаружена отрава или, якобы, вы ничего не нашли?

— Хотел, как раз, посоветоваться: если она замешана, вряд ли поверит, что не нашли, даже наоборот — заподозрит, что взяли ее в разработку. А если не замешана, тем более можно ей рассказать, но только чтобы другим не болтала.

Собеседник немного подумал…

— Логично. Вполне. И если на нее нет завещания, мотив ликвидации жениха совсем не проглядывается. А у нас появилась деталь в ее пользу.

— Интересно.

— Мелочь, но тем не менее. Представим, что у нее действительно есть интимный друг.

— Простите, забыл сказать: управляющий упоминал о подозрительности в характере шефа.

— Это только подтверждает, что никого у женщины нет. Интимность ведь совсем без теплых отношений не бывает, правда?

— Пожалуй, — согласился я, хотя и подумал, что у братца моего, вполне возможно, бывает.

— Так вот, никаких визитов к ней, кроме одной подруги. И не было подозрительных приятельских разговоров с мужчинами по телефону.

— А телефонные разговоры…

— У нас свои люди на МТС.

И никакого разрешения прокуратуры не требуется; впрочем, сама информация не показалась мне сколько-нибудь значимой.

— Аркадий Николаевич, теперь, в свете отравления Страхова, надо снова послушать вашего наблюдателя. Он здесь?

— Вы правы. Сейчас уточню.

…

В кабинете очень скоро появился довольно молодой человек.

Нас друг другу представили, я коротко рассказал о смертельно опасной дозе, подлитой кем-то погибшему, и прибывший сразу напрягся:

— А почему вы уверены, что это произошло, именно когда я там был на контроле?

— Мы в этом не уверены, — успокоил шеф. — Давай, сосредоточься: кто подходил к столу, что там было вообще на этот счет подозрительного?

Я вдруг увидел чужую профессиональную работу — нечто, вызвавшее у меня уважение и зависть.

Молодой человек сел ниже в кресле, вытянул ноги… голова с закрытыми глазами удобно расслабилась, откинувшись на спинку… начальник приподнял руку, делая знак — не мешать.

Я слышал о гэбэшных психометодиках, и в том числе о каких-то приемах работы с памятью, а через минуту, или чуть более, убедился в реальном их действии.

Сотрудник сначала медленно стал менять позу… затем быстро открыл глаза и уселся в рабочее положение:

— Ничего, — решительно произнес он. — Кроме официантки никто не подходил, во-вторых, женщина, когда он отлучался, не протягивала руку к его тарелке или бокалу.

«Вот так» — легким жестом руками и выраженьем лица показал мне его начальник.

— Нет, кроме одного момента, — быстро поправил себя тот.

— Какого момента?

— Я не контролировал ее, когда подошел парень. Они очень недолго разговаривали, внимание шло на них.

— Вы сумеете узнать того парня?

— Конечно.

И начальник кивнул уверенно:

— Узнает.

— Да, умеют работать, — произнес с грустью Леша после моего рассказа, — вот повезло же людям. Но Марина, Дим, при одном условии, что он ей рестораны отписал.

— Ясень пень. Пойдем, пожуем чего-нибудь. И подумаем, как ее одногруппников прорабатывать.

— А два эти убийства никак не склеиваются.

— Не склеиваются. Но на нас же их оба повесили.

— А почему ты так уверен в мужике этом — управляющем?

— Я не уверен. Но если вспомнить всему, чему нас учили, поведенчески не подходит.

— Всё равно его надо вносить Михалычу в список подозреваемых.

— Внесем. Когда по нотариату окончательно справку дадут?

— Сказали, к вечеру.

…

В столовой оказалось совсем мало народа, и мы быстро управились.

…

— Сколько там в группе, кроме нее?

— Четырнадцать.

— Давай, твои четные — мои нечетные. И по простому плану: убит ее дядя; сама имеет алиби; но у нее к тому же жених погиб, то есть в психическом состоянии женщина; вы нам про дядю и круг его антикварных знакомств всё что можете…

— Логично начальник.

— Ну и часа четыре поработаем. Лично только, не по телефону.

Не всё пошло гладко — пойди-отлови людишек… машины, правда на выезд давали.

К вечеру отработали всего по двух на каждого, но так за три дня всех охватим.

Вернулись, правда, оба «с пустыми ведрами».

А тут и справочка из секретариата: нет никаких завещаний на Марину от Страхова.

— Вот мужик твой тем более подходит! А может, официантку подкупили?

— Кто?

— Да тот же сынок. Женись папаша — главная наследница жена. Ей половина и равная доля в прочих долях. Значит, пацану только четверть, так у нас по закону?

— Ты фотографию его из паспортного стола достал? И справку из местного отделения?

— А когда мне было?

— Вот с утра и займись.

Разошлись: Леша на День рождения сестры, а я в театр Станиславского и Немировича-Данченко на «Коппелию» с замечательной Татьяной Чернобровкиной.

Если кто не знает этой прекрасной музыки Делиба — пусть даже балетная труппа будет не первого сорта — обязательно сходите; и публика в тот вечер выходила из театра в приподнятом настроении; воздух хоть и холодный, но без ветра и не колючий, поэтому так приятно было пройтись по Большой Дмитровке до Охотного ряда, где мне оставалась всего одна остановка метро до родного дома.

Музыка продолжала играть в голове — то мазурка, то вальс… и в таком воздушном почти состоянии я дошел уже до конца, до Георгиевского переулка и здесь… застрял среди тротуара, да так, что на меня чуть не налетели сзади идущие… как вчера на Страстном бульваре, только теперь я понял — слежка! Еще две недели слежки, а уехать в «свадебное», они должны были через семь или восемь дней. «Подозрительный» — сказал о нем управляющий; пусть, но это уже перешкаливает здравый смысл. И из слов Аркадия Николаевича никак не вытекало, что они должны продолжать слежку аж за границей.

Не то, не так… ну, ни по какому здравому смыслу не получается.

Утром следующим я едва успел сесть в рабочее кресло, как снизу с проходной позвонил дежурный с сообщением, что некоей дамой мне оставлен конверт.

Понятно, что от Марины с обещанным списком близких к дяде антикваров.

…

Оказалось — я распечатал сразу конверт — их всего семь.

Леша, не заезжая в контору, отправился за фотографией и данными Страхова-младшего. А я приступил к списку, благо Марина дала по каждому имени телефоны.

И в каком-то смысле повезло: двое оказались на Сотби в Лондоне, один с инфарктом в больнице. То есть из прямых подозреваемых — четверо.

Все уже знали о случившемся и обрадовались, что заеду к ним сам, а не потащу на Петровку. По Сотби я сразу проверил в погранслужбе — действительно, отбыли три дня назад и еще не вернулись.

