Лейф Г. В. Перссон

Таинственное убийство Линды Валлин

Посвящается Перу Вале и Май Шеваль, которые делали это лучше, чем почти все другие.

1

Векшё, утро пятницы 4 июля

Линду нашла соседка, и слава богу. Куда хуже, если бы ее обнаружила мать. К тому же мать Линды собиралась вернуться домой только вечером в воскресенье, а они с дочерью были единственными жильцами в квартире, так что полиция выиграла массу времени. В расследовании же фактор времени имеет самое важное значение, особенно когда речь идет об умышленном убийстве.

Тревожное сообщение поступило в центр связи полиции Векшё пять минут девятого, и на него сразу отозвался находившийся поблизости патрульный экипаж. Три минуты спустя патрульные дали о себе знать снова. Полицейские прибыли на место, поднявшая тревогу женщина сейчас расположилась в безопасности у них на заднем сиденье, а сами они готовились войти в дом и оценить ситуацию. При этом речь шла о машине, которая должна была стоять в полицейском гараже, поскольку ночная смена закончилась и парням оставалось только принять душ или сидеть в кафетерии в ожидании утреннего разбора полетов.

Звонок принял сам ответственный дежурный, которому тридцатилетний профессиональный опыт помогал без труда отделять зерна от плевел. И поскольку дело выглядело серьезным, а два выехавших на вызов молодых дарования уже успели заработать себе не лучшую репутацию, он сначала решил отправить им подкрепление. Но кого можно найти в такое время? Он как раз размышлял над этим, когда патрульные снова дали о себе знать. Всего лишь через восемь минут и вдобавок по его мобильному, чтобы никто из посторонних не услышал, о чем они хотят рассказать. Часы показывали четверть девятого, и первый отчет коллег с места преступления занял минуту.

Как ни странно, независимо от возраста, малого опыта и не лучшей репутации они выполнили все абсолютно правильно. А мимоходом один из них сделал даже нечто большее. Заработав себе дополнительно маленький плюсик в личное дело, причем таким образом, какого прежде не знала практика полицейских властей Векшё.

В спальне квартиры они нашли мертвую женщину. Судя по всему, ее убили, и произошло это всего несколько часов назад (хотя откуда они могли знать подобное?). Единственной зацепкой в поисках преступника было открытое окно той же комнаты. Оно выходило во двор и позволяло с большой долей вероятности предположить, как именно убийца покинул место преступления.

К сожалению, существовала еще одна проблема. Как утверждал молодой коллега, с которым разговаривал ответственный дежурный, тот узнал жертву, и если не ошибался, то и сам дежурный неоднократно здоровался с ней этим летом и в последний раз виделся вчера после работы.

— Плохо дело, плохо дело, — пробормотал он, казалось, главным образом для себя самого, а потом достал короткую памятку о том, как действовать, если события на службе пойдут по наихудшему сценарию. Запечатанный в полиэтилен лист формата А4 с десятью пунктами и наводящим на размышления заголовком «Если на работе началась всякая чертовщина», он, приходя на смену, обычно выкладывал под покрывавший письменной стол пластик, и прошло уже четыре года с тех пор, как ему понадобилось в первый раз доставать его оттуда.

— Хорошо, — сказал в трубку дежурный. — Мы поступим так…

Затем он сделал все, что от него требовалось. Но ничего более, поскольку подобными авантюрами уже не грешат в его возрасте.

В машине, которая первой прибыла к месту происшествия, сидели двое молодых патрульных полицейских из Векшё. Исполняющий обязанности инспектора тридцатилетний Густав фон Эссен, среди коллег известный как Граф, хотя он всегда старательно подчеркивал, что всего лишь «самый обычный барон». И его напарник, четырьмя годами младше, ассистент Патрик Адольфссон, которого все величали Адольфом, к сожалению, не только из-за фамилии.

На них обоих приходилось почти две сотни килограммов общего живого веса представителей шведской полиции правопорядка. Причем наиболее породистой ее части, тех, у кого превалировали мышцы и кости, а все органы чувств и моторные реакции пребывали в отличном состоянии. Таких, кого мечтал увидеть у себя любой звонивший в полицию насмерть перепуганный гражданин, перед входной дверью которого неизвестно откуда взялись три хулигана, барабанящие по ней ногами и пытающиеся проникнуть внутрь.

Они ответили на вызов центра связи, когда их машина находилась всего лишь в километре от возможного места преступления. Они уже возвращались к зданию полиции, а поскольку движение в том районе в столь ранний час было практически нулевым, Адольф развернул машину на девяносто градусов, вдавил в пол педаль газа, и они помчались к цели кратчайшей дорогой без сирены и мигалки, в то время как Граф выискивал взглядом подозрительных личностей среди тех, кто двигался в противоположном направлении.

Едва они повернули к дому на улице Пера Лагерквиста, где вроде бы произошло преступление, прямо перед ними на проезжую часть выбежала взволнованная женщина средних лет. Она размахивала руками и что-то без остановки говорила. Адольф, который первым вылез из автомобиля, осторожно усадил ее на заднее сиденье и уверил, что «все нормально». А потом они взялись за дело. В то время как Граф достал служебный пистолет и занял позицию с тыльной стороны дома на случай, если злодей еще остается внутри и решит воспользоваться для бегства этим путем, Адольф быстро проверил подъезд, а затем вошел в квартиру. Это не доставило ему особого труда, поскольку входная дверь была открыта настежь.

Именно тогда он заработал свой плюсик, прежде чем впервые выполнил все остальное, как его учили в полицейской школе в Стокгольме. Со служебным пистолетом в руке он обследовал квартиру. Прокрался на цыпочках вдоль стен, чтобы не создавать ненужных проблем коллегам из технического отдела и не дать шанса преступнику, если у того не хватило ума сразу же убраться восвояси. Но Адольф нашел только жертву. Она лежала на кровати в спальне, неподвижная и завернутая в окровавленную простыню, закрывавшую ее голову, тело и бедра до половины.

Адольф через открытое окно крикнул Графу, что закончил осмотр помещения, сунул пистолет в кобуру и, освободив руки, вытащил из-под мышки зажатую там маленькую цифровую камеру и быстро сделал три фотографии частично скрытого тканью тела. А потом осторожно снял простыню с головы девушки и попытался установить, жива она или уже мертва.

Он точно отыскал ее сонную артерию указательным пальцем правой руки, хотя это и было совершенно не нужно, принимая в расчет удавку на шее и остекленевшие глаза. А затем Адольф осторожно потрогал ее щеки и виски, но, в отличие от живых женщин, которых он касался таким же образом, это прикосновение не вызвало у него эмоции, во всяком случае не больше, чем при контакте с холодным мрамором.

«Конечно, она мертва, хотя и не слишком давно», — подумал он.

И тут Адольф неожиданно узнал ее. И не просто как случайно виденную когда-то, а как знакомую, с которой разговаривал и даже фантазировал о продолжении. И с ним внезапно стала происходить какая-то чертовщина, о которой он, конечно, не собирался впоследствии никому рассказывать. Прекрасно, пожалуй, даже резче, чем когда-либо, ощущая реальность происходящего, он одновременно как бы оказался в роли стороннего наблюдателя, видевшего все со стороны. Словно дело не касалось его и, прежде всего, той, что теперь лежала мертвой в своей кровати, хотя всего несколько часов назад, скорее всего, была столь же живой, как он сейчас.

2

Свидетельницу, которая нашла жертву и позвонила в полицию, бездетную вдову Маргарету Эрикссон, пятидесяти пяти лет, проживающую на верхнем этаже в том же доме, в первый раз опросили уже в десять часов утра два инспектора из дежурной части криминальной полиции лена. Беседа записывалась на магнитофон, и ее распечатку сделали в тот же день.

Она заняла двадцать страниц, и в качестве одного из последних пунктов в ней указывалось, что со свидетельницы взята подписка о неразглашении секретных сведений. Однако нигде не упоминалось, как та отреагировала, узнав, что может быть наказана в законном порядке, если поделится с кем-то тем, что с ней обсуждали инспекторы. Хотя чему удивляться? Подобное обычно не фиксировалось, и вдобавок она среагировала точно так же, как большинство других на ее месте. То есть заявила, что не имеет привычки попусту трепать языком.

Домом, состоявшим из подвального помещения, четырех жилых этажей и чердака, владело товарищество, в котором свидетельница была председателем. По две квартиры находились на трех нижних этажах, а одна, вдвое большая, на верхнем, где и проживала госпожа Эрикссон. Таким образом, в их маленькое объединение входило семь собственников жилья, все среднего возраста или пожилые, одинокие и пары с выросшими и покинувшими родной кров детьми. Большинство из них на момент совершения преступления находились в отпусках и по этой причине отсутствовали.

Апартаменты, в которых произошло убийство, принадлежали матери жертвы, и, по показаниям свидетельницы, девушка там иногда жила. Последнее время свидетельница видела ее довольно часто, поскольку хозяйка квартиры уехала в отпуск и главным образом обитала в летнем домике на острове Сиркён в нескольких десятках километров к югу от Векшё.

Их квартира (четыре комнаты и кухня) помещалась на первом этаже и почти всеми окнами выходила на улицу, то есть туда же, куда и парадный вход. Дом, если смотреть со двора, располагался на склоне. Далее раскинулся небольшой зеленый район, застроенный виллами и отдельными многоэтажками.

Свидетельница была собачницей, и, если верить тому, что она сообщила полицейским, собаки уже в течение многих лет были ее главным интересом в жизни. В последние годы она держала двух питомцев, лабрадора и спаниеля, и выгуливала их четыре раза в день. Уже в семь утра госпожа Эрикссон обычно выводила собак на улицу, по меньшей мере на час.

— Я ранняя пташка, и у меня никогда не возникало проблем с тем, чтобы встать на рассвете. Ненавижу лежать и потягиваться по утрам.

Вернувшись домой, она всегда завтракала и читала утреннюю газету, в то время как ее питомцы опустошали свои миски с едой. А около двенадцати они опять отправлялись на прогулку. И снова примерно на час, а потом госпожа Эрикссон обедала, в то время как ее четвероногие друзья наслаждались сушеным свиным ухом или другим похожим деликатесом.

В пять часов все повторялось. Но на этот раз по укороченной программе, примерно полчаса, чтобы она смогла успеть поужинать и спокойно «покормить Пеппе и Пигге» до вечерних новостей. А потом оставался только «последний моцион» между десятью и двенадцатью вечера в зависимости от телевизионной программы.

Распорядок дня госпожи Эрикссон, во всяком случае обязательной ее части, похоже, определялся исключительно заботой о собаках. А все остальное время она обычно тратила на различные дела в городе, встречи со знакомыми («главным образом с подругами и другими собачниками») или на работу по дому.

Ее умерший десять лет назад муж был ревизором, хозяином фирмы, где госпожа Эрикссон тоже время от времени подрабатывала. И после его смерти она продолжала помогать кое-кому из старых клиентов с бухгалтерией. Но главным источником ее дохода служила пенсия за супруга.

— Рагнар всегда очень серьезно относился к подобным вещам, поэтому я не испытываю нужды.

Свидетельницу опрашивали у нее дома. И беседовавшие с ней полицейские смогли убедиться в ее искренности в данном вопросе. Во всяком случае, все увиденное ими указывало на то, что Рагнар хорошо позаботился о будущем своей жены.

Накануне около одиннадцати, выйдя на свою обычную вечернюю прогулку, она видела, как жертва появилась из подъезда и пешком направилась в сторону центра.

— Судя по ее внешнему виду, она собиралась что-то праздновать, но, мне кажется, большинство представителей современной молодежи занимаются этим постоянно, независимо от времени суток.

Сама госпожа Эрикссон стояла на расстоянии тридцати метров выше по улице, они не поздоровались друг с другом, но свидетельница не сомневалась, что видела именно жертву.

— Я думаю, она не заметила меня. Слишком спешила. Иначе наверняка поздоровалась бы.

Пять минут спустя госпожа Эрикссон поднялась к себе в квартиру и после рутинных процедур легла спать и заснула почти сразу же. По большому счету это было все, что она помнила из предыдущего вечера.

Лето выдалось исключительным. Начавшись уже в мае, оно, казалось, никогда не закончится. День проходил за днем без малейшего ветерка, с палящим солнцем на бледно-голубом небе, где даже в виде исключения не было ни единого облачка, способного хотя бы на время подарить спасительную прохладу. Поэтому тем утром госпожа Эрикссон отправилась выгуливать своих собак уже в половине седьмого.

Конечно, раньше, чем обычно, но движимая мыслью о «совершенно невероятном лете… а так не одна я считаю… просто хотелось избежать худшего». Опять же «каждому чувствующему ответственность за своих питомцев собачнику известно, что они плохо переносят, когда на улице слишком жарко».

Таким образом, она двинулась привычным маршрутом. Выйдя из подъезда, повернула налево, миновала несколько соседних домов и свернула на тропинку, спускавшуюся к раскинувшемуся в нескольких сотнях метров за домом, где она жила, лесному массиву. Полчаса спустя стало невыносимо жарко, пусть только-только миновало семь часов, и она решила вернуться домой. Пеппе и Пигге утомленно пыхтели, а их хозяйка жаждала поскорей очутиться к квартире и выпить чего-нибудь холодненького.

Она уже решила двинуться в обратный путь, когда небо внезапно затянули облака, стремительно потемнело, налетел ветер, пригибая кусты и деревья, и совсем рядом пророкотал гром. Когда на землю упали первые тяжелые капли, ей оставалось преодолеть всего пару сотен метров до дома, и она перешла на бег, пусть в этом, собственно, не было необходимости, поскольку робкий дождик успел смениться бурным ливнем, и госпожа Эрикссон мгновенно промокла насквозь. Именно тогда она увидела, что окно в спальне соседей открыто и ветер треплет мокрые занавески.

Войдя в подъезд и поднявшись на первый этаж («а тогда на часах было примерно полвосьмого, если я правильно посчитала»), она несколько раз позвонила в соседскую дверь, но никто не ответил.

— Я подумала, что она открыла окно, придя домой поздно ночью. Но зачем это понадобилось делать… на улице ведь значительно теплее, чем в квартире? Когда мы гуляли вечером, окно было закрыто. На подобные вещи я привыкла обращать внимание.

Но поскольку никто из соседок не подошел и не ответил, госпожа Эрикссон на лифте поднялась к себе. Вытерла собак и сама переоделась в сухое, пребывая в отвратительном настроении.

— У нас же дружное товарищество, и, если у кого-то вода на полу, хорошего мало. Да и потом, к любому могут залезть воры. Конечно, подоконники в доме довольно высокие, но, по-моему, не проходит дня, чтобы в газетах не писали о специалистах, которые лазают по стенам и охочи до чужого добра, а если они, кроме того, плотно сидят на наркотиках, вполне ведь могут прихватить лестницу у кого-то из товарищей.

Но что ей было делать? Поговорить с дочерью, спросить, когда они встретятся в следующий раз? Четырнадцать дней назад случился похожий ливень, но он продолжался самое большее десять минут и прекратился столь же неожиданно, как и начался, солнце снова светило с голубого и безоблачного неба, и это было только хорошо для травы и прочей растительности. Но в этот раз дождь не прекратился и через четверть часа. Убирая собачьи плошки и свою кофеварку, госпожа Эрикссон видела, как дождь все еще льет с той же силой. И тогда у нее внезапно созрело решение.

— Как уже говорила, я председатель нашего товарищества, и мы, живущие здесь, стараемся приглядывать за квартирами друг друга. Особенно сейчас, летом, когда многие в отпусках. И у меня есть дубликаты ключей от большинства дверей в доме.

Поэтому она взяла ключ, полученный от матери жертвы. Потом на лифте спустилась на их этаж и несколько раз позвонила в квартиру («на всякий случай, если девушка сейчас, вопреки всему, находилась там»), открыла замок и вошла.

— Внутри все выглядело как обычно, когда молодежь получает шанс пожить одна, поэтому я не заподозрила ничего плохого, по-моему, крикнула, есть ли кто дома, но ответа не последовало, и я прошла дальше… в спальню… да… и тогда увидела… Я сразу поняла. Потом… значит, развернулась и выбежала на улицу… мне пришло в голову, что он еще находится внутри, и я испугалась за свою жизнь. К счастью, мобильник был при мне… и я позвонила тогда… по вашему специальному номеру… то есть один-один-два. Они ответили мгновенно, хотя все время читаешь в газетах, что полицию не найти днем с огнем.

Окно в спальне госпожа Эрикссон так и не закрыла, что само по себе не сыграло особой роли, поскольку, когда первый патруль прибыл на место, дождь уже закончился и возможные проблемы из-за воды на полу сейчас никого не интересовали. Ассистент Адольфссон тоже, естественно, не подумал этого сделать, зато он заметил на подоконнике снаружи настоящие следы от смешанной с водой крови, но тогда дождь уже прекратился, и он сообщил и об этой детали старшим коллегам из технического отдела.

Вот так и бывает. Самое жаркое, насколько хватало памяти, лето, соседка, которая каждое утро выходила со своими собаками на обязательную прогулку и к тому же имела дополнительные ключи от квартиры жертвы, внезапный ливень и открытое окно. Сложившиеся вместе обстоятельства — просто набор случайностей, если угодно, но полиция в результате обнаружила то, что случилось, и обнаружила таким именно образом и никак иначе. И по сравнению с возможной альтернативой это был еще далеко не самый худший вариант развития событий.

3

Дежурный, конечно, сделал свое дело. Менее чем через два часа на месте преступления находились все, кому положено. К несчастью, также и множество других людей, которые могли пребывать где-то в другом месте, но это уже никак от него не зависело. Пространство же вокруг дома было огорожено, а также улица с передней ее стороны в обоих направлениях.

Сотрудники полиции правопорядка стали систематически осматривать соседние здания и близлежащую территорию, в то время как патруль с собакой попытался найти следы преступника, если он, как считалось, действительно выпрыгнул в открытое окно с тыльной стороны дома. Поиски, однако, оказались безуспешными, что, памятуя о ливне, закончившемся парой часов ранее, никого не удивило.

Криминалисты приступили к обследованию квартиры, с судмедэкспертом тоже уже связались, и он ехал на машине из своего летнего дома. Коллеги из криминальной полиции лена даже успели провести первый опрос свидетельницы, обнаружившей жертву, отца и мать которой уведомили о случившемся и привезли в здание полиции.

Начинался поквартирный обход в соседних домах, и тем самым все пункты в списке ответственного дежурного (за исключением последнего) были выполнены и помечены соответствующим образом.

Закрыв свои вопросы или, по крайней мере, запустив в работу все нужные механизмы, он занялся последним параграфом из своей памятки и позвонил комиссару полиции лена. А с тем дело обстояло столь странным образом. Несмотря на пятницу этого бесконечного лета и к тому же пребывая в отпуске, он находился не в своей «загородной резиденции» у моря в окрестностях Оскарсхамна, что примерно в ста километрах от Векшё, а за письменным столом в служебном кабинете всего на несколько этажей выше в том же здании, где и дежурный. Они общались по телефону почти четверть часа приблизительно с полдесятого утра. Главным образом говорили о жертве, а когда разговор закончился, совершенно независимо от своего опыта и квалификации, дежурный внезапно почувствовал себя необъяснимо уставшим.

Странно, собственно, ведь в сравнении с первой ситуацией, когда ему понадобилось доставать свой рукописный перечень (а тогда он долго подменял коллегу в соседнем Кальмаре), он испытывал чуть ли не прилив положительных эмоций, вспоминая о том, что тогда произошло. То есть стрельбу, затеянную двумя главными тамошними бандюганами в самый разгар дня, в центре города, среди добропорядочных граждан. Они сделали два десятка выстрелов во всевозможных направлениях, но, слава богу, попали только друг в друга, и дежурный тогда подумал, что такое может случиться только в Смоланде.

Комиссар полиции лена по окончании их разговора тоже чувствовал себя не лучшим образом. Расследование убийств не было его коньком, и, хотя он придерживался правила никогда не отчаиваться заранее, данное дело вызывало у него большие сомнения. Оно имело все признаки классического запутанного душегубства, и, принимая в расчет, кем была жертва, в случае неудачи ему грозило пережить то, что сваливалось на ему подобных, когда профессиональная жизнь давала трещину.

На некоем ужине неделю назад он произнес речь, где долго распространялся о недостаточных ресурсах, имеющихся в распоряжении полиции, и в заключение сравнил свои возможности со «слишком хлипкой и зияющей дырами крышей в качестве защиты от ливня набирающей обороты преступности».

Его слова оценили, и особенно он был доволен своей метафорой, которую считал отлично придуманной и сформулированной. Того же мнения, кстати, придерживался и главный редактор крупной местной газеты. Он тоже присутствовал на данном мероприятии и сделал комиссару полиции лена комплимент за кофе с коньяком. Но это было тогда, а в каком направлении устремятся мысли того же представителя пишущей братии через несколько часов, полицмейстер и думать не хотел.

Тягостнее всего были, конечно, его личные чувства. Он знал отца и мать жертвы убийства, встречался с ними. И помнил ее саму, восхитительную молодую женщину. Будь у него дочь, его, пожалуй, очень устроило бы, если бы она напоминала убитую и внешне, и своим поведением.

«Надо же такому случиться, — подумал он, — и почему, боже праведный, именно в Векшё, где не происходило запутанных убийств за все годы моей работы. Здесь у меня? И в разгар лета».

Как раз тогда он принял решение. Совершенно независимо от состояния его крыши, летних отпусков и всех прочих тонкостей полицейской жизни, нисколько не улучшавших ситуацию, ему пришло время приготовиться к худшему. Поэтому он сам поднял трубку и позвонил своему старому другу и однокурснику, чтобы попросить о помощи.

А к кому, как не к нему, обращаться в такой ситуации, решил комиссар полиции лена.

После разговора, который занял менее десяти минут, он испытал облегчение, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. Помощь придет. И помощь самая лучшая из возможной — из овеянной легендами комиссии по расследованию убийств Государственной криминальной полиции. Их самый главный босс пообещал, что они появятся еще до конца дня.

Потом он также с честью выполнил первую часть своей собственной задачи. Конечно, не сделал ничего сверхъестественного, и даже не слишком напрягся, но все-таки какую-то благодарность заслужил, поскольку подумал об одной важной практической детали. А именно сразу же приказал секретарше позвонить в городской отель и зарезервировать на неопределенное время шесть номеров, особо отметив, что они должны находиться по соседству и отдельно от других.

В отеле такому сообщению обрадовались, поскольку у них царило затишье и хватало свободных комнат. Они же не могли знать, что ситуация резко изменится всего через несколько часов, когда уже невозможно будет поселиться ни в одном отеле в центральной части Векшё.

4

Стокгольм, утро пятницы 4 июля

Часы показывали только десять утра, но одна из главных легенд Государственной комиссии по расследованию убийств уже приземлился на своем рабочем месте. Комиссар Эверт Бекстрём, в отличие от большинства коллег, не взял отпуск и не уехал в деревню получать сомнительное удовольствие от общения с комарами, постоянно капающей на мозги женой и ноющими детьми. Не говоря уже о чокнутых соседях, распространяющем не лучшие ароматы сортире, попахивающих бензином шашлыках и слишком теплом пиве.

Маленький, жирный и примитивный, Бекстрём при необходимости мог стать хитрым и злопамятным. Сам он считал себя умным парнем в расцвете лет, свободным и ни от кого не зависящим, и предпочитал спокойную городскую жизнь всевозможным атрибутам сельской жизни. А поскольку слишком много аппетитных и легко одетых дам, похоже, имели похожий взгляд на вещи, он не видел причин жаловаться.

В его понимании летние отпуска служили средством наслаждения лишь для недалеких людей, и, когда сослуживцы использовали их на всю катушку, он оставался на работе, коль скоро в виде исключения появлялась возможность спокойно заниматься своими делами. Последним приходить и первым уходить, не становясь предметом обсуждения. В этом и была суть. Плюс масса времени решать различные вопросы за пределами здания, а если кто-то из оставшихся руководителей случайно заглянул бы к нему в кабинет, его в любом случае не застали бы врасплох.

За день до того, как его непосредственный начальник отправился в отпуск, Бекстрём уведомил шефа, что собирается не просто находиться на месте на случай, если понадобится присмотреть за практической стороной дела при наихудшем развитии событий, но также заполнять свободное время, если такое появится, изучением старых, к сожалению, давно буксовавших расследований. И естественно, не встретил возражений. Шеф горел желанием поскорее покинуть полицейский комплекс на Кунгсхольмене, и болтовня с Бекстрёмом не доставляла ему никакого удовольствия. В результате на письменном столе комиссара сейчас высилась гора папок с материалами нераскрытых убийств, с которыми его менее одаренные коллеги без всяких причин сели в лужу.

Появляясь на рабочем месте, Бекстрём обычно прежде всего перекладывал кипы своих бумаг на тот случай, если кто-то пробегал мимо и шпионил. А потом, распланировав остаток дня, удобно устраивался в кресле за своим письменным столом, выбирал подходящее сообщение на своем прямом телефоне. Благо хватало из чего выбирать, а чтобы избежать ненужных подозрений из-за какой-то бросающейся в глаза системы в этом деле, метал на стол игральный кубик и позволял жребию решать, где будет находиться во время своего отсутствия на рабочем месте. Речь могла идти о «совещании», «служебном деле», «необходимости срочно выйти на короткое время» или даже «командировке». Когда эти в хаотическом порядке повторяющие объяснения начинали резать слух, он разбавлял их крайне уважительной причиной — «обед». Одна из основных человеческих потребностей, вписанная в любой распорядок дня и, естественно, имеющая собственный код в полицейском телефонном каталоге. Ему даже не требовалось метать кубик.

Единственной практической проблемой были хилые сверхурочные и другие денежные надбавки, из-за чего его кошелек становился пустым уже через неделю после получения зарплаты.

«Это решаемо, — подумал Бекстрём. — Надо просто радоваться жаркой погоде и всем полуголым женщинам в городе. Ведь в любой момент некий придурок может прибить какого-нибудь бедолагу где-нибудь у черта на куличках достойным внимания образом, и тогда будут доплаты за переработку, и командировочные, и всевозможные безналоговые льготы для простого констебля».

Как раз когда он столь далеко зашел в своих оптимистичных размышлениях, зазвонил его телефон.

Шеф Государственной криминальной полиции, ГКП, Стен Нюландер (или главкримп, как его называли между собой восемьсот подчиненных ему сотрудников) тоже был погружен в свои мысли, когда ему позвонил шеф полиции лена из Векшё. И думал он не о чем-нибудь, а о запутанной оперативной проблеме, которую приказал решить своему центру управления, или, по его терминологии, Оп-центру, и конкретно речь шла о том, как лучше всего организовать действия их собственного Национального спецподразделения, если международные террористы попробуют захватить самолет в стокгольмском аэропорту Арланда.

Коллега из Векшё явно не обладал той же способностью расставлять приоритеты в большом и малом, и, чтобы половина его дня не оказалось потраченной напрасно, Нюландер сразу же пообещал отправить на место происшествия людей из своей комиссии по расследованию убийств.

«В худшем случае, если у них хватает работы, они сами в состоянии пересмотреть приоритеты», — подумал он, когда положил трубку, а потом вызвал к себе секретаршу и попросил «найти толстого коротышку из комиссии по убийствам, чье имя он никак не может запомнить». И вернулся к более важным заботам.

— Главкримп, похоже, весь в делах даже в отпускной период, — констатировал Бекстрём, угодливо улыбнувшись секретарше своего наиглавнейшего босса, и кивнул в сторону закрытой двери за ее спиной.

«Оп-центр ГКП — это звучит», — подумал он.

— Да, у него хватает работы, — сказала секретарша сдержанно, не отрывая глаз от бумаг. — Независимо от времени года, — добавила она.

«Конечно, — подумал Бекстрём. — Или он посещает курсы, где его учат, что такие, как он, должны заставлять таких, как я, сидеть и ждать четвери, часа, пока он читает передовицу в „Свенска дагбладет“».

— Мы живем в жестокое время, — вздохнул Бекстрём с притворным сочувствием.

— Да, — согласилась секретарша и смерила его настороженным взглядом.

«Если ты не главкримп, конечно, — подумал Бекстрём. — Красивый титул у этого идиота. Звучит одновременно как-то по-военному строго и мужественно. Определенно лучше, чем быть шефом Государственного полицейского управления, на которого валится все дерьмо, а называют его только главполом. Кто, черт побери, захочет быть главполом. Прозвище хуже не придумаешь».

— Главкримп свободен, — сообщила секретарша и кивнула в сторону закрытой двери.

— Покорнейше благодарю, — сказал Бекстрём и поклонился ей со своего места. Ровно четверть часа, это мог просчитать даже ребенок.

«Даже ты, чертова сучка», — мысленно выругался он и сердечно улыбнулся секретарше. Она ничего не сказала, лишь подозрительно посмотрела на него.

Наиглавнейший шеф Бекстрёма, похоже, все еще решал проблемы мирового масштаба. Он задумчиво поглаживал большим и указательным пальцами свой волевой подбородок, а когда Бекстрём вошел в его кабинет, ничего не сказал и только коротко кивнул.

«Странный тип, — подумал Бекстрём. — И одет черт знает как, когда на улице плюс тридцать».

На начальнике Государственной криминальной полиции, как обычно, была безупречная униформа, а именно черные сапоги для верховой езды, синие брюки из гардероба конных полицейских, ослепительно-белая форменная рубашка с погонами, на которых красовались четыре золотые полоски с дубовыми листьями, увенчанные королевской короной. Его грудь с левой стороны украшали четыре ряда орденских планок, а с правой две золотые скрещенные сабли, по непонятной причине ставшие эмблемой ГКП. Форменный галстук был зафиксирован точно под прямым углом с помощью особой заколки для высшего командного состава полиции. Шеф сидел, расправив плечи и выпрямив спину, а выделявшаяся на фоне втянутого живота грудь, казалось, пыталась в каком-то смысле соперничать с его выступающей челюстью.

«Какой подбородок! Выглядит как нависающая над водной гладью корма танкера», — пришло в голову Бекстрёма.

— Если тебя интересует моя одежда, — сказал главкримп, не удостоив его взглядом и не убрав пальцы с того места, на котором сосредоточились мысли Бекстрёма, — да будет тебе известно, сегодня я собираюсь прогулять Брандклиппара.

«Наблюдательности ему тоже не занимать, поэтому надо держать ухо востро», — решил Бекстрём.

— Королевское имя для благородного коня, — добавил главкримп.

— Да, так ведь звали лошадку Карла Двенадцатого, — произнес Бекстрём угодливо, хотя и часто прогуливал уроки истории в школе.

— Карла Одиннадцатого и Карла Двенадцатого, — уточнил главкримп. — Одинаковое имя, хотя не один и тот же конь, естественно. Ты знаешь, что это? — добавил он и кивнул в сторону мастерски выполненного макета, стоявшего на огромном столе, специально предназначенном для таких вещей.

«Судя по всем этим терминалам, ангарам и самолетам, речь вряд ли идет о Полтавской битве», — предположил Бекстрём.

— Арланда, — рискнул предположить он. — Наверное, так аэропорт выглядит сверху?

— Точно, — подтвердил главкримп. — Хотя не по этому поводу я захотел переговорить с тобой.

— Я слушаю, шеф. — Бекстрём постарался придать себе вид самого прилежного ученика в классе.

— Векшё, — сказал главкримп с нажимом. — Умышленное убийство, жертва — молодая женщина. Найдена задушенной у себя дома сегодня утром. Вероятно, изнасилована. Я пообещал, что мы поможем им. Поэтому собирай коллег и отправляйтесь сразу же. Все детали выясни с Векшё. Если у нас кто-то будет возражать, отсылай ко мне.

«Блестяще. Даже лучше, чем во времена трех мушкетеров», — подумал Бекстрём. Это была одна из немногих книг, которые он прочитал. Когда в детстве прогуливал школу.

— Считайте, что все уже организовано, шеф, — отчеканил Бекстрём.

«Векшё, — подумал он. — Вроде находится на берегу моря, на юге в Смоланде? Там, пожалуй, полно баб в такое время года».

— Да, — сказал шеф Государственной криминальной полиции, — и вот еще что. Пока я не забыл. Есть одна проблема. Это касается личности жертвы.

«Посмотрим, сказала слепая Сара», — подумал Бекстрём, сидя спустя полчаса за своим письменным столом и занимаясь решением всевозможных практических вопросов. И прежде всего, его заботой стали ликвидные средства в приличных размерах в форме платежного поручения, которое он успел организовать в кассе, несмотря на пятницу и отпускной период. В качестве дополнения он разжился парой тысяч крон наличными из собственного фонда отдела, предназначенного для оперативных расходов. Эти деньги всегда находились под рукой для срочных и непредвиденных трат и очень кстати пришлись Бекстрёму, поскольку, независимо от того, как выглядел его собственный расчетный счет, в ближайшее время ему не грозили никакие финансовые проблемы.

Потом он смог собрать пятерых коллег. Четверо из них были настоящими полицейскими, а пятой — баба, являвшейся, правда, обычной гражданской служащей, которая могла заниматься наведением порядка в бумагах, что его вполне устраивало. И один из его коллег наверняка оценил такой расклад, поскольку обычно запрыгивал на эту служащую, как только ему удавалось оказаться на безопасном расстоянии от своей супруги.

«Конечно, не лучшие из лучших, — подумал Бекстрём, изучая список своей мужской компании, — но вполне приличный народ, учитывая отпускную пору». Кроме того, он ведь и сам будет с ними. Оставалось раздобыть транспорт для поездки в Векшё, а все остальное касалось уже работы на месте. Автомобилей, как ни странно, хватало, и Бекстрём наложил лапу на три самых лучших. Причем лично для себя выбрал полноприводный «вольво» самой лучшей модели, с мощнейшим мотором и таким количеством вспомогательного оборудования, что парни из технического бюро, скорее всего, находились под кайфом, когда составляли заказ.

Бекстрём поставил последнюю галочку в своем коротком списке. Осталось упаковать собственный багаж, но, когда он стал размышлять об этом, его настроение внезапно ухудшилось. Алкоголь сам по себе не очень его беспокоил. У него хватало крепких напитков дома. Один из молодых коллег провел выходные в Таллине, где хорошенько затарился, а Бекстрём прикупил у него немало: виски, водку и две упаковки крепкого пива — чистый бальзам для души.

«Но что брать из одежды?» — размышлял Бекстрём. Он сразу вспомнил о своей сломанной стиральной машине, переполненной бельевой корзине и ворохе грязного шмотья, которое уже месяц как заполоняло его спальню и ванную. Этим утром перед уходом на работу у него даже возникла небольшая проблема. Выйдя из душа, свежевымытый и красивый (и не с похмелья, в виде исключения), он потратил массу времени, прежде чем нашел себе приличную рубашку и трусы, во всяком случае, такие, в которых он мог не опасаться, что люди почувствуют себя в датской сырной лавке при разговоре с ним.

«Это решаемо», — с облегчением подумал Бекстрём, которого внезапно осенила гениальная идея. Надо просто заскочить в торговый центр на Санкт-Эриксгатане и пополнить свой гардероб. Деньги, слава богу, сейчас в наличии имелись, а грязное белье из дома, если подумать, он с таким же успехом может прихватить с собой и оставить в отеле в Векшё.

«Блестяще!» — заключил Бекстрём. Но прежде всего следовало перекусить, поскольку расследовать умышленное убийство на пустой желудок — служебное преступление.

Бекстрём плотно пообедал в близлежащем испанском ресторане с большим количеством фирменных закусок и прочих летних деликатесов. А поскольку он решил, что работодатель вполне в состоянии заплатить за пир, то внес в счет своего якобы присутствовавшего осведомителя. Его мнимый стукач вдобавок позволил себе удовольствие выпить два бокала крепкого пива, тогда как сам Бекстрём, будучи на службе, довольствовался простой минеральной водой. Сытый и довольный, он вышел на улицу, чувствуя себя лучше, чем когда-либо за последнее время. Ему не понадобилось даже брать такси, поскольку уже несколько лет он обитал в уютной маленькой квартирке всего в паре минут ходьбы от расположенного у Крунубергского парка здания полиции.

Свою нынешнюю берлогу он получил от одного бывшего коллеги, знакомого ему еще по работе в отделе насильственных преступлений Стокгольма, когда тот вышел на пенсию. Коллега переехал в летний домик в шхерах, чтобы напиваться там в тишине и покое и ловить рыбу в паузах между столь почтенным занятием. Ему не требовалось жилье в городе, и он переписал его на Бекстрёма.

А сам Бекстрём продал свою квартиру молодому коллеге из криминальной полиции лена, выгнанному из дома за то, что сожительствовал с коллегой из службы правопорядка. К сожалению, тот не имел возможности переехать к ней, поскольку она уже была замужем за третьим коллегой, который трудился в дежурно-патрульной службе и мог здорово разозлиться, узнай он об их проделках.

Парень купил хату Бекстрёма. За наличные, по-черному и за хорошую цену, да еще помог Бекстрёму перевезти его пожитки на Кунгсхольмен. И теперь Бекстрём обитал в двух комнатах с кухней и ванной на третьем этаже, с окнами во двор. При нормальной квартплате и с пожилыми, главным образом, соседями, которые вели себя тихо, не имели ни малейшего понятия, что он полицейский, пока лучшего было трудно желать.

Единственная проблема состояла в том, что ему требовалась женщина, которая убирала бы у него дома и стирала для него, время от времени принимая оплату натурой в его прочной сосновой кровати фирмы «Икеа».

— Поскольку сейчас все выглядит дьявольски, — бормотал Бекстрём, пакуя свое грязное белье в объемистую спортивную сумку, чтобы затем захватить ее с собой в городской отель в Векшё и там отправить все барахло в ближайшую прачечную. Лучше всего, конечно, было бы взять с собой всю квартиру и оставить ее у дежурного администратора. — Одно дерьмо, провалиться ему! — Бекстрём принес холодное пиво из холодильника. Потом упаковал во вторую сумку все прочее, необходимое ему, и именно тогда его как молнией поразила ужасная мысль. Словно кто-то схватил сзади за воротник и резко дернул, и в последние годы это, к сожалению, стало случаться все чаще. — Что, черт возьми, мне делать с Эгоном?

Эгон получил свое имя в честь бывшего коллеги, устроившего ему эту квартиру, но в остальном они мало чем походили друг на друга, поскольку Эгон Бекстрёма был обычной золотой рыбкой, в то время как тот, чье имя он носил, был бывшим полицейским, уже восьмой десяток топтавшим землю. Бекстрём получил Эгона вместе с аквариумом в подарок от женщины, с которой встречался полгода назад. Он познакомился с ней по объявлению в Сети, в котором его привлекло то, как автор охарактеризовала себя, но главным образом ее псевдоним: «Любительница униформы». Бекстрём, конечно, старательно избегал надевать казенный наряд, как только достиг достаточно высокого положения в полиции, позволявшего ему такую вольность, но кому какая разница?

И сначала все складывалось просто замечательно. Она действительно оказалась почти такой, как описала себя («раскрепощенной и открытой женщиной»). Но только сначала, а немного спустя стала слишком явно походить на всех прочих баб, время от времени появлявшихся в его жизни. В результате все вернулось на круги своя, за исключением Эгона, который так и остался у него, и с ним дело обстояло намного хуже, потому что Бекстрём привязался к нему.

Серьёзный прорыв в отношениях между ними случился пару месяцев назад, когда комиссару пришлось уехать в провинцию и в течение недели расследовать убийство, из-за чего он не имел возможности ежедневно кормить свою золотую рыбку.

Сначала он позвонил женщине, навязавшей ему сие плавучее беспокойство, но она только наорала на него и бросила трубку.

«Ладно, будь что будет», — подумал Бекстрём и, несмотря на предупреждающий текст, высыпал своему питомцу полбанки корма, прежде чем уехал.

«В этом и преимущество золотой рыбки, — размышлял он, сидя в автомобиле на пути к месту, где предстояло проводить расследование. — Собаку не смоешь в унитаз, если она подохнет, а за аквариум наверняка можно выручить пару сотен, если дать объявление через Интернет».

Он вернулся через несколько дней, и оказалось, что Эгон все еще жив. Он, конечно, выглядел более бодрым до отъезда Бекстрёма и первые дни плавал немного боком, но потом снова пришел в норму.

Это произвело на Бекстрёма большое впечатление, и он даже рассказывал об Эгоне в кафетерии на работе («необычайно живучий маленький хулиган»), и, пожалуй, именно тогда стал привязываться к нему. Дошло до того, что Бекстрём мог сидеть и смотреть на него по вечерам, потягивая свой вполне заслуженный грог после долгого и трудного рабочего дня. Эгон плавал себе туда и обратно, вверх и вниз, и его, казалось, совершенно не заботило отсутствие маленьких дам поблизости. «У тебя все хорошо, парень», — обычно размышлял Бекстрём, и в сравнении с никуда не годными телепрограммами о природе Эгон выглядел безусловным победителем.

«Надо постараться поскорее разделаться с расследованием», — подумал Бекстрём, который испытал легкое чувство вины, когда отмерил приличную порцию корма со дна банки и высыпал ее своему маленькому безмолвному товарищу. А если дело слишком затянется, он ведь мог позвонить на работу и попросить кого-нибудь из коллег присмотреть за рыбкой.

— Береги себя, парень, — сказал Бекстрём. — Хозяину надо уехать по делам. Но мы скоро увидимся.

Четверть часа спустя он сидел в автомобиле на пути в Векшё вместе с двумя своими коллегами по Государственной комиссии по расследованию убийств.

5

Бекстрём получил себе в компанию два молодых дарования, инспекторов Эрика Кнутссона и Петера Торена, которые пусть и не блистали умом, но, по крайней мере, обычно исполняли то, что им поручал Бекстрём. Коллеги называли их Кнолль и Тотт, как героев старинных комиксов, и за исключением того, что первый был блондином, а второй брюнетом, они походили друга на друга как две капли воды. И действовали обычно в паре, без умолку болтая между собой, и, если закрыть глаза, практически невозможно было определить, кто из них держал речь в данном конкретном случае.

Сейчас машину вел Кнутссон, рядом с ним сидел Торен и вслух читал рекламную статью о Векшё, которую наковырял в Сети. Сам Бекстрём развалился на заднем сиденье и в тишине и покое поразмышлял о предстоящем деле под очередную банку холодного пива.

— К сожалению, Бекстрём, — сообщил Торен, — Векшё находится не на берегу. До Балтийского моря от него примерно сто километров. Там есть кафедральный собор, губернатор лена и университет. Ты, наверное, подумал о Вестервике. Или, пожалуй, о Кальмаре. Они расположены на побережье. В Смоланде. Ты знаешь, Астрид Линдгрен и все такое. Похоже, в городе семьдесят пять тысяч жителей. Я говорю о Векшё. Интересно, сколько среди них жаждущих любви женщин? Как думаешь, Эрик?

— Хотелось бы узнать хоть самую малость о нашем деле, наверное, в таком пожелании нет ничего сверхъестественного? — спросил Кнутссон угрюмо. — Скорее всего, пара тысяч в любом случае наберется, — добавил он, отвечая на вопрос Торена, и голос его сразу зазвучал немного веселее.

— Коллеги из Векшё должны отправить всю информацию по факсу, как только хоть как-то сведут концы с концами, — сказал Бекстрём и кивнул в сторону приборной панели между ними.

— Но что-то нам ведь все равно надо знать, — настаивал Кнутссон.

— Достал уже своим нытьем, — вздохнул Бекстрём. — Сегодня утром они нашли женщину, убитую в собственной квартире. Задушена. Если верить мнению самих деревенских шерифов, речь также идет о сексе. Неизвестный преступник и все такое. Хорошо, если они ошибаются и мы сможем уехать сразу, прихватив с собой ее парня.

— Это все нам известно, — заметил Кнутссон скептически. — А у нее был какой-нибудь парень тогда?

— Да вроде не похоже, — ответил Бекстрём, помедлив. — И еще одна сложность. Она одна из наших.

— Да что ты говоришь! — воскликнул Кнутссон. — Коллега?

— Дело плохо, — констатировал Торен. — Коллега. Такое случается не каждый день. Если речь идет о сексе, я имею в виду.

— Будущий коллега, — уточнил Бекстрём. — Получала полицейское образование в Векшё. Ей осталось учиться год. Летом подменяла отпускников в здании полиции. Сидела на ресепшне.

— Ну и дела, — удивился Кнутссон и покачал головой. — У кого хватит ума убить на сексуальной почве будущего коллегу?

— Если речь идет о знакомом, вполне вероятно, что это другой коллега, — усмехнулся Бекстрём. — Хотя так плохо все ведь не должно быть, — добавил он, заметив полные сомнения глаза Кнутссона в зеркале заднего вида.

— Все лучше, чем заурядное убийство проститутки. Если найти немного позитива в этом деле, — попытался ободрить коллег Торен. — Я имею в виду, не понадобится заниматься разными странными клиентами, криминальными контактами и прочей подобной мурой.

«Это, пожалуй, не станет большой проблемой, хотя кто знает», — подумал Бекстрём И сказал:

— Дай-то бог, дай-то бог.

Они находились на широте Норчёпинга, когда провинциальные коллеги дали знать о себе факсом, хотя, если брать в расчет его содержание, они с таким же успехом могли этот факс не присылать. Сначала пришла карта Векшё с обозначенным кружком местом убийства и стрелками, указывавшими дорогу к отелю, в чем абсолютно не было необходимости, поскольку Торен уже нашел ту же карту в Интернете, а Кнутссон в качестве первой меры забил адрес их временного пристанища в навигатор автомобиля.

Потом пришло короткое письмо от тамошнего руководителя сыска, где он сообщал, что они с нетерпением ждут встречи с ними и уже начали действовать, проводят рутинные для таких случаев мероприятия, и прочие данные будут отправлены сразу после получения хоть каких-то реальных результатов. Первая встреча разыскной группы состоится в девять утра на следующий день в здании полиции Векшё.

Комиссар Бенгт Олссон из криминальной полиции Векшё явно будет нашим руководителем в расследовании, — констатировал Торен, который сидел ближе всех к факсу. — Ты знаешь его, Бекстрём?

— Встречался когда-то, — сказал Бекстрём, допив остатки пива из банки.

«Не особенно блещет умом, так что лучшего не пожелаешь», — подумал он. В любом случае для него точно, поскольку он уже решил для себя, как возьмется за дело.

— И каким он тебе тогда показался? — спросил Кнутссон.

— Довольно участливый господин, — ответил Бекстрём.

— Он смыслит что-нибудь в убийствах? — настаивал Кнутссон.

— По-моему, вряд ли, — сказал Бекстрём. — Но у него за плечами, вероятно, масса курсов по насилию в отношении женщин и детей, инцесту, дебрифингу, то есть оказанию психологической помощи, и тому подобному.

— Но хоть одним случаем он наверняка занимался, — возразил Торен.

Пару лет назад пытался расследовать некое ритуальное убийство маленькой девочки-иммигрантки, якобы произошедшее в забытом богом углу Смоланда несколькими годами ранее. Какая-то придурочная баба утверждала, что принимала участие в ритуале.

— И чем все тогда закончилось? — поинтересовался Кнутссон.

— Все закончилось просто замечательно. Это дело попало к нам, и мы закрыли его на следующий день. Потом отправили дружелюбное письмо, где объяснили, что данное преступление никогда не имело места. Поблагодарили за проявленный интерес и попросили обращаться, если у них в запасе есть еще старые истории с привидениями.

— Мне кажется, я припоминаю, — кивнул Торен. — Это, конечно, было до меня, но не Бенгта Олссона, случайно, старые коллеги у нас называли Ритуальным убийцей?

— Угу, это стало его коньком тоже, — подтвердил Бекстрём. — Привидения, и пьяные старики, и размахивание кадилом, и вампиры, а под конец дня — разбор полетов, прежде чем констебли разойдутся домой с работы.

«Какие еще старые коллеги, — подумал он. — Чертовы старые фашисты».

— Что, собственно, происходит в полиции? Куда мы катимся? — заныл Торен.

— Мне кажется, я уже говорил это, но все-таки повторюсь снова, — оборвал его Бекстрём. — Не будете ли вы добры заткнуться на время, я попробую дать небольшой отдых моей усталой голове.

«Сейчас все начнется заново, — мысленно вздохнул он. — Два идиота на переднем сиденье».

Остаток поездки прошел в относительной тишине. Больше никаких сообщений по факсу не поступало. Кнутссон и Торен, конечно, продолжали болтать между собой, но на пониженных тонах и больше не пытались втянуть в разговор Бекстрёма. Они добрались до отеля в Векшё, когда часы показывали пять вечера, а поскольку Бекстрём по-прежнему чувствовал себя немного не в форме, он решил пару часов поваляться на кровати, прежде чем они отправятся ужинать. Кроме того, остальные коллеги пока не появились.

Бекстрём предусмотрительно позвонил в отель еще до их прибытия, и они смогли сразу же проскользнуть в свои комнаты и избежать общения со стервятниками из третьей власти, которые уже в несметном количестве роились в вестибюле. Потом он раздал задания остальным. А как же иначе, он ведь был их шефом. На долю Кнутссона выпало установить связь с местными коллегами, передать им привет от Бекстрёма и сказать, что он пока занят другим, но даст о себе знать, как только сможет, однако в любом случае будет на большом совещании на следующее утро. Торен обещал организовать стирку для Бекстрёма, а потом прогуляться до места преступления. Сам же Бекстрём собирался немного вздремнуть.

— Кое-кто ведь на ногах с раннего утра, — сказал он, уже успев завалиться на кровать в своей комнате. — И не забудьте заказать внизу в ресторане столик подальше от посторонних глаз на восемь часов.

Бекстрём с облегчением вздохнул, когда дверь за его помощниками закрылась, а потом поправил подушку и мгновенно заснул.

6

За полчаса до ужина все собрались в номере у Бекстрёма, чтобы спокойно, без помех поговорить. Вполне естественно, ведь он командовал, и соберись они где-то в другом месте, подобное выглядело бы как бунт на корабле. Это Бекстрём знал из своего двоякого опыта, поскольку ему приходилось выступать в роли как шкипера, так и члена команды еще в те годы, когда он занимался насильственными преступлениями. Пока на первый взгляд все было спокойно. Все его помощники уже приехали. Бодрые и, пожалуй, несколько возбужденные, словно речь шла об обычной конференции на пароме в Финляндию, а не о расследовании убийства.

Сначала в комнату Бекстрёма ввалился его давний коллега инспектор Ян Рогерссон, которого Бекстрём знал еще по работе в старом отделе насильственных преступлений Стокгольма. Он приехал один и по дороге заскочил в полицию Нючёпинга, куда вернул кое-какие документы по одному старому, безнадежно зашедшему в тупик расследованию. Вдова жертвы наконец отдала богу душу и перестала доставать своими письмами омбудсмена юстиции. Рогерссон появился в отеле Векшё через пару часов после Бекстрёма. Белый человек, с точки зрения Бекстрёма, и единственный из всех, с кем он работал вместе, кого мог выносить чисто в личном плане.

Бекстрём чувствовал себя бодрым и в хорошем настроении, он отлично выспался, только что принял душ, и они с Рогерссоном воспользовались случаем и выпили по банке нива и по паре рюмок крепышка, прежде чем постучались коллеги и нарушили их покой. Кнутссон и Торен пришли, естественно, вместе. Кнутссон побывал в полиции, поболтал с сотрудниками и принес с собой кучу бумаг. Торен пристроил грязные шмотки Бекстрёма и посетил место преступления. Но никому из них «старики» не предложили ни пива, ни чего-то покрепче. Более того, как только парни постучали в дверь, Бекстрём убрал и бутылки, и стаканы и только потом открыл.

«Алкоголем парни могут баловаться в свободное время», — решил он.

Последним к ним присоединился инспектор Ян Левин, который приехал в компании с их гражданской помощницей Евой Сванстрём. Немного странно, казалось бы, ведь эта парочка оставила Стокгольм раньше всех остальных. Они потратили целых семь часов на четыреста километров, но все знали ответ и не стали спрашивать их напрямую.

— Поездка прошла хорошо, — констатировал Бекстрём и посмотрел на единственную женщину в их компании.

«Бодрая, розовая и недавно из-под мужика, — подумал он. — Но слишком худая, на мой вкус, поэтому лучше промолчать и позволить им продолжать в том же духе».

— Да, просто замечательно, — прощебетала Сванстрём. — Яну понадобилось кое-что сделать по пути, почему мы и задержались.

— Ну да, конечно, — сказал Бекстрём. — Раз уж мы все собрались, давайте решим наши рабочие вопросы, если такие имеются, сейчас, пока мы одни, чтобы не болтать на серьезные темы внизу среди всех этих стервятников. Ты получил кипу бумаг, Эрик. Там, наверное, дела хватит для всех?

«Хотя наверняка нет ничего путного», — для себя отметил он.

Кнутссону дали, в сущности, все, что имелось в распечатанном и законченном виде на момент его прихода в полицию. Вдобавок в шести экземплярах, чтобы каждый из столичной бригады получил свой. Там находились и исходное заявление, и отчет патруля, который первым прибыл по сигналу, фотографии с места преступления и обстановки вокруг него, план квартиры, где нашли жертву, короткая справка относительно личности убитой, а также расписанный по времени перечень мер, уже предпринятых местными коллегами.

Бекстрём испытал легкое разочарование, быстро пробежав глазами этот перечень. Они, похоже, не упустили ничего самого очевидного. По крайней мере, из того, что он, которому скоро предстояло взять бразды правления в свои руки, наверняка включил бы в перечень необходимых мер сам.

— Вопросы? — поинтересовался Бекстрём, и все покачали головой в ответ. — Еще не время жрать, — сказал он и криво улыбнулся.

«Лентяи. Им бы только поесть, выпить и потрахаться».

— Нам известно, когда будут какие-то результаты от патологоанатома и экспертов? — спросил Рогерссон.

— Вскрытие назначено на завтра, — сообщил Кнутссон. — Они конечно же отвезли ее в отделение судебной медицины в Лунд. Коллеги из технического отдела стараются как могут, но сотрудник, с которым я разговаривал, считает, что им в любом случае удастся гарантированно получить образцы спермы преступника, и вдобавок у них есть след крови на наружной стороне окна спальни. Имеется также одежда, которая, по их мнению, принадлежит убийце и которую он забыл, когда убрался оттуда. Преступник, похоже, спешил, и тот коллега, с кем я разговаривал, почти уверен, что он выпрыгнул на улицу через окно спальни. Возможно, тогда и поранился о подоконник.

— Ты сказал что-то об одежде, — проворчал Бекстрём. — Неужели нам так повезло и он сбежал без штанов?

— Ну, фактически да, — кивнул Кнутссон. — Я же не знаю, как он был одет, когда пришел туда, однако свалил оттуда, похоже, без трусов.

— Серьезная оплошность с его стороны, — заметил Бекстрём. — Но в них ведь не лежали его водительские права, настолько нам уж точно не повезло.

«Таких идиотов раз-два и обчелся, — подумал он. — Наш клиент, кажется, не отличается умом, и это обычно хороший признак».

— Помнишь, Бекстрём, — сказал Рогерссон, чье настроение, похоже, резко пошло в гору. — Помнишь придурка, задушившего бабу у нее дома в квартире на Хёгалидсгатан? Убийство Ритвы. Так ее звали. Он еще прибрал за собой, вытер отпечатки пальцев и надраил до блеска стены, пол и потолок, прежде чем убрался восвояси. Пахал как проклятый несколько часов. Жаль только, что проживавшей там Ритве было уже безразлично, какую красоту он навел у нее.

— Конечно, помню, — подтвердил Бекстрём. — И ты, и я принимали в этом деле участие, оно ведь, по сути, единственное, о котором ты болтал последние двадцать лет.

— Ну да, ну да, сейчас нам так не повезет, — заметил Рогерссон, по-прежнему сохраняя веселое настроение. — Интересно, как он чувствовал себя, когда захлопнул за собой дверь, и тут до него внезапно дошло, что он кое-что забыл в квартире?

— Конечно, не лучшим образом, — усмехнулся Бекстрём. — Ты, Петер, прогулялся и осмотрел место преступления, — продолжил он, кивнув Торену. — И как, по-твоему, оно выглядит?

— В чем была суть? — спросил Торен. — Извини молодого недоумка, но в чем была суть?

— Какая еще суть? — проворчал Бекстрём.

«О чем, черт побери, он говорит? Неужели трудно ответить на простой вопрос».

— С Хёгалидсгатан, — не сдавался Торен.

— Ах вот ты о чем… — сказал Бекстрём. — Ну, он забыл свой бумажник с правами и всем другим, что обычно в нем лежит, на ночном столике жертвы. Однако в остальном навел после себя чистоту. Эксперты фактически не нашли даже волосинки. Но если мы теперь вернемся к нашему собственному месту преступления…

— Это невероятно, — воскликнул Кнутссон, и сейчас он выглядел столь же оживленным, как и Рогерссон.

— Давайте о нашем деле, — напомнил Бекстрём. — Как все выглядит на месте преступления?

Самым обычным образом, если верить Торену. Все выглядело столь же печально, как и всегда, когда изнасилована и задушена женщина. Пожалуй, сейчас даже еще более удручающе, поскольку преступник был один на один с жертвой у нее дома, судя по всему, полностью контролировал ее и явно не испытывал недостатка во времени.

К сожалению, не удалось найти никаких классических кандидатов в данной связи. Бывшего или нынешнего друга или кого-то иного, кого она знала и кому могла вверить себя. Она, похоже, обходилась без парня довольно долго, и среди ее знакомых или соседей не значилось безумцев или просто подозрительных личностей. Кошмарная для полиции ситуация. Незнакомый жертве преступник. Кто-то, кого она прежде не знала, и в худшем случае никто другой не знал тоже.

— То есть, судя по всему, речь идет о сложном умышленном убийстве, — подвел итог Торен.

— Ладно, — сказал Бекстрём. — Разберемся. Сейчас пойдем и пожрем, а потом спокойно прочитаем бумаги перед сном. Постарайтесь не разбрасывать их нигде, и тогда ничего не попадет в газеты. Здесь полно журналистов и прочего воронья. Но сейчас, но крайней мере, мне надо поесть. Я чертовски голоден, у меня с утра маковой росинки во рту не было.

— Напишите на бумагах ваши имена и передайте мне, я запру их у себя в шкафу на время обеда, — предложила Сванстрём.

— Отличная идея, — согласился Бекстрём и про себя добавил: «Заботливая ты наша. И все-таки слишком худая».

После ужина все отправились в свои комнаты, чтобы начать читать материалы по делу. Так, по крайней мере, они сообщили Бекстрёму, а Кнутссон и Торен, естественно, собирались делать это вместе. Даже у Рогерссона, который обычно не отличался чрезмерным усердием, похоже, проснулась страсть к чтению. Однако сначала он проследовал за Бекстрёмом в его номер и позаимствовал у него пару банок крепкого пива. Но отклонил предложение Бекстрёма опрокинуть вместе по рюмочке перед сном.

— Ты не заболеваешь, Рогге? — спросил Бекстрём. — Я начинаю за тебя беспокоиться.

«Чертов импотент», — подумал он.

— Не-а, — усмехнулся Рогерссон. — Никакой опасности. Просто надо воспользоваться случаем и вздремнуть пару часиков, чтобы быть в форме утром.

Они расстались, что было Бекстрёму на руку, поскольку он собирался успеть по-тихому пробежаться по городу, разведать ситуацию. А этим предпочитал заниматься в одиночку.

Бекстрём выбрался из городского отеля через запасной выход и немного прогулялся по центральной части города. Мимо резиденции губернатора лена и кафедрального собора, мимо красивых старых зданий, реставрированных надлежащим образом, и мимо многочисленных кафе под открытым небом с по-летнему одетыми людьми, которых, казалось, никак лично не затронуло тягостное событие, которое привело его в этот город.

— Как вообще можно убить кого-то таким способом в таком месте, — размышлял Бекстрём. — Наверняка это был первый случай в местной криминальной практике.

На пути ему попадалось немало приятных заведений, на улице было двадцать градусов тепла, хоть часы уже показывали двенадцатый час ночи, но Бекстрём проявлял стойкость и собирался вернуться в отель.

Однако в какой-то момент он все же решил выпить пива на свежем воздухе и расположился в самом темном углу ресторанчика, чтобы его никто не побеспокоил.

«Здесь опять же не так много народу», — подумал он. Его коллеги не попадались ему на глаза, и самое простое объяснение состояло в том, что они действительно выполняли данное ему обещание. Если он и сомневался, то лишь в отношении Левина и малышки Сванстрём, поскольку вряд ли чтение служебных документов было для них приоритетным занятием. Что же касается Кнутссона и Торена, с ними все наверняка обстояло гораздо проще. Они сидели в номере того или другого и болтали об умышленных убийствах и, пожалуй, если никто им не помешает, могли потратить на эту болтовню полночи.

А что еще от них ожидать, и явно ведь трезвые, как сволочи. Бекстрём пригубил свое пиво. Он успел далеко зайти в своих размышлениях, когда его внезапно прервали:

— Этот стул свободен?

Вопрос задала женщина неопределенного возраста — между тридцатью пятью и сорока пятью, чьи лучшие дни уже миновали. Но она, во всяком случае, была не худая, скорее даже наоборот. И это лучше.

— Зависит от того, кто спрашивает, — ответил он, уже решив для себя: «Журналистка».

— Мне, пожалуй, надо представиться. — Она поставила на стол перед собой бокал пива и опустилась на свободный стул. — Меня зовут Карин Огрен, — заявила она и протянула свою визитную карточку. — Я работаю журналистом на местном радио.

— Какая фантастическая встреча! — сказал Бекстрём и улыбнулся. — И чем я могу помочь тебе, Карин? — «Может, завалить в койку у меня в номере?»

— Чем-нибудь сможешь. — Карин улыбнулась, обнажив белые зубы. — Случается же такое. Я ведь узнала тебя. Видела раньше, когда работала на ТВ-4 в Стокгольме пару лет назад. Я делала репортаж об одном судебном процессе, на котором ты выступал в качестве свидетеля. Трое русских убили с целью ограбления пожилую пару. Можно спросить, что Государственная комиссия по расследованию убийств делает в нашем городе?

— Понятия не имею, — пожал плечами Бекстрём и сделал большой глоток из своего бокала. — Лично я собирался посетить отчий дом Астрид Линдгрен.

— Мы, пожалуй, могли бы созвониться, — улыбнулась она, столь же широко, как и в прошлый раз, показав белые зубы.

— Конечно, — согласился Бекстрём. Сунул в карман ее визитку, кивнул и прикончил свое пиво. Потом он поднялся и одарил Карин своей самой эффектной улыбкой. Уважаемый полицейский чиновник из большого города. Суровый со всеми, кто этого заслуживал, но самый приятный парень в мире, если к нему нежно отнестись и погладить в правильном месте.

— Я воспринимаю это как обещание, — сказала она. — Иначе мне придется начать охоту за тобой.

Она приветственно подняла свой бокал и улыбнулась ему в третий раз.

«Вполне подходящая тетка, — подумал Бекстрём четверть часа спустя, когда стоял перед зеркалом в ванной у себя в номере и чистил зубы. — Сейчас главное — не спешить и делать все по порядку, тогда у нее скоро появится шанс отведать суперсалями Бекстрёма».

7

Вразрез с тем, что думал Бекстрём, комиссар Ян Левин сразу после ужина уединился у себя в номере с целью в тишине и покое прочитать документы, касающиеся нового дела. Он подытожил все хорошее и плохое, и пусть находившиеся сейчас у него данные в большинстве своем носили предварительный характер, многое в них все равно говорило в пользу самого Левина и его коллег. Они знали имя жертвы, место преступления, и имелось по крайней мере приблизительное представление о том, как оно происходило. Он и его коллеги прибыли в Векшё уже менее чем через сутки после рокового события, а сотрудники Государственной комиссии по расследованию убийств редко получали такие подарки. Преступление произошло в здании, что при прочих равных условиях представлялось более привлекательной ситуацией, чем если бы все случилось на улице, и жертва, похоже, была вполне нормальной молодой женщиной без каких-либо экстравагантных привычек и контактов.

Но, несмотря на это, он не избежал обычно терзающего его беспокойства. Сначала даже подумывал посетить место преступления на улице Пера Лагерквиста, чтобы увидеть все своими глазами и попытаться создать собственную картину, однако, поскольку коллеги из технического отдела трудились там засучив рукава, решил понапрасну им не мешать.

За неимением лучшего, с целью чем-то занять себя, Левин включил компьютер, вошел в Сеть и почитал о писателе, нобелевском лауреате Лагерквисте, чье имя носила улица, где жертва расследуемого им преступления рассталась с жизнью.

«Хотя какое отношение он имеет к делу? — подумал Левин. — Умер ведь еще тридцать лет назад».

Писатель оказался уроженцем Векшё, что не стало особой неожиданностью. Родился в 1891 году последним из семерых детей в семье с не самым лучшим финансовым положением. Отец работал начальником депо на городской железнодорожной станции, а его высокоодаренный младший сын, в отличие от своих старших братьев и сестер, смог нормально выучиться и в возрасте восемнадцати лет окончил гимназию в Векшё.

Повзрослев, он уехал оттуда и стал писателем. В двадцать пять лет, в 1916 году, добился признания на литературном поприще благодаря сборнику рассказов «Страх». Позже стал членом Шведской академии и в 1951 году получил Нобелевскую премию.

А всего несколько месяцев спустя в честь Лагерквиста назвали улицу в городе, где он родился и вырос. Более чем за двадцать лет до его смерти, что вообще-то было обычным делом, когда речь шла о знаке уважения для неординарных личностей, хотя дома, которые собирались возводить на носившей имя писателя улице, на тот момент существовали только в перспективных планах районной застройки.

Сегодня один из этих домов стал для Левина новым местом преступления, и он намеревался побывать там, как только выкроит время. Но не сегодня, не этим вечером, поскольку не стоит мешать коллегам из технического отдела.

И Ян Левин отправился на прогулку по городу, по пустым ночным улицам, и они через четыреста метров привели его к новому зданию полиции, которое он ранее никогда не посещал и которому предстояло стать его офисом на ближайшее время.

Оно находилось на Сандъердсгатан около площади Оксторгет. Законченное на пороге тысячелетия и напоминавшее коробку сооружение в четыре или пять этажей, в зависимости от того, как считать, с бледно-желтым фасадом, где вдобавок размещались прокуратура, зал суда для решений об аресте и следственный изолятор. Фабрика правосудия, практически устроенная так, что вмещала в себя все его цеха, и служившая явным и малоутешительным посланием для тех, кто попадал туда, и плохим подтверждением тезиса о необходимости обращаться с любым подозреваемым как с невиновным, пока обратное не будет доказано на сто процентов.

Слева от входа Левин обнаружил маленькую медную табличку, рассказывавшую о том, что на этом месте ранее находился старый молокозавод Векшё со скотными дворами, где торговали крупным рогатым скотом. Во времена Лагерквиста и еще много лет после того, как он стал нобелевским лауреатом. И от всего этого у Левина почему-то сделалось тоскливо на душе, он повернулся на каблуках и пошел в отель, чтобы поспать несколько часов, прежде чем работа начнется всерьез.

До того как заснуть, Левин поразмышлял относительно страха. Наверняка вполне обычная тема для поэта и прозаика, совершенно независимо от времени, когда он жил. И самая заурядная тема для писателя любого возраста в разгар мировой войны, разбросавшей костры пожарищ по всей Европе.

Ян Левин много знал о страхе. О личном, преследовавшем его с детства. Страх этот, конечно, с возрастом все реже посещал Левина дома, но по-прежнему подкарауливал за его пределами, постоянно присутствовал где-то рядом, в любой момент готовый наброситься, когда у Левина не будет достаточно сил защищаться. Нежданно-негаданно, каждый раз как послание от неизвестного отправителя. Явно нацеленное на результат, пусть и само по себе всегда завуалированное, вне логики и смысла.

А еще был страх, который охватывал Левина в силу его профессии в тех случаях, когда он сталкивался с жестокими насильственными преступления, которые ему приходилось расследовать. Встречи с трагическим исходом, заходившие в тупик отношения, дававшие почву для боязни и ненависти. Те уголовные дела, что порой попадали на его стол в Государственной комиссии по расследованию убийств в Стокгольме.

Его посещали мысли о страхе, который на месте преступления мог охватить даже самого закоренелого и бессовестного преступника, когда до него доходил масштаб содеянного. Понимавшего, что полиция рано или поздно обнаружит его, и предпочитавшего спрятаться где-то в темноте. Но одновременно сознававшего, что такие, как Левин, будут искать его именно там.

«Зачем я забиваю себе сейчас этим голову? — подумал Ян Левин. — Не иначе как в попытке совладать с моим собственным страхом». На этой мысли он наконец заснул.

8

«Прав я или не прав, но нам остается только надеяться, что мы не наткнемся ни на что большее», — думал Бекстрём, спускаясь на первый этаж отеля в субботу утром, чтобы позавтракать. Вечерние издания уже пришли. И пусть часы показывали только четверть девятого, газеты уже лежали на своем месте перед стойкой дежурного администратора. Бекстрём прихватил себе два экземпляра и взял курс на обеденный зал, где надеялся найти своих коллег.

Вся первая полоса и приличная площадь остальных касались «его» умышленного убийства, и угол, под которым подавался материал, был точно таким, как он и предполагал. «УБИЙСТВО ПОЛИЦЕЙСКОГО НА СЕКСУАЛЬНОЙ ПОЧВЕ», — кричал самый крупный из двух заголовков, в то время как немного меньший пытался выглядеть более ярко: «МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА-ПОЛИЦЕЙСКИЙ УБИТА… Задушена, изнасилована, к тому же ее пытали».

Бекстрём чертыхнулся вполголоса, сунул газеты под мышку, взял поднос и принялся заполнять его едой.

Нельзя расследовать преступление такого рода на голодный желудок. Руководствуясь этими соображениями, он положил приличную порцию яичницы, бекона и колбасы себе на тарелку.

— Ты видел вечерние газеты, Бекстрём? — спросил Левин, когда тот опустился на стул перед столом, где сидели остальные. — Интересно, как чувствуют себя родственники девушки, когда читают их.

«Да у тебя, приятель, проблемы с головой», — подумал Бекстрём, который уже быстро перелистывал прессу левой рукой, в то время как правой с неменьшей скоростью отправлял в рот яичницу и колбасу.

— Это ведь просто-напросто… чертовщина какая-то, — согласился с Левиным Торен, не позволявший себе обыкновенно крепких выражений.

«Еще один», — Бекстрём хмыкнул между двумя закладками еды и продолжил читать.

— Почему политики ничего с ними не делают, — поддержал друга Кнутссон. — Подобное надо запретить в законодательном порядке. Это столь же серьезное посягательство на личность, как… да… как то, которому подверглась жертва.

«Да-а, подумать только. Почему бы политикам не сделать это? Запретить газетам писать массу всякого дерьма», — размышлял Бекстрём в то время, как ел и параллельно читал.

Так продолжалось целых пять минут, пока Бекстрём молча не набил утробу, покончив одновременно с газетами и завтраком. И единственным, кто не сказал ни слова за все время, был Рогерссон. Впрочем, он редко вел себя иначе с утра.

«По крайней мере один, у кого голова на плечах и язык не как помело», — подумал Бекстрём, в то время как первый представитель третьей власти подошел, представился и поинтересовался, может ли он задать несколько вопросов. Тогда коллега Рогерссон открыл рот.

— Нет, — сказал он, и вкупе с выражением его глаз ответ явно был исчерпывающим, поскольку тот, кто его задал, сразу же удалился восвояси.

«Рогерссон хорош, — оценил Бекстрём. — Ему даже не понадобилось рычать и показывать зубы, в чем он, кстати, тоже знает толк».

— Есть другое дело, которое больше беспокоит меня, — сказал Бекстрём. — Но к нему мы вернемся, только оставшись одни.

Такой случай им представился, лишь когда они припарковались за запертыми воротами во дворе здания полиции.

— Я полагаю, все прочитали вечерние газеты? — поинтересовался Бекстрём.

— Я успел глянуть телевизор тоже, и там все не намного лучше, — сказал Левин.

— Это просто-напросто дьявольщина какая-то, — согласился Торен, который явно начал побеждать свою неприязнь к самым невинным крепким словечкам в шведском языке.

— В первую очередь меня беспокоит, что все, о чем мы разговаривали вчера, уже напечатано в газетах, — сказал Бекстрём. — Черт с ними с формулировками и всевозможными дьявольскими рассуждениями, но вспомните, какие данные приводятся там… Напрашивается единственный разумный вывод, что этот корабль уже течет как решето. — Бекстрём кивнул на здание полиции, которому предстояло стать их офисом на ближайшее время. — А если мы не разберемся с данной проблемой, в будущем нас ждет нечто худшее, чем мы того заслуживаем, — добавил он.

И ни у кого не нашлось возражений.

Сначала Бекстрём встретился с комиссаром лена и коллегой из Векшё, назначенным руководить расследованием со стороны местной полиции. Тем самым он автоматически являлся непосредственным начальником столичного гостя со всей его командой. Что Бексгрёма нисколько не смущало.

В формальном смысле именно такой порядок всегда действовал, когда они с коллегами из Государственной комиссии по расследованию убийств выезжали в провинцию и пытались свести концы с концами после деревенских шерифов. И поэтому, спокойно пожав руки обоим аборигенам, Бекстрём с серьезной миной выслушал монолог шефа полиции лена.

— Несмотря на все печальные обстоятельства, — сказал тот, — я все равно рад и могу вздохнуть с облегчением, поскольку ты и твои коллеги нашли возможность приехать сюда и помочь нам. Как только мне стало известно, что случилось, я позвонил твоему главному шефу… главкримпу Нюландеру, и попросил о помощи… мы старые друзья еще с учебной поры… и если я поднял тревогу совершенно напрасно, это исключительно моя вина.

Здесь он перевел дух, а потом закончил с чувством:

— Спасибо, что ты приехал, Бекстрём. Большое спасибо.

Бекстрём кивнул.

«Бывают же такие идиоты, — подумал он. — Выпей две таблетки валиума и езжай домой к своей бабе, а дядюшка Бекстрём обо всем для тебя позаботится».

— Да, я целиком и полностью согласен с моим шефом, — вставил свое слово Олссон. — Мы очень рады, что ты и твои коллеги приехали к нам.

— Спасибо, — сказал он. «Еще один. И откуда они берутся? Ладно, пора переходить от слов к делу».

Но прежде чем заняться делом, им требовалось, конечно, решить вопрос разделения труда, и особенно в каких формах все будет происходить.

— Мы, как обычно, руководствуемся нашими инструкциями, — сказал Бекстрём. «Поскольку читать вы умеете в любом случае».

Если ты не имеешь ничего против, Бекстрём, то я собирался взять на себя контакты с окружающим миром… со средствами массовой информации, плюс вопросы персонала и прочее администрирование, — предложил Олссон. — У нас же будет довольно много народу. Во-первых, вас шестеро и, во-вторых, не менее двух десятков с нашей стороны. Мы позаимствовали людей из Йёнчёпинга и Кальмара, и в результате задействовано целых три десятка коллег. Так у тебя нет никаких возражений?

— Ни малейших, — сказал Бекстрём. «Пока они делают то, что я говорю».

— Еще у нас есть одна практическая проблема, — продолжил Олссон и обменялся взглядами со своим главным боссом. — Если шеф не против, я представлю ее.

— Давай, Бенгт, — разрешил шеф.

— Это ведь возмутительное событие, ужасное просто-напросто… Опять же время отпусков, когда не хватает народа, а многие из коллег, которых мы призвали на помощь, молоды и, пожалуй, недостаточно опытны… Поэтому шеф и я уже вчера приняли решение о необходимости подключить к разыскной группе специального кризисного терапевта, чтобы те, кто работает по делу, имели возможность постоянно находиться под присмотром профессионала и могли получать квалифицированную помощь, если в ней возникнет необходимость в связи с данной историей… «разбор полетов» просто-напросто, — закончил Олссон и тяжело вздохнул, словно ему уже потребовалась такая услуга.

«Этого не может быть, черт побери», — подумал Бекстрём, но у него, естественно, и мысли не возникло произнести свое мнение вслух.

— Вы имели в виду какого-то конкретного человека? — спросил он, отчаянно пытаясь выглядеть столь же заинтересованным, как и остальные присутствующие в комнате.

— У нас есть очень опытный психолог-женщина, которую мы привлекаем к работе, а кроме того, она проводит курсы в рамках подготовки полицейских здесь, в Векшё. И имеет очень высокую репутацию как лектор.

— И как зовут ее? — поинтересовался Бекстрём.

— Лилиан… Лилиан Олссон, или Лу, как мы ее называем, — сообщил Олссон. — Не подумайте, мы с ней не родственники. Ни в коей мере.

«Нет, вы только дьявольски похожи, — подумал Бекстрём, — и как было бы практично, если бы все идиоты могли иметь одну и ту же фамилию».

— Хорошее дело, — пробурчал он. — Я полагаю, она не будет участвовать в самой разыскной работе. — «Лучше сказать это сразу».

— Нет, естественно, нет, — подтвердил полицмейстер. — Она только собиралась присутствовать на первой встрече и представиться, чтобы все знали, как при необходимости связаться с ней и так далее. Мы выделили для нее здесь комнату.

Все прошло вполне нормально, несмотря ни на что, — констатировал Бекстрём, когда встреча с полицмейстером наконец закончилась. Всех его помощников разместили там, где и следовало. Левину досталось сидеть прямо под ним, и от него требовалось изучать все поступающие в рамках расследования материалы. Отделять большое от малого, важное от несущественного. Заботиться о том, чтобы все ценное находилось на виду, а всякая ерунда быстро оказывалась в папках на самой дальней полке.

Рогерссон должен был отвечать за допросы, в то время как Кнутссону и Торену выпало сидеть по соседству друг с другом и управлять внутренним и внешним сыском. Ему даже удалось организовать все для малышки Свансгрём. В силу ее большого практического опыта работы с документами в связи с умышленными убийствами ей было поручено руководить местными коллегами из гражданского персонала и отвечать за регистрацию всех бумаг, которые угрожали заполонить помещения разыскной группы.

И самое важное из всего — на долю Бекстрёма выпали обязанности рулевого.

«Не так плохо, — подумал он, входя в большую совещательную комнату, где всем охотникам за убийцей Линды предстояло собираться на регулярные встречи, и занимая свое место за столом. — Не так плохо, в любом случае пусть еще одна глупая баба и получила право вмешиваться в нашу работу, хотя она, по-видимому, никогда не имела отношения к подобным вещам, насколько я понимаю».

Для начала, как обычно, все назвали свои имена и рассказали, чем занимаются. Поскольку в комнате собрались тридцать четыре человека, вся процедура заняла приличное время, но даже это Бекстрём смог вытерпеть, поскольку собирался избавиться от двоих из них, как только закончится презентация. Пресс-секретаря полиции Векшё и исповедницы их команды. Они по удачному стечению обстоятельств представлялись последними, и первая из них высказалась на удивление коротко и четко: она, и только она имеет право на контакты с прессой после согласования с руководством расследования.

— Прежде чем взялась за эту работу, я сама проработала полицейским почти двадцать лет, — констатировала она. — Я знакома с большинством сидящих здесь, и, поскольку вы тоже меня знаете, вам известно, что со мной шутки плохи, если меня достать. После прочтения вечерних газет у меня, к сожалению, возникла потребность напомнить всем вам о правилах обращения с секретной информацией. И если кто-то забыл их, самое время освежить память. И проще всего, естественно, держать рот на замке и болтать о данном деле лишь с теми, кто работает по нему, и при наличии веских причин. У кого-то есть вопросы?

Все промолчали, и тогда она кивнула и удалилась — у нее хватало своих дел.

«Ничего себе, — подумал Бекстрём. — Интересно, какой она была, когда работала полицейским? Красивая, хотя уже в годах. Ей, наверное, около сорока пяти, бедняге». При этом его нисколько не смутило, что сам он был десятью годами старше.

Их кризисному терапевту и дипломированному психологу Лилиан Олссон вполне предсказуемо понадобилось больше времени, чем ее предшественнице. А поскольку она оказалась один в один такой, как и представлял Бекстрём (маленькой и худой блондинкой, по меньшей мере за пятьдесят), его это нисколько не удивило.

— Меня зовут, значит, Лилиан Олссон… хотя все, кто знает меня, называют просто Лу, что вы, я надеюсь, также захотите делать… Я, значит, дипломированный психолог и психотерапевт… и многих сидящих здесь наверняка интересует, чем, собственно, занимаются такие, как я, — начала Лу. — Я, значит, психолог… я — терапевт… я читаю лекции и провожу курсы… работаю консультантом… и в свободное время… тружусь в качестве волонтера во многих некоммерческих организациях… которые оказывают социальную помощь женщинам, мужчинам, жертвам преступления… как раз сейчас я также пишу книгу… и многие из присутствующих здесь… это вполне нормально, если человек плохо себя чувствует… кто-то из нас слишком впечатлителен, рассеян, немного депрессивен… в то время как другие пытаются в качестве спасения изображать мачо, стараются замалчивать или отрицать свои проблемы в данной связи… еще кто-то злоупотребляет алкоголем и сексом… сами и втягивая в это своих ближних… мы все похожи друг на друга… нам необходимо понять свои проблемы… осмелиться сделать шаг… освободиться от всего, тяжелым камнем лежащего у нас на душе… не бояться показаться слабым… осмелиться попросить о помощи… решиться на то, чтобы вырваться из всего этого… и в первую очередь речь идет о… процессе избавления просто-напросто… ни о чем более… и все здесь, собственно, достаточно просто и естественно.

— И моя дверь всегда открыта для вас, — закончила Лу, одарив своей нежной улыбкой всех и каждого в комнате.

«Все одна болтовня». Бекстрём расправил спину и бросил взгляд на свои наручные часы. Целых десять минут драгоценного времени их специальной группы растаяли как дым, поскольку очередной дурочке понадобилось почти четверть часа на рассказ о том, что ее дверь стоит раскрытой нараспашку.

— Ага, — сказал Бекстрём, как только Лилиан Олссон закрыла за собой дверь. — Тогда, пожалуй, мы перейдем к нашим делам. У нас имеется разгуливающий на свободе псих, и наша задача — засадить его в кутузку. Желательно как можно скорее.

«И лучше, если мы сварим из него клей». Этого он не сказал. И так ясно каждому настоящему полицейскому. И кстати, во время выступления мадам психотерапевта он заприметил парочку молодых дарований, которые, судя по их мимике, выглядели весьма многообещающими.

«Пожалуй, здесь есть даже свой будущий Бекстрём», — пришел к заключению Бекстрём при всей невероятности такой мысли.

9

— Тогда перейдем к делу. — Бекстрём подпер голову руками и выдвинул подбородок почти так же далеко, как если бы он был шефом всей Государственной криминальной полиции. — Я думаю, для начала нам надо оценить ситуацию, — продолжал он. — Что известно о жертве и что она собой представляла?

Жертву убийства звали Линда Валлин. Ей было двадцать лет, и исполнилось бы двадцать один год ровно через неделю после того, как ее убили. Осенью ее ждали на втором курсе полицейского училища в Векшё. Она была ростом метр семьдесят два и весила пятьдесят два килограмма. Натуральная блондинка, с коротко подстриженными волосами и голубыми глазами.

Красивая девушка, с точки зрения тех, кому нравятся худые и хорошо тренированные особы, подумал Бекстрём, изучив ее фотографию. Увеличенную копию той, которая находилась на ее удостоверении из полицейского училища, где улыбающаяся Линда смотрела прямо в объектив явно в надежде на прекрасное будущее. Вроде того, например, как в то время, когда она трудилась в полиции Векшё, подменяя ушедших в отпуск гражданских сотрудников, конечно, главным образом сидя на ресепшне, но с честью справляясь со своими обязанностями. На нее не только было приятно смотреть, она делала все с душой, эффективно и пользовалась уважением не только посетителей, но и товарищей по работе.

Окружающие описывали ее как интеллигентную, обаятельную, контактную, способную и увлекающуюся спортом. Пожалуй, ничего неожиданного при мысли обо всем сказанном ранее, но в виде исключения имелись даже бумаги на сей счет. Высокие оценки в гимназии и полицейской школе как по практическим, так и по теоретическим дисциплинам. Вдобавок она быстрее всех своих однокурсниц преодолевала полосу препятствий и являлась самым эффективным нападающим школьной женской футбольной команды. Похоже, она была социально и политически активной в положительном смысле. В школе написала работу на тему «Преступность, расизм и враждебное отношение к инородцам».

«Не самая типичная жертва убийства, если говорить о представительнице прекрасного пола, но, возможно, из тех, кто может притащить домой кого угодно, и, пожалуй, столь просто и обстояло дело», — подумал Бекстрём.

Родители Линды, как и у многих ее сверстников, развелись. В ее случае уже целых десять лет назад. Линда была единственным ребенком, и, расставшись, отец и мать поделили опеку над ней. За год до развода семья вернулась из США, где они прожили пару лет, поскольку отец начал собственное дело в Нью-Йорке. Когда отношения между родителями дали трещину, мать забрала Линду и возвратилась в Швецию.

Из своих сорока пяти лет пятнадцать она проработала учительницей старших классов в школе в Векшё. Отец, сегодня почти отошедший от дел успешный бизнесмен, был на двадцать лет старше супруги. Он вернулся в родные края, в Смоланд, через несколько лет после Линды и ее матери и ныне проживал в большой усадьбе у озера Роттнен в нескольких десятках километров юго-восточнее Векшё.

От предыдущего брака у него двое сыновей, примерно в два раза старше, чем дочь, которую он потерял. Согласно находящимся в распоряжении полиции данным, Линда почти не поддерживала контактов со своими старшими братьями, зато у нее были хорошие отношения с обоими родителями, пусть те, похоже, не встречались друг с другом после развода.

Обычная семейная история, подумал Бекстрём и решил, что пришло время задать вопрос.

— Она, значит, жила у матери, в квартире, где произошло убийство?

— Линда жила у обоих родителей. Но в последнее время, судя по всему, главным образом у матери, — объяснила коллега из полиции Векшё, в чью задачу входило разложить по полочкам жизнь жертвы.

— И чем она занималась до того, как с ней все это случилось? — спросил Бекстрём заинтересованным и дружелюбным тоном.

«Именно так должны выглядеть женщины-коллеги, если придется довольствоваться ими, — подумал он. — Крашеная блондинка лет тридцати, веселая, и приятная, и хорошо тренированная. Единственная проблема в том, что она наверняка спит с каким-нибудь недалеким коллегой, который в худшем случае сидит в той же самой комнате. Бдительный, как черт».

— Ты обратился как раз по адресу, — улыбнулась коллега. — Мы ведь находились в одном и том же месте, жертва и я. А именно в «Граце», ночном клубе в городском отеле, поскольку там проходят шикарные вечеринки по вечерам в четверг. Правда, Линда ушла домой раньше меня. Я оставалась до закрытия. Надо пользоваться случаем, пока мужик и дети далеко за городом, — объяснила она и, похоже, не испытывала никаких угрызений совести на сей счет. И остальные восприняли ее слова вполне нормально, если судить по едва заметным улыбкам, которые появились на лицах участников встречи.

— Вот как, — сказал Бекстрём столь же заинтересованным и дружелюбным тоном.

А городок-то маловат, особенно если он собирается переспать с кем-то из коллег. Например, с инспектором Анной Сандберг, тридцати трех лет, из полиции Векшё. Так ведь ее, очевидно, звали, если верить списку персонала разыскной группы, лежавшему перед ним на столе.

— Там все на уровне, — констатировала Сандберг. — И народа было хоть отбавляй. Группа «Юллене тидер» выступала в Эланде вчера, поэтому в городе значительно больше народу, чем обычно, и на самом деле я оказалась не единственной из действующих или будущих коллег в заведении… так вот… но все равно считаю, что для начала нам надо разобраться с публикой.

Она одарила Бекстрёма вопросительным взглядом и получила дружелюбный и заинтересованный кивок в ответ.

«Действуй, малышка. А детали мы обсудим потом, когда будем наедине, только ты и я».

Днем в четверг, до того как ее убили, Линда трудилась на ресепшне в здании полиции. Вместе с приятельницей из гражданского персонала она ушла с работы сразу после пяти вечера. Они прогулялись по городу, заглянули в пару бутиков и примерно в половине седьмого съели по салату и выпили минеральной воды в пиццерии на Сандъердсгатан. Тогда девушки также решили встретиться позднее вечером в городском отеле.

Закончив трапезу, они разошлись, и Линда пешком направилась домой. По пути она сделала три звонка со своего мобильника. Первый сразу после половины восьмого — разговор с матерью, которая находилась в своем летнем домике в нескольких десятках километров к югу от Векшё. Они поболтали о разных обыденных вещах, и дочь поделилась своими планами на вечер.

А потом она дважды звонила подруге и соученице по полицейской школе, спрашивала, не хочет ли та «сходить с ней в кабак». При первом разговоре подруга взяла время на раздумье, но Линда позвонила ей снова через десять минут и поведала, что как раз пришла домой и собирается принять душ (на случай, если бы одноклассница сейчас перезвонила и удивилась, почему она не отвечает), и тогда подруга приняла решение составить ей компанию. В четверть двенадцатого они встретились перед городским отелем на площади Стура и вместе пошли в ночной клуб.

Чем Линда занималась с без четверти восемь до одиннадцати вечера, пока не удалось установить в деталях, но, скорее всего, все это время находилась в квартире. Она сама никому не звонила по мобильному, и никто не звонил ей. Зато она разговаривала с отцом по домашнему телефону за несколько минут до девяти, и их разговор продолжался четверть часа. По словам ее отца, речь шла о всякой ерунде, о событиях у дочери на работе и ее планах на остаток дня. Если верить тому, что Линда рассказала знакомым, с кем она позднее вечером встретилась в кабаке, она также посмотрела музыкальную программу на MTV, начавшуюся в полдесятого, а потом переключилась на ТВ-4 с десятичасовыми новостями.

Примерно час спустя пожилая соседка наблюдала, как она покинула дом и пошла по улице Пера Лагерквиста на юг, в направлении центра. Эти данные дополнительно подтверждались тем, что в четырнадцать минут двенадцатого она сняла пятьсот крон в банкомате СЕ-банка на углу Стургатан и площади Стура, всего в пятидесяти метрах от городского отеля.

— Я полагаю, здесь все сходится, — подвела итог коллега Сандберг. — Всем девушкам ведь, как известно, требуется время, чтобы привести себя в порядок перед вечеринкой. Именно этим она занималась, когда не разговаривала с отцом и не смотрела телевизор. Она просто-напросто наводила красоту перед выходом в люди, — закончила Сандберг, неожиданно погрустнев.

— Что происходило в кабаке? — спросил Бекстрём. «Все бабы похожи друг на друга, и, если так пойдет дальше, у нашей мадам психотерапевта хватит работы».

Ход событий в ночном клубе пока не удалось восстановить в деталях по вполне естественным причинам. Там хватало народа, все сновали туда-сюда, как обычно бывает в подобных заведениях, и многих еще не успели допросить. В тот вечер суеты вдобавок получилось немного через край, поскольку в мероприятии принимали участие несколько местных дарований, которые успели засветиться в реалити-шоу на телевидении и зарабатывали себе на хлеб, выступая в ресторанах.

И все-таки в клубе, похоже, не случилось ничего драматического или даже интересного, поскольку Линда предпочла уйти через несколько часов. Она пофланировала немного по заведению, как делают все в подобных местах. Посидела в двух разных компаниях. Поболтала и потанцевала и, судя по всему, пребывала в хорошем настроении. Не поругалась и даже не поспорила ни с кем, и никто не доставал ее. Она не была особенно пьяной. Выпила крепкого пива, возможно, стопку ликера, а потом самое большее бокал белого вина, которым женщина, с которой Линда работала вместе в полиции, угостила ее.

Примерно между половиной третьего и тремя часами утра она столкнулась с соучеником по школе полиции и сообщила, что собирается пойти домой и лечь спать. Охранник на входе видел, как она уходила («за несколько минут до трех, если ты спросишь меня») и, по его словам, была трезвая, одна и не выглядела ни особенно радостной, ни печальной, когда он провожал взглядом девушку, удалявшуюся через площадь, мимо резиденции губернатора, в направлении ее дома на улице Пера Лагерквиста.

В худшем случае именно там она растворилась в некоем тумане неизвестности. Никто не видел ее на пути от кабака до квартиры, а это приблизительно километр. По крайней мере, никто сам не дал о себе знать. Она не вела никаких разговоров по мобильному и не отвечала на звонки. Кроме того, в городе было спокойно, и особенно вдоль улиц, по которым Линда, вероятно, шла к себе.

— Хорошо, — сказал Бекстрём и обвел взглядом свою разыскную группу. — Данный отрезок важен, как вы наверняка понимаете. Я хочу в мельчайших деталях знать, что происходило в ночном клубе. Каждого, кто хотя бы заходил туда, надо допросить, всех гостей, весь персонал и, конечно, артистов. Особенно их. То же самое касается ее прогулки домой. Значит, никакие свидетели не дали о себе знать?

Бекстрём вопросительно посмотрел на ассистентку, которая, казалось, испытывала угрызения совести, когда отрицательно покачала головой.

— Камеры наблюдения, — сказал Бекстрём с нажимом. — Ты упоминала какой-то банкомат? Там же наверняка есть камера?

«Чертовы любители».

— Мы изъяли запись с нее, — сообщила Сандберг. — Но, к сожалению, еще не успели посмотреть. Не хватило времени.

— Есть еще камеры на ее пути домой?

Бекстрём с мрачной миной раскачивался на локтях.

— Мы как раз это проверяем сейчас, — стала оправдываться Сандберг. — Я, конечно, подумала обо всем таком, но мы просто не успели.

— Тогда нам надо заняться этим в первую очередь, — парировал Бекстрём. — Пока торговец на углу и все другие, кто думает, как он, не посчитают, что о нем и о его разрешении на собственную маленькую камеру забыли, и не решат спрятать ее и уничтожить запись, сделанную в ночь на пятницу.

— Я понимаю, о чем ты, — отозвалась коллега Сандберг.

— Замечательно, — проворчал Бекстрём. — И самое время начать стучать во все двери между кабаком и ее домом. Поручите это коллегам, которые уже приступили к обходу в квартале, где она жила.

Сейчас она довольствовалась только кивком и сделала запись у себя в блокноте.

Бекстрём скосился на свои наручные часы. Было уже почти три, у него начало сосать под ложечкой от голода, а они еще даже не дошли до места преступления. И если он не собирался сидеть и болтать здесь целый день, ему стоило взять бразды правления в свои руки, ускорить процесс и позаботиться о том, чтобы его группа занялась делом.

Бекстрём кивнул ответственному со стороны экспертов по фамилии Энокссон. Все звали его Эноком, и он был комиссаром и начальником отдела.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, Энокссон. Местом преступления стала квартира, где живут она и ее мать, и все произошло примерно на рассвете. Пожалуй, между тремя и пятью утра в пятницу. По твоему мнению и мнению твоих коллег, ее задушили и изнасиловали, и, с большой долей вероятности, мы говорим об одном преступнике.

— Мне не в чем поправлять тебя, — сказал Энокссон, который сам выглядел так, словно ему необходимо поесть и поспать. — Именно так я думаю. Кроме того, мы почти уверены, что он сбежал через окно в спальне. Мы нашли кровь и остатки кожи на железном подоконнике.

— Почему он просто не ушел через входную дверь? — поинтересовался Бекстрём.

— Если все обстоит так, как говорит обнаружившая ее соседка, то квартира была заперта изнутри. А замок нельзя закрыть снаружи, просто захлопнув дверь. Как мы считаем, он ушел, когда разносчик газет сунул утреннюю прессу в почтовый ящик. По нашему мнению, он решил, что кто-то сейчас войдет в квартиру, а поскольку спальня находится дальше всего от входной двери, то выпрыгнул из ее окна.

— Когда там разносят газеты? — уточнил Бекстрём.

— Сразу после пяти утра, и здесь все вроде сходится. — Энокссон кивнул в подтверждение своих слов.

— Нам известно еще что-нибудь? — спросил Бекстрём.

— Кодовый замок на двери в подъезд не работал. Он барахлил, и разносчик газет жаловался по этому поводу. В среду уже можно было входить, не набирая код. Замковая фирма обещала все починить в четверг, но они не успели.

Энокссон вздохнул и пожал плечами.

— Дверь в квартиру, Энокссон? Что с ней?

— Никаких следов взлома, — констатировал эксперт. — Никаких других признаков насильственного проникновения в коридоре тоже. Поэтому либо девушка впустила его добровольно, либо забыла запереть за собой дверь.

— Возможно также, он приставил ей нож к горлу, когда она вошла в подъезд, и вынудил отпереть. Или забрал у нее ключи, — парировал Бекстрём.

— Подобное тоже нельзя исключать, — согласился Энокссон. — Конечно же нам надо поработать в квартире еще пару дней, прежде чем картинка окончательно прояснится. А результаты анализов из криминалистической лаборатории задерживаются, как обычно, но судмедэксперт должен сообщить предварительные выводы самое позднее завтра утром, он старается со вскрытием, как может.

— То есть у нас есть и хорошие новости, пусть их и мало, — произнес Бекстрём с более дружелюбной миной.

«Надо менять маски, — подумал он. — Много кнута и чуть-чуть пряника».

— Мы имеем кровь, сперму и, вероятно, его пальчики, то есть, похоже, не все так плохо, — констатировал Энокссон.

— Но ты хотел бы подождать с выводами? — Бекстрём по-прежнему улыбался.

— Да, так думаю и я, и мои коллеги из технического отдела. — Энокссон снова кивнул в знак подтверждения своих слов, как бы подчеркивая, что для всего есть свое время, и для Бекстрёма тоже. — Пожалуй, я могу предложить тебе пока пару скромных соображений.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём. Хотя, конечно, он не собирался заниматься этим целый день, поскольку у него в желудке уже начало твориться черт-те что.

— Во-первых, по-моему, она впустила его добровольно. Или встретилась с ним по пути и пригласила к себе домой. Или раньше условилась о встрече. Судя по обстановке в квартире, все ведь сначала происходило довольно дружелюбно.

— Значит, так ты считаешь, — сказал Бекстрём, помедлив.

«А ведь такая, судя по всему, могла впустить кого угодно», — подумал он.

— И во-вторых, при всем уважении к тому, что коллега Анна сказала немного ранее, в моем понимании Линда не жила там в полном смысле слова. Я читал протокол допроса матери, и, мне кажется, именно так все и обстояло.

— И почему у тебя сложилось такое мнение? — спросил Бекстрём.

— Она лежала в кровати матери, — стал объяснять Энокссон. — Вне всякого сомнения, именно в ней он и убил ее. Это единственная кровать в квартире. Вполне возможно, она спала на достаточно большом диване в гостиной, но никаких признаков, указывающих на то, что она пользовалась им, скажем так, в течение долгого времени, нет.

— Но ее мать ведь учительница, — возразила инспектор Сандберг, явно почувствовав себя уязвленной. — Она в отпуске уже почти месяц и, вероятно, по большей части находилась в деревне. Во всяком случае, если вспомнить о погоде, которая стоит.

«Эти чертовы бабы никогда не сдаются, — подумал Бекстрём. — Всегда, всегда надо повыступать».

— Я услышал тебя, Анна, — сказал Энокссон. — Но, судя по всему, она не собиралась переехать туда навеки. Единственное, что мы нашли в квартире, была дорожная косметичка Линды в ванной и матерчатая спортивная сумка, которая стояла на верхней полке гардероба в комнате, явно служащей ее матери рабочим кабинетом. В ней комплект чистого белья и одна блузка. Поэтому мне пришло в голову, что Линда жила там, только когда мать отсутствовала и когда сама девушка хотела находиться в городе с целью, например, поразвлечься. Как в четверг, когда она посетила ночной клуб.

— Нам надо копать дальше, — констатировал Бекстрём и улыбнулся дружелюбно также и Анне. — Я не знаю, как вам, но, по крайней мере, мне сейчас надо немного перекусить.

10

Сначала Бекстрём и Рогерссон собирались улизнуть в город и пообедать в каком-нибудь тихом заведении, где никто не помешал бы им выпить по большой кружке крепкого пива, которое, как оба полагали, они вполне заслужили. Но, увидев целое стадо журналистов перед входом в здание полиции, оба сразу развернулись на каблуках и расположились в ресторанчике для персонала. Нашли пустой столик в дальнем углу и довольствовались дежурным блюдом с легким пивом.

— Чем вообще люди думают, если подают жареную или вареную колбасу, макароны и на десерт смоландскую сырную лепешку с вареньем, когда на улице жара почти тридцать градусов. Это ведь выглядит как опарыши, — сказал Рогерссон с недовольной миной, ковыряясь вилкой в макаронах.

— Нашел кого спросить, я никогда не жрал червяков, — ответил Бекстрём. — А по-моему, вкусно. Но если тебя интересуют опарыши, можешь поболтать с Эгоном.

«И удачи тебе», — подумал Бекстрём, поскольку Эгон был еще более молчалив, чем коллега Рогерссон.

— С каким еще к черту Эгоном? — проворчал Рогерссон устало.

— С моим Эгоном, — ответил Бекстрём.

— Ты даешь ему опарышей? — Рогерссон недоверчиво посмотрел на Бекстрёма.

— Личинки насекомых, мух, все одно и то же. Правда, только по праздникам. Ты вообще представляешь, сколько стоит банка с подобной дрянью?

«Должны быть границы даже для Эгона, — подумал Бекстрём. — Мы же фактически живем вдвоем на одну обычную полицейскую зарплату».

— Хочешь кофе? — вздохнул Рогерссон, поднимаясь.

— Большую чашку с молоком и сахаром, — сказал Бекстрём. «Давно я не ел такой вкусной сырной лепешки».

После обеда Бекстрём с новыми силами принялся наводить порядок в делах и позаботился о том, чтобы его разыскная группа работала в правильном направлении. Потом неизвестно откуда появился коллега Олссон, сделал круг по комнате, стараясь останавливаться почти с каждым, кто попадался ему на пути, но, когда он приблизился к Бекстрёму, намереваясь украсть несколько минут его драгоценного времени, тот использовал трюк с телефоном — поднял трубку и хмыкал с серьезным видом, слушая длинные гудки с другого конца линии. И вдобавок махнул Олссону свободной рукой, показывая, что очень занят. На всякий случай положил даже на виду перед собой ручку и блокнот. Олссон вернулся в свою комнату, закрыв дверь за собой, и Бекстрём подозвал к себе коллегу Сандберг, собираясь подробнее узнать о сексуальных контактах и предпочтениях жертвы, одновременно воспользовавшись шансом дать отдых своим усталым глазам.

— Сексуальная жизнь жертвы, Анна. У нас уже есть хоть какие-нибудь представления об этом? — спросил Бекстрём и кивнул инспектору. Сейчас он призвал на помощь тяжелый профессиональный кивок, какой обычно использовал, когда требовалось говорить о трудных вещах.

«А у дамы-то вроде бы все при себе», — подумал он.

— Кое-что нам уже известно, — ответила Анна туманно.

— Есть интересные факты? — продолжал расспрашивать Бекстрём. — То, что может помочь в расследовании, я имею в виду, — уточнил он. «Относительно трахания на рассвете на образовавшемся за ночь льду или что касается умения правильно держать язык во рту при выполнении тонких технических приемов».

Вплоть до начала весны у Линды был парень, с которым она встречалась в течение года. Бывший друг, несколькими годами старше ее, изучал экономику в университете Лунда. Сдав выпускные экзамены перед Рождеством, то есть семь месяцев назад, он сразу же получил работу в какой-то фирме в Стокгольме. Переехал туда, и довольно скоро его связь с Линдой прекратилась.

Не удалось узнать ничего негативного ни о нем самом, ни о его отношениях с Линдой, и в виде исключения на время убийства у него очень кстати оказалось алиби. Он гулял на празднике в Стокгольмских шхерах вместе со своей новой подругой и несколькими товарищами. И сам позвонил в полицию в Векшё, как только узнал о случившемся. А затем по собственной инициативе связался с полицией в Стокгольме, которая сейчас уже успела допросить его. Естественно, он был в шоке, но одновременно согласился сотрудничать даже в большей степени, чем от него могло потребоваться. Помимо всего прочего, добровольно предложил сдать пробу ДНК, чтобы полиция напрасно не тратила на него время.

— Очень любезный молодой человек, — констатировал Бекстрём. — Как он так быстро узнал, что Линду убили?

— Его мать, которая живет здесь в городе и знает семью Линды, позвонила ему вчера вечером, как только услышала страшную новость. Сын отдыхал в Сандхамне. Ты ведь знаешь, где это находится. Так вот она знает ту семью тоже и позвонила в дом в Сандхамн, если тебя интересует. Я сейчас разговаривала с допросившим его коллегой. Он убежден, что бывший парень Линды не имеет никакого отношения к делу. И все равно взял его ДНК и отправил прямо в криминалистическую лабораторию, — закончила Анна.

— Хорошо, — сказал Бекстрём. — Но в любом случае нам ведь надо подождать и посмотреть. Ты нашла каких-то еще ее парней? С кем она встречалась после того, как рассталась с экономистом?

— Никого, — сообщила Анна и покачала головой. — Мы пока разговаривали с тремя ее лучшими подругами и несколькими однокурсниками по полицейской школе. Родителей мы собирались допросить, когда они хотя бы немного придут в себя и будет смысл разговаривать с ними.

— Никаких случайных связей, никаких странностей, если мы говорим о ее сексуальных предпочтениях и тому подобном? — настаивал Бекстрём.

— Нет. — Анна решительно покачала головой. — Во всяком случае, никому из тех, с кем мы разговаривали, не известно ни о чем таком. Согласно всеобщему мнению, Линда была самой обычной девушкой. Обычные парни, обычный секс. Никаких странностей.

— Полгода без парня и даже никакой временной связи. — Бекстрём с сомнением покачал головой.

Насколько возможно такое? Молодая красивая девушка двадцати лет. Даже если она была очень худая, на его вкус.

— Подобное поведение наверняка более обычно, чем люди думают, — ответила Анна с таким видом, словно знала то, о чем говорит. — По-моему, девушка просто-напросто случайно столкнулась с каким-то сумасшедшим. Ничего более сложного, если ты спросишь мое мнение.

— Значит, так ты считаешь? — сказал Бекстрём, помедлив. — Разберемся, — добавил он неожиданно и улыбнулся ей. — Разберемся.

«У каждого в шкафу свой скелет».

Коллега Сандберг промолчала. Только кивнула и выглядела чуточку удивленной.

«Сейчас тебе есть над чем поразмыслить, маленькая сучка», — подумал Бекстрём и проводил взглядом Сандберг, которая возвращалась на свое место.

— Никакого отдыха, никакого покоя, — ворчал Бекстрём. Он захватил с собой чашку кофе и забрал Кнутссона и Торена в пустую комнату, чтобы без помех обсудить с ними состояние дел.

— Расскажите старому человеку, — сказал Бекстрём, откинувшись на спинку стула и расправив плечи, — вы обнаружили что-нибудь интересное?

— Ты о месте преступления? — спросил Торен. — Там ведь, похоже, постоянно что-то находят.

— Речь не о нем, — сказал Бекстрём спокойным менторским тоном. — Я думаю обо всех других местах помимо него. На улицах, по которым жертва шла домой ночью. В окрестностях места преступления. Вдоль возможного пути бегства преступника. Или вообще в Векшё. Или в Швеции… Или в мире?

— Я понимаю твой образ мысли, — сказал Кнутссон. — Ты имеешь в виду…

— Кончай болтать, — перебил его Бекстрём, которого уже достали пустые разглагольствования. — Меня интересует все по полной программе, начиная с самой крошечной урны за пределами места преступления — мусорные баки, контейнеры, уличные колодцы, всякие закутки, заросшие травой и кустами пустыри и самые обычные пространства там вокруг. Плюс странные соседи, обычная шпана, любители подглядывать в чужие окна, эксгибиционисты, помешанные на сексе придурки и психопаты. А также все нормальные граждане, у кого могло снести крышу из-за аномальной жары, и так до бесконечности.

— В таком случае ничего найти не удалось, — констатировал Торен.

— Впрочем, поиски еще продолжаются, — возразил Кнутссон. — Я имею в виду, на встрече ты же выразился достаточно ясно. Поэтому люди стараются вовсю.

— Но пока ничего не нашли? — Бекстрём вопросительно посмотрел на коллег.

— Нет, — сказал Торен.

— Нет, — подтвердил Кнутссон и для убедительности мотнул своей круглой головой.

— Но ведь все равно довольно странно, что придурок, который оставил на месте преступления собственные панталоны, не говоря уже о сперме, следах крови и пальчиках, сиганул из окна из-за звука падающих в почтовый ящик газет и растаял как дым, стоило ему оказаться на улице, — подвел итог Бекстрём.

— Мистика какая-то, — констатировал Торен.

— Я сам думал об этом, — согласился Кнутссон. — Вряд ли ведь на нем были только трусы, когда он напал на жертву. Я шучу, конечно, — поспешил добавить он, увидев мину Бекстрёма.

— И не говори, — проворчал Бекстрём. — И не говори. Особенно принимая в расчет то, что он делал с ней в течение двух часов и чем занимался, когда убил ее. Поскольку тогда ведь он, похоже, стоял под душем и философствовал.

— Конечно, парень выглядит сумасшедшим, и даже через край. В этом я согласен, — сказал Торен.

— Но явно не таким идиотом, чтобы оставить какие-то следы вне места преступления, — заметил Бекстрём.

— Он, пожалуй, выздоровел, когда спустил пар, — ляпнул Кнутссон и ухмыльнулся.

— Вряд ли, — помотал головой Бекстрём. — Если я вижу кого-то, по внешнему виду напоминающего светлячка, двигающегося как светлячок и излучающего таинственный свет, кого я вижу тогда?

— Светлячка?

Торен вопросительно посмотрел на шефа.

— Отлично, парень, — сказал Бекстрём. — Ты не думал стать полицейским?

Вечером, прежде чем вернуться в отель, Бекстрём и Рогерссон заехали на место преступления — взглянуть на саму квартиру. Несколько представителей различных средств массовой информации, естественно, болтались по соседству за ограждением и, судя по длине их телеобъективов, хорошо приготовились к любым сюрпризам со стороны полиции. Им пришлось ждать довольно долго, пока их пропустят, и Бекстрём все это время сидел за рулем с непроницаемой миной, пусть даже один из фотографов чуть не залез на капот их машины, прежде чем нашел подходящий ракурс. А потом они, наконец, смогли миновать все барьеры, и Бекстрём припарковал служебный автомобиль перед самым входом в здание, чтобы им не пришлось топать лишние метры под прицелом фотоаппаратов.

— Чертовы стервятники, — ругнулся Рогерссон, как только они вошли в подъезд. — Странно, что они не притащили сюда полевую кухню.

— Сейчас ведь слишком жарко, — усмехнулся Бекстрём. — А вот мороженое не помешало бы.

Двое находившихся на месте экспертов устроили себе перерыв на кофе как раз перед их приходом, но, поскольку и Бекстрём, и Рогерссон отказались к ним присоединиться, они отставили в сторону свои чашки и предложили провести экскурсию.

— Хотите короткий или длинный тур? — спросил более молодой из них.

— Хватит и короткого, — сказал Бекстрём, надевая резиновые перчатки и не без труда, опираясь на стену, чтобы не потерять равновесие, натянул на обувь полиэтиленовые бахилы.

— Четыре комнаты и кухня, ванная, отдельный санузел плюс прихожая, где мы сейчас стоим. При общей площади восемьдесят два квадратных метра.

Старший из экспертов все показывал по ходу рассказа:

— Прямо перед вами гостиная. Она занимает примерно двадцать пять квадратов и находится в центре квартиры. Со стороны улицы расположены кухня и еще одна комната, которую мать жертвы использует как рабочий кабинет. Да, кстати, вы ведь получили план квартиры?

— Ну да, — подтвердил Бекстрём. — Мы ознакомились с ним, но совсем другое дело — увидеть все собственными глазами.

— Точно. И я того же мнения, — сказал старший из экспертов и улыбнулся.

— Со стороны двора, во-первых, спальня, где нашли убитую, вход в которую из гостиной, — продолжал он. — А стена к стене с ней — ванная комната с большой ванной, душевой кабинкой, туалетом и биде, и туда попадают через дверь с торца спальни. По другую сторону от ванной находится небольшая комната, которая матери заменяет кладовку. Там стоят гладильная доска и пара больших корзин для белья, помимо всякого другого хлама, и туда попадают через идущий вон там коридорчик. — Он показал в том направлении рукой. — И в нем находится встроенный в стену гардероб.

Не слишком шикарно и не очень бедно, размышлял Бекстрём, в то время как он и другие странствовали по квартире. Не особенно хорошо прибрано, но и чрезмерным хаосом не назовешь, если принять во внимание, что здесь поработали эксперты. Все выглядело так, как в его понятии и должно выглядеть жилище учительницы средних лет, типичной представительницы среднего класса. Одинокой женщины с двадцатилетней дочерью, которая вроде бы тоже жила здесь иногда.

Гостиная с большим диваном, с тремя съемными подушками, средняя из которых отсутствовала. Перед диваном маленький столик и два кресла. Небольшой старинный буфет у стены сбоку от дивана, но, поскольку здесь жила женщина, Бекстрём не испытал особого желания подробнее исследовать то, что хранится за его закрытыми дверцами.

Скорее всего, бокалы, салфетки и прочее дерьмо, подумал он.

Книжные полки вдоль стен, что выглядело в порядке вещей при мысли о профессии хозяйки квартиры, и, естественно, довольно большой телевизор, расположенный как раз в нужном месте относительно дивана. Небольшая хрустальная люстра на потолке, пара торшеров и три ковра на полу неизвестного Бекстрёму восточного происхождения. Музыкальный центр с двумя колонками, размещенными на уровне груди посередине одной из книжных полок. Картины на стенах: пейзажи или портреты.

— Отсутствующую на диване подушку мы изъяли, — сообщил молодой эксперт. — А известные на всю страну трусы, о которых мы, по-видимому, скоро тоже сможем прочитать в вечерних газетах открытым текстом, а не под определением «предмет мужской одежды», лежали скомканные на полу под диваном.

«Красиво выражаешься. Побывал на курсах?» — ехидно подумал Бекстрём, но, поскольку ситуация не располагала к подобным вопросам, лишь хмыкнул в знак согласия, тогда как его товарищ и коллега остался верным себе и не проронил ни звука.

В спальне коллеги из технического отдела явно поработали от души. На широкой сосновой кровати отсутствовали как постельное белье, так и матрас и повсюду виднелись следы порошка для снятия отпечатков пальцев и разных химических жидкостей. Вдобавок от лежавшего на полу ковра был отрезан большой кусок.

— Именно там, похоже, главным образом все происходило, — сказал эксперт постарше. — Эпицентр событий, если угодно. То, что мы пока не отослали коллегам в государственную криминалистическую лабораторию в Линчёпинге, лежит у нас в отделе, если у вас есть желание взглянуть.

— Разберемся, — сказал Бекстрём и улыбнулся дружески. — Спасибо вам.

«Самое время выпить бокал-другой пивка», — подумал он.

Бекстрём и Рогерссон заказали себе ужин в номер Бекстрёма. Им хватило короткого взгляда на публику в обеденном зале отеля, и они поняли, что это худшее место во всем Векшё для таких, как они, обычных констеблей из Государственной комиссии по расследованию убийств, которые просто хотели перекусить в спокойной обстановке, выпить один-два бокала легкого пива и, пожалуй, добавить чего-нибудь покрепче.

— За нас! — сказал Рогерссон и поднял свою рюмку еще до того, как Бекстрём успел налить пива им обоим.

«Сейчас он, старый пьяница, выглядит значительно веселей», — подумал Бекстрём, но сам он был не из тех, кто стал бы ссориться из-за того, что они по-прежнему пили исключительно его шнапс.

— За нас, — поддержал Бекстрём.

«Наконец-то суббота», — подумал он и опрокинул в рот свою первую рюмку. «Я — счастливый человек», — констатировал он, когда почувствовал, как тепло разбегается по животу и становится спокойно на душе.

11

Векшё, воскресенье 6 июля

Комиссар Ян Левин никогда раньше не посещал Векшё по службе. Ему почти за двадцать лет работы в Государственной криминальной полиции в качестве специалиста по расследованию убийств пришлось побывать в большинстве шведских городов, среди которых были более крупные, столь же большие и в отдельных случаях поменьше, чем тот, куда теперь его занесла судьба, так что данный факт не имел никакого значения. Просто сейчас он оказался здесь.

«Наконец, в Векшё, — подумал Ян Левин и криво улыбнулся. — Из всех мест на земле».

Как только вводное совещание закончилось, он перекусил на скорую руку, а потом сел за свой письменный стол и постарался навести порядок в скопившихся на нем кипах бумаг. Он просидел там почти двенадцать часов, всю субботу, а когда наконец оставил здание полиции на Сандъердсгатан, чтобы прогуляться до отеля, было уже за полночь, и наступило воскресенье. А горы бумаг на его столе стали еще больше, чем когда он занялся ими сразу после обеда.

В гостиничном коридоре, где жил он и другие командированные из Государственной криминальной полиции, царили тишина и покой. Левин осторожно ступал, чтобы не потревожить коллег, постоял немного перед номером Евы Сванстрём, размышляя, не стоит ли ему постучать тихонько и проверить, не бодрствует ли она и не пожелает ли составить ему компанию, но передумал. Не этой ночью, решил он. Время терпит, и ему еще не раз представится удобный случай.

Затем он прокрался в свою комнату, умылся в раковине, с помощью влажного полотенца освежил подмышки и промежность. Только самое необходимое и именно в таком порядке, хотя ему, пожалуй, более, чем что-то иное, требовалось встать под душ и просто позволить воде сбегать вниз по телу.

«Это оставим на утро, — решил он. — Не сейчас же в разгар ночи, когда другие уже спят».

Он лег в постель, и, как всегда в начале нового расследования, ему было трудно заснуть, а когда наконец удалось, сны просто измучили его. Подобное часто случалось с ним на пороге нового дела, а порой он просто чувствовал странное беспокойство и тоску, причины которых никогда полностью не понимал. Его сновидения имели отношение к реальным событиям, но всегда с различным смыслом и выражением. И так же как во многие другие похожие ночи, сейчас его сон был про то лето, в которое ему исполнилось семь лет и он получил свой первый настоящий велосипед. Огненно-рыжий «Крессент вэлиант».

Около шести утра Левин проснулся в третий раз и именно тогда принял решение. Он надел шорты, голубую футболку с коротким рукавом и эмблемой криминальной полиции на груди, натянул кроссовки, сунул в карман ключ-карточку от своего номера, взял в руку туристическую карту Векшё и быстро и неслышно двинулся к выходу из отеля.

«Лучше разобраться с этим теперь», — подумал он, стоя в ожидании лифта. Судя по тому, как выглядел его письменный стол, он наверняка еще не скоро смог бы посетить место преступления в служебное время, а между тем ему уже давно следовало там побывать.

На улице с бледно-голубого неба светило яркое солнце, и температура достигла уже почти двадцати градусов, хотя часы показывали только без четверти шесть. На площади Стура не было ни души, однако на ней уже успели навести порядок, и он не заметил ни одной пустой банки из-под пива и никаких других свидетельств бурной ночной жизни. Он остановился перед входом в ночной клуб и с помощью карты взял курс на дом Линды. Но сначала посмотрел на часы, чтобы узнать, как много времени у него уйдет на прогулку туда, а потом двинулся в путь, стараясь придерживаться того темпа, в котором, по его разумению, шла она, и, как он надеялся, тем же маршрутом, относительно которого у него все же имелись определенные сомнения.

Направление на северо-восток. Наискось через площадь Стура, мимо восточной стены губернаторской резиденции и по Крунубергсгатан прямо на север и пока исключительно в соответствии со свидетельскими показаниями охранника кабака.

Левин остановился, снова посмотрел на часы.

Самый быстрый путь домой. Разве она не сказала своей подруге, покидая отель, что отправляется к себе спать? На первом перекрестке он повернул направо и через сто метров оказался на Линнегатан.

Идеально. По Линнегатан прямо на север и еще почти через четыреста метров он снова повернул направо и достиг улицы Пера Лагерквиста. Там Левин остановился, чтобы сориентироваться и подвести итог своим наблюдениям.

Примерно шестьсот метров от городского отеля, приблизительно шесть минут ходу для молодой, хорошо тренированной и трезвой девушки, которая шла в ровном ритме по известному ей с детства району. Широкие, тихие центральные улицы, и только сумасшедший решился бы напасть на данном отрезке. Не говоря уже о том, что он находился в Векшё.

На самой улице Пера Лагерквиста условия для спокойной ночной прогулки, пожалуй, были еще лучше. Оставалось примерно семьсот метров до двери ее дома, и весь путь шел по широкой и прямой улице, где стояли небольшие трех- и четырехэтажные жилые дома. С чистыми фасадами и блестящими табличками с надписью «ХСБ», свидетельствовавшими о принадлежности к самой большой в Швеции жилищной организации, а значит, о проживании в них работящих представителей среднего класса, хорошо организованной жизни и приличных соседях. Никаких зарослей кустарников и узких проулков, где кто-то с дурными намерениями мог бы затаиться в ожидании невинной жертвы.

Жертва преступления, которое он расследовал, жила в самом конце улицы в доме, имевшем столь же опрятный вид, как и все другие, но без таблички «ХСБ», поскольку им владело маленькое частное жилищное товарищество, все члены которого обитали здесь же.

Значит, вот где это случилось, подумал Левин и остановился перед бело-синей оградительной лентой, все еще отделявшей от остального мира строение, в котором произошло страшное преступление. По всем параметрам это место никак не подходило для рядового убийства молодой женщины на сексуальной почве.

Есть только одно объяснение, подумал Левин, когда полчаса спустя вернулся к себе в отель. Там жила Линда. Именно поэтому убийца пришел туда. Пришел, чтобы встретиться с ней. Кто-то, кого она знала, кому доверяла, кого любила. Кто-то, похожий на нее.

Потом он разделся, пошел прямо в душ и пять минут простоял под струями воды. И впервые с момента их приезда в этот город почувствовал себя совершенно спокойным и готовым к выполнению той работы, которую предстояло сделать.

12

В половине седьмого утра в воскресенье (в то время как Ян Левин стоял под душем у себя в номере, получая заряд энергии от струек воды, стекавших по его телу) зазвонил служебный мобильный комиссара полиции лена. Тот спросонок с трудом открыл глаза и долго шарил в поисках телефона, прежде чем ответил.

«Наверное, что-то случилось», — подумал он, бросив быстрый взгляд на стоявший на ночном столике будильник.

— Это Нюландер, — сказал голос на другом конце линии. — Надеюсь, я не разбудил тебя.

— Ничего страшного, — промямлил комиссар. — Ничего страшного. «Скорее всего, случилось нечто ужасное», — предположил он.

— Я решил проверить ситуацию, — сообщил Нюландер коротко. — Как там у вас дела?

— Все идет по плану, — ответил комиссар. «Откуда я сейчас могу это знать, — пришло ему в голову, — поскольку спал всю ночь». — Тебя интересует что-то особенное, Нюландер? — добавил он.

Ничего конкретного, если верить Нюландеру. Зато он как шеф Государственной криминальной полиции взвесил «стратегические перспективы» их совместного дела. И в результате у него появилось предложение относительно «оперативных мероприятий».

— И до чего же ты додумался? — спросил шеф деревенских шерифов.

«Стратегические перспективы, оперативные мероприятия? О чем он говорит?»

— На мой взгляд, у вас по улицам бегает настоящий псих, — начал Нюландер, — и, вероятно, довольно скоро он сможет придумать нечто похуже.

— Ты имеешь в виду нечто экстраординарное? — промямлил комиссар, после чего Нюландер описал ему несколько возможных вариантов развития событий из своего богатого опыта высокопоставленного руководителя, ответственного за работу всей полиции страны.

— Да, например, самурая из Мальмё, убившего и изувечившего нескольких соседей из квартала, где он жил. Младшего лейтенанта из Фалуна, застрелившего десяток человек, большинство из которых составляли молодые женщины. Да-а… что там у нас еще… — Главкримп сделал паузу, и комиссар полиции лена подумал, что тот по привычке поглаживает свой подбородок. — Еще мужчина с шампуром, бегавший по перронам метро здесь в городе не так давно. Три трупа и полдюжины раненых, если мне память не изменяет. Опять же сумасшедший из Старого города, сбивший своим автомобилем сотню мирных пешеходов средь бела дня. И это только несколько примеров, — закончил Нюландер.

— Вот как, — сказал комиссар. «Боже праведный! Здесь у меня. В Векшё».

— Я уже пообщался с нашими аналитиками, — поведал Нюландер, — и они полностью со мной согласны. Мы говорим о серийном убийце, который, скорее всего, способен в ближайшее время убить снова или даже устроить резню. За час или за несколько часов уничтожит нескольких человек в самых разных местах. Будет ходить и сеять вокруг себя смерть, — объяснил Нюландер.

— У тебя есть какое-то предложение? — спросил комиссар.

У шефа Государственной криминальной полиции таких предложений было целых три, и все оперативного характера. Он вдобавок уже дал ход двум из них, а третье, можно сказать, ждало своего часа на низком старте.

— Я думаю, нам стоит обязать мою группу ППП обратить свой взор на вашего сумасшедшего уже сейчас. Кроме того, переправить все дело нашему подразделению ВИКЛАС.[1] Приготовиться по полной программе, — прорычал Нюландер.

— Группа ППП, ВИКЛАС, — повторил комиссар полиции лена. «Голову сломаешь со всеми этими сокращениями».

— Группа ППП — психологического портрета преступника — поможет нам более точно понять, кого мы ищем. А ВИКЛАС привяжет его ко всем похожим преступлениям, которые он мог совершить ранее, — коротко подвел итог Нюландер.

— Ты называл что-то третье, — напомнил комиссар.

— Точно, — сказал Нюландер. — Когда придет время его брать, мне кажется, лучше, если этим займется наше Национальное спецподразделение. Во избежание ненужного кровопролития. Я уже предупредил их. В обычном случае они могут прибыть на место в течение трех часов с момента получения приказа. Мы пытаемся сократить это время, и при условии, что летная погода будет такой, какой она держится все лето, по мнению их командира, можно управиться и за два часа. Мы уже повысили состояние готовности для трех ударных групп с синего до оранжевого.

— Боже праведный, — сказал комиссар.

«Боже праведный, — повторил он про себя. — И о каких цифрах идет речь, когда дело касается кровопролития».

Четверть часа спустя комиссар полиции лена, несмотря на ранний час, позвонил своему подчиненному, руководителю расследования комиссару Олссону и сообщил, что он и шеф Государственной криминальной полиции, посоветовавшись, совместно решили усилить работающую по делу команду экспертами из группы ППП и подразделения ВИКЛАС, а также при возможном задержании задействовать НС — Национальное спецподразделение. Олссон, как ни странно, по его словам, размышлял о том же самом и был двумя руками за.

— Я фактически подумывал позвонить и предложить это позднее сегодня и решил подождать, поскольку знаю, что ты наслаждаешься своим на сто процентов заслуженным отпуском.

Бекстрём пребывал не в лучшем настроении, он не выспался, и голова у него гудела с похмелья. Предыдущим вечером он и Рогерссон от души постарались компенсировать затянувшееся воздержание, вызванное служебной необходимостью. Бекстрём отрубился в своей постели около полуночи, утром проспал, на ходу проглотил завтрак и не успел перелистать утренние газеты. Кроме того, им пришлось остановиться около магазина и купить пастилки с ментолом и пару бутылок энергетического напитка, чтобы привести хоть в какой-то порядок свое дыхание и баланс жидкости в организме.

В довершение всего, когда они спешили по коридору на встречу с разыскной группой, на него насел придурок Олссон и принялся трещать о различных кризисных сценариях, коими он и комиссар полиции лена считали необходимым заняться, не подключая Бекстрёма.

— Что ты думаешь об этом, Бекстрём? — спросил Олссон. — О наших попытках связаться с твоими коллегами из подразделений ППП и ВИКЛАС?

— Звучит здорово, — сказал Бекстрём, хотя он вовсе не собирался тратить драгоценное время, выслушивая нравоучения своего главного босса Нюландера.

Потом он наконец приземлился на своем месте за столом в совещательной комнате. Конечно, без фляжки на шее, как у героя знаменитого романа Стриндберга, но с большой чашкой кофе с приличной порцией молока и сахара, а вся его разыскная группа уже была в сборе.

— Итак, — сказал Бекстрём, — начинаем.

Сначала инспектор Сандберг рассказала о камерах наружного наблюдения на пути жертвы, возвращавшейся домой. Та, что находилась у банкомата, где девушка ранее сняла деньги, не дала ничего и, скорее всего, по той простой причине, что жертва оказалась вне зоны ее досягаемости, когда покинула городской отель.

— Эта камера перекрывает только тротуар и небольшой кусок проезжей части перед банкоматом, — объяснила Сандберг. — Зато мы нашли вариант получше, и заслуга здесь, прежде всего, принадлежит нашему шефу, — констатировала она, кивнув и улыбнувшись Бекстрёму.

— Я слушаю, — сказал он и улыбнулся в ответ.

Сандберг и ее коллеги отыскали другую и гораздо лучшую камеру, на которую владелец некогда получил временное разрешение, так что она пока осталась у него. Эта камера находилась над прилавком в магазине, расположенном в начале улицы Пера Лагерквиста, всего в пятистах метрах от дома жертвы, и в ночное время контролировала также часть улицы перед бутиком. Без четырех три в пятницу ночью Линда Валлин попала в ее объектив, когда возвращалась домой. Зато она не зафиксировала больше ни одного человека в течение ближайшего получаса и никого, кто шел бы за жертвой.

— Магазинчик открыт до одиннадцати вечера. И в обычном случае камера перекрывает его входную дверь и кассы, но перед тем, как уйти домой около полуночи, владелец имеет привычку менять ее положение так, что она начинает контролировать происходящее снаружи. У него в свое время были проблемы с местной публикой. Они мочились на входную дверь и краской из баллончика делали на окнах расистские надписи. Хозяин бутика приехал из Ирана, — объяснила Сандберг.

— И мы абсолютно уверены, что это Линда? — спросил Бекстрём, посчитав необходимым уточнить столь маленькую, но очень важную для поисков преступника деталь.

— На сто процентов, — сказала Сандберг. — Я сама просмотрела видеозапись вместе с экспертами. Мы же в большинстве своем знаем… знали… ее.

Потом все покатилось в обычном эффективном ритме, к которому он привык, когда сам стоял у руля.

— Поквартирный обход и прочесывание местности, — продолжал Бекстрём. — Мы нашли что-то интересное со вчерашнего дня?

К сожалению, нет, если верить коллеге, отвечавшему за это дело. Во всяком случае, ничего, помимо обнаруженной ранее спермы и следов крови на подоконнике спальни, где произошло убийство.

— Тогда мы увеличиваем район поисков, — отчеканил Бекстрём. — Нас интересуют все странности, случившиеся в городе за интересующие нас сутки. По полной программе, включая все на свете — кражи со взломом, драки, угоны автомобилей, неправильные парковки, таинственные машины, события и люди. Подготовьте мне список до обеда.

«Чертовы лентяи, обо всем приходится заботиться самому!»

— Кто-нибудь сам дал знать о себе и рассказал что-нибудь интересное? — продолжил Бекстрём и посмотрел на коллегу Левина.

«Посмотрим, повезет ли тебе сейчас отделаться от малышки Свансгрём, похотливый черт», — подумал он.

— У нас сотни сигналов, — сообщил Левин. — Мы получали их по телефону, по электронной почте, они приходили даже в СМС некоторым сотрудникам нашей группы, чьи телефоны известны осведомителям. Пожалуй, в этом нет ничего странного, поскольку получавшие их коллеги обычно работают в сыске и в отделе по борьбе с наркотиками и у всех нас есть собственные агенты, которым мы даем номера наших мобильников. Если кто-то написал нам простые письма, они должны в лучшем случае прийти завтра. Так ведь сегодня обстоит дело с почтой.

— И как там все выглядит? — поинтересовался Бекстрём. — Есть что-нибудь горячее, чем следует сразу заняться?

По словам Левина, к сожалению, ничего подобного не было. Все традиционно. Взволнованные граждане с жалобами на падение нравов в обществе и на преступность вообще. Обычные всезнайки, жаждущие указать полицейским, как им правильно работать, и, скорее всего, почерпнувшие свои знания, сидя у телевизора и смотря детективные сериалы. Естественно, также несколько экстрасенсов, ясновидящих, пожелавших поделиться своими видениями, предсказаниями, предчувствиями.

— Ничего конкретного, ничего из того, во что стоило бы вцепиться зубами? — настаивал Бекстрём.

— Некоторые из них ужасно конкретны, — сказал Левин. — Но, к сожалению, они, похоже, просто что-то путают.

— Дай несколько примеров, — распорядился Бекстрём.

— Конечно.

Левин заглянул в свои бумаги.

— Ну, например, бывшая одноклассница Линды по гимназии. Она, по ее словам, на сто процентов уверена, что разговаривала с Линдой на концерте в Боргхольме в Эланде интересующим нас вечером. Там выступали какие-то «Юллене тидер» в рамках своего летнего турне.

— Боргхольм, — задумчиво произнес Бекстрём. — Он ведь находится по меньшей мере в ста пятидесяти километрах от Векшё?

— Проблема в том, что данное мероприятие состоялось в пятницу, а тогда наша жертва уже находилась в морге в Лунде, — вздохнул Левин. — То есть, похоже, свидетельница даже не читала вечерних газет. Потом у нас есть еще один, — продолжил он, перелистывая стоику бумаг перед собой. — Молодое местное дарование. Сам связался с коллегой из полиции правопорядка здесь в Векшё и рассказал, что рано утром в пятницу видел Линду в пятистах метрах слева от городского отеля, на Нора-Эспланаден в районе здания муниципалитета, если я все правильно понял.

— Что с ним тогда не так? — поинтересовался Бекстрём.

— Если не обращать внимания на прочие нестыковки, проблема с ним, — доложил Левин, — сводится к тому, что все якобы происходило около четырех утра и совсем в другой стороне относительно ее предполагаемого маршрута, опять же она якобы была в компании (это не мои слова, а свидетеля) с огромным негром.

— Тогда, мне кажется, я знаю, кого ты имеешь в виду, — неожиданно подал голос один из местных коллег с другого конца стола.

— Я уже все понял, когда читал выписку из его досье в регистре преступлений, — сказал Левин и улыбнулся.

— Ага, да, — сказал Бекстрём. — Вопросы? Мнения? Предложения?

«Ни одной разумной мысли, все сидят, словно воды в рот набрав», — подумал он, увидев, как коллеги вокруг стола в унисон качают головой.

— Тогда за дело, — заключил он и поднялся рывком. — Чего вы ждете? Нечего здесь сидеть и толочь воду в ступе. За работу! Самое позднее к обеду мне нужен тот, кто это сделал. Дайте мне подходящую кандидатуру, и я угощу вас тортом к кофе.

Все радостно заулыбались.

«Они как дети», — подумал Бекстрём, не собиравшийся ни при каких обстоятельствах тратить на угощение доставшиеся ему потом и кровью деньги.

Сам он запасся бумагой, ручкой и уединился в пустой комнате для допросов, намереваясь подумать в тишине и покое. И прежде всего включил красную электротабличку, предупреждавшую всех и каждого, что внутри полным ходом идет работа, потом закрыл за собой дверь и с шумом испортил воздух, тем самым осуществив то, на чем давно настаивал его организм и чего ему ценой огромных усилий удалось избежать в ходе встречи. Наконец один, подумал Бекстрём и помахал рукой в попытке очистить атмосферу перед собой от одного из последствий бурно проведенного вечера.

Она пришла домой сразу после трех, решил он. Не похоже, чтобы кто-то ее преследовал или договорился о встрече с ней у нее в квартире. И все равно преступник потом сразу же появляется на сцене. И события почти мгновенно начинают развиваться по наихудшему сценарию с учетом того, как все выглядело на месте преступления. Неизвестный психопат сотворил свое черное дело в течение по меньшей мере полутора часов.

— Затем она умирает, вероятно, между половиной пятого и пятью, — продолжал он свои рассуждения.

А преступник идет в ванную, под душем «очиститься от скверны». А около пяти приносят газеты, и, вообразив, что кто-то собирается войти в квартиру, он натягивает на себя первое попавшееся из одежды и выпрыгивает в окно в спальне, когда на часах чуть больше пяти.

«И куда нас это привело?» — подумал Бекстрём. Бросил взгляд на свой наручный хронометр и занялся расчетами, взяв за исходную точку утро пятницы. Прошло почти двое с половиной суток с тех пор, как его подключили к делу.

«Наш сумасшедший уже может находиться на Луне в данный момент», — подумал он мрачно. Собрал все свои бумаги и решил вернуться к группе и попинать немного своих помощников.

Однако глупо заниматься этим на пустой желудок, подумал он, выходя в коридор. А поскольку из-за случившегося ресторан для персонала кормил сотрудников и в воскресенье, не стоило отказывать себе в удовольствии закинуть что-нибудь в желудок.

«Смоландские клецки со свининой», — восторженно подумал Бекстрём, изучая меню. На том он и остановился. А закончил трапезу большой чашкой кофе с миндальным пирожным, в тишине и покое читая прихваченные из отеля вечерние газеты, которые еще не успел посмотреть.

«Ничего нового по делу, — подумал Бекстрём, потягивая горячий ароматный напиток. — Главным образом пустые измышления с целью поднять волну».

В одном из изданий муссировался новый вариант старого доброго полицейского следа.

Злодей, вероятно, был ненавидевшим полицию преступником, «питавшим необоснованную ненависть к жертве из-за ее работы», констатировал один из экспертов из числа тех, к кому обратились сотрудники газеты, имевшие привычку при каждом удобном случае интервьюировать самых известных мозгокрутов в округе.

«Наверняка, наверняка, — подумал Бекстрём, с аппетитом пережевывая кусок пирожного. — Пожалуй, кто-то из ее преподавателей из полицейской школы в Векшё. А наличие спермы ничего не значило в ее случае, поскольку это могло быть ложным следом. Если же верить конкурентам и их экспертам, все выглядело совсем иначе. Те считали, что речь идет о серийном убийце с маниакальной ненавистью к женщинам, и о чуть ли не ритуальном способе действия, с которым он совершал свои преступления. Похоже на коллегу Олссона. И на кой черт им все это?»

В описаниях, приведенных обоими конкурирующими изданиями, имелись, правда, и общие черты. Не особенно явные, но тем не менее. Еще один эксперт первой газеты, тоже поддержавший полицейский след, не исключал, однако, что речь могла идти о серийном убийце особого типа, нацеленном именно на полицейских, но абсолютно равнодушном к другим, поскольку именно униформа разжигала в нем сексуальный аппетит. При виде формы его просто клинило, если верить газете.

Какой-то сумасшедший, вероятно, завел себе сайт в Сети, и к нему они все обращаются за духовной подпиткой, предположил Бекстрём. Он уже собирался отложить газеты в сторону, когда ему на глаза попалась статья, заставившая его вздрогнуть.

В ней некий эксперт, доцент в области так называемой судебной психиатрии из психиатрической лечебницы Святого Зигфрида в Векшё, отвечая на заданные ему вопросы, пустился в пространное разглагольствование о следах пыток, которые полиция нашла на теле жертвы.

Ничего себе, подумал Бекстрём, он ведь явно смог увидеть те же самые фотографии, с которыми только облеченная особым доверием часть разыскной группы ознакомилась предыдущим вечером. Или кто-то из тех, кто видел их, описал ему все очень правильно и подробно.

Также этот доцент, имевший странный и специфический взгляд на разыскную работу, присоединился к тому, что в любом случае следовало рассматривать как главную версию. Они имели дело с серийным убийцей. При мысли о жестокости совершенного преступления он, скорее всего, и раньше уже отметился чем-то подобным, а вероятность того, что он сделает это снова и в ближайшее время, была высокая, если не сказать стопроцентная.

Кроме того, речь не шла о «каком-то обычном сексуальном садисте с хорошо развитой фантазией», как, похоже, считали менее сведущие коллеги доцента из числа криминологов. И уже точно не о ком-то, кого возбуждали будущие полицейские женского пола в униформе или без нее. Автор утверждал, что дело касалось «серьезного психического отклонения» как раз сейчас чуть ли не «хаотически действующего» преступника. Вдобавок он был «молодым человеком с иммигрантскими корнями, который в детстве или на пороге юности пережил тяжелый стресс, связанный с насилием». Например, его самого пытали, или он стал жертвой грубого сексуального домогательства. На этом Бекстрём закончил чтение, быстро допил остатки кофе, сунул газету в карман и отправился на поиски собственного пресс-секретаря расследования.

— Ты видела эту статью? — спросил он, когда пять минут спустя вошел в ее комнату и протянул ей газету, раскрытую на нужной странице.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, — сказала она. — Прочитала ее сегодня утром и отреагировала точно так же, как ты. Наша посудина здорово течет, — констатировала она, — и, если попытаться найти позитив в этом деле, нет ничего странного в том, что все попало именно к этому эксперту.

— Тебе, конечно, известна лечебница Святого Зигфрида, — продолжала она. — Это крупная психиатрическая клиника здесь, в городе, и там находятся несколько самых трудных пациентов из числа тех, кто заслужил принудительное лечение. Наш друг доцент читает много лекций и в полицейской школе, и в этом здании. Не знаю даже, сколько раз я сама слушала его.

— Вот как, — сказал Бекстрём. — И он стоит того?

— Да, могу это утверждать, — сказала она. — По-моему, он часто попадает в точку.

— Пожалуй, надо поговорить с этим умником. Относительно молодого преступника-иностранца звучит не так глупо, — прикинул Бекстрём. — Кроме того, жертва испытывала сострадание к подобным типам. Пожалуй, столь сильное, что могла открыть и впустить его, если бы он позвонил в ее дверь.

Вернувшись в большую комнату, где работала группа розыска, Бекстрём с миной обозревающего свои войска полководца обвел присутствующих взглядом.

— Ну, — сказал он. — Чего вы ждете? Сейчас я поел и хотел бы иметь подходящую кандидатуру преступника.

Чтобы придать больше веса своим словам, он машинально похлопал себя по круглому животу.

— Ее ты можешь получить от меня. Я как раз закончил с первым списком нарушителей закона, — сообщил Кнутссон и помахал стопкой компьютерных распечаток.

— И он стоит того? — спросил Бекстрём, взял список и сел на свое место.

— В любом случае у меня хватает имен, — констатировал Кнутссон и расположился рядом с ним. — Целых семьдесят девять, точнее говоря, и мы успели пройтись только по соседям в ее районе, тем, кто знал жертву, и местным дарованиям здесь в Векшё.

— Рассказывай, — скомандовал Бекстрём. — Дай мне кого-нибудь, в кого можно вцепиться зубами.

— Спокойствие, только спокойствие, — усмехнулся Кнутссон. — Я как раз подхожу к этому.

13

Сначала Кнутссон и его помощники прошлись по семье жертвы, ее друзьям и знакомым с целью узнать, не могут ли все находящиеся в распоряжении полиции досье рассказать что-либо интересное о ком-то из них. Ничего стоящего не нашлось, и это вряд ли кого-нибудь удивило. Ведь третья часть из тех, на кого охотники за убийцей сейчас обратили свой взор, были товарищами Линды по полицейской школе, а туда не берут людей с темными пятнами в биографии.

— Столь же безупречные, как и наша жертва, — констатировал Бекстрём и откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.

— С точки зрения досье, по крайней мере, — подтвердил Кнуттсон.

— Поскольку мы скоро получим ДНК преступника, я хотел бы иметь ДНК и всей этой компании. Совершенно добровольно, чтобы быстро и просто исключить их из нашего расследования.

— Здесь вряд ли будут проблемы, — сказал Кнутссон.

— Да, уж точно, — согласился Бекстрём.

«Почему честные и чистые перед законом люди должны бояться сдать пробу ДНК?» — подумал он.

Вторая категория была, конечно, полной противоположностью первой, поскольку все, входившие в нее, ранее отметились в полицейском регистре. Кнутссон и другие коллеги с помощью своих компьютеров отобрали больше сотни любителей избивать женщин, уличных драчунов, насильников и других придурков с более разнообразным репертуаром, тем или иным образом связанных с Векшё и его окрестностями. Потом они исключили тех, кто уже сидел по тюрьмам или не мог быть причастен к убийству Линды по другим причинам. Осталось семьдесят человек, к которым стоило присмотреться пристальнее. Десятеро из них вызывали особый интерес, поскольку сейчас или ранее лечились в клинике Святого Зигфрида по причине грубого сексуального домогательства.