Уже побывав у первого и ровным счетом ничего не почерпнув, кроме впечатления о тоже крайне «упакованной» квартирке, я вспомнил папины слова и брата «У этих воров еще нет готового клиента». Пропало желание двигаться к остальным: у людей из этой категории, да еще в наше бардачное время, когда безотчетно через границы перевозят ракеты и танки, у таких людей нет готового клиента? Ну, пусть не клиента, но перевозчика с дипломатическим паспортом, чтобы положить в европейском банке в свой сейф, у них тоже нет?.. Чушь! Эти люди и при строгой советской власти перебрасывали на Запад крупные ценности. На этом, кстати сказать, попались даже кое-какие детки членов Политбюро. А сколько всякого не попалось?

…

Ко второму приезжаю в высотку на Котельнической набережной.

Квартиры здесь все неслабенькие, а эта, наверное, комнат в пять. Встречает меня какая-то молодая женщина, потом вижу хозяина лет за шестьдесят, представляется и… оп-тебе… один из мэтров советской живописи. Как я сам по фамилии не догадался?

Приглашают вежливо.

Усаживают к столу.

Робею немного — лауреат государственных премий, и всё такое…

Кофейник, чашки, блюдо с печеньями, коробка конфет.

— Печальное событие, молодой человек, да, печальное. Конфеты употребляйте, французские, между прочим.

Я, не зная с чего начать, начинаю пить и употреблять.

Меж тем, проницательный хозяин уже вполне оценил мою незавидную роль.

— Давайте я вам расскажу, всё, что знаю, в связи с этой историей.

— Буду очень признателен.

— Кофе хороший?

— Отличный.

— Вот, и я с вами попью.

Выясняется скоро, что знаменитый художник был руководителем курса «Суриковского», когда Марина там училась.

— Очень талантливая художница, — он, помолчав, произнес с ударением: — была бы.

— А… что ж помешало?

— Дядя. Да-да, этот самый. Он пятью годами старше меня. Возглавлял тогда и деканат и партком. Редкостный пройдоха, а художник никакой. М-да, знаете ли я придерживаюсь не нашей народной традиции — «О мертвых либо хорошо, либо ничего», а европейской: «Только правду о мертвых». Так говорили римляне, и то же самое говорил Вольтер.

Я очень энергично кивнул, впрочем, профессионально оценив сказанное, а не этически:

— Но чем он мог Марине Сергеевне препятствовать?

— У нее родители погибли в автокатастрофе как раз в конце первого Марининого курса. Дядька взял ее под опеку и на иждивение. А она с полгода вообще плохо чего соображала. Отдала материнскую часть коллекции…

— Тут я, простите, прерву. Значит, уже была семейная коллекция?

— Маринин дед был заместителем нашего коменданта в Берлине, ну и, соответственно, всего вокруг.

— Да, понимаю.

— Наследство было примерно поделено поровну. Но а досталось всё брату — дяде Марины.

— А про художество ее?

— Переориентировал на реставратора. Маринка тогда сама себе толком цены не знала — ну, получается и получается.

— То есть он ее сделал под свои нужды?

— И не только ее. Вообще был живоглот — всегда мало. Отправлялся каждое лето со студентами на севера — искусство древне-русское изучать, там в деревнях староверческих представляете что можно было найти?

— Век, этак, XV–XVI?

— И даже раньше. А при андроповских временах промышлявшим этим делом любителям срок реальный грозил.

Андроповские времена… нет, не когда он на короткий срок сделался генсеком, в 1982-84, а когда возглавлял КГБ с 1967 по 1982 год. Это был редкий случай верного ленинца, и в методах, следуя своему вождю, он не стеснялся. Забавно, что в отечественной мифологии данная фигура рисуется чем-то вроде интеллигента. В лагеря и психушки при этом «интеллигенте» совали за малейшее публичное проявление некоммунистических мыслей. Но главное — именно он был первым зачинщиком ввода наших войск в Афганистан, бессмысленной (и проигранной) войны, стоившей нам 30 тысяч погибших и более 100 тысяч получивших разной степени увечья. Я не зря назвал его верным ленинцем, потому что это очень важная для исторического внимания категория идейного изуверства.

Изуверство на Руси — явленье вполне заурядное: семейное; над крепостными крестьянами; солдатами — особенно в эпоху Николая I; над боярами при Грозном; сталинское и т. д. Но по сути своей это все было не изуверство, а терроризм в том или ином изощренном авторском исполнении. И зря считают, что это явление «верхнего этажа» — вспоминаем Максима Горького — это поведение снизу туда пробравшегося. Ну «скифы мы с раскосыми глазами» (А. Блок) и «… будем белых братьев мясо жарить» (он же). Жарили. Правда, чаще свое. Однако случились два раза идейные изуверства: раскол — переход к новой вере пыточно-издевательским методом — и коммунизм-ленинизм — тоже переход к новой вере, но в еще более страшной форме. И до сих пор мало кто вполне понимает, какое в мавзолее лежит чудовище.

Оставим, поэтому, ненадолго далекий 92-й и обратимся к совсем недавно появившемуся материалу, опубликованному на украинском сайте UАРГУМЕНТ. Я приведу его почти целиком.

* * *

Анатолий Латышев — известный российский историк — лениновед. На протяжении всей жизни занимается биографией Ильича. Недавно ему удалось раздобыть документы из секретного фонда Ленина и закрытых архивов КГБ.

…

— Анатолий Григорьевич, как вам удалось проникнуть в секретные фонды?

— Это случилось после августовских событий 1991 года. Мне выдали спецпропуск для ознакомления с секретными документами о Ленине. Власти думали найти причину переворота в прошлом. Я с утра до вечера сидел в архивах, и у меня волосы вставали дыбом. Ведь я всегда верил в Ленина, но после первых же тридцати прочитанных документов был просто потрясен.

— Чем именно?

— Ленин из Швейцарии в 1905 году призывал молодежь в Петербурге обливать кислотой полицейских в толпе, лить с верхних этажей кипяток на солдат, использовать гвозди, чтобы увечить лошадей, забрасывать улицы «ручными бомбами». В качестве главы советского правительства Ленин рассылал по стране свои наказы: «Навести массовый террор, расстрелять… Ни минуты промедления». «Расстрелять заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

— Говорят, Владимир Ильич вообще недолюбливал русский народ?

— Русофобия Ленина сегодня мало изучена. Все это идет из детства. У него в роду не было ни капли русской крови. Мать его была немкой с примесью шведской и еврейской крови (дед Ленина, отец матери — А. Д. Бланк — был крещёным евреем, носил имя Израиль (Сруль) Мойшевич Бланк, родился в г. Староконстантинове Новоград — Волынского уезда, ныне Хмельницкая область, потом сменил имя и принял православие). Отец — наполовину калмык, наполовину чуваш. Ленин воспитывался в духе немецкой аккуратности и дисциплины. Мать постоянно твердила ему «русская обломовщина, учись у немцев», «русский дурак», «русские идиоты». Кстати, в своих посланиях Ленин говорил о русском народе только в уничижительной форме. Однажды полномочному советскому представителю в Швейцарии вождь приказал: «Русским дуракам раздайте работу: посылать сюда вырезки, а не случайные номера (как делали эти идиоты до сих пор)».

— Существуют письма, в которых Ленин писал об истреблении русского народа?

— Среди тех страшных ленинских документов как раз особо жесткие приказы были по уничтожению соотечественников. Например, «сжечь Баку полностью, брать в тылу заложников, ставить их впереди наступавших частей красноармейцев, стрелять им в спины, посылать красных головорезов в районы, где действовали «зеленые», вешать под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) чиновников, богачей, попов, кулаков, помещиков. Выплачивать убийцам по 100 тысяч рублей…». Кстати, деньги за «тайно повешенного» (первые «ленинские премии») оказывались единственными премиальными в стране. А на Кавказ Ленин периодически отправлял телеграммы следующего содержания: «Перережем всех». … Сейчас найдена официальная телеграмма вождя к Фрунзе по поводу «поголовного истребления казаков». А это знаменитое письмо Дзержинского вождю от 19 декабря 1919 г. о содержащихся в плену около миллиона казаков: «В районе Новочеркасска удерживается в плену более 200 тысяч казаков войска Донского и Кубанского. В городах Шахты и Каменске — более 500 тысяч казаков. Всего в плену около миллиона человек. Прошу санкции». Ленин тогда наложил на него резолюцию: «Расстрелять всех до одного, 30 декабря 1919 года».

— Ленин мог так запросто отдавать приказы о расстреле людей?

— Вот какие записки Ленина мне удалось раздобыть: «Я предлагаю назначить следствие и расстрелять виновных в ротозействе»; «Раковский требует подлодку. Надо дать двоих, назначив ответственное лицо, моряка, возложив на него и сказав: расстреляем, если не доставишь скоро»; «Мельничанскому дайте (за моей подписью) телеграмму, что позором было колебаться и не расстреливать за неявку». А вот одно из писем Ленина к Сталину: «Пригрозите расстрелом тому неряхе, который, заведуя связью, не умеет дать Вам хорошего усилителя и добиться полной исправности телефонной связи со мной». Ленин настаивал на расстрелах за «нерадивость» и «нерасторопность». Например, 11 августа 1918 года Ленин направил большевикам в Пензу указание: «повесить (непременно повесить), чтобы народ видел», не менее 100 зажиточных крестьян. Для исполнения казни подобрать «людей потверже». В конце 1917 года, когда Ленин возглавил правительство, он предложил расстреливать каждого десятого тунеядца. И это в период массовой безработицы!

— К православию у него тоже было негативное отношение?

— Вождь ненавидел и громил только Русскую православную церковь. Так, в день Николая Чудотворца, когда нельзя было работать, Ленин издал приказ от 25 декабря 1919 года: «Мириться с «Николой» глупо, надо поставить на ноги все чека, чтобы расстреливать не явившихся на работу из — за «Николы» (т. е. пропустивших субботник при погрузке дров в вагоны в день Николая Чудотворца 19 декабря)». В то же время Ленин очень лояльно относился к католичеству, буддизму, иудаизму, мусульманству и даже к сектантам. В начале 1918 года он намеревался запретить православие, заменив его католичеством.

— Как он боролся с православием?

— Например, в письме Ленина Молотову для членов Политбюро от 19 марта 1922 года Владимир Ильич настаивал на необходимости использовать массовый голод в стране, чтобы обобрать православные храмы, расстреляв при этом как можно больше «реакционных священнослужителей». Мало кто знает о ленинском документе от 1 мая 1919 г. № 13666/2, адресованном Дзержинскому. Вот его содержание: «В соответствии с решением ВЦИК и Совнаркома, необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады.

Председатель ВЦИК Калинин,

Председатель Совнаркома Ульянов (Ленин)»

— Анатолий Григорьевич, подтверждается, что у Ленина наблюдались психические отклонения?

— Его поведение было более чем странным. Например, Ленин часто впадал в депрессию, которая могла длиться неделями. Он мог месяц ничего не делать, а потом им овладевала бурная деятельность. Об этом периоде Крупская писала: «Володя впадал в раж…». А еще он был абсолютно лишен чувства юмора.

— Слог Ленина был достаточно грубым?

— Бердяев назвал его гением бранной речи. Вот несколько строк из письма Ленина Сталину и Каменеву от 4 февраля 1922 года: «Всегда успеем взять говно в эксперты». Нельзя «подтягивать шваль и сволочь, не желающих представлять отчеты…». «Приучите этих говнюков серьезно отвечать…». На полях статей Розы Люксембург вождь делал пометки «идиотка», «дура».

— Говорят, Сталин устраивал грандиозные пьянки в Кремле еще при жизни Ленина?

— И неоднократно. В связи с чем Ленин часто вызывал и отчитывал его. Но чаще всего Ильич ругал Орджоникидзе. Он писал ему записки: «С кем сегодня пили и гуляли? Откуда у вас бабы? Ваше поведение мне не нравится. Тем более на вас все время жалуется Троцкий». Орджоникидзе был еще тот гулена! Сталин более равнодушно относился к женщинам. Ленин отчитывал Иосифа Виссарионовича за то, что он много пьет, на что Сталин отвечал: «Я же грузин и без вина не могу».

— Кстати, Ильич любил банкеты?

— В художественных фильмах часто показывают, как вождь пьет морковный чай без сахара с кусочком черного хлеба. Но недавно обнаружены документы, свидетельствующие об обильных и роскошных пиршествах вождя, о том, какое огромное количество черной и красной икры, деликатесной рыбы и прочих разносолов регулярно поставлялось кремлевской номенклатуре все годы правления Ленина. В поселке Зубалово по распоряжению Ильича строили шикарные персональные дачи в условиях жесточайшего голода в стране!

— Сам Ленин любил выпить?

— До революции Ильич пил много. В годы эмиграции без пива за стол не садился. С 1921 года — бросил из — за болезни. С тех пор к спиртному не прикасался.

— Правда, что Владимир Ильич любил животных?

— Вряд ли. Крупская в своих записках писала: «…раздавался надрывный вой собаки. Это Володя, возвращаясь домой, всегда дразнил соседского пса…».

— Как вы думаете, Ленин любил Крупскую?

— Ленин не любил Крупскую, он ее ценил как незаменимого соратника. Когда Владимир Ильич заболел, он запретил пускать Надежду Константиновну к себе. Та каталась по полу и истерично рыдала. Эти факты были описаны в воспоминаниях сестер Ленина. Многие лениноведы утверждают, что Крупская до Ленина была девственницей. Это неправда. До замужества с Владимиром Ильичом она уже состояла в браке.

— Сегодня, наверное, не осталось ничего неизвестного о Ленине?

— Еще много нерассекреченного, так как российские архивисты до сих пор скрывают некоторые данные. Так, в 2000 году вышел сборник «В.И.Ленин. Неизвестные документы». В некоторых этих документах производились купюры. До выхода этого сборника наши архивы продавали за рубеж фальсифицированные документы. Один американский советолог рассказывал, что, купив у руководства российских архивов ленинские работы для своей книги, он затем уплатил издателям штраф в четыре тысячи долларов, потому что российские архивисты изъяли из ленинских документов некоторые строчки.