— Ага. Всем им надо засунуть ватку в рот и помочь доброму дяденьке полицейскому.

Бекстрём кивнул удовлетворенно.

Наконец, что-то начинает складываться, подумал он.

— Конечно, конечно, — вздохнул Кнутссон, и внезапно его настроение ухудшилось.

«Будем надеяться, что у нас уже частично есть их ДНК», — подумал он.

Оставались соседи по кварталу, общим числом почти тысяча человек, из которых едва ли половина либо сами дали о себе знать, либо оказались дома, когда полицейские совершали поквартирный обход. И притом что все происходило летом, в отпускной период, и в том районе проживали главным образом принадлежавшие к среднему классу люди пожилого или среднего возраста, шансы застать большинство из них в городе выглядели очень слабыми, а перспектива искать черт знает где не особенно радовала.

— Даже если они собираются все лето безвылазно сидеть по своим деревенским халупам и не имеют ни малейшего желания помогать нам, я все равно хочу, чтобы их всех поименно допросили, — сказал Бекстрём.

— С этим мы согласны, — сказал Кнутссон. — Но ты же не требуешь брать пробы ДНК и у них тоже?

— Не будет вреда попросить, — заметил Бекстрём и встрепенулся: — Сколько числится в регистрах, кстати?

— По-моему, я уже говорил. — Кнутссон скосился на свой список. — Семьдесят девять минус семьдесят мелкой шпаны… В группе соседей остается девять.

— И что они сделали тогда? — поинтересовался Бекстрём.

— Трое попадались за вождение в нетрезвом виде. Один из них вдобавок четырежды судим за это в течение двенадцати лет. Коллеги из Векшё описывают его как весельчака, а при мысли о том, что одному из них пятьдесят, одному пятьдесят семь, а самому весельчаку семьдесят…

Кнутссон вздохнул и пожал плечами в знак того, что все понятно без слов.

— Также у нас есть один, взятый с поличным на работе. Получил условный срок за растрату. Еще один, ударивший жену девять лет назад, его не застали при поквартирном обходе, по-видимому, отдыхает за городом, плюс неплательщик налогов и двое малолеток шестнадцати и восемнадцати лет. С ними все как всегда: украли по мелочовке, рисовали граффити, камнем разбили витрину, ссорились с другими сопляками.

Кнутссон снова вздохнул.

— Тот, который ударил жену? — спросил Бекстрём с любопытством.

— Вероятно, в деревне с той же супругой. Счастливая семья, по мнению соседей, с которыми разговаривали те, кто делал обход, — сообщил Кнутссон.

— Тогда он наверняка будет не против добровольно сдать анализ ДНК, — предположил Бекстрём. Счастливые люди обычно не возражают.

— Пожалуй, есть еще один, он меня самого немного интересует, — поведал Кнутссон. — Его зовут Мариан Гросс, и он родом из Польши. Ему сорок шесть лет, приехал сюда с родителями ребенком, они были политическими беженцами, имеет шведское гражданство с 1975 года. Прошлой зимой на него написали заявление с обвинениями в угрозах, сексуальном преследовании, да, приставании, как это называется, и всякой другой ерунде. Одинокий, детей не имеет, работает библиотекарем в университете здесь в городе.

— Подожди, Кнутссон. — Бекстрём замахал рукой. — Это же педик, неужели не понятно по описанию? Мариан. Кого еще так зовут? Библиотекарь, одинокий, без детей, — продолжил Бекстрём и оттопырил мизинец. — Достаточно поболтать с голубым, заявившим на него.

— Ты не поверишь, — сказал Кнутссон, — но заявительница — женщина, на пятнадцать лет моложе его, они работают вместе.

— Ничего себе! — удивился Бекстрём. — Другой библиотекарь. И что он сделал с ней тогда? Показал свою польскую колбасу на университетском рождественском празднике или?..

— Он отправил ей несколько анонимных писем по электронной почте, послания, которые лично я считаю достаточно непристойными. Обычная похабщина, но есть в них и что-то угрожающее.

Кнутссон покачал головой с неприязненной миной.

— Обычная похабщина? — Бекстрём с любопытством посмотрел на Кнутссона. — Ты не мог бы быть немного более… — Бекстрём многозначительно махнул правой рукой.

— Конечно. — Кнутссон глубоко вздохнул, словно собираясь с силами. — Вот несколько примеров. Во-первых, старый классический номер с резиновым членом, который прислали ей на работу. Самой большой модификации, черного цвета с приложенным анонимным письмом, в котором отправитель сообщает, что он точно повторяет его собственный.

— По-моему, ты говорил, что он поляк, — ухмыльнулся Бекстрём. — Наверное, парень просто дальтоник. Или член у него вот-вот отвалится.

Бекстрём расхохотался так, что его круглый живот запрыгал.

— Во-вторых, письма по электронке и обычной почте, где он рассказывает, что видел ее в городе и в библиотеке и выражает свое мнение по поводу ее нижнего белья. Этого хватит или продолжить? — Кнутссон вопросительно посмотрел на Бекстрёма.

— Судя по всему, самый обычный похабник, — сказал Бекстрём.

«И с чего вдруг малыш Кнолль внезапно продемонстрировал нежную сторону своей души, — подумал он. — Неужели тайком посетил нашего кризисного терапевта?»

— Но не из-за этого я, прежде всего, обратил на него внимание, — проворчал Кнутссон.

— И в чем же дело? — спросил Бекстрём. — Потому что он поляк?

— Он проживает в одном доме с жертвой, — сообщил Кнутссон. — В квартире прямо над ней, если я правильно понимаю.

— ДНК, — прорычал Бекстрём, выпрямился и нацелил пухлый указательный палец на Кнутссона. — Ты мог бы сказать об этом сразу. Отправь кого-нибудь, и возьмите у него пробу ДНК, а если не согласится добровольно, мы притащим его сюда.

«Наконец что-то начинает складываться», — подумал он.

Только в самом конце дня пришло обещанное предварительное заключение патологоанатома. Его прислали на факс технического отдела, а там оно легло на стол комиссара Энокссона из криминальной полиции Векшё, который в расследовании отвечал за работу экспертов. И, прочитав его, тот сразу же разыскал Бекстрёма, чтобы обсудить с ним содержание полученного документа.

— По мнению эскулапа, она умерла между тремя и семью утра. Задушена при помощи удавки, — сказал комиссар.

— Не надо носить белый халат, чтобы это понять, — усмехнулся Бекстрём. — Если ты спросишь меня, то скажу: она умерла между половиной пятого и самое позднее пятью, — добавил он. «Судебные медики в своем амплуа, чертовы трусы».

— Я солидарен с тобой относительно времени, — согласился Энокссон. — Что касается остального, то ее, похоже, изнасиловали два раза. Во-первых, генитально, а во-вторых, анально и, возможно, именно в таком порядке. Не исключено больше чем дважды. Во всех случаях преступник кончил, то есть получил удовлетворение.

— Патологоанатом сообщает что-нибудь такое, до чего мы не додумались сами? — спросил Бекстрём. — Следы от ударов ножом у нее… на спине снизу?..

«И не вздумай сказать „задницы“, — подумал он. — Черт, куда я попал?»

— На порезы, пожалуй, не стоит обращать особого внимания, — возразил Энокссон. — Они скорее выглядят как следы уколов, даже пусть она и потеряла немного крови. Ну, он померил их для нас. Подобное ведь не наша епархия. Пересчитать их смогли и мы, тут я тоже с тобой согласен. Тринадцать уколов частично поднимаются по дуге к талии, а частично расположены на средней линии тела, и, вероятно, порядок их появления был слева направо.

— Я слушаю, — поторопил его Бекстрём.

— Нож с односторонней заточкой, наверняка тот, что мы нашли на месте преступления, глубина уколов между двумя и пятью миллиметрами, самый глубокий едва ли один сантиметр. Судя по ним, преступник, похоже, полностью контролировал свои действия, хотя жертва сопротивлялась, дергалась всем телом. Их глубина больше на правой стороне, чем на левой. Что же касается того, чем пострадавшую связали, кляпа у нее во рту и следов на теле, мы сможем вернуться ко всему этому, когда получим заключение из Государственной криминалистической лаборатории.

— У меня нет возражений, — кивнул Бекстрём. — А то, с чем нам помог дяденька доктор, мы ведь уже и так знали.

— Да, по большому счету. Но он с удовольствием придет сюда и поговорит с нами, если ты хочешь, — предложил эксперт. — Мне кажется, наверное, лучше всего, если он сделает это, когда я и коллеги тоже подготовимся и получим результаты всех проб. Возможно, у него есть что-то, о чем он захочет сообщить в устной беседе, когда мы увидимся. Чтобы у нас была полная картина. Как ты сам считаешь?

— Вполне разумно, — сказал Бекстрём. «И хорошо, если это произойдет до конца лета».

Затем Бекстрём отвел в сторону Анну Сандберг, чтобы узнать больше подробностей об убитой девушке, но главным образом с целью дать отдых своим уставшим глазам.

— Надеюсь, ты не считаешь меня занудой, Анна? — спросил Бекстрём и улыбнулся дружелюбно. — Но ты ведь наверняка столь же хорошо, как и я, понимаешь, что все касающееся личности жертвы стоит на первом месте при поиске преступника.

«Ой-ля-ля, — подумал он, — на какие только уловки не приходится пускаться, чтобы заглянуть в декольте».

— По мне, ты вовсе не зануда, — ответила Анна. — Более того, меня очень радует, когда я слышу, что ты говоришь. Слишком многие коллеги здесь у нас не принимают жертву всерьез.

Она внимательно посмотрела на него.

«Приятно слышать, что есть нормальные коллеги даже в Векшё», — подумал Бекстрём, но именно этого он говорить не собирался.

— Точно, — кивнул Бекстрём. — Насколько я понял, ты разговаривала с ее отцом? Отцом Линды?

— Мне, пожалуй, особо и не о чем рассказывать, — призналась она. — Я общалась с ним, когда мы приехали к нему домой, чтобы сообщить о случившемся. Разговор вел главным образом мой пожилой коллега. Он был священником, прежде чем пополнил наши ряды, и работает в отделении участковых полицейских здесь в городе уже много лет. Он незаменим как раз в таких случаях. Просто в дрожь бросает, когда думаешь об этом. Его чуть удар не хватил, отца то есть. Хорошо еще, мы предварительно вызвали туда врача.

— Ужасно, — вздохнул Бекстрём. «Опять у нее глаза на мокром месте, надо поторопить события, пока она не разрыдалась. Все бабы одинаковы. Бабы, священники, участковые полицейские… Только и умеют болтать языком». — Я знаю, что она прописана в доме отца, — сказал он. — Поэтому, полагаю, у нее имелась собственная комната.

— О да, — ответила Анна. — Там же огромный дом, целая усадьба. Просто фантастическое место.

— Осматривая ее комнату в дома отца, вы нашли что-нибудь интересное? Я имею в виду дневники, личные записи, календари и все такое прочее, старые письма, фотографии, видеофильмы с различных семейных мероприятий. Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду.

— У нас не хватило времени для этого. Мы вошли только в прихожую, а потом сразу уехали оттуда. На отца было страшно смотреть. Хотя ее еженедельник нам удалось добыть. Он лежал у нее в сумочке, в той, которая находилась при ней в пятницу.

— Вы обнаружили что-то интересное? — спросил Бекстрём.

— Нет, — ответила Анна и покачала головой. — Ничего выдающегося. Встречи, лекции в полицейской школе, друзья, с кем она встречалась. Все самое обычное. Если есть желание, ты можешь на него взглянуть.

— Мы вернемся к этому позднее, — сказал Бекстрём. — Но потом…. что случилось потом?

— Ничего особенного, — констатировала Анна. — Я обсудила данный вопрос уже в пятницу с Бенгтом, да, с комиссаром Олссоном, но отец Линды уже уехал оттуда с врачом и несколькими друзьями семьи, и Бенгт счел, что надо подождать с этим делом. Оставить его в покое с расспросами о случившемся. Потом, насколько я знаю, коллеги из технического отдела напоминали об этом.

— То есть вы все еще не осмотрели ее комнату в доме отца?

— Нет, насколько мне известно, — сказала Анна и покачала головой. — Экспертам хватало работы на месте преступления. Но я понимаю, о чем ты говоришь.

— Завтра же поговорю об этом с Олссоном, — сказал Бекстрём.

«Куда, черт побери, я попал. Не пройдет и суток, как Олссон получит свое».

Рогерссон сидел за закрытой дверью в наушниках перед магнитофоном, стоявшим перед ним на столе, когда Бекстрём вошел в его комнату.

— Чем могу помочь комиссару? — спросил Рогерссон. Он снял наушники и кивнул с грустной миной, выключая магнитофон.

— Поехали со мной в отель. Зависнем у меня в номере, перекусим и выпьем пивка, — предложил Бекстрём.

— По-моему, я занес себе какую заразу в ушные каналы, всю вторую половину дня и полвечера слушая бессмысленные допросы, — посетовал Рогерссон. — А потом пришел коллега Бекстрём, и его слова стали для меня прекрасной музыкой.

— Наплюй на это сейчас, поехали, — поторопил Бекстрём.

«Постепенно превращаешься в сентиментального идиота. Без алкоголя не обойтись», — подумал он.

— А-ах. — Рогерссон глубоко вздохнул от удовольствия и вытер пену с уголков рта левой рукой. — Тот, кто придумал пиво, достоин всех Нобелевских премий, какие только существуют. Начиная с той, что дается за вклад в дело мира, и кончая вручаемой за достижения в литературе. Он должен получить все без исключения.

— Эта мысль не тебе одному приходила в голову, — сказал Бекстрём, — и лучше холодного легкого пива лишь оно само, только на халяву. Поэтому в финансовом плане он, наверное, все уже получил, если вспомнить все выпитое тобой, мой жадный друг.

Рогерссон пропустил упрек мимо ушей. Однако он внезапно поменял тему.

— Тот поляк, которого Кнутссон пытается подсунуть нам… — сказал он и покачал головой.

— Мы собираемся допросить его снова и взять у него образец ДНК завтра рано утром, — сообщил Бекстрём.

— Я на его стороне, — поведал Рогерссон. — Мне кажется, он не тот человек, которого мы ищем.

— Вот как, — сказал Бекстрём. — И почему же?

— Я прочитал протоколы допросов и почтальона, и поляка. А также поговорил с коллегой Саломонсоном, расследовавшим то дело о сексуальном преследовании. На мой взгляд, парень вполне нормальный, — сообщил Рогерссон. — Поляк, похоже, совсем не наш человек, — добавил он и в знак подтверждения своих слов сделал приличный глоток пива.

По мнению Рогерссона, существовали три серьезные причины, говорившие против версии, что сосед Линды Мариан Гросс убил ее. Во-первых, материалы допроса почтальона, который каждое утро в одно и то же время раскладывал утренние газеты в почтовые ящики всех, кто жил в доме и заплатил за их получение.

— Сосед ведь должен был понять, что принесли прессу, а не кто-либо пришел домой, — сказал Рогерссон. — У него даже та же самая подборка подписных изданий, как и у матери жертвы. «Смоландспостен» и «Свенска дагбладет».

— Пожалуй, он обычно спит, когда приносят газеты, — возразил Бекстрём.

Вторая причина обнаруживалась в материалах опроса, который полицейские провели с Гроссом, когда совершали поквартирный обход во вторую половину дня в пятницу, и тогда Гросс сообщил, что ранее на той же неделе он разговаривал с матерью Линды и она рассказала ему о своих планах пожить в деревне, в то время как дочь будет жить в ее квартире.

— Это говорит скорее против него, — заметил Бекстрём. — Он знал, что горизонт чист.

— Зачем ему понадобилось бы тогда уходить через окно, — пояснил Рогерссон. — Разве не проще было бы выйти традиционно, через дверь, и подняться в свою квартиру по лестнице или на лифте?

— Но с наружной стороны двери ведь кое-кто стоял, верно, — парировал Бекстрём.

— Почтальон, да, — сказал Рогерссон с нажимом. — Но требовалось ведь просто дождаться, когда он уйдет.

Бекстрём ограничился кивком.

Третья причина касалась физических кондиций Гросса в связи с выбором преступником пути для бегства. Согласно данным экспертов, подоконник находился над газоном на высоте почти четыре метра. Сам Гросс имел рост метр семьдесят при весе в целых девяносто килограммов. К тому же он не отличался гибкостью и хорошей физической подготовкой.

— Если верить Саломонсону, он нескладный толстяк-коротышка и чертовки неприятен. Вдобавок коллега утверждает, что у него нулевая выносливость. Пыхтит, как паровоз, преодолев пол-лестницы, — констатировал Рогерссон. — Поэтому он разбился бы, выбери данный путь. Сумей он даже забраться на подоконник.

«Маленький жирный черт», — подумал Бекстрём, который сам был немногим выше и худобой тоже не отличался. Преступника он представлял себе более спортивного телосложения.

«Здесь что-то есть», — подумал он и вслух добавил:

— Пожалуй, к твоим выводам стоит прислушаться. Но если у него взять анализ ДНК, хуже ведь не будет?

— Удачи вам, — сказал Рогерссон. — Насколько я понял, Гросс ужасно тяжелая личность.

14

Векшё, понедельник 7 июля

«Четвертый день, и еще ни одного кандидата в преступники, — думал Бекстрём, занимая свое место за столом в совещательной комнате. Вдобавок комиссар Олссон явно решил поиграть в руководителя расследования и принялся размахивать флагом. — Пока остается только констатировать, что на данный момент мы не продвинулись ни на шаг вперед. Олссон болтает без умолку, дело стоит на месте, а время уходит». Он попытался не обращать внимания на трескотню коллеги, сделав вид, будто читает свои бумаги.

Сначала было принято решение закончить поиски улик вокруг места преступления, вдоль маршрута следования жертвы домой и там, где проходил возможный путь бегства преступника. Работа в тех местах кипела уже три дня, и, если не удалось обнаружить ничего стоящего, вряд ли следовало ожидать каких-либо ценных находок в будущем.

— Тогда, я полагаю, нам лучше сконцентрировать наши ресурсы в другом направлении, — сказал Олссон и в качестве награды получил множество довольных кивков.

«Например, провести маленький обыск дома у ее папаши», — подумал Бекстрём, но этого не сказал, поскольку собирался обсудить это лично с Олссоном.

— Поэтому я хотел бы от всей души поблагодарить тех коллег, которые занимались этим делом, — продолжал Олссон. — Вы проделали просто фантастическую работу.

«А результат нулевой, — мысленно заключил Бекстрём. — Хотя сам я нашел камеру, которую другие слепцы пропустили».

Поквартирный обход тоже подошел к завершающей фазе. Тем, кого не удалось застать дома, повестки опустили в почтовые ящики, а наиболее перспективных для следствия соседей (хотя как таких отличишь) предстояло в случае необходимости отыскать в их летних домишках.

— И это тоже хорошо с той точки зрения, что мы высвобождаем еще нескольких коллег, которые больше пригодятся на другом направлении, — констатировал довольный комиссар Олссон.

«Например, для маленького обыска дома у ее папочки», — повторил про себя Бекстрём, по-прежнему не собираясь ничего говорить.

Потом пришло время обратиться к базовому капиталу расследования, состоявшему из находок на месте преступления и данных, полученных со станции судебной медицины в Лунде.

— Мы предпринимаем все возможное, — сказал Энокссон. — Но вы должны набраться терпения еще на пару дней. Мы ожидаем ответы на массу проб, но затем мы с коллегами, будьте уверены, вернем вам все с лихвой. Пока же вы можете довольствоваться тем, что напечатано в вечерних газетах, хотя я сам, конечно, поостерегся бы, — добавил он неожиданно.

«Ай-ай-ай, — подумал Бекстрём, — ничего себе. Энокссон немного не в духе».

Олссон, казалось, не заметил комментария эксперта и вопреки всему явно не собирался менять тему.

— Если я все правильно понял, — сказал он, — ее, значит, задушили, а ранее изнасиловали по крайней мере дважды, и она умерла примерно около пяти.

— Да, — подтвердил Энокссон. — Она умерла между половиной пятого и пятью.

«Хороший парень, стой на своем, — мысленно поддержал его Бекстрём. — Такому дай мизинец, так он оттяпает всю руку».

— А признаки ритуального характера преступления… раны, напоминающие следы пыток… точнее говоря, то, что он связал ее, вставил ей в рот кляп и нанес множество ударов ножом. Как далеко вы продвинулись здесь?

— Относительно ударов это сильно сказано, — возразил Энокссон. — Скорее он колол ее.

— Если я правильно понял, — повторился Олссон, — то речь идет о тринадцати ударах. Или уколах, если тебе так больше нравится.

— Да. Тринадцати, и, по-моему, мы вряд ли что-то упустили. Она потеряла немного крови, когда он колол ее, пусть раны и не особенно глубокие, а значит, тогда еще была жива и сопротивлялась, и в этом ведь, наверное, сама суть, — констатировал Энокссон неожиданно с несколько усталым видом.

— Тринадцать ударов, — произнес Олссон таким тоном, словно внезапно увидел свет в конце туннеля. — Это же, наверное, не случайно?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил Энокссон, хотя, судя по выражению его лица, он давно догадался, куда клонит руководитель расследования.

— Почему именно столько, — настаивал Олссон. — Тринадцать — символическое число. Если ты спросишь меня, то скажу: их не случайно именно столько. Я уверен, преступник хотел оставить нам какое-то послание.

— А я считаю, что их чисто случайно тринадцать, а не десять, или двенадцать, или двадцать, — отрезал Энокссон.

— Мы подумаем над этим, — сказал Олссон таким довольным тоном, каким обычно говорят люди, которые уже подумали обо всем и знают ответ.

Ну, хватит, решил Бекстрём. Он кивнул дружелюбно и хмыкнул довольно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Я согласен с тобой, Бенгт, — сказал он и сердечно улыбнулся Олссону. — Дата ее убийства также наверняка выбрана не случайно, но я дошел до этого, только когда вспомнил отлично сделанное Анной жизнеописание жертвы, где указано, что та, будучи ребенком, несколько лет прожила в США. Я имею в виду четвертое июля. Вряд ли ведь это случайно?

— Сейчас я не совсем понимаю, — растерянно произнес Олссон.

В отличие от остальных, если судить по тому, как все они навострили уши и вытянули шеи, подумал Бекстрём.

Пора, решил он.

— День независимости США, — сказал Бекстрём и кивнул рьяно. — А вы не думаете, что за всем этим стоит парень из Аль-Каиды?

«Конечно, не все улыбаются, и тех, кто смущенно опустил глаза, даже больше, но моя шутка все равно попала в цель», — подумал он.

— Я понял твой намек, Бекстрём, — сказал Олссон с натянутой улыбкой. — Но давайте пойдем дальше. Как я слышал, в наши сети попала одна крайне интересная личность, — продолжил он и повернулся к Кнутссону.

Крысы собираются поменять судно, усмехнулся про себя Бекстрём и посмотрел в том же направлении, но Кнутссону внезапно понадобилось что-то найти в бумагах.

— Да, — подтвердил он. — Это сосед жертвы, поляк Мариан Гросс, он ведь уже известен многим из вас.

«Точно, и почему тогда, интересно, вы не разобрались с ним еще в пятницу, ведь тогда он не свалился бы на мою шею, — подумал Бекстрём. — А все потому, что делавшие для вас поквартирный обход коллеги из службы правопорядка не знали, кто он такой. К тому же детективу, беседовавшему с ним совсем недавно зимой, и в голову не пришло, что он живет в одном доме с жертвой, пока не появился возмутитель спокойствия Кнолль из Стокгольма, из Государственной комиссии по расследованию убийств, и не принялся размахивать перед его носом материалами собственного мини-расследования».

Затем состоялся долгий разговор об уже известном сексуальном отклонении в поведении поляка, соседа жертвы, и о том, можно ли рассматривать его как подозреваемого, причем в качестве не просто возможной, а вполне реальной кандидатуры. Дискуссия продолжалась четверть часа и быстро надоела Бекстрёму, он попытался переключить мысли на что-то другое и, когда Олссон внезапно обратился непосредственно к нему, даже не сразу сообразил, о чем идет речь.

— Или как ты считаешь? — спросил Олссон.

Наверняка дело касается поляка, подумал Бекстрём, не помедлив с ответом.

— Я полагаю, мы поступим следующим образом, — сказал он. — Поедем к нему домой и допросим этого идиота. А также постараемся взять у него пробу ДНК.

— Боюсь, с этим у нас могут возникнуть проблемы, — возразил сидевший недалеко от него Саломонсон. — Да, кстати, это я вел его дело о сексуальном преследовании, если кому-то из присутствующих интересно. Гросс исключительно тяжелый человек.

«В худшем случае мы можем забрать его к нам, — подумал Бекстрем. — Наденем на него наручники и проведем через главный вход, пусть журналисты немного пофотографируют».

И Олссон, казалось, прочитал его мысли.

— Как ответственный за данное расследование я в таком случае уже сейчас принимаю решение, что его надо доставить сюда на допрос, — сказал он и приосанился. — Без предварительного уведомления, согласно главе двадцать три семь процессуального кодекса, — уточнил он с довольной миной.

«Флаг тебе в руки, парень», — подумал Бекстрём и одновременно кивнул в знак согласия, подобно всем другим в комнате, за исключением Рогерссона, который не поддался общему порыву.

После встречи Бекстрём поймал Олссона, прежде чем тот успел смыться к себе в кабинет и закрыть за собой дверь.

— У тебя есть минута? — спросил он с дружелюбной улыбкой.

— Моя дверь всегда открыта для тебя, Бекстрём, — заверил его Олссон столь же дружелюбным тоном.

— Обыск в ее комнате дома у отца, — сказал Бекстрём. — Ведь именно там она главным образом жила. Самое время для этого.

Олссон сейчас выглядел крайне обеспокоенным и вовсе не таким целеустремленным, как к концу встречи. Отец жертвы очень плохо себя чувствовал. Несколько лет назад он перенес инфаркт и был близок к смерти. Его единственная дочь к тому же покинула его крайне трагическим образом, и, как только он включал телевизор, радиоприемник или брал в руки газету, ему сразу же в ужасно бесцеремонной манере напоминали об обрушившемся на него несчастье. Вдобавок представлялось просто невероятным, чтобы он мог иметь какое-то отношение к ее смерти. Он, например, добровольно оставил свои отпечатки пальцев для сравнения, когда пришел в полицию.

— Я также не верю, что он убил дочь, — согласился Бекстрём, чьи мысли уже устремились в другое русло.

Столь же маловероятно, как и версия с чертовым поляком, подумал он, но не об этом ведь сейчас шла речь.

— Тогда, я полагаю, мы все обсудили, — констатировал Олссон. — Я предлагаю подождать еще несколько дней, чтобы отец Линды смог прийти в норму. Я имею в виду, если нам повезло с поляком Гроссом, надо надеяться, все закончится, как только мы получим ответ на его пробу ДНК.

— Тебе решать, — сказал Бекстрём и ушел.

После обеда Бекстрём получил новый список нарушителей закона от Кнутссона, которого, судя по его виду, мучили угрызения совести.

— Насколько я понял из разговора с Рогерссоном, ты не веришь в версию с поляком, — промямлил он упавшим голосом.

— Что тебе тогда сказал Рогге? — спросил Бекстрём.

— Ну, ты же знаешь его, когда он в таком настроении.

— Что он сказал? — повторил свой вопрос Бекстрём и с любопытством посмотрел на Кнутссона. — Процитируй его слова напрямую.

— Предложил мне засунуть Гросса… да… себе в задницу, — сообщил Кнутссон, запинаясь.

— Резко сказано, — заметил Бекстрём.

Хотя подобное еще цветочки, когда дело касается Рогге, подумал он, вспомнив, какие перлы тот выдавал, находясь в дурном настроении.

— Если тебя это интересует, у меня готов список с нашим уловом из регистров, последняя версия, — промямлил Кнутссон, явно пытаясь поменять тему.

— Моя дверь всегда открыта, — сказал Бекстрём и откинулся на спинку стула.

По оценке Кнутссона, работа значительно продвинулась после их вчерашнего разговора на ту же тему. Ему и его коллегам, помимо всего прочего, удалось отсеять почти два десятка из наиболее вероятных и склонных к насилию нарушителей закона в Векшё и его окрестностях. Еще у десятка из них вдобавок уже брали образец ДНК в связи с другими ранее совершенными преступлениями, и, как только Государственная криминалистическая лаборатория даст о себе знать, можно будет приступить к сравнениям.

— Звучит обнадеживающе, — сказал Бекстрём. — Постарайтесь взять пробу ДНК у всех остальных как можно быстрее.

— С этим тоже есть маленькая проблема, — сообщил Кнутссон.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём.

Посовещавшись, он, Торен и другие, занимавшиеся тем же делом, решили расширить список возможных кандидатов на роль убийцы.

— Очень много квартирных воров орудует в это время года, особенно когда люди уезжают в отпуска, — объяснил Кнутссон. — И мы включили в данную группу самых старательных из них, независимо от того, совершали они раньше насильственные преступления или нет.

— И сколько тогда их у вас сейчас? Тысяча? — спросил Бекстрём с радостной миной.

— В сущности, не все так плохо, — поспешил уточнить Кнутссон. — На данный момент в списке восемьдесят два ранее осужденных преступника, отметившиеся на данном поприще.

— Взять образцы ДНК, взять образцы ДНК, взять образцы ДНК! — запричитал Бекстрём и взмахом руки предложил Кнутссону убраться и заняться делом.

«Чистый идиот, — подумал он. — К тому же ненадежный, стал бегать к этому придурку Олссону вместо того, чтобы поговорить со своим настоящим шефом».

После обеда представитель подразделения ВИКЛАС Государственной криминальной полиции связался с Бекстрёмом по телефону, чтобы сообщить о своих открытиях.

— У меня сейчас хватает дел, поэтому лучше ограничиться сокращенным вариантом, — предупредил Бекстрём, который знал стокгольмского коллегу и считал его занудным сверх всякой меры.

Специалисты ВИКЛАС искали серийных злодеев, пытаясь связать новые преступления со старыми, и лучше с такими, где уже все знали имя преступника. Сначала там ввели в компьютер известные сведения об убийстве Линды, а потом попытались привязать его к прежним делам и душегубам, уже находившимся в базе данных подразделения.

— У нас есть одно попадание в случае с известным преступником, — гордо сообщил коллега. — Твое дело ужасно похоже на то, за которое он сидит. Не просто плохой парень, да будет тебе известно, Бекстрём. Хуже, чем он, в компании ему подобных трудно найти.

— И кто же он тогда? — поинтересовался Бекстрём. «Говоришь так, словно речь идет о тебе».

— Чокнутый поляк, убивший девушку-косметолога в Хёгдалене. Убийство Татьяны. Так звали жертву. Помнишь, наверное? Лешек, Лешек Баранский. Он обычно называл себя Лео. И еще изнасиловал массу баб до нее. По-настоящему жестокий тип, — объяснил коллега. — Обычно действовал по полной программе со связыванием, кляпом во рту, и пытками, и актами насилия, и удушением. Он фактически несколько раз душил одну и ту же жертву. Обычно сдавливал им горло немного, пока они не теряли сознание, а потом приводил в чувство при помощи уколов острыми предметами, так чтобы начать все сначала. В общем, милый парень, — добавил коллега, которого просто распирало от энтузиазма.

— Но подожди-ка, — остановил его Бекстрём, внезапно вспомнив, о ком идет речь. — Разве его не отправили за решетку до конца дней?

«Неужели такой псих уже на свободе и как ни в чем не бывало ходит по улицам?» — подумал он.

— Сначала этот тип получил пожизненное в суде первой инстанции. Потом обжаловал приговор в апелляционном суде, и его отправили в психиатрическую лечебницу закрытого типа, откуда могли выписать только по результатам так называемого особого освидетельствования. И насколько нам известно, он все еще сидит в дурке, хотя прошло уже шесть лет, как его осудили. Наверное, это новый рекорд для наших больниц.

— И зачем ты тогда звонишь? — спросил Бекстрём. «У нас уже закрыта квота на поляков», — подумал он.

— Ах да, я же забыл главное, — сказал коллега. — Он в лечебнице Святого Зигфрида в Векшё, должен там находиться, во всяком случае. Ты же ведь в курсе, как у нас обстоит дело с психушками. Мозгоправам могло прийти в голову, что ему надо прогуляться на свежем воздухе и загореть немного, а потом они забыли уведомить нас об этом.

— Он мог получить увольнительную, ты имеешь в виду? — спросил Бекстрём. — Нет, немыслимо, даже чертовы врачеватели душ не настолько глупы.

— Понятия не имею, — ответил коллега. — Позвони им и спроси, откуда мне знать. Я отправляю факсом все данные на него.

— Спасибо, — сказал Бекстрём и положил трубку. — Правильный человек в правильном месте! И тому чудаку, с которым я сейчас разговаривал, наверняка придется работать бесплатно, если приспичит. Чем, черт возьми, они, собственно, занимаются в наших рядах сейчас?

Бекстрём, пыхтя, поднялся со своего места и подошел к факсу.

— Неужели так дьявольски повезло, что я получил преступника и, кроме того, возможность наехать на всю систему принудительного психиатрического лечения?

Полицейские поимели удовольствие пообщаться с первым поляком расследования, лиценциатом философии и библиотекарем Марианом Гроссом, уже утром того же дня. Через прорезь для почты в запертой двери своей квартиры он сообщил инспектору фон Эссену и его коллеге Адольфссону из полиции в Векшё, что занят весь день и что его можно будет поймать по телефону только завтра. Поскольку ни фон Эссен, ни Адольфссон не были настроены шутить, во всяком случае в связи с их делом и в данном доме, Адольфссон, разразившись потоком брани, предложил Гроссу открывать подобру-поздорову, если он не хочет, чтобы дверь рухнула ему на голову, а затем пнул ее, проверяя, понадобится ли спускаться к служебному автомобилю и приносить лежавшую в багажнике кувалду. По причине, которая так и осталась не выясненной до конца (поскольку показания всех участников разговора сильно разнились в связи с заявлением, достаточно быстро попавшим в отдел внутренних расследований), библиотекарь сразу же открыл.

— Ты ведь Гросс, — сказал Адольфссон и широко улыбнулся владельцу квартиры. — Ну как, пойдешь сам или хочешь, чтобы тебя тащили силой?

Четверть часа спустя фон Эссен и Адольфссон препроводили Гросса в помещение разыскной группы. Библиотекарь шел сам, был без наручников, и его скрытно провели внутрь через гараж здания.

— Доставлен поляк согласно приказу, — доложил Адольфссон, передавая подозреваемого Саломонсону и Рогерссону для допроса.

— Я слышал, что ты сказал, — заорал Гросс с пунцовым лицом. Правда, лицо было у него таким в течение всего путешествия, но до сих пор он не произнес ни звука. — Я напишу на вас заявление о незаконной дискриминации, чертовы фашисты, — продолжил он в той же манере.

— Если доктор Гросс будет так любезен и проследует за мной и моим коллегой, то мы сразу же разберемся с нашими делами, — сказал Саломонсон и вежливым жестом указал в направлении комнаты для допросов.

Допрос соседа жертвы убийства начался сразу же после одиннадцати утра. И в роли его руководителя выступил инспектор Нильс Саломонсон из криминальной полиции Векшё, в то время как ему в качестве свидетеля ассистировал инспектор Ян Рогерссон из Государственной комиссии по расследованию убийств из Стокгольма. Все действо продолжалось почти двенадцать часов с одним перерывом на обед, парой, чтобы размять ноги, и двумя кофе-паузами. А закончилось оно уже после десяти вечера. Мариан Гросс отказался от предложения отвезти его домой и попросил заказать ему такси. В четверть одиннадцатого он оставил здание полиции. Охотники за убийцей Линды получили от встречи с ним нулевой результат, так что эту встречу можно было и не проводить.

Гросс хотел говорить лишь о себе самом и о проблемах, которые полиция уже почти полгода назад подбросила ему. Он ведь до сих пор мучился с ними. И все, как он сказал, из-за совершенно нелепого заявления «чокнутой женщины с работы, чьи предложения сексуального характера я отверг». Это же из-за ее обвинений закрутилась карусель, и сейчас, когда дочь его соседки убили, он стал очевидной и легкой добычей для полиции.

— Неужели вы серьезно верите, что человек вроде меня мог совершить подобное? — спросил Гросс и посмотрел сначала на Саломонсона, а потом на Рогерссона.

Никакого ответа он, естественно, не получил. Вместо этого Саломонсон слегка поменял тему с намерением каким-то образом извлечь пользу из отпечатков пальцев Гросса, которые у него взяли еще в связи с первым расследованием о сексуальном преследовании сослуживицы. К сожалению, тогда коллеги забыли про ДНК.

— Ты и мать Линды, Лизелотт Эриксон, живете по соседству уже несколько лет, — констатировал Саломонсон. — Как хорошо ты знаешь ее?

Обычные соседские отношения, не более и не менее, хотя матушка Линды, пожалуй, не возражала бы против более близкого контакта, если верить Гроссу. Вдобавок он не упустил случая поправить их.

— Ее зовут Лотта, и именно так она называет себя сама, — сказал Гросс и по какой-то причине выглядел очень довольным. — И она довольно привлекательная. В отличие от ее худющей как скелет дочери, мать выглядит так, как и должна внешне выглядеть женщина, — подвел итог Гросс.

Саломонсон решил вернуться к описанию жертвы убийства позднее.

— Но Лотта не твой типаж? — спросил он.

Слишком проста, пожалуй, даже вульгарна, на его вкус, и уж точно чересчур навязчива, а он испытывает затруднения с дамочками подобного рода.

— Кроме того, слишком старая, — добавил Гросс.

— По документам, — вклинился Рогерссон, — она на год моложе, чем ты. Ей сорок пять, а тебе сорок шесть.

— Я предпочитаю женщин помоложе, — сказал Гросс. — И какое это имеет отношение к делу?

— Ты посещал Лотту в ее квартире? — поинтересовался Рогерссон.

Гросс был у нее не единожды. Пару раз в компании с другими соседями в связи с обсуждением дел их квартирного товарищества и еще несколько раз один. В последнем случае пару недель назад.

— Она настойчиво приглашала меня, хотя я действительно старался не давать ей повода для этого, — поведал Гросс. — Как я уже говорил, она назойлива.

И где в квартире он бывал? В прихожей, гостиной, на кухне, в самых обычных местах, куда попадаешь, когда приходишь к кому-нибудь на чашку кофе. Возможно, пользовался ее туалетом.

— Тем, куда попадаешь прямо из спальни? — спросил Саломонсон.

— Я понимаю, куда вы клоните, — сказал Гросс. — И во избежание каких-либо недоразумений могу уверить вас, что моей ноги никогда не было в ее спальне. Возможно, я пользовался другим ее туалетом, тем, что в коридоре, а поскольку наши квартиры похожи как две капли воды, у меня не возникало трудностей найти его. А в остальном, если вы где-нибудь нашли мои отпечатки пальцев, те самые, которыми обзавелись преступным путем, будьте уверены, для этого есть вполне естественное объяснение.

«А он не дурак», — отметил Рогерссон.

Пальчиков Гросса в квартире, где произошло убийство, обнаружить не удалось, и даже если бы с ними повезло, при мысли о том, что он сейчас сказал, польза от такой находки была бы мизерной. Поэтому пришлось поменять тему, и речь пошла о дочери его соседки, жертве убийства.

— Я едва знаком с ней, — сказал Гросс. — Выглядела такой же эгоцентричной, избалованной и невоспитанной, как и все другие молодые дамочки ее возраста.

— Эгоцентричная, избалованная, невоспитанная. Что ты имеешь в виду? — спросил Саломонсон.

Едва здоровалась с ним в немногочисленных случаях, когда они сталкивались. Избегала встречаться взглядом и прикидывалась крайне незаинтересованной в тот единственный раз, когда они, насколько он помнил, разговаривали. И тогда все также происходило в присутствии ее матери.

Лишь около двух они прервались на обед. Время выбрал Гросс и, пожалуй, главным образом с целью досадить им. И в то время как Саломонсон организовывал питание для него, Рогерссон посетил туалет и облегчил мочевой пузырь. Выйдя оттуда, он сразу же столкнулся с Бекстрёмом.

— Как дела с нашим польским похабником? — спросил тот.

— Пришлось стравить давление, — объяснил Рогерссон. — Бегаю сейчас постоянно. Я завязал с ролью руководителя допроса. Единственно, когда мне не надо отлучаться в сортир, — это если я сижу и пью пиво в огромных количествах. Тогда у меня и мысли такой не возникает. Странное дело, конечно.

— Да, — ухмыльнулся Бекстрём. — Сам я посещаю туалет, когда просыпаюсь и перед сном. Фактически два раза в день и вне зависимости от необходимости.

— Что касается ответа на твой вопрос, там все, как и ожидалось, — сказал Рогерссон, но собеседник, как ему показалось, пропустил его слова мимо ушей.

— Вы взяли у него пробу ДНК? — спросил Бекстрём.

— Мы не успели еще с этим, — ответил Рогерссон и вздохнул. — Главным образом сидели и слушали, как плохо мы обошлись с ним, и, если тебе интересно, я уже сейчас могу сказать, чем все закончится.

— И чем же? — поинтересовался Бекстрём.

— Мы будем слушать его нытье еще три часа. Потом заявится Олссон и решит, что мы должны слушать ту же пластинку еще шесть часов. Затем поляк откажется добровольно сдать анализ ДНК, и тогда Олссон сорвется, поскольку у него не хватит терпения, предъявит ему обвинение и попросит прокурора отправить его в кутузку, так чтобы мы смогли получить пробу, не спрашивая его согласия. В итоге Гросс, коллега Адольфссон и я отправимся по домам. Каждый к себе.

— Тогда ты, по крайней мере, сможешь выпить бокал-другой пивка, — сказал Бекстрём в качестве утешения. — Я имею в виду, что тебе не понадобится постоянно бегать в сортир.

— Само собой, — согласился Рогерссон. — Гросс ведь не убивал Линду, он ничего не видел, ничего не слышал и ничего не сообразил собственными мозгами, поэтому какой от него здесь толк? Короче, подводя итог, могу сказать, что руководитель допроса впустую потратил еще один день своей жизни. А ты сам, кстати, чем думаешь заняться?

— Собираюсь посетить дурдом, — ответил Бекстрём.

15

Поскольку Бекстрём не любил сам сидеть за рулем, он позаботился о водителе для себя. Такой чести удостоился молодой Адольфссон, и, пока они спускались в полицейский гараж, комиссар успел заглянуть в душу своему помощнику.

— Это ведь ты и твой коллега нашли ее, насколько я понял? — спросил он.

— Все так, шеф, — ответил Адольфссон.

— И каким образом ты тогда оказался в разыскной группе? — поинтересовался Бекстрём, хотя уже слышал, как все обстояло.

— Народа же не хватает, сейчас время отпусков, — объяснил Адольфссон.

— Я разговаривал с Энокссоном, — сказал Бекстрём. — И послушать его, так он чуть ли не собирается усыновить тебя.

— В этом есть доля истины. Они с моим отцом охотятся вместе.

— Отпускной сезон, нехватка людей и потом Энокссон. Так все получилось, и совершенно независимо от того, что наш уважаемый комиссар Олссон думает об этом деле, — подвел итог Бекстрём.

— Да, — подтвердил Адольфссон. — Шеф, конечно, все правильно понял.

— И не в первый раз, — заметил Бекстрём, не без труда влезая на пассажирское сиденье.

«Хороший парень. Напоминает меня самого в его возрасте», — подумал он.

— Могу я задать один вопрос, шеф? — вежливо поинтересовался Адольфссон, когда они выезжали из гаража.

— Естественно, — сказал Бекстрём.

— Почему шеф решил удостоить своим визитом наш сумасшедший дом?

— Нам надо взглянуть на одного психа-преступника. Потом, воспользовавшись случаем, посмотреть на того, кто его опекает. Если повезет, мы увидим двух идиотов за один день.

— Убийцу Татьяны и доцента Брундина, осмелюсь предположить.

«Одаренный молодой человек», — похвалил его про себя Бекстрём.

— Прямо в точку, — сказал он. — Ты встречался с кем-то из них?

— С обоими, — сообщил Адольфссон. — Брундина я слушал, когда он читал нам лекции. А второго порезал ножом пациент из их отделения примерно год назад, и, когда его пришлось везти в больницу, коллега Эссен и я обеспечивали сопровождение.

— И какие они, на твой взгляд? — спросил Бекстрём. — Я имею в виду — Брундин и убийца Татьяны.

— Конечно, оба придурки, порой даже через край.

Адольфссон кивнул, чтобы добавить веса своим словам.

— И кто в большей степени?

Бекстрём с любопытством посмотрел на своего нового молодого помощника.

— Два сапога — пара, — сообщил Адольфссон и пожал широкими плечами. — У них у каждого свой бзик, если так можно сказать. Хотя с другой стороны…

— Валяй, — ободрил Бекстрём.

— Если бы мне пришлось делить комнату с кем-то из них, я, конечно, предпочел бы убийцу Татьяны. Вне всякого сомнения, — сказал Адольфссон.

Психиатрическая клиника Святого Зигфрида находилась всего в паре километров от управления полиции. Ее архитектурный ансамбль представлял собой пеструю смесь старых и вполне современных построек в окружении большого парка, который граничил с озером. При виде представшего перед ним зеленого великолепия — высокие тенистые деревья и хорошо ухоженные даже в такое сухое лето газоны — Бекстрёму невольно вспомнился Гранд-отель в Сальтшёбадене близ Стокгольма, где Государственная криминальная полиция обычно устраивала свои конференции и корпоративы. Доцент Брундин работал в старом и со всем почтением отреставрированном здании XIX века, каменном, с белой штукатуркой.

«А нашим маньякам неплохо живется», — подумал Бекстрём, когда он с Адольфссоном вышли из машины.

— Интересно, во что все это обходится? — спросил Бекстрём, когда они позвонили в домофон на входной двери. — У психов свои теннисные корты, мини-гольф и большой крытый плавательный бассейн. Колючая проволока вокруг, наверное, не велика проблема?

— Да, в нашей стране этой категории преступников грех жаловаться, — согласился молодой Адольфссон.

Доцент Роберт Брундин походил на молодого Оскара Уайльда, хотя, в отличие от того, имел идеальные зубы, которые охотно демонстрировал, когда улыбался. Он сидел, удобно откинувшись на спинку стула, за большим письменным столом в огромном служебном кабинете и, судя по его виду, жил в полной гармонии с самим собой и окружающей средой.

Черт, как он похож на английского писателя-педика, в конце концов попавшего в тюрьму, подумал Бекстрём, который, однако, не смог вспомнить ни названия виденного им фильма, ни имени главного героя. Чертовски дерьмовый фильм и ни одной по-настоящему хорошей непристойной сцены, пусть даже в анонсе значилось, что речь пойдет о геях.

— Итак, полиция беспокоится, не выпускал ли я милашку Лео прогуляться по городу, — усмехнулся доцент и показал свои белые зубы.

— Ну, подобное, к сожалению, ранее случалось, — заметил Бекстрём.

— Только не у меня, — констатировал Брундин. — И если господа желают, я могу объяснить почему.

— Мы слушаем, — сказал Бекстрём, в то время как молодой Адольфссон уже достал черную записную книжку и ручку.

Лео, Лешек Баранский, был очень опасным человеком и, кроме того, главной жемчужиной доцента Брундина в достойной уважения коллекции аналогичных негодяев. Лео вдохновил доцента на массу статей в профессиональных изданиях по судебной психиатрии и являлся также безусловно главным персонажем бессчетного количества лекций, которые он читал.

— Исключительный пример сексуального садиста с хорошо развитыми фантазиями, — констатировал Брундин со счастливой улыбкой. — Мы с ним много разговариваем на эту тему каждую неделю, в моей практике никогда не встречалось ничего подобного. В обычном смысле он крайне одаренный человек с ай-кью более ста сорока, и его, например, могли бы взять в космическую программу НАСА в качестве астронавта, но, когда дело касается того, чтобы мучить женщин для получения сексуального наслаждения, в этом ему просто нет равных. Он обладает безграничной фантазией, если ему требуется найти новые формы для сексуального садизма.

— То есть у вас и мысли не было выпускать его? — спросил Бекстрём.

«Послушать тебя, так просто веселый парень», — подумал он, хотя и сам до конца не представлял, кого именно, врача или его пациента, имел в виду.

Брундин не собирался выпускать Лео. Зато его пожилой шеф, который, конечно, был «приличным человеком, но, к сожалению, так и не смог избавиться от свойственных его поколению либеральных взглядов на психиатрическое лечение и порой со свойственным ему упрямством очень жестко отстаивал свои позиции», неоднократно предлагал различные меры, способные, согласно его пониманию, в будущем облегчить Лео адаптацию к жизни за пределами аквариума, где его сейчас содержали.

— И какие же? — поинтересовался Бекстрём. «Почему просто не сварить клей из этого идиота?»

— Добровольная кастрация, — сказал Брундин и широко улыбнулся. — Мой шеф имел в виду, что, если бы Лео согласился на нее, ему, пожалуй, при соблюдении определенных мер предосторожности и через довольно продолжительное время можно было бы позволить, например, то или иное увольнение. Под надзором, конечно.

— Кастрация? — спросил Бекстрём. — Неужели вы все еще занимаетесь подобными вещами?

— Добровольная, естественно. Добровольная, — повторил Брундин, откинулся на спинку стула и сцепил свои длинные пальцы на животе.

— И что он решил по этому поводу? — спросил Бекстрём. «Должны же существовать какие-то пределы?»

— Он не выразил особого восторга по поводу данного предложения, — сообщил Брундин. — Такая операция полностью погасила бы его высокоразвитый половой инстинкт. Обычно он мастурбирует от пяти до десяти раз в день. Кроме того, у подобных пациентов потом ужасно растет вес, и особенно когда они пребывают у нас. Вполне естественно, он боится потерять как либидо, так и свою внешность, которой очень гордится. Сам я также сильно, если не сказать категорически, настроен против идеи кастрации, — сказал Брундин.

— Почему? — поинтересовался Бекстрём. «Возможно, поскольку этот идиот выглядит как ты».

— Угасание его либидо, естественно, также негативно отразилось бы на его сексуальных фантазиях. В худшем случае судебная психиатрия потеряла бы его как объект для исследований, — сказал Брундин даже без намека на улыбку. — Я полагаю, господа хотят взглянуть на него, — продолжил доцент.

— Почему бы и нет, — согласился Бекстрём. «Будет о чем рассказать в кафетерии на работе».

Адольфссон довольствовался кивком, хотя в его глубоко посаженных голубых юношеских глазах блеснули искорки любопытства.

— Он лежит в изоляторе со вчерашнего вечера, — констатировал Брундин. — Нам пришлось вколоть ему успокоительное и привязать к кровати, поэтому вам, к сожалению, не удастся поговорить с ним. Возможно, он просто услышал, как кто-то из персонала рассказывал об убийстве Линды, и это привело его в сильное возбуждение.

Лешек Баранский меньше всего выглядел возбужденным сейчас, когда, похоже, глубоко спал. Он находился в закрытом отделении, в одном из изолированных боксов, чья площадь составляла примерно десять квадратных метров. Вся меблировка комнаты состояла из намертво привинченной к полу железной кровати. И на ней на спине лежал Лео, неподвижный и с повернутой вбок головой, так что его правая щека покоилась на подушке. Маленький и худой, с черными курчавыми волосами и мягкими, чуть ли не женскими чертами лица. Из белья на нем были только короткие больничные штаны с логотипом клиники Святого Зигфрида. Вытянутые руки были притянуты к туловищу кожаными ремнями, и такие же ремни, охватывавшие его раздвинутые ноги в щиколотках, фиксировали их к спинке кровати.

— Пройдет по меньшей мере шесть часов, прежде чем он очнется, — констатировал Брундин. — Мы обычно сначала освобождаем ему правую руку, а потом он в состоянии сам избавить себя от мучений, — продолжил врач и улыбнулся.

— Выглядит практично, — заметил Бекстрём.

«В то время как ты и твои товарищи стоят и наблюдают за ним через маленькое стеклянное окошко», — подумал он.

Когда они прощались с доцентом Брундином, тот пожелал им удачи в работе и выразил надежду, что у них скоро появится причина увидеться снова. Сам он уже приступил к диссертации о новой интересной группе молодых преступников иностранного происхождения, которые совершали жестокие преступления сексуального характера, поскольку сами становились объектами аналогичных действий в детстве и юности. Это по-разному и сильно отражалось на их психике и приводило к определенной негативной активности, но при этом все равно их нельзя было спутать с такими, как Лео.

— Я действительно жду встречи с убийцей Линды. Особенно когда он представляет совсем другую категорию, чем та, к которой принадлежит Лео, — сказал Брундин и улыбнулся им дружелюбно.

— Любой из нас жаждет встречи с ним, — сказал Бекстрём с глубокой убежденностью в голосе.

— Надеюсь, шеф не откажется услышать мое личное мнение? — спросил Адольфссон, когда они выехали за пределы больничной ограды.

— Валяй, — проворчал Бекстрём.

— Этот Брундин, похоже, действительно хороший парень, — сказал Адольфссон. — Человек на своем месте, как говорят.

«Ты далеко пойдешь, друг мой», — подумал Бекстрём и в ответ только хмыкнул в знак согласия.

16

После возвращения на работу Бекстрём приказал молодому Адольфссону по памяти сделать отчет об их посещении клиники Святого Зигфрида, в то время как сам разобрался с горами бумаг, накопившихся на его столе. Ничего сенсационного, опять же никого из тех, кто сидел в одной комнате с ним, не требовалось сразу пинать под зад для придания им дополнительного ускорения. Самое время пойти в отель и выпить немного пивка, решил Бекстрём, бросив взгляд на часы, и как раз тогда зазвонил его мобильник. Это был занудный коллега из подразделения ВИКЛАС, пожелавший узнать, как обстоят дела с Лео.

— Я встречался и с ним, и с Брундином, — сообщил Бекстрём.

— Брундин опекает его?

— Да, — сказал Бекстрём и снова скосился на часы. — Он, кстати, просил передать тебе привет.

— Ну, тогда можно спать спокойно, — усмехнулся коллега. — Брундин единственный абсолютно нормальный человек в нашей психиатрии. Как Лео себя чувствует?

— Лучше не придумаешь. Катается как сыр в масле, он тебе тоже передавал привет, — сообщил Бекстрём и отключил свой телефон.

По пути к выходу он прошел мимо комнаты Рогерссона, чтобы узнать, не освободился ли тот на сегодня, но красная лампа над дверью комнаты для допросов еще горела.

«Шесть плюс шесть часов», — отметил Бекстрём, и в худшем случае он ведь мог заказать такси.

«Кому хочется тащиться пешком по такой жаре», — подумал Бекстрём и достал из кармана мобильник, но, прежде чем успел набрать номер, неизвестно откуда появилась собственный кризисный терапевт разыскной группы, худая, как клюшка для гольфа, вдобавок немного выше его, и почти сразу же на него набросилась.

— Как хорошо, что я смогла застать комиссара, — сказала она и дружелюбно улыбнулась ему, немного склонив голову набок. — У тебя найдется несколько минут для меня?

— Чем я могу помочь тебе, Лу? — поинтересовался Бекстрём тоже с дружелюбной улыбкой.

«Лучше разобраться с этой бабой, пока я еще в тонусе», — подумал он.

Прошло несколько минут, прежде чем Лу перешла к делу. Но поскольку Бекстрём в малейших деталях представлял, как вести себя с ней, ему доставляло огромное удовольствие наблюдать, как она сама сунула свою худую шею в приготовленную им петлю.

— Ты почти единственный, с кем я еще не разговаривала, — констатировала Лу.

— Как ты наверняка понимаешь, у меня хватало хлопот. — Бекстрём одарил ее нежным взглядом и многозначительно кивнул.

«Даже не нашлось времени поболтать с такой ужасно занудной женщиной, как ты», — подумал он.

— Я это очень хорошо понимаю, — согласилась Лу и, наклонив голову набок еще на несколько сантиметров, одарила его почти вертикальной улыбкой.

— Приятно слышать, — заметил Бекстрём со спокойной миной, одновременно опробовав задумчивый кивок, который берег как раз для таких случаев.

Если верить Лилиан Олссон, именно Бекстрём, в силу его огромного опыта в качестве специалиста по расследованию убийств ГКП, должен был видеть больше грязи и мерзостей, чем все другие его коллеги.

— Как тебе удается справляться со всем этим? — спросила Лу. — Наверняка ты постоянно испытываешь тягостные душевные переживания?

— О чем ты? — вопросом на вопрос ответил Бекстрём.

«Им нельзя давать самой крошечной щелки, иначе все пропало», — подумал он.

Грязь и мерзость на работе? У многих полицейских, если не сказать у большинства, профессия забирает слишком много физических и нервных сил, доводя до полного истощения. Они длинными рядами маршируют по этому пути, заполняя промежутки между сменами алкоголем и сексом в запредельных количествах.

— А это ведь наихудший способ борьбы со своими психологическими проблемами, — сказала Лу.

Хотя чертовски веселый, подумал Бекстрём, кивнув в знак согласия.

— Трагично, — сказал он и с приязнью покачал головой. — Трагично. — «Пожалуй, стоит намекнуть ей о коллеге Левине и крошке Сванстрём».

— Я встречала даже молодых полицейских, у которых еще в полицейской школе развилась сильная нервная анорексия, то есть отсутствие аппетита, — продолжала Лу.

— Да, это трагично, — повторил Бекстрём. — Молодые люди…. Весьма трагично. — Он тяжело вздохнул. «Но, если вспомнить о жрачке, которую там подают, для меня большая загадка, как они вообще едят».

По мнению Лу, основанному на опыте ее многолетней работы психологом в полиции, причины следовало искать в полицейской культуре, в духе «мачизма, отрицания, замалчивания в единении с разрушительной невоздержанностью», который все более проникал в полицейскую среду и оказывал парализующее действие на всех тех, кому приходилось там трудиться. Сама Лу чувствовала, как поток негативной энергии устремлялся на нее с пола, потолка и со стен, едва она входила в здание полиции.

— Как ты справляешься со всеми этими травмирующими переживаниями, Бекстрём? — повторила она свой вопрос и ободряюще покачала головой.

— С помощью Господа нашего, — ответил он, воздев глаза к потолку ее кабинета.

«Да пошла ты куда подальше, сучка!»

— Боюсь, я не совсем поняла тебя, — нерешительно улыбнулась Лу.

— Нашего Господа, — повторил Бекстрём торжественным тоном. — Всемогущего Отца нашего, Творца земли и небес, который служит моим Провожатым на жизненном пути и к кому я также обращаюсь за утешением в часы невзгод.

Наверное, так выглядит человек перед тем, как у него отвалятся рот и уши, подумал он, увидев реакцию собеседницы.

— Я понятия не имела, что ты так религиозен, Бекстрём. — Она внимательно на него посмотрела.

— О подобном не кричат на каждом углу, — ответил Бекстрём, бросив укоризненный взгляд на психолога, и покачал головой. — Это между мной и Господом нашим.

— Я тебя хорошо понимаю, — закивала Лу. — Но одно ведь не исключает другого, — продолжила она. — У тебя никогда не возникало мыслей об альтернативных… Использовать другие способы сбросить камень с души, я имею в виду.

— О чем тогда речь? — спросил Бекстрём угрюмо, насупил брови и дал ей испробовать настоящий полицейский взгляд.

Пора закрутить гайки, подумал он.

— Ну, например, различные формы терапии, вроде дебрифинга, он ведь фактически относится к ним, — сказала Лу и натужно улыбнулась ему. — Моя дверь всегда открыта, и многие верующие…

— Мне не нужны другие боги рядом со мной, — взорвался Бекстрём и указал в ее сторону рукой, поднимаясь со стула. — Я имею в виду ту самонадеянность, которую ты и твои коллеги демонстрируете, когда пытаетесь занять место Творца. Разве ты не понимаешь, что тем самым вы нарушаете первую заповедь?

Или же вторую? Хотя какое это имеет значение, подумал он.

— У меня и в мыслях не было вывести тебя из равновесия, я действительно не хотела…

— Все дела человеческие — суета и томление духа, — перебил ее Бекстрём. — Екклезиаст, глава двенадцать, стих четырнадцать, — продолжил он, не спуская с Лу взгляда. Он ляпнул это наобум и рисковал опростоволоситься, но она, похоже, не отличалась особой религиозностью.

— Я искренне извиняюсь, если оскорбила тебя, — пробормотала Лу и еле заметно улыбнулась.

— Моя дверь всегда открыта, — сказал Бекстрём и открыл дверь ее кабинета, стараясь тем самым придать больше значимости своим словам. — Ты должна понять, Лилиан, — продолжил он высокопарным тоном. — Мы — люди… мы предполагаем, а Господь располагает.

«Самое время запереться в сортире, где я смогу спокойно отвести душу», — подумал Бекстрём и закрыл за собой дверь.

Придя в отель и поднявшись в свой номер, он сразу же налил себе холодного пива.

— У тех, кто пьет прямо из банок, наверное, не все в порядке с головой. Чертовы неандертальцы.

Бекстрём сделал несколько больших глотков и жадно слизал пену с верхней губы. Потом он завалился на кровать, включил телевизор и принялся перелистывать телефонные сообщения. Таких набралось немало, и большинство из них были от Карин с местного радио. В последнем, полученном всего несколько часов назад, она уверяла, что «нам не понадобится болтать о работе», и с целью продемонстрировать благие намерения даже дала ему свой домашний номер. «Могу я пригласить тебя перекусить в каком-нибудь укромном местечке?»

Женщина в опасности, подумал Бекстрём и потянулся к телефону на своей тумбочке.

— Она, похоже, уже на грани, — решил он, набирая ее номер.

Укромное местечко представляло собой маленький трактир, где часть столиков стояла под открытым небом и откуда открывался вид на очередное смоландское озеро. Трактир находился на приличном расстоянии от города, но такси Бекстрёму оплачивал работодатель, так что это не создавало ему проблем.

«Слава богу, ни одного чертова журналиста пока, во всяком случае, если верить моим глазам старого сыщика», — подумал он, выдвигая стул для своей спутницы.

— Наконец мы одни, комиссар. Ура, ура, ура. — Карин улыбнулась и губами, и глазами. — Что ты хотел бы съесть? Я угощаю.

— Ни в коем случае, — запротестовал Бекстрём. Он еще в такси решил оформить свою переработку как встречу с еще одним тайным осведомителем, и, естественно, в качестве доказательства ему требовался счет.

— Я хотел бы отведать чего-нибудь вкусного, — продолжил он, скосившись на загорелые руки и ноги своей спутницы. На ней было тонкое летнее платье, три верхние пуговицы которого она, вероятно, забыла застегнуть.

Пожалуй, платье слишком легкое, подумал Бекстрём.

— Все прошло просто отлично, — подвел он итог вечера, когда оставил свою даму перед подъездом ее дома. Все ее попытки перевести разговор на убийство Линды он сразу же пресекал. А чтобы поддерживать беседу и как бы между делом рассказать немного о себе, предложил ей обычную полицейскую классику и в заключение надавал щедрых обещаний на будущее.

— Ты ведь, наверное, понял, что я чувствую, — вздохнула Карин, катая в ладонях бокал с вином. — Люди должны знать, что происходит. Пусть даже речь идет об убийстве. Убили ведь нашу, местную девушку.

— Большинство из того, что пишут в газетах о нашем убийстве, просто пустая болтовня, если это как-то тебя утешит, — сказал Бекстрём.

Чего не сделаешь ради баб, подумал он.

— Неужели? — воскликнула она с искоркой надежды в глазах.

— Мы поступим так… — Бекстрём наклонился вперед и как бы случайно коснулся ее руки. — Как только я доберусь до этого идиота и буду уверен, что это действительно он, обещаю, ты первой все узнаешь. Только ты. Никто другой.

— Ты обещаешь? На сто процентов? — спросила Карин и посмотрела на него.

— На сто процентов, — солгал Бекстрём, не убирая ладони с ее руки. — Ты, и только ты.

«Как все просто», — подумал он.

Придя в отель, он сразу же взял курс на бар. Только три бокала пива за весь вечер, а его мучила жажда, как верблюда, проделавшего путь от Иерусалима до Мекки. В дальнем углу вдобавок сидел Рогерссон с огромной емкостью янтарного напитка и, судя по его виду, пребывал в ужасном настроении. Два десятка журналистов и другие, находившиеся в заведении гражданские, по какой-то причине предпочли сидеть на максимальном удалении от него.

— Я пообещал сломать руку первому из стервятников, который попытается сесть рядом со мной, вот все и отстали, — объяснил Рогерссон. — Что будешь пить? Кстати, теперь моя очередь угощать.

— Большой бокал крепкого, — сказал Бекстрём и махнул официанту, который по какой-то причине выглядел довольно настороженным.

«Ты всегда так дипломатичен, Рогге», — подумал он.

— Случилось что-нибудь? — спросил Рогерссон, когда Бекстрём получил свое пиво и успел слегка утолить жажду.

— У меня состоялась долгая беседа с нашим собственным кризисным терапевтом, — сообщил Бекстрём и ухмыльнулся. — Потом мне пришлось идти в сортир. То есть получается три раза сегодня.

— По-моему, ты нормальный человек. На кой тебе болтать с подобной дамочкой, — вздохнул Рогерссон и покачал головой.

— Послушай, — сказал Бекстрём и наклонился над столом. Далее он рассказал всю историю. Рогерссон заметно оживился, и они еще долго сидели и влили в себя несколько порций шнапса, которые Бекстрём велел бармену внести в счет за номер, так что за все должен был заплатить работодатель.

К тому моменту, когда пришло время подниматься к себе и ложиться спать, заведение уже почти опустело. Рогерссон выглядел значительно веселее и даже пожелал спокойной ночи немногочисленным репортерам, которые еще оставались и явно намеревались напиться.

— Езжайте домой, глупые черти, — сказал он.

17

Векшё, вторник 8 июля

Явно не все журналисты последовали совету, данному им Рогерссоном предыдущим вечером, поскольку уже за завтраком Бекстрём и его коллеги смогли познакомиться с последней сенсацией в самой большой из вечерних газет. «ОН ПЫТАЛСЯ УБИТЬ СОСЕДКУ ЛИНДЫ», — сообщал огромный заголовок, в то время как большая статья на полосах шесть, семь и восемь описывала в ярких красках всю историю: «Убийца полицейского попытался лишить жизни и меня тоже. Соседка Линды Маргарета рассказывает».

— О чем, черт возьми, речь? — спросил Бекстрём Рогерссона, который молча сидел за рулем их служебного автомобиля, когда они преодолевали путь в четыреста метров от отеля до здания полиции. — «Около трех часов ночи я проснулась оттого, что кто-то пытался проникнуть в мою квартиру, — прочитал Бекстрём вслух. — Но обе мои собаки начали неистово лаять, и тогда он убрался восвояси. Я слышала, как он бегом спускался по лестнице». Что это за чертовщина? — повторил Бекстрём. — Почему она молчала раньше? Мы ведь допрашивали ее по крайней мере пару раз?

— С ней беседовали трижды, — уточнил Рогерссон коротко. — Я читал все протоколы. Сначала она разговаривала с прибывшим на место патрулем. Потом коллеги из местной полиции лена долго общались с ней и даже взяли подписку хранить молчание. Затем ее допросили в третий раз в связи с поквартирным обходом.

— И ни слова о ком-то, пытавшемся проникнуть в ее квартиру?

— Ни звука, — сказала Рогерссон и покачал головой.

— Поезжай к ней домой и побеседуй с ней снова, — приказал Бекстрём. — Сразу же. И прихвати с собой Саломонсона.

— Конечно, — кивнул Рогерссон.

— Неужели все так просто и это правда, — предположил Бекстрём. — Тот же самый псих позвонил Линде, и у нее хватило глупости его впустить?

Утреннее совещание прошло не лучшим образом, несмотря на то что его вел сам Бекстрём. Большинство, похоже, просто сидели и ждали доклада экспертов, и прежде всего обещанного и крайне интересного сообщения из Государственной криминалистической лаборатории относительно типа ДНК преступника. Основная часть времени ушла на дискуссию о том, что все прочитали в газете в то же утро и что очень глубоко задело Бекстрёма. Надо же, средства массовой информации неожиданно перехватили инициативу в его собственном расследовании убийства. Но он не собирался обсуждать ситуацию с коллегами.

Как часто случалось ранее, мнения разделились.

— Я думаю, она просто не осмелилась рассказать это нам, когда мы допрашивали ее. Боялась просто-напросто, — сказал тот, кто решился высказаться первым.

— Но есть и другая возможность. Она ведь фактически могла придумать все с целью привлечь внимание к своей персоне или озвучила сфабрикованную журналистами сенсацию, — возразил следующий.

— Не исключено, что истина лежит где-то посередине, — констатировала третий. — Например, ее собаки принялись лаять среди ночи, но вовсе не из-за кого-то, пытавшегося проникнуть к ней в квартиру. Причиной ведь мог стать какой-нибудь автомобиль или пьяница на улице?

Таким образом все продолжалось еще час, пока Бекстрём не взял бразды правления в свои руки и не прервал дебаты.

— Разберемся, — сказал он и повернулся к Энокссону, который также пока не проронил ни звука. — Есть смысл отправлять тебя и твоих парней туда, чтобы снять отпечатки пальцев с ее двери?

— Они уже в пути, — сообщил Энокссон.

«Наконец-то, — подумал Бекстрём. — Настоящий полицейский».

После совещания Бекстрём отвел в сторону коллегу Сандберг, чтобы снова дать отдых своим усталым глазам и одновременно выяснить, как продвигались дела со свидетелями в окружении жертвы.

— Как дела, Анна? Что с проверкой тех, кто был в кабаке в четверг вечером? — спросил Бекстрём и дружелюбно улыбнулся.

По данным ассистента Сандберг, речь шла примерно о двух сотнях человек, которые либо находились в самом заведении, когда Линда появилась там после одиннадцати, либо пришли туда в течение вечера, пока она еще оставалась там. Из них опросили уже почти сотню. Большинство добровольно дали о себе знать, когда полиция через местные средства массовой информации обратилась к ним с просьбой помочь следствию. В данную группу входило также шесть товарищей Линды по полицейской школе, ее подруга, работавшая в полиции на гражданской должности, а также еще четверо полицейских, включая Анну Сандберг.

— И у тебя нет никаких подозрений в отношении кого-то из нынешних или будущих коллег, — констатировал Бекстрём.

— Нет, — ответила Анна, явно не обрадованная вопросом. — По крайней мере, я не обнаружила ничего такого. Ответ отрицательный.

— Как тогда обстоят дела с другими? — продолжил Бекстрём. — В том районе хватает всякой шпаны? Странных типов, которые не дали знать о себе? Что нам известно о них?

«До чего же у всех баб туго с чувством юмора», — подумал он.

Никаких странностей, если верить Анне. Шпаны там тоже хватало, хотя чего еще ожидать с учетом места и времени. Вообще с большинством из означенной группы уже успели побеседовать, и они были столь же ошарашены, как и все другие, убийством Линды. Никого подозрительного среди них, по мнению Анны, не было выявлено.

— Итак, есть еще по крайней мере пятьдесят человек, относительно которых мы не имеем ни малейшего представления, — констатировал Бекстрём.

Прямо как в детективном романе.

— Да, — подтвердила Анна. — В худшем случае именно о таком количестве идет речь. Но, на мой взгляд, их меньше.

— И как нам тогда добраться до них? — настаивал Бекстрём.

Анна считала, что следственную группу наверняка ждет долгая и кропотливая работа. Во-первых, было время отпусков, во-вторых, многие не имели желания афишировать свое присутствие в кабаке, пусть они даже не встречались и не разговаривали с жертвой убийства. Вдобавок коллега Сандберг имела личное суждение на сей счет.

— Я тут подумала немного и не знаю, честно говоря, есть ли смысл тратить на это силы.

— И почему же? — спросил Бекстрём. «А она тоже лентяйка», — заключил он.

По словам Анны, имелось много причин. Масса работы, и, независимо от предпринимаемых усилий, она не верила, что им удастся найти всех, кто находился там в тот вечер.

— Ты хотела еще что-то добавить? — спросил Бекстрём.

«Черт возьми!» — выругался он про себя.

— Вот что интересно, — сказала Анна. — Нет никаких указаний на кого-то, кто ушел с ней из кабака или последовал за ней оттуда. Или что она договорилась позднее встретиться с кем-то, кого там увидела. Если дело обстоит так, как ее соседка расписала в газете, то она стала случайной жертвой настоящего психа? По-моему, большинство фактов говорит в пользу такой версии?

— Этого мы не знаем наверняка, — отрезал Бекстрём. — Ни ты, ни я, — добавил он И подумал: «Ты уж тем более».

— То есть мы работаем дальше, — констатировала Анна.

— Правильно понято, — сказал Бекстрём. — Я хочу, чтобы всех, кто находился в кабаке, идентифицировали и допросили, а если мы тем временем найдем преступника где-то в другом месте, то бросим эту работу. На это у меня ума хватит.

— Понятно, — сказала Анна коротко.

— Еще одно дело, — продолжал Бекстрём. — Ты предлагала мне взглянуть на ее еженедельник.

— Естественно, — кивнула Анна. — Хотя боюсь, он тоже не содержит ничего интересного. По крайней мере, я ничего не нашла.

— Эксперты закончили с ним? — спросил Бекстрём.

— Конечно, — ответила Анна. — Только отпечатки пальцев Линды. Никаких других.

— Прекрасно, — сказал Бекстрём и ухмыльнулся.

— Что ты имеешь в виду? — Анна подозрительно посмотрела на него.

— Мне не понадобится изучать его в чертовых резиновых перчатках, — сказал Бекстрём.

— Да, правильно, — согласилась Анна. — У нас все тогда или?..

— Конечно. — Бекстрём пожал плечами.

«Как баба со столь клеевыми сиськами может быть такой дьявольски угрюмой?» — спросил он себя.

18

Странное лето. Самое странное с незапамятных времен и на памяти обычных людей при условии, что они успели уже достаточно пожить. Оно началось еще в мае и, казалось, никогда не закончится. Изо дня в день нещадно палило солнце, постоянно побивая один местный температурный рекорд за другим, и оно, по большому счету, справедливо распределило жару по всей стране.

Во вторник 18 июля пришло время для нового национального рекорда. Прежний был зафиксирован именно в Смоланде около шестидесяти лет назад. 29 июня 1947 года термометр показывал ровно тридцать восемь градусов в Молилле, и, если сейчас сам Господь ведал погодой, Он явно не чурался заботы о своей пастве. Как иначе объяснить, что в три часа дня во вторник 18 июля столбик термометра поднялся до 38,3 градуса по Цельсию в Векельсонге, в нескольких десятках километров к югу от Векшё. И естественно, в тени.

В Векшё же было относительно прохладно. Когда Левин и Ева Сванстрём оставили здание полиции сразу после часу ради позднего обеда в городе, вся площадь Оксторгет, казалось, утонула в солнечном мареве, хотя температура на улице не превышала тридцати двух градусов.

Сам не зная почему, Левин испытал хорошо знакомое ему беспокойство. Вдобавок он провел все время после пробуждения на своем временном рабочем месте, где исправно трудился кондиционер, и готовность Левина окунуться в жаркую атмосферу оставляла желать лучшего.

— Нам, пожалуй, стоит остаться внутри, — предложил он и нерешительно улыбнулся Еве Сванстрём.

«Что, собственно, происходит? — подумал он. — В Швеции разгар лета».

— А по-моему, погода просто фантастическая. — Ева улыбнулась счастливо и раскинула руки в очень нешведском жесте. — Пошли же, Янне. Обещаю, ты будешь сидеть в тени.

Новости вечером и утром следующего дня большей частью касались этого катаклизма, а местные средства массовой информации продемонстрировали яркий пример так называемого местечкового патриотизма. Они написали, что «жарче всего на шведской земле по-прежнему у нас в Смоланде». А в анонсе «Барометра» даже осмелились назвать Смоланд новой Ривьерой Северной Европы, тогда как газета «Смоландспостен», как и в большинстве случаев ранее, проявила большую сдержанность, поскольку каждый истинный смоландец знал, что гордыня до добра не доведет.

Точно так же, как и во всех крупных газетах, там дали слово экспертам — и тем, кто предупреждал о парниковом эффекте, и тем, кто отрицал его существование со ссылкой на то, что природа периодически подбрасывает подобные сюрпризы, чему можно найти множество свидетельств в истории, например тот факт, что человек возделывал виноград на самом севере Норланда еще в бронзовом веке. И в основном все эксперты считали своим долгом дать медицинские советы читателям.

Всем рекомендовали по возможности держаться в тени, избегать любых ненужных физических нагрузок, много пить и защищать голову с помощью головных уборов. Особенно это касалось людей в возрасте или самых молодых, тех, кто имел высокое давление или проблемы с сердцем. И естественно, ни при каких условиях даже на короткое время нельзя было оставлять собак и маленьких детей в запертых и припаркованных автомобилях.

Вечерние газеты оставались верными себе. Мимоходом отдав долг метеорологическим проблемам, они обратились к более серьезным вещам вроде связи между невыносимой жарой и ростом насильственных преступлений этим летом. Не говоря уже об убийстве Линды.

Один из опрошенных ими экспертов даже посвятил всю свою колонку в самой крупной вечерней газете явной зависимости между частотой серийных убийств и температурой окружающей среды. Согласно его собственному исследованию, вероятность первого феномена возрастала с увеличением жары. Летняя половина года в этом плане считалась опаснее зимней, и совершенно независимо от того, шла ли речь об эскимосах или племенах Южной Африки. И то, что самые известные убийцы, например, в США предпочитали действовать в южных штатах Калифорнии и Флориде, а не на Среднем Западе и не в северных районах страны, было вовсе не случайно.

— Жара стимулирует насилие, и особенно со стороны душевнобольных, психологически неуравновешенных преступников, — констатировал он в заключение.

19

«Жизнь кипит. С утра мне надо поболтать с одной угрюмой бабой, а потом придется жрать с двумя идиотами, поскольку Рогерссон, очевидно, все еще занимается разговорами с другой бабой, — подумал Бекстрём. — И в довершение всего, словно этого недостаточно, здесь еще на обед подают вареные макароны с каким-то чертовым рыбным соусом. Что плохого в обычной тушеной говядине со свеклой, — подумал он. — Сконе ведь находится совсем неподалеку от этой глухомани».

Кнутссон и Торен пребывали в значительно лучшем настроении. Особенно Кнутссон, который обратил свой взор на числящихся в регистре квартирных воров еще до того, как соседка убитой снова появилась на горизонте со своим признанием в крупной утренней газете.

— Предусмотрительно с твоей стороны, Эрик, — похвалил друга Торен. — Когда я читал, что она сказала, у меня не возникло сомнений в ее правдивости. Я думаю, ты на правильном пути.

— Рассказывай, — приказал Бекстрём.

«Вот идиоты», — подумал он.

По словам Торена, все было очень просто.

— Типичное поведение домушников. Сначала они крадутся на самый вверх, туда, куда вряд ли поднимется кто-то из живущих ниже.

В три часа утра в разгар отпускного сезона вероятность напороться на них просто колоссальная, подумал Бекстрём и кивнул ободряюще.

— Да, потом, значит, он звонит на пробу в дверь, проверяя, есть ли кто дома, и тогда собаки начинают лаять, — продолжил Торен.

— Или когда он заглядывал в щель для почты, — пришел на помощь товарищу Кнутссон.

— И тогда он предпочел смыться. Воры ненавидят собак, — объяснил Торен.

«И ты явно никогда не работал в отделе по борьбе с наркотиками», — подумал Бекстрём и кивнул.

— И что не так с этажом ниже? Там же нет ни души, — сказал Бекстрём.

— Слишком близко, боялся разбудить соседа этажом выше, — сказал Кнутссон уверенно.

— Тогда следующий этаж? — спросил Бекстрём.

— Поляк был дома, — возразил Торен. — Хотя он, возможно, уже проверил его дверь тоже.

— Ну все же склоняюсь к тому, что он спустился в самый низ, — сказал Кнутссон. — На всякий случай.

— И потом он, значит, звонит в дверь Линды? — спросил Бекстрём.

Становится все теплее и теплее, подумал он.

— Да, — подтвердил Кнутссон. — Заглядывает в щель ее почтового ящика и действует по полной программе. Как они всегда делают. Использует, следовательно, их обычный модус операнди.

— И тогда Линда подходит и открывает ему, — констатировал Бекстрём.

— Да, — снова подтвердил Кнутссон. — Даже если это звучит немного странно. Само собой, она могла также забыть запереть дверь, это предположение, по мнению экспертов, выглядит наиболее вероятным.

— Скорее всего, она так и сделала, поскольку нет никаких следов взлома двери, — сказал Торен. — Открыла или забыла запереть.

— Подождите, — перебил их Бекстрём. — Я хочу убедиться, правильно ли я вас понял. Значит, в три часа утра типичный домушник, самый обычный торчок со свежим следом от укола и слюной в уголках рта, приходит и звонит в дверь Линды с целью проверить, а вдруг повезло и госпожа Эриксон, чье имя стоит на дверной табличке, куда-нибудь уехала. И это в то время, как псины у ее соседки на четвертом этаже лают как сумасшедшие. Итак, наш воришка звонит в дверь. Потом заглядывает на всякий случай в почтовый ящик. А Линда, которая покинула кабак и ушла домой спать и, насколько я слышал, собиралась стать полицейским, выходит в коридор, смотрит в глазок. И что она там видит? Типичного домушника. Здорово! Я должна его впустить. Немедленно. Здесь для него найдется много чем поживиться. Только он должен пообещать снять ботинки и поставить их на полочку для обуви при входе, чтобы напрасно не пачкать пол. Примерно так или я ошибаюсь?

Ни Торен, ни Кнутссон ничего не ответили. Бекстрём поднялся, поставил поднос на тележку для грязной посуды, пошел и взял чашку кофе с приличной порцией молока и сахара, а затем отправился в свой рабочий кабинет и ругался про себя всю дорогу туда.

Когда Рогерссон и Саломонсон позвонили в дверь квартиры соседки убитой, Маргареты Эрикссон, та уже была занята. Она пригласила к себе репортера и фотографа из второй по величине вечерней газеты, которая проворонила саму сенсацию, но не оставляла надежды представить ее под новым углом. Сейчас они сидели на кухне и пили кофе.

— Поэтому для меня лучше, если бы вы смогли прийти немного позднее в течение дня, — объяснила она.

— Госпожа Эрикссон, наверное, предпочитает, чтобы мы забрали ее к себе в здание полиции? — буркнул Рогерссон с отсутствующим видом. — Мы можем прислать за вами патрульную машину. Укажите только время.

В итоге все встало на свои места, и уже через несколько минут госпожа Эрикссон сидела с Рогерссоном и Саломонсоном за тем же самым кухонным столом, который только что покинули журналисты.

— Господа, пожалуй, захотят выпить по чашке кофе? — спросила она, явно решив поправить ситуацию и продолжить в том же духе.

— Да, неплохо бы, — сказал Саломонсон угодливо и раньше, чем Рогерссон успел отклонить ее предложение.

— Ну, я понимаю, вас интересует статья в газете, — сказала госпожа Эрикссон, которая, судя по выражению ее лица, чувствовала себя не совсем комфортно. — Почему я ничего не рассказала, разговаривая с вашими коллегами, я имею в виду?

Рогерссон довольствовался кивком в ее сторону, в то время как Саломонсон был занят тем, что придвинул к себе чашку с кофе.

— Сейчас нельзя верить всему, что пишут в газетах, — сказала госпожа Эрикссон и нервно улыбнулась. — Во всяком случае, я уж точно не говорила ничего из того, что они понаписали. Единственно сказала, что проснулась среди ночи, когда залаяли мои собаки. Но остальное, о попытке проникнуть ко мне и что я якобы слышала, как кто-то убегал вниз по лестнице… этого я не говорила. Случись нечто подобное, я, конечно, позвонила бы в полицию.

— И часто ваши собаки начинают лаять, если кто-то проходит по лестнице? — поинтересовался Саломонсон.

Конечно подобное случалось, если верить их хозяйке. Порой они гавкали, когда кто-то из ее соседей приходил домой, особенно если они делали это поздно, и даже если кто-то шумел на улице. «Ужасный поляк», с кем ей, к сожалению, приходилось соседствовать, даже жаловался на сей счет в правление товарищества. Безуспешно, естественно, поскольку владелица собак председательствовала там. Но, конечно, прежде всего Пеппе проявлял особую бдительность.

— У него ужасно громкий голос, — сообщила госпожа Эрикссон гордо и погладила большого лабрадора, который положил голову ей на колени. — А малыш Пигге имеет привычку присоединяться к нему и помогает своему старшему брату.

— И что вы сделали, госпожа Эрикссон, когда собаки залаяли? — спросил Рогерссон.

Поскольку она спала и проснулась от их лая, сначала продолжала лежать в кровати и слушать. Потом скомандовала им замолчать и, так как они подчинились, поняла, что никакой опасности нет.

— Если бы кто-то находился на лестничной площадке, они не успокоились бы, стой он даже тихо как мышь, — объяснила госпожа Эрикссон.

— Собаки прекратили лаять, — констатировал Рогерссон. — Как вы поступили потом, госпожа Эрикссон?

Сначала она вышла на цыпочках в прихожую и посмотрела в глазок, но ничего не увидела и не услышала. Тогда пошла, снова легла и постепенно заснула. Вот и вся история, и она очень сожалела, что не подумала об этом раньше, когда разговаривала с полицией. Почему журналисты написали именно так, она, честно говоря, не понимала.

«Потому что ты разговаривала с ними и постаралась привлечь к себе больше внимания», — подумал Рогерссон, но промолчал. Они закончили допрос, поблагодарили за кофе и удалились. Рогерссон даже не стал напоминать о взятой с нее подписке. Каждый настоящий полицейский знал, что это всего лишь плохая шутка.

Спускаясь по лестнице, они встретили двух экспертов, которые поднимались им навстречу с целью проверить входную дверь госпожи Эрикссон, а также, возможно, и другие перспективные поверхности на наличие отпечатков пальцев.

— Если вы поторопитесь и позвоните ей, то получите кофе, сказал Саломонсон, тогда как Рогерссон лишь кивнул им и хмыкнул.

Поскольку они все равно проходили мимо, позвонили Гроссу и попытались узнать, не было ли кого-нибудь у его входной двери в ночь на пятницу. Библиотекарь отказался открывать. И через щель для почты потребовал, что они перестали его преследовать.

— Ко мне пришли журналисты. У меня свидетели в квартире. Я предупреждаю вас, господа, — сказал Гросс. — Убирайтесь немедленно.

— Вот по большому счету и все, — сообщил Рогерссон. Он поднял глаза на Бекстрёма и вздохнул.

— Что ты сам думаешь? — спросил Бекстрём.

— Баба проснулась среди ночи от лая своих собак, — сказал Рогерссон. — Когда точно, она не знает, поскольку они тявкают постоянно. Они просто сходили с ума, когда я и коллега позвонили в дверь.

— Тогда почему она вышла в прихожую и посмотрела в глазок? — спросил Бекстрём с хитрецой. — Она поступает так каждый раз, когда они лают?

— Нет, судя по ее словам, — сказал Рогерссон. — Тебя интересует мое мнение?

Он вздохнул устало, а Бекстрём кивнул.

— Лето, середина ночи, она читала во всех газетах, что квартирные воры активизировались, все ее соседи разъехались в отпуска. Достаточно для объяснения, почему она посмотрела в глазок в этот раз.

— Но почему тогда гавкали псы? — не унимался Бекстрём.

— Об этом лучше спросить их, а не меня. Проконсультируйся у какого-нибудь коллеги-кинолога. Он наверняка обрадуется. Они ведь ни о чем не думают, кроме своих псин.

— Почему залаяли собаки? — повторил Бекстрём.

— Например, просто услышали, как Линда пришла домой. У них ведь вроде бы дьявольски хороший слух, если верить их хозяйке. Увидимся в отеле, — сказал Рогерссон.

— Не забудь зайти в магазин, — напомнил Бекстрём. — Тебе не надо покупать специально для меня. Достаточно, если я получу назад пиво, которое ты уже вылакал.

Прежде чем покинуть здание полиции, Бекстрём позвонил Энокссону в технический отдел и поинтересовался, как обстоят дела с обследованием двери госпожи Эрикссон.

— Мы все проверили светом и порошком, — сообщил эксперт. — Дверь, дверную ручку, почтовый ящик, косяк, перспективные поверхности на стене по соседству, лестничные перила у площадки. С лифтом мы разобрались раньше, как ты, наверное, помнишь.

— И что? — спросил Бекстрём.

— Ничего, — сказал Энокссон. — Только ее собственные отпечатки. Она же одинокая женщина, ей хочется с кем-то поговорить. Поэтому, наверное, пытается привлечь внимание к своей персоне.

Вернувшись в отель, Бекстрём получил свое белье. Аккуратно сложенное стопками, оно заняло практически все свободное место в его комнате. Вдобавок стоимость стирки внесли как «уход за имуществом» в общий счет, согласно его указаниям. Потом появился коллега Рогерссон и притащил крепкое пиво в полном объеме своего долга. Чистый сочельник, подумал Бекстрём и сразу забыл о своих планах позвонить милашке Карин и поболтать с ней.

— В мини-баре есть холодные напитки, — сказал он. — Я предлагаю прикончить их, прежде чем мы пойдем жрать.

20

Векшё, среда 9 июля

День начался многообещающе. Вторая по величине вечерняя газета отказывалась признавать поражение. Они рьяно рыскали в поисках возможности для реванша, и им удалось выжать из рассказа библиотекаря даже больше, чем мог требовать их главный редактор. Целый разворот с большой фотографией героя всей истории, Мариана Гросса, тридцати девяти лет, на которой поляк выглядел именно так, как и требовал заголовок: «ОН НАПУГАЛ СЕРИЙНОГО УБИЙЦУ И ОБРАТИЛ ЕГО В БЕГСТВО».

«Как, черт побери, фотографу это удалось, — подумал Бекстрём. — Маленький толстяк выглядит почти устрашающе. Они, наверное, снимали его снизу».

— Послушайте здесь, — сказал Бекстрём и собрался прочитать статью.

— Подожди, — перебил его Торен. — Ему ведь сорок шесть, а не тридцать девять.

— Какая теперь разница, — усмехнулся Бекстрём. — Послушайте это место. «Мариан проснулся среди ночи оттого, что кто-то пытался проникнуть в его квартиру. Тогда он выбежал в прихожую. И увидел через дверной глазок, как молодой мужчина примерно двадцати лет пытается взломать замок на его входной двери».

— Который из них, — проворчал Рогерссон угрюмо. — У него же их было три разных, когда мы заходили туда вчера.

— Не будем придираться к таким деталям, — заметил Бекстрём и продолжил читать: — «Тогда я спросил, чем он занимается, — рассказывает Мариан, — но прежде, чем я успел открыть и схватить его, он промчался вниз по лестнице и исчез».

— Он может дать хоть какое-то описание? — спросил Кнутссон.

— По-настоящему хорошее на самом деле, — сказал Бекстрём. — Пусть лицо преступника и закрывал козырек так называемой бейсболки, наш польский друг все равно увидел, что он был коротко подстрижен, чуть ли не с бритой головой, и выглядел как типичный швед. Напоминал футбольного хулигана или нациста. Большой и сильный. Примерно метр восемьдесят, лет двадцати. Одет в зелено-коричневую камуфляжную куртку, черные брюки из какого-то блестящего материала, заправленные в высокие ботинки.

— Интересно, — сказал Левин и отхлебнул кофе из своей чашки одновременно с тем, как под столом незаметно передвинул большой палец своей правой ноги с левой щиколотки Евы Сванстрём к ее загорелому бедру. — Его наряд, притом что на улице было плюс двадцать, я имею в виду.

— Есть еще странность, — сообщил Кнутссон с сомнением и покачал головой.

— Рассказывай, — приказал Бекстрём. Он отложил в сторону газету и наклонился вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Преступник, получается, сбежал вниз по лестнице, и как же он тогда позвонил Линде? — объяснил Торен и покачал головой.

— Он тогда уже, наверное, закончил с Линдой, — подсказал Бекстрём услужливо. — И собирался также заняться верхними этажами.

— Почему он не позвонил потом в полицию? — вмешался в разговор Кнутссон. — Гросс то есть.

— Ему задали такой вопрос, — поведал Бекстрём и усмехнулся. — Подобно большинству граждан в нашей стране Гросс не доверяет полиции.

— Спасибо, черт побери, за это, — зло бросил Торен. — При том, чем он сам занимается.

— Я не верю в его историю, — проворчал Кнутссон и покачал головой. — По-моему, он все придумал. Хотя не исключено, кто-то мог позвонить к нему в дверь, конечно. Как к соседке, я имею в виду.

— Мне кажется, с этим мы никуда не продвинемся, — вздохнул Рогерссон и поднялся. — Ты хочешь, чтобы я допросил и его снова? — Он посмотрел на Бекстрёма.

— Черт знает что. Куда мы катимся? — сказал Бекстрём и тоже поднялся.

21

Тем же утром разыскная группа получила давно и с нетерпением ожидаемые результаты анализов, и все явились на утреннее совещание. В совещательной комнате царило приподнятое настроение, а имевшийся у шефа технического отдела образец ДНК представлялся бесспорным доказательством вины. Стоило только добраться до того, кто оставил его на месте преступления, и убийство Линды удалось бы раскрыть со стопроцентной вероятностью. ДНК выглядела настолько убедительной уликой, что любые слова, сказанные убийцей после задержания, не играли бы особой роли.

Эту ДНК обнаружили в восьми местах. В виде спермы на диване в гостиной. И остатков мочи на темно-синих трусах размера S, лежавших под ним. В виде спермы во влагалище и заднем проходе жертвы. А также на внутренней стенке душевой кабинки в ванной комнате. В виде крови на подоконнике. И фрагмента кожи на его краю. Наконец, еще в одном месте, о коем эксперты ранее ничего не говорили. В прихожей была обнаружена пара белых кроссовок сорок второго размера марки «Рибок». ДНК, которую в Государственной криминалистической лаборатории удалось извлечь из них, указывала, что они также принадлежали преступнику.

— У нас были небольшие сомнения сначала, — объяснил Энокссон. — Поэтому мы ничего не сказали заранее. Но, по словам матери Линды, она никогда не видела этих кроссовок прежде, мы отправили их в криминалистическую лабораторию и явно попали в точку.

Трусы фирмы «Джокей» и пара кроссовок «Рибок». Сотни тысяч мужчин носили подобные, и их продавали миллионами экземпляров. Искать того, кто купил эти вещи, не имело никакого смысла. Взамен следовало обратить внимание на другое, и, если верить Энокссону и его коллегам, все обстояло таким образом, что имевшиеся у них улики позволяли восстановить всю картину развития событий с большой долей вероятности.

Преступник попал внутрь через входную дверь квартиры. И, судя по всему, Линда сама впустила его. Он снимает обувь и ставит ее на полочку в прихожей.

Затем он и его жертва оказываются на диване в гостиной, он снимает с себя брюки и трусы, и там же у него происходит семяизвержение.

В следующий момент события переместились в спальню. Преступник связал Линде руки за спиной, вставил ей в рот кляп, привязал ноги за щиколотки к спинке кровати, и, вероятно, именно в такой последовательности. Затем он изнасиловал ее дважды, сначала генитально, а потом анально, и в обоих случаях имело место семяизвержение. Вероятно, также в связи с последним актом он оставил ей порезы снизу на спине. А во время или по завершении последнего соития задушил ее.

Потом пошел в душ, обмылся и мастурбировал.

— И в конце концов он ушел через окно в спальне, — сказал Энокссон. — Лег грудью и животом на подоконник, чтобы уменьшить высоту падения. И когда сползал наружу и отпустил захват, поранился об острую и ржавую кромку.

Одежда, в которой Линда была в ночь, когда ее убили, также помогла экспертам восстановить ход событий.

— Согласно показаниям свидетелей, видевших девушку в ночном клубе, она была одета следующим образом, — продолжал Энокссон. — Пара босоножек с небольшим каблуком и кожаными ремешками, охватывавшими ноги выше щиколоток. Довольно широкие темно-синие льняные брюки. Блузка того же цвета, без воротника с пятью пуговицами. Поверх нее черный бархатный жилет с черными вышивками, голубыми жемчужинами и стразами. На спине у нее висел маленький рюкзак синего бархата с ремнями и вставками из синей замши, который также можно носить как обычную сумочку, если переместить ремни…

— Ага, да, — продолжил Энокссон и почесал голову. — На чем я остановился… под этим у нее были черные трусы и бюстгальтер. Босоножки, рюкзак и всего пять разных предметов одежды, и сейчас я собираюсь перейти к самой сути, — подытожил он.

Линда, похоже, сняла обувь и сумку, как только вошла в квартиру. Босоножки валялись у самого придверного коврика, а рюкзак стоял прислоненный к стене в полуметре от них. Бархатный жилет, льняные брюки и блузка находились в гостиной. Аккуратно сложенные на подлокотнике кресла. Жилет в самом низу, потом ее брюки и сверху блузка.

Ее нижнее белье, однако, лежало на полу в спальне. Трусы были целые, отчасти вывернутые на обратную сторону, они валялись с того края кровати, который расположен ближе к гостиной. Бюстгальтер же находился с другой ее стороны. Расстегнутый на спине, но с порванными обеими лямками.

— И наиболее правдоподобное объяснение этого состоит в том, что преступник стащил его с нее, когда связывал ей руки за спиной, — сказал Энокссон.

Следующим пунктом в программе эксперта стали часы и украшения Линды. По данным свидетелей, с которыми разговаривала полиция, она помимо наручных часов на левом запястье носила там же тонкий золотой браслет в виде цепочки, три кольца на левой руке и одно на правом мизинце.

— Часы плюс пять украшений — получается вместе шесть, — подвел итог Энокссон. — Все эти предметы лежали в большой керамической чаше, стоявшей на придиванном столике в гостиной, — продолжил он, одновременно продемонстрировав на большом экране диапроектора фото столика и керамической чаши. — В нашем понимании объяснение состоит в том, что она сама сняла их. Точно так же, как, вероятно, поступила с жилетом, брюками и блузкой.

— Если вы посмотрите на чашу с более близкого расстояния, — Энокссон нажал кнопку увеличения, — то увидите также ее мобильный телефон. Что самым естественным образом подводит нас к следующему пункту программы. А именно к содержимому ее сумочки.

В сумке Линды находилось все то, что обычно находится в подобных вещах. Всего сто семь предметов. Включая еженедельник, кожаный бумажник, содержавший ее удостоверение полицейской школы, водительские права, четыре небольшие фотографии ее отца, матери и двух подруг, собственные визитки, четыре с другими именами, одну банковскую и прочие разные пластиковые карты, членские и льготные карточки плюс ВИП-карту «Граца», ночного клуба в городском отеле в Векшё, а также еще одну — кафе «Опера» в Стокгольме.

В бумажнике, кроме того, лежали деньги: целых семь сотен крон купюрами, тридцать две пятьдесят монетами разного достоинства и шестьдесят пять евро, что в сумме соответствовало двенадцати сотням крон. В сумочке вдобавок обнаружили небольшой футляр с губной помадой, тенями для век и прочей косметикой, а также пачку мятных таблеток для горла, маленький тюбик с кремом для губ, пластмассовый держатель с зубной нитью, зубочистку в пластиковой упаковке, спичечный коробок с двенадцатью спичками, различные квитанции и счета за посещение ресторанов, покупку одежды и прочего. Естественно, сумочка содержала обычный ворс от ее материала и прочие остатки всего на свете, которые дотошный эксперт всегда находит на дне любой сумочки, независимо от аккуратности ее владельца.

— Что касается косметики, — сказал Энокссон, — то девушка не смыла ее, и это, пожалуй, может показаться любопытным при мысли о дальнейшем развитии событий. Косметика оставалась на лице, когда убитую нашли утром. Губная помада, тени на веках и еще что-то, название чего я забыл. Похоже, все ее собственное. То, чье название вылетело у меня из головы, есть в протоколе. В общем, ничего необычного.

Наконец, имелась также связка ключей, подходивших к входной двери, а также к различным замкам в усадьбе ее отца. Автомобильный ключ от «вольво» двухлетней давности модели S40, который Линда получила в подарок от отца после окончания школы, аккуратно припаркованного на стоянке совсем близко к дому. Сейчас эта машина стояла во дворе здания полиции, и ее исследование экспертами ничего не дало.

— Да, — уточнил Энокссон. — Кого-то, возможно, интересует ключ от квартиры матери? Он также лежит в чаше на придиванном столике.

Энокссон показал еще одну увеличенную фотографию керамической чаши, куда он вложил маленькую красную стрелку, указывавшую на обычный ключ с кольцом из белого металла. Простое объяснение этому, по словам Энокссона, сводилось к тому, что она обычно клала его в карман, в то время как более тяжелый комплект ключей от дома отца хранила в сумочке.

— Заканчивая историю с сумочкой, — сказал Энокссон, — хочу добавить, что из нее, похоже, ничего не пропало. И судя по всему, никто ничего не искал среди вещей жертвы. А значит, столь простой мотив, как ограбление, пожалуй, можно отбросить. Деньги в бумажнике, драгоценности в чаше, а только ее часы, «Ролекс» из золота и стали, которые она получила в день совершеннолетия от отца, должны стоить где-то тысяч шестьдесят.

Закончив с содержимым сумочки Линды, Энокссон продолжил свой доклад описанием различных инструментов, которые преступник использовал, когда насиловал, пытал и убивал свою жертву. Все эти вспомогательные средства были показаны на фотографии. Конкретно речь шла о ноже для резки обоев и пяти различных мужских галстуках.

Все это преступник нашел в квартире и использовал в качестве подручных средств. Нож эксперты обнаружили на полу в спальне, но, прежде чем попасть туда, он лежал в красном пластмассовом ведерке с различными малярными принадлежностями, стоявшем на мойке в кухне. Обычный инструмент, используемый для резки обоев, ткани и напольного коврового покрытия, со скошенным, регулируемым по длине и остро заточенным на конце лезвием.

— Именно им ее и резали, — пояснил Энокссон. — Ее кровь есть и на лезвии, и на рукоятке, но никаких отпечатков пальцев преступника. Похоже, он вытер нож той же самой простыней, которой накрыл свою жертву.

Галстуки лежали сверху в стоявшей в прихожей картонной коробке. Мать Линды складывала туда старое постельное белье, полотенца и одежду, предназначенные на выброс. Среди прочего там валялись и пять галстуков немного старомодного фасона, изначально купленных отцом жертвы и по неясным причинам оказавшихся в квартире ее матери после развода, которые сейчас она собиралась выкинуть, но преступник использовал, чтобы связать и задушить ее дочь.

Три из них оставались на теле Линды, когда ее нашли мертвой. Первый охватывал ее шею и был крепко затянут узлом у нее на затылке, чтобы облегчить задачу преступнику, который, похоже, сидел верхом сзади на бедрах девушки, когда ее душил. Вторым он связал ей руки за спиной. А третий был обвязан вокруг ее правой щиколотки. Четвертый валялся скрученным на полу. На нем обнаружили следы от зубов и слюну Линды. Его он явно использовал как кляп и, возможно, вытащил изо рта, задушив девушку. Пятый галстук был крепко привязан к верхней поперечине спинки кровати, и, судя по следам, им он на какой-то стадии фиксировал левую щиколотку Линды.

— Очень грустная история, — подвел итог Энокссон и выключил диапроектор.

— А как относительно прочих следов? — спросил Бекстрём. — Волос, отпечатков пальцев и иных отпечатков, волокон и всего остального, что твои коллеги обычно находят на месте преступления?

По словам Энокссона, хватало и такого, включая десяток волос разного типа, которые отправили в ГКЛ, — с головы, тела и лобка.

— Наверняка часть из них принадлежит нашему преступнику, — сказал Энокссон. — Но их экспертиза еще не закончена. Мы обратились сначала к самому простому. То же самое касалось пальчиков, прочих отпечатков и волокон. Если бы удалось найти подходящего подозреваемого, без сомнения, не составило бы труда привязать к нему часть всех этих улик. Принимая во внимание то, что мы уже имеем, можно сказать — у нас явный перебор. Но лучше слишком много, чем слишком мало. Хотя, на мой взгляд, по части всевозможных следов в нашей стране началась настоящая истерия. Взять хотя бы все фильмы, которые люди смотрят по телевизору.

«А ты философ, Энок», — подумал Бекстрём.

— У тебя есть еще что-нибудь для нас? — спросил он.

Энокссона явно одолевали сомнения. И все-таки он покачал головой.

— Не оставляй ничего в закромах, — призвал шефа технического отдела Бекстрём. — Расскажи, Энок, облегчи душу, помоги своим работающим не покладая рук коллегам.

— Ну ладно, — сдался Энокссон. — Относительно этого дела я и другие эксперты старались как могли. В общем, я разговаривал с коллегой из Главной криминалистической лаборатории о нашей ДНК. Нельзя ничего утверждать с большой долей вероятности, поскольку исследования в данной области еще находятся… на начальной стадии, значит… и опасность ошибки велика, однако…

— Энокссон, — произнес Бекстрём начальственным тоном, — что сказал парень из лаборатории?

— Вообще-то это была женщина, — проворчал Энокссон. — Но, если верить ей, определенные нюансы указывают на то, что наша ДНК не является типично скандинавской. По ее словам, мы, скорее всего, имеем дело с преступником другого происхождения, если можно так сказать.

«Сюрприз», — подумал Бекстрём и довольствовался кивком.

После перерыва, устроенного с целью выпить кофе и размять ноги (на выступление Энокссона ушло почти два часа), пришла очередь судмедэксперта. Все, сообщенное им, никоим образом не противоречило тому, до чего полиция уже дошла собственными силами. В любом случае все это носило предварительный характер, а его окончательных выводов требовалось ждать пару недель. Когда будут готовы все анализы и он осмыслит их результаты.

— На данной стадии я могу сообщить следующее, — сказал судебный медик, тщательно подбирая слова, пока копался в своих бумагах. — Жертва умерла от асфиксии. Все говорит о том, что девушку задушили находившимся у нее на шее галстуком и что смерть наступила между тремя часами ночи и семью часами утра в пятницу.

«Вот черт!» — ругнулся про себя Бекстрём.

— Согласно результатам вскрытия, колотые раны на ее левой и правой ягодицах соответствуют имеющемуся в деле ножу…

«Открыл Америку!» — подумал Бекстрём.

— Подобные раны на жертвах — обычное явление при аналогичных преступлениях. Учтите, что человек моей профессии должен воздерживаться от высказываний относительно возможных мотивов преступника. Известны еще несколько случаев, когда использовался именно нож, другое колющее оружие или горящая сигарета. Есть также два шведских примера, где применялся электрошокер…

«Черт с ними сейчас», — сделал для себя вывод Бекстрём.

— Что касается обильного кровотечения, которое имело место, оно говорит о том, что она была жива, когда ей наносили раны, и, вероятно, отчаянно сопротивлялась. В подобных случаях выделяется адреналин и кровяное давление сильно повышается.

«Нашел чем удивить, — подумал Бекстрём. — Наш преступник не такой идиот, чтобы пытать труп».

— Относительно повреждений на ее щиколотках и запястьях могу сказать следующее: они соответствуют пригодным для связывания предметам, обнаруженным экспертами при обследовании места преступления…

Бекстрём скосился на свои наручные часы: «Ни и что попусту сотрясать воздух?»

— Ага, — сказал он полчаса спустя, взглядом военачальника окинув свое войско. — И почему вы еще сидите здесь? Все за работу, и откопайте этого идиота.

22

Вечером после ужина Бекстрём собрал в своем номере отеля ударный отряд вверенных ему войск, чтобы в спокойной обстановке, без массы деревенских полицейских, которые не упускали случая с гордостью навязать свою точку зрения, обсудить ситуацию с расследованием.

— Ты, Ева, пожалуй, фиксируй наши мысли, — сказал Бекстрём, адресуясь к единственной женщине в их компании.

«И что мужчины находят в худых бабах?»

— Ясно, шеф, — прощебетала Сванстрём и приготовила блокнот и ручку.

— Итак, по порядку. Как преступник попал внутрь? — спросил он.

«К тому же она еще и подхалимка», — мелькнула у него попутно мысль о Сванстрём.

— Жертва впустила его, — вздохнул Рогерссон, чьи мысли, казалось, находились совсем в другом месте. — Сразу же после того, как она пришла домой, он звонит в дверь, и она впускает его. Он не просто из числа ее знакомых, но даже нравится ей.

— Или она так доверяет ему, — предположил Торен, — что не боится впускать.

— Не исключено, что он очень хорошо притворялся невинной овечкой, — внес свою лепту Кнутссон.

— У тебя с башкой все в порядке, Эрик? — поинтересовался Рогерссон и злобно уставился на Кнутссона. — Тебя это тоже касается, Торен, — добавил он и испепелил взглядом его друга. — Она собирается ложиться спать. На часах три утра. И для начала он снимает свои чеботы и ставит их на полочку для обуви. Не верю я, что к ней заскочил мимоходом коротышка Гросс занять две столовые ложки кофе.

— В качестве отступления от темы, — сказал Бекстрём, которому в голову пришла та же мысль, какая, возможно, давно уже мучила Рогерссона. — Не выпить ли нам пивка? В крайнем случае расходы можно списать на работодателя.

Его идея, похоже, всем пришлась по душе. И время чудес явно еще не кончилось, поскольку Торен и Кнутссон сами вызвались сходить к себе в номер и поделиться своими запасами.

— Мы купили целую упаковку в пятницу, но у нас не нашлось времени даже открыть ее, — объяснил Торен.

«Они оба полные придурки», — констатировал Бекстрём.

— Отлично, — сказал он пять минут спустя и слизнул пену с верхней губы. — А как ты считаешь, Левин? — Бекстрём кивнул коллеге, который, судя по его виду, витал где-то в облаках, и мысленно его сдернул оттуда: «Возьми себя в руки, похотливый кот!»

— Я солидарен с Рогерссоном, — ответил Левин. — Речь идет о ком-то, кого она знала и любила. Но по-моему, они не собирались встретиться. Он появился внезапно.

— Я согласна с Янне, — кивнула Сванстрём. — Внезапно появляется тот, кто ей нравится.

«А разве тебя сейчас вообще спрашивали?» — возмутился Бекстрём.

— Откуда он тогда знал, что она дома? — возразил Торен.

— Ее автомобиль стоял припаркованный на улице, он, возможно, увидел свет в ее окне или, пожалуй, просто решил зайти на удачу.

Левин пожал плечами.

А Торен явно не собирался сдаваться:

— Я по-прежнему считаю, что он обманул ее.

— При мысли о том, чем все закончилось? — заметил Рогерссон, в чьем голосе сейчас появились скорее грустные, чем ироничные нотки. — В этом я абсолютно с тобой согласен. Мне кажется, она не рассчитывала на такой финал, когда впускала его в свой дом.

— Что тогда происходит в гостиной? — продолжил Бекстрём. «Они прямо как дети. Им только дай игрушку».

— Он раздевается, она делает то же самое. Потом все начинается, — стал излагать свою версию Рогерссон. — Совершенно добровольно, если ты спросишь меня. Сначала она в традиционной манере работает правой рукой. Он доходит до оргазма на диване, а ее выделений там они, похоже, не нашли.

— Подожди-ка, — перебил его Торен, замахав руками. — Этого же мы фактически не знаем. Она, возможно, просто хотела посидеть и поговорить немного.

— Точно, — поддержал Кнутссон. — Он выходит в кухню за чем-то, говорит, попить воды, и на глаза ему попадается нож. Возвращается и сообщает, что с его стороны разговор закончен.

— Черт, как все сложно, — вздохнул Рогерссон. — Чем вам не нравится предположение, что было немного добровольного секса?

— Я склонен снова согласиться с Рогерссоном, — сказал Левин. — Аккуратно сложенная одежда, опять же она, вероятно, достала ключ от квартиры из кармана брюк, прежде чем положила их на подлокотник кресла. Вряд ли это сделал преступник, или она действовала бы так, когда к ее горлу был приставлен нож.

— Я думаю, как ты, Янне, — поддержала Левина Сванстрём.

— В любом случае он ведь больше спешил, чем она, — сказал Кнутссон. — С этим вы, наверное, согласны? Стаскивает с себя брюки, бросает трусы на пол. Тогда как Линда все делает неторопливо.

— Она хотела раззадорить его немного, — предположил Рогерссон и пожал плечами. — Если вспомнить о том, что происходит, когда он попадает в кровать ее матери, ей это явно удалось.

Все остальные промолчали. Кнутссона и Торена, судя по их лицам, одолевали сомнения. Левина, казалось, главным образом интересовал потолок в комнате Бекстрёма, в то время как Сванстрём старательно конспектировала все услышанное.

— То есть ты также считаешь, что она отдалась добровольно? — спросил Бекстрём. — По-твоему, значит, имела место некая сексуальная игра, в которой они зашли слишком далеко? — «Пусть даже Линда выглядела такой порядочной», — мысленно добавил он.

— В спальне ведь, вполне возможно, сначала происходил обычный половой акт, — предположил Рогерссон. — Если верить дяденьке доктору, у нее нет никаких особых повреждений во влагалище или около него. И что же невероятного в том, что он использовал тот или иной галстук с ее молчаливого согласия, она ведь не подозревала о его истинных намерениях. До определенного момента.

— И что же тогда произошло потом? — спросил Бекстрём. «Рогге — умная голова, — решил он. — Пусть и квасит, словно работает у коллег в Таллине».

— Потом, я считаю, у него снесло крышу, — продолжил Рогерссон. — Когда он собрался залезть на нее сзади. Она слишком поздно это понимает. Она хорошо связана, с кляпом во рту, поэтому не может кричать, а у него нож, и он заставляет ее делать все, что говорит. Именно тогда у нее появляются раны, которые дяденька доктор описал крайне скрупулезно. Разрывы в заднем проходе, раны вокруг шеи, на предплечьях, запястьях и щиколотках. Когда он начинает по-настоящему насиловать ее, она вырывается, пытаясь освободиться от пут.

— Мозги съехали у нашего преступника, — уточнил Бекстрём.

— У этого идиота все предохранители перегорели, — поддержал Рогерссон с чувством. — Кстати, есть еще пиво?

— И кто же он тогда?

Бекстрём обвел взглядом свою компанию:

— Кого мы ищем?

— Преступник, вероятно, мужчина, — произнес Торен торжественно. — Да я шучу, конечно. Мне вспомнились коллеги из ППП-группы. Разве не так они обычно пишут в своих психологических портретах? Итак, преступник, вероятно, мужчина. Вероятно, он знал жертву ранее, но нельзя также исключать, что это совершенно неизвестный ей человек, встретивший ее недалеко или в непосредственной близости от места преступления, — продолжил он очень серьезным тоном.

— У тебя нет планов поменять работу? — спросил Бекстрём.

— Молодой человек, который был знаком с Линдой ранее, — продолжил Торен и призывно посмотрел на остальных.

— Молодой? Петер ведь не говорил этого, — заметил Кнутссон.

— И сколько же ему тогда? — спросил Бекстрём. «Сами-то они точно как юнцы в переходном возрасте».

— Ну, — сказал Кнутссон, — ему где-то между двадцатью и двадцатью пятью, он на несколько лет старше Линды.

— Вот как! — воскликнул Бекстрём. — По-моему, я так и сказал. Насколько хорошо он знает ее тогда?

— У меня такое мнение… — начал Левин тоном человека, тщательно обдумавшего свой ответ. — Просто мы с Евой обсуждали это до ужина.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём. «Так, значит, вы еще и разговариваете», — подумал он.

— Молодой человек, примерно двадцати пяти — тридцати лет. Он хорошо знает Линду, но они встречаются не часто. Она по-прежнему в него влюблена, хотя прошло немало времени с тех пор, как они виделись в последний раз. И уже имела с ним секс когда-то раньше. Вероятно, самый обычный секс, поскольку, мне кажется, именно такой она предпочитает. Не думаю, что она особенно опытна в сексуальном плане. Я спросил судмедэксперта об этом после встречи, и, по его мнению, нет никаких признаков, указывающих на то, что она ранее занималась анальным сексом или более жесткими садомазохистскими вариантами. Никаких старых заживших повреждений кожи или шрамов. Вдобавок, по-моему, она доверяет ему. Они не виделись какое-то время. И вдруг он появляется неожиданно. Среди ночи.

— Она еще влюблена в него, поэтому и впускает, — поддержала Сванстрём. — Я не думаю также, что он совсем молодой. Скорее всего, немного ее старше.

«Ну, Левин, удивил, — подумал Бекстрём. — А он, оказывается, еще в форме».

— Он же имел эрекцию четыре раза примерно за час, — возразил он.

— Да, много воды с той поры утекло, — проворчал Рогерссон, и создалось впечатление, что он просто думает вслух.

— Знаете, по-моему, он был под кайфом, — высказал свое мнение Левин. — Напичкан амфетамином или чем-то подобным.

— Да, или мы имеем дело с мужчиной постарше, который употребил целую банку виагры, — хихикнул Торен.

— Наркоман… — произнес Рогерссон с сомнением. — Это не очень соответствует характеру нашей жертвы. Особенно если я принимаю гипотезу, что она доверяет ему. А мне кажется, она испытывает к нему почти безграничное доверие. Разве смогла бы она полностью положиться на наркомана?

— Он не наркоман. — Левин покачал головой. — Тогда эффект совсем другой. Речь идет о том, кто использует наркотики время от времени. Скажем, в качестве сексуального стимулятора.

— И кого она знает, и кому верит, — добавил Бекстрём и в сомнении покачал головой. — Тогда где он живет? — продолжил он. «Самое время сменить пластинку».

— Здесь в городе, — уверенно высказался Кнутссон. — В Векшё то есть.

— Или поблизости. В Векшё с окрестностями, — уточнил Торен.

— Мужчина, примерно двадцати пяти лет или, возможно, старше, с кем она знакома давно, кого любит и кому доверяет целиком и полностью. И он живет в городе или где-то по соседству. Не наркоман, но порой принимает амфетамин, поскольку знает его действие, чтобы оттянуться по-настоящему и работать как электромиксер, — подвел итог Бекстрём. — А вдруг все обстоит столь плохо, что мы ищем коллегу? Какого-нибудь чокнутого дьявола, которому удается сдерживать свои инстинкты, но в один прекрасный день он срывается?

— Такой вариант я прокручиваю в голове с тех пор, как приехал сюда, — сказал Рогерссон. — Достаточно вспомнить все известные примеры. И все услышанные истории на сей счет. К сожалению, среди них хватает правдивых.

Левин покачал головой.

— Кое-что и похуже встречается в наших рядах, — проговорил он медленно. — У меня тоже возникали подобные мысли. Но я все равно не верю в это, — добавил он и вновь покачал головой.

— И почему же? — спросил Бекстрём. «Да потому, что он не такой, как ты», — подумал он.

— Он представляется слишком безалаберным, на мой взгляд, — ответил Левин. — Вспомни следы, которые он оставил после себя. Разве коллега не прибрал бы за собой?

— Нож ведь, похоже, он вытер, — возразил Бекстрём. — Пожалуй, просто не успел прибрать, — продолжил он. — Подумал, что кто-то пришел домой.

— Ну, все может быть, — проворчал Левин и пожал плечами. — Мне случалось ошибаться раньше.

— Что-нибудь еще? — спросил Бекстрём и окинул комнату взглядом. «Или, слава богу, наконец, можно завалиться в койку и пропустить рюмочку перед сном?»

— Мне кажется, он хорошо выглядит, — сказала Сванстрём неожиданно. — Наш преступник то есть. Линда выглядела просто отменно, — продолжила она. — Вдобавок, похоже, тщательно следила за своей внешностью и одеждой. Вы вообще представляете, сколько стоит такой наряд? Тот, что был на ней. Я думаю, парень не уступал ей. Каждый ищет пару по себе. Так ведь считается?

«Конечно, и вы оба, ты и Левин, дьявольски худые», — подумал Бекстрём.

Прежде чем заснуть, Бекстрём позвонил своей приятельнице — репортерше с местного радио. Чтобы она, во всяком случае, не чувствовала себя одинокой.

— Насколько я поняла, вы получили результат вашей пробы ДНК, — сказала Карин. — Не хочешь ничего мне рассказать?

— Я не понимаю, о чем ты, — ответил Бекстрём. — Ты нормально добралась домой в тот вечер?

Они распрощались, этим у них в тот вечер все и ограничилось.

Она предложила встретиться снова в ближайшее время. Добавив, что им по-прежнему не понадобится говорить о работе.

— Конечно, — сказал Бекстрём. — Звучит чертовски привлекательно. Но сейчас я загружен выше головы, так что давай на днях, — добавил он и подумал: «Слишком все легко получается».

— Должна ли я понимать это так, что у вас начинает склеиваться? — спросила Карин излишне эмоционально.

— You will be first to know,[2] — ответил Бекстрём на своем лучшем телевизионном американском.

23

Векшё, четверг 10 июля

В четверг Левин постановил для себя завязать с чтением вечерних газет. Его решение было окончательным, бесповоротным и охватывало «Афтобладет», «Экспрессен» и две младшие и более вредные сестренки последней, «Гётеборгс-тиднинген» и «Квелспостен».

Большая двухполосная статья, которая вызвала его особое негодование, вышла в «Квелспостен» в тот же день, и на фоне всего прочего написанного об убийстве Линды в вечерних изданиях страны она выглядела довольно безобидной. В ней некий Робинсон-Мике представлял свою историю под названием: «Я встретил Линду в ту ночь, когда ее убили».

Сей молодой человек, телезвезда местного пошиба, подрабатывал в городском отеле в четверг 3 июля. В тот самый вечер, когда Линда посетила тамошний ночной клуб за несколько часов до трагической смерти. Ему составляли компанию двое коллег того же рода, Фармен-Фрассе и Нина из «Старшего брата», и их совместная задача сводилась к тому, чтобы помогать в баре, общаться с гостями и способствовать хорошему настроению гостей заведения.

Около десяти вечера, за час до того, как Линда пришла в ночной клуб, Мике, сильно пьяный, босой и по пояс голый, умудрился станцевать на стойке бара, свалился с нее и побил массу бокалов, среди которых он потом ползал. В четверть одиннадцатого его на «скорой» доставили в больницу Векшё для оказания первой помощи. Фрассе сопровождал товарища и уже с дороги позвонил знакомому журналисту. Интервью у парочки взяли, пока они сидели в приемном покое, и следующим утром, то есть когда Линду нашли мертвой и до того, как новость о ее убийстве попала в газеты, «Квелспостен» в качестве главной сенсации выдала большой репортаж о том, что Робинсона-Мике, прославившегося благодаря реалити-шоу «Бар» и также засветившегося в телеигре «Знаменитый Робинсон», накануне вечером избили в городском отеле в Векшё. А ведь он родился и вырос в этом городе и сегодня был одним из его самых известных граждан.

Все, что случилось далее вечером и в ночь на пятницу, полиция тщательно расследовала, и как раз из-за убийства Линды Валлин.

После окончания интервью Фармен-Фрассе подождал еще час, пока эскулапы собирали по частям его друга, но потом заскучал и вернулся к городскому отелю. Однако охрана на дверях отказалась впускать его внутрь, в результате возникла потасовка, на место вызвали стражей порядка, и Фармена-Фрассе как раз перед полуночью доставили в кутузку здания полиции на Сандъердсгатан.

Пару часов спустя ему составил компанию Робинсон-Мике. Он принялся бузить в больничном отделении, полицейские забрали его оттуда и привезли в ту же кутузку, но поместили в другую камеру. Около шести утра обоих выпустили на свободу, и при поддержке своего товарища Фрассе Мике, хромая, пересек площадь Оксторгет и исчез из поля интереса полиции. В неизвестном направлении.

А значит, все то, что он рассказал газете через неделю после убийства («Я встретил Линду в ту ночь, когда ее убили»), было ложью от начала до конца. Робинсон-Мике не имел возможности разговаривать с Линдой вечером накануне ее смерти, и она уж точно не могла «доверительно рассказать ему о том, что ей часто угрожали по причине ее работы в полиции Векшё».

Поскольку Фармен-Фрассе пребывал в той же ситуации, что и Робинсон-Мике, и вдобавок в той же кутузке, он также не мог встретить Линду в ночь убийства. Оставался третий персонаж из их компании — Нина из «Старшего брата», которая находилась в ночном клубе, пока его не закрыли в четыре часа утра.

Полиция допросила ее уже после обеда в пятницу, то есть в тот самый день, когда Линду нашли мертвой, и понадобилось немало времени, прежде чем до нее дошло, что стражей порядка вовсе не интересовало нападение на ее дружка Мике. Об убийстве Линды она понятия не имела. Линду она не знала, никогда не встречалась и не разговаривала с ней — ни ранее, ни в ночь убийства.

Написавший обе статьи репортер не мог не обратить внимания на такие противоречия, но больше всего обычно крайне сдержанного Левина разозлил тот факт, что газетный писака додумался втянуть его самого в свои бредни. За день до выхода второй статьи он позвонил Левину и предложил ответить на поток критики, обрушенный Робинсоном-Мике на полицию. Что сделано для расследования угроз, о которых Линда рассказывала ему и о которых Робинсон-Мике якобы сразу же уведомил правоохранительные органы Векшё?

Левин отказался от каких-либо комментариев и переадресовал репортера к полицейскому пресс-атташе. Последовал ли тот данному совету, неизвестно. Из его статьи явствовало только, что он связался с ответственным сотрудником, комиссаром Яном Левиным из Государственной криминальной полиции, но тот «отказался прокомментировать серьезную критику работы его самого и его коллег».

И именно после этого Левин принял решение. Он постановил для себя до конца жизни не читать шведских вечерних газет.

24

На утренней встрече в тот же день Энокссон смог доложить первые конкретные результаты работы по поиску преступника.

С помощью его ДНК они уже успели отсеять десяток человек. В первую очередь бывшего парня Линды и за компанию с ним нескольких ее товарищей по школе полиции, с которыми она встречалась в кабаке в ночь убийства, а также полдюжины отморозков, уже запятнавших свою репутацию жестокими насильственными преступлениями, чья ДНК имелась в базе данных полиции. Лео Баранский был одним из них.

— Это напоминает прогулку по лугу с по-настоящему острой косой в руках, — довольно заметил Энокссон. — Делаешь один взмах и отсекаешь все ненужное.

— Здорово, — усмехнулся Бекстрём. — Вы слышите, что говорит Энок? Сейчас мы орудуем косой. Берем ДНК у всех подряд. У кого совесть чиста, тому нечего бояться, и все честные люди просто рвутся помочь полиции, поэтому не возникнет проблем взять у них пробу.

— А если кто-то все равно не захочет? — возразило молодое местное дарование с другого конца стола.

— Тогда это будет по-настоящему интересно, — изрек Бекстрём с дружелюбной улыбкой волка из сказки о трех поросятах. «Чем они сейчас, собственно, занимаются в полиции?» — подумал он.

Утром того же дня шеф Государственной криминальной полиции Стен Нюландер прибыл в Векшё — на вертолете, в сопровождении своего начальника штаба и штаб-адъютанта. Менее высокопоставленная компания из спецподразделения, которой в будущем предстояло отвечать за практическую сторону вопроса, приехала заранее на двух больших американских джипах «хаммер», имевшихся в их распоряжении.

Когда Нюландер приземлился на Смоландском аэродроме, не более чем в десяти километрах от Векшё, встречающие уже находились на месте. Бойцы спецназа постарались очистить близлежащую территорию от посторонних. А комиссар полиции лена прибыл из своего летнего домика и даже поменял шорты и гавайскую рубашку на серый костюм с галстуком, несмотря на почти тридцатиградусную жару. Возле него стоял комиссар Бенгт Олссон в идеальной униформе, и оба ужасно потели.

Сам Нюландер, однако, несмотря на капризы погоды, был одет безупречно — в тот же наряд, что и при встрече с Бекстрёмом неделю назад, плюс форменная фуражка, которую он водрузил на голову в то самое мгновение, когда шагнул из вертолета. Комплект дополняли темные очки без оправы с зеркальными стеклами, а также стек для верховой езды. Последний аксессуар вызвал определенное удивление присутствующих, поскольку никто не увидел ни намека на Брандклиппара.

Сначала из джипа была проведена «рекогносцировка будущего поля битвы», Векшё и окрестностей, перед предстоящим задержанием. Во-первых, с целью «ознакомиться» с окружающей средой, во-вторых, чтобы найти подходящее место для «десантирования» главных сил и, в-третьих, для выбора «оптимального пункта» для проведения задержания преступника.

— Но разве мы можем знать это заранее? — возразил комиссар полиции лена, который расположился на заднем сиденье джипа в окружении молчаливых фигур в камуфляжной форме. — Я имею в виду… мы даже не представляем, кто он. Пока еще, я имею в виду, — добавил он виноватым тоном.

— Конечно, — ответил Нюландер со своего переднего сиденья, даже не повернув голову. — Это ведь вопрос планирования.

Через пару часов все закончилось. Нюландер отказался от встречи в кабинете комиссара полиции лена, запланированного обеда и прочих формальностей. Ему требовалось лететь дальше в Гётеборг в связи с похожим делом, а с практическими деталями в Векшё могли надлежащим образом разобраться его помощники вместе с Олссоном.

— Однако я хотел бы поприветствовать моих сотрудников, — сказал главкримп и полчаса спустя вошел в расположение разыскной группы.

«Что, черт возьми, происходит? — подумал Бекстрём, услышав шум в коридоре и увидев первые фигуры в камуфляжном наряде. — Уж не война ли началась?»

Нюландер появился в дверном проеме и кивнул всем. Затем он отвел Бекстрёма в сторону и даже похлопал его по плечу.

— Я верю в тебя, Острём, — сказал он. — И не тяни с задержанием.

— Естественно, шеф, — отчеканил Бекстрём и кивнул в направлении зеркальных очков своего самого высокого начальства.

«Премного благодарен, Морда», — подумал он.

— Ты сможешь совершенно беспрепятственно взять его в эти выходные, — сказал Нюландер, когда он и комиссар полиции лена вернулись на аэродром. — Парни, которые сделают всю работу, уже на казарменном положении, — объяснил он.

— Боюсь, так быстро не получится, — прокричал комиссар, поскольку вертолет уже начал разогревать двигатели и он едва слышал собственные слова.

«Почему эти парни живут в казармах? — подумал он. — Разве у них больше нет собственного дома?»

— У нас же имеется образец ДНК, — недоумевал Нюландер. — Чего вы ждете?

Комиссар полиции лена довольствовался кивком, поскольку никто не слышал, что он говорил, да и это явно никого не заботило.

«Что происходит? — подумал он. — Здесь в Векшё? У меня».

После обеда Бекстрём решил прогуляться мимо служебного кабинета Олссона, поскольку пришло время промыть мозги этому придурку. Красная лампа над его дверью горела, но Бекстрём пребывал не в том настроении, чтобы ждать, поэтому просто постучал и вошел.

Олссон находился в комнате не один, а с коллегами из Национального спецподразделения, но, судя по всему, чувствовал себя не слишком комфортно в их компании. Одетые в камуфляжный наряд и как капли воды похожие друг на друга, хотя двое из них были обриты наголо, а третий имел на голове короткий ежик, они даже бровью не повели, когда Бекстрём к ним вторгся.

— Ах, это ты, Бекстрём, — сказал Олссон и быстро поднялся. — Извините, я оставлю вас на минуточку, — обратился он к бравым парням и вытащил Бекстрёма в коридор. — Зачем их прислали к нам, — заныл Олссон, стоило ему закрыть за собой дверь. — Что происходит в шведской полиции?

— Обыск, — потребовал Бекстрём. — Самое время провести обыск у ее папочки.

— Естественно, — согласился Олссон с блеклой улыбкой. — Я просто не успевал, как ты понимаешь, но, если сможешь попросить Энокссона заглянуть ко мне сразу же, я организую это дело.

— Потом я хочу, чтобы мы снова допросили ее отца и мать, — сказал Бекстрём, не собираясь упускать удобного случая.

— Естественно, — повторил Олссон. — Сейчас они, наверное, справились с шоком. Да, тогда в этом есть смысл, — добавил он в качестве объяснения. — Ты не допускаешь мысль, что она случайно столкнулась с каким-то абсолютно незнакомым ей психом?

— Она напоролась на кого-то из своих знакомых, — сказал Бекстрём коротко. — А тот оказался полным идиотом.

Олссон кивнул.

— Попроси Энокссона спуститься ко мне как можно быстрее, — произнес он чуть ли не с мольбой в голосе.

Энокссон был одет в лабораторный халат, и, увидев вошедшего в технический отдел Бекстрёма, снял перчатки, положил их на большой лабораторный стол и выдвинул стул для гостя.

— Добро пожаловать в наши пенаты, — сказал Энокссон и дружелюбно улыбнулся. — Будешь кофе?

— Только что пил, — ответил Бекстрём, — но все равно спасибо.

— Чем я могу помочь тебе? — спросил Энокссон.

— Наркотики, — сказал Бекстрём. «А Олссон может посидеть и попотеть еще немного», — подумал он.

Потом он поведал Энокссону, о чем они с коллегами разговаривали предыдущим вечером.

— Коллега Левин пришел к мысли, что убийца, возможно, находился под кайфом, — сказал Бекстрём. — Как мы можем это выяснить?

По словам Энокссона, им было вполне по зубам справиться с такой задачей. Крови, найденной на подоконнике, пожалуй, хватало для исследования данного вопроса. Зато могла ли об этом поведать сперма преступника, он, честно говоря, понятия не имел, но, естественно, собирался проверить. Найденные ими волосы также внушали определенную надежду.

— Если часть из них с головы убийцы, то в Главной криминалистической лаборатории сумеют выяснить, употреблял ли он, например, марихуану. По крайней мере на протяжении какого-то времени.

— А если предположить, что он хватанул дозу, прежде чем принялся за Линду? — спросил Бекстрём.

— Сомнительно. — Энокссон покачал головой. — О каком наркотике ты думаешь?

— Амфетамин или нечто подобное, — назвал Бекстрём.

— Ага, да, — сказал Энокссон. — Выходит, не мы одни озадачились данным моментом, — добавил он, не уточнив, что, собственно, имеет в виду. — Я обещаю, мы сделаем все возможное. — Относительно же самой Линды мы получили сообщение от химиков сегодня утром, — продолжил он и полистал бумаги, лежавшие на большом лабораторном столе перед ним. — Ах вот оно, — сказал он и взял одну из них.

— Я слушаю, — буркнул Бекстрём.

— Одна десятая промилле алкоголя в крови и две десятых в моче, а это на обычном шведском означает, что она находилась в легкой степени опьянения, будучи в кабаке, но по большому счету была трезвой, когда умерла.

— Ничего иного? — спросил Бекстрём.

«Может, мне повезло, и они потребляли дурь вместе», — подумал он с надеждой.

— Ничего, — сказал Энокссон и покачал головой.

— Так называемое обследование на предмет лекарственных препаратов в крови дало отрицательный результат, а марихуана, амфетамины, опиаты, метаболиты, кокаин не удалось обнаружить в моче, — прочитал Энокссон, сдвинув очки на кончик носа. — Линда, похоже, была абсолютно чистой, если использовать выражение, которое обычно применяют коллеги из отдела по борьбе с наркотиками, — констатировал он.

«Нельзя получить все сразу», — подумал Бекстрём.

— Еще одно дело, — сказал он. — У тебя есть время?

— Естественно, — ответил Энокссон.

— Кто он? — спросил Бекстрём.

«Не торопись, — подумал он. — Олссон никуда не денется».

— Я считал, это твоя работа, Бекстрём, — ответил Энокссон уклончиво. — Ты имеешь в виду полочку для обуви и все другое? Что, скорее всего, речь идет о ком-то, кого она знала?

— Да, — подтвердил Бекстрём.

— Я понимаю ход твоих мыслей, — сказал Энокссон. — Но он, похоже, просто псих. Неужели Линда водила бы знакомство с кем-то таким?

— Ты можешь поразмыслить над этим делом, — предложил Бекстрём щедро.

— Да, — сказал Энокссон, и внезапно его лицо стало крайне озабоченным. — Это действительно ужасная история. Она очень глубоко затронула меня, хотя я считал, что повидал на своем веку всякого.

— Ну, — сказал Бекстрём довольно. — Наша общая знакомая Лу никогда ведь не останется без дела.

— Да, и это плохо, — констатировал Энокссон. — Наверное, я становлюсь слишком старым, но если ты не осмеливаешься даже взглянуть на фотографии с места преступления, тебе, конечно, нечего делать в техническом отделе. Тогда хороших снимков не получилось, а ведь именно от нас ждут, что мы сделаем их, — добавил он.

— Я тебя услышал, — сказал Бекстрём.

«Кто сейчас, черт побери, захочет работать экспертом?» — подумал он.

— И очень мало кто из нас удостаивался возможности искать помощи и утешения у Господа нашего, — сказал Энокссон и улыбнулся очень мягко.

— Значит, ты в курсе, — заметил Бекстрём. — Спасибо за намек.

— И это плохо. — Энокссон вздохнул. — Что случилось с тайной исповеди? Кстати, «все дела человеческие — суета и томление духа» — это вообще-то не прямая цитата из Библии, но нечто подобное есть в тексте тринадцатой главы в Первом послании святого апостола Петра коринфянам, и это знает каждый настоящий смоландец, но действительно столь ли необходимо нам, полицейским, выставлять все наши деяния на всеобщее обозрение? Иди за мной. И тогда ты увидишь, что я имею в виду.

Энокссон поднялся, подошел к своему настольному компьютеру и принялся манипулировать им с быстротой мальчишки-хакера.

— Это одна из наших самых обычных сетевых газет. — Энокссон показал на экран. — Здесь ты можешь прочитать обо всех кошмарах, которые не осмеливаются публиковать даже наши вечерние издания. И они, похоже, имеют тех же владельцев, что, конечно, довольно практично. «Задушена отцовским галстуком», — прочитал Энокссон. — Здесь ты видишь заголовок, а в статье по большому счету можешь познакомиться со всем, о чем шла речь на вчерашней встрече. Включая его кроссовки. Но что касается полки для обуви, ее они вроде бы проворонили. А это ведь было интересно, пожалуй.

Энокссон вздохнул и выключил компьютер.

«А ты действительно философ, Энок», — подумал Бекстрём.

— Да, еще одно дело, — сказал он. — Олссон хотел поговорить с тобой. Речь пойдет об обыске в доме отца жертвы.

— Все идет как по нотам, — рассуждал Бекстрём, направившись прямиком к своему товарищу Рогге и сообщив ему, что пришло время передопросить родителей Линды и что это надо сделать, как обычно выжав из них все по максимуму.

— Лучше мне заняться этим самому, — решил Рогерссон.

— Потом нам надо разобраться до конца с кругом ее общения. Вытащить на свет божий любого, с кем она просто здоровалась, и засунуть ватку в пасть каждому. Тогда нам не придется брать пробу ДНК у всего города, — объяснил Бекстрём. — Отцу, матери, ее товарищам, одноклассникам, друзьям и знакомым ее самой и семьи, их соседям, ее школьным учителям, людям, которые работают в этом здании, в каждую пасть в брюках, находившуюся в кабаке в ночь на пятницу. Даже тем, кто предпочитает платье, при наличии члена промеж ног. Ты понимаешь, о чем я? — спросил Бекстрём и перевел дух.

— Понимаю, — кивнул Рогерссон. — Хотя ее мамашу мы ведь можем оставить в покое. В плане ДНК, я имею в виду? И тебе ведь придется выделить кого-то в помощь коллеге Сандберг.

— Твои предложения? — поинтересовался Бекстрём с командными нотками в голосе.

— Кнутссон, Торен или оба. Они, конечно, не отличаются большим умом, но, по крайней мере, дьявольски скрупулезны.

«За неимением лучшего будем довольствоваться тем, что есть. Так вроде сказал Иисус, делясь рыбой и хлебом со своими товарищами», — подумал Бекстрём.

— У тебя найдется минута? — поинтересовалась Анна Сандберг четверть часа спустя и посмотрела на Бекстрёма, который возвышался над грудами бумаг, наваленными на его временном письменном столе.

— Естественно, — ответил Бекстрём великодушно и показал на единственный свободный стул в комнате. «Кто скажет нет паре таких шикарных титек».

— Настолько я понимаю, мне дадут подкрепление, — сказала Анна примерно таким тоном, какой обычной использовал ее коллега и шеф комиссар Олссон.

— Точно, — кивнул Бекстрём. «Поэтому, пожалуйста, улыбнись», — велел он ей мысленно.

— Но ты по-прежнему считаешь, что я должна заниматься сбором информации о самой Линде и круге ее общения, — продолжила она. — А у тебя не возникало мысли заменить меня?

— Естественно, нет, — ответил Бекстрём. — Но ты можешь задействовать Торена и Кнутссона. Нормальные парни. Держи их на коротком поводке, а если начнут возникать, скажи мне, и я сразу же поставлю их на место.

— Тогда я довольна, — сказала Анна и поднялась. — Ты явно полностью отбросил мысль, что Линда случайно напоролась на какого-то сумасшедшего, — добавила она внезапно.

— Какая разница, — ответил Бекстрём уклончиво и пожал плечами. — Еще одно дело, — продолжил он. — Еженедельник, который ты обещала мне. Не забыла о нем?

— Ты получишь его сразу же, — сказала Анна, поднялась и ушла.

«Почему она такая кислая сейчас?» — подумал Бекстрём.

Обычный еженедельник, пожалуй, в не совсем обычной красной, кожаной обложке, с именем владелицы Линды Валлин, тисненным золотыми буквами в нижнем правом углу.

Подарок отца, вспомнил Бекстрём и принялся листать его в поисках знакомых Линды мужского пола.

Через полчаса он закончил с этим. В еженедельнике имелось все, что и должно там находиться. Короткие пометки о встречах, лекциях и тренировках в полицейской школе. Даты и время, касавшиеся ее летней работы в полиции, начавшейся после Янова дня. Пометки о посещении матери в городе. Короткие записи о недельной поездке в Рим с подругой и одноклассницей Кайсой, которую она совершила в июне. Ничего особенно личного, определенно ничего компрометирующего, и чаще всех других вместе взятых там упоминался ее отец, «папочка» или «папуля». После поездки в Рим она сначала называла его «папой», но уже через четырнадцать дней на смену снова пришли ласковые обращения. В еженедельнике присутствовали ее друзья и главным образом ближайшие подруги: Йенни, Кайса, Анкан и Лотта.

Предпоследняя запись была сделана в четверг 3 июля. Недельной давности, следовательно, и в ней речь шла о том, что ей надо работать с 9.00 до 17.00 и что у нее и Йенни имелись планы на вечер. «Вечеринка?» А последняя запись, которая, судя по ее почерку и использованной ручке, вероятно, появилась одновременно с пометками, касавшимися четверга, представляла собой рабочий график на пятницу («13.00–22.00»), а далее она сплошной чертой перечеркнула субботу и воскресенье в знак того, что тогда будет выходная.

Если бы ничего не случилось в промежутке, подумал Бекстрём, и внезапно ему стало ужасно тоскливо на душе.

«Возьми себя в руки, парень», — приказал он и выпрямился на стуле.

В январе имелись всего четыре записи о ком-то по имени Ноппе, но, поскольку Бекстрём уже знал, что такое прозвище носил ее бывший друг, сейчас оставленный за бортом расследования благодаря его ДНК, он не стал уделять особого внимания тому факту, что сей молодой человек явно навлек на себя страшный гнев Линды, поскольку далее на протяжении всего ежедневника он упоминался только с негативным подтекстом. «Ноппе всегда был дерьмом!» — констатировала его бывшая подруга в день святого Кнута, в понедельник 13 января.

«Ага, да, — подумал Бекстрём. И собственно, он нашел только одну удивительную вещь для себя. Не сенсационную, но стоившую того, чтобы о ней спросить, прежде чем наступит вечер и он отправится в отель. — Лучше, если она придет ко мне. Я все равно в каком-то смысле ее начальник», — подумал он и потянулся к трубке телефона.

— Спасибо за подарок, — сказал Бекстрём дружелюбно и передал еженедельник коллеге Сандберг.