Болезнь

В одном из писем Феликсу Дзержинскому из деревни Горки под грифом «Совершенно секретно» В. И. Ленин писал: «Дорогой Феликс!!! Все, что со мной произошло, как мне кажется, дело рук Сталина и тех, кто с ним.

Меня фактически изолировали от партии и общества. Вчера охрана была удвоена. Сейчас их насчитываю что — то около ста человек. Мне даже тропинки отвели, по которым я должен, видите ли, прогуливаться…

Вот уже три месяца ко мне никого не пускают. Полная изоляция. Барышня с телефонной станции говорит, что с Москвой нет связи. Какая херня, прости Господи! Мне кажется, что меня отравят или убьют. Что же мне делать?..

Мне необходимо созвать политбюро. Я уже обращался с открытым письмом к товарищам, но Сталин ухмылялся. Он обозвал Наденьку дегенераткой и проституткой!!! Как это Вам нравится?.. Феликс, Наденька говорит, что до нее дошли сведения, что Сталин произнес фразу, будто педерастам в Кремле пришел конец.

Как я сделал выводы, это имеет отношение прямо ко мне и моим товарищам. (Этот абзац Сталин подчеркнул красным карандашом и написал: «Ильич совсем тронулся»). Очень прощу, предпримите меры, привезите меня в Москву… Горячо обнимаю, твой Ульянов (Ленин). 20.12.1921 г.»

Самое ошеломляющее в этом письме — дата. Оказывается, Ленин был изолирован от внешнего мира уже в 1921 году, когда широкие массы слыхом не слыхивали ни о какой его болезни! Из процитированного письма видно, что Владимир Ильич прекратил свою деятельность как глава партии и государства не в декабре 1922 года, а в декабре 1921–го!

На следующий же день Феликс Эдмундович Дзержинский переслал ленинское письмо Сталину с небольшой запиской: «Строго секретно. По — прежнему в письмах Ильича речь идет о готовящемся заговоре против него… Предлагаемые меры:

1. Посетить Ленина делегацией и развеять его мысли о заговоре. (Возле этого предложения Сталин делает пометку: «Можно!»).

2. Разрешить пользоваться связью. Соединять его с одними и теми же абонентами, которых предварительно заинструктировать. Контролировать звонки.

3. Рассмотреть вопрос о переводе Ленина в Первую городскую клинику. (Возле этих двух предложений Сталин красным карандашом подчеркнул: «Нельзя!»). Председатель ВЧК Дзержинский».

Вот еще одно страшное письмо, датированное 16 декабря 1923 года и написанное Сталину одним из лечащих врачей в Горках: «Строго конфиденциально. Уважаемый Иосиф Виссарионович! Здоровье нашего пациента заставляет проявлять серьезное беспокойство, поскольку речь идет о полном расстройстве его психики, что, на мой взгляд, никак не связано с ранением.

Пациент стал излишне чудашлив. Это выражается в громком смехе, переходящем в кашель и рвоту. Причины самые нелепые — кошка, сторож за окном, уборка снега и т. п. Пациент просыпается в 14, а иногда в 15 часов. Подолгу ищет газеты и журналы, сразу пишет письма в ЦК. За последние две недели им написано более 300 писем…

Некоторые письма он прячет под матрас, в шкафах, в других укромных местах. В письмах содержатся указания, употребление нецензурных слов, пациент совершенно не отдает себе отчет, что гражданская война закончилась. Жалуется, что его травят ядами, ртутными парами и т. д.

Все лекарства пробует на вкус, фактически не расстается с кошкой. Часами плачет, с каждым днем срывы учащаются… Странным образом ведет себя и супруга пациента. Она обвиняет медперсонал в заговоре и во всем ему подыгрывает. Пациент много пьет воды, постоянно ходит в уборную. По дому мочится».

Вот в чем состоит самая страшная и наиболее тщательно скрываемая тайна — Ленин был не в своем уме! Но как мог политик Сталин установить этот медицинский факт еще летом 1921 года, когда он изолировал вождя от внешнего мира?

В конце 1917 года известный революционер Г.Соломон (Исецкий) встретил Ленина и разговаривал с ним. И вот что он услышал от вождя: «Помните: того Ленина, которого вы знали десять лет назад, больше не существует. Я буду беспощаден ко всему, что пахнет контрреволюцией!.. И против контрреволюционеров, кто бы они ни были, у меня имеется товарищ Урицкий…».

«В словах его, взгляде, — вспоминал Соломон, — я почувствовал явную неприкрытую угрозу полупомешанного человека… Какое — то безумие тлело в нем».

И эти симптомы относятся к 1917 году! Безумие вождя потом и проявилось в самых ужасающих формах: «Ссылайте на принудительные работы в рудники», «Наводите массовый террор», «Запирайте в концентрационные лагеря», «Отбирайте весь хлеб и вешайте кулаков», «Без идиотской волокиты и, не спрашивая ничьего разрешения, расстреливайте, расстреливайте, расстреливайте». В 1921 г. Владимир Ильич, например, написал П.Богданову, что «коммунистическую сволочь» следует сажать в тюрьму, а «нас всех и Наркомюст сугубо надо вешать на вонючих верёвках».

Когда осенью 1919 г. в петроградской интеллигентской среде шли повальные обыски и аресты, по поводу чего М. Горький написал Ленину, последний успокаивал писателя так: «стоит ли жаловаться «по поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят несколько дней в тюрьме… Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость!». «Околокадетской публикой» Ленин именовал любого интеллигента — небольшевика. Объявляя интеллигентов врагами советской власти, Ленин в письме к Горькому оценивал их как «лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно»

О выдающемся писателе Владимире Короленко Ленин отзывался так: «Жалкий мещанин, пленённый буржуазными предрассудками!.. Таким „талантам“ не грех посидеть недельки в тюрьме».

(Исходя из того, что все сочинения и письма Ленина издавались огромными тиражами и стали настольными книгами всех последующих лидеров коммунистической партии, нужно ли удивляться массовым репрессиям 1937 года и всеми другими?)

Последний партийный съезд, на котором выступал Ленин — 11 съезда РКП(б) в марте 1922 года. В то время Ленин неустанно, как только позволяло здоровье, интересовался и торопил высылку деятелей науки и литературы, писателей и профессоров, лично проверяя составленные списки и делая пометки на полях списков. 15 мая 1922 г. Ленин направил наркому юстиции письмо с требованием внести в разрабатываемый в тот момент новый Уголовный кодекс дополнительные статьи, например, расстрел за неразрешённое возвращение из — за границы.

В конце мая 1922–го у Ленина на почве склероза сосудов мозга случился первый серьёзный приступ болезни — была потеряна речь, ослабло движение правых конечностей, наблюдалась почти полная потеря памяти — Ленин, например, не знал, как пользоваться зубной щёткой. Для лечения были вызваны ведущие немецкие специалисты по нервным болезням.