— Нашел что-нибудь интересное? — спросила она. — Упущенное мной, я имею в виду?

«Что это с ней? Все та же кислая мина», — подумал Бекстрём.

— Только одно заинтересовало меня, — сообщил он.

— И что же тогда? — поинтересовалась Анна.

— Суббота семнадцатое мая. Национальный праздник норвежцев, — сказал Бекстрём и кивнул в сторону еженедельника.

— Ага, — сказала Анна и нашла нужную страницу. — Рональдо, Рональдо, Рональдо, магическое имя, — прочитала она.

— Рональдо, восклицательный знак, Рональдо, восклицательный знак, Рональдо, восклицательный знак. Магическое имя, вопросительный знак, — поправил ее Бекстрём. — Кто такой Рональдо? — спросил он.

— Ага, сейчас я понимаю. — Анна внезапно улыбнулась. — Это ведь наверняка тот самый футболист. Знаменитый бразилец. Он конечно же играл в каком-нибудь матче в Лиге Европы в тот день. Я уверена, коллеги из технического отдела проверили. Он вроде бы забил три гола, если мне память не изменяет. По-моему, я говорила при первой встрече, что Линда считалась одной из лучших футболисток в полицейской школе. Матч транслировали по телевидению. Она же смотрела его. Все так просто.

— Хмм, — пробормотал Бекстрём.

«С чего это ты внезапно так разговорилась», — подумал он, и его как молнией поразила следующая мысль. И он, к сожалению, поделился ею раньше, чем успел обдумать.

— А если допустить, что она была розовой? — спросил Бекстрём.

— Извини. — Анна вытаращила на него глаза. — Она кем была? Как ты ее назвал?

— Милая девочка, никаких парней, просто помешанная на футболе, преимущественно общалась с женщинами. А может, она была лесбиянкой, — объяснил Бекстрём.

— Сейчас ты точно зашел не в ту степь, Бекстрём, — сказала Анна с жаром, явно забыв о субординации. — Я сама играла в футбол. И у меня муж и двое детей. Кстати, какое это имеет отношение к делу? — добавила она и зло посмотрела на него.

— В таких случаях сексуальная жизнь жертвы всегда имеет отношение к делу, — сказал Бекстрём и, увидев, что она не собирается уступать, просто махнул рукой. — Забудь, Анна, — добавил он. — Забудь это.

— Ладно, проехали, — сказала Анна угрюмо. Взяла еженедельник и ушла.

— Что-то здесь не сходится, — пробормотал Бекстрём. Он взял бумагу, ручку и написал «Рональдо! Рональдо! Рональдо!», а чуть ниже «Магическое имя?» — Хотя черт знает. — Бекстрём уставился на сделанную им надпись.

«Пожалуй, самое время отправляться домой, размяться перед едой и пропустить бокал-другой пивка», — подумал он.

— Я нашел это в еженедельнике Линды, — сказал Бекстрём и передал листок Рогерссону, когда уже прошло несколько часов и оба они успели немного нагрузиться пивом. — Запись от семнадцатого мая сего года.

— «Рональдо, Рональдо, Рональдо, магическое имя», — прочитал Рогерссон. — Должно быть, речь идет о футболисте? Она, наверное, посмотрела какой-то матч по телевизору. Линда же просто болела футболом. Почему тебя это интересует?

— Черт с ним, — сказал Бекстрём и покачал головой.

«Черт с ним», — подумал он.

25

Векшё, пятница 11 июня — воскресенье 13 июня

На утреннем совещании в пятницу все разговоры главным образом вертелись вокруг старого полицейского правила, которое обычно подтверждалось чаще, чем еще более старый тезис о том, что убийца имеет привычку посещать похороны своей жертвы. Принимая в расчет все выкрутасы их злоумышленника, когда он лишал жизни Линду, напрашивалось предположение, что он мог совершить и другие преступления в связи с данным убийством. И в этом плане интересными представлялись самые разные правонарушения, соседствовавшие с ним во времени и в пространстве и, вероятно, произошедшие, когда он находился на пути в дом к Линде или ретировался оттуда.

Инспекторы Кнутссон и Торен вытащили из полицейской базы данных все заявления о преступлениях, включая самые ничтожные, имевшие место со среды 2-го и до вторника 8 июля, даже обычные квитанции за неправильную парковку, выписанные в тот период. Их улов получился скудным, даже в том, что касалось последнего пункта. Ведь многие автовладельцы находились в отпусках вместе со своими машинами, а значит, вне зоны досягаемости обычно досаждавших им своим вниманием женщин-контролеров. В квартале, где мать Линды имела квартиру, например, в те дни не было зафиксировано ни одного подобного нарушения. Хотя такому факту имелось и другое объяснение — там у большинства автовладельцев были собственные парковочные места.

Что же касается обычных преступлений, за ту неделю в полиции Векшё их зарегистрировали всего 102, включая 13 похищений велосипедов, 25 краж из универмагов и бутиков, 10 — из квартир, вилл, офисов, 10 — из автомобилей, 5 актов вандализма в отношении машин, 2 автоугона, 4 случая мошенничества, 1 растрата, 2 случая обмана ответственного лица с одним и тем же заявителем, 3 случая уклонения от налогов, 10 серьезных транспортных происшествий, из которых 5 произошли по вине пьяных водителей, и всего 17 различных насильственных преступлений.

К последним относились 8 случаев нанесения телесных повреждений, 7 незаконных угроз и насилия в отношении государственных служащих. Половину из них составляли разборки между родственниками, еще четверть — ссоры между людьми, которые знали друг друга, тогда как оставшаяся четверть была связана со всевозможными происшествиями в кабаках. Ну и разумеется, убийство полицейской стажерки Линды Валлин, рано утром в пятницу 4 июля.

«Этот город — чистый Чикаго», — подумал Бекстрём и вздохнул.

— И на какое из них, по-вашему, стоит обратить внимание? — спросил Бекстрём, стараясь сохранять крайне заинтересованный вид, хотя ни о чем подобном речи не шло и в помине.

— Географически к месту убийства ближе всего одна из автомобильных краж. Старый «сааб» угнали с парковочной площадки на Хёгсторпсвеген в Хёгсторпе с южной стороны лесного массива, находящегося к востоку от места преступления. Примерно в двух километрах на юго-восток от него. Около автострады номер 25 на Кальмар, — объяснил Кнутссон.

— Рекордсмены по числу угонов в нашей стране, — пришел ему на помощь Торен. — Старые «саабы», я имею в виду, — уточнил он.

— Проблема здесь в том, что заявление об угоне поступило только в понедельник. То есть через трое суток после убийства.

— Этот идиот, видимо, разбил палатку на несколько дней в лесу. Воспользовался случаем позагорать и покупаться немного по пути, — предположил Бекстрём и мог рассчитывать по крайней мере на несколько веселых ухмылок со стороны своих помощников.

— Мы, естественно, проверили, сходится ли дата заявления с датой преступления, — сообщил Торен. — Эрик позвонил владельцу и поговорил с ним, — добавил он и кивнул в сторону Кнутссона.

— По его данным, машина была на месте все выходные. Он разговаривал с каким-то соседом, видевшим ее, — поведал тот. — Потерпевший — командир воздушного лайнера на пенсии, то есть владелец, а не сосед. Сам он находился в деревне, а это был его старый автомобиль. Который главным образом и занимал место на парковочной площадке. А владелец его сейчас катается на новом «мерсе». Хотя какое это имеет отношение к делу?

— Само собой, — согласился Торен и кивнул Бекстрёму, передавая ему эстафету.

«И какое, черт возьми, подобное происшествие имеет отношение к делу?» — подумал Бекстрём.

— Значит, это все? — спросил он. — Не густо.

— Да, пожалуй, — ответил Торен.

— Если хочешь, мы можем пойти дальше, — предложил Кнутсссон услужливо.

— Забудь про это, — махнул рукой Бекстрём. — У нас есть дела поважнее. И почему вы еще сидите здесь? — продолжил он, обводя взглядом свою разыскную группу. — Совещание закончено. Я забыл сказать об этом? — Бекстрём поднялся. — Сделайте что-нибудь полезное, а если не знаете, чем заняться, пройдитесь по списку тех, у кого надо взять пробу ДНК.

«Полные недоумки, — подумал он. — Опять же жарко. Невыносимо жарко и по меньшей мере еще восемь часов до первого за день бокала холодного пива».

В то же утро Энокссон вместе с одним из своих коллег провел обыск в комнате Линды в усадьбе ее отца около Векшё. Его шеф, комиссар Олссон, тоже составил им компанию, как ни старался Энокссон отговорить его, ссылаясь на интересы дела.

— Ты, наверное, больше нужен здесь, — сказал он. — Тебе не о чем беспокоиться, Бенгт. Мы сами обо всем позаботимся.

— А я думаю, мне лучше поехать с вами, — решил Олссон. — Я давно с ним знаком, поговорю с ним, выясню, как он себя чувствует.

«Живут же люди», — подумал Энокссон, когда они вошли в просторный вестибюль господского дома, где Линда обитала вместе с отцом. Или, по крайней мере, обычно ночевала, когда не находилась в городе и не спала у своей матери, потому что зубрила уроки допоздна, или работала, или просто хотела развеяться и повеселиться в Векшё.

— Хеннинг Валлин, — представился отец Линды, принимая их. Он кивнул коротко и, казалось, не заметил протянутой руки Олссона. — Я отец Линды, — сказал он. — Хотя вам это уже известно.

«Линда похожа на него», — подумал Энокссон. Высокий, худощавый, со светлыми волосами, Хеннинг выглядел значительно моложе своих шестидесяти пяти лет, хотя его лицо носило отпечаток пережитого горя.

— Спасибо, что ты пошел нам навстречу, — сказал Олссон.

— Честно говоря, я не понимаю, что вы собираетесь здесь искать, — заметил Хеннинг Валлин.

— Это чисто рутинная мера, можешь не сомневаться, — объяснил Олссон.

— Да, конечно, — сказал Валлин. — Я догадываюсь, и, если хочу знать больше, это ведь не хуже, чем читать вечерние газеты. Вы хотите взглянуть на комнату Линды? Вот ключ, — продолжил он и передал ключ Энокссону. — Последняя дверь со стороны озера, там, в коридоре, — сказал он и кивком указал нужное направление. — Заприте, когда будете уходить, и я хотел бы получить ключ назад.

— А у тебя не… — начал было Олссон.

— Если вам понадобится поговорить со мной, я буду в кабинете, — отчеканил Хеннинг Валлин.

— Как раз об этом я и хотел просить тебя, — сказал Олссон. — У тебя не найдется пары минут?

— Две минуты, — сказал Валлин. Он посмотрел на свои часы и пошел вверх по лестнице на второй этаж, Олссон последовал за ним в двух шагах позади.

Дверь в комнату Линды оказалась запертой на замок. Скорее всего, ее отцом, который дал им ключ. Занавески на двух выходящих на озеро окнах были задернуты, и внутри царил полумрак.

— Может, раздвинем их? — предложил коллега Энокссона.

— Так и поступим, тогда нам не придется мудрить с электричеством, — решил Энокссон.

«Хотя здесь уже побывали до нас и все прибрали», — подумал он.

— Линда жила просторнее, чем все мои дети, вместе взятые, — констатировал коллега, когда раздвинул занавески и в большой комнате сразу стало светло. — С порядком у нее, похоже, дело обстояло лучше, — добавил он. — Во всяком случае, по сравнению с моей старшей дочерью.

— Ну, — сказал Энокссон. — У отца, по-видимому, есть какая-то старая проверенная экономка, вот с ней-то нам и надо поговорить.

Здесь, похоже, было не только хорошо прибрано. Широкую кровать, вполне возможно, перестелили чистым бельем. Порядок на письменном столе Линды был почти идеальным. А подушки на диване лежали строго по ранжиру, в точности как на газетных снимках, посвященных домашним интерьерам.

«Это больше не комната Линды, — подумал Энокссон. — А мавзолей в память о ней».

— Ну, нашли что-нибудь интересное? — спросил Олссон, когда два часа спустя они сели в свой служебный автомобиль, намереваясь вернуться в здание полиции.

— Что ты имеешь в виду? — ответил вопросом на вопрос Энокссон.

— Ну, ее личные вещи, — сказал Олссон туманно. — Никакого дневника она, похоже, не вела, если верить отцу. Во всяком случае, он о дневнике не знает.

— Только по его словам, а на деле он знает совсем иное, — возразил Энокссон. — Это я уже понял.

— А мне трудно представить, что он солгал бы, — заметил Олссон. — Возможно, у нее и в самом деле не было никакого дневника. У меня у самого двое детей, и никто из них подобным не увлекается. Кстати, вы проверили ее компьютер?

— Конечно, мы проверили его, — ответил его коллега, поскольку Энокссон, занятый своими мыслями, казалось, не услышал вопроса. — И отпечатки пальцев сняли, и просмотрели жесткий диск — все как положено.

— Нашли что-нибудь интересное? — не унимался Олссон.

— Шеф имеет в виду в компьютере? — спросил коллега Энокссона и улыбнулся, поскольку Олссон со своего сиденья не мог видеть его лицо.

— Да, я имею в виду в ее компьютере, — повторил Олссон.

— Нет, — ответил Энокссон. — Ничего интересного и там тоже. Извини, Бенгт, одну минуту. — И он достал свой мобильник, якобы собираясь позвонить жене, но главным образом чтобы заставить шефа замолчать.

— Ну, Энок. — Бекстрём с начальственным видом кивнул Энокссону. — Ты нашел какой-нибудь дневник?

— Не-а, — ответил Энокссон и еле заметно улыбнулся.

— И ее отец считает, что у Линды никогда дневника не было, — констатировал Бекстрём.

— Именно так он и сказал, — подтвердил Энокссон. — Предложил нам спросить у матери Линды, но сам не собирался этого делать. Он едва здоровается с ней после развода уже в течение десяти лет, а ранее они, по-видимому, главным образом ссорились.

— Да, — сказал Бекстрём. — С бабами одни проблемы.

— Только не с моей женой, — возразил Энокссон и улыбнулся. — Так что говори за себя, Бекстрём.

«Да, кто же иначе сделает это», — подумал Бекстрём.

Во второй половине дня Бекстрёму позвонили из Стокгольма из отдела персонала Государственной криминальной полиции. Поскольку приближалась суббота, Бекстрёму и Рогерссону решили указать, что они фактически почти исчерпали лимит разрешенной переработки.

— Я только хотела предупредить вас, — объяснила кадровичка. — Чтобы вам не пришлось работать бесплатно, когда начнется горячая пора, — уточнила она.

— Мы здесь задерживаем людей независимо от дня недели, — сказал Бекстрём. «В отличие от тебя и других канцелярских крыс».

— В выходные ведь все равно ничего не происходит. Опять же лето и солнце, — настаивала его собеседница. — Поэтому отдохни немного, Бекстрём. Съезди куда-нибудь и покупайся.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Бекстрём и положил трубку. — Покупаться, — буркнул он. — Я даже не помню, как плавают.

Рогерссон, однако, не стал возражать.

— Я в любом случае подумывал взять выходной, — объяснил он. — Воспользоваться служебным автомобилем и прокатиться в Стокгольм. Поехали вместе, если есть желание, оттянемся там. По мне, пиво гораздо вкуснее дома, чем в этом захолустье.

— Думаю, я останусь, — сказал Бекстрём. — Зато ты мог бы оказать мне услугу.

— И какую же? — Рогерссон подозрительно посмотрел на него.

— Вот ключи от моей квартиры. — И Бекстрём передал их, прежде чем Рогерссон успел отказаться. — Ты не мог бы заехать и взглянуть на Эгона, — объяснил он. — Дать ему немного пожрать и так далее. Все написано на банке, но важно, чтобы ты следовал инструкции, — добавил он.

— Еще что-нибудь? — спросил Рогерссон. — Я должен передать ему привет от хозяина, посидеть и поболтать с ним, взять его с собой оттянуться в город?..

— Достаточно, если ты дашь ему немного пожрать, — сказал Бекстрём.

Вернувшись в отель и восстановив жидкостный баланс, Бекстрём набрал номер Карин. Как ни странно, она не ответила, хотя сама звонила ему несколько раз в течение дня. Бекстрём не принадлежал к любителям наговаривать сообщения на автоответчик. Поэтому взамен разговора он «приговорил» еще пару пива и вдобавок несколько рюмок шнапса в качестве катализатора мыслительной деятельности, поскольку ему требовалось обдумать ситуацию, и в конце концов оказался в ресторане, где не обнаружил никого из своих коллег, что, впрочем, его нисколько не удивило. Кнолль и Тотт, наверное, сидели в комнате одного из них и обсуждали их дело, в то время как малышка Сванстрём, скорее всего, лежала, обняв ногами бедра коллеги Левина, и думала совсем о других вещах.

«На большее они не способны», — подытожил Бекстрём и заказал большую порцию коньяку, чтобы голова работала лучше.

Как раз в то время, когда Бекстрём пытался стимулировать свои мозги с помощью перебродившего и прошедшего дистилляцию винограда, состоялась манифестация в память о Линде Валлин. Через неделю после того, как она ушла в мир иной, и в тот день, когда ей исполнилось бы двадцать один год, если бы она еще оставалась среди живых. Пара сотен жителей Векшё прошли от городского отеля до дома, где ее убили, повторив маршрут Линды навстречу смерти. При такой погоде никто, естественно, не осмелился использовать факелы, но перед ее подъездом образовалось кольцо из горящих свечей, в центре которого поместили цветы и большой портрет жертвы. Губернатор произнес короткую речь. Ее родители были убиты горем и не смогли принять участие. Но пришло много полицейских из разыскной группы, которые проделали весь путь вместе с печальной процессией, и еще немало их коллег, заботившихся о том, чтобы им и другим скорбящим никто не помешал. Бекстрём и его помощники отклонили предложение присоединиться, выполняя правило, уже несколько лет действовавшее в их организации. Персоналу Государственной комиссии по расследованию убийств запрещалось принимать участие в мероприятиях, непосредственно не связанных с их служебными обязанностями. И примерно к концу короткой церемонии Бекстрём также покинул бар отеля.

Поскольку ситуация, похоже, зашла в тупик, он вернулся к себе в номер, еще раз позвонил малышке Карин (по-прежнему наткнувшись на ее автоответчик), и в то самое мгновение, когда положил трубку, ему в голову пришла первая за этот вечер конструктивная идея.

Почему бы не посмотреть порнофильм? И как устроить все наилучшим образом, чтобы оплату не включили в его собственный счет?

Уже через четыре секунды он нашел ответ на свой вопрос.

«Наверное, все дело в коньяке», — подумал Бекстрём, спустился к стойке дежурного администратора, позаимствовал ключ от комнаты Рогерссона, завалился на его свежезастланную кровать и нажал кнопку того из двух каналов для взрослых, который выглядел наиболее привлекательно, если судить по программе. Затем он выпил принесенное с собой пиво, «приговорил» остатки прибалтийской водки, тоже прихваченной из собственных запасов, плюс две полубутылки вина, по совершенно непонятной причине оставшиеся в мини-баре Рогерссона и напрасно захламлявшие его, и вскоре настолько захмелел, что, только закрыв один глаз, мог сфокусироваться на трясущейся на телевизионном экране заднице главной героини. В тот момент Бекстрём, скорее всего, просто отключился, поскольку, когда пришел в себя снова, беспощадное солнце светило ему прямо на живот (он ведь забыл задернуть занавески), время приближалось к десяти утра, а в телевизоре показывали тот же самый подпрыгивающий женский зад, который он наблюдал, засыпая предыдущим вечером.

Быстро приняв душ и переодевшись в чистое, Бекстрём спустился в ресторан позавтракать. Там практически никого не было. Только в дальнем конце зала в своем обычном углу сидели Левин и малышка Сванстрём.

«И где все чертовы стервятники?» — подумал Бекстрём, нагружая себе на тарелку приличную порцию яичницы с ветчиной и колбасками, к которой он, при мысли о вчерашнем, добавил несколько филе анчоусов и горсть таблеток из баночки с болеутоляющим, предусмотрительно поставленной ресторатором рядом с кусочками соленой селедки.

— Здесь свободно? — спросил Бекстрём, садясь рядом со своими коллегами. — Неужели мои тайные желания сбылись и кто-то потравил всех падальщиков? — добавил он и указал на пустые столы вокруг.

— Если тебя интересуют журналисты, то, я полагаю, ты не смотрел телевизор, — сказал Левин.

— Рассказывай, — приказал Бекстрём и, подцепив вилкой филе анчоуса, отправил в рот в компании с тремя таблетками от головной боли. Потом он запил все это несколькими большими глотками апельсинового сока и с шумом выдохнул воздух.

— Вчера поздно вечером состоялся большой свадебный банкет в Далбю около Лунда, и аккурат во время свадебного вальса там появился бывший парень новобрачной. У него с собой был АК-4, и он разрядил в присутствующих целый магазин, — объяснил Левин.

— И чем все закончилось? — спросил Бекстрём.

«Феноменальные колбаски здесь готовят, — подумал он. — Стоит прикоснуться ножом, и жир прямо брызжет из них».

— Все как обычно, — сказал Левин. — Я позвонил коллегам в Мальмё, и, если верить им, невеста, жених и мать невесты мертвы, в то время как два десятка гостей попали в больницу с ранениями различной степени тяжести. От шальных пуль, осколков мебели и прочей ерунды.

— Цыгане, — сказал Бекстрём, и это звучало скорее как констатация факта, чем как прямой вопрос.

— К сожалению, вынужден тебя разочаровать, — возразил Левин на удивление спокойным тоном. — Фактически все участники события уроженцы тех мест. Так же как, впрочем, и сам стрелок. Он вдобавок командир группы тамошнего отряда самообороны и, кстати, по-прежнему гуляет на свободе. У тебя есть еще вопросы? — поинтересовался Левин.

— Где Тотт и Кнолль?

— Возможно, в здании полиции, — ответил Левин, поднялся и отложил в сторону салфетку. — Поскольку я и Ева свободны, мы собирались прокатиться до моря и искупаться.

— Удачи вам. Обоим, — пожелал Бекстрём.

«Не забудьте передать привет жене, мужу и детям», — мысленно добавил он.

За неимением лучшего Бекстрём после обеда заглянул на работу. Настроение там было не ахти, а что еще можно было ожидать в его отсутствие, но Кнутссон и Торен находились на месте за своими компьютерами, рьяно барабаня по клавиатурам, как два дятла.

— Как дела, парни? — спросил Бекстрём.

— Все идет своим чередом, спасибо за вопрос, — ответил Кнутссон.

По словам Кнутссона, работа немного затормозилась в связи с выходными, но проверка ДНК развивалась согласно плану. Уже удалось взять пробу у пятидесяти человек. Все согласились добровольно, никто не стал выступать, и половину из них уже отсеяли. В Главной криминалистической лаборатории трудились засучив рукава, а убийство Линды лежало у них наверху в куче приоритетных дел.

— У нас будет ответ по остальным на следующей неделе, — сказал Торен. — Мы получаем новые пробы постоянно. И этого парня мы обязательно возьмем, особенно если все обстоит так, как ты думаешь, Бекстрём.

«Ну да, — подумал Бекстрём. — А как же иначе. И в чем проблема?»

— Какие у вас планы на вечер? — спросил он.

— Мы собирались перекусить немного, — ответил Торен.

— В каком-нибудь спокойном местечке, — уточнил Кнутссон.

— Потом думали пойти в кино, — сказал Торен.

— Здесь в городском кинотеатре проходит отличная ретроспектива старых фильмов, — объяснил Кнутссон.

— Показывают «Двадцатый век» Бертолуччи, — сказал Торен.

— Первую часть, — уточнил Кнутссон. — Она явно лучшая. Вторая порой кажется затянутой. Или ты так не считаешь, Петер?

«Они, вероятно, педики, — подумал Бекстрём. — Пусть они сами и все коллеги постоянно рассказывают о бабах, с которыми они якобы были, эти двое, скорее всего, педики. На кой черт иначе ехать в Векшё, чтобы идти в кино?»

Когда Бекстрём вернулся в отель после короткой остановки в ресторанчике под открытым небом на Стургатан и двух больших бокалов крепкого пива, он позвонил на мобильный Рогерссону.

— Как ситуация? — спросил Бекстрём.

— Лучше не придумаешь, — сказал Рогерссон. — Хотя малютка Эгон, похоже, немного нездоров, — добавил он. — Тебе доложить коротко или со всеми подробностями?

— Давай покороче, — распорядился Бекстрём.

— В таком случае он сушит весла, завязал с греблей, если можно так сказать, — констатировал Рогерссон.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? — спросил Бекстрём взволновано.

«Бедняга Эгон», — подумал он.

— Он лежал вверх брюхом, когда я пришел. Я потрогал его, но он даже не пошевелил плавниками, — поведал Рогерссон.

— О чем ты, черт возьми, говоришь, — сказал Бекстрём. — И что ты сделал?

— Смыл его в унитаз, — сообщил Рогерссон. — А как ты сам поступил бы? Отправил его на судебно-медицинскую экспертизу?

— Но от чего он мог умереть? — обескураженно спросил Бекстрём.

«Еды ведь у него хватало, и даже через край», — подумал он.

В субботу вечером Бекстрём устроил поминки по Эгону, а в воскресенье проспал завтрак и потратил все оставшиеся силы на поздний обед. Но отчасти ему удалось заглушить боль утраты, и ближе к вечеру он сделал новую попытку добраться до Карин, однако опять услышал все тот же радостный голос в ее автоответчике.

«Что, черт побери, происходит?» — подумал Бекстрём и открыл еще одну банку крепкого пива из привезенных с собой запасов.

«Похоже, безразличие становится нормой для людей, и уж точно всем наплевать на простого констебля», — заключил он. Вдобавок это была последняя банка.

26

Рано утром в понедельник, 14 июля, в национальный день Франции, шеф Государственной криминальной полиции позвонил комиссару полиции лена в Векшё и разговаривал довольно грубо.

Сам комиссар встал рано, позавтракал, а потом расположился в тени с тыльной стороны своего красивого летнего дома. Он сидел в удобном шезлонге у стены и в тишине и спокойствии читал утреннюю газету, время от времени прикладываясь к стакану домашнего малинового сока с большим количеством льда. Внизу на причале загорала, лежа на животе, его супруга.

«Они не такие, как мы», — подумал комиссар с любовью, и в то самое мгновение зазвонил его мобильный телефон.

— Нюландер, — представился шеф криминальной полиции коротко. — Вы нашли его?

— Работа идет полным ходом, — ответил комиссар. — Но, когда я в последний раз разговаривал с коллегами, они еще не нашли его.

— Здесь по Сконе бегает вооруженный автоматом сумасшедший, — сказал Нюландер. — Я отправил туда все силы, чтобы задержать его. Мы попали в ситуацию красного кода, а поскольку ты и твои так называемые коллеги, похоже, никуда не годитесь, мне придется перепланироваться все еще раз.

— Я услышал тебя, — ответил комиссар. — Но сейчас ведь фактически…

— Вы ведь даже не удосужились проверить, не идет ли речь об одном и том же человеке, — перебил его главкримп.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал комиссар.

— Да подобное, наверное, ужасно трудно понять, — прорычал Нюландер. — От Векшё до Лунда не так далеко, черт побери, а в мире, где я живу, это уж точно странное совпадение.

— Я убежден, кто-нибудь у нас уже все выяснил, есть ли связь, — попытался оправдаться полицмейстер. — И если хочешь…

— Острём там? — неожиданно поинтересовался главкримп.

— Здесь? — спросил комиссар. «Должно быть, речь идет о Бекстрёме», — подумал он. — Нет, Бекстрёма здесь нет. Я за городом. У меня есть только его мобильный, — объяснил он.

— За городом, — сказал главкримп. — Ты — за городом?

— Да, — подтвердил комиссар, но прежде чем он успел сказать что-то еще, Нюландер положил трубку.

Кнутссон и Торен явно провели в кинотеатре не все выходные. После утренней встречи они пришли в комнату к Бекстрёму и доложили о своем улове.

— Мы подумали о твоих словах, Бекстрём, относительно коллеги. Что, возможно, мы ищем кого-то из своих, — сказал Кнутссон.

— Да, или будущего коллегу, — добавил Торен.

— И куда вы клоните? — спросил Бекстрём.

«Настоящие идиоты», — подумал он.

По мнению Кнутссона и Торена, сама по себе такая мысль представлялась вполне обоснованной. Среди американских серийных убийц существовало множество примеров того, как они обманывали свои жертвы, выдавая себя за полицейских. И самым известным из них в современной истории криминалистики, согласно тем же источникам, был Тед Банди.

— Надо выглядеть совершенно неотразимым, если хочешь завоевать доверие девушки, — сказал Кнутссон.

— Например, можно сказать, что ты полицейский, — объяснил Торен.

— Да, — согласился Бекстрём.

— Но если мы начнем с тех, кто фактически является полицейским, то нам не придется беспокоиться о том, не фальшивый ли полицейский завалился к будущему коллеге среди ночи, — добавил он угрюмо.

«Круглые идиоты», — промелькнуло у Бекстрёма в уме.

Даже среди настоящих полицейских хватало всякого барахла. Если обратить взгляд в прошлое, там, например, можно было найти прославившегося на всю страну убийцу из Хурвы, бывшего коллегу Торе Хедина, убившего одиннадцать человек, а все началось с того, что его выгнали со службы, поскольку он надевал наручники на свою подругу.

— Это дело ты ведь помнишь, Бекстрём. Все же случилось в твое время, в 1952 году, — заметил Кнутссон с невинной миной.

— А если мы вернемся от истории к современности и начнем с Векшё? — поинтересовался Бекстрём угрюмо.

— В таком случае у нас есть имена десяти нынешних и будущих коллег, — сказал Торен и передал ему список.

— Шесть из них находились в том же кабаке, что и Линда, в ту ночь, когда ее убили, — объяснил Кнутссон. — Трое коллег и три стажера, из которых двое добровольно дали знать о себе, сдали пробу ДНК и уже отсеяны.

— Их уже отметили и вычеркнули, — уточнил Торен.

— Мы все равно взяли их для полноты картины, — сказал Кнутссон.

— Забудьте о них, — проворчал Бекстрём. — А что тогда остальные? — спросил он. — Почему у них не взяли пробу ДНК?

По абсолютно непонятной причине, если верить Торену и Кнутссону. Вероятное объяснение, как выходило из материалов допросов, которые коллега Сандберг провела с каждым из них, сводилось к тому, что все они оставались в кабаке после трех часов, когда преступник появился дома у Линды. Входивший в эту компанию стажер, согласно его собственным данным, покинул заведение около четырех утра. Тогда он был один и пошел прямо домой. Естественно, трезвый. Трое коллег, наоборот, просидели в ночном клубе до закрытия. Распрощались друг с другом у выхода, и каждый из них отправился к себе домой. Степень их опьянения на тот момент и другие детали остались за кадром, но, без сомнения, время приближалось к пяти, когда это произошло.

— Вот так номер! — воскликнул Бекстрём с чувством. — Они что, все педики?

— О чем ты, Бекстрём? — спросил Торен.

— Согласно материалам допросов, все в любом случае обстоит именно так, — подтвердил Кнутссон. — То есть именно так, как они говорят.

— Четверо коллег, которые возвращаются в одиночестве из кабака? У вас с головой все в порядке?

— Один из них фактически только стажер, именно он ушел домой первым, — пояснил Торен. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Да, подобное никогда не случилось бы со мной, — подчеркнул Кнутссон. — Но это же Векшё.

— Могу поверить, — сказал Бекстрём. — Кстати, — добавил он, — вы, наверное, показали свой список Сандберг?

Судя по тому, как они одновременно и в такт покачали головой, ничего подобного не произошло, и прежде всего из-за оставшихся в списке еще четырех имен.

— И чем же они тогда отличились? — спросил Бекстрём и пробежал глазами список.

«Никого из них я не знаю», — подумал он.

По словам Кнутссона, речь там шла о самых разных грехах. Первый из этой четверки работал в полиции правопорядка в соседней коммуне, но его также несколько раз на долгое время привлекали в качестве инструктора по стрельбе в полицейскую школу в Векшё. Пару лет назад одна из его учениц написал на него заявление, обвинив в сексуальном домогательстве, дело касалось писем и телефонных разговоров с обычными предложениями. Свою бумагу она забрала через месяц, тогда же ушла из школы. Когда сотрудники отдела внутренних расследований связались с ней, девушка отказалась сотрудничать, и дело против инструктора закрыли. Он остался на своей должности и еще в мае стоял в тире рядом с Линдой и ее однокашниками.

— Его, по-видимому, высоко ценят и как коллегу, и как инструктора, — сказал Кнутссон. — Хотя здесь все понятно.

Заявление против коллеги номер два было еще более старым. В связи с разводом пять лет назад его тогдашняя жена написала на него бумагу, обвинив в избиении. Она также забрала ее назад, и постепенно дело замяли.

— Хотя его отстранили от службы примерно на месяц, — уточнил Торен, — пока продолжалось расследование. Потом он, конечно, получил компенсацию с помощью профсоюза.

— Они в разводе, кстати, — добавил Торен.

— И чем он занимается сейчас? — поинтересовался Бекстрём.

— Вернулся к работе, естественно, — сообщил Кнутссон, который выглядел удивленным.

— Следующий, — сказал Бекстрём.

Третий из этих коллег в свободное время подрабатывал детским тренером по футболу, хоккею, ручному мячу и флорболу. В молодости он сам был известным спортсменом, играл в футбол в Высшей лиге и в хоккей во втором дивизионе. Помимо этого он тренировал футбольную команду девушек возрастом от тринадцати до пятнадцати лет. И родители одной из них заявили на него в полицию, обвинив в том, что он в нескольких случаях обнажался перед их дочерью. Во-первых, в раздевалке в обыденных ситуациях, во-вторых, когда он, и девочки, и многие из родителей в течение недели находились в спортивном лагере.

Все это стало достоянием гласности и даже попало на первые полосы вечерних газет. Но правовые перспективы там оставляли желать лучшего, так что в конце концов данное дело тоже спустили на тормозах. Показавшая на тренера девочка перестала играть в футбол и вместе с семьей переехала в другой регион. А сам тренер-полицейский завязал с тренировками, несмотря на массивную поддержку со стороны прочих учеников и их родителей. Затем он провел более полгода на больничном, прежде чем снова вернулся к работе. А ныне в полиции Векшё выполнял чисто административные функции.

— Выглядит по-настоящему грустной историей, — сказал Торен. — У него забрали служебное оружие, поскольку боялись, что он застрелится, когда его супруга ушла от него, прихватив с собой детей.

— Последний? — спросил Бекстрём.

— Там вроде бы речь идет о более простом коллеге, если можно так сказать, — начал Кнутссон с довольной миной. — Короче говоря, два года назад на него написала заявление его тогдашняя невеста, она работала в парикмахерской в Алвесте в паре десятков километров отсюда и, похоже, была у него, скажем так, не единственной. Коллеги вообще называли его Похотливым Карлссоном, или Похотливым Калле.

— Его зовут Карл Карлссон, — объяснил Торен.

— И что ей не понравилось тогда? — спросил Бекстрём.

«Судя по всему, шустрый парень», — подумал он.

— Согласно обвинению, коллега Карлссон имел привычку надевать на нее перед совокуплением наручники, причем взятые с работы, — сообщил Кнутссон.

— Да, но это ведь чертовщина какая-то, — сказал Бекстрём и ухмыльнулся. — Неужели у него не было своих собственных?

По словам Кнутссона и Торена, ответ на данный вопрос отсутствовал в материалах расследования, которые они получили. Расследование это тоже в конце концов закрыли, и речь там шла исключительно о служебных наручниках. Парикмахерша переехала в Гётеборг, и, согласно полученным данным, у нее там сейчас имелся собственный салон и новый жених. А единственная странность в этой истории заключалась в том, что коллега Карлссон через полгода последовал за ней и сегодня трудится в полиции Мёлндаля в Гётеборге.

— Я поговорил с моим знакомым тамошним коллегой, он хорошо знает Карлссона. Тот работает в патрульной службе, и его по-прежнему называют Похотливым Карлссоном, или Похотливым Калле. Он, похоже, остался верен себе, если можно так выразиться, — поведал Торен.

— Чем он занимался летом? Помимо того что трахал всех подряд? — спросил Бекстрём.

— Он в отпуске с конца июня, — сообщил Торен.

— Надо взять у него пробу ДНК, — сказал Бекстрём. — Пожалуй, он вряд ли мог понравиться Линде, но лишним не будет. Плюс у тех четверых, кто находился в кабаке, — добавил он. — Плюс у другой троицы, инструктора по стрельбе, домашнего садиста и эксгибициониста. У всех надо взять образцы ДНК, а что думает малышка Сандберг на этот счет, мне глубоко наплевать. — Еще одно дело, — сказал Бекстрём, прежде чем они успели исчезнуть из его комнаты. — Обязательно возьмите образец ДНК у маленького жирного поляка.

— Коллега Левин занимается этим вопросом, — сказал Торен. — Он вроде что-то придумал и собирался испробовать свою идею на прокуроре.

«Левин. Наверное, малышка Сванстрём его надоумила», — подумал Бекстрём.

После неприятного разговора с шефом Государственной криминальной полиции комиссар полиции лена долго сидел погруженный в свои мысли. «Старина Нюландер, похоже, совсем с катушек слетел», — подумал он, спустился на причал и бросил взгляд на свою жену.

— Нельзя долго лежать на солнце, дорогая, — сказал он заботливо. — Надеюсь, ты помнишь об этом?

Супруга только отмахнулась от него и покачала головой.

«Она, похоже, совершенно измотана, бедняга», — подумал комиссар.

Затем он позвонил своему помощнику Олссону, чтобы узнать, удалось ли им обнаружить какую-то связь между случившейся в Сконе трагедией и его собственной кошмарной историей в Векшё. По словам Олссона, речь шла не более чем о совпадении, и он как раз собирался позвонить своему шефу и рассказать, что рано утром связался с коллегами в Сконе и попытался разобраться с этим делом. Более подробной информации следовало ожидать позднее днем.

— Приятно слышать, — сказал комиссар.

«Олссон надежен, как скала, — подумал он, положив трубку. — Как готландский каменный столб, пусть он и смоландец. Стоит несокрушимо при любой погоде и ветре».

Бекстрём вызвал к себе коллегу Сандберг, хотя, если сказать откровенно, уже стал уставать от нее.

— Добро пожаловать, садись. — Он кивнул в направлении свободного стула. — Я хочу, чтобы мы взяли пробу ДНК у коллег, которые находились тогда в ресторане, а также у известного тебе стажера.

Сандберг, естественно, попыталась возражать.

«Все бабы одинаковы», — подумал Бекстрём, и при ближайшем рассмотрении данный экземпляр тоже оказался не намного лучше других.

— Никто из них не ушел оттуда раньше половины четвертого, — сказала Сандберг. — Ты ведь читал материалы моих допросов. Вдобавок я сама находилась там и разговаривала с каждым из них в течение вечера. Даже по нескольку раз, и, когда покидала заведение около четырех, все трое коллег еще оставались там, а наш стажер ушел чуть ранее. Он, кстати, все время был на виду и попрощался перед уходом.

— Угу, конечно, — сказал Бекстрём и кивнул. — Единственное, чего я не понимаю, какое это имеет отношение к делу?

— Насколько я поняла из разговоров на утренней встрече, и ты, и Энокссон вроде бы считаете, что преступник появился у Линды уже в три часа, — констатировала Сандберг.

— Но мы ведь не знаем этого наверняка, — сказал Бекстрём. — И дяденька доктор не особенно нам помогает. По его словам, она, скорее всего, умерла между гремя часами ночи и семью утра. Вот и все.

— Но он мог ретироваться около пяти, когда принесли газеты, — не сдавалась Сандберг. — Если иметь в виду все, что он сделал, как бы он тогда успел?

— Это нам тоже неизвестно, — стоял на своем Бекстрём. — Так мы предполагаем. Позаботься, чтобы у всей троицы взяли пробу ДНК. Естественно, с их согласия и как можно быстрее.

— Я услышала тебя, Бекстрём, — проворчала Сандберг и угрюмо посмотрела на него.

— Ну и прекрасно, — улыбнулся Бекстрём. — Да, и есть еще трое, чью ДНК мы должны получить.

«А похотливым чертом из Гётеборга могут ведь заняться тамошние коллеги», — подумал он.

— И о ком речь? — спросила Сандберг и подозрительно посмотрела на него.

— Андерссон, Хелстрём, Клаессон, — перечислил Бекстрём. — Эти имена знакомы тебе?

— Тогда, боюсь, у нас могут возникнуть проблемы, — предположила Сандберг. — Надеюсь, ты в курсе, что Клаессон вполне может наложить на себя руки, если ты втянешь его в такую историю?

— Именно поэтому просто замечательно, если он получит шанс очиститься от подозрений как можно быстрее, — сказал Бекстрём. — Тогда ему не придется выслушивать массу всякого дерьма в коридорах.

После легкого обеда из овощного салата, рыбы, вяленых помидоров и бутылки минеральной воды комиссар полиции лена подумал немного и позвонил своему старому знакомому, который трудился в полиции безопасности по линии защиты конституции.

— Об этом не так просто говорить… — начал он. А десять минут спустя рассказал всю историю. — Похоже, его совсем с катушек снесло, — подвел итог комиссар.

По словам его знакомого, он правильно поступил, связавшись с ним. Тот также, ни словом не обмолвившись о причине, поведал, что дело является интересным по своей сути, как бы созданным для его ведомства и крайне важным с точки зрения деятельности по защите конституции.

— Лучше всего, если бы ты, конечно, смог написать несколько строчек о том, что сейчас рассказал, — констатировал знакомый комиссара. — Мы, естественно, засекретили бы сведения по полной программе, поэтому тебе не о чем беспокоиться.

— Лучше этого не делать, — произнес комиссар, даже не пытаясь скрыть свои чувства. — Я надеялся, будет достаточно разговора, а поскольку мы знакомы, решил позвонить тебе.

— Это я тоже понимаю, — сказал его собеседник, и, судя по тону, он говорил достаточно искренне. — Ладно, черт с ним. Хватит нашего короткого неформального разговора.

— Да, — вздохнул с облегчением комиссар. — А если ситуация обострится, я, естественно, подтвержу мои слова.

— Само собой, само собой, ничего другого я и представить себе не могу, — сказал его знакомый еще более искренним тоном.

После того как они распрощались, комиссар спустился на причал, чтобы убедиться, что его жена не заснула на солнце. Слава богу, она не спала и повернулась на спину.

Его знакомый из полиции безопасности выключил записывающее устройство, присоединенное к его телефону. Он достал дискету с их разговором, передал ее своей секретарше и попросил сразу же сделать заверенную распечатку.

27

На следующий день им наконец удалось добыть пробу ДНК соседа Линды, библиотекаря Мариана Гросса. На самом деле в разыскной группе ни один человек всерьез не верил, что он мог быть преступником, но сейчас это стало делом принципа и неким назидательным примером. Никто, и меньше всего такой, как Гросс, не мог рассчитывать на поблажки, сколько бы ни упрямился. Ян Левин переговорил с прокуроршей, которая занималась старым заявлением против поляка, указал на юридические лазейки, имевшиеся в нем, и ему не составило труда ее уговорить. Она даже выразила удивление, почему раньше не разобрались с этим делом. Осталось только съездить, привезти Гросса и, если бы он не согласился сдать пробу добровольно, получить ее принудительно.

Выполнить задание поручили фон Эссену и Адольфссону, и после нескольких традиционных ударов ногой в дверь Гросс любезно открыл ее, обулся и проследовал в здание полиции. И точно как в предыдущем случае, за всю дорогу он не проронил ни звука.

— Ага, Гросс, — сказал Левин и дружелюбно посмотрел на него, — прокурор решила, что ты должен сдать пробу ДНК. Насколько я понимаю, мы можем сделать это двумя способами. Либо ты сам сунешь маленькую палочку с ваткой себе в рот и поводишь ею осторожно по внутренней стороне щеки, либо мы позвоним доктору, а он придет сюда и уколет тебя в руку, пока я и мои коллеги понаблюдаем за этим.

Поляк ничего не ответил. Только с угрюмой миной уставился на них.

— Судя по твоему молчанию, мне придется звонить, — продолжил Левин тем же дружелюбным тоном. — Поэтому, парни, можете забирать доктора Гросса в кутузку, пока мы ждем врача.

— Я требую, чтобы мне разрешили сделать все самому, — закричал Гросс и потянулся к пробирке с ваткой, лежавшей на письменном столе Левина. Когда же все закончилось, он отказался от предложения Левина, чтобы его отвезли домой, и быстро покинул здание.

Несколько часов спустя он дал знать о себе, оставив на ресепшене в полиции заявление с обвинениями в насилии и угрозах при выполнении процессуальных действий, направленное против разрешившей их прокурорши, комиссара Олссона, комиссара Левина, и. о. инспектора фон Эссена и ассистента Адольфссона. Дежурный сотрудник положил его творение в ящик для внутренней переписки, чтобы далее оно попало в отдел внутренних расследований, и все вернулось в обычное русло.

В общем и целом деятельность по сбору проб ДНК шла успешнее всяких ожидании. Один молодой, помешанный на статистике член разыскной группы прикрепил на их доску объявлений большой лист бумаги, где по таблице можно было проследить, как продвигается работа. И если верить ему, число лиц в Векшё, охваченных данной процедурой, перешагнуло за сотню. Половину из них уже проверили в Главной криминалистической лаборатории, и всех удалось отсеять. Никто, кроме Гросса, недовольства не выразил. Несколько представителей местной шпаны даже добровольно явились в полицию и предложили свои услуги.

Единственные проблемы фактически возникли со стороны их собственных коллег.

Первой отказалась троица, которая в ночь убийства находилась в кабаке. После приватных разговоров двое из них сдались, но третий все еще упрямился, призвав на помощь профсоюз. По его собственным словам, он вдобавок собирался пожаловаться на Бекстрёма и прочих так называемых коллег из Главной криминальной полиции инспектору по юридическим вопросам. По крайней мере, чтобы таким образом заставить их немного подучить законы. Со стажером же все обстояло еще хуже. Попытки связаться с ними по домашнему или мобильному телефону не принесли результата. Ему оставили массу сообщений на автоответчике, но он все еще не дал знать о себе.

Олссон пребывал не в лучшем настроении, и прежде всего его беспокоили трое коллег, чьи образцы ДНК Бекстрём захотел получить из-за их прежних заслуг. Олссон не видел никаких проблем с любителем поколотил жену и с инструктором по стрельбе, достававшим свою ученицу непристойными предложениями. Не о них он сейчас собирался доверительно побеседовать с Бекстрёмом.

— Между нами говоря, я охотно посмотрел бы, как их обоих вышибут из полиции, — объяснил Олссон.

«Какое отношение это, черт побери, имеет к тебе и ко мне», — подумал Бекстрём и довольствовался кивком.

Но его мнение о бывшем тренере по футболу отличалось от отношения к данной парочки. Во-первых, он знал парня лично и мог поручиться за него. Тот был невиновен, и с ним обошлись несправедливо. Во-вторых, он не мог взять на себя ответственность даже предложить ему добровольно сдать анализ ДНК.

— Я не хочу, чтобы его жизнь оказалась на моей совести, — объяснил Олссон. — Он все еще находится в глубокой депрессии, как ты понимаешь.

— Конечно, это любому ясно, — согласился Бекстрём. — Но, как мне кажется, юнцы никогда не лгут, если речь идет о сексуальных домогательствах?

Олссон, естественно, согласился с ним. Какие возражения, все правильно, но в данном конкретном случае скорее ее родители стояли за всей историей. А его безосновательно обвиненный коллега и хороший друг (если, конечно, девушка придумала все сама) в таком случае являлся исключением, только подтверждающим правило.

— Я надеюсь на твое понимание, Бекстрём, — сказал Олссон.

— Естественно, — ответил тот. — Мы ведь надеемся, что нам удастся поймать преступника, который устроит нас всех. У тебя есть еще что-нибудь?

«А не взять ли нам ДНК и у Олссона тоже», — подумал он.

Олссона мучила еще одна проблема. Сумасшедший из Далбю, который по-прежнему находился на свободе, хотя Национальное спецподразделение и взяло в кольцо весь регион и постепенно прочесывало его квадратный километр за квадратным километром.

— Как по-твоему, это может быть наш человек? — спросил Олссон и с надеждой посмотрел на Бекстрёма.

— Я проследил ту же мысль в наших вечерних газетах, — ответил Бекстрём. — Они ссылаются на какой-то высокопоставленный источник из этого дома, но если тебе интересно, они уж точно разговаривали не со мной.

— Естественно, нет, Бекстрём, — уверил его Олссон. — Но что ты сам думаешь о данной гипотезе?

— На мой взгляд, высокопоставленный источник в этом здании такой же дебил, как и его друзья, которые пишут в газете, — сказал Бекстрём.

Вечером Бекстрёму позвонила Карин и спросила, почему он не давал знать о себе. Сама она уезжала на выходные к старой матери, что само по себе ничему не помешало бы, если бы Бекстрём позвонил ей и оставил сообщение на автоответчике.

— Навалилась масса дел в последнее время, — сказал Бекстрём в качестве извинения. «Так, говоришь, навестила мамочку? Надо же», — подумал он.

— Ты ничего не можешь мне рассказать? — спросила она в манере, в которой обычно задавала вопросы.

— Готов поделиться только сведениями личного характера. Мое домашнее животное умерло. Я попросил одного товарища позаботиться о нем, пока сам в отъезде и расследую убийство, но это явно не помогло.

— Боже, как печально! — сказала Карин взволнованно. — Это была собака или кошка?

«За кого она меня принимает, — подумал Бекстрём. — Только бабы и педики держат котов».

— Молодой песик, — солгал он. — Маленький шалунишка. Его звали Эгон.

— Боже, как печально, — повторила Карин, которая, судя по ее тону, любила животных и глубоко сопереживала чужому горю. — Всего лишь щенок, а какое милое имя. Тогда я понимаю, как тебе тяжело. Ты можешь рассказать, что, собственно, случилось?

— Он утонул, — сообщил Бекстрём. — Не обижайся, но я не хотел бы…

— Я понимаю, тебе трудно говорить об этом, — сказала она.

— Давай созвонимся завтра, — предложил Бекстрём. — Набери мой номер, если захочешь перекусить.

«Глупые бабы», — подумал он.

Бекстрём старательно избегал Рогерссона, поскольку у него имелись основания подозревать коллегу в убийстве малютки Эгона. Рогерссон, похоже, даже не заметил этого и вел себя как обычно.

«Что с таких возьмешь, настоящие психопаты, — размышлял Бекстрём. — Они думают только о себе».

Рогерссон, однако, оказался закомплексованным убийцей, поскольку он как раз постучал в дверь Бекстрёма. Причем в слишком деликатной для себя манере.

Скорее всего, из-за угрызений совести, как подумал Бекстрём, и опять же в качестве некоего жеста примирения он принес с собой сумку пива и открытую бутылку виски.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — посочувствовал Рогерссон, а поскольку Бекстрём не был злопамятным, им постепенно удалось нормализовать свои отношения и вернуть ту дружескую атмосферу, которая всегда существовала между ними.

— Выпьем за Эгона, — сказал Рогерссон.

— Выпьем, друг мой, — согласился Бекстрём. — За Эгона, — добавил он торжественно, встал и поднял свой бокал.

Утром после того, как он и Рогерссон поминали Эгона, у него наконец появился достойный подозреваемый.

«Так можно и в Бога поверить», — подумал Бекстрём, почувствовав хорошо знакомое возбуждение.

28

Еще до утренней встречи Торен позвонил своему знакомому в полицию Гётеборга и попросил его помочь взять пробу ДНК у Похотливого Карлссона. Знакомый пообещал, по крайней мере, попытаться и сразу же сообщить результат.

Он тут же набрал номер мобильника ловеласа, и тот сразу ответил. Несмотря на раннее время, он уже сидел в ресторанчике под открытым небом в Марстранде и наблюдал за девицами.

— Как проходит отпуск, — поинтересовался знакомый Торена, который считал, что вперед следует двигаться осторожно, независимо от того, о чем далее пойдет речь.

— Просто фантастически, — сообщил Карлссон. Он потратил отпуск на поездку вдоль западного побережья. Начал в Стрёмстаде далеко на севере и далее двинулся через Люсекиль, Смёген и прочие небольшие населенные пункты, чьи названия уже забыл. Сейчас он сидел на причале в Марстранде в нескольких десятках километров к северу от Гётеборга.

— Все просто замечательно, — повторил Карлссон радостно. — Девчонок здесь пруд пруди. Им просто несть числа. А погода лучше не пожелаешь!

Он спокойно отнесся к предложению добровольно сдать пробу ДНК. Ему уже не раз приходилось проходить данную процедуру в связи с различными делами об отцовстве в Швеции и по всему миру, и он всегда выходил сухим из воды.

— Просто фантастика какая-то, — сказал Карлссон еще более счастливым голосом. — Я ни разу не попался. Словно у меня иммунитет на подобное дерьмо.

В целях экономии времени они также договорились, что он (как только появится окошко в его насыщенной программе) заглянет в ближайший полицейский участок в Марсгранде и сделает все необходимое.

«И какой сейчас от этого будет толк?» — подумал знакомый Торена, положив трубку.

Адольфссон и фон Эссен не принимали участия в утренней встрече, поскольку теперь считались специальным патрулем расследования, в чью задачу входило добывать пробы ДНК. Для них день тоже начался крайне удачно. Сначала они разобрались с инструктором по стрельбе, который оказался старым знакомым Адольфссона и принадлежал к той же самой охотничьей команде, что и он. А потом, окрыленные успехом, попытали счастья с ранее отказавшимся коллегой из кабака. Тот сидел дома и доводил до ума заявление для инспектора по юридическим вопросам, но после разговора с Адольфссоном и фон Эссеном и у него здравый смысл взял верх.

— Чем мы займемся сейчас? — спросил Адольфссон.

— Разберемся со стажером, который откровенно отказывается отвечать по своим телефонам, — сказал фон Эссен. — И таким образом закончим со всеми, кто находился в ночном клубе вместе с Линдой, — объяснил он.

Утреннее совещание началось с оценки текущей ситуации, но затем речь главным образом шла об их пробах. И в виде исключения все собравшиеся были едины во мнении. Если другие способы не сработают, их преступник все равно рано или поздно попадется в сеть ДНК. Единственным сомневающимся оказался Левин.

— В таком подходе есть одна серьезная опасность, — сказал он осторожно, кивнув в сторону доски объявлений и прикрепленной к ней таблице статистики уже охваченных тестированием лиц.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Олссон.

— В конечном счете поиски преступника могут потерять четкие ориентиры, — пояснил Левин. — Подобное случалось ранее, и сейчас, даже имея ДНК преступника, мы вовсе не обязательно его найдем. У меня есть полдюжины примеров на сей счет.

«Можешь говорить все что угодно, чертов бунтарь, я же собираюсь взять пробы у всего мира, если это понадобится», — подумал Бекстрём.

— А что скажешь ты? — Олссон повернулся к Бекстрёму.

— Я слышал это и раньше, — отчеканил Бекстрём. — От того же человека, как ни странно, — добавил он и получил в награду несколько улыбок своих коллег. — Сейчас же от нас требуется отсеять всех, кто не имеет никакого отношения к делу, — продолжил он. — Как можно раньше, и лучшего ориентира не существует, если ты спросишь меня.

«Занимайся своим делом, а я позабочусь об остальном», — подумал Бекстрём и угрюмо посмотрел на Левина.

Все сидящие за столом кивнули в знак согласия, а Левин только пожал плечами. Потом они оставили эту тему и перешли к обсуждению награды за поимку преступника, которую хотел назначить отец Линды.

— Он позвонил и мне, и комиссару полиции лена, — сообщил Олссон и странно потянулся без причины. — Сам я боюсь, что это может быть неправильно понято… На столь ранней стадии, я имею в виду… не прошло ведь еще даже двух недель… объявлять награду.

«Чертов нытик», — подумал Бекстрём и решил, что, если у него нет желания просидеть на совещании полдня, ему лучше сразу же взять слово.

— Сейчас ситуация следующая, — сказал он. — Если убийца кто-то из ее знакомых, то мы найдем его в любом случае и совершенно независимо от того, расскажет или нет он о своем деянии кому-то из тех, кто решит поделиться информацией с нами за вознаграждение в несколько крон. А если это настоящий псих, как некоторые, похоже, считают, то ему, возможно, просто некому рассказывать обо всем, и тогда также не будет никакого проку от награды. Если же речь идет о самом обычном наркомане, то на данный момент его товарищи наверняка все знают, и тогда, пожалуй, дело может пойти быстрее, но рано или поздно мы все равно узнали бы об этом.

— То есть, если я тебя правильно понял, награда, по крайней мере, не принесет вреда нашему расследованию? — спросил Олссон осторожно.

— О какой сумме мы говорим? — поинтересовался Бекстрём.

«Мне плевать, что ты там понял, чертов придурок», — подумал он.

— Отец предлагает один миллион. Для начала, — сообщил Олссон, и в комнате внезапно стало очень тихо.

— Чепуха какая-то, — пробурчал Бекстрём. «Папаша, наверное, совсем ума лишился. Дал бы лучше эти деньги мне», — подумал он.

— Сколько стоит доза дури здесь в городе? — спросил Рогерссон неожиданно и кивнул коллеге из Векшё, которого прикомандировали к ним из отдела по борьбе с наркотиками.

— Зависит от того, что ты хочешь иметь, — ответил наркополицейский. — Как и у вас в столице, я полагаю. Начиная с пятисотки, если тебе необходим героин. Амфетамин ты сможешь получить и за пару сотен. А покурить, по большому счету, бесплатно, если прокатишься до Копенгагена.

— И на кой черт нужен этот миллион, — вспылил Бекстрём. — На нас свалится толпа наркоманов, которые попытаются продать нам массу идиотских историй. Никакой награды, — добавил он и поднялся. — И если у нас нет ничего больше, я предлагаю всем разойтись и постараться сделать что-нибудь полезное.

После обеда Бекстрём закрылся в своей комнате и включил над дверью красную лампу с целью побыть наедине со своими мыслями. Здесь следовало бы поставить кровать, подумал он. С попытками устраиваться на письменном столе он завязал много лет назад и не имел даже приличной подушки в своем служебном кабинете. «Пожалуй, надо придумать для себя какое-то небольшое дело в городе», — подумал он и уже стал прикидывать, какую пользу смог бы извлечь из этой идеи, когда в его дверь тихонько постучали.

— Входи, — рявкнул Бекстрём. — Я вылечу тебе зрение, чертов дальтоник!

— Я вовсе не дальтоник, — возразил Адольфссон извиняющимся тоном. — И мой коллега тоже, — добавил он и кивнул на стоявшего у него за спиной фон Эссена. — Мы хотели бы поговорить об одном деле. Довольно интересном, на наш взгляд.

«Этот парень далеко пойдет», — подумал Бекстрём и указал на единственный стул для посетителей.

— Садись, — сказал он Адольфссону и кивнул фон Эссену: — А ты, наверное, можешь принести стул из коридора. — «Если не хочешь сидеть на полу, высокомерный черт», — добавил он мысленно. — Рассказывай. — Бекстрём ободряюще кивнул Адольфссону.

— Нам тут пришла одна мысль, — начал Адольфссон. — Мы вспомнили, о чем дама из Государственной криминалистической лаборатории рассказала Энокссону, он еще поделился этим на утреннем совещании. Относительно нетипичной для скандинава ДНК нашего преступника, если можно так выразиться. То есть что мы просто-напросто ищем черного.

— У Адольфа мысли часто текут в этом направлении, — заметил фон Эссен небрежно, изучая свои ногти.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём и зло посмотрел на него: «Не разевай пасть».

— Дело касается ее соученика по школе полиции. Кстати, его зовут Эрик Роланд Лёфгрен. Именно он находился в одном заведении с Линдой в ту ночь, когда ее убили, и именно его нам не удалось найти, чтобы взять у него пробу ДНК.

— Эрик Роланд Лёфгрен. — Бекстрём нерешительно кивнул. — Звучит чертовски экзотично.

— В любом случае он живет преимущественно здесь, в городе, и мы искали этого молодого человека по его домашнему адресу, чтобы предложить ему палочку с ваткой, но там его, к сожалению, не оказалось, — констатировал фон Эссен, на которого, похоже, абсолютно не действовали злые взгляды шефа.

— Помолчи сейчас, Эссен, — сказал Бекстрём в своей самой вежливой манере. — Продолжай, — добавил он и кивнул Адольфссону.

— Фактически все обстоит гораздо лучше, чем могло бы показаться. — Адольфссон передал Бекстрёму фотографию. — Перед тобой его карточка с удостоверения полицейской школы. И это не негатив, — добавил он с восторженным видом.

«Черный как ночь», — подумал Бекстрём, глядя на фотографию, и в то же мгновение почувствовал старое, хорошо знакомое возбуждение.

— Что нам известно о нем? — спросил Бекстрём, откинувшись на спинку стула.

Одноклассник Линды по школе полиции, двадцати пяти лет, приемный ребенок, который прибыл сюда из Французской Западной Африки в шестилетнем возрасте, оказался у прекрасных шведских родителей и получил старших шведских братьев и сестер в придачу. Его приемный отец — главный врач в больнице в Кальмаре, мать — директор какой-то гимназии. Тоже в Кальмаре. Приличные люди. А не как у какого-то бедняги, простого парня в этой стране, — сказал Адольфссон, который сам был сыном одного из самых крупных землевладельцев лена и вырос в родовой усадьбе недалеко от Эльмхульта.

— Что нам еще известно? — спросил Бекстрём. «Ему было шесть лет, когда он приехал сюда из нищей и богом забытой африканской страны. Чему он мог научиться там, в состоянии понять только такой, как Брундин, и дело явно пошло на лад», — подумал он.

— Приличные оценки, не самые высокие, но вполне хорошие, чтобы такой, как он, смог поступить в школу полиции, — сказал Адольфссон.

— Какие у него интересы? — спросил Бекстрём и предостерегающе посмотрел на фон Эссена, который сидел, воздев глаза к потолку.

— Падок до девчонок и вроде здорово играет в футбол, — сказал Адольфссон.

— Он член школьной команды, — уточнил фон Эссен. — По-видимому, лучший игрок у них. Его зовут, значит, Эрик Роланд Лёфгрен. И имя должно быть Роланд, но все называют его просто Рональдо. Такое у него прозвище.

— В честь того самого бразильца, профессионального футболиста, так вроде получается, — констатировал фон Эссен с такой миной, словно сам он предпочитал более культурно проводить свободное время.

— Все называют его Рональдо, — медленно произнес Бекстрём, и поскольку ему сразу вспомнилась запись из дневника, волна охотничьего возбуждения внезапно нахлынула на него, затопив всю комнату, где он сидел. — Сейчас мы поступим так, парни, — сказал Бекстрём и, чтобы придать больше значительности своим словам, наклонился вперед над письменным столом и смерил взглядом сначала одного, а потом другого своего молодого коллегу. — Во-первых, — продолжил он и поднял вверх пухлый указательный палец, — ни слова о вашем открытии никому, кроме меня. Этот дом течет, как чертово решето, — пояснил он. — Во-вторых, я хотел бы, чтобы вы выяснили по максимуму все возможное о нем и о его контактах с Линдой. И тоже так, чтобы об этом не узнала ни одна душа.

Здесь Бекстрём поднял средний палец в компанию указательному, как бы подчеркивая важность сказанного.

— В-третьих, не делайте ничего, что могло бы насторожить его. Оставьте его в покое. Не пытайтесь следить за ним, поскольку мы все равно его найдем, — сказал Бекстрём.

«Когда придет время», — подумал он.

— Понятно, шеф, — сказал Адольфссон.

— Чудненько! — воскликнул фон Эссен.

Как только Адольфссон и фон Эссен оставили его, Бекстрём вызвал к себе Кнутссона и Торена. Объяснил им, о чем идет речь, и рассказал, как надо действовать.

— Никаких проблем для меня, — сказал Кнутссон.

— Хорошего мало, когда в газетах описан каждый твой шаг, поэтому просто прекрасно, если подобного удастся избежать, — поддержал его Торен.

— Тогда мы начинаем, — подытожил Бекстрём. «Наконец-то дело пошло».

— А не может все быть так плохо, что парень уже сбежал? — спросил Кнутссон. — Если, конечно, это действительно он.

— Если учесть, что его явно нет дома и он не отвечает на звонки, — уточнил Торен. — Мы ведь не можем исключить такой вариант.

— Именно поэтому, я считаю, нам для начала надо проверить его мобильник, — сказал Бекстрём.

«Хороший начальник должен уметь перекладывать ответственность на других, — подумал Бекстрём и положил ноги на письменный стол, как только остался один в комнате. — Потом еще надо, между прочим, уметь принимать решения. Вроде того, как забить код „служебного дела“ в прямой телефон, тайком улизнуть к себе в номер отеля, выпить холодного пива и поспать несколько часов». В случае, если начнется какая-то чертовщина, его доверенные помощники могут ведь позвонить ему. Он все-таки их шеф.

29

В четверг после утренней встречи довольный собой Бекстрём вернулся к себе в кабинет, чтобы в спокойной обстановке оценить ситуацию.

Она выглядела крайне многообещающей. Деятельность по сбору проб ДНК в Векшё и его окрестностях продолжала развиваться лучше всяких ожиданий. Число прошедших процедуру приближалось к трем сотням, и уже удалось отсеять половину из них. Не менее успешно продвигалось и расследование в отношении одноклассника Линды по полицейской школе Эрика Рональдо Лёфгрена. Адольфссон уже позвонил Бекстрёму и сообщил, что у него и его коллеги фон Эссена есть определенные результаты, о чем они собирались доложить в течение дня. Даже Кнолль и Тотт, похоже, не стояли на месте.

— Относительно футбольного матча мы, по-моему, до конца разобрались, — сказал Кнутссон.

— Надеюсь, без помощи кого-либо в этом здании? — поинтересовался Бекстрём.

— Само собой. — Торен выглядел немного ошарашенным.

— Естественно. Мы обратились в наш собственный разведотдел, — объяснил Кнутссон. — К коллеге, которого оба знаем и которому доверяем.

Но данным сотрудника собственной разведслужбы Государственной криминальной полиции, живая легенда Рональдо, как обычно, с честью провел субботу 17 мая, когда он и его товарищи по мадридскому «Реалу» играли в чемпионате Испании против своего заклятого врага «Барселоны». Правда, никаких трех мячей бразилец не забил, а только один и сделал одну результативную передачу, а после игры международная телевизионная публика, как и во многих случаях ранее, выбрала его лучшим игроком матча.

— Хотя все равно не в этом суть, — сказал Кнутссон.

— Он имеет в виду заблуждение местных коллег относительного того, что он якобы забил три гола, — уточнил Торен.

— А в чем же тогда суть? — спросил Бекстрём.

По мнению аналитика разведотдела, изучившего запись в дневнике, скорее всего, тот, кто написал фразу «Магическое имя?», во-первых, задавался вопросом, но этот вопрос, во-вторых, вероятно, для него носил чисто риторический характер.

— И что, черт побери, подобное означает на обычном шведском? — поинтересовался Бекстрём.

— Вопрос, где ответ подразумевается сам собой, — объяснил Кнутссон.

— Можно привести такой вот старый известный классический пример, Бекстрём, — сказал Торен. — Относительно понтифика. У папы римского странная шапка?

— Да, я понимаю, — сказал Бекстрём.

«Или еще пример. Кнолль и Тотт — идиоты?» — подумал он.

Данный риторический вопрос подразумевал не только определенного индивидуума, каким был Рональдо для всего мира, или по крайней мере для помешанной на футболе его части, а группу лиц с таким прозвищем.

— И кто имеется в виду тогда? — спросил Бекстрём, разведя руки в стороны.

— По меньшей мере двое, кого зовут Рональдо, — объяснил Кнутссон. — Футболист, который участвовал в матче, и какой-то другой Рональдо, совершивший поступок соответствующего качества, вдобавок каким-то образом связанный с указанным матчем.

— Да, тогда я все точно понимаю, — проговорил Бекстрём. — Почему вы не сказали это напрямую? Линда сидела и смотрела по телевизору игру с настоящим Рональдо, любимцем всех чертовых футбольных фанатов, тогда как ее личный Рональдо овладел ею на диване, где они сидели. И почему-то мне приходит в голову, что он сделал это три раза.

— Пожалуй, так тоже можно выразить суть дела, — признал Торен без особого энтузиазма.

— По словам аналитика, с которым мы разговаривали, этот вариант толкования выглядит наиболее правдоподобным, — объяснил Кнутссон. — Даже если он не сформулировал все именно таким образом.

— Надо отправить этого придурка на курсы, чтобы он научился нормально разговаривать, — огрызнулся Бекстрём. — Кстати, как идут дела с отслеживанием разговоров по мобильному?

— Неплохо, — сказал Торен. — Все движется.

— Хотя подобная работа всегда требует времени, — пояснил Кнутссон.

— Когда закончите? — спросил Бекстрём.

— В выходные, — ответил Торен.

— В лучшем случае завтра, в худшем — только в воскресенье, — уточнил Кнутссон.

— Созвонимся, — сказал Бекстрём и показал на дверь.

Бекстрём обедал в столовой для персонала, когда к нему подошла коллега Сандберг и спросила, может ли она расположиться рядом.

— Конечно, — сказал Бекстрём и кивнул в сторону свободного стула.

«Скоро она будет выглядеть такой же затюканной, как и все другие бабы», — подумал он.

— Могу я говорить прямо? — спросила Сандберг и посмотрела на него.

— Я всегда говорю прямо, — ответил Бекстрём и пожал плечами.

— Хорошо, — сказала Сандберг с таким видом, словно собиралась с духом.

— Я весь обратился в слух, — констатировал Бекстрём. — Но пока ничего не слышу.

— Я не верю, что из затеи взять пробу ДНК у многих коллег будет какой-то толк, — сказала Сандберг.

— А по-моему, все идет хорошо как раз сейчас. Оба молодца, которых мы позаимствовали у службы правопорядка, работают невероятно эффективно, — возразил Бекстрём.

— Я не думала, что такие уроды бывают в наших рядах, пока сама не стала полицейским. Надеялась, во всяком случае. Сейчас я знаю, что, к сожалению, ошибалась. — Сандберг серьезно посмотрела на Бекстрёма. — Для меня…

— Полицейскими не становятся, — перебил ее Бекстрём. — Это уже заложено в природе человека. Адольфссон и этот Эссен — полицейские. Все просто. Ты беспокоишься за какого-то конкретного коллегу? — предположил он. «Забавная получается ситуация», — промелькнуло у него в голове.

— Всех коллег, чью ДНК мы получили, удалось отсеять, — констатировала Сандберг.

— Ну, остается только радоваться за них, — ухмыльнулся Бекстрём.

— Я действительно не могу прийти к коллеге Клаессону и попросить его добровольно сдать пробу ДНК. Во всяком случае, после того, через что он прошел, и при мысли о том, как он себя чувствует. — Сандберг покачала головой и серьезно посмотрела на Бекстрёма.

— У тебя есть еще что-то? — спросил Бекстрём и демонстративно бросил взгляд на свои часы.

— Да, но, может, тогда ты сам скажешь?

— Все устроится в любом случае. Я попрошу Адольфссона или кого-то другого, — пообещал Бекстрём и поднялся из-за стола.

«Пошла ты, чертова сучка», — подумал он, когда ставил свой поднос на тележку для грязной посуды.

— Как, черт возьми, тебе удалось убедить старика согласиться на допрос? — спросил Бекстрём два часа спустя, сидя в автомобиле вместе с Рогерссоном на пути к дому отца Линды.

— Я позвонил и спросил, не могли бы мы подъехать и поговорить с ним, — пояснил Рогерссон.

— И никаких проблем?

— Нет, ни малейших. — Рогерссон покачал головой.

Допрос отца Линды продолжался в течение двух часов. Они сидели в его кабинете на втором этаже усадьбы. Бекстрём главным образом молчал и позволил Рогерссону вести беседу. Он сам довольствовался тем, что время от времени задавал тот или иной вопрос. Они разговаривали об интересах Линды, ее круге общения, товарищах и о том, существовало ли что-то или кто-то, о чем с точки зрения ее отца им требовалось знать. Двух тем они старательно избегали. Во-первых, ее возможного дневника и других личных записей, а во-вторых, самочувствия самого старика.

Через час он спросил их, не предложить ли им чего-нибудь. Кофе или чаю?

— Не будь я на работе, попросил бы у вас холодного пива, — сказал Бекстрём и еле заметно улыбнулся. — Рогерссону хватит прохладительного напитка, поскольку ему еще везти нас назад.

— Сейчас я все устрою.

Отец Линды поднялся с дивана, на котором сидел, и открыл стоявший в углу старинный деревенский шкаф.

— Не верь глазам своим, — добавил он, увидев удивленную мину Бекстрёма.

Внутри находилось большое количество разнотипных бутылок и бокалов. Кроме того, небольшой холодильник со льдом, минеральной водой, прохладительными напитками и пивом.

— Я сам хотел бы выпить немного пива, — сказал Хеннинг Валлин. — И предлагаю господам составить мне компанию. Я попрошу кого-нибудь из моих работников вас отвезти. В худшем случае вы сможете пешком вернуть в Векшё.

— Звучит привлекательно, — сказал Бекстрём.

«Ты переживешь свое горе, — подумал он. — Хотя и выглядишь как вялый огрызок яблока. И пусть обстругал себе половину лица, когда пытался побриться сегодня утром».

— Вы узнаете его? — спросил Бекстрём и передал отцу Линды фотографию Эрика Роланда Лёфгрена. «Самое время перейти к делу», — подумал он.

Хеннинг Валлин внимательно посмотрел на снимок и кивнул:

— Это ведь ее товарищ по школе полиции. Если память мне не изменяет, его зовут Рональдо.

— Он из близких знакомых Линды? — спросил Рогерссон.

— Нет, не думаю. Тогда она сказала бы мне. Сам я мельком видел его однажды.

Рогерссон кивком предложил ему продолжать.

— Он приезжал сюда как-то весной, — сказал Хеннинг Валлин. — Я помню, что поздоровался с ним. Меня самого пригласили на ужин в городе. Мне кажется, они собирались посмотреть какой-то футбольный матч. У Линды ведь… была… масса каналов в телевизоре.

— Но вы помните его? — спросил Рогерссон.

— Да, — кивнул Хеннинг Валлин. — Он ведь из тех, кто остается в памяти. По крайней мере, у такого отца, как я, — добавил он. — Но поскольку мне понятно, почему вы интересуетесь, я должен сказать, что, по моему глубокому убеждению, у Линды не было никаких отношений с ним. Остальное меня не касается.

— Он не показался вам неприятным, или опасным, или, может быть, странным? — спросил Рогерссон.

— Скорее чересчур угодливым, — констатировал Хеннинг Валлин. — Я бы не хотел видеть такого типа своим зятем. — Он покачал головой и прижал большой и указательный пальцы к глазам.

— Я не хотел спрашивать вас, как вы себя чувствуете, — сказал Бекстрём. — У меня у самого… с очень близким человеком… произошла такая же история, как с Линдой. Поэтому я представляю, каково вам.

— Неужели? — Отец Линды удивленно посмотрел на Бекстрёма.

— Да, — подтвердил Бекстрём серьезно. — Поэтому я не болтаю с вами о вашем самочувствии. Вы не против, если мы продолжим?

— Ради бога, — сказал Хеннинг Валлин. — Это ведь в порядке вещей сейчас. Пока я ничего не забыл. Я предложил объявить награду. Она поможет вам каким-то образом?

— Нет. — Бекстрём покачал головой.

— И почему же? — спросил отец Линды.

— Просто мы знаем, что в любом случае доберемся до него, — ответил Бекстрём и одарил собеседника твердым взглядом.

— Хорошо, — сказал Хеннинг Валлин. — Но если все-таки окажется, что награда пойдет на пользу делу, достаточно будет, если вы просто позвоните мне.

— У меня здесь список имен тех, кого Линда знала или с кем встречалась, — продолжил допрос Рогерссон. — Вам известен кто-то из них?

Хеннинг Валлин быстро пробежал глазами перечень лиц из окружения Линды. У него не нашлось ничего добавить к тому, что они уже и так знали, и единственный его комментарий касался одного из соседей покойной дочери, Мариана Гросса.

— Это же сосед, — сказал Хеннинг Валлин. — Я помню, Линда рассказывала о нем. Она описывала его как жуткого субъекта. Он, по-видимому, переехал уже после меня.

— Вы сами жили в том доме? Где все случилось, я имею в виду, — спросил Рогерссон.

— Я был его владельцем, — уточнил Хеннинг Валлин. — И отдал матери Линды после развода. Потом она продала его квартирному товариществу. Ее всегда очень интересовали деньги.

— Но вы сами никогда там не жили? — повторил свой вопрос Рогерссон.

— Одна из моих шведских фирм когда-то имела в этом здании офис, но я фактически был там, только когда покупал его. А вы не думаете, что это мог сделать он? Я имею в виду, Гросс?

Рогерссон пожал плечами:

— Мы проверяем всех, кого есть причина проверять.

— Мы не отбрасываем никого, пока полностью не убедимся в непричастности, — подчеркнул Бекстрём. — Того, кто останется, мы отправим в тюрьму. Пожизненно.

— И когда это произойдет? — нетерпеливо спросил Хеннинг Валлин.

— Скоро, — уверил его Бекстрём.

— Не мог бы я воспользоваться вашим… туалетом, прежде чем мы уйдем? С послеобеденным пивом явно вышел перебор для старого констебля, — солгал он.

— Можете воспользоваться моей личной ванной комнатой, — предложил Хеннинг Валлин. — Первая дверь налево.

— По-моему, нам пора закругляться, — заметил Рогерссон, когда Бекстрём удалился стравить давление. — Как вы сами считаете, нет ли чего-то такого, о чем мы не поговорили? Что вы хотели бы добавить?

— Поймайте сумасшедшего, который сделал это, — попросил Хеннинг Валлин. — Остальное я смогу организовать сам.

— Мы работаем над этим, — заверил Рогерссон.

— А ты не слишком пьян, чтобы вести машину? — спросил Бекстрём четверть часа спустя, когда они находились на пути назад в Векшё.

— Нет, — сказал Рогерссон. — Обычно со мной не бывает такого с одного бокала пива. Кстати, я вот что хотел сказать. Я и понятия не имел, что у тебя была дочь, которую задушили.

— Ну, знаешь ли, я ведь сказал не так, — возразил Бекстрём. — Я сказал, очень близкий человек.

— Если ты подумал об Эгоне, то в любом случае не я задушил его. Он выглядел так, словно утонул. Вдобавок я не считаю, что он был золотой рыбкой.

— Я имел в виду Гуниллу, — сказал Бекстрём.

«При чем здесь, черт побери, Эгон? Зачем ему постоянно болтать о нем?»

— Какая еще Гунилла? — спросил Рогерссон раздраженно.

— Ну, та самая, ты знаешь. Дело об убийстве Гуниллы, — объяснил Бекстрём. — Ее же задушили.

— Но, черт… она ведь была проституткой, — буркнул Рогерссон.

— И при этом веселой и приятной девушкой, — заметил Бекстрём. — Я несколько раз сталкивался с ней на улице, когда она ловила клиентов и пребывала в полном здравии. Вдобавок это же сработало. Разве ты не заметил, как отец Линды приободрился, когда услышал, что мы товарищи по несчастью? У нас, кстати, в машине есть пакетики для вещдоков?

— В этом чертовом автомобиле уж точно все есть, — усмехнулся Рогерссон. — Посмотри в бардачке, — добавил он.

— Сюрприз, — констатировал Бекстрём, который уже обзавелся пластиковым пакетиком и не без труда выловил из кармана окровавленный бумажный носовой платок.

— Именно поэтому тебе понадобилось воспользоваться сортиром? — спросил Рогерссон.

— Уж точно не из-за необходимости стравить давление, — ответил Бекстрём. — Папочка выбросил его в мусорную корзину у себя в ванной комнате.

— Знаешь, Бекстрём, у тебя точно не все в порядке с головой. В один прекрасный день дьявол заберет тебя. И он лично явится за тобой, — проворчал Рогерссон и рьяно кивнул.

30

Адольфссон и фон Эссен уже ждали в кабинете Бекстрёма, когда он вернулся в здание полиции. Адольфссон даже вскочил со стула при виде вошедшего Бекстрёма. Его товарищ ограничился лишь вежливым наклоном головы и корпуса.

— Надеюсь, шеф извинит, что мы расположились здесь, — поспешил оправдаться Адольфссон. — Нам просто не хотелось отсвечивать в коридоре у всех на виду.

— Садись, Адольф, садись, все нормально, — дружелюбно сказал Бекстрём, в то время как сам опустился на стул, перевел дух и положил ноги на письменный стол.

«Этот парень пойдет черт знает как далеко», — подумал он.

Эрика Роланда Лёфгрена допросили уже в пятницу вечером, в тот самый день, когда убили Линду. Разговор с ним состоялся по телефону, и позвонила на его мобильный инспектор Анна Сандберг. Согласно протоколу, их беседа продолжалась всего десять минут. Задано было три естественных вопроса, а поскольку протокол содержал лишь квинтэссенцию всего сказанного, он состоял всего из неполных двух страниц.

— Лёфгрен сообщает, что он и Линда вместе учились в полицейской школе в Векшё, но у них не было никаких личных отношений. В тех случаях, когда они встречались вне учебного заведения, это касалось различных общественных мероприятий, а также они несколько раз сталкивались в ресторанах и в других увеселительных заведениях в Векшё…

— Лёфгрен далее сообщает, что он, конечно, не знал Линду близко, но в его представлении она была веселой и приятной девушкой, спортсменкой, хорошим товарищем, и все высоко ее ценили. Насколько ему было известно, она не имела близких отношений ни с кем из соучеников по школе полиции или из его знакомых. По словам Лёфгрена, она главным образом общалась со своими подругами…

Что касается указанного вечера в городском отеле, Лёфгрен помимо прочего сообщает следующее. Он появился там около двадцати двух часов вместе с двумя товарищами по полицейской школе и ушел оттуда примерно без четверти четыре следующим утром. Затем он пешком направился прямо домой и лег спать, поскольку обещал навестить своих родителей в их летнем домике на острове Эланд в выходные, и ему требовалось как следует выспаться, чтобы он смог проделать весь путь за рулем. Находясь в городском отеле, Лёфгрен видел там Линду, но они только поздоровались, поскольку он сидел в компании своих друзей. В заведении хватало народа, но, по словам Лёфгрена, он не заметил в тот вечер ничего особенного. В остальном он только хотел бы сказать, что его потрясло случившееся с его однокурсницей.

— Да, вот вкратце, что он сам говорит, — закончил фон Эссен и кивнул Бекстрёму.

— Есть еще дополнение к протоколу, — сообщил Адольфссон.

— Перехожу к нему. — Фон Эссен с достоинством кивнул. — Допрашивавшая его коллега Сандберг, значит, сделала дополнение к протоколу. Она пишет следующее… я цитирую… «Нижеподписавшаяся, которая сама находилась в ночном клубе городского отеля в указанное время… о чем в устной форме сообщила руководителю расследования комиссару Бенгту Олссону, в тринадцать пятнадцать сегодня… подтверждает, что Лёфгрен подходил ко мне и к моей компании в тот вечер и что он около четырех часов утра попрощался, сказав, что ему надо пойти домой и лечь спать, поскольку он собирается рано вставать на следующий день. По его словам, в выходные он намеревался навестить своих родителей в их семейном летнем домике. Я также однажды встречалась с Лёфгреном ранее, когда читала лекцию о семейном насилии в школе полиции… Инспектор Анна Сандберг».

— Что вы думаете об этом? — спросил Бекстрём и хитро посмотрел на них.

— Ну, относительно того, что он едва знал ее, к сожалению, неправда, — констатировал Адольфссон.

— Дорогой брат, — сказал фон Эссен и слегка похлопал его по руке. — Нельзя завоевать их всех, а если и проиграешь с кем-то, в любом случае все воздастся сторицей, — добавил он ободряюще.

— Адольф ведь был немного влюблен в нашу жертву, — объяснил фон Эссен. — Флиртовал с ней порой, когда она стояла на ресепшене.

— Ага, да, — ухмыльнулся Бекстрём. — Пожалуй, нам стоит взять пробу ДНК и у тебя тоже, Адольф?

— Данный момент я уже урегулировал с Энокссоном, — отрезал Адольфссон.

— И почему же? — спросил Бекстрём с любопытством.

— Я ведь нашел ее. Сам был на месте преступления и ходил кругом. Нет, я не распускал по ней нюни, но я же знал ее раньше и проверял, мертва ли она, — пояснил Адольфссон. — Вдобавок именно я предложил Эноку засунуть себе ватку в рот. Добровольно.

— И он сделал, как ты сказал, — улыбнулся Бекстрём.

— Да, — ответил Адольфссон.

— Умный парень, — констатировал Бекстрём. — Но вернемся к нашей теме. Насколько хорошо наш собственный Рональдо знал жертву?

— Если верить тому, что он сам говорил парочке своих друзей, он спал с ней, — сказал Адольфссон. — И к сожалению, это правда. Шефа интересуют детали?

— Ага, — подтвердил Бекстрём. — Черт с ними. Все бабы дуры. Кстати, о бабах… Коллега Сандберг, как она?

— Я не из ее поклонников, — признался Адольфссон, — если тебя как шефа это интересует. Замужем за полицейским, а относительно его я предпочел бы воздержаться от оценок. Он работает в отделении участковых в Кальмаре, а с такими лучше не связываться.

— Наше немного предвзятое отношение к коллеге Сандберг, пожалуй, связано с тем, что она в свое время заявляла на нас обоих по поводу превышения должностных полномочий, — констатировал фон Эссен. — Мы якобы избили задержанного, который оказался одним из ее малолетних подопечных. Это было весной.

— И что он натворил тогда? — спросил Бекстрём.

— Не он, а она, — уточнил Адольфссон.

— Она попыталась укусить барона за палец, когда мы собирались посадить ее в машину, а поскольку она ВИЧ-инфицированная, я посчитал, что лучше всего связать ее и надеть ей намордник, — сказал он.

— Не знал, что у вас есть намордник в автомобиле, — сказал Бекстрём. — Весьма практично.

— Я снял свою куртку и обмотал ей вокруг головы, — объяснил Адольфссон. — Даже у гадов из отдела внутренних расследований не нашлось никаких претензий.

— Сейчас мы поступим так, и ни слова никому за пределами этой комнаты, — сказал Бекстрём. Он снял ноги с письменного стола и наклонился вперед с целью подчеркнуть важность того, что собирался сообщить.

31

Сконе, суббота 19 июля — воскресенье 20 июля

Уже в начале недели шеф Государственной криминальной полиции прилетел в Сконе с целью лично возглавить охоту за одним из самых опасных преступников страны. Сумасшедшим из Далбю, устроившим там настоящую бойню, который с большой долей вероятности также мог оказаться серийным убийцей. С целью находиться как можно ближе к району поисков, то есть к Далбю и его окрестностям, где устроили свою базу его верные помощники из Национального спецподразделения, он нашел себе прибежище в Гранд-отеле в Лунде.

Там ему сначала попытались навязать апартаменты Фритьофа Пирата Нильссона (надо же до такого додуматься), но, когда он, не стесняясь в выражениях, объяснил, что приехал не отдыхать, а выполнять свой тяжелый долг, ему взамен выдали ключи от двойного номера с ванной.

«Чертовы гражданские, откуда им знать, что такое чрезвычайная ситуация», — разозлился Нюландер.

А поздно вечером в субботу с ним, к сожалению, случился небольшой инцидент.

Он сильно устал, проведя пятнадцать часов «в поле» на ужасной жаре, опять же не обошлось без обязательных застолий (ведь на пустой желудок много не навоюешь), и перед тем, как отойти ко сну, естественно, решил проверить служебное оружие. Само собой, попытался извлечь патрон из ствола, хотя, возможно, наоборот, загнал его туда (ответ на этот вопрос так и остался открытым), но в результате произошел случайный выстрел, и пуля попала в зеркало в его ванной комнате. Поскольку зеркало особо не пострадало, Нюландер почистил зубы, взял пистолет и положил под подушку, как делал обычно, если ему приходилось ночевать где-то по службе. А затем забрался в постель и уже стал засыпать, когда раздался ужасный стук в его дверь.

К несчастью, оказалось, что злополучная пуля попала в телевизор в номере за стеной. С соседом случилась истерика, и с дикими криками, одетый только в трусы, как у Дональда Дакка, он примчался к стойке дежурного администратора. Персонал отеля сразу же позвонил в полицию и, помимо всего прочего, рассказал о «неистовой стрельбе в комнате шефа Государственной криминальной полиции», а уже через две минуты на месте были две патрульные машины из участка в Лунде, и на всякий случай пикет из Мальмё также находился в пути.

Затем ситуация полностью вышла из-под контроля. И пусть Нюландер сам спокойно и методично рассказал, что же на самом деле произошло, и рекомендовал всем вернуться на свои места, его никто и слушать не хотел. Местные коллеги просто-напросто оказались недостаточно хорошо профессионально подготовленными, чтобы справиться с возникшей ситуацией. Они забрали у него служебное оружие и доставили его самого в полицию Лунда, хотя на дворе стояла глубокая ночь. И, только допросив надлежащим образом, наконец отвезли назад.

— Я вынужден буду подать рапорт об этом, — сообщил Нюландер, вперив взгляд в командира пикета, когда его высадили из микроавтобуса перед входом в отель.

— Ради бога, Нюландер, — сказал командир, растягивая слова на сконский манер. — Только пообещай не создавать нам больше проблем.

Уже на следующее утро поиски расстрелявшего свадьбу сумасшедшего увенчались успехом. Он лежал в обычном рыбацком сарае около Охуса, и нашел злодея владелец постройки, а не спецподразделение, поскольку в том районе его никто не собирался искать. Судя по запаху и личинкам мух, он находился там уже несколько дней.

— Этот идиот, похоже, вставил ствол в рот и нажал на спуск, — подвел итог заместитель Нюландера по оперативной работе.

— Позаботьтесь, чтобы у него взяли пробу ДНК, и известите коллег в Векшё об этом, — распорядился Нюландер.

«Черт бы побрал этих деревенских полицейских, — мысленно проворчал он. — Обо всем приходится заботиться самому».

32

Векшё, воскресенье 20 июля

Поздно вечером в воскресенье Кнутссон и Торен постучали в дверь номера Бекстрёма в отеле. Коллеги в Стокгольме получили первые данные по мобильному телефону стажера полиции Эрика Роланда Лёфгрена.

— Они занимались им в выходные? — удивился Бекстрём.

— Хотят ведь иметь сверхурочные, как и все другие, — съязвил Кнутссон.

— Он еще здесь или куда-то сбежал? — спросил Бекстрём.

«Надеюсь, этот идиот пустился в бега», — подумал он и неожиданно почувствовал хорошо знакомое возбуждение.

— Судя по разговорам, он, похоже, находится на острове Эланд начиная с середины недели, — сказал Торен. — До этого вроде бы болтался здесь, в Векшё.

— Самые последние звонки проходили через вышку около Мёрбюлонгы, — объяснил Кнутссон. — У его родителей летний домик поблизости, выходит, он сидит там и греет пузо на солнце.

— И вы узнали что-нибудь интересное? — спросил Бекстрём. «Идиоты! Зачем такому, как Лёфгрен, понадобилось бы загорать?»

— Будь уверен, — сказал Торен с восторженной миной.

— Судя по всему, да, — подтвердил Кнутссон и улыбнулся.

— И что тогда? — проявил нетерпение Бекстрём. — Или это тайна?

— Коллега Сандберг, похоже, охотилась за ним несколько раз, — констатировал Торен. — Сначала в тот день, когда убили Линду.

— Ну, — Бекстрём вздохнул, — здесь же нет ничего странного, ведь именно она допрашивала его по телефону.

«Чистые дебилы», — подумал он.

— Мы тоже сначала так решили, — признался Торен.

— Пока не копнули немного глубже, — объяснил Кнутссон.

— Вот как, — сказал Бекстрём угрюмо. «Кем они себя, черт побери, возомнили?»

Согласно написанному коллегой Сандберг отчету, 4 июля между 19.15 и 19.35 она допросила по телефону полицейского стажера Эрика Роланда Лёфгрена.

— Она звонила ему на мобильный. Вероятно, со своего настольного аппарата в здании полиции в Векшё, поскольку соединение проходило через их коммутатор, — сказал Торен.

— Я не настолько тупой, — проворчал Бекстрём. — В чем проблема?

— Разговор слишком короткий, — сообщил Кнутссон и хитро посмотрел на Бекстрёма. — Он закончился уже через четыре минуты. В 19.19.

— Ну и что, — парировал Бекстрём. — Скорее всего, он просто попросил позвонить ему на обычный телефон. Плохая связь, возможно, аккумулятор садится. Откуда мне знать.

«До чего же глупы бывают люди».

— Вы проверили его стационарный аппарат? — добавил он.

— С ним сейчас разбираются, — ответил Торен. — Он подключен к сети Телиа и установлен в его студенческой комнате. А та, в свою очередь, находится в большой вилле на Докторсгатан в центре Векшё, которой владеет частно практикующий врач. Возможно, какой-нибудь бывший коллега его папаши, но за телефон платит не сам парень, а его отец, поэтому не так просто получить разрешение.

— Тогда пусть они разбираются с ним, — сказал Бекстрём. — В чем другая проблема?

Коротко говоря, проблема была следующая. Уже в 19.20 кто-то через коммутатор здания полиции снова позвонил Лёфгрену на его мобильник, но не получил ответа. Затем имели место еще пять попыток связаться со стажером с того же исходящего номера, и во всех случаях, судя по времени, они упирались в автоответчик. Последняя попытка была предпринята сразу после полуночи. В течение следующих пятнадцати суток мобильный телефон Лёфгрена принял еще десять звонков, проходивших через полицейский коммутатор. Все, вероятно, остались без ответа.

Вдобавок ко всему коллега Сандберг также пять раз звонила ему со своего служебного мобильного и также, похоже, не добилась успеха. В конце концов она набрала его еще раз со своего личного мобильника.

— Это произошло во второй половине дня в четверг, сразу после обеда, — уточнил Кнутссон. — Тогда они вроде бы пообщались друг с другом. Разговор продолжался девять минут.

— Странно все это выглядит, — констатировал Бекстрём.

«Чем, черт побери, она занимается? Разве не тогда она наехала на меня в обеденном зале?» — подумал он.

— Это странно в любом случае, — согласился Торен.

— Чуточку таинственно, если кого-то интересует мое мнение, — подал голос Кнутссон.

— Ладно, утро вечера мудренее, — решил Бекстрём.

«Что, черт возьми, происходит?»

— И вот еще что, — предупредил Бекстрём, прежде чем его молодые коллеги успели исчезнуть за дверью. — Ни слова об этом ни одной душе.

— Естественно, — сказал Кнутссон.

— Very hush hush, — выдал Торен и, подмигнув правым глазом, одновременно прижал правый указательный палец к губам.

— О чем ты? — спросил Бекстрём.

— Very hush hush, тсс, тсс то есть, — перевел Кнутссон. — Как в фильме о коллегах из Лос-Анджелеса в пятидесятых. LA Confidential.

— Там один говорит так, very hush hush, — объяснил Торен. — Сильный фильм. По роману Джеймса Эллроя. Тебе стоит посмотреть его, Бекстрём.

«С ними все ясно. Они наверняка педики, — подумал Бекстрём, перед тем как заснуть. — После того как у прочих людей появились телевизоры и видео, только голубые продолжали ходить в кино. Голубые и бабы. Даже молодежь не посещает кинотеатры». Именно тогда Морфей заключил его в свои объятия, поскольку, когда он открыл глаза снова, на улице уже было светло, и все то же беспощадное солнце пробивалось сквозь щели в занавесках, закрывавших окно в его комнате.

«Сегодня я сварю клей из этого дьявола», — подумал Бекстрём, когда стоял под холодным душем, заряжаясь энергией перед новым днем его жизни в качестве специалиста по расследованию убийств.

33

Векшё, понедельник 21 июля — воскресенье 27 июля

Комиссар Ян Левин листал свежий номер «Смоландспостен». Какую-то газету ему ведь все равно требовалось читать, чтобы быть в курсе того, как в массмедиа освещают события в мире вообще и подробности расследования, в котором он сейчас непосредственно принимал участие, в частности.

Естественно, и в этом крупном утреннем издании в разделе новостей доминировало убийство Линды, но все связанное с ним описывалось по большому счету без каких-либо лживых измышлений и гораздо более сбалансированно и уважительно, чем в большинстве других средств массовой информации. По причине тесных связей с Векшё, его окрестностями и с живущими там людьми его, пожалуй, гораздо сильнее, но сравнению с прочими газетами и их репортерами, затронула трагедия, которая произошла с Линдой и ее семьей.

Вдобавок в «Смоландспостен» по-прежнему находилось место и для других материалов, способных служить небольшим утешением в любой беде. Сейчас утром в понедельник такая роль отводилась статье, вероятно, о самой большой клубнике в мире, которая делила первую полосу с последними новостями об убийстве Линды.

Газета поместила фотографию ягоды, а рядом классический спичечный коробок. И при сравнении получалось, что сама клубника была величиной с качан цветной капусты или, пожалуй, обычный кулак. А ниже помещалось длинное интервью с человеком, вырастившим это чудо природы, Сванте Форслундом, семидесяти двух лет, и несколько более короткое с его супругой Верой, семидесяти одного года.

Господин Форслунд преподавал химию и биологию в гимназии Векшё, пока десять лет назад не вышел на пенсию. Ныне он вместе со своей женой круглый год жил в их семейном летнем домике около Алвесты. И там они занимались своим любимым делом, «копались в земле». Их собственный огород занимал почти полгектара и содержал большинство из того, что росло в округе и могло служить усладой для глаз или годиться в пищу. Цветы, пряные растения и медицинские травы, фрукты и самая разная зелень. Плюс картофель, всевозможные овощи и полезные злаки. На том же участке у них, естественно, стояли ульи для обеспечения выживания этого маленького частного рая. И наконец, имелось несколько сортов Fragária ananássa, и именно клубника являлась самой большой страстью в жизни Сванте Форслунда.

Ягода, чей снимок сейчас оказался в газете, была недавним американским гибридом с соответствующим названием, Fragária monstrum americanum, или чудовищная американская клубника. Форслунд обратил внимание на данный экземпляр через неделю после Янова дня, и уже тогда он значительно превосходил своими размерами все другие.

Форслунд сразу же решил ухаживать за ним по особой программе. Удалил прочие плоды с того же куста, чтобы избежать ненужной конкуренции, добавил полив и подкормку удобрениями, а также предпринял специальные меры защиты куста от насекомых, гусениц, птиц, зайцев и косуль. И четырнадцать дней спустя, оценив, что его клубничина достигла оптимального размера, Форслунд сорвал ее, сфотографировал и послал снимок в газету.

Помимо всего того, что имело отношение к чисто растениеводческой стороне дела, Сванте Форслунд видел также колоссальный экономический потенциал своего детища. В Швеции на промышленной основе клубнику выращивали на 2350 гектарах, и, по мнению Форслунда, если сделать ставку на его гигантский сорт из США, только в течение пары лет можно было увеличить годовой объем производства этих ягод почти на четыреста процентов. На тех же площадях и при крайне незначительном увеличении расходов на полив и удобрения.

Его супруге Вере также дали слово, но она не разделяла энтузиазма своего мужа. Она считала его творение водянистым и безвкусным и без обиняков заявила, что не собирается использовать его в домашнем хозяйстве. В мире Веры Форслунд настоящая клубника должна была иметь такой вкус, как в ее детстве. И она предпочитала местный сорт с темно-красными и довольно мелкими, но «мясистыми» и очень сладкими ягодами, по вкусу напоминавшими лесную землянику. Эти растения она получила в наследство от своих родителей, и пусть ее супруг был будущим Карлом Линнеем, даже ему оказалось не по зубам классифицировать их происхождение. Что нисколько не мешало их плодам из года в год становиться главным ингредиентом ее знаменитого клубничного торта, которым она летом обычно угощала своих детей, внуков и всех прочих близких и дорогих ее сердцу людей.

В довершение всего там же читатель «Смоландспостен» мог познакомиться с рецептом простого шведского летнего торта. Тонкие бисквитные коржи, несколько капель ее домашнего клубничного ликера, значительное количество варенья из той же клубники, сверху шапка сбитых сливок, покрытая по краям тонкими кружками из ягод, и особенно красивая клубничина в центре, чтобы украсить все творение.

«Выглядит одновременно просто и вкусно. Примерно как торты, которыми мама обычно угощала меня, когда я был ребенком», — подумал Левин и решил вырезать статью и добавить ее к прочим путевым заметкам, собранным им во время посещения Векшё.

34

Добровольная сдача проб ДНК в Векшё и его окрестностях, судя по всему, проходила крайне успешно. В ней уже приняли участие почти четыреста человек, а в Государственной криминалистической лаборатории для работы по убийству Линды задействовали особые ресурсы, и там уже удалось отсеять половину возможных кандидатов.

— Как дела с нашими настоящими и будущими коллегами? — спросил Олссон по какой-то причине.

— Все идет хорошо, — сообщил Кнутссон и заглянул в свои бумаги. — Мы получили восемь проб, все добровольно. Четверых, кто сдал их первыми, уже удалось отсеять. Не охвачены пока двое.

— Да, и об одном из них я обещал позаботиться, так что там все будет нормально, — пообещал Олссон. — Можете не беспокоиться. Я возьму его на себя, — добавил он быстро.

— Да, тогда у нас остается только стажер, — констатировал Кнутссон. — Посмотрим сейчас, — сказал он и сделал вид, что читает в своих бумагах. — Учился в одной группе с Линдой, находился в том же самом кабаке ночью, когда ее убили. Согласно данным из школы полиции, его зовут Эрик Роланд Лёфгрен.

— Я пыталась поймать его по телефону. Несколько раз, — сообщила Сандберг.

— И как с этим дела? — поинтересовался Бекстрём. «Поведай-ка нам сейчас, чем ты, черт возьми, занимаешься».

— Сейчас лето и каникулы, с этим все понятно, но фактически мне удалось связаться с ним в конце прошлой недели, — сказала Сандберг. — Он находился у своих родителей в их летнем домике на острове Эланд, но обещал дать о себе знать, как только приедет в Векшё.

— Очень любезно с его стороны, — прорычал Бекстрём. — И когда мы сможем встретиться с ним? Не раньше чем начнутся занятия, осенью, пожалуй? Проще всего ведь попросить коллег из Кальмара прокатиться на остров и взять у него пробу ДНК.

— Я постараюсь отловить его снова, — пообещала Сандберг. — Давайте все-таки не забывать, что нам надо добиться добровольной сдачи анализа. У нас ведь нет никаких подозрений в отношении его.

— Позаботься, чтобы это было сделано, — сказал Бекстрём. — Объясни нашему будущему полицейскому, о чем идет речь. Иначе мне придется лично отправляться в дорогу и забирать его, а тогда дело может не ограничиться только ваткой в рот, а синяки ему, наверное, ни к чему.

— Все наверняка устроится, — вмешался Олссон. — Какие проблемы? Давайте не заводиться из-за ерунды.

— Я абсолютно спокоен, — пожал плечами Бекстрём. — А этому идиоту передайте, если он действительно собирается стать полицейским, пусть прекращает вести себя как заурядная шпана, которую подозревают во всяком дерьме. Пусть зарубит это себе на носу, при всем моем уважении к нему, и, если у нас нет ничего больше, я бы хотел вернуться к работе, благо ее хватает, — добавил Бекстрём и поднялся из-за стола.

После обеда Олссон выразил желание пообщаться с Бекстрёмом наедине.

— Я не мог бы обменяться с тобой парой слов, Бекстрём? — спросил он. — Мне нужен умный совет опытного коллеги.

«Эксгибиционист, — подумал Бекстрём. — Ты попросил его сдать пробу ДНК, а он повесился дома на чердаке, и сейчас ты хочешь поплакаться в жилетку дяденьке Бекстрёму».

Проблема оказалась совсем иного свойства. После убийства Линды Векшё накрыла волна беспокойства, особенно затронувшая молодых женщин, и это негативно сказывалось на качестве жизни для большой группы населения.

— Всех волнует, можно ли сейчас ходить по улицам и развлекаться, не опасаясь, что ты в любой момент подвергнешься нападению? — подвел итог Олссон.

— Интересный вопрос, — сказал Бекстрём. «Я надеялся на худшее».

— Много воды утекло с тех пор, как мы у себя в полиции могли гарантировать подобное, — проговорил Олссон. — Наших ресурсов сейчас не хватает даже на самое необходимое.

«И что подразумевается под этим в такой забытой богом дыре? — подумал Бекстрём. — Неправильно припаркованные автомобили и собаки без поводков и намордников?»

— Да, плохо дело, — согласился он и вздохнул.

— Мы, несколько человек, размышляли, как нам найти альтернативные решения, и Лу выдала следующую идею, — поведал Олссон.

— Я внимательно слушаю, — сказал Бекстрём и кивнул с серьезной миной, одновременно наклонившись вперед.

«Достала она меня уже, чертова курица».

— Мужчины Векшё на защите женщин от насилия, — объяснил Олссон. — Обычные, приличные, нормальные мужики, всегда готовые прийти на помощь, защитники, если можно так сказать, в проекте ведь предлагается именно этот термин… защитники… и они будут ходить по городу вечерами и по ночам и одним своим присутствием увеличат ощущение безопасности. И смогут, например, предлагать себя в качестве эскорта одиноким женщинам, которые возвращаются домой из увеселительных заведений.

«Чертовски хитрый способ закадрить дамочку, — подумал Бекстрём. — Даже малышка Лу наверняка смогла бы найти себе какого-нибудь достаточно близорукого защитника, чтобы потом обманом затащить его к себе и предложить ему не самую изысканную программу», — подумал он.

— Что ты думаешь об этом, Бекстрём? — спросил Олссон.

— Просто фантастическая идея, — сказал Бекстрём.

— Как по-твоему, есть ли риск, что это будет воспринято как некий отряд самообороны? — гнул свое Олссон, которого, судя по его виду, внезапно охватило неясное беспокойство. — Или, хуже того, некие непорядочные личности начнут использовать данную деятельность в собственных интересах?

— Я думаю, такая опасность крайней невелика, — сказал Бекстрём. — Если, конечно, как следует контролировать всех участников проекта.

«И позаботиться о том, чтобы в него не попали такие, как Похотливый Карлссон и эксгибиционист».

— Понятно, — сказал Олссон и явно испытал сильное облегчение. — Ты не мог бы изложить свое мнение на сей счет, когда наша маленькая группа, которая работает над этим проектом, соберется на следующую встречу?

— Естественно, я приму участие и поделюсь моими мыслями. Само собой, — заверил его Бекстрём. — Если вы считаете, что я смогу вам чем-то помочь, — добавил он скромно. «Как же вы меня достали!»

Адольфссон и фон Эссен и в выходные, не снижая оборотов, продолжали заниматься расследованием в отношении стажера полиции Лёфгрена. И вокруг парня также начала накапливаться целая гора подозрительных обстоятельств. Если верить тому, что он сам рассказывал своим товарищам, они с Линдой занимались сексом всю весну и до середины июня, то есть вплоть до окончания семестра.

Однако, считая себя свободным молодым человеком, он предпочел сохранять их отношения в тайне. По словам Лёфгрена, Линда оказалась, на его вкус, слишком назойливой и требовательной. Что, однако, его особо не угнетало, во всяком случае по информации того же источника. Он только дружелюбно объяснил ей, что в будущем она может потерять место в длинной очереди заинтересованных в нем молодых женщин. Как она отреагировала на его слова, осталось неизвестным. Похоже, не сказала ничего об этом своим подругам и никаким новым парнем или любовником тоже вроде бы не обзавелась.

— Следовательно, то, что он рассказал при допросе Сандберг, не соответствует истине, — констатировал Бекстрём.

— Так и есть, — подтвердил Адольфссон и покачал головой. — Об обычном хвастовстве здесь также нет и речи. Парень считается неутомимой сексуальной машиной среди дам здесь в городе. Мы разговаривали с несколькими из них. Он, похоже, сделал рогоносцами половину Смоланда, — констатировал он, при этом тяжело вздохнув.

— Ее последний сексуальный партнер, — заметил фон Эссен. — Такие ведь обычно и оказываются преступниками в подобных случаях?

— Хорошо, — воскликнул Бекстрём. — Даже лучше, чем хорошо, это просто замечательно.

«А наш высокородный придурок явно дружит с головой», — отметил он для себя.

— Отличная работа, парни, — продолжил Бекстрём. — Если нам повезет, все на том и закончится. Что говорят его бабы? Он обычно издевается над ними?

— Если ты имеешь в виду латекс, кожу и цепи, — сказал фон Эссен со знанием дела, хотя родился и вырос в смоландской сельской глуши, — то ни о чем подобном и речи нет. Он, судя по всему, не использовал указанное снаряжение в своих забавах.

Лёфгрен был молод, хорошо сложен, отлично тренирован, обладал определенным шармом и выглядел крайне привлекательно. Вдобавок в свои двадцать четыре года он успел накопить очень большой практический опыт в сексуальной области, в которой Бог также не обделил его талантом. По рассказам одного из источников женского пола, его рабочий орган полностью соответствовал легендам, ходящим о представителях черной расы. И о той главной роли, которую это играло в кошмарах белого человека.

— Рональдо — настоящая секс-машина, — сказала она и улыбнулась восторженно. — Если действительно хочется, чтобы сорвало крышу, лучшее средство трудно найти. Он у него большой. Просто огромный.

«Та же история, что в стрельбе по тарелочкам, — подумал Адольфссон, разговаривая с ней. — Требуется тренировка, талант и ружье с хорошей кучностью».

— Примерно как у тебя, Патрик, — добавила дама, источник Адольфссона, неожиданно. — Хотя проблема с тобой в том, что начинаешь влюбляться и в тебя тоже. Помнишь тот раз, когда ты собирался показать мне охотничью вышку, где ты сидел, когда застрелил своего первого лося?

— Давай придерживаться нашей темы, — предложил Адольфссон.

«Лучше всего того, о чем я смогу написать», — подумал он.

Связывание? Дисциплинарные ролевые игры? Неигровое господство и подчинение? Садомазохизм?

— Не со мной в любом случае, — констатировала дама и пожала плечами. — Конечно, начинает разъедать любопытство, когда все мои подруги так много болтают о нем, и я не собиралась выходить за него замуж. Чистый секс — и только. В нем он был непередаваемо хорош. Хотя думаю, — добавила она, — если бы я попросила о чем-то таком, он, естественно, согласился бы. Уж точно не отказался. Нет, мне даже не понадобилось бы просить. Он сам понял бы мое желание. В этом он тоже мастак.

Но дальше им не удалось продвинуться.

— Я руку даю на отсечение, что он опасно болен! — воскликнул Бекстрём.

«И это мы, наверное, узнаем, как только пороемся в его гардеробе», — подумал он, и старое знакомое возбуждение охватило его с новой силой.

Бекстрём постепенно стал привыкать к жизни в городском отеле в Векшё. С потерей Эгона он свыкся на удивление быстро и в последние дни даже не вспоминал о нем. Его номер был чисто прибран, а кровать застлана свежим бельем, когда он возвращался после очередного тяжелого трудового дня. Его единственной заботой по утрам стало не забыть смять и бросить вчерашнее полотенце в угол в ванной комнате, чтобы ярые защитники окружающей среды из числа персонала не оставили его висеть, а обязательно заменили на новое и свежее. Вдобавок пришло время отдать в стирку всю надеванную одежду. И на сей раз абсолютно на законных основаниях, поскольку он испачкал ее своим потом исключительно при выполнении служебных обязанностей.

Почти сразу же у него сформировался единый распорядок на все вечера. Сначала, стоило ему войти в дверь, холодное пиво. Затем короткий сон, еще пиво в комнате и только потом немного еды. Прежде чем лечь в постель и оказаться в объятиях Морфея, короткий высокоинтеллектуальный разговор с коллегой Рогерссоном, еще несколько бокалов пива, возможно, с одной-другой рюмкой горячительного в придачу. Некоей добавкой к повседневности сейчас служили разговоры с репортершей местного радио. Тем самым она получала возможность в очередной раз пожаловаться на то, что у него, похоже, совершенно не было времени встретиться с ней, пусть она и клятвенно обещала не доставать его вопросами о работе.

Как в этот вечер, например.

— Немного поздновато сейчас, — сказал Бекстрём.

— Ты только обещаешь и обещаешь, — вздохнула Карин.

«До нее, наверное, дошли слухи о моей суперсалями, поэтому она так меня достает», — подумал Бекстрём и в то самое мгновение услышал хорошо знакомый стук в дверь.

— Пора заканчивать, — свернул разговор Бекстрём. — Мне надо кое с чем разобраться. Созвонимся.

Рогерссон притащил с собой целую упаковку из шести банок пива и вдобавок, похоже, пребывал в отличном настроении.

— Я поболтал сегодня с коллегами в Стокгольме, — сообщил Рогерссон, и его худое, покрытое шрамами лицо расползлось в улыбке. — Они рассказали мне просто невероятную историю о Морде, которая особенно понравилась бы комиссару Острёму.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём.

Рассказанная Рогерссоном история, естественно, обросла всевозможными дополнениями по мере продвижения от одного рассказчика к другому. А поскольку она проделала немалый путь от ванной в Гранд-отеле до ушей Рогерссона, доставшаяся ему версия несколько отличалась от оригинала.

— Да, он там устроил такую пальбу, что разнес к черту, наверное, половину отеля, — с довольной ухмылкой закончил Рогерссон пять минут спустя.

— Наверное, забыл про патрон в патроннике, когда собрался чистить оружие, — предположил Бекстрём. — Окажись ты или я на его месте, мы сидели бы в кутузке у коллег в Мальмё уже в тот же день.

— Нет справедливости на свете, — вздохнул Рогерссон, покачал головой и вылил последние капли пива из первой банки в свой бокал.

— Да, уж точно, — согласился Бекстрём.

— Странно, что об этом нет ни строчки в газетах, — заметил Рогерссон.

— А это ведь можно устроить, — сказал Бекстрём с улыбкой. — Я могу рассказать коллеге Острёму, а он, в свою очередь, поделится с кем-нибудь из наших обычных стервятников.

35

На следующее утро в «Смоландспостен» вышла большая статья о скандале, разразившемся в сфере культуры города. Ян Левин сразу же решил вырезать ее и приобщить к своим путевым заметкам.

Главный прокурор и член риксдага от Христианско-демократической партии Ульф Г. Гримторп обрушился с яростными нападками на популистский и с моральной точки зрения даже опасный взгляд на культуру, который, в его понимании, доминировал в деятельности соответствующего отдела администрации коммуны Векшё.

Его особое недовольство вызвал проект, предназначенный для молодых иммигранток и вкратце сводившийся к тому, чтобы обучать их езде на велосипеде и плаванию. Для его реализации в июне был организован специальный интернат в сельской местности на берегу озера, где в течение трех недель под руководством опытных инструкторов и при наличии всего необходимого инвентаря четырнадцать участниц курсов получали столь специфичные знания.

Все они с блеском сдали выпускные экзамены, и три из них, давая интервью газете, единогласно засвидетельствовали, что достигнутые физические кондиции позволяли им идти дальше по жизни, развиваясь также в чисто интеллектуальном плане. Освободиться от бремени патриархальных условностей, мешающих им и их ближним, полностью адаптироваться на новой родине, поверить в себя и тем самым создать необходимые предпосылки для того, чтобы лучше впитывать новые для них традиции и ценности.

Чиновник отдела культуры муниципалитета коммуны Бенгт А. Монссон, который отвечал за этот и за другие так называемые особые проекты, описал свое велосипедно-плавательное детище как чуть ли не беспримерно успешное.

— Если кто-то считает, что подобное не имеет к культуре никакого отношения, он просто не понимает смысл данного понятия, — констатировал он, — а на зиму у нас уже запланировано продолжение этой деятельности, то есть обучение катанию на лыжах и коньках — лыжно-коньковый проект.

Однако, по мнению члена риксдага Гримторпа, все это было полной чепухой. Откровенно надуманным предлогом для того, чтобы различным леворадикальным снобам от культуры позагорать в компании юных красоток на деньги налогоплательщиков, достававшиеся тем потом и кровью.

— Двести тысяч крон, — метал громы и молнии Гримторп. — При чем здесь культура?

Особенно когда речь шла о деньгах, зарезервированных на деятельность городского театра Векшё, для камерного оркестра, библиотеки и различных проводимых ими мероприятий. Не говоря уже о том, что под угрозой могла оказаться выплата стипендий многим молодым и талантливым промышленным дизайнерам, художникам и скульпторам региона.

«Гримторп, похоже, скучный тип», — подумал Левин, и по какой-то причине ему вспомнилось одно лето почти пятьдесят лет назад, когда он получил свой первый настоящий велосипед «Крессент Вэлиант». Огненно-рыжий. Наверняка такого же цвета, какой фигурировал в комиксах о принце Вэлианте. Он попросил отца, и тот рассказал ему об этом благородном рыцаре.

Принц Вэлиант жил очень давно. В те времена, когда не было никаких велосипедов. Взамен у него имелся конь. Сильный рыжий жеребец, казавшийся столь же упрямым и непослушным, как и первый велосипед Левина. И звали его Арвак, как рассказал отец Яна, и так его окрестили в честь другой лошади, но имени Арвак, которая, согласно исландской мифологии, таскала солнце по небосводу и которой, наверное, хватало работы в то лето почти пятьдесят лет назад, когда Ян Левин научился ездить на велосипеде.

Обо всем этом и еще о многом другом можно было прочитать в комиксах о принце Вэлианте в еженедельнике «Аллерс». И в поисках старых номеров Ян Левин и его отец провели целый вечер, перерыв массу ящиков и картонных коробок, стоявших на чердаке в пристройке их летнего домика. Им удалось найти по меньшей мере сотню газет с рассказами о благородном рыцаре, и, перед тем как заснуть, они с отцом обычно читали один или два выпуска об увлекательной жизни героя.

«Хотя это выглядит несколько странно», — думал тогда Ян. Его велосипед «Крессент Вэлиант» назван в честь любимого героя. Во всяком случае, так говорил отец. Но у принца был рыжий жеребец по кличке Арвак, поскольку в то время не существовало велосипедов. И как тогда, собственно, получилось, что его огненно-рыжего двухколесного друга окрестили не «Арвак Вэлиант», а «Крессент Вэлиант»? И кто такой был Крессент?

— Его, наверное, так звали по имени, — размышлял Ян Левин. — А вместе получалось принц Крессент Вэлиант.

И утром он собирался спросить об этом отца, который знал массу самых разных вещей, но потом заснул и, если память не изменяла ему почти пятьдесят лет спустя, так и не задал свой вопрос. Зато немало поразмыслил над этим, поскольку все было для него не так просто, пусть он и имел представление о мифологии уже в семь лет.

36

В то самое утро, когда на страницах «Смоландспостен» разгорелись дебаты на тему культуры, группа ППП прислала по электронной почте свой анализ смерти Линды Валлин, а в качестве приложения к нему — психологический портрет преступника.

Кроме того, их шеф комиссар Пер Йёнссон сообщил, что вместе с одним из своих сотрудников прибудет в Векшё сразу после обеда, поскольку во второй половине дня они собирались обсудить сделанные ими открытия с членами разыскной группы.

Бекстрём провел утро за чтением их двадцатистраничного отчета и, чередуя это занятие с вздохами и стонами, только к обеду осилил его окончательно.

«Хотя относительно самого преступления они, похоже, пришли к тому, что вполне по силам просчитать любому грамотному полицейскому», — мысленно заключил он.

А именно что преступник проник в квартиру, не прибегая к насилию, и был знаком с жертвой ранее, что их общение началось относительно мирным образом, особенно памятуя о том, как развивались события далее. Что сначала преступник и жертва имели секс на диване в гостиной, но в любом случае (будь то по обоюдному согласию или по принуждению) ограничились его мануальной составляющей. Потом они переместились в спальню, где действия как насильственного, так и сексуального характера достигли апогея, и преступник задушил жертву во время или по окончании анального акта. Что затем он пошел в ванную комнату, довел себя до семяизвержения искусственным путем, принял душ и покинул место преступления через окно в спальне.

Но после этого пошли обычные оговорки, которые никогда не приносили пользы никакому уважающему себя охотнику за убийцами, а могли лишь стать для него причиной головной боли и ночных кошмаров.

То есть нельзя было исключать, что Линда забыла закрыть дверь, а преступник тайком пробрался в квартиру или обманом заставил впустить его. Что он уже с самого начала с помощью прижатого к ее горлу ножа (например, того, которым он обзавелся на месте преступления) заставил девушку снять с себя драгоценности, часы и одежду и под угрозой смерти принуждал ее к различным действиям сексуального характера. Всю дорогу от дивана в гостиной и до кровати в спальне, где он ее задушил. Что преступник в худшем случае мог быть абсолютно незнакомым жертве человеком, с кем она никогда не встречалась ранее.

При мысли о личности жертв и с учетом присланного психологического портрета преступника последнее допущение выглядело достаточно реалистичным. По мнению специалистов из группы ППП, речь шла о мужчине возрастом от двадцати до тридцати лет. Проживавшем недалеко от места преступления (если не сейчас, то когда-то) или связанным с ним каким-то иным образом. Он, вероятно, коротал свои дни в полном одиночестве среди своих проблем, и окружающие считали его человеком странным. Ему тяжело давалось общение с прочими людьми или даже долговременные контакты с отдельными индивидуумами, он сидел без работы или перебивался случайными заработками, делая что-то по мелочи.

И вдобавок страдал серьезным психическим заболеванием. Для него было характерно иррациональное и хаотическое поведение. И его отношения с женщинами, мягко говоря, оставляли желать лучшего. В результате перенесенных в детстве травмирующих переживаний преступник подсознательно ненавидел их, в то время как ни он сам, ни его окружение не имели об этом ни малейшего понятия. Но обычным сексуальным садистом с хорошо развитыми сексуальными фантазиями он определенно не был.

Он обладал взрывным характером. При малейшем противодействии ему мог полностью потерять контроль над собой и, вполне возможно, перейти к насильственным методам. Эти свойства, скорее всего, проявлялись ранее в различной связи, и отсюда напрашивался вывод, что он вполне мог находиться в полицейском регистре за преступления насильственного характера, но также и в связи с наркотиками. Он обладал значительной физической силой. В любом случае достаточной, чтобы одолеть и задушить двадцатилетнюю женщину, которая была полицейским стажером и по уровню тренированности превосходила почти всех своих однокурсников независимо от пола. Например, в жиме лежа она поднимала штангу, на двадцать килограммов превышавшую ее собственный вес. Одновременно он был достаточно ловким, чтобы суметь выпрыгнуть в окно, расположенное на высоте четырех метров над землей.

«И при этом он ставит свои кроссовки на полку для обуви в прихожей. Красиво и аккуратно одну к другой, и ни единая душа, похоже, не видела его, когда он ретировался оттуда», — подумал Бекстрём и глубоко вздохнул.

Несмотря на такие противоречия, комиссар Пер Йёнссон произвел глубокое впечатление на большинство внимавшей ему публики к тому моменту, когда через час закончил свой монолог предложением перейти к обмену мнениями.

— Полагаю, у вас есть вопросы, — сказал Йёнссон и дружелюбно улыбнулся собранию. — Поэтому я к вашим услугам. Вы вправе спрашивать абсолютно о чем угодно.

«Отлично, — язвительно подумал Бекстрём. — Тогда, пожалуй, ты мог бы для начала рассказать, почему все настоящие полицейские в Государственной комиссии по расследованию убийств называют тебя Пелле Йёнс».

— Если никто пока еще ничего не придумал, то позвольте начать мне, — сказал Олссон и обвел сидящих за столом начальственным взором.

«Дерзай, Олссон, — подбодрил Бекстрём. — А для затравки поинтересуйся у этого идиота, почему коллеги из комиссии по убийствам называют группу ППП Архивом X».

— Прежде всего, я хотел бы поблагодарить тебя за то, что ты нашел время и приехал к нам сюда, — начал Олссон. — Но главным образом за твой крайне интересный доклад. Я и многие сидящие за этим столом убеждены, что сделанный тобой и твоими коллегами анализ будет иметь решающее значение для поимки преступника.

«Только не мы, настоящие полицейские, — констатировал Бекстрём. — Вряд ли опустимся до такой черты, что станем надеяться лишь на Пелле Йёнса и его пустые рассуждения».

— Одна мысль пришла мне в голову, когда я читал ваш отчет, — продолжил Олссон. — А точнее, описание преступника. Я вижу перед собой очередного молодого человека, уже натворившего немало бед и выброшенного на задворки жизни.

— Да, скорее всего, мы ищем кого-то похожего, — согласился Йёнссон. — Хотя, пожалуй, все еще очень туманно, — добавил он быстро.

— Ты имеешь в виду версию, что Линда сама открыла и впустила его? — спросил Энокссон.

— Да, но иногда ведь люди забывают запереть за собой дверь, приходя домой, — напомнил Йёнссон. — Или жертва оказывается слишком доверчивой и впускает того, кого ей уж точно не следовало впускать.

— Да, и как же там все было на самом деле? — спросил Энокссон, хотя это скорее напоминало мысли вслух.

— У меня тоже есть вопрос, если можно, — вмешался Адольфссон неожиданно.

— Да, пожалуйста. — Йёнссон улыбнулся в своей самой демократичной манере.

— Я размышлял над предположением, сделанным в Главной криминалистической лаборатории. Относительно ДНК преступника. Судя по нему, мы вроде бы ищем чужака, — напомнил Адольфссон.

— Чужака? — спросил Йёнссон и с любопытством посмотрел на него.

— Да, не смоландца, значит, — объяснил Адольфссон. — Человека другого типа, если можно так сказать.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — кивнул Йёнссон и внезапно нахмурился. — Я думаю, нам надо очень осторожно относиться к гипотезам подобного рода. Мы говорим об исследовании, которое пока еще находится… в начальной стадии… если можно так сказать.

— Хотя ваш психологический портрет хорошо подходит многим чужакам нашего города, — не унимался молодой Адольфссон. — Просто один в один, если спросить меня, сотрудника патрульной службы.

— Мне кажется, это тупиковый путь, — сказал Йёнссон. — Но сам я очень осторожно относился бы к подобным выводам. Еще вопросы?

Вопросов нашлось немало. И встреча в итоге растянулась на три часа.

«Столько времени коту под хвост», — подумал Бекстрём.

— Будь осторожен в дороге, Пелле, — сказал он и улыбнулся самой доброжелательной улыбкой прощавшемуся с ними Йёнссону. — И не забудь передать привет твоим товарищам из архива.

— Спасибо, Бекстрём.

Йёнссон коротко кивнул в ответ, но, судя по его лицу, не испытал особой радости от общения с коллегой.

Вечером после ужина Бекстрём снова встретился со своими верными помощниками у себя в номере отеля. Рогерссона он уже ввел в курс дела ранее, и точно как Бекстрём, тот испытал старое знакомое возбуждение, выслушав рассказ коллеги. Адольфссон и фон Эссен также получили приглашение, поскольку они проделали огромную работу, да и всегда было лучше послушать первоисточник. Собственно, оставалось посвятить во все только малышку Сванстрём и Левина, хотя Бекстрём уже заранее знал, как отреагирует последний.

«Интересно, я был прав или ошибся», — подумал он, когда Левин постучал в его дверь за десять минут до условленного времени, чтобы успеть обменяться с Бекстрёмом несколькими словами с глазу на глаз.

— Чем я могу помочь тебе, Левин? — Бекстрём дружелюбно улыбнулся гостю.

— Я сомневаюсь в твоих способностях на сей счет, Бекстрём, — ответил Левин. — Я уже говорил тебе раньше и повторяю снова. Никуда не годится проводить собственные параллельные расследования и держать об этом в неведении большинство коллег.

— Тебе же нравится постоянно читать об этом в газетах, — парировал Бекстрём.

— Не мели чушь, — возразил Левин. — Ты же прекрасно знаешь, что это не так. Мне столь же не по душе подобное, как тебе или кому-либо другому. Но если ты спросишь меня, то, по мне, лучше последнее, чем заниматься тем, чем ты явно занимаешься.

— Знаешь, — сказал Бекстрём и дружелюбно улыбнулся своему гостю, — я предлагаю тебе послушать рассказы Адольфссона и его товарища, а также Кнутссона и Торена, прежде чем ты примешь решение.

— И что это изменит? — проворчал Левин и пожал плечами.

— Я собирался предоставить тебе право самому решать, как действовать дальше, — сказал Бекстрём.

— Неужели? — удивился Левин.

— Именно, — подтвердил Бекстрём и подумал: «Да пошел ты!»

Сначала фон Эссен и Адольфссон доложили результаты своих изысканий.

— Он — последний сексуальный партнер Линды и солгал об этом на допросе, — констатировал барон. — По его собственным словам и информации от других лиц, он ушел из отеля в одиночестве между половиной четвертого и четырьмя часами утра. И, идя быстрым шагом, вполне мог оказаться дома у Линды через пять минут. И он не представил никакого алиби на ту ночь.

— Обувь, трусы? — спросил Левин. — Что думают о нем знакомые дамы?

— Поскольку руководство расследования ничего не сообщило про них, мы не стали спрашивать, — пояснил Адольфссон. — Вдобавок это ведь то, что надето на любом шведском мужчине в такое время года.

Левин довольствовался кивком.

Затем Кнутссон и Торен поведали о своих открытиях, и даже Левин выглядел обеспокоенным, когда они рассказали о первом телефонном разговоре, который состоялся у коллеги Сандберг со стажером Лёфгреном.

— Если вспомнить все, что написано в протоколе, я действительно не понимаю, как она исхитрилась задать все свои вопросы всего за четыре минуты, — пожал плечами Кнутссон.

— Ужасно шустрая женщина, — заметил Торен восторженно.

— Но ведь она могла перезвонила ему на обычный телефон, подобного мы не можем исключать, — сказал Левин.

— Само собой, — согласился Торен.

— Пока еще, — вставил Кнутссон. — Парни из Телиа уперлись как бараны, ведь стационарный аппарат записан на его отца. А наш обычный источник боится лезть на рожон.

— Что скажешь? — спросил Бекстрём и хитро посмотрел на Левина. — И как ты собираешься поступить со всем этим?

— Бесспорно, есть почва для подозрений. Кое-что явно не сходится, — согласился Левин.

— Поэтому давайте завтра рано утром я переговорю с прокуроршей, — продолжил он. — Она, похоже, компетентный человек и реально смотрит на вещи. И вне всякого сомнения, примет решение, что мы можем доставить его на допрос без предварительного уведомления, и, если он продолжит темнить, предъявит ему обвинение, и у нас будет право получить образец ДНК стажера независимо от его желания.

— Замечательное предложение, — сказал Бекстрём и улыбнулся. — Тогда ты договариваешься с прокурором, а я тем времени пошлю кого-нибудь из присутствующих здесь парней в магазин. Нам ведь надо будет отпраздновать, что наш псих наконец окажется за решеткой.

37

Узнав от Рогерссона о бойне в Гранд-отеле Лунда, комиссар Острём сразу же доверительно пошептался с тремя журналистами из разных изданий, но с нулевым результатом. В газетах не появилось ни строчки о столь сенсационном событии, что сильно расстроило комиссара Бекстрёма.

«Чертовы стервятники больше не способны убирать дерьмо с улиц», — подумал он недовольно после знакомства со свежей прессой, где все, похоже, вернулось на старые рельсы.

Расстрел в Далбю ныне переместился в раздел заметок, поскольку после смерти преступника и коротких слезливых интервью с родственниками погибших там уже почти не о чем было писать. А убийство Линды вернулось на первые полосы, отчего в городском отеле Векшё снова стало тесно от медийной братии, особенно за завтраком в обеденном зале.

На утреннем совещании все для начала узнали, что развернутая в связи с убийством Линды добровольная сдача ДНК уже охватила четыреста человек и что имелись хорошие перспективы установить в этом плане новый шведский рекорд. А также что еще пятьдесят участников мероприятия получили индульгенцию, поскольку их генетический код не соответствовал генетическому коду убийцы. В том числе сосед жертвы, Мариан Гросс. Однако данный факт особо никого не расстроил, и меньше всех Бекстрёма, ведь у него уже имелся значительно лучший кандидат на роль преступника. Кроме того, у комиссара Олссона возникла идея, которая могла сказаться на будущей работе всей разыскной группы.

Приняв за основу психологический профиль преступника, он с помощью расчетов на базе демографических данных пришел к выводу, что им требуется взять пробу ДНК еще не более чем у пятисот человек. Поскольку в таком случае они уже охватили бы в Векшё и его окрестностях всех, кто соответствовал описанию столичных специалистов. А после разговора со статистиком из администрации коммуны Олссон также понял, что дело обстоит даже лучше.

— Он рассказал мне о так называемом математическом ожидании, — объяснил Олссон. — Есть такой фокус-покус в теории вероятности, и, если я все правильно понял, нам, скорее всего, хватит и половины от пятисот, если мы будем брать пробы ДНК в случайном порядке.

«О чем, черт возьми, он болтал», — подумал Бекстрём после встречи. Лично для него сейчас достаточно было проверить генетический код только одного человека.

— Если тебя интересует совет старого констебля, я предложил бы тебе ограничиться так называемыми чужаками, — посоветовал Бекстрём.

— Не беспокойся, мой дорогой Бекстрём, — ответил Олссон, который, судя по его виду, пребывал в очень хорошем настроении. — Я тоже кое-чего стою и знаю своих паппенхаймеров. Ich kenne auch meine Pappenheimer,[3] — добавил он гордо на своем лучшем школьном немецком, приобретенном им на курсах вечернего университета, куда они с супругой ходили после того, как совершили путешествие по долине Рейна прошлым летом. — Не забудь, ты обещал присутствовать на нашей встрече, — напомнил он.

— Приду, будь спокоен, — заверил Бекстрём.

«При чем здесь паппенхаймеры?» — подумал он.

После утреннего совещания комиссар Ян Левин переговорил с прокурором и руководителем расследования комиссаром Олссоном. Бекстрём, однако, не удостоил их своим присутствием, что, похоже, очень устроило Левина.

— В общем, не все ясно с этим молодым человеком, — сказал он, вкратце изложив свое дело.

— Достаточно, если вы заберете его без предварительного уведомления? — спросила прокурор.

— Да, — ответил Левин. — Но если он все-таки будет возражать, я бы в любом случае хотел получить его ДНК. Хотя бы для того, что убедиться в его невиновности.

— Если он продолжит лгать и вести себя как ребенок, я задержу его, и, пока он будет сидеть в кутузке и обдумывать ситуацию, мы получим его пальчики и кровь, — сказала прокурор. — Речь ведь фактически идет о расследовании убийства, и меня ни капельки не волнует, что там у него в голове.

— Но так ли это необходимо? — возразил Олссон с обеспокоенной миной. — Он же один из наших стажеров и ни в коей мере не похож на преступника, которого группа ППП описывает в своем анализе. Я в любом случае не…

— Тогда просто замечательно, что здесь я принимаю решение, — перебила его прокурор. — Группа ППП, — усмехнулась она. — Обычно все это чистые фантазии. Насколько я знаю, они пока не раскрыли ни одного дела. По крайней мере, для меня.

После обеда Бекстрём выполнил свое обещание и принял участие в учредительной встрече правления новоиспеченного общества «Мужчины Векшё на защите женщин от насилия». Он получил кофе, кусок морковного торта и печенье, а председатель организации, психолог и психотерапевт Лилиан Олссон, очень тепло приветствовала его от лица собравшихся.

— Да, со мной и со своим коллегой Бенгтом Олссоном вы уже встречались, — сказала Лу. — Бенгт, кстати, обещал взять на себя обязанности заместителя председателя нашей маленькой организации, но вы наш гость, и я хотела бы для начала представить вас остальным членам нашей маленькой компании, Моа, нашему второму Бенгту, — сказала она и улыбнулась высокому блондину, который столь же лучезарно улыбнулся ей в ответ. — И потом нашему третьему Бенгту — Бенгту Монссону, — продолжила она с дружелюбным кивком в сторону маленькой, темной и худой личности, пристроившейся с торца стола.

— Спасибо, Лу, за то, что пригласили меня, — сказал Бекстрём, соединил руки над своим животом и застенчиво улыбнулся трем названным субъектам.

«Три педика в брюках, и еще одно существо в розовой ночной рубашке. И вдобавок все столь дьявольски практично, что всех педиков, похоже, зовут Бенгт», — подумал он.

— Да-а-а. — Бекстрём растягивал гласные, поскольку знал, как следует действовать, чтобы добиться для себя положительного результата в любой компании. — Итак, меня зовут Эверт Бекстрём, хотя друзья обычно называют просто Эве, — солгал он, поскольку у него за всю его жизнь не было ни одного друга, и Бекстрёмом его называли, еще когда он ходил в народную школу. — Что мне еще сказать, — продолжал Бекстрём. — Да-а-а… я работаю комиссаром в комиссии по расследованию убийств в Государственной криминальной полиции… и, как неоднократно прежде, сюда к вам меня привели крайне трагические обстоятельства.

Бекстрём кивнул с угрюмой миной и вздохнул. «Сгодится для этих педиков».

— Спасибо, Эве, — сказала Лу с теплотой в голосе. — Да… итак, продолжим. Пожалуйста, Бенгт, — добавила она и кивнула худому темному коротышке, который склонился над своим кофе и куском морковного торта у дальнего конца стола.

— Спасибо, Лу. — Бенгт нервно откашлялся. — Да-а-а… меня самого, значит, зовут Бенгт Монссон, и я занимаюсь вопросами культуры здесь в администрации коммуны, отвечаю за то, что у нас называется особыми проектами, и именно там будет числиться наше сейчас образующееся общество в плане финансирования.

«Да он просто милашка и дьявольски похож на борца за равноправие полов из правительства. Как там его звали», — подумал Бекстрём, который старался не обременять свою память никакими иными именами, кроме всякой шпаны, бандитов и коллег.

— Да, наверное, нелегкая задача, — с наигранным сочувствием поддержал он. — Все эти проекты, я имею в виду.

— Само собой, — согласился Бенгт Монссон и, судя по его виду, сразу немного повеселел. — Работы хватает, и сам я стараюсь главным образом следить за расходами, чтобы они не выходили за рамки сметы…

— Тогда, пожалуй, мне надо передать слово другому нашему Бенгту, — перебила его Лу, которая почему-то, похоже, не хотела, чтобы разговор развивался в данном направлении, и кивнула оставленному на закуску товарищу Бенгта, здоровяку с голубыми глазами и светлыми волосами, который просто излучал теплоту и человечность.

— Меня, стало быть, зовут Бенгт Карлссон, и я являюсь руководителем кризисного центра помощи мужчинам здесь в городе, — начал большой Бенгт. — Мы предлагаем поддержку, а также поведенческую терапию тем мужчинам в Векшё, кто страдает привычкой драться. Не тем, кого избивают, а таким, кто сам любит распускать руки, — уточнил он, — и, как ты наверняка понимаешь, мне грех жаловаться на отсутствие работы.

«Могу представить себе, когда кругом полно вредных баб, — подумал Бекстрём. — Вдобавок ты сам старый хулиган, ведь, когда речь заходит о таком диагнозе, надо в своей уверенности не уступать участковому врачу, когда тот отделяет пациентов со свинкой от тех, у кого просто воспалены миндалины».

— Да, теперь осталась только такая мелюзга, как я, — прощебетала женщина в розовой ночнушке.

«Ничего себе мелюзга, — возмутился Бекстрём. — Ты в три раза больше малышки Лу, если это может служить каким-то утешением».

— И меня зовут Моа, Моа Хьертен. И вас наверняка интересует, чем занимается такая, как я, Эве, — продолжила она.

«Председатель кризисного центра помощи женщинам, центра помощи жертвам преступлений и всех прочих обществ помощи ближнему, какие существуют», — подумал Бекстрём и кивнул ей ободряюще, чтобы она продолжала.

— Да, так я, значит, руководитель кризисного центра помощи женщинам в нашем городе, также председатель центра помощи жертвам преступлений… и чем же я еще занимаюсь?

«Я был прав или ошибся?» — подумал Бекстрём.

— Да, — продолжила Моа, — еще руковожу одним частным заведением, в котором мы предлагаем убежище и кров женщинам, подвергающимся насилию и избиениям. На большее у меня фактически не хватает времени.

«Мои поздравления, — не преминул мысленно восхититься Бекстрём. — Если ты командуешь частным заведением, то, следовательно, далеко не дура».

Затем новоиспеченное общество получило возможность насладиться экспертным заключением комиссара Бекстрёма, одного из главных специалистов страны по тяжким насильственным преступлениям. Олссон ранее рассказывал ему, что их компанию беспокоили в первую очередь две вещи: не будут ли их воспринимать как некий отряд самообороны и нет ли опасности, что к ним потянутся мужчины с несерьезными, темными и, пожалуй, даже преступными намерениями?

Бекстрём постарался их успокоить.

— Итак, с целью подытожить все уже сказанное мной ранее, я хотел бы еще раз повторить, что вам не стоит беспокоиться о таких вещах, — закончил Бекстрём в довольно помпезной манере, которая в общем-то была ему несвойственна. — Что касается второго момента, на мой взгляд, вы уже достаточно хорошо научились разбираться в людях и вполне в состоянии отделить зерна от плевел, — добавил он.

«А если говорить о тебе, старина, я лично позабочусь, чтобы тебя проверили по регистрам нарушений». — И он излишне дружелюбно улыбнулся члену правления Бенгту Карлссону.

После собрания правления общества его представители встретились с журналистами, однако Бекстрём отказался участвовать в данном мероприятии, сославшись на политику Государственной криминальной полиции в подобных ситуациях.

— При всем моем желании присоединиться к вам я лишен такой возможности, — сказал он и улыбнулся той же застенчивой улыбкой, какой одарил их два часа назад, когда все только началось.

Лу и ее товарищи отнеслись к этому с полным пониманием, и Бекстрём вернулся в помещения разыскной группы, чтобы внести свою лепту в общее дело.

— Ты не мог бы пробить этого типа? — сказал он и передал Торену листочек с именем и описанием Бенгта Карлссона.

— Конечно, — ответил Торен удивленно. — Извини за вопрос, но почему ты хочешь проверить его? Это имеет…

Бекстрём ухмыльнулся и прижал указательный палец к губам, призывая не распространяться понапрасну.

Получив добро от прокурора, Левин отправил Адольфссона и фон Эссена на остров Эланд, чтобы они доставили Лёфгрена. Судя по последнему разговору с его мобильного, он, вероятно, находился в летнем домике своих родителей недалеко от Мёрбюлонгы. Поскольку именно Адольфссону выпала честь поехать и привезти его, Бекстрём одолжил им свой служебный автомобиль. Кроме того, дал пару советов в дорогу.

— Забейте его адрес в компьютер, и машина доставит вас туда сама. А если вам понадобится отпинать этого идиота, сделайте все подальше от автомобиля, чтобы он без нужды не испачкал кровью сиденья.

— Новый рекорд, — констатировал Адольфссон, когда они через полтора часа, проделав путь в сто семьдесят километров, припарковались перед семейным летним домиком Лёфгренов. Большим желтым деревянным строением с хрустящими под ногами гравийными дорожками, тенистыми деревьями вокруг и изумительным видом на пролив Кальмарсунд. На газоне перед домом стоял человек, которого они приехали забрать. Одетый в кроссовки, шорты, безрукавку и явно готовый пробежаться и размять свои длинные мускулистые ноги.

— Чем могу помочь господам? — дружелюбно спросил полицейский стажер Лёфгрен.

— Мы хотели бы поговорить с тобой, — сказал Адольфссон столь же дружелюбно, как и он.

— Тогда только завтра, поскольку сейчас мне пора на пробежку, — сказал Лёфгрен, помахал им рукой и быстрым шагом направился в прямо противоположном относительно Векшё направлении.

Фон Эссен машинально побежал за ним, и к его чести надо признать, сохранял визуальный контакт на протяжении нескольких сотен метров, прежде чем тот исчез за горизонтом, а его преследователь стоял, сложившись пополам, и пыхтел от напряжения.

— Двадцать пять градусов в тени, но ты все равно должен был бежать наперегонки с темнокожим, — сказал Адольфссон, который сидел, с комфортом откинувшись на спинку деревянного садового стула, когда его коллега вернулся к дому.