К осени 1922 года здоровье Ленина немного улучшилось. После встречи с Лениным 4 сентября 1922 г. Ф. Дзержинский сделал пометку в своём дневнике: «Директивы Владимира Ильича. Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции за границу…».

В начале октября вернулся к работе. Последнее публичное выступление Ленина состоялось 20 ноября 1922 года на пленуме Моссовета.

* * *

Тут из потока шокирующей информации важно выделить ряд деталей.

Хорош Дзержинский — этот наркоман и психопат, оказывается, еще 21-м году сдал своего шефа, что называется, с потрохами.

Орджоникидзе (еще не закончилась Гражданская война) регулярно устраивает в Кремле бардаки, в которых (по другим источникам) с удовольствием принимает участие Калинин.

Сталин жрет ханку (не только вино, но и водочку уважал) и в открытую обзывает Наденьку дегенераткой и проституткой. Про первое мы сейчас скажем, а вот второе… Иосиф что-то знал о молодых годах Наденьки? Однако первое: через несколько лет Наденька будет составлять огромный список подлежащей запрещению литературы. Туда попадут и небуржуазные авторы — вот, например, Платон. На вопрос Луначарского — с чего вдруг Платон? Та только лупила глаза и не могла ответить ни слова.

И во главе с Ильичем вся эта кремлевская мразь обжирается деликатесами, когда ежедневно тысячи умирают от голода.

О главном герое: по второй части может сложиться впечатление, что он сумасшедший и, вроде как, взятки-гладки. Ничего подобного, в 1905 г. (ему всего 35) он ласково предлагает подставлять гвозди на мостовые для лошадей, обливать кислотой полицейских и т. п. То есть паскудство и изуверство отличали этого человека еще в молодом здоровом возрасте.

Вряд ли, однако, был выполнен его приказ по расстрелу 1 миллиона казаков. Чудовищность, как и бессмысленность, такого уничтожения не укладывалось даже в чекистские головы, и нет никаких документальных следов о том, что приказ был расписан внутри ЧК по конкретным заданиям для исполнения. Не удалось бы скрыть и захоронений такой массы трупов. Скорее всего, ограничились расстрелом офицерского состава — есаулов, хорунжиев, сотников, а основную массу по-тихому распустили.

Стоит отметить еще один момент ленинской биографии, вызывающий часто недоумение: что за перелом произошел с ним во второй половине 1921-го года, когда директива «расстреливать» заменилась в отношении «гнилой интеллигенции» директивой «высылать» (с забавным добавлением «без права возвращения» — как будто кто-то хотел). Дело совсем не в гуманистическом повороте ленинского сознания — страна переходит к НЭПу, звучит призыв «учиться у капитализма», а вместе с этим понадобился капитал, которого было очень мало в России, но много на Западе. Появляются концесси — сдача в длительную аренду крупных объектов за разовый платеж-«паушальный (откуп)» или за регулярные платежи-«роялти». Тут уже нельзя выглядеть убийцей-садистом — в цивилизованном мире это вызовет отвращение, а многих может и напугать. Вот только поэтому Вождь и наступил на горло собственной песни.

И еще одна деталь — Троцкий. Не участвовал он в кремлевских мерзких увеселениях. Талантливый аналитик, литературно одаренный, и совсем не стремившийся стать диктатором человек; да, во время Гражданской проявлял жестокость, но функциональную, так сказать, не излишествовал. А на кого потом всё повесили и вешают до сих пор? «Самый кровавый, самый всякий, вот если бы он пришел к власти…» Что, расстрелял бы Тухачевского и Уборевича? Других командиров?.. Да он бы их на руках носил. Троцкий был, помимо всего прочего, от природы талантливый военачальник. Сейчас сталинистская сволочь (она же кремлевско-холуйская) врет, что Сталин уничтожал троцкистов. И почему инженеры, ученые разных специальностей, военные через десять лет после высылки Троцкого оставались «троцкистами»? А двести репрессированных членов Союза писателей тоже были «троцкисты»? Всю эту лабуду одинаково поддерживают кремлевские пропагандисты, коммунисты, национал-радикалы и всевозможные азиопы, а люди, чьих предков массово уничтожали, такое с удовольствием употребляют и голосуют на политических шоу «за»; появились православные сталинисты, церковь не гнушается ими, как и милитаристами и юдофобами, а в квартирах высших иерархов проживают «троюродные сестры»; какой-то мебельщик разваливал российскую армию, но главком-президент тут не причем, — дурь и дрянь поселились в России, и похоже, им очень здесь нравится. Ну и что у нас (у вас) впереди?

Лучше об этом не думать, так что вернемся в противный, но не такой еще страшный 92-й.

— Эти люди почти ничего вам не скажут, — посмотрев список, заключил художник. — И на убийц они вовсе не тянут. Зря потратите время.

Переполненный кофе и конфетами, я начал благодарить и прощаться.

Но один неловкий вопрос у меня остался, и умный хозяин прочитал его по моим глазам.

— Что меня связывало с покойным? Ну во-первых, знали друг друга давно. А главное — приобретал через него кое-какие произведения.

Леша с фотографией Страхова-младшего должен был отправиться к Аркадию Николаевичу, и к моему приезду как раз оттуда вернулся.

— Не-а, не он. — И достал еще какую-то: — Вот, они фоторобот того парня сделали.

Я взглянул совсем невнимательно… любезно, конечно, с их стороны, но пользы от него… впрочем, других сотрудников в данный момент не было, и я быстро набрал номер нашего друга-коллеги…

— Аркадий Николаевич, завтра похороны Страхова, не могли бы вы обснимать публику?

«Уже запланировано, — ответили мне, — мы же еще не исчерпали деньги клиента».

— Дим, это правильно, конечно. Но, кроме того управляющего, у нас для разработки никого нет.

— Вот насчет него. Он мне на прощание сказал, что увольняться сам собирался и друзья ему аналогичную работу подыскали. Я, дескать: а где вас в случае чего увидеть? «Орион» на Плющихе.

— Соврать — как нечего делать.

— Вот ты и проверь.

— Как?

— Как хочешь. Примени весь свой… ну что у тебя есть и примени.

— Блин, ты заданья даешь!

— Давай, отправляйся.

— А сам что будешь делать?

— Леш, не наглей. Я начальник и не обязан перед тобой отчитываться… Ну, докладывать Михалычу пойду и просить у него сотрудника в помощь, чтобы нам по этим ее одногруппникам не бегать.

Лешка удовлетворился и стал переодеваться в гражданское, которое у нас всегда висело, на случай, в шкафчике.

Вернулся он поразительно быстро и очень довольный.

— Хвались, хвались.

— Значит, захожу так непосредственно, и спрашиваю: «Вроде по сарафанному радио говорят — вам управляющий нужен» — «Нужен, — отвечают, — но только мы уже берем». Я развязно так: «А не он ли, такой-то, меня опередил?» — «Он самый». — «Во, гад». И ухожу.

— Ах ты гений! Тебе бы в кино играть.

И мы пошли в столовую, а оттолкнувшись от слова «кино» стали обсуждать очередную серию фильма Масленникова о Шерлоке Холмсе, на которую я почти успел вчера после балета. В этой серии убивают молодого аристократа, а Холмс, якобы погибший, скоро вновь появляется.

Сериал, конечно, замечательный, хотя для нас сыщиков местами наивный.

— Нет, Дим, как можно не узнать Холмса переодетого в старика? Тут слабо. Он даже и замаскирован — так себе.

— Слушай, но это же не для нас с тобой, а для толпы.

И гордые от этого вывода, мы хорошо отобедали.

…

А после в буфете уселись за отдельный столик пить чай.

— Что же выходит, Дим, мужик не причем?

— Да и вел он себя тогда со мной слишком откровенно для убийцы.

Мы сидели сейчас напротив, как с управляющим в ресторане…

— … Ди-ма! Может скажешь, о чем задумался.

— Сам пока не пойму.

Что-то накатило на меня непонятной волной и ушло.

Но я вспомнил о предыдущем:

— Понимаешь, неувязочка с этой слежкой выходит. Зачем следить и платить за эту лишнюю неделю — они через семь-восемь дней должны были отправится за рубеж.

— Возможно, он о сроках еще не знал, когда слежку заказывал.

— Опять не выходит. Фактически он заказывает слежку, когда уже делает ей предложение. Но они же не три недели знакомы.

— А сколько?

— Точно не знаю, но управляющий говорил, что в этом ресторане она появлялась редко, а предпочитала другой. Значит, знакомство у них очень коротким не было.

Леша что-то отвечает, а я слышу голос отца, из тех наставлений, что он давал брату: «Каждый вопрос нужно предельно заострять, выжимать максимум, не давать уходить от него отговорками или общими словами».

— Ди-им, ты опять?

— Почему они отмечали помолвку не в том ресторане?!

Лешка даже слегка отпрянул:

— Я что ли им назначал?

А меня взвинтило.

— Нет, ты не уходи от ответа!

— Дим, ну может быть сто причин. Ты лучше скажи, что от этих коллекционеров узнал.

Меня отпустило. Но завтра надо обязательно тот второй обозреть.

Я пересказал всю историю.

И надо было уже отправляться на торжественное заседание, посвященное празднику, придуманному ельциноидами вместо 7-го ноября. Какой-то день «Всеобщего согласия», а может быть, не «согласия», а чего-то другого, но чего именно никто запомнить не мог из-за отсутствия во всем этом даже самого минимального смысла. Мероприятие, впрочем, фактически повторяло традиционное: казенный доклад министра, еще какой-нибудь тявкалки, затем все идут в столовую с фуршетно составленными столами с выпивкой и закуской.

Мы с Лешкой вовремя заняли лучшие в зале места — в углу последнего ряда, где можно подрыхнуть слегка, не боясь быть замеченными.

Я скоро, под брехню министра, и задремал.

…

Чё-то не так… а-а, Лешка дергает за рукав.

— Дим, что если цель слежки была другая?

— …какая другая?

— Ну, вообще другая.

А тут все встали и начали аплодировать и здравый смысл мне конкретно сказал: «Быстрее в столовую, пока лучшие бутерброды не расхватали».

…

Задачу мы успешно выполнили и, немного махнув, вернулись к теме.

— Давай еще раз — какая она может быть другая?

— Ты же сам говорил, что интимная причина критики не выдерживает.

— Да.

— И лишняя неделя слежки зачем? Если сложить вместе, получается, Страхов что-то затевал, но со сроками не был уверен.

Формально Леша был прав, однако ж за всем этим не было содержимого.

— Логично, да. Только что затевал и почему сам оказался трупом? Против кого затевал? А этот «кого» ему первым мячик послал или кто-то другой? Управляющий нам не подходит, так?

Пока Лешка думал, я перехватил у соседей бутылку.

— Не подходит. Сын подходит. Но против него зачем Страхову что-то замышлять?

— Ты меня спрашиваешь? Давай за наше здоровье.

Выпили мы очень умеренно, так что голова по дороге домой вполне находилась в состоянии думать.

Но думала без моей воли в выбранном самой направлении.

…

Особо-то любить дядю у Марины не было совсем никаких оснований. Во-первых, с возрастом она, почти наверняка, стала понимать, что молодую часть жизни прозанималась не своим делом, и могла быть сейчас другим совсем в профессии и обществе человеком. А это страшный вывод, мы в мелочах переживаем упущенное, а тут не мелочь, тут… и даже не подбирается формулировка. Во-вторых, по сути, ее просто ограбили и заставили ишачить, в то время как на материнскую часть антиквариата она могла бы очень обеспечено, если не просто богато, жить. Вот этот Рембрандт, например, он почему исключительно дядин, и не принадлежал ли коллекции матери? Марина сказала, что знала его насквозь — а не с детства ли? Потом, упустив такое имущество, незарегистрированное ни на кого и никак, ничего не докажешь и не вернешь.

Вот алкоголь иногда по-своему помогает, потому что расслабляя, открывает дорогу чувствам. И я вдруг почувствовал всю эту горечь, и будто ее поднесли мне самому… быстро вспыхнул гневный вопрос — а какого черта!

Я уже вылез на своей «Третьяковской», где всегда по вечерам много народа, люди пьют пиво, и я тоже решил взять, постоять на воздухе по хорошей вечерней погоде.

…

Значит так — могла Марина «заказать» дядю?.. Если я правильно всё почувствовал, то, по обстоятельствам ненависти, вполне могла. Ненависть, как и любовь, срывает людей вообще с тормозов. Только… всё равно этот исполнитель должен быть из близких людей к самому дяде. Не очень складывается такой вариант и, опять же, Рембрандт в эту схему плохо попадает… Впрочем, предположим, она пожертвовала Рембрандтом — расплатилась им.

«А слежка была заказана, чтоб обеспечить ей алиби, — сказал голос внутри, — что близко ее в тот момент там не стояло».

Спокойненько, так, сказал — между прочим, и я, хлебнув пива, поводил головой на публику, недалеко парень под гитару запел из Высоцкого «Кони мои привередливые» — бесконечную по трагической глубине песню, которую сам Высоцкий всегда исполнял как последнюю… вот ведь гений был… и тут только я встрепенулся на слова «голоса» — ёлки-моталки, это ж другой поворот событий, и с Лешкиной интуицией совпадает! Вот это ракурс…

Только трудно посмотреть с него сразу на всё… «чуть помедленнее кони, чуть помедленнее»… тогда и лишняя неделя слежки понятна — не знали, когда именно это алиби понадобится.

Но всё это, всё это годится лишь в предположении, что Марина со Страховым организовали убийство дяди.

А кто тогда ликвидировал Страхова, сама Марина?.. Чушь. Во-первых, такое горестное состояние не изобразит ни одна актриса МХАТа, а во-вторых, именно Марина настояла на подробном биохимическом анализе, иначе мы бы ограничились тем на алкоголь, а дальше — бог его знает — может быть, просто задремал за рулем.