— Ты поговорил с родителями? — спросил фон Эссен.

— Дома, похоже, никого нет, — ответил Адольфссон.

— Мы звоним Левину, — решил фон Эссен.

— То есть как сбежал? — возмутился Левин по телефону пять минут спустя.

— То есть как сбежал? — повторил комиссар Олссон еще через десять минут.

— Сбежал. Значит, он просто убежал куда-то? — спросила прокурор по своему мобильному по прошествии четверти часа.

— Он просто-напросто сбежал, — объяснил Левин. — И что мы теперь делаем?

— Что мы теперь делаем? — повторил Олссон, когда Левин позвонил ему во второй раз в течение получаса.

— Прокурор решила, что утро вечера мудренее, а если мы не доберемся до него завтра, она заочно задержит его, — сказал Левин.

— Какого черта вы не догнали этого идиота и не пришибли его! — орал Бекстрём с таким же красным лицо, какое имел фон Эссен пару часов назад, пусть Бекстрём даже ни разу не поднялся со своего стула за всю вторую половину дня.

— Это была не та ситуация, если шеф понимает, о чем я говорю, — оправдывался Адольфссон.

— Никто же не хотел рисковать будущим допросом, открывая по парню стрельбу, — согласился фон Эссен своим обычным невозмутимым тоном, который подчеркивал его благородное происхождение.

«Берегись, чертов педик, — пригрозил Бекстрём и посмотрел на своего высокородного коллегу. — Сам я, ни секунды не сомневаясь, задействовал бы собак и самолеты и перекрыл чертов мост».

38

За завтраком на следующее утро Бекстрём впервые в своей жизни почитал «Смоландспостен». Это крупная местная утренняя газета посвятила большую часть своих материалов обществу «Мужчины Векшё на защите женщин от насилия», и прежде всего внимание Бекстрёма привлекла фотография правления новоиспеченной организации, которая заняла половину первой полосы. В центре ее стояла председатель Лу Олссон, справа и слева от нее соответственно Моа Хьертен и комиссар Олссон. А на флангах коротышка Бенгт Монссон и вдвое превосходящий его ростом Бенгт Карлссон. Все с серьезными лицами смотрели прямо в камеру и держали друг друга за руки.

«Вот придурки», — подумал Бекстрём восторженно.

В газете, однако, похоже, не разделяли мнения комиссара. Общество описали крайне позитивным образом, и ему даже уделили внимание в передовице, где сам главный редактор в уместно поэтичной манере для начала сравнил полицию со «слишком редким частоколом на пути все более злобной стихии». Согласно его статье, подобные частные инициативы были крайне необходимыми, и пришло время отнестись к ним со всей серьезностью.

«Даже мы, те, кто живет в нашем обычно крайне спокойном Векшё, должны понимать, что борьба с постоянно увеличивающейся и принимающей все более жестокие формы преступностью на самом деле является нашей общей ответственностью», — написал он в конце своего опуса.

«Где они набираются такой глупости?» Бекстрём сунул газету в карман, чтобы посмеяться от души, как только запрется у себя в рабочей комнате.

Левин, как и во многих случаях ранее, провел ночь в постели Евы Сванстрём, но после того, как она заснула, еще час лежал без сна и размышлял над тем, чем, собственно, занимается Лёфгрен. Придя на работу, он сразу же достал несколько документов из материалов расследования, внимательно прочитал их и, еще немного подумав, посчитал, что теперь, по большому счету, знает, в чем суть дела. Поскольку именно он допустил ошибку ранее, Левин вызвал к себе Адольфссона и фон Эссена и попросил их выполнить для него одно задание.

— У меня есть старый сигнал, который я хочу, чтобы вы проверили сейчас. Я упоминал о нем на нашей утренней встрече в воскресенье шестого июля, и тогда он не выглядел особенно значительным, но я все равно хотел бы, чтобы вы допросили источник. Его зовут Ёран Бенгтссон. Все данные вы найдете здесь. — И Левин передал листок бумаги фон Эссену.

— Желто-Синий Гурра, ну, мы знаем его, — констатировал барон.

— Извини, — не понял Левин. — Как ты его назвал?

— Желто-Синий Гурра, или просто Желто-Синий, так его прозвали в городе, — объяснил Адольфссон.

— Во-первых, он ведь немного одержим политикой, как это красиво называется, — продолжил Адольфссон, — а во-вторых…

— …Из-за коричневых оттенков в его политической палитре, если можно так сказать, — влез в разговор фон Эссен.

— …Во-вторых, ему здорово досталось, когда он и его товарищи собрались отпраздновать день шведского флага здесь в Векшё пару лет назад, — продолжил Адольфссон. — Сюда понаехала масса автобусов из Антифа и подобных организаций, и Гурре с друзьями вломили от души. Прежде чем мы успели взять ситуацию под контроль, он уже был такой же желто-синий, как и его любимый флаг, — закончил он и по какой-то причине восторженно усмехнулся.

— По его утверждению, он видел Линду с большим не… с большим черным парнем, — поправился Левин. — Около четырех утра в ночь убийства.

— Ну, в таком наблюдении ведь нет ничего необычного, если оно пришло от него, и стажер Лёфгрен далеко не единственный черный в нашем городе, — заметил фон Эссен. — Во всяком случае, теперь, скажем так.

— Я все равно хочу, чтобы вы поехали к нему домой и допросили его. Потом, я хочу также, чтобы вы провели опознание с помощью фотографий и начали с Лёфгрена. — Левин передал патрульным пластиковый карманчик со снимками девяти молодых черных мужчин, включая Лёфгрена. — Потом вы проделаете ту же самую процедуру с Линдой, и важно действовать именно в таком порядке, — подчеркнул Левин и передал им следующую подборку из девяти фотографий молодых блондинок, на одной из которых была жертва убийства Линда Валлин.

В то время как Адольфссон и фон Эссен звонили в дверь бедной однокомнатной квартиры Желто-Синего в Арабю, в центре Векшё, стажер Эрик Роланд Лёфгрен вошел в здание полиции. Его сопровождал адвокат из Кальмара, старый друг их семейства, и пришел он вовремя, поскольку прокурор как раз приняла решение о его заочном задержании.

Желто-Синий Гурра сидел у своего компьютера и развлекался игрушкой, которую он загрузил с домашней страницы американской организации White Aryan Resistances. Кто-то из программистов WAR написал более этнически направленный вариант старой классической игры Desert Storm I–III, и Желто-Синий был откровенно пьян, когда фон Эссен и Адольфссон пришли к нему с визитом.

— Новый рекорд, — сказал Желто-Синий, щеки его горели от возбуждения. — Я завалил триста восемьдесят девять крючконосых всего за полчаса.

— У тебя есть время поговорить немного? — спросил Адольфссон.

— Я всегда помогаю полиции, — гордо заявил Желто-Синий. — Это долг каждого шведского гражданина. Сейчас ведь идет война. Мы должны сплотить ряды, иначе черные победят, — объяснил он.

Лёфгрен сразу растерял свой запал, стоило ему оказаться в допросной с Рогерссоном в качестве руководителя допроса и с Левиным в роли свидетеля на нем. Скорее, сначала он был столь же формален, сколь его юридический представитель, пусть тот и более чем в два раза превосходил стажера по возрасту.

— Почему, как ты думаешь, мы захотели поговорить с тобой, Лёфгрен? — спросил Рогерссон после того, как отбарабанил обычные формальности на магнитофон.

— Я надеялся, вы расскажете мне это, — ответил Лёфгрен и вежливо кивнул.

— А ты сам пока еще не догадываешься? — спросил Рогерссон.

— Нет, — ответил Лёфгрен и покачал головой.

— Тогда я поведаю тебе, в чем дело, — продолжил Рогерссон. — Насколько я понимаю, тебе же это интересно?

Лёфгрен довольствовался тем, что еще раз кивнул, и сейчас он выглядел скорее настороженным, чем сгорающим от любопытства.

— Я, че-ерт побери, звонил множество раз и спрашивал, как дела с моим сигналом. Ясное дело, чертов ниггер сотворил это, — возмущался Желто-Синий. — И наверняка кто-то из ваших коллег покрывает его. В полиции ведь уже полно черных. Проверьте их, и найдете убийцу.

— Что ты сделал, когда их увидел? — спросил фон Эссен.

— Поздоровался с Линдой. Я же узнал ее. Видел в вашем курятнике.

— Что ты сказал тогда более точно, я имею в виду? — настаивал фон Эссен.

— Спросил ее, неужели она не могла найти лучшего занятия для себя, кроме как ложиться в койку с подобным типом? — сообщил Гурра и восторженно посмотрел на полицейских. — Ну, потом ляпнул что-то о СПИДе тоже. Черт, подобные фрукты — настоящие ходячие биологические бомбы, если подумать обо всем том дерьме, которое они таскают в себе.

— Что случилось потом? — вступил в разговор Адольфссон.

— Ниггер просто взбесился и засуетился, рожа у него прямо посинела, и тогда я подумал, что к этому черту нельзя даже прикасаться, а то можно заразиться герпесом. В лучшем случае. Ну и затем я свалил.

— И тогда часы показывали примерно четыре утра, и все это происходило на Нора-Эспланаден приблизительно в четырехстах метрах от городского отеля, — сказал фон Эссен.

— Точно, — подтвердил Желто-Синий. — Примерно в четыре, почти напротив перекрестка, где находится районная поликлиника.

— Мы захватили с собой несколько фотографий и хотим, чтобы ты взглянул на них, — сказал фон Эссен. — Ты узнаешь кого-то из них? — спросил он и выложил снимки Лёфгрена и еще восьми других.

— Во время допроса, который одна из моих коллег провела с тобой, ты решительно отрицал, что имел сексуальные отношения с Линдой, — сказал Рогерссон. — По твоим словам, она была для тебя обычной однокурсницей.

— Мы вместе учились в полицейской школе. Но это ведь вам уже известно.

— Да, — сказал Рогерссон. — Известно. А также что ты имел секс с Линдой. Почему ты не рассказал об этом?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Лёфгрен состроил недовольную мину. — У меня не было никаких отношений с ней.

— Один простой вопрос, — вздохнул Рогерссон. — Ты спал с Линдой. Да или нет?

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — сказал Лёфгрен. — Кроме того, я не болтаю о подобном. Я не из таких.

— Если верить твоим товарищам, именно из таких, — отрезал Рогерссон. — Мы поговорили со многими, и, по их словам, ты в течение многих месяцев хвастался всеми случаями, когда трахался с Линдой.

— Ерунда, — разозлился Лёфгрен. — Я никогда не говорю о подобном, все это просто чушь собачья.

— Просто чушь собачья, ты говоришь, — констатировал Рогерссон. — Если ты не спал с ней, то тебе ведь просто надо ответить «нет».

— Ты, похоже, не понял, что я говорю, — огрызнулся Лёфгрен.

— Я прекрасно понял, что ты говоришь, — возразил Рогерссон. — Вдобавок знаю, что ты лгал уже на первом допросе, и сейчас могу собственными ушами слышать, как ты старательно уклоняешься от ответа на простой и прямой допрос.

— Который не имеет никакого отношения к делу. Я не убивал Линду. Надо быть полным идиотом, чтобы поверить в это.

— Если ты невиновен, то наверняка не будешь возражать, если сейчас мы возьмем у тебя образец слюны, чтобы получить ДНК и затем оставить тебя в покое. — И Рогерссон показал на пробирку с ваткой на палочке, которая лежала около магнитофона.

— Я вовсе не собираюсь этого делать, — заявил Лёфгрен, — поскольку я невиновен и у вас нет никаких оснований меня подозревать. Сейчас же речь просто идет о том, что вы пытаетесь отделаться от будущего черного коллеги, — продолжил он, и его взволнованный вид был полностью под стать голосу. — Именно об этом идет речь. Все остальное просто вздор.

— А если я скажу, что ты лжешь и что сам факт твоего вранья полиции, когда дело касается расследования убийства, причем твоей однокурсницы, заставляет меня и моих коллег подозревать тебя? — спросил Рогерссон. — Для нас речь ведь идет только об этом.

— Тогда вы должны все понять, — сказал Лёфгрен с жаром. — А вы даже не слушаете…

— И важно это не только для нас, — перебил его Рогерссон. — Прокурор столь же заинтересована, как и мы.

— Извините, что я вмешиваюсь, — напомнил о своем присутствии адвокат, — но было бы интересно услышать и позицию прокурора.

— Она очень простая, — сообщил Рогерссон. — Если Лёфгрен продолжит лгать и откажется рассказать, чем он на самом деле занимается, у нее появятся веские причины подозревать его, и он будет задержан.

Рогерссон посмотрел на Левина, который кивком подтвердил его слова.

— Тогда я хотел бы занести в протокол, что не разделяю мнение прокурора, — сказал адвокат.

— Это уже сделано, — сообщил Рогерссон. — И я полагаю, господин адвокат, вы знаете, что вам надо разговаривать не с полицией, если вы захотите обжаловать данное решение. Последний вопрос к тебе, Роланд, прежде чем ты будешь задержан…

— У меня есть алиби, — перебил его Лёфгрен. — Наверное, полицейские твоего поколения в курсе, о чем идет речь? Что означает данное понятие, я имею в виду?

— Это он, — воскликнул Желто-Синий Гурра, победно улыбнулся и поднял фотографию Эрика Роланда Лёфгрена.

— Не торопись, Гурра, — сказал фон Эссен. — Посмотри внимательно.

— По мне они все похожи, — вмешался Адольфссон. — Как ты можешь быть столь уверен?

— Вы разговариваете с экспертом, — изрек Желто-Синий самодовольно. — Я так же хорошо секу в ниггерах, как эскимосы в снеге или чертовы лопари в дожде. Возьмем этого, например, — продолжил он и помахал карточкой Лёфгрена. — Типичный синий негр. Африка, если ты спросишь меня. Но не какая угодно, поскольку мы говорим не об Эритрее, или Судане, или Намибии, или Зимбабве и определенно не о бушменах или масаи. И даже не о кикуйу, или ухуру, или ватутси, или зулу, или…

— Подожди, подожди, — перебил его Адольфссон и замахал руками. — О какой части Африки мы говорим? Черт с ними с неграми, которые нас не интересуют.

— Если ты спросишь меня, мы говорим о Западной Африке, типа Берега Слоновой Кости, или старой Французской Западной Африке, французских ниггерах, — закончил свой монолог Желто-Синий и кивнул с видом знатока.

— Спасибо за помощь, — сказал фон Эссен. — Тогда у нас остался еще только один вопрос. Не мог бы ты взглянуть на наши фотографии девушек тоже.

— Завязывай, Граф, — заныл Желто-Синий. — Постарайся послушать то, что я скажу. Я же болтал с вашей девицей, когда очутился у вас богадельне. Это была она. Я на сто процентов уверен.

— Какая из них тогда? — спросил Адольфссон и кивнул в направлении снимков Линды и еще восьми молодых девушек.

— Выкладывай, — приказал Рогерссон. — Рассказывай о твоем алиби.

— Я был не один, когда ушел из отеля. А вместе с еще одним человеком, и мы направились ко мне домой. И я пробыл вместе с этим человеком примерно до десяти утра.

— На допросе ты утверждал, что пошел домой один, — констатировал Рогерссон. — Значит, тогда ты солгал? Назови мне имя в таком случае. Как звали того, с кем ты пошел домой?

— Я же уже объяснил. Я не называю никаких имен, — сказал Лёфгрен.

— Этого мало для алиби, — вздохнул Рогерссон. — Для алиби в том смысле, как меня учили, во всяком случае. Насколько я помню, преподаватель постоянно твердил нам, что важно знать как раз имя человека, который отвечает за алиби.

— Я не обсуждаю никаких имен, — повторил Лёфгрен. — Неужели трудно понять?

— Что вы теперь скажете, парни? — проворчал Желто-Синий и поднял выбранную им фотографию.

— Ты абсолютно уверен, что это она? — спросил фон Эссен, и они с Адольфссоном обменялись взглядами.

— Что значит, абсолютно уверен? Я же сказал — на сто процентов. Я болтал с ней наверняка несколько раз, когда заглядывал в ваш курятник. Это же настоящая сучка, если вас интересует мое мнение.

— Есть один немного забавный момент в связи с тем, что ты говоришь, — заметил Рогерссон и внимательно посмотрел на Лёфгрена.

— И что же в этом смешного? — спросил Лёфгрен. — Я ничего подобного не вижу.

— По словам твоих товарищей, ты хвастался им каждый раз, когда трахался с Линдой. Это твои собственные слова. Трахался с Линдой, там были и другие, более пошлые выражения, которые я собирался приберечь для тебя и для твоего юридического представителя.

— Да поймите же вы, — упорствовал Лёфгрен. — Я ничего им не говорил.

— Когда речь шла о твоем уходе домой из городского отеля, ты, наоборот, уверял их, что пойдешь один. Кто-то даже видел тебя идущим в полном одиночестве. Тебе якобы требовалось выспаться, как ты сказал.

— Да, и что здесь такого? Я же не должен сидеть и отвечать за то, что утверждают другие. Кроме того, кому-то явно захотелось поболтать с вами, — констатировал Лёфгрен и кивнул в сторону двери, которая как раз осторожно приоткрылась после того, как в нее тихо постучали.

— У тебя есть две минуты, Левин? — спросил стоявший на пороге фон Эссен.

— Старая как мир уловка, — обратился Лёфгрен к своему адвокату. — Один из наших преподавателей в школе полиции рассказывал…

— Две минуты, — извинился Левин, поднялся, вышел из комнаты и тщательно закрыл за собой дверь.

— По-моему, у нас маленькая проблема, — сообщил фон Эссен Левину.

— Я понял это уже утром, — вздохнул Левин.

— Что я говорил. — Лёфгрен с триумфом похлопал своего адвоката по руке. — Пять минут, а не две. Я был прав?

— Извините, что я вмешиваюсь, господа, — сказал Левин и почему-то посмотрел на Рогерссона. — Если я понял все правильно, ты отказываешься назвать имя человека, который, как ты утверждаешь, может создать тебе алиби, — продолжил он.

— Слава богу, до тебя наконец дошло, — проворчал Лёфгрен. — Совершенно верно. Это фактически не моя работа, а ваша.

— Тогда приятно осознавать, что в любом случае мы о чем-то договорились, — усмехнулся Левин. — И я, значит, хочу сообщить тебе, а на часах сейчас четырнадцать ноль пять пятницы восемнадцатого июля, что прокурор приняла решение задержать тебя. Допрос, таким образом, прерывается, и мы продолжим его в другое время. Прокурор также приняла решение взять у тебя отпечатки пальцев и пробу ДНК.

— Но подождите же, — засуетился адвокат. — Может, вы позволите мне поговорить с моим клиентом в спокойной обстановке, чтобы мы смогли найти более практичное решение нашей маленькой проблемы.

— Я предлагаю вам, господин адвокат, обсудить все, что вы считаете нужным, непосредственно с прокурором, — отрезал Левин.

— Зачем, черт побери, понадобилось так спешить, Левин? — угрюмо спросил Рогерссон через пять минут, когда они остались в комнате одни.

— Это было также и в твоих интересах, — заметил Левин.

— И в чем мой интерес? — уточнил Рогерссон. — Будь у меня еще час, я вытащил бы из парня имя его так называемого алиби, если такое существует, и позаботился бы о том, чтобы он сам сунул себе ватку в рот.

— Как раз этого я и боялся, — пояснил Левин. — Нам пришлось бы разбираться с кучей бумаг.

— Я действительно не понимаю, о чем ты, — стоял на своем Рогерссон.

— Как раз собирался тебе рассказать, — сдался Левин.

— Я внимательно тебя слушаю. — Рогерссон криво усмехнулся и удобнее устроился на стуле.

— Ничего себе, — ухмыльнулся Рогерссон пять минут спустя. — Когда ты собирался рассказать это Бекстрёму?

— Сейчас, — сказал Левин. — Как только найду его.

— Тогда я с тобой, — решил Рогерссон. — Вместе мы сможем справиться с нашим жирным коротышкой, когда он начнет крушить мебель.

«День обещает стать просто феноменальным», — подумал Бекстрём. Всего пять минут назад он видел, как Адольфссон и фон Эссен прошествовали по коридору явно в направлении следственного изолятора, они сопровождали Лёфгрена, и выглядел тот подавленным. И словно этого еще было мало, к нему явился Торен и доложил о результатах своих изысканий относительно члена совета общества «Мужчины Векшё на защите женщин от насилия» Бенгта Карлссона.

— Парень в свое время натворил дел. Похоже, добротой он не отличался, — сказал Торен.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бекстрём. «На кой он мне сейчас, собственно, нужен, ведь негр уже сидит в тюрьме».

— За ним числится одиннадцать эпизодов в регистре наказаний, — сообщил Торен. — Он, судя по всему, специализировался на избиении женщин, с которыми имел половую связь.

— Правильный человек в правильном месте, — довольно констатировал Бекстрём.

«Кому, как не ему, хлестать кнутом малышку Лу и педика Олссона в придачу».

— Единственная проблема в том, что последний раз он попадал в поле зрения полиции девять лет назад, — сообщил Торен.

— Научился чему-то, значит, — заметил Бекстрём. — Теперь он, судя по всему, кладет махровое полотенце в качестве прослойки, перед тем как начать их дубасить. Раскопай все дерьмо, которое тебе только удастся найти о нем, — закончил он скороговоркой, поскольку заметил, что Левин и Рогерссон стоят в дверях, явно горя желанием поделиться новостями.

— Входите, парни, входите. Торен сейчас уйдет, — сказал Бекстрём. — Ну, рассказывайте, — нетерпеливо поторопил он, как только Торен закрыл за собой дверь. — Вы заставили негра раскрыть душу? Я видел, как Адольфссон и высокородный педик, которого он повсюду с собой таскает, отвели парня в кутузку.

— Жалко разочаровывать тебя, Бекстрём, — сказал Левин. — Но у нас с Рогерссоном почти не осталось сомнения, что мы ищем вовсе не Лёфгрена.

— Хорошая шутка, — воскликнул Бекстрём и рассмеялся восторженно. — Тогда почему он оказался в камере?

— Я как раз перехожу к этому, — ответил Левин, — но для начала тебе стоит привыкнуть к мысли о его невиновности.

— И почему тогда? — спросил Бекстрём и откинулся на стуле.

— У него алиби, — сообщил Рогерссон.

— Алиби, — ухмыльнулся Бекстрём. — И кто ему это алиби дал? Мартин Лютер Кинг?

— Этого он не хочет говорить, — признался Левин. — Поэтому мы воспользовались случаем и засунули его за решетку, пока он не раскаялся.

— Но Левин просчитал, как обстояло дело, — сообщил Рогерссон радостно.

— И о ком мы говорим? — спросил Бекстрём, наклонился вперед и вперился в них взглядом.

— По нашему мнению, все происходило следующим образом, — принялся объяснять Левин. — Молодой Лёфгрен покидает городской отель примерно без пятнадцати четыре утра. Он придумывает предлог, чтобы уйти одному, ему якобы надо пойти домой и лечь спать. А в нескольких кварталах останавливается и ждет женщину, с которой незаметно договорился о встрече, находясь в ночном клубе. Она появляется сразу после четырех, а потом они идут на квартиру к Лёфгрену и, скорее всего, занимаются тем, чем обычно занимаются при подобных обстоятельствах, — закончил Левин и вздохнул.

— И кто же она? — спросил Бекстрём, хотя он уже и угадал ответ.

— Коллега Анна Сандберг, по данным свидетеля, с которым мы разговаривали, — сообщил Левин.

— Я убью эту сучку, — заорал Бекстрём и резко поднялся со стула. — Да я, черт побери…

— Тебе не надо этого делать, — постарался успокоить его Рогерссон и покачал головой. — Ты должен просто сесть и успокоиться, пока у тебя не случился инсульт или нечто похуже.

«О чем это он, собственно? — подумал Бекстрём и опустился на стул. — Чтоб ей сдохнуть!» — выругался он про себя.

Стажер Лёфгрен смог покинуть следственный изолятор полиции Векшё еще до того, как двери камеры успели за ним закрыться. Уже через час он сидел вместе со своим адвокатом в машине на пути к родительскому летнему домику на острове Эланд. Он также клятвенно пообещал прокурору находиться там в ближайшее время и появиться в полиции, если по какой-либо причине детективам понадобится поговорить с ним. Прокурор также сказала ему несколько напутственных слов в дорогу. Не углубляясь в детали, посоветовала в спокойной обстановке подумать о выборе будущей профессии. После себя Лёфгрен оставил отпечатки пальцев, ватку с ДНК и вдобавок, в качестве дополнительного бонуса, образцы волос, хотя все это, скорее всего, не имело никакой ценности для продолжавшегося расследования убийства.

В то время как отвечавший за их заключенного сотрудник полиции Векшё разбирался с практической стороной вопроса в том, что касалось отпечатков пальцев Лёфгрена и его ДНК, Левин заметал следы после себя и своих товарищей. И прежде всего заручился молчанием всех, кто принимал непосредственное участие в тайных операциях Бекстрёма, а потом встретился наедине с инспектором Сандберг и серьезно поговорил с ней.

Бекстрём постепенно успокоился. Злость улеглась, но он снова и снова в мыслях возвращался к своей многообещающей версии, которую его недалекие и даже непорядочные коллеги разрушили в прах. В виде исключения комиссар позволил унынию взять верх над собой, и его не оставляло ощущение, что с ним дурно и несправедливо обошлись.

«Идиоты окружают меня со всех сторон, и самое время как-то встряхнуться», — подумал он пять минут спустя, когда, выйдя из здания полиции, попал в объятия невыносимой жары, которую ему требовалось преодолеть, чтобы оказаться в своей мягкой постели в снабженном отлично работающим кондиционером номере, естественно заскочив по пути в ближайший винный магазин.

Для начала Бекстрём впихнул в себя пару банок холодного пива, которые уже стояли в его мини-баре. Без особого удовольствия, а главным образом с целью освободить место для тех, что он купил по дороге, и без того, чтобы приятное спокойствие охватило его душу и тело.

«В худшем случае эта сучка Сандберг не только саботирует мое расследование, но и просто мешает мне жить», — подумал он. А мотом за неимением лучшего занятия включил телевизор и вполглаза смотрел передачу на тему культуры. Согласно анонсу, в ней должны были обсуждать убийство Линды Валлин, но на деле все свелось к обычному словоблудию, когда несколько сидевших в студии педиков перебрасывались умными фразами.

Прославившийся своим участием в реалити-шоу «Бар» и телевизионной игре «Знаменитый Робинсон» ныне учащийся второго курса Института драматического искусства в Мальмё Робинсон-Мике искал финансирование для документальной драмы о смерти Линды. В отделе культуры коммуны Векшё ему, естественно, отказали, но сейчас он нашел частного инвестора, обещавшего свою поддержку, и работа пошла. Сценарий по большому счету был готов, а роль Линды он предложил молодой женщине по имени Карина Лундберг, более известной шведской публике как Нина из «Старшего Брата». Помимо этого реалити-шоу она также принимала участие в «Молодых подрядчиках» тоже на новом Экономическом канале, одно время ходила в театральную школу и сейчас смогла даже отметиться несколькими репликами на государственном телевидении. Вдобавок они с Мике давно знали друг друга, и она безоговорочно доверяла своему будущему режиссеру, пусть роль жертвы убийства была далеко не простой. А больше всего ее беспокоили лесбийские сцены, и прежде всего по той причине, что ей и ее партнершам предстояло играть их одетыми в полицейскую форму.

«О чем, черт возьми, она говорит?» — заинтересовался Бекстрём. Он прибавил звук и сел в постели.

— Среди женщин-полицейских ужасно много лесбиянок, — объяснила Нина. — Фактически они почти все такие. У меня подруга работает в полиции, и она рассказывала мне об этом.

— Я построил все по принципу классического треугольника, — пустился в рассуждения Мике. — У нас есть Линда, женщина, которую она любит, тоже, кстати, сотрудница полиции по имени Паула, и потом, мужчина, преступник, убийца со всей своей ненавистью, ревностью, одиночеством. Своим страхом кастрации. И в результате получился… чисто классический сюжет, драматическая история в стиле Стриндберга, Норена.

— Да, как раз такими они и становятся, — согласился ведущий программы с энтузиазмом. — Именно об этом ведь в данном случае идет речь. Еще об одном кастрированном мужчине.

«Из этих идиотов мало сварить клей, слишком мягкое для них наказание».

Бекстрём нажал кнопку выключения телевизора, и как раз в этот момент зазвонил его телефон, хотя он в самой категоричной форме предупредил персонал на ресепшене, что у него нет желания ни с кем разговаривать.

— Да, — прорычал Бекстрём.

«Ничего себе», — подумал он, когда положил трубку.

Член правления общества «Мужчины Векшё на защите женщин от насилия» Бенгт Карлссон настолько сильно заинтересовал инспектора Петера Торена, что тот, несмотря на данное Бекстрёму обещание не распространяться об этом деле, посчитал необходимым посвятить во все Кнутссона. Пусть, по его мнению, это вряд ли оставалось столь актуальным теперь, когда Бекстрём так насел на беднягу стажера.

Бенгту Карлссону было сорок два года. В возрасте от двадцати до тридцати трех лет он в общей сложности одиннадцать раз представал перед судом за насильственные действия в отношении семи близких ему женщин, которым на момент совершения преступления было от тринадцати до сорока семи лет. Во всех случаях речь шла о нанесении телесных повреждении разной степени тяжести, необоснованных угрозах и сексуальном домогательстве, в результате чего Карлссона семь раз приговаривали к различным срокам заключения. В общей сложности они составили четыре года и шесть месяцев, и из них он отсидел примерно половину.

— Интересный господин, — согласился Кнутссон, быстро прочитав приготовленную Тореном справку. Это не составило большого труда при помощи компьютерных баз данных, которые находились в их распоряжении.

— Но почему он завязал с этим делом? — спросил Торен. — Ведь последний приговор был вынесен девять лет назад. А потом Карлссона как подменили.

— Поменял образ действия, — предположил Кнутссон. — Помнишь грабителя, переключившегося на взломы банкоматов? За ним числилась почти дюжина эпизодов, когда мы смогли прижать его. А он ведь ходил по школам и читал доклады о том, как ему удалось порвать со своим преступным прошлым.

— Возможно, он переключился с хорошо знакомых ему женщин, тех, с кем вместе жил и так далее, на абсолютно незнакомых, — предположил Торен, казалось, что он просто размышляет вслух.

— Не исключено, — согласился Кнутссон. — Даже очень похоже на правду. Хотя мне в голову пришла еще одна мысль. Помнишь лекцию, которую весной читал коллега из ФБР в высшей школе полиции?

— Конечно, — кивнул Торен. — Там еще шла речь о сексуальных маньяках. Ими ведь как раз и занимаются коллеги из бюро, если я все правильно понял. Тот лектор, по большому счету, просто зациклился на них.

— Тогда ты наверняка не забыл, что он говорил о серийных убийцах того типа, которые играют в кошки-мышки с идущими по их следу сыщиками? Их еще стимулирует сама ситуация, когда они находятся очень близко от тех, кто за ними охотится.

— Само собой, — подтвердил Торен.

«Неужели все так просто», — подумал он и почувствовал возбуждение того рода, какое посещало его старшего коллегу комиссара Бекстрёма при мысли об Эрике Роланде Лёфгрене.

— Надо заняться и им тоже. У него определенно стоит взять пробу ДНК. И как нам сейчас сделать это, чтобы входящий в правление того же общества комиссар Олссон не смешал нас с грязью?

— С этим уже полный порядок, — сообщил Торен не без гордости. — Просто старый анализ ДНК Карлссона лежит у коллег из Мальмё. Он попал в поле их зрения при проведении рутинных мероприятий в связи с убийством Джанет пять или шесть лет назад. Убийство то все еще не раскрыто, и, значит, там он, скорее всего, ни при чем.

— И почему же тогда они не выбросили результаты его анализа? — удивился Кнутссон.

— Подобные вещи хранятся вечно, — заметил Торен с раздражением. — В Государственной криминалистической лаборатории, естественно, выкинули свой образец, им ведь приходится периодически избавляться от подобного архива, но коллеги из Мальмё подшили копию документа с результатами анализа к себе в дело. Я уже получил его и факсом отправил криминалистам.

Бекстрём лежал на кровати, подложив под спину несколько подушек, и сильно напоминал страдающего от излишнего веса больного-сердечника.

«Это ей может понравиться, сучке», — подумал он, обессиленно махнув рукой в направлении мини-бара.

— Если хочешь холодного пива, Анна, найдешь его там.

«Чтобы тебя черти разорвали».

— А у тебя нет ничего покрепче? — спросила Анна Сандберг. — Я уже закончила работу на сегодня и собиралась переночевать в городе. Крепкое пришлось бы кстати.

— Виски, водка стоят там, на полке, — сообщил Бекстрём, вновь сопроводив слова вялым жестом.

— Спасибо, — сказала Анна Сандберг и от души плеснула в свой бокал. — Ты сам будешь? — спросила она и помахала призывно его собственной бутылкой виски.

«Что, черт возьми, она вытворяет? — понемногу закипал Бекстрём. — Сначала саботирует мое собственное расследование, потом заявляется ко мне в номер, а минуту спустя предлагает мне мой собственный алкоголь».

— Плесни немного, — сказал он.

Инспектор Анна Сандберг пришла к Бекстрёму просить прощения. Ей, по ее собственным словам, было чертовски стыдно, и Бекстрём стал первой остановкой на пути ее похода в ханоссу. У нее также нашлись слова в собственную защиту: Лёфгрен, как истинный джентльмен, пообещал ей по телефону сразу же предстать перед законом и сдать анализ ДНК. Добровольно и, по сути дела, без всякой на то необходимости, но в данной ситуации это выглядело самым простым выходом для них обоих.

И в том, что она сама не пришла к Бекстрёму и не выложила карты на стол, когда стажер, несмотря на свое обещание, отказался приезжать, не было никакого злого умысла. Всему виной слабость человеческая. Во-первых, она до последнего надеялась, что парень возьмется за ум или, по крайней мере, поможет ей выбраться из, мягко говоря, неприятной ситуации. Во-вторых, даже не догадывалась, чем занимаются Бекстрём и его коллеги. И только после разговора с Левиным все поняла.

— Поэтому мне сейчас надо кое с кем поговорить. С тобой, Бекстрём, с Олссоном и с моим мужем. В любом случае с мужем, — сказала Сандберг, покачала головой и сделала большой глоток из бокала.

«О чем, черт возьми, она говорит? Явно не в своем уме?»

— Ты что, рехнулась? — спросил он. — Неужели собираешься рассказать все Олссону?

Именно так, похоже, и обстояло дело. Она сама решила отдать себя на заклание, и в худшем случае ей придется уйти из полиции и искать себе другую работу.

— Извини, но подобное никак не укладывается у меня в голове. Я, честно говоря, не понимаю, зачем надо докладывать Олссону.

— Иначе он дойдет до всего сам, — процедила Сандберг сквозь зубы. — А такого удовольствия я ему не доставлю.

— Поправь меня, если ошибаюсь, — сказал Бекстрём, — но я говорю о комиссаре Бенгте Олссоне. Специалисте по расследованию ритуальных убийств из смоландских лесов, который решает трудную логическую задачу каждый раз, когда поднимается с унитаза и обнаруживает у себя в руке кусок туалетной бумаги.

— По-твоему, значит, я ничего не должна ему рассказывать? — спросила Сандберг, чье настроение явно резко изменилось в лучшую сторону.

— Нет. — Бекстрём покачал головой. — И никому из тех, кто в курсе событий, тоже, поскольку Левин и Рогерссон уже побеседовали с ними, и они будут лишь качать головами, если ты попытаешься вызвать их на разговор. Забудь об этом.

«Бабы — дуры».

— И моему мужу? — спросила Сандберг. — Он ведь тоже наш коллега, ты же уже знаешь.

— Ему понравится услышать подобное? — поинтересовался Бекстрём со слегка неприязненной миной.

«При мысли о том, что ее муж трудится в отделении участковых, можно опасаться худшего», — подумал он.

— Вряд ли, — сказала Сандберг.

— Тогда я предлагаю и ему ничего не говорить. — Бекстрём пожал плечами и энергично покачал головой. — Кто меньше знает, тот крепче спит.

В ответ Анна Сандберг лишь задумчиво кивнула.

— Могу я налить еще? — спросила она и показала свой пустой бокал.

— Конечно. — Бекстрём подвинул к ней и свою тару. — Плесни и мне тоже. Немного.

«Жаль, что здесь нет Лу, она могла бы кое-чему научиться у настоящего старого врачевателя душ, — подумал он. — Коллега Сандберг, например, уже выглядит совсем иным и вполне приличным человеком. Даже ее груди приподнялись и восстановили свою былую форму. И всего-то после пары порций спиртного и нескольких мудрых слов».

— Наплюй на все это, — сказал Бекстрём и поднял свой бокал. — Полицейскими не становятся. Это уже заложено в природе человека, и настоящий констебль никогда не топит коллегу.

«Пусть даже речь идет о бабе, которой вообще не стоило становиться полицейским».

Вечером после традиционного ужина в отеле Бекстрём и Рогерссон вернулись в номер Бекстрёма, чтобы в спокойной обстановке обсудить свое маленькое дельце и поразмышлять, как им лучше двигаться дальше после фиаско с молодым Лёфгреном. Постепенно весь их запас пива и крепких напитков подошел к концу, и к тому моменту Бекстрём настолько устал, что не смог последовать за Рогерссоном в бар для продолжения дискуссии. В субботу он отсыпался, и его недомоганием не преминул воспользоваться персонал отеля. Эти лентяи не только не стали убирать его комнату, но даже забыли поменять ему полотенца.

39

В ночь с субботы на воскресенье, когда Бекстрём спал в своей оставшейся без перемены постельного белья кровати в номере городского отеля, всего в нескольких сотнях метров от него, в центре Векшё, произошло новое нападение на женщину.

Жертвой стала девятнадцатилетняя девица, возвращавшаяся в одиночестве с какого-то празднества. Когда около трех часов ночи она открыла дверь подъезда дома на Норгатан, где жила, на нее сзади набросился неизвестный мужчина, втолкнул внутрь, опрокинул навзничь на пол и попытался изнасиловать. Жертва кричала и сопротивлялась. Несколько соседей проснулись от шума, а преступник сбежал.

Через пятнадцать минут все уже были подняты по тревоге. Пострадавшую доставили в больницу. Место преступления оцепили, туда незамедлительно прибыли дежурные детектив и эксперт из криминальной полиции, чтобы опросить свидетелей и попытаться отыскать какие-то следы. Три экипажа патрульной службы объезжали район в поисках подозрительных лиц, подкрепление уже находилось в пути, и сразу же зазвонили телефоны охотников за убийцей Линды.

Комиссар Олссон стоял в своем летнем домике, прижимая к уху телефонную трубку, в то время как свободной рукой пытался натянуть на себя брюки и одновременно вспоминал, куда положил ключи от машины. Комиссар Бекстрём продолжал спокойно спать. Наученный прежним опытом, он отключил свой мобильный и набросил куртку на телефон в номере.

Когда утром он спустился на завтрак и Рогерссон рассказал ему о случившемся, все уже, по сути, закончилось, и при ближайшем рассмотрении сама история выглядела довольно странной.

— Я разговаривал с коллегой Сандберг некоторое время назад, — сообщил Рогерссон.

— И что она сказала? — спросил Бекстрём.

— По ее мнению, потерпевшая в чем-то лукавит, — поведал Рогерссон. — И Сандберг считает, что она вроде бы во всем разобралась.

«Малышка Сандберг ничего себе, — подумал Бекстрём. — Да она просто бесподобна».

Вечером Бекстрём позвонил радиорепортерше, но так же, как и в предыдущие выходные, смог послушать только ее автоответчик.

«Значит, она у мамочки?» — подумал он и за неимением лучшего заказал еду и пиво в номер, а потом полночи лежал в кровати и переключал телеканалы, прежде чем заснул.

Ян Левин снова стал видеть сны.

Швеция середины пятидесятых. То самое лето, когда Яну Левину исполнилось семь лет, осенью ему предстоит пойти в школу, и он получил свой первый настоящий велосипед. Огненно-рыжий «Крессент Вэлиант».

Летний домик дедушки и бабушки на острове Блидё в шхерах Стокгольма, папа и он сам. День за днем с безоблачного неба ярко светит солнце. Настоящее индейское лето, и как раз в тот год, казалось, папин отпуск никогда не закончится.

— Почему оно называется индейским, папа? — спрашивает Ян Левин.

— Обычно так говорят, — отвечает отец, — когда выдается по-настоящему теплое и долгое лето.

— Но какое оно имеет отношение к индейцам? — не унимается Ян. — Почему его именно так называют?

— Тогда погода лучше, чем обычно, — отвечает отец, а потом он громко смеется и треплет его за волосы, и в качестве ответа этого вполне достаточно. В то самое лето отец научил его кататься на велосипеде.

Грунтовые дороги, заросли крапивы в кювете. Запах креозота. Папа бежит за ним и придерживает велосипед за багажник, в то время как он сам сжимает руль потными ручонками и изо всех сил давит на педали загорелыми тонкими ножками.

— Я отпускаю, — кричит отец, и, пусть Ян прекрасно знает, что ему надо рулить и крутить педали одновременно, ничего не получается. Он либо правильно держит направление, либо крутит, и иногда папа не успевает вовремя поймать его. Разбитые в кровь колени, синяки на ногах, жгучая крапива, чертополох и шиповник, которые колют его шипами.

— Сейчас мы попробуем снова, — говорит отец и треплет его по волосам, и тогда Ян опять сидит в седле.

Рулит и давит на педали, рулит и давит, и отец отпускает его, и на этот раз не успевает подхватить. И Ян валится в кювет.

А потом он поворачивается, и больше нет уже никакого отца, который сейчас вроде должен прийти ему на помощь, а перед ним стоит коллега Бекстрём и широко ухмыляется.

— Насколько же глупы бывают люди, Левин, — говорит он. — Ты просто не сможешь остановиться без моего чуткого руководства.

Потом он проснулся, пошел в ванную, открыл кран и, пока не пошла холодная вода, массировал себе глаза и виски.

40

Векшё, понедельник 28 июля — понедельник 4 августа

На первой утренней встрече этой недели руководитель расследования со стороны полиции комиссар Бенгт Олссон имел удовольствие сообщить, что им удалось установить новый шведский рекорд. Затеянная Олссоном кампания по сбору проб ДНК в Векшё и его окрестностях развивалась, не сбавляя обороты. И уже в выходные число мужчин, добровольно предоставивших свой генетический материал, достигло пятисот. Сюда также следовало добавить несколько образцов более неясного происхождения, поскольку для их получения, помимо всего прочего, использовались порция жевательного табака, окровавленное бумажное полотенце и обычная яблочная кожура, а также теперь повторно направленное в Государственную криминалистическую лабораторию их старое заключение, где регистрационный номер теперь был замазан.

Будущего коллегу, стажера Лёфгрена, удалось отсеять с помощью обычной ватки на палочке, в то время как с их нынешним коллегой с психологическими проблемами того же результата, похоже, добились, использовав его пристрастие к здоровой пище, причем так, что он сам остался в полном неведении. По какой-то причине комиссар Левин также воспользовался случаем и рассказал, как все происходило, когда устанавливался старый рекорд. Он и Государственная комиссия по расследованию убийств поучаствовали и тогда тоже. Тогда дело касалось насильственной смерти женщины в Даларне, ее звали Петра, и в том случае взяли пробу ДНК едва ли не у пятисот человек, пусть со времени преступления минуло уже несколько лет. То преступление до сих пор оставалось нераскрытым, и на нем фактически поставили крест. Потом Левин, к сожалению, немного отклонился от темы и пустился в долгие личные рассуждения в связи с тем делом.

— Я помню мое первое расследование убийства молодой женщины, — сказал он с таким видом, что казалось, просто разговаривает вслух сам с собой. — С той поры минуло почти тридцать лет, и многие из сидящих здесь даже не родились тогда. В газетах это дело называли убийством Катарины. В те времена мы еще не слышали ни о какой ДНК, и все знали, что раскроем преступление, ведь это почти всегда удавалось нам обычными старыми способами, без помощи всевозможной криминалистической техники и научных методов. Криминалистическая техника относилась к прерогативе судов, когда мы, обычные полицейские, находили преступника.

— Извини, Левин, — перебил его Бекстрём и показал на свои часы. — Ты собираешься добраться до сути до обеда? А то у остальных еще хватает дел.

— Как раз перехожу, — заверил его Левин. — В те времена раскрываемость убийств у нас превышала семьдесят пять процентов. Теперь мы явно раскрываем меньше половины. Несмотря на новую технику и всё современные методы, и, по моему личному мнению, наше сегодняшнее преступление не намного запутаннее тех, которыми мы занимались раньше.

Левин кивнул задумчиво.

— И в чем же тогда дело? — спросила коллега Сандберг. — Ты же, наверное, размышлял над этим?

— Естественно, — подтвердил Левин. — Возьмем ДНК, например. По-хорошему, это, конечно, феноменальное вспомогательное средство. Если у нас есть качественный анализ ДНК, как в данном деле, например, и при условии, что мы найдем его обладателя.

— И в чем же тогда проблема? — не унималась Сандберг.

— При наличии по-настоящему качественной ДНК есть опасность зациклиться только на ней, забыть обо всем другом и потерять четкие ориентиры в разыскной работе, — сказал Левин и вздохнул. — Старой доброй методичной полицейской работе, — добавил он, покачал головой и грустно улыбнулся.

— При целенаправленных поисках отпадает необходимость метаться из стороны в сторону, — заметила коллега Сандберг.

— Да, пожалуй, так можно выразить суть дела, — согласился Левин и откашлялся.

В качестве последнего пункта утренней программы коллега Сандберг доложила обо всем, что на сегодняшний день было известно о нападении на женщину в ночь на воскресенье.

— Там слишком много неясностей, поэтому у меня создается впечатление, что она могла все придумать, — сказала Сандберг.

— Но ради чего, — возразил Олссон. — Подобное ведь не придумывают?

— Я перехожу к этому, — сказала Сандберг и в этот момент тоном и манерой говорить сильно напомнила Левина, хотя он и был на двадцать лет ее старше.

Не существовало свидетелей, видевших само нападение или даже тень злодея. Экспертам также не удалось ничего обнаружить, несмотря на то что Энокссон и его коллеги в буквальном смысле по крупинкам просеяли всю пыль с места преступления и вокруг него. Единственная зацепка — рассказ жертвы о том, как на нее набросились и как она сумела отбиться, оказав отчаянное сопротивление, и помимо всего прочего, якобы укусить и поцарапать преступника, а также ее описание насильника.

— Но с последним ведь вроде бы все нормально, — настаивал Олссон. — Мне кажется, это очень хорошее описание. Преступник одиночка, примерно двадцати лет, рост где-то метр восемьдесят, черная бейсболка, черная футболка, мешковатые черные тренировочные штаны, белые кроссовки, кроме того, у него татуировки на руках. Что-то вроде широких черных полос, напоминающих змей или драконов, на обоих плечах, которые спускаются по предплечьям и заканчиваются у запястий. Он угрожал ей на английском, но со столь сильным акцентом, что, по ее глубокому убеждению, скорее всего, не был англичанином или американцем. Вероятно, югослав или кто-то вроде того. Опять же не является секретом для нас, сидящих здесь, что именно так они зачастую выглядят. И это начинает сильно беспокоить.

— Да, действительно, фантастически хорошее описание, — согласилась Сандберг. — Похоже, мы имеем дело с бойкой и наблюдательной девицей. При внезапности нападения, как она утверждает, у нее слишком уж хорошо со зрением.

— Я солидарен с тобой, — ухмыльнулся Бекстрём. — Девице явно не откажешь в наблюдательности. Ее данные один в один сходятся с психологическим портретом преступника, который мы получили. Вдобавок она явно подсуетилась и успела засветиться в вечерних газетах и на телевидении и рассказать, как ужасно все было. Скоро, наверное, будет читать прогноз погоды на ТВ-3 или красоваться в какой-то другой популярной передаче.

— Спасибо, Бекстрём, — сказала Сандберг. — Помимо всего прочего, мне тоже это приходило в голову. Обычно девушки, столкнувшись с подобными ситуациями, не в состоянии даже видеть себя в зеркале. Или разговаривать о случившемся с самыми близкими. Хотят только, чтобы их оставили в покое.

Бекстрём пришел в себя после истории со стажером Лёфгреном. Он уже наметил свою следующую жертву и без промедления снова бросился в бой. Сразу же после встречи он отвел в сторону молодого Торена, чтобы узнать, как обстоит дело с членом совета Карлссоном.

— Ты был абсолютно прав, Бекстрём. Господин Карлссон выглядит не самым приятным человеком, — констатировал Торен после того, как быстро доложил результаты своих изысканий.

— У этого дьявола надо взять образец ДНК, — сказал Бекстрём довольно.

— С ним уже полный порядок, — сообщил Торен, а потом столь же подробно рассказал о прежних заслугах коллег из Мальмё.

— Почему ты, черт возьми, не проинформировал меня об этом раньше? — спросил Бекстрём угрюмо. — Это тайна или?..

— Я просто не успел, — заверил его Торен. — Поэтому и делаю это сейчас.

«Чистый идиот, полный кретин, — подумал Бекстрём. — Мечется из стороны в сторону».

— Садись, Левин, садись, — сердечно произнес Бекстрём и показал на стул для посетителей, стоявший напротив его письменного стола. — Как дела с твоими изящными конструкциями? Ты начал наводить в них какой-то порядок?

— Там наверняка все будет нормально, — ответил Левин нейтральным тоном.

У него имелись два конкретных предложения, которые могли стать шагом в данном направлении. Во-первых, побеседовать с матерью Линды. Два прежних ее опроса, по мнению Левина, были слишком поверхностными. И если реально смотреть на вещи, фактически не дали ничего такого, чего не смогли бы узнать и без разговора с ней. Во-вторых, он хотел, чтобы была предпринята новая попытка поработать со стажером Лёфгреном.

— Ты же знаешь, я всегда слушаю тебя, — произнес Бекстрём дружелюбно.

«Хотя ты и исхитрился выставить на посмешище половину полицейского корпуса с чертовым негром».

— Я предлагаю поручить Рогерссону допросить мамашу, — сказал Левин. — Он крайне дотошный в таких делах.

— Как ни странно, — согласился Бекстрём. — Пусть и пьет за двоих, и бегает в сортир постоянно.

— Мне об это ничего не известно, — парировал Левин коротко. — Но ты, пожалуй, лучше меня проинформирован по данному вопросу, Бекстрём.

— Это уже стало притчей во языцех, скажем так, — в ответ ухмыльнулся Бекстрём. — Тогда негр? Кто займется им? — продолжил он.

— Если ты имеешь в виду стажера Лёфгрена, я планирую разобраться с ним сам, — сказал Левин. — Мне кажется, он легче пойдет на разговор сейчас, когда с него уже снято подозрение.

— Скорее всего. Теперь единственная проблема в расстоянии, — согласился Бекстрём.

«А ты, Левин, наверняка рано или поздно получишь Нобелевскую премию».

41

Мать Линды находилась в своем летнем домике на острове Сиркён на озере Оснен, в паре десятков километров к югу от Векшё. Она была не одна, а с подругой, по словам которой матери Линды тяжело давался каждый новый день. Но поскольку она прекрасно понимала, что у полицейских снова может возникнуть желание поговорить с ней, выражала готовность оказать любую посильную помощь.

— Передайте ей наш привет и благодарность, — сказал Рогерссон. — Я и мой коллега будем у вас примерно через час.

— Вам объяснить, как доехать? — поинтересовалась подруга.

— Мы разберемся сами, — сказал Рогерссон. — В крайнем случае потом позвоним вам снова. Передайте ей нашу огромную благодарность за ее желание помочь.

Бекстрём решил составить Рогерссону компанию. Он чувствовал, что ему надо сменить обстановку и развеяться. А что могло быть лучше, чем в удобной служебной машине с хорошим кондиционером в спокойной обстановке поболтать с Рогерссоном обо всех отсутствующих идиотах, которые обычно омрачали ему жизнь. Кроме того, его слегка одолевало любопытство относительно матери Линды.

— Там внизу слева видишь озеро? — спросил Рогерссон полчаса спустя и кивнул в направлении голубой водной глади, мелькнувшей между березами в солнечной дымке. — Осталось где-то десять километров до острова Сиркё. Классическое местечко для таких, как мы с тобой, Бекстрём.

— А я считал, что весь шнапс делают в Сконе, — заметил Бекстрём, который чувствовал себя значительно бодрее, несмотря на все незаслуженные удары судьбы, обрушившиеся на него в последнее время.

— Вспомни истории из шведской криминалистики, — пояснил Рогерссон. — Здесь произошло одно из самых сенсационных исчезновений за последнее столетие. Одного уровня с историей Виолы Видегрен 1948 года. Алвар Ларссон исчез из родительского дома холодным и ветреным апрельским утром, — заговорил Рогерссон несколько высокопарно. — Я читал интересную статью об этом деле в скандинавской криминальной хронике несколько лет назад. Есть сомнение, что вообще имело место убийство. Возможно, он упал в озеро и утонул, когда гулял и играл на берегу.

— В это я ни на секунду не поверю, — отмахнулся Бекстрём. — Понятно, что его прикончил какой-нибудь педофил. Их наверняка полно в тех краях. Сидят в своих красных домиках и качают детское порно из Интернета.

— Хотя вряд ли — в 1967 году, — заметил Рогерссон. — Я имею в виду Интернет.

— Ну, тогда они занимались каким-нибудь другим дерьмом, — стоял на своем Бекстрём. — Сидели в своих клозетах и онанировали на старые газетенки с купающимися голяком скаутами. Откуда мне знать?

— Тебе, похоже, известно почти все на свете, Бекстрём, — едко усмехнулся Рогерссон. — Хотя больше всего я ценю, конечно, твой взгляд на вещи. Ты невероятно сердечный человек.

«А что это случилось с Рогерссоном? — подумал Бекстрём. — Похоже, он с похмелья, вот и вся причина. Остается надеяться, что мамочка Линды будет столь же щедра на пиво, как и ее папаша».

Маленький красный домик с белыми углами, большое старое дерево перед ним, а в его тени гравиевая площадка, где они припарковали свой автомобиль, флагшток, сиреневая беседка, пристройка с уборной в торце, причал, лодочный сарай с баней и собственная полоска озерного берега. Аккуратно выровненные граблями дорожки через большой земельный участок, где полоски тщательно подобранной по размеру и цвету гальки обозначали границы хорошо подстриженных газонов.

Обычный шведский летний хутор, и, само собой, они сидели на улице, вокруг стола в беседке. Естественно, никакого пива, и столь же естественно, большой графин с домашним соком из черной смородины с большим количеством льда, высокие бокалы на ножке, вне всякого сомнения, из какой-нибудь близлежащей комиссионки по цене нескольких упаковок крепкого пива.

«Если бы не отпечаток горя на твоем лице, ты была бы чертовски аппетитной женщиной, — подумал Бекстрём и почтительно кивнул матери Линды. — Лотта Эриксон. Сорок пять лет — и при других обстоятельствах наверняка выглядит значительно моложе».

— Ты сможешь прекратить разговор, как только он покажется хоть чуточку тяжелым для тебя, — сказал Бекстрём как можно мягче.

— С этим не возникнет проблем, — ответила мать Линды достаточно непринужденным тоном, и, если бы не глаза, он никогда не догадался бы, что творится в ее душе.

«Интересно, как много валиума ты приняла с тех пор, как проснулась, старушка».

В течение трех следующих часов инспектор Ян Рогерссон во всей красе продемонстрировал свою дотошность, о которой ранее говорил комиссар Левин.

Сначала он спросил о Линде. О ее детстве и юности. О годах, проведенных в США, о разводе и как все было, когда они вдвоем вернулись в Швецию.

— Веселая и живая девочка, которая любила всех, и все любили ее. Такой Линда была всегда, даже после того как выросла…

Это был трудный период нашей жизни… Опять оказаться в новом окружении… У Линды появились новые друзья, она стала ходить в новую школу… Я сама начала работать учительницей, что было в новинку для меня, и одновременно продолжала свое образование… До встречи с мужем я трудилась простой секретаршей… Потом, когда мы поженились и родилась Линда, жили в США… Я была супругой богатого человека, скучное занятие для меня в любом случае. А Хеннинг чувствовал себя как рыба в воде, и мы с Линдой почти его не видели — он появлялся и исчезал как дым…

Хотя это понятно. В финансовом плане я была привилегированной. У нас, конечно, имелся брачный контракт, но первое, что он сделал, до того как мы с Линдой переехали домой в Швецию, — так это передал мне дом, где… все случилось… И там мы жили, пока Линда неожиданно… В ту пору она уже ходила в гимназию… но решила, что теперь, когда ее отец соблаговолил вернуться домой, ей будет лучше жить у него в деревне… Хотя, как только она оказывалась в городе, все равно жила у меня…

Друзья?..

— Первым стал маленький цветной парнишка, ходивший в один класс с Линдой, когда мы жили в США… Линде было семь лет, и ему столько же… его звали Лерой, и он выглядел как ангелочек, его просто хотелось съесть… это была первая настоящая большая любовь Линды…

А потом? Парни, с которыми она имела сексуальные отношения?

Не так много, если верить ее матери, и с оговоркой, что Линда не любила распространяться на подобные темы. Ее самая долгая связь продолжалась примерно год и закончилась полгода назад.

— Сын знакомых нашей семьи. Одно из тех немногочисленных семейств, с которыми я по-прежнему поддерживаю отношения после того, как развелась с мужем. Тоже очень приятный парень, называет себя Ноппе, хотя его зовут Карл Фредрик. Но я думаю, Линда просто-напросто устала от него, она получила так много новых впечатлений, когда начала учиться в полицейской школе.

Могла ли Линда быть трудной в общении, устроить скандал, имелись ли у нее враги и не могло ли дело обстоять так плохо, что кто-то просто спал и видел, как бы отомстить ей?

Только не в мире ее матери. Ее любимая дочь очень редко позволяла себе срываться, тогда как для большинства молодых девушек подобное в порядке вещей (это она поняла из разговоров со своими подругами, имевшими дочерей такого же возраста).

Негативные стороны?

Линда могла стать ужасно упрямой. Кроме того, бывала наивной. Чересчур честной, думала о людях гораздо лучше, чем они заслуживали.

За двадцать лет своей работы в качестве специалиста по расследованию убийств Рогерссон провел сотни разговоров с близкими жертв преступления. Поэтому вовсе не случайно вопросы относительно самой матери Линды оказалась последними в его списке, и также вовсе не случайно она реагировала точно так, как и все другие до нее. Почему он захотел поговорить о ней? Она ведь не имеет никакого отношения к убийству Линды. Сама стала жертвой. Кто-то отнял у нее единственную дочь, и ей придется далее влачить мирское существование со своей скорбью в качестве единственного спутника жизни.

Рогерссон дал ей самые обычные ответы. Что его цель найти убийцу Линды. Что он и мысли не допускал о причастности матери к самому преступлению, но с помощью своих вопросов порой мог обнаружить нечто такое, чего мать убитой дочери не видела, поскольку горе застилало ей глаза. И она восприняла это лучше, чем большинство на ее месте.

Были ли у нее новые мужчины после развода с мужем? Не выказывал ли кто-то из них интерес к ее дочери? Встречалась ли она с мужчинами, у которых могло бы появиться желание насолить ей, занявшись ее дочерью?

Конечно, она встречалась с мужчинами после развода. С несколькими даже, но речь шла о краткосрочных или даже случайных связях, и последняя из них имела место несколько лет назад. Один из ее сослуживцев, сослуживец одной из ее подруг, еще кто-то, с кем она сталкивалась по работе, даже разведенный отец ее бывшей ученицы. Вдобавок несколько коротких встреч с другими мужчинами и главным образом когда она находилась в отпуске за границей. В одного из них она фактически влюбилась и какое-то время поддерживала с ним контакт. Но серьезные отношения тоже не сложились, все ограничилось телефонными разговорами, письмами по электронной почте, которые становились все более редкими, а потом и вовсе прекратились.

«Скорее всего, он был педиком, — подумал Бекстрём. — Слепым педиком».

Мысли о том, что кто-то из этих мужчин убил ее дочь, она просто не могла допустить. По той простой причине, что они и близко не укладывались в подобную схему, она же встречалась с мужчинами совсем другого рода, к тому же большинство из них даже не видели Линду, а некоторые вообще не знали, что у нее есть дочь.

— Она, должно быть, случайно столкнулась с настоящим сумасшедшим, — сказала мать Линды. — Я ведь уже говорила это. Линда считала всех людей хорошими. Порой бывала ужасно наивной.

— И что, черт побери, нам с этим делать? — спросил Бекстрём, когда они возвращались в автомобиле в здание полиции. — На мой взгляд, мы не получили ни малейшей зацепки.

«И чего ты добился со своей чертовой дотошностью?»

— Сок ведь действительно пришелся кстати, — возразил Рогерссон. — Опять же в какой-то момент мне показалось, что у нее есть кое-какие догадки и подозрения. В любом случае есть тема для размышления.

— И о чем, черт возьми, может идти речь? — спросил Бекстрём.

«Рогге не только алкаш, а еще и ясновидящий».

— Понятия не имею, — ответил Рогерссон. — Просто у меня создалось такое впечатление. Но раньше мне случалось ошибаться. — Он пожал плечами. — Сейчас у нее ведь тоже полный хаос в голове. Интересно, сколько успокоительного в нее напихали.

— Если ты спросишь меня, отвечу, что она с трудом соображала, — сказал Бекстрём.

«Как и большинство баб, пусть она и посимпатичнее многих».

— Именно поэтому, пожалуй, есть смысл вернуться и поговорить с ней снова, — предложил Рогерссон.

— В любом случае она очень аппетитная женщина, — констатировал Бекстрём. — Как только придет в норму, я имею в виду. И будет выглядеть как обычная баба. Не забудь позвать меня, когда намылишься туда снова, — добавил он.

42

Несмотря на то что стажера Лёфгрена сейчас словно подменили и он был чуть ли не сама любезность и вроде бы по большому счету говорил правду, Левин все равно решил, что парень показал себя с лучшей стороны в первый раз, когда препирался с ними.

Как только Эрика Рональдо Лёфгрена вычеркнули из списков подозреваемых в убийстве, он, похоже, посчитал себя свободным от джентльменских обязательств не рассказывать о своих сексуальных отношениях с Линдой. В первый раз все случилось в середине мая в деревенской усадьбе ее отца. И официальным поводом для их встречи стало желание посмотреть вместе футбольный матч по телевизору. На том все не закончилось и продолжалось еще месяц, вплоть до конца семестра в полицейской школе, когда они расстались. Они встречались наедине четыре-пять раз, и, за исключением первого, все происходило в квартире Лёфгрена в Векшё. Один раз ходили в кино, другой — в кафешку, но главным образом смотрели телевизор и видео, просто расслаблялись и занимались сексом.

— И кто же решил поставить крест на этом? — спросил Левин.

Не совсем ясно, по мнению молодого Лёфгрена. Они в любом случае разбежались бы, но если говорить о том, кто выступил в роли инициатора, то по большому счету он.

— У нас ничего особенно и не получилось, — констатировал Лёфгрен и пожал плечами. — Линда была хорошей и веселой девушкой, красивой и в принципе в сексе знала толк, хотя и не так, чтобы голову сносило. И уж точно я не лежал и не грыз подушку, когда ее не было у меня дома. Поэтому предложил отмотать ленту назад и снова стать друзьями. Не спать больше вместе.

Какого рода сексом они занимались? Что предпочитала Линда в этом плане? И кто брал на себя инициативу, если существовали какие-то изыски в данной сфере их отношений.

Обычным нормальным сексом, не слишком много и не слишком мало тоже, по оценке Лёфгрена, и именно он, естественно, заботился, чтобы запустить процесс.

— Она ведь была хорошо тренированной. Это помогало ей, но пахать-то приходилось мне. Я рулил, а она работала вторым номером, скажем так. Тоже неплохо, но до идеала далеко. Я знаю, что нельзя говорить о ней так, ведь она мертва, но поскольку сейчас это так важно для вас… Пожалуй, речь шла о шести-шести с половиной по десятибалльной шкале, но отчасти благодаря ее красоте. Во-первых, сказывался недостаток опыта с ее стороны, а во-вторых… и я знаю, что это звучит не лучшим образом… но ей не хватало изюминки.

— Насколько я понял, ты собаку съел по части женщин, именно поэтому задаю тебе такой вопрос.

Левин задумчиво кивнул Лёфгрену, хотя с удовольствием взял бы стул, на котором сидел, и разломал его о голову собеседника.

— У тебя не возникало впечатления, что Линду интересовал несколько более жесткий секс? Если бы понадобилось раскочегарить ее по-настоящему, я имею в виду? — продолжил он.

— Нет, — сказал Лёфгрен удивленно. — Подобное я заметил бы в любом случае. Я имею в виду, будь у нее такое желание, она все, естественно, получила бы. Я абсолютно уверен, что ее устраивала обычная стандартная программа, вот она ее и получала.

Прежние парни Линды, ее отношения с родителями, друзьями, подругами, товарищами независимо от пола?

Они особенно об этом не разговаривали. Прежнего парня она, само собой, называла. Полный ноль как любовник, если верить тому, что Линда рассказывала Эрику Роланду Лёфгрену. Относительно друзей и товарищей — все разговоры сводились главным образом к ее подружкам. В общем, ничего странного, по мнению Лёфгрена, поскольку он также знал большинство из них и вдобавок спал с парочкой.

— Линда знала об этом? — спросил Левин.

— Нет. Ты что рехнулся, Левин, ни в коем случае. Это же азбука. Никогда не рассказывать подобное девицам. Только они болтают между собой о таком. Я имею в виду, что, если бы я трахался с девчонкой кого-то из моих друзей, у меня хватило бы ума не сообщать ему об этом. Иначе мне бы ноги переломали.

— То есть Линда вполне могла знать, что ты спал с двумя ее подругами, — констатировал Левин.

— Она, во всяком случае, мне ничего не говорила, — сказал Лёфгрен угрюмо. — Но, конечно, могла знать. — Он пожал плечами. — Девицы ведь болтают черт знает о чем.

По словам Лёфгрена, существовал человек, который значил для Линды больше, чем все остальные, вместе взятые. А именно ее отец.

— Она же была папенькиной дочкой, — сказал Лёфгрен. — Ее чертов папаша постоянно незримо присутствовал где-то рядом. Она получала все, на что показывала. Ей не требовалось даже просить об этом. Все как в сериале «Беверли-Хиллс». Я не знаю, встречался ли ты с ним, но они ведь фактически… были… дьявольски похожи. Будь они одного возраста, их принимали бы за двойняшек. Он звонил ей через каждые четверть часа. Однажды вечером, когда мы были у меня, он трижды набирал номер ее мобильника. И они болтали между собой, хотя им, собственно, не о чем было разговаривать. «Привет, малышка». — «Привет, папа». — «Забыл кое-что тебе сказать, малышка». Ну и все в таком духе.

Лёфгрен сделал вид, что держит возле уха телефонную трубку.

— Тебе не нравился отец Линды? — спросил Левин.

— Дело вовсе не во мне, — постарался объяснить Лёфгрен, — а скорее в нем самом.

— По-моему, ты встречался с ним всего один раз, — заметил Левин.

— И этого хватило за глаза, — усмехнулся Лёфгрен. — Я сразу же увидел, что он думает обо мне. Я имею в виду, о таких, как я.

— О чем ты? — спросил Левин.

— О его отношении к цветным, — объяснил Лёфгрен. — В его маленьком мире все остальное уходило на второй план. На таком, как я, изначально ставился крест. Наверняка он не случайно прожил в США черт знает сколько лет. Папаша Линды — настоящий расист.

— Но сама Линда ведь не была такой, — возразил Левин.

— Нет, по ее представлениям, следовало хорошо относиться к людям вроде меня. Я на сто процентов уверен, что она действительно так думала. На самом деле любила мне подобных именно из-за того, что мы такие. Тебе это не кажется забавным?

— Вы разговаривали с Линдой об этом? — поинтересовался Левин.

По словам Лёфгрена, это было всего один раз. Тогда он поделился своим впечатлением о ее отце и заявил, что тот наверняка расист.

— Она ужасно помрачнела, — сказал Лёфгрен. — И само собой, согласилась со мной, но потом принялась болтать, что это не его вина. Якобы чуть ли не все его поколение такое, и вообще он добрейший человек, и если он к кому-то плохо относится, то речь идет о лишь об отдельных людях, ну и несла всякую прочую ерунду.

— А ее мать? — поинтересовался Левин. — Какого мнения она была о своей матери?

— Не слишком хорошего, на мой взгляд, — поведал Эрик Роланд и криво усмехнулся. — Они обычно ужасно собачились, и я даже однажды слушал их перебранку, когда они разбирались по телефону. Чисто кошачья свара.

— Я думал, Линда достаточно часто жила у своей матери?

— Когда находилась в городе — да, и когда знала, что мамаши нет дома. В противном случае уезжала домой к папочке. Порой даже брала такси от кабака здесь в Векшё, чтобы добраться туда, пусть ехать далеко и стоило пять сотен.

Лёфгрен покачал головой.

— Но откуда у нее такая злость по отношению к матери? — спросил Левин.

— Я думаю, тоже из-за папочки, поскольку он ведь был богом для нее, — сказал Роланд. — Она говорила, что именно мать бросила отца, ее интересовали только деньги и все такое. Она якобы подвела папочку, из-за нее он получил инфаркт и прочую дребедень.

— Ты когда-нибудь встречался с матерью Линды? — спросил Левин.

— Однажды, — улыбнулся Лёфгрен. — Я поздоровался с ней на улице, когда мы с Линдой и еще кучей товарищей по полицейской школе собирались немного расслабиться. Это случилось весной. Еще до того, как мы состыковались в буквальном смысле. Я просто поздоровался с ней. С матерью Линды, я имею в виду.

— И какое впечатление она произвела на тебя? — спросил Левин.

— Она выглядела чертовски красивой. Работает учительницей.

— Тебе больше ничего не пришло в голову? — поинтересовался Левин.

«Ты же наверняка что-то недоговариваешь»..

— О’кей, — ухмыльнулся молодой Лёфгрен. — Она была дьявольски аппетитной. Хотя ей, наверное, по крайней мере сороковник стукнул.

— Объясни-ка мне, старику, поподробнее, — попросил Левин.

— Речь опять же об изюминке, — сказал Роланд. — Если ты спросишь меня, то у мамаши Линды тут явно десять баллов. Понимаешь, о чем я говорю? Я бы не колебался ни секунды, поставь она вопрос напрямую.

— По-моему, я соображаю, куда ты клонишь, — кивнул Левин.

— И это как раз очень странно, — заметил Роланд. — Понимаешь, Линда и ее мать диаметрально отличались друг от друга. Линда была приятной и симпатичной девушкой, хорошим товарищем. А ее мамаша, пожалуй, дьявольски крутая женщина. Наверное, с ней можно совершить путешествие в неизведанные дали.

— Вот как, — сказал Левин и кивнул задумчиво.

«Вот, значит, как…»

43

Общество «Мужчины Векшё на защите женщин от насилия» получило крайне позитивную оценку в местных средствах массовой информации, и, несмотря на лето и отпускной период, около пятидесяти человек заявили о своем желании принять участие в его деятельности. В практическом смысле это значительно превышало нужное количество. Ночная жизнь в Векшё, особенно летом, мягко говоря, не впечатляла масштабностью и разнообразием, и с целью уравновесить оказавшиеся в распоряжении ресурсы с потребностями было решено распределить добровольцев по дням недели. Также постановили, что защитники должны патрулировать улицы и площади города парами. Такой вариант, помимо удобства в планировании, имел и другие преимущества. Во-первых, с точки зрения безопасности самих защитников, а во-вторых, исходя из соображений внутреннего контроля: если бы вопреки всему какой-нибудь несерьезной личности удалось просочиться в ряды выполняющей столь важную общественную задачу организации.

Чтобы женщины могли узнать своих помощников, тем изготовили белые футболки с напечатанной на спине и груди большими красными буквами надписью: ЗАЩИТНИК. Эти футболки также могли сыграть роль некоего удостоверения, которое даже не требовалось доставать из кармана.