Тогда что — просто совпадение?

«Не совпадение», — сказал голос.

И это мне уже не понравилось. Надо пореже пить, а то сосём с Лешкой каждый вечер.

«А в гости к Богу не бывает опозданий, так что ж там ангелы поют такими злыми голосами…»

Я доглотнул пиво, дослушал песню и отправился домой поесть горячего и успеть на следующую серию о Шерлоке Холмсе.

— Ну, факт, это они дядю заказали, а слежкой алиби себе устроили!

Лешке очень понравилась вся идея.

— Во-первых, это не «факт» — где у нас доказательства? Во-вторых, смерть Страхова остается по-прежнему непонятной.

— Совпадение. Кто-то из конкурентов. Или наехали, а он деньги отказался платить.

— А механизм убийства, Леша, а исполнитель?

— Подкупили кого-то. Либо ту официантку, либо кого-то на кухне.

— Через кухню опасно — еще неизвестно кому попадет.

— А чем они рисковали? Попадет Марине — подозрение падет на Страхова — тоже хорошо.

— Брось, серьезные люди так не ворочают.

— А с чего ты взял, что они серьезные, мало ли дерьма всякого.

— Много. Но всё равно мы сейчас в пустоте. Поехали тот второй ресторан смотреть.

Приехали.

И увидели на стеклянных дверях табличку, что закрыт до четырнадцати часов.

Но внутри что-то мелькнуло, и я начал стучать по стеклу.

Появилась недовольная женская морда, но увидев двух людей в форме, сразу изменилась в лице, и дверь открылась.

— А у нас все на похоронах.

— Мы в курсе, позвольте зайти. — В зале темновато, глаза не сразу разбирают детали. — Вы кто будете?

— Я… я уборщица.

— А Страхова хорошо знали?

— Ну, знала просто. Здоровались.

Зал в другом совсем стиле — консервативном, можно сказать, под ампир что-то вроде. Марине здесь почему-то больше нравилось.

— А невесту его знали, сюда приходила?

— Приходила. Красивая особа.

— А где они обычно сидели?

— Вон там в кабинете.

Леша издает довольное «хе».

А женщина продолжает:

— Там темные стекла интересные такие — что в зале видно, а что внутри не видно.

Похоже, разгадка — отчего там, а не здесь, — найдена: здесь обратили бы внимание, что сели не в кабинете; там можно на людях, и наблюдатель четко подтвердит алиби. Всё выглядит очень продуманно.

Но мне некомфортно внутри, не нравится, чего-то в этой картине недостает.

— А где директорский кабинет?

Женщина показывает куда-то вглубь рукой.

— Ну пойдемте, покажете.

Идти оказывается совсем недалеко, дверь сразу за баром.

— А открыть не могу, у меня ключа нет.

Дальше полутемный коридор, от него, недалеко, проход в сторону под девяносто градусов, что дальше еще, толком не видно.

Но я чего-то ищу глазами…

Мне вообще здесь не нравится.

Может быть, просто от того что нет включенного освещения?

Нет, в том первом ресторане не просто светлей, а еще и приветливее.

Леша рядом нарочито покашливает, это мне демонстрация — «чего тут торчим».

На улице он с удовольствием закуривает.

— Ну, ясно теперь, пошли в тот ресторан, чтобы для алиби засветиться.

— Да, по всем признакам… только поди это всё докажи. И смерть Страхова непонятною остается.

— А я вот как раз подумал — надо сына как следует разрабатывать. Если установим, где он эту лекарственную дрянь покупал, расколем сразу. Надо прежде всего узнать, где она вообще в Москве продается. В московском правительстве что-то вроде аптекоуправления наверняка есть. Слушай, может, я мотану сразу туда?

— Нормальная мысль, давай. А я в контору.

Было у меня смутное чувство, что выудит новенькое Аркадий Николаевич, и когда вернулся на Петровку, смутное это мое превратилось в реальность — короткий звонок с приглашением к ним приехать.

Снова я в обстановке чужой активности, а людей, мне кажется, еще больше, чем в прошлый раз.

Аркадий любезно встречает меня в кабинете, усаживает, и не хочу ли я чаю-кофе.

Я не хочу, хочу быстрее узнать, может быть, появилась «зацепочка».

— Отснимали похороны и уже отпечатали, вот конверт — там всякое разное. А эти две фотографии, посмотрите, тут тот парень, который приходил в ресторан, стоит ожидает у выхода, на самих похоронах не бы. А вот девица, которую он ожидает, какая-то из служащих. Возможно, вам это в чем-то поможет?

— По…

Я запинаюсь, в голове в одну секунду проносятся — светлый коридор первого ресторана с кабинетной дверью в конце… будто я сижу в зале и Марина напротив, зал за ее спиной… управляющий, посланный со странным заданием… парень у входа в зал… серия из Шерлока Холмса…

— Что, Дмитрий?

— Да, поможет.

— Еще наш сотрудник вспомнил одну странную немножко деталь. Страхов сам сходил к бару и принес им два фруктовых коктейля. Ну, или не фруктовых, но с фруктами.

… что же за день такой, Господи, спасибо Тебе!

Взгляд, устремленный на меня, сделался озабоченным.

— Вы в порядке?

— Фу, в полном.

— Что-то поняли?

— Да всё я понял.

Леша очень довольный показывает мне распечатку и что-то туфтит про аптеки с таким препаратом… их мало, проверить по фотографии будет легко.

— Не надо ничего проверять. Вот на этой фотографии девушку видишь?.. Она, почти наверняка, из ресторана, где сегодня были. Шузуй туда и доставь мне эту девицу.

— Зачем?

— Невнимательный ты у меня.

— В каком смысле?

— В таком, что скорей отправляйся.

— Ну ты хоть намекни.

— С любопытной Варварой знаешь, что сделали?

Лешка кладет в карман фотографию.

И бросает мне уже от дверей:

— Вредина!

А я иду к Михалычу.

— Что, Митя, есть о чем о доложить?

— Скоро будет. Но минут через сорок мне понадобится ваш кабинет.

— Допрашивать? Ниточку нашел?

— Веревочку.

— А по какому убийству?

— По обоим.

— Ну-у, лихо, давай-давай.

Возвращаясь к себе, уже по дороге начинаю ощущать неприятную усталость. Это чувство неприятного в конце расследования посетит меня еще много раз, потом притупится, но не уйдет совсем, потому что сажать людей отвратительное дело. Пока ведешь расследование не чувствуешь этого финала, потом он наваливается буквально физически: либо тем, что это такой же человек, как ты, либо давит наличие в человеческом облике чего-то совершенно нечеловеческого, радости от поимки злодеев, поэтому, тоже мало. И отца пробивало, когда вел уголовные дела — то жалость начинала доставать к подзащитному, то мерзость от нечеловеческих действий. Сейчас они с братом всё больше переключаются на хозяйственные споры, и слава богу, не только деньги, и настроение у обоих хорошее.

Угадал я с этими сорока минутами, Лешка звонит с проходной — прибыли.

Велю вести в кабинет и иду ожидать там.

…

Солидно усаживаюсь за начальственный стол.

Через две минуты дверь открывается… девица в джинсах и свитере, за ней Алексей. Рост, фигура у девушки — как я и ожидал.

Доброжелательно улыбаюсь и предлагаю садиться напротив.

— Вас как зовут?

— Катя.

Вынимает платок, но не пользуется, а начинает теребить в руке.

— Лёш, посмотри в профиль. Внимательно, так, посмотри.

Сначала он смотрит без всякой охоты… вдруг приглядывается…

— Ё-моё!

Показываю ему не уходить, сесть сбоку.

Девица начинает волноваться сильнее, дышит через полуоткрытый рот.

— Вы не волнуйтесь, Катя, страшного ничего не планируется. Впрочем… только в том случае, если вести себя будете абсолютно честно.

Волнение у нее не снялось, ответила неуклюжим полукивком.

— А кстати, с сердцем у вас нормально?

— Не-ет… в детстве прооперировали врожденный порок.

— Сейчас всё в порядке?

— Бывает тахикардия.

— На работе знали?

— Один раз мне стало плохо…

— Понял, достаточно.

Лешка сидит с напряженной физиономией — у него еще не связались концы.

— Сейчас, Катя, я буду рассказывать, а вы отвечать — что было так, что не так. Но абсолютно честно. Тогда мы напишем свидетельское заявление, вы будете просто свидетелем, но не обвиняемой. Всё поняли?

Она почти судорожно кивает несколько раз головой.

— Поехали. Какое-то время назад, недельки, что-нибудь, три, Страхов сделал вам интересное предложение: посидеть какое-то время в ресторане под видом его невесты, переодевшись в ее или такое же как у нее платье. В кабинете переодевались?

— Да.

— Дверь служебного входа вам кто открывал?

— Мне дали ключ.

— А Марина ждала в кабинете, и время было четко обусловлено?

— Да.

— В зале вы сидели минут сорок?

— Примерно.

— А как вам объясняли эту маскарадную процедуру?

— Что они хотят разыграть каких-то друзей.

— А обещали вам?

Делает два глубоких вдоха.

— Вы спокойно, спокойно.

— Костюм этот, очень хороший, туфли и двести долларов.

— Ой, блин… — не выдерживает Леша.

— Продолжаем. Сначала вы приняли предложение с удовольствием и, что называется, без задних мыслей, но потом эти мысли появились и, наверное, этому поспособствовал ваш друг.

— Да, он учится на юриста.

— И вы вместе с ним пришли, в конце концов, к выводу, что вашей жизни угрожает опасность?

— Да, совсем уже за день. Но я испугалась отказываться… — она стала подбирать слова, а Леша помог:

— Потому что обладали уже опасной для Страхова информацией.

— Да. И мой приятель, он сказал, чтобы я там ничего не пила и не ела.

— И к вашему появлению в зале, ну, минут через пять, он пришел вас подстраховать?

— Я знала, что им нужен еще бармен.

— А во время их разговора вы переставили коктейли.

— Я ничего такого не хотела, я…

О, слезы.

— Катя, Катя, а мы запишем, вы поменяли коктейли, потому что там было больше фруктов, вы любите фрукты и не очень любите алкоголь.

Пришлось некоторое время подождать.

Потом сквозь оставшиеся слезы тоненько прозвучало:

— Спасибо…

— И вскоре обратным ходом — кабинет, переодевание, улица.

Девушка покивала головой и, вроде, начала успокаиваться.

— Ну, всё, пожалуй. Теперь примерно так и запишем, Только про приятеля писать не надо, коктейли поменяли, когда Страхов выходил в туалет. И про двести долларов не будем.

Леха вынул сигарету и показал, что уходит курить.

Мы все-таки снова сидим в Эрмитаже.

Михалыч почти что пришел в восторг, дело оформлять будем завтра, а сегодня пораньше отпустили с работы.

И мы сидим.

Лешка еще в возбуждении.

— В профиль она действительно вылитая Марина!

— И по фигуре.

— Тоже. Но как ты допер про обмен коктейлями этот? И с переодеванием как догадался?

— С переодеванием ты мне сам две подсказки сделал.

— Какие?

— С Шерлоком Холмсом переодетым. Нам анфас его показывали, а Ватсон на него сбоку смотрел — там волосы, шапка. У меня еще тогда мысль промелькнула, что можно вполне не узнать, и где-то она осталась. А кабинет в первом ресторане, недалеко от служебного выхода, вообще из памяти не уходил, чем-то притягивал. И деталь мелькнула вчера вечером, когда в родной подъезд заходил: что это Страхов, позвонив вдруг от ЗАГСа, управляющего по поставщикам цену сбивать послал, причем с малыми очень на успех шансами? Внезапное что-то, не в рабочем режиме.

Лешка с досадой хлопает ладонью себя по колену.

— Кабинет чтобы был свободным! Именно на это время…

— Я так тогда не подумал, просто вопрос мелькнул. А когда у Аркадия увидел в профиль девицу н фотографии, фишки сами легли в комбинацию и вторая твоя подсказка сработала.

— Какая вторая?

— Что цель слежки совсем другая. Тут слово «совсем» главную роль сыграло. Не для алиби Марины, о чем мы с тобой утром думали, а для алиби Марины, которой в тот момент в ресторане не было.

— Ёлки, как просто, а мне в голову не пришло.

— Зато про другую цель слежки пришло.

— Ну, а с заменой коктейлей?

— Два варианта всего. Страхов мог перепутать стаканы сам, от волненья всякое происходит. Но парень ее явился — ясно, чтобы подстраховать. Значит, подозревали. А что, кроме отравления, могло быть? Вот я выдал второй вариант и попал.

— Дим, ну что же это за парочка такая, а? Ладно, дядя. Но убивать девчонку!

— Не гони, почти уверен, что Марина ни о чем этом не знала. А с какой стати ему ей сообщать?

— Сволочь какая!.. Дальше Михалыч с Моковым будут дело вести?

— И хорошо, нам камень с плеч. Меньше всего хотел бы прессовать эту Марину.

— Да, блин, несчастный по сути ведь человек. Всё есть и ничего нет, а теперь и свобода.

— Ты не очень торопись. Она с хорошими адвокатами упрется: да, намечали шутку с переодеванием, но в процессе она раздумала — просто съездила домой. И чего?

* * *

Во второй половине 2000-х Моков уже будет серьезным генералом, коррумпированным давно и насквозь. И поглядывая на его богатства, в том числе, на огромный трехэтажный особняк, совсем верхнее начальство решит, что он слишком много им «не донес». Найдут какую-то зацепку и посадят. Конфискация в российском законе по понятным причинам не предусмотрена, но опись сделают, и Леша мне расскажет, что среди многих ценных предметов там числятся две большие китайские вазы восьмого века из императорского дворца. А Рембрандт так нигде и не появился.

Content

Алекс Норк
Ноль часов по московскому времени. Новелла II

Коллекционеры