Для связи же выбрали самый простой способ. Дежурившие в одну смену мужчины должны были, прежде чем выходить в город, забить себе в мобильники номера других патрульных. Естественно, и особый тревожный номер полиции на случай чрезвычайной ситуации. И наконец, с прицелом на будущее и в плане подготовки к осенней деятельности, а значит, и другим погодным условиям, на местной швейной фабрике уже разместили заказ на ветровки со съемной подкладкой и тем же самым логотипом. Опять же (а для Смоланда это представлялось крайне важным) интерес со стороны всевозможных спонсоров оказался столь большим, что у защитников могла возникнуть необходимость нести службу в комбинезонах. Иначе просто могло не хватить места для размещения всех реклам.

На фоне всего этого, естественно, вызывало особое сожаление то, что уже в первую неделю их работы произошел печальный инцидент, способный в худшем случае привести к крайне пагубным последствиям. В ночь на среду два члена правления общества, которые еще с двумя другими мужчинами из своей команды патрулировали в секторе между Тегнеровским кладбищем, районной поликлиникой, пожарной частью и кафедральным собором, попытались выступить в качестве посредников между полудюжиной подростков, устроивших разборки перед «Макдоналдсом» на Стургатан около Лиедбергсгатан.

Участники конфликта принадлежали к разным поколениям иммигрантов, и, за исключением двух из них, из-за кого, собственно, и разгорелся конфликт, были юношами или, возможно, молодыми людьми. Член правления Бенгт Карлссон сначала попытался погасить бьющие через край эмоции, поговорив с ребятишками, что считалось первичной мерой трехступенчатой модели урегулирования конфликтной ситуации (разговор — активное посредничество — физическое воздействие), в соответствии с которой и велась работа.

Однако, несмотря на это, двое из них все равно принялись драться между собой при рьяной поддержке остальных, независимо от пола, и в такой ситуации Карлссону и его коллеге пришлось перейти непосредственно к пункту три используемой модели и попробовать разнять дерущихся. Что сразу же возымело действие. Драчуны мгновенно помирились. Но взамен вместе с группой поддержки набросились на обоих защитников, и, если бы коллега Карлссон не включил сигнал тревоги на своем мобильном телефоне, все могло закончиться по-настоящему плохо.

Через несколько минут со стороны железнодорожной станции на помощь подоспела вторая группа защитников и примерно одновременно с ней на место прибыл патрульный автомобиль с фон Эссеном и Адольфссоном. Из-за напряженной ситуации с персоналом в полиции Векшё им снова пришлось надеть униформу и взять на себя вечерние смены в дежурной части службы правопорядка. Первым наружу выбрался ассистент Адольфссон, и неясно, как он и его коллега действовали, но за полминуты им удалось «развести по углам» всех участников потасовки, к тому же Адольфссон положил двух наиболее активных из них на землю.

— Кончайте болтать, — приказал он, — а вы, остальные, стойте тихо, чтобы мой коллега смог пересчитать вас.

После затянувшихся на четверть часа переговоров, когда имена всех шести малолеток и четырех защитников были переписаны, Адольфссон распустил всю компанию.

— Вы пойдете туда, — сказал он молодежи и показал рукой на север в направлении Далбю, откуда они, скорее всего, и появились, учитывая их происхождение, поскольку в Векшё этот район играл такую же роль, как Ринкебю, Хьельбу и Розенгорд в других городах Швеции. — А вам туда. — И фон Эссен показал защитникам в сторону лазарета.

— Но нам ведь надо патрулировать центр, — возразил один из них. — Что нам делать на юге.

— Я предлагаю вам ходить кругами, — сказал фон Эссен дипломатично. — Как дела с твоим носом, кстати?

Явные физические повреждения всех участников конфликта, к счастью, свелись к тому, что одному из защитников разбил нос тот из дравшейся парочки, кому он попытался помочь. К сожалению, в пылу борьбы он также попал в руки Адольфссона, сразу после этого оказался на земле, и у него все еще болели затылок и спина.

— Если хочешь, мы можем отвезти тебя в больницу или домой, — предложил Адольфссон. — Или же у нас есть перевязочный пакет в машине. Просто запрокинь голову и дыши спокойно.

— Это ведь не так легко, знаешь ли, — сказал фон Эссен в попытке сгладить ситуацию и протянул раненому пачку салфеток. — Отличить хороших от плохих, когда все смешались в общей куче. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Травмированный защитник все прекрасно понял. Он не имел никаких претензий. И никогда в жизни не стал бы заявлять на подростка, который по ошибке ударил его в нос, и уж подавно жаловаться на ассистента Адольфссона, просто попытавшегося ему помочь.

— Подумаешь, немного крови из носа, на этом жизнь не кончается, — сказал он бодро. — Маленькое недоразумение, не более того.

44

В разыскной группе работа шла согласно плану. А если говорить о сборе проб ДНК возможных подозреваемых, она развивалась столь многообещающе, что даже Бекстрём мог позволить себе не обращать внимания на ту или иную неудачу. Лиц, имевших отношение к известной порции жевательного табака и окровавленному бумажному полотенцу, уже удалось отсеять, и единственной каплей дегтя в этой бочке меда, пожалуй, выглядело сообщение об анализе Бенгта Карлссона, где его имя на всякий случай замазали. Оно пришло из Главной криминалистической лаборатории и на этот раз имело небольшое приложение, в котором какой-то замученный жизнью эксперт фактически вопрошал работавших по делу Линды коллег, неужели они не умели читать: «Как уже вытекает из предыдущего сообщения лаборатории, данный профиль ДНК не соответствует профилю ДНК, фигурирующему в интересующем вас расследовании».

К сожалению, Олссон случайно стоял у факса, когда столь примечательный документ вынырнул из него, и именно он отдал его Адольфссону и попросил зарегистрировать вместе с другими сообщениями.

— Я вижу, что имя замазано. Ты в курсе, Адольфссон, о ком идет речь? — поинтересовался Олссон с любопытством, поскольку у него в памяти еще был свеж его собственный тайный вклад с яблочной кожурой Клаессона.

— Это касается бедняги Бенгта Карлссона. Из вашего общества, — ответил Адольфссон.

— Но кто, черт побери, втянул его сюда? — спросил Олссон возмущенно.

— Поболтай с Бекстрёмом. Он наверняка знает, — ответил Адольфссон и пожал плечами. — В любом случае я кладу его в алфавитном порядке под К, — объяснил он.

Олссон отправился прямо к Бекстрёму и задал ему тот же вопрос, что и Адольфссону. Кому, черт побери, пришло в голову исследовать ДНК Бенгта Карлссона? И по словам Бекстрёма, ответ лежал на поверхности. Достаточно было бегло просмотреть их собственные регистры, а потом любой гражданский понял бы, что не проверить такого, как Карлссон, граничило со служебным преступлением. Бекстрём был настроен на дипломатический лад и сознательно избегал называть вещи своими именами, то есть использовать несколько обидное выражение «деревенские полицейские» в этой связи, пусть даже такой провинциальный шериф, как Олссон, наверное, понимал, что обычному гражданскому, в отличие от обычного деревенского полицейского, к счастью, запрещалось вмешиваться в действия настоящего стража порядка.

Олссон даже попытался каким-то образом заступиться за своего протеже. По его словам, как раз в случае Карлссона на сегодняшний день подобные подозрения выглядели полной ерундой. После последнего приговора он добровольно и по собственной инициативе принял участие в крайне успешном проекте лечебницы Святого Зигфрида. Там с помощью самых последних научных достижений в области изменения поведенческих моделей попытались разрушить преступные наклонности у лиц, которые постоянно избивали женщин, и именно Карлссон стал их наиболее удачным случаем за все время проведения эксперимента. Внутренне он сегодня являлся полной противоположностью себе бывшему. В его случае на смену сжатому кулаку пришли распростертые объятия, и уже много лет он активно боролся за то, чтобы помочь любящим распускать руки мужчинам вернуться к нормальной жизни.

— Я понимаю, что тебе трудно принять это, Бекстрём, но Бенгт Карлссон сейчас сама доброта. Он готов обнять весь мир, — закончил свой монолог Олссон.

— Я услышал тебя, Олссон, — ответил Бекстрём.

«Хотя с Линдой он, похоже, промахнулся», — подумал он.

— Я хочу знать, что ты думаешь, Бекстрём, — сказал Олссон серьезно. — Как ты сам считаешь, положа руку на сердце?

— Горбатого могила исправит, — ответил Бекстрём и ухмыльнулся.

Как ни прискорбно, даже коллега Левин начал вести себя все более и более странно, хотя он работал в Государственной комиссии по расследованию убийств и по идее должен был понимать все лучше многих. А он стал ходить кругами и задавать странные вопросы своим коллегам, что, по мнению Бекстрёма, могло завести его черт знает куда.

Сначала у Левина состоялся долгий разговор с Рогерссоном, который главным образом касался матери Линды, а не их жертвы преступления. Вдобавок — странных деталей вроде того, где мать и дочь жили после возвращения из США в связи с разводом десять лет назад.

— Если верить ее собственным словам, она проживала по одному и тому же адресу все время, — сказал Рогерссон.

Хотя что могло быть в этом странного?

— Мне надо все проверить со Сванстрём, — сказал Левин. Он был очень скрытен относительно собственной личной жизни и никогда не назвал бы свою подругу Евой перед другими мужчинами в ее отсутствие.

— Сделай это, Левин, — сказал Рогерссон и ухмыльнулся. — Поговори с малышкой Сванстрём. Тебя еще что-то интересует? — добавил он и демонстративно посмотрел на часы.

Еще одно дело, по словам Левина. Он был бы очень благодарен, если бы Рогерссон позвонил матери Линды и задал ей дополнительный вопрос.

— Я думаю, это лучше сделать тебе, Рогерссон. Поскольку ты уже встречался с ней, — объяснил Левин.

— Вопрос, — нетерпеливо напомнил Рогерссон. — Что ты хочешь знать?

— Не мог бы ты позвонить и спросить, не было ли у нее когда-нибудь собаки, — сказал Левин.

— Собаки? — переспросил Рогерссон. — Тебя интересует, держала ли она собаку? Речь идет о какой-то особой породе или подробности не имеют значения?

— Мне просто пришла в голову одна мысль, — ответил Левин уклончиво. — Позвони и всего лишь спроси, была ли у нее собака.

— Интересно, зачем ему это понадобилось, — сказал Бекстрём, когда они с Рогерссоном сидели у него в номере в отеле и как раз начали обычные приготовления к выходным. — Тебе не кажется, что он перетрудился? Левин всегда был не от мира сего. Я его почти не видел с бокалом пива в руке все эти годы.

«При чем здесь собака? — подумал он. — Хотя какая разница».

— Возможно, Левин просто ударился башкой о спинку кровати, когда прыгал на малышке Сванстрём, — ухмыльнулся Рогерссон и покачал головой.

— И у нее что, была тогда псина? — уточнил Бекстрём, который как раз задумался над этой крошечной деталью. — У матушки Линды, — пояснил он.

— Нет, — ответил Рогерссон. — Она никогда не держала собак. Не любит их. И котов тоже. У Линды была лошадь, но она находилась в усадьбе отца, а не дома в квартире. Вот в принципе и все.

Пусть деревенский шериф Бенгт Олссон постоянно ставил палки в колеса, а коллега Левин полез черт знает в какие дебри, и пусть пресловутому любителю избивать женщин Бенгту Карлссону девять лет назад удалось придумать какой-то простой способ дурачить таких, как Олссон, Бекстрём все равно все выходные пребывал в замечательном настроении. И, стоя под душем в понедельник утром, даже запел от удовольствия.

— И возьму пробу ДНК у всего мира, мамочка… я сделаю это ради тебя и меня, — мурлыкал Бекстрём, в то время как струйки холодной воды омывали его жирное тело, и он с особой тщательностью намыливал у себя под мышками и в других потаенных уголках, чтобы малейший неприятный запах не испортил впечатление от него в течение дня.

«Полицейский мачо года, — подумал Бекстрём, рассматривая результат своих трудов в зеркале ванной комнаты. — Ну, дамы, берегитесь».

45

Стокгольм, понедельник 4 августа

Утром в понедельник Национальное спецподразделение провело крупные учения в полицейском квартале Крунуберг на Кунгсхольмене в Стокгольме. Дома в непосредственной близости к нему тоже попали в зону ограждения, но «по практическим причинам и с учетом интересов живущих там людей» их не стали эвакуировать, так же как и тех, кто случайно оказался в данном районе. В результате за развитием событий могло наблюдать множество зрителей, и уже через несколько минут туда же подтянулись команды телевизионщиков из самых обычных каналов.

Одетые в черные комбинезоны, с черными масками на лицах и с обычным для них оружием в руках четыре бойца спустились с крыши вдоль фасада ближайшего к улице здания. На высоте девятого этажа они, судя по взрывам, вынесли небольшими зарядами одно из окон и через него проникли внутрь. Телефоны на коммутаторе Главного полицейского управления раскалились добела, его особый пресс-атташе уже занял свое место, и все представители средств массовой информации смогли узнать, что на самом деле речь шла об обычных маневрах в рамках так называемого проекта «11 сентября».

Национальное спецподразделение отрабатывало свои действия на случай, если кому-то придет в голову покуситься на шведское полицейское руководство, и никаких более подробных данных прессе не представили по вполне понятным причинам, ведь это противоречило природе данной деятельности.

Однако журналисты, похоже, вполне удовлетворились полученными ими минимальными сведениями. Все телевизионные каналы показали кадры самой тренировки, но главным образом по той причине, что это была хорошая картинка и из-за засухи на ниве новостей. А у одного из «суперсолдат» даже взяли интервью, и он в общих чертах описал суть происходившего.

— Нам необходимо постоянно поддерживать боеготовность, — объяснил он. — И так уж сложилось, что в силу нашей деятельности (когда речь идет об определенных личностях и объектах) проводимые нами учения нельзя спрятать от общественности. К сожалению, это неизбежно, но, естественно, мы сожалеем, если напугали кого-то без всяких на то оснований. Одно время у нас обсуждалась возможность эвакуировать жильцов близлежащих домов, но, поскольку данные тренировки имеют совсем другую направленность и главным образом относятся к обычной полицейской деятельности, мы решили отказаться от этой идеи.

На том все и закончилось. Народ из службы коммунального хозяйства под присмотром обычных блюстителей порядка убрал остатки стекла и прочий мусор с газона и улицы перед зданием полиции, обычные полицейские собственными силами сняли все ограждения, и жизнь вернулась в нормальное русло. Погода была самой обычной для этого странного лета. Температура продержалась в пределах от двадцати до тридцати градусов в тени с раннего утра до позднего вечера.

46

Векшё, понедельник 4 августа

Для разыскной группы новая неделя началась спокойно и чуть ли не с академическим уклоном. На утренней встрече Энокссон доложил последние данные, которые они получили из Государственной криминалистической лаборатории, а также результаты экспертиз, проведенных их собственными силами.

Они тщательно изучили найденные на месте преступления отпечатки пальцев и не сумели идентифицировать пять из них. Один из неустановленных, вероятно, оставил преступник, и эксперты уже определили для себя, какой именно представлял особый интерес в этом плане. Но, поскольку это оставалось исключительно на уровне догадок, они проверили все неизвестные отпечатки по полицейской базе данных и не получили ни одного попадания. В худшем случае все, естественно, могло обстоять так, что ни один из них не принадлежал убийце, пусть даже он находился в регистре правонарушений. И это была одна сторона дела.

Другая касалась результатов исследования волокон и волос, которые тоже удалось найти. И относительно последних (десяток с лобка, два с тела и множество с головы) экспертиза ДНК не оставила сомнений. Все они принадлежали преступнику. Прочие же исследования волос, крови и спермы принесли дополнительную информацию о разыскиваемом ими человеке.

— Если говорить о его привычке пичкать себя той или иной дрянью, это оказалось вовсе не глупой догадкой, — сказал Энокссон и по какой-то причине кивнул Бекстрёму, а не Левину.

В волосах с головы убийцы нашли следы конопли. А поскольку он, судя по всему, не стригся пару месяцев (довольно длинные русые волосы без намека на седину и, пожалуй, с самыми обычными завитками еще не пожилого мужчины из Векшё и его окрестностей), удалось также определить, в каких количествах он ее потреблял.

— Наш убийца явно не наркоман. Судя по тому, что я выяснил из разговора с криминалистами, речь идет о человеке, позволяющем себе такую вольность лишь время от времени. Пожалуй, раз в месяц, в две недели или около того. А это не слишком много.

Энокссон пожал плечами, хотя, судя по его виду, ему не терпелось выложить все накопившиеся у него новости.

— Вдобавок, — продолжил он, — преступник, похоже, не ограничивается только «травкой», поскольку химическая экспертиза обнаружила следы психостимуляторов в оставленной нм крови, пусть нам и досталось ее не так много. И это неплохой результат.

— То есть мы имеем дело с человеком, который время от времени курит гашиш и вдобавок пичкает себя амфетамином. Я правильно все понял? — спросил Левин.

— Да, — подтвердил Энокссон. — Хотя слово «употребляет» лучше подходит в данном случае. Есть ведь и другие способы, чем просто курить гашиш и колоть себе амфетамин или глотать его. Вводить препараты, как обычно говорят врачи. Если мы посмотрим с такой точки зрения, — объяснил он, — то наш человек раз в месяц, в неделю даже, пожалуй, потребляет коноплю, вероятно куря гашиш и… или марихуану. Это самый распространенный метод и особенно среди так называемых случайных потребителей. Но есть также и другие способы, наверняка известные многим из вас.

— Теперь амфетамин, — напомнил Левин.

— Те же оговорки и с ним, — сказал Энокссон. — Амфетамин или какой-то другой психостимулятор. На рынке хватает сходных с ним препаратов, которые вводят внутривенно или же глотают. По данным Главной криминалистической лаборатории, он, похоже, особо не злоупотребляет и такой дрянью тоже. Они считают, но все неофициально и на уровне предположений, что с этим все примерно в тех же пределах, как и с коноплей. Употребляет лишь время от времени, и подобная публика обычно запихивает в себя таблетки или растворяет их и выпивает.

— Мало напоминает обычного тупого наркомана, — довольно констатировал Бекстрём. — Он не подарил свои пальчики дяденьке полицейскому, принимает дурь только по случаю и стрижется как все нормальные люди.

— Конечно, Бекстрём, конечно, — согласился Энокссон. — Он, похоже, использует и коноплю, и психостимуляторы. Относительно же отпечатков его пальцев, я не исключаю, даже если не верю в это, что мы, пожалуй, пропустили их. В общем, у нас большая проблема. Если вспомнить, что он сотворил с Линдой… Поэтому совершенно обычным я бы его не назвал.

— Рыбы или птица. Вот в чем вопрос, — сказал Олссон и кивнул с умным видом.

— Ни то и ни другое, если тебя интересует мое мнение, — отрезал Энокссон. — Самое интересное, кстати, я фактически приберег на десерт. Будьте уверены, — добавил он с довольной миной, когда увидел реакцию своей публики. — Сейчас вы получите лакомый кусок.

На раме окна и подоконнике им удалось найти несколько волокон. Остатков голубой пряжи, по мнению экспертов Государственной криминалистической лаборатории, вероятно от свитера. А судя по их структуре, толщине и прочим параметрам, достаточно тонкому, чтобы его, по крайней мере, в вечернее время можно было носить без опасения получить тепловой удар при той жаре, какая сейчас господствовала в Векшё и во всей Швеции. Вдобавок волокна принадлежали далеко не самой обычной ткани.

— Свитер не из самых простых, — сказал Энокссон. — Его полотно на пятьдесят процентов состоит из кашемира и на пятьдесят из другой эксклюзивной шерсти. По данным лаборатории, речь идет о вещи стоимостью в несколько тысяч крон. Возможно, еще больше, если он от известного изготовителя.

— Напоминает подарок, который Линда могла получить от своего папочки, — заметила Сандберг с сомнением. — Не таким ли образом они попали туда, ваши волокна?

— По-твоему, она могла повесить его сушиться или проветриваться? — предположил Энокссон.

— Именно это я подумала, — подтвердила Сандберг. — Типично женский ход мысли. Как вам идея, парни? — спросила она и обвела взглядом сидящих за столом коллег.

— Свитер в любом случае не нашли в квартире, — сказал Энокссон. — Вдобавок на паре из обнаруженных нами на подоконнике волокон есть следы крови. Остается узнать, позаимствовал ли его преступник у Линды или ее матери и что он в таком случае сделал со своим собственным свитером, если не заявился голый по пояс с самого начала.

— Элементарно, мой дорогой Ватсон, — констатировал Энокссон и кивнул в сторону Олссона.

— Это мы в любом случае в состоянии выяснить, — сказал Бекстрём и в свою очередь кивнул Рогерссону. — И если речь идет о собственном свитере убийцы, мы, возможно, сумеем отследить его, — закончил он.

— Если он купил его, — заметил Олссон с сомнением. — Если же мы говорим о типе из таких, какого коллеги из группы ППП описывают в своем психологическом портрете, он вполне мог у кого-то его украсть.

— Точно, Олссон, — поддержал Бекстрём. — В этом я полностью согласен с тобой. Если он не украл его или просто не стащил с бельевой веревки, то наверняка нашел на пляже, когда проводил отпуск в Таиланде. Когда расследуется умышленное убийство, важно правильно оценить ситуацию.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Бекстрём. И сдаюсь, — сказал Олссон с еле заметной улыбкой.

«А ты, однако, слабак, чудо голубое», — подумал Бекстрём.

Первую фазу охоты за эксклюзивным свитером провели по телефону. Прежде всего Рогерссон позвонил матери Линды и спросил ее. Ничего подобного у нее вроде никогда не было. Ей просто-напросто не шел голубой цвет.

А что касается ее дочери? У Линды имелся какой-нибудь голубой свитер из кашемира? Мать не смогла сказать ничего определенного, ведь у дочки хватало самой разной одежды. Для полной уверенности она предложила Рогерссону поговорить с отцом Линды. Если она и получала такой подарок, то, само собой, только от него.

— Голубой свитер из кашемира, — сказал Хеннинг Валлин. — Ничего похожего я ей не покупал, насколько мне помнится. Синий сам по себе был ее цвет, но, пожалуй, не чисто голубой.

В конце концов Хеннинг Валлин предложил поговорить об этом со своей экономкой, она могла быть в курсе, и, независимо от ее ответа, обещал сообщить сразу же после разговора с ней.

— Это важно для вас? — спросил Хеннинг Валлин.

— Вполне возможно, — сказал Рогерссон, — в данный момент это самое важное.

— Так вот относительно одежки… — сказал Рогерссон Бекстрёму час спустя.

— Я слушаю, — буркнул Бекстрём.

«Сейчас мы должны наслаждаться холодным пивом, и на кой черт нужны разговоры о каком-то свитере при такой жаре».

— Его, похоже, у Линды не было. Я пообщался с папашей после его разговора с экономкой, а затем и она сама позвонила мне и плакалась о том, как шила, и штопала, и стирала, и гладила, и складывала, и вешала в гардероб, и чистила их тряпки, и пахала на Линду и ее папочку последние десять лет.

— И что? — спросил Бекстрём.

— Она не пожелала вспоминать ни о каком голубом свитере из кашемира, омрачавшем ее жизнь, — сообщил Рогерссон. — Хотя в их доме, похоже, хватало требующих ухода вещей.

— Может, тогда он все-таки из числа материнских вещей? — предположил Бекстрём.

— Не ее цвет. Совершенно ей не идет. Никоим образом, — сказал Рогерссон. — Поэтому о ней мы можем просто забыть.

«Что значит, не ее цвет? — подумал Бекстрём. — Все бабы дуры».

У него самого был любимый свитер с синими, красными и зелеными полосками. Он нашел его несколько лет назад, когда занимался расследованием убийства в Эстерсунде. Какой-то богатый придурок забыл свитер в обеденном зале отеля, а Бекстрём сжалился над ним и забрал себе. Вдобавок, когда Бекстрём приехал туда, было холодно, как в заднице у эскимоса, несмотря на то что дело происходило в начале августа.

Комиссара Левина абсолютно не заботил какой-то неведомый голубой свитер. Он был слишком старым, чтобы бегать кругами и заниматься такого рода поисками. Все сведущие люди знали, что прежде всего надо отделить существенное от всякой ерунды, большое от малого и что только при тщательном взгляде на вещи можно понять статус каждого факта в данной связи. Взять, к примеру, жилище матери Линды. Кроме того, у него имелась лучшая помощница, какую только можно было пожелать, в части чисто практических моментов.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Янне, — сказала Ева Сванстрём. — Но у меня никак не укладывается в голове, почему Бекстрём и все другие, похоже, считают, что дело прежде всего в Линде. Я постоянно думаю об этом. А вдруг он собирался встретиться с матерью? Я добыла ее паспортную фотографию просто из любопытства. И если она в жизни так же выглядит, мне трудно поверить, что подобная дама испытывала недостаток в мужиках.

— Давай не будем сейчас бежать впереди паровоза, Ева, — возразил Левин, поскольку они были одни; сам он старался следить за тем, чтобы она называла его не Янне, а Ян, независимо от того, находились они наедине или в компании с другими.

По мнению Левина, в любом случае речь в первую очередь шла о Линде. Ведь именно она стала жертвой, и, принимая в расчет все ужасы, проделанные с ней, преступление явно было направлено как раз против нее. И носило очень личный характер. Сам факт того, что убийца завернул ее потом в простыню, с особой тщательностью закрыл ей лицо и тело, являлся доказательством его сильного чувства вины, страха и того, что он не мог смотреть именно на нее.

В том мире, где жил Левин, это считалось явным признаком. Сексуальные маньяки, с деяниями которых ему также приходилось сталкиваться по роду работы, ничем подобным не занимались. Там речь, напротив, шла о том, чтобы выставить жертву напоказ по возможности привлекательным с сексуальной точки зрения способом. С целью унизить свою жертву и после смерти и шокировать тех, кто найдет ее, и тех, кто будет искать именно его. Но главным образом чтобы добиться реализации собственных фантазий, пока происходило само преступление, и сохранить воспоминание о нем в своем мозгу для будущих потребностей. Это ни в коей мере не касалось настоящих и бывших мужей и парней всевозможных категорий, которые в порыве ревности, спьяну или в приступе безумия набрасывались на жен и подруг, забивая их до смерти и разрезая на кусочки, и превращали место преступления в бойню.

Имелись также и другие детали, мелкие, но довольно интересные, и они указывали больше на Линду, чем на ее мать. Мать не жила в квартире последний месяц. Как только начались каникулы, она переехала в свой летний коттедж. А в тех немногочисленных случаях, когда появлялась в городе, старалась быстро закончить все дела. Таким образом, Линда одна жила в ее квартире фактически три недели подряд, что предоставляло ей широкие возможности для всяких встреч, контактов и тому подобного.

— Ты просто хочешь полностью убедиться, что мать не имеет никакого отношения к делу, — сказала Ева Сванстрём и улыбнулась ему в такой же манере, как порой делала его собственная мать, когда он был маленьким мальчиком и нуждался в ее утешении.

— Да, — признался Левин. — Мне этого очень хотелось бы на самом деле.

— Хорошо, — сказала Ева. — Тогда, значит, все обстоит таким образом.

Десять лет назад после развода Линда и ее мать оставили США и переехали назад в Векшё. Мать Линды родилась и выросла там и за исключением четырех лет в Америке прожила всю свою жизнь. То же самое касалось и ее дочери. Появилась на свет в местном роддоме. Когда ей было шесть лет, родители увезли ее в Штаты. Четыре года спустя, как раз перед началом нового учебного года, вернулась в Векшё с матерью и переселилась в дом на улице Пера Лагерквиста, полученный матерью при разделе имущества после развода.

Именно по этому адресу мать Линды была прописана с тех пор. И проживала только там, во всяком случае, ничто не указывало иное. Естественно, за исключением того времени, когда она находилась у себя в коттедже на острове Сиркён, который купила через год после возвращения в Швецию и где проводила летние отпуска и все свои выходные.

По тому же адресу была прописана и Линда до той поры, пока ей не исполнилось семнадцать лет и она не пошла в гимназию. Тогда домой вернулся и ее отец. Он купил себе большую усадьбу к югу от Векшё, и через несколько месяцев к нему перебралась его единственная дочь. Однако в первый год Линда, похоже, окончательно не определилась и имела собственную комнату как у матери в городе, так и у отца в деревне, где официально числилась. Но потом, после сдачи выпускных экзаменов, получения водительских прав и собственного автомобиля (в подарок от отца), она, судя по всему, отдала предпочтение сельской жизни и все реже ночевала у матери.

Сванстрём также не нашла никаких следов «мужиков» в связи как раз с этим местом жительства. По крайней мере, в каких-либо регистрационных книгах. Только мать Линды и сама Линда были прописаны по данному адресу.

— Ага, — вздохнул Левин.

— Ты, похоже, все еще недоволен, — констатировала Сванстрём. — Тебе лучше назвать причину. Тогда ты облегчил бы мне работу, знай я, что искать…

— Да я и сам толком не знаю, — признался Левин. — Как обстоит дело с другими обитателями того дома? С их проживанием, я имею в виду?

По данным Сванстрём, все вроде бы жили так же долго и даже дольше, чем мать Линды. Единственное исключение представлял собой Мариан Гросс. Только он переехал туда в последние десять лет, купив квартиру после того, как несколькими годами ранее там образовалось жилищное товарищество.

— Хотя мы его на сегодняшний день вывернули наизнанку, — вынуждена была признать Сванстрём. — Вдобавок у него другая ДНК, так что мы поставили на нем крест, насколько я поняла.

— Если Гросс купил квартиру, то кто-то ведь, наверное, продал ее ему, — заметил Левин. — И переехал оттуда.

— Не в данном случае, — возразила Ева Сванстрём. — Веришь или нет, но я уже фактически проверила это, пусть и потратила немало времени. Он купил ее у другого владельца, уже жившего в доме, когда туда переехали Линда и ее мать. Эта домовладелица по-прежнему оставалась в доме, и простое объяснение состоит в том, что за сей дамой сохранились две квартиры. Насколько я поняла, она руководила еще некоей бухгалтерской фирмой и, надо думать, использовала квартиру, которую позднее приобрел Гросс, в качестве офиса. Хотя подобное связано с определенными юридическими проблемами. Особенно в маленьком жилищном товариществе. И наверняка обходилось недешево.

— Маргарета Эрикссон, — неожиданно сказал Левин.

— Да, ее так зовут, — подтвердила Сванстрём. — Знаешь, Янне, мне интересно, зачем я тебе нужна? Это та самая Маргарета, что, кстати, попала в газету. С историей о том, как преступник якобы пытался вломиться к ней в ту самую ночь, когда убили Линду.

— Точно, точно она, — оживился Левин. Сейчас он наконец почувствовал, что его мысли стали приходить в порядок. Приобретать определенные очертания.

— Хотя я все еще не понимаю, что ты пытаешься найти, — констатировала Сванстрём.

— Я сам тоже, честно говоря, — признался Левин. — Знаешь, Ева, сделай так. Позвони Маргарете Эрикссон и спроси ее.

— Но ты по-прежнему не знаешь, почему хочешь, чтобы я это сделала? — поинтересовалась Сванстрём.

— Просто выстрел в ночи, — сказал Левин и еле заметно улыбнулся. — Прямо в темноту по неизвестной цели, — добавил он.

— Сделаю только из желания порадовать тебя, — сказала Ева и пожала плечами.

47

Сразу после обеда спокойная жизнь внезапно закончилась, и на смену разрозненным попыткам построения всевозможных логических конструкций и неторопливым поискам голубого свитера пришло нечто совсем иное. Громкие голоса, беготня по коридорам. Захлопали двери, фон Эссен и Адольфссон неожиданно появились в расположении разыскной группы с плечевыми кобурами и служебным оружием в них, прихватили с собой Сандберг и Саломонсона, забрали гражданский служебный автомобиль из гаража, установили на его крышу мигалку и на всех нарах помчались в направлении Кальмара.

За два часа до этого в десяти километрах на север от него, в местечке Бьёрно, случилось изнасилование, и, в отличие от их собственной подозрительной истории недельной давности, в данном случае не было никакого сомнения в том, что произошло настоящее преступление, причем в наихудшем из всех возможных варианте. Жертвой стала четырнадцатилетняя девочка. Вместе со своей сестрой, которая была на два года старше, и ее подругой-ровесницей она после завтрака спустилась на пляж, чтобы купаться и загорать. Проведя час на берегу, будущая жертва направилась купить мороженое и лимонад в ближайший киоск. Наверняка не случайно, поскольку была младше всех. И когда она, чтобы сократить дорогу, пошла через прибрежный лесок, преступник внезапно набросился на нее сзади, затащил в кусты, избил до полубессознательного состояния и надругался над ней. Когда девочка не вернулась через полчаса, старшая сестра и ее подруга забеспокоились и отправились на поиски. Тоже не случайно, а из-за убийства Линды и всех репортажей в прессе. И через сто метров нашли девочку. Преступник сидел на ней верхом. Они закричали, и он сразу же убежал.

Еще через полчаса жертва находилась на пути в больницу Кальмара, полиция прибыла на место, огородила все вокруг и начала опрашивать первых свидетелей. Четверть часа ждали кинолога с собакой. Короче говоря, полицейская машина заработала на полную мощность, и патрули, которые скоро стали прочесывать район, уже имели приличное описание внешности преступника в качестве подспорья в своей работе. По словам старшей сестры и ее подруги, тот, кого они искали, очень походил на злодея, описанного жертвой последнего нападения в Векшё. Им особенно запомнились его татуировки. Широкие синие полосы, напоминавшие змей или, пожалуй, драконов. На обеих руках от плеч до запястий.

— Не нравится мне это, — сказала Анна Сандберг, когда вместе с коллегами вошла в здание полиции в Кальмаре и вспомнила о своем собственном деле в Векшё, которое самое позднее завтра собиралась закрыть как ложное заявление.

— Ты о татуировках? — спросил Саломонсон.

— Да, — ответила Анна. — Не нравится мне это.

— Не бери в голову, — попытался утешить ее Адольфссон. — Сегодня каждый уважающий себя хулиган имеет подобные наколки. У них тело обычно выглядит как китайский ковер.

— С этим все ясно, и ты можешь расслабиться, Янне, — сказала Сванстрём и ободряюще помахала стопкой документов Левину, который сидел сгорбившись перед своим письменным столом над грудами совсем других бумаг.

— Я внимательно слушаю. — Левин откинулся на стуле.

— Оказывается, все было не так просто, как я думала, — констатировала Ева Сванстрём. — Но вот как развивались события на самом деле, если верить Маргарете Эрикссон, с которой я недавно разговаривала. А у этой дамы, похоже, полный порядок с головой. Вдобавок она председательствует в их квартирном товариществе.

Приблизительно три года назад, примерно в то время, когда они окончательно образовали жилищное товарищество, Маргарета Эрикссон продала свою квартиру на втором этаже Мариану Гроссу, тогда переехавшему в их дом. Одновременно она купила себе апартаменты на самом верху, где проживает сегодня, у своей соседки Лотты Эриксон, матери Линды. А сама мать Линды переехала на первый этаж в квартиру, где и живет с тех пор и где месяц назад убили ее дочь. Там изначально находился офис, потом помещение сдавали в аренду, затем оно стояло пустым в связи с созданием товарищества. И именно мать Линды, а не товарищество владела им.

Маргарета Эрикссон явно хотела иметь помещение побольше, пусть и жила одна, — продолжала Сванстрём. — Во-первых, ей требовалась пара комнат под офис для ее бухгалтерской деятельности, во-вторых, она продала свой летний домик, от которого осталась масса старой мебели. Ее она собиралась сохранить, и для этого ей необходимо было место.

— В то время как Лотта Эриксон могла обойтись жильем поменьше, поскольку дочь съехала от нее, — констатировал Левин.

— Да, — подтвердила Сванстрём. — И зачем я тебе, собственно? — добавила она с улыбкой.

— Там заслуживает внимания еще пара вещей, — заметил Левин.

— Я так и знала, — вздохнула Сванстрём. — Если мы пойдем по порядку, и если тебя интересует, не являются ли родственниками Маргарета Эрикссон с двумя «с» и Лотта Эриксон с одним «с», то ответ отрицательный.

— До этого я уже дошел своим умом, — усмехнулся Левин.

— Не самая сложная задача, — подколола его Ева Сандстрём. — Я все поняла сразу же, проверив их прошлое. Маргарета Эрикссон пишется с двумя «с». Обычное или, по крайней мере, самое обычное написание, и такую фамилию она носила с тех пор, как вышла замуж. Лотту Эриксон изначально звали Лизелотт Эрикссон с двумя «с». Ее полное имя Лизелотт Джанет Эрикссон. После замужества она стала Лизелотт Валлин Эрикссон, а после переезда в США изменила написание своей фамилии на Эриксон с одной «с». Лоттой ее называли всегда, еще с детства. Когда она развелась и возвратилась домой, прежде всего избавилась от добавки Валлин, а примерно год спустя ходатайствовала также об изменении имени. И уже в течение восьми лет числится во всех документах как Лотта Лизелотт Джанет Эриксон.

— Ага, да, — пробормотал Левин.

— Ты думаешь, преступник сначала позвонил не в ту дверь? — спросила Сванстрём.

— Да, — подтвердил Левин. — Так мне кажется. Это ведь Маргарет Эрикссон заявила в газете, что у нее и у матери Линды одна и та же фамилия. Хотя это фактически твоя заслуга. Именно ты предположила, что речь могла идти о старом любовнике, который неожиданно появился как черт из табакерки.

— Для встречи с Линдой, — продолжила его мысль Сванстрём. — Но ошибся и позвонил в дверь прежней квартиры. Ты уверен в этом? Ей же было не больше восемнадцати, когда мать жила на самом верху.

— Ради встречи с Линдой, или с ее матерью, или с обеими. Больше мне фактически ничего не известно, — сказал Левин и смутился. — Хотя возможно, все это совершенно неинтересно.

— Появиться у своей старой любви… среди ночи через три года… Думаю, я в любом случае сначала попробовала бы позвонить, — сказала Сванстрём.

— Ты имеешь в виду телефон? Именно об этом в качестве следующего задания я собирался попросить тебя. — Левин еле заметно улыбнулся. — Полагаю, нам надо проверить, не поменяла ли Лотта Эриксон номер.

— Сейчас, когда мы все равно уже за все это взялись, — констатировала Сванстрём.

— Точно, — кивнул Левин. — Точно.

«Почему бы еще раз не выстрелить в ночи?»

— Что ты думаешь об изнасиловании в Кальмаре, Рогерссон? — поинтересовался Бекстрём, едва сунул нос в комнату коллеги.

— Ужасно грустная история, — ответил Рогерссон.

— Она имеет какое-то отношение к нам, я имею в виду — к Линде?

— Ни малейшего.

— Тогда ты думаешь точно так, как я, — констатировал Бекстрём.

— Нам придется смириться с этим, — заметил Рогерссон и ухмыльнулся.

— Я спросил Кнолля и Тотта тоже. Просто на всякий случай, — сообщил Бекстрём.

— И что они?

— Кнолль не верит в это, но у него, похоже, есть небольшие сомнения. Ему кажется, что, пожалуй, стоит поговорить с коллегами из группы ВИКЛАС.

— А Тотт как считает? — спросил Рогерссон.

— Говорит, конечно, что не верит, но предлагает в любом случае все проверить и обменяться парой слов с коллегами из ВИКЛАС.

— Сенсационные мнения. Как они до всего этого додумались? — усмехнулся Рогерссон.

— Потом я спросил и Левина, — сообщил Бекстрём.

— И что он думает?

— Хочешь услышать буквально?

— Естественно.

— С оговоркой, что все сведения Левина о кальмарском деле сводятся к описанию, полученному им по телефону от коллеги Сандберг, он все равно придерживается почти невероятной версии, что речь идет о том же самом преступнике, как и в случае с Линдой.

— Левин верен себе, — проворчал Рогерссон. — Кстати, как думаешь, может, нам наплевать на все, слинять домой в отель и пропустить по паре холодного пива перед едой?

— Я обеими руками за, — расплылся в улыбке Бекстрём.

— Включи четырехчасовые новости, — попросил Рогерссон, когда они уже два часа просидели в номере Бекстрёма и успели приговорить по две банки холодного пива.

— Зачем? — удивленный Бекстрём потянулся за пультом телевизора.

— Просто интересно, цела ли еще моя комната, — пояснил Рогерссон.

— Какая ужасная история, — сказал Бекстрём пять минут спустя, выключая телевизор. — Эти идиоты взорвали окно оперативного центра Морды. Если Морда всему причина, он явно совсем свихнулся.

— Я поболтал с парнями из управления после обеда, — сообщил Рогерссон. — У них точно такое же мнение, как и у тебя.

— Да, все правильно, — еще раз подтвердил Бекстрём.

— Какая ужасная история, — констатировал он еще через пять минут.

— Наверное, все было как в Гранд-отеле в Лунде, — предположил Рогерссон. — Он приохотился к зеркалам в ванной.

— Или что-то перепутал, — поделился своим мнением Бекстрём. — Пожалуй, просто попытался застрелиться. Немудрено при таком-то подбородке. Хотя дело, возможно, не в этом.

— А в чем тогда? — спросил Рогерссон.

— Каждый раз, видя себя в зеркале, он стреляет себе в лоб, хотя бы в свое отражение, — сказал Бекстрём.

48

Сны приходили теперь все чаще. Снилось то лето почти пятьдесят лет назад, когда он получил свой первый настоящий велосипед и отец научил его кататься на нем. Хотя во сне в ту ночь он видел не свой огненно-рыжий «Крессент Вэлиант», а папу и маму.

То было странное лето, когда казалось, отпуск отца никогда не закончится. И в конце концов он спросил: «Сколько дней у тебя отпуск, папа?»

Сначала отец выглядел немного странным, но потом рассмеялся и потрепал его по волосам, и все снова стало как обычно.

— Он продлится до тех пор, пока я не научу тебя кататься на велосипеде, — ответил отец. — На это уйдет время, а работа никуда от меня не убежит.

Потом он снова потрепал его по волосам.

Настоящее индейское лето было тогда, и его отец с каждым днем становился все больше и больше похожим на индейца. Худой, загорелый, с плотно обтянутым кожей лицом.

— Ты выглядишь как настоящий индеец, папа, — сказал он ему.

— Ничего странного, — ответил отец. — При такой-то погоде.

Однажды ночью он проснулся. Скорее всего, от какого-то звука. Тихо на цыпочках спустился по чердачной лестнице в прихожую и увидел, что его родители сидят на одном стуле на кухне. Мать на коленях у отца, обняв его за шею и положив голову ему на грудь. А он одной рукой обнимал ее за талию, тогда как другой осторожно гладил ей волосы.

— Все устроится, — бормотал отец. — Все устроится.

И никто из них не увидел его, а он неслышно вернулся в свою комнату на чердак и вскоре заснул.

Когда они завтракали утром, все снова было как обычно.

— Ты готов, Ян? — спросил отец и отставил в сторону чашку с кофе. — Может, сделаем кружок на «Вэлианте»?

— Всегда готов, — ответил Ян.

А потом он проснулся.

49

Векшё, вторник 5 августа

Четырнадцатилетняя жертва изнасилования в Кальмаре выжила. Ее состояние описывалось как критическое, но стабильное, и отсюда выходило также, что она была бы мертва сейчас, если бы ее сестра с подругой не появились в последнюю секунду и не спугнули преступника. Она также стала подтверждением того, о чем средства массовой информации догадались с самого начала. В Смоланде свирепствовал серийный убийца, насиловавший молодых женщин в разгар шведской отпускной идиллии.

Сначала он убил Линду. Несколько недель спустя напал еще на одну женщину, и, по мнению газетных экспертов, его неудача с ней являлась наиболее вероятным объяснением того, почему он уже через неделю нашел себе третью жертву. Его внутреннее напряжение стало столь сильным, что страх попасться ушел на второй план.

Профессор судебной психиатрии из университета Стокгольма, который считался главным специалистом страны по маньякам, смог также назвать несколько причин неспособности правоохранительных органов на ранней стадии выявить серию в тяжелых насильственных преступлениях. В полиции смотрели на вещи узко, зацикливались на отдельных случаях, взаимосвязи разных подразделений и структур оставляли желать лучшего. Одна рука не знала, чем занимается другая. Сотрудники не замечали самого главного, простых и очевидных закономерностей.

— Никто просто не видит, что король — голый, — объяснил профессор в утренней программе ТВ-4.

— Что вы имеете в виду? — спросил репортер.

— Ну, что он — голый, — уточнил профессор.

Впервые за лето средства массовой информации также позволили себе открыто критиковать полицию и особенно ее представителей в Векшё. Несмотря на множество оставленных преступником следов, смерть Линды по-прежнему не была раскрыта. Вдобавок, согласно нескольким анонимным источникам в полиции, в расследовании не наблюдалось вообще никаких ощутимых результатов. И хотя со времени убийства прошел уже целый месяц, следствие практически не сдвинулось с мертвой точки.

Девятнадцатилетняя женщина, которую преступник попытался изнасиловать неделю назад, снова подала голос. Полиция просто-напросто отказалась поверить ее рассказу. И вместо того чтобы охотиться за преступником, там стали травить саму жертву, а за некомпетентность стражей порядка пришлось заплатить высокую цену. Чуть не лишилось жизни невинное дитя. Передовицы газет, как обычно в таких случаях, запестрели комментариями о кризисе правоохранительной системы, и работающей по убийству Линды разыскной группе внезапно пришлось тратить большую часть своего времени на то, что большинство из ее членов считало пустыми фантазиями.

Еще днем ранее глава полиции Кальмара связался со своим коллегой в Векшё и предложил создать совместную следственную группу. Убийство и два изнасилования за последний месяц, к сожалению, говорили о том, что преступник в любой момент может проявить себя снова. Полицейский начальник из Векшё сомневался в продуктивности такого решения, но обещал сразу же обсудить эту идею с коллегой, который руководил расследованием смерти Линды, а потом выйти на связь снова.

Комиссар Олссон поставил этот вопрос первым пунктом в повестке дня утреннего совещания во вторник и, естественно, был открыт для любых версий.

— Что вы думаете? — спросил он и посмотрел на собравшихся. — Сам я все больше склоняюсь к тому, что в двух наших изнасилованиях речь идет об одном и том же человеке, поскольку описания свидетелей почти идеально совпадают.

— А как же тогда убийство Линды? — спросил Бекстрём угрюмо. — Там тоже он постарался?

— Проблема ведь в том, что у нас нет его описания, — констатировал Олссон осторожно.

— Да, но это ведь по большому счету единственное, чего нам не хватает, — возразил Бекстрём. — И я попрошу поднять руку тех из сидящих здесь, кто вполне серьезно считает, что Линда впустила бы к себе такого покрытого татуировками парня в три часа ночи.

Извини, если я вмешиваюсь. — Левин осторожно откашлялся. — Как дела с последней жертвой? Удалось получить сперму нападавшего?

— Да, — сообщила Сандберг.

— Тогда все должно довольно быстро решиться относительно связи с Линдой, — констатировал Левин.

— Да, все так, — согласилась Сандберг с чуть более бодрой миной.

— Что же касается двух жертв изнасилования, я, честно говоря, не понимаю, чем мы смогли бы помочь коллегам из Кальмара? Единственно, мы можем дать их свидетелям взглянуть на те же самые фотографии, какие показывали нашей потерпевшей. — Левин снова осторожно откашлялся.

— Здесь уже полный порядок, — сообщила Сандберг, чье настроение, судя по ее внешнему виду, еще чуточку улучшилось.

— Ага, да. Но это же просто замечательно, — констатировал Левин. — Выглядит как хрестоматийный пример сотрудничества между полицейскими.

— Но что ты все-таки сам думаешь, Левин? — не унимался Бекстрём. — Возможна ли связь?

— Я не люблю высказываться о таких вещах, — сказал Левин. — Но, поскольку ты спрашиваешь, по моему мнению, Линду убил другой человек, не тот, кто надругался над бедной девочкой в Кальмаре. И это выяснится, как только тамошние коллеги получат заключение по поводу ДНК своего насильника, и ни о каком больше сотрудничестве в данной связи, я думаю, нам не стоит беспокоиться.

Закончив свой монолог, он по непонятной присутствующим причине кивнул Анне Сандберг.

— Остается только надеяться на это. — Олссон удрученно покачал головой. — Хорошо, если бы ты оказался прав.

В качестве последнего пункта повестки дня Олссон приказал Сандберг, Саломонсону, фон Эссену и Адольфссону, а также еще двум членам разыскной группы сразу же и в сотрудничестве с коллегами из Кальмара исследовать возможные связи между убийством Линды, попыткой изнасилования в Векшё и изнасилованием в Кальмаре. Кроме того, он собирался связаться с подразделением ВИКЛАС и группой ППП с целью убедиться, что те в своих действия полностью учитывают рекомендации опытных аналитиков.

Как только названные сотрудники с безрадостными физиономиями удалились выполнять приказ начальства и в комнате установилась относительная тишина, Бекстрём, окинув взглядом оставшиеся в его распоряжении силы, сказал:

— Продолжим. Как у нас дела со сбором проб ДНК? Надеюсь, пробирок с ватками хватает?

Левин вернулся в свою комнату, и почти сразу же к нему присоединилась Ева Сванстрём.

— С телефонами матери пока не получилось. Я разговаривала с представителем фирмы «Телиа», и их нынешний регистр охватывает только два последних года, — сообщила она.

— Но где-то ведь есть нужные нам данные? — спросил Левин, который сразу же ощутил хорошо знакомое беспокойство.

— Конечно, — подтвердила Сванстрём. — Хотя, по словам того, с кем я общалась, уйдет несколько дней, чтобы их выудить.

— Подождем, — кивнул Левин.

«За такой срок мир не рухнет, да и, возможно, там ничего нет, — подумал он. — Как в большинстве выстрелов в ночи».

50

Остров Альнён около Сундсвалля, вторник 5 августа

Шла последняя неделя самого долгого отпуска в жизни Ларса Мартина Юханссона.

Почти два года назад он оставил должность шефа полиции безопасности по оперативной работе, чтобы взамен возглавить одно из самых секретных расследований в истории шведской конституции. Сейчас и это задание находилось в завершающей стадии. С оставшейся частью с таким же успехом мог справиться его секретариат, и уже за неделю до Янова дня Юханссон оставил родину и вместе с женой Пиа отправился в круиз по Европе. Его вторая половина любила путешествовать (новые люди, новые места, новые впечатления), в то время как Юханссон предпочитал хорошую книгу, телефон, который никогда не звонил, и добротную пищу.

Пусть их мотивы и разнились, однако оба обычно возвращались в Швецию в превосходном настроении. И в соответствии с данным несколько лет назад обещанием, постепенно превратившимся в традицию, отныне проводили последнюю неделю своего отдыха в усадьбе старшего брата Юханссона на острове Альнён недалеко от Сундсвалля. В еще большей тишине и покое, с хорошей едой и напитками, у деловитых и щедрых хозяев, которые ни капельки не кривили душой, предлагая супругам чувствовать себя как дома.

«Самое важное из всего, — подумал Юханссон. — Разве есть или было в этом мире нечто такое, что способно в положительном смысле сравниться со Швецией? Ничего, никогда и нигде», — заключил он, глубоко вздохнул от удовольствия и сразу же заснул в шезлонге, где сидел.

У Юханссона было три мобильных телефона. Один личный, один обычный рабочий и один настолько секретный, что он, по большому счету, мог использовать его только для исходящих разговоров. На всякий случай он был красный, и Юханссон лично запрограммировал звуковой сигнал в нем. За исключением громкости, он установил в телефоне точно такую же сирену, как у полицейских спецмашин, и гордился этим, словно индюк. Установив сигнал, даже продемонстрировал его своей супруге, позвонив на красный мобильник, чтобы она смогла оценить технические познания мужа. И в первый раз, когда она услышала, как телефон ожил по-настоящему, его хозяин спокойно храпел, развалившись в шезлонге.

«А вдруг немцы сделали предложение о покупке всего Смоланда», — подумала Пиа, работавшая управляющей активами в банке. Она отложила в сторону книгу, которую пыталась читать, и ответила.

— Да, — сказал Пиа.

«Нельзя ведь называть своего имени, а то еще, чего доброго, попадешь в тюрьму», — подумала она.

— Enchanté,[4] — протяжно произнес в ответ мужской голос на другом конце. — Я полагаю, вы именно та, о которой я подумал, — продолжил неизвестный голос, — и при всем моем желании и далее говорить с вами тет-а-тет, мне все равно придется попросить вас передать трубку вашему уважаемому супругу.

— Как мне представить вас? — спросила Пиа. — Поскольку вы ведь вряд ли назоветесь по имени, — пояснила она.

— Никакого имени, к сожалению, — констатировал тягучий голос. — Просто передайте своему уважаемому мужу, что бывший помощник Пилигрима желает обменяться с ним парой слов.

— А если я спрошу, о чем идет речь, то попаду в тюрьму, — не сдавалась Пиа.

— Если я отвечу, то сам попаду в тюрьму, — поправил ее бывший помощник Пилигрима слегка высокомерным тоном.

— Я сейчас разбужу его, — сдалась наконец Пиа.

«Они прямо как дети».

— И кто это был? — поинтересовалась Пиа десять минут спустя, когда ее муж закончил разговор, ради которого непонятно зачем отошел в самый дальний угол большой террасы, выключил красный телефон и со вздохом снова опустился в шезлонг.

— Один старый знакомый, — ответил Юханссон уклончиво.

— Секретный до ужаса. Без имени, — подколола Пиа.

— Ну, в какой-то степени, — проворчал Юханссон. — Он работает в правительственной канцелярии в качестве советника по особым поручениям, помогает премьер-министру со всем на свете, и фамилия его Нильссон.

— Ах, — усмехнулась Пиа. — Наш собственный кукловод. Шведская версия кардинала Ришелье.

— Примерно, — согласился Юханссон. — Вроде того, местного разлива, — уточнил он.

— И что он хотел? — спросила Пиа.

— Ничего особенного, просто обменяться парой слов, — ответил Юханссон.

— То есть сейчас тебе надо ехать в Стокгольм, — констатировала Пиа, наученная предыдущим опытом.

— Но я вернусь завтра. Если ты не имеешь ничего против.

— Прекрасная идея, — одобрила Пиа. — Тогда ты сможешь заглянуть домой и прихватить кое-что из вещей, которые мне понадобятся, если мы пойдем на праздник в выходные.

— Естественно, — сказал Юханссон. — Естественно, — повторил он, поскольку его мысли уже устремились в другом направлении, и он не хотел втягиваться ни в какую бессмысленную дискуссию.

— В какой-то момент мне показалось, что он пьян, — сообщила Пиа. — Судя по голосу.

— Он, наверное, просто был в хорошем настроении, — сказал Юханссон, пытаясь оправдать своего знакомого. — На часах только двенадцать, и он наверняка еще даже не успел пообедать.

— Да, тогда, пожалуй, он веселый парень, — предположила Пиа.

— Да нет, не особо, — возразил Юханссон и покачал головой. — Что ты думаешь сама, кстати? — добавил он и посмотрел на часы. — Относительно обеда, я имею в виду.

51

Стокгольм, вторник 5 августа

Прежде чем покинуть Альнён, Юханссон переоделся в льняной костюм и синюю льняную рубашку, засунул галстук в нагрудный карман и взял такси до аэропорта. Полуденным самолетом он добрался из Сундсвалля до Арланды, и оттуда водитель из полиции безопасности доставил его на ужин, который советник накрыл для него в своей напоминающей дворец вилле в Юрсхольме.

— Добро пожаловать в мою скромную хижину, — сказал он и махнул двумя руками, предлагая Юханссону войти, как только тот оказался перед входной дверью. — Надеюсь, ты не против, если мы сядем в столовой.

— Чем прохладней, тем лучше, — согласился Юханссон, хотя и был преданным поклонником бани.

«Вот, значит, как ты живешь», — подумал он, незаметно окинув взором паркетный пол с вычурными узорами, покрытые темными деревянными панелями стены, лепнину на потолке и попутно оценив персидский ковер, картину голландского художника, светильник из венецианского стекла или хрусталя на стене.

Сначала они расположились в библиотеке, поскольку хотели разобраться с делами, а уже потом поужинать в спокойной обстановке. И управились с ними за десять минут.

— Когда ты сможешь приступить? — спросил советник.

— В понедельник, — ответил Юханссон.

— Это просто замечательно. — Советник просиял как солнце всем круглым лицом. — Тогда мы, наконец, можем перейти к основной части программы. У меня с утра маковой росинки во рту не было, — продолжил он.

— У тебя очень красивый дом, — заметил Юханссон по пути в столовую. — Он достался тебе по наследству?

— Ты с ума сошел, Юханссон. Я человек крайне простого происхождения, — констатировал советник. — Родился и вырос на холмах Сёдера. Я купил все это великолепие у одного бедняги, чьи дела покатились под откос.

— Зато у тебя они, похоже, складывались наилучшим образом, — заметил Юханссон.

— Исключительно, — довольный собой, согласился советник. — И я это, на мой взгляд, заслужил.

Поскольку обед происходил среди недели, хозяин дома надеялся, что гость снисходительно отнесется к относительно простым блюдам, которыми он собирался его угощать. И если взглянуть на это угощение снисходительно, можно заключить, что оба они вполне заслужили свою трапезу каждодневной работой на правительство и сохранили прежние простые привычки. У них ведь и впрямь имелись веские основания отпраздновать будущее назначение Юханссона, причем его работодатель мог поздравить себя с тем, что, трезво взглянув на вещи, остановил свой выбор именно на данной кандидатуре.

— Тебе надо отнестись к этому точно по-моему, — вздохнул советник. — А именно просто принять все как должное. Разве не так обычно говорите вы, полицейские?

В том мире, где советник провел, в сущности, всю свою сознательную жизнь, самым важным считалось умение найти золотую середину. И чтобы обе стороны одинаково устраивало то, как они будут далее двигаться вместе. При этом хозяин дома, где сейчас гостил Юханссон, свято верил, что ему удалось найти решение, которое его гость в лучшем случае должен высоко оценить, но с которым в любом случае сможет смириться.

— Я слышал, ты из старинного рода норландских лесопромышленников, тогда, пожалуй, лучше начать со шнапса и исконно шведских блюд, — констатировал он и показал в угол столовой, где одетая в строгое черное платье и белый передник пожилая экономка уже ждала с графином крепкого напитка в руке.

— Ну да, — сказал Юханссон. — Землевладельцев скорее, со стороны моей матери. По отцовской линии…

— Я верю, верю тебе, дорогой Ларс Мартин, — перебил его советник. — Но эта ложная скромность явно тебе не к лицу. Давай лучше поспешим к сервировочному столику и, не теряя ни секунды, выпьем пару больших рюмок водки и укутаем наши израненные души в мантии из парчи и шелка, которые мы заслужили.

— Звучит хорошо, — согласился Юханссон.

— Осетр в самых разных вариантах, — объяснил советник, когда они, разогрев аппетит крепкими напитками, наконец сели за стол, где уже стояли всевозможные блюда и наполненные рюмки. — Вареный, консервированный холодный, жареный, малосольный и осетровая икра. — Хозяин дома, на учительский манер, показывал вилкой, как указкой. — Только автомобильные мошенники набивают утробу русской икрой, — констатировал он, отправив в рот полную ложку деликатеса. — Нормальные люди едят осетровую.

— Водка просто замечательная, — похвалил Юханссон с видом знатока, вертя в правой руке хрустальную рюмку.

«Хотя относительно икры ты ошибаешься — мой брат, который много лет торгует машинами, предпочитает икру сига».

— Конечно, водка феноменальная, — вздохнул хозяин дома довольно. — Я воспользовался случаем и прихватил несколько бутылок, когда был дома у Путина на прошлой неделе.

Ужин продолжался под знаком простоты. Особый эксперт и его гость размеренно двигались вперед дорогой чревоугодия, в то время как путь им освещала старинная хрустальная люстра.

Сначала они съели по фаршированному перепелу с пюре из корнеплодов, потом перешли к простому французскому козьему сыру из Камарга и закончили лимонным шербетом, чтобы освежить полость рта и привести в порядок вкусовые рецепторы перед следующими далее кофе, коньяком и шоколадными трюфелями. Вдобавок ко всем блюдам были поданы еще вина, которые особый эксперт сам принес из своего глубокого погреба. Сначала красное бургундское очень удачного 1985 года, затем красное крепленое из окрестностей Луары, однако без года на этикетке.

— Вино — прежде всего французский напиток, — констатировал довольный советник, поднеся бокал к своему длинному носу.

— А мы с женой пьем много итальянских вин, — признался Юханссон, тем самым явно ошарашив хозяина.

— Если тебе нужен хороший совет, Ларс, ты не должен подвергать себя такому риску. Если, конечно, заботишься о здоровье, — сказал он.

— Кстати, как самочувствие Нюландера? — спросил Юханссон, когда они вернулись в библиотеку, чтобы закончить трапезу двойным эспрессо и небольшой порцией фрапена 1900 года из хозяйских запасов.

— Лучше, чем в последнее время, — сказал советник. — Отдельная палата, трехразовое питание, маленькие красные, зеленые и синие таблетки, и есть с кем поговорить.

— Он лежит где-нибудь в частном заведении? — спросил Юханссон осторожно.

— В частном, — ухмыльнулся советник. — Всему есть предел. Сначала он пытается превратить полицию в нашей относительно приличной банановой монархии в нечто, почти невообразимое даже в самой обычной банановой республике. Потом запирается у себя в комнате и отказывается открыть, в результате чего бедняге футболисту из нашего уже изрядно хлебнувшего лиха правительства приходится приказать нашей маленькой армии взорвать половину фасада, прежде чем им удалось доставить его в психушку закрытого типа с надлежащим уходом. И это все не бесплатно, конечно, — закончил он раздраженно.

— Нюландер в Уллерокере? — предположил Юханссон.

— Точно, — сказал советник с нажимом. — И очень вовремя, кстати, на мой взгляд.

— Что же случилось? — полюбопытствовал Юханссон.

— Неясно, — ответил его собеседник и пожал узкими плечами. — Все, по-видимому, началось с того, что он выстрелом разбил зеркало у себя в личном туалете.

— Ужас просто, и чего только всякие идиоты не придумывают, — сказал Юханссон и вздохнул со всей своей норландской флегматичностью.

— Он, наверное, зацепился подбородком за круглую штуковину около спускового крючка, когда чистил оружие, — предположил советник.

— Ты имеешь в виду предохранительную скобу? — уточнил Юханссон.

Советник небрежно махнул рукой:

— Что-то в этом роде… Или я просто пытаюсь быть порядочным по отношению к нему, — пробормотал он.

После того как они еще час поболтали о всякой всячине и выпили еще по паре бокалов замечательного хозяйского коньяка, советник предложил Юханссону сыграть партию в бильярд. Но тот отказался, поскольку побоялся завершить вечер после трапезы такой относительно спортивной забавой, напичканный поистине ужасными историями на сей счет.

— Я не играю в бильярд, — сказал Юханссон и с сожалением покачал головой.

— Если хочешь, я могу тебя научить, — предложил советник и с надеждой посмотрел на него.

— Охотно, но в другой раз, — отказался Юханссон. — Да и мне уже пора домой, — пояснил он.

Юханссон поблагодарил на роскошное угощение, заказал такси и поехал в их с женой обычно пустовавшую летом квартиру на Вольмар-Икскулльсгатан. А оказавшись в кровати, почти мгновенно заснул.

«Возможно, это тоже не совсем нормально», — подумал Юханссон, прежде чем Морфей осторожно заключил его в свои объятия.

52

Векшё, среда 6 августа — воскресенье 10 августа

Охотники за убийцей Линды сидели на своей обычной утренней встрече, когда комиссар Олссон навестил их и сообщил, что коллеги из Кальмара поймали своего насильника. Руководитель расположенного около Нюбру лагеря беженцев узнал одного из претендентов на политическое убежище по описанию, которое передали по местному радио. Он сразу же позвонил в полицию Кальмара, но оттуда к нему уже выехали по тому же делу. Просто часом ранее пришло заключение криминалистов, в котором сообщалось, что тот, о ком идет речь, принадлежит к немногочисленному числу мигрантов, уже находящемуся в регистре.

Семнадцатилетний беженец из Молдавии прибыл в Швецию месяц назад. И здесь у него взяли пробу ДНК на случай, если он сотворит что-нибудь за те месяцы, которые обычно требовались для принятия решения о депортации. Сейчас он сидел в следственном изоляторе полиции Кальмара. Все отрицал, если верить переводчику, но ему в любом случае предстояло задержаться в Швеции дольше, чем почти всем другим мигрантам с аналогичным прошлым. К смерти Линды он не имел никакого отношения, поскольку у него был иной генетический код, чем у убийцы.

— Хотя так мы все в принципе и думали, — констатировал Олссон.

— Но, черт побери, готов поспорить, он стоит за предпринятой на нашей территории попыткой изнасилования, — закончил Олссон и ободряюще кивнул Анне Сандберг.

Все шесть сотрудников, которых назначили вместе с коллегами из Кальмара пройти по следу насильника, вернулись в разыскную группу. С оставшимися заданиями коллега Сандберг вполне могла справиться одной левой и самым обычным способом — с помощью телефона, внутренней полицейской сети и факса. Притом что у всех хватало и других, более важных дел.

— Итак, мы продолжаем двигаться вперед, наращивая темп и сохраняя максимальную объективность, — резюмировал Олссон. — Как у нас, кстати, дела со сбором проб ДНК?

По словам его помощников, с этим все обстояло наилучшим образом. Уже шестьсот человек добровольно предоставили свой генетический материал, и сейчас старый рекорд был побит со значительным перевесом.

— Мы работаем в двух направлениях, — объяснил Кнутссон, бросив робкий взгляд на коллегу Левина. — Во-первых, пытаемся охватить тех, кто живет по соседству с местом преступления, во-вторых, ищем мужчин, соответствующих психологическому портрету группы ППП, и систематически берем у них ДНК.

— То есть действуем исключительно целенаправленно, — уточнил Торен.

— Да, рано или поздно он попадется в наши сети, — констатировал Олссон с уверенной миной.

За традиционным вечерним пивом в отеле все знающий Рогерссон рассказал Бекстрёму, что их бывший шеф сменил место базирования.

— Он в Худдинге, в тамошней психушке? — предположил Бекстрём, которому по службе приходилось посещать данное заведение несколько раз в год.

— В Уллерокере, — сообщил Рогерссон. — Он, по-видимому, из тех краев, поэтому практично ведь, когда у него и жена, и дети под боком.

— И как его дела? — спросил Бекстрём с любопытством.

Если верить источнику Рогерссона, с бывшим шефом все было просто замечательно. Уже на второй день Нюландеру доверили очень важное задание, и теперь он ходил с библиотекой на колесиках по всем отделениям.

— Он, наверное, чувствует себя как рыба в воде, — констатировал Рогерссон.

Бекстрём кивнул в знак согласия.

«Интересно, кто заботится о Брандклиппаре? — подумал он. — И зачем я сейчас забиваю этим голову? Какая мне разница?»

— Выпьем, брат, — сказал он и поднял свой бокал с пивом.

— Выпьем за Морду тоже, — добавил Бекстрём.

«Он, собственно, был довольно забавный парень, и все равно ведь что-то надо сказать», — мысленно продолжил он.

В четверг «Дагенс нюхетер» вышла с большой статьей университетского библиотекаря Мариана Гросса, которую газета вдобавок упомянула и в передовице, и в разделе новостей, пусть тот же самый материал неделей ранее отказалась взять «Смоландспостен» в Векшё. Гросс был возмущен. Во-первых, некомпетентностью, продемонстрированной полицией при расследовании убийства Линды. Во-вторых, тем, какому жуткому давлению лично он подвергся со стороны правоохранительных органов.

Нисколько не думая о себе и тех опасностях, какие могли свалиться на его голову, он в качестве свидетеля старался изо всех сил помочь властям. Это было естественным для Гросса, так же как и для любого думающего человека, живущего в демократическом и правовом государстве. Сам беженец из Полыни в ту пору, когда она еще входила в советскую империю, он мог многое рассказать о прозябании в условиях диктатуры. Его, кроме того, лично затронула ужасная трагедия. Он знал и жертву, и ее мать. Восхитительные люди и лучшие соседи, о каких можно только мечтать, по словам Гросса. И хотя, судя по всему, он единственный видел убийцу Линды и мог описать его, полиция обошлась с ним непостижимым и вызывающим глубокое отвращение образом.

Дважды они силой забирали его из дома и отвозили к себе в участок, ужасно разговаривали с ним, оскорбляли на расистский манер, допрашивали сутки напролет и вынудили сдать пробу ДНК, не сумев представить даже крошечного доказательства его вины. Вдобавок у них потом хватило наглости утверждать, что он сделал это по собственному желанию.

Когда результат анализа пришел, ему самому и его юридическому представителю пришлось неоднократно звонить им и писать письма, прежде чем из полиции удосужились сообщить, что его отсеяли из числа подозреваемых. То есть что он невиновен и не имеет никакого отношения к убийству Линды. А ведь это с самого начала было ясно для любого думающего человека, но только не для правоохранителей Векшё и их подручных из Государственной криминальной полиции Стокгольма.

Гросс, как выяснилось, оказался не единственным, с кем обошлись не лучшим образом. В большой статье раздела новостей та же газета со ссылкой на высокопоставленный источник в полиции поведала своим читателям, что в связи с расследованием убийства Линды была взята проба ДНК почти у тысячи человек в Векшё. В огромном большинстве случаев этот процесс затронул обычных порядочных трудолюбивых мужчин. И все заключения, пока полученные по указанным анализам, вполне предсказуемо подтвердили невиновность тех, у кого их брали.

Трое так называемых добровольцев дали интервью газете, и среди них, как ни странно, оказалась одна женщина. Все они выразили свое недовольство, и, по их словам, та добровольность, о которой говорила полиция, сильно разнилась с их собственными впечатлениями. Человеку не оставляли другого выбора, и, чтобы избежать дальнейших преследований, приходилось принимать предложение полиции. Но разговоры о личном желании в подобных случаях, естественно, напоминали плохую шутку.

Наиболее возмущенной оказалась затесавшаяся в эту компанию женщина, и она, кроме того, даже не поняла, о чем, собственно, идет речь. Любой ведь сегодня знал, что Линду наверняка убил мужчина, и, зачем полиции понадобилась ее ДНК, оставалось загадкой. По крайней мере, для нее.

Данный вопрос, естественно, переадресовали пресс-секретарю полиции Векшё, но та отказалась отвечать. Руководство расследования вообще не комментировало меры, предпринимаемые для раскрытия убийства Линды Валлин. В общем, это противоречило природе такой деятельности и в худшем случае могло поставить под удар или даже свести на нет все усилия полиции добиться положительного результата.

На эксперта, к которому газете пришлось обратиться, однако, не распространялись подобные полицейские правила. И он привел с его точки зрения единственное возможное объяснение. Добровольно подвергшаяся столь примечательной процедуре женщина, вероятно, имела сына, ДНК которого интересовала полицию, но, к сожалению, находившегося вне поля их досягаемости. По словам дамы, это само по себе соответствовало истине. Конечно, у нее был сын, но как он сумел бы помочь полиции раскрыть убийство Линды, она в еще больше степени представить себе не могла. По словам матери, он и мухи за всю свою жизнь не обидел и вдобавок уже два года, как перебрался в Таиланд.

— Насколько я понимаю, полиция просто не знает, что им дальше делать, — констатировала эта женщина в заключение своего длинного интервью.

И похоже, она не единственная придерживалась такого мнения. Ее поддержал автор передовицы в «Дагенс нюхетер», утверждавший, что узнал сладковатый запах гниения всей правоохранительной системы и, кроме того, увидел явные признаки той же самой растерянности и отчаяния, которые характеризовали охоту полиции за убийцей премьер-министра Улофа Пальме двадцать лет назад. Пожалуй, ничего странного, кстати, поскольку большинство полицейских, которых Государственная криминальная полиция отправила расследовать убийство Линды, также принимали активное участие и в тех событиях.

Даже газета «Барометр» из Кальмара поставила убийство Линды на первое место, хотя и рассматривала его отчасти под иным углом, нежели крупные столичные издания. По мнению ее сотрудников, речь в первую очередь шла о столкновении между двумя полицейскими культурами. С одной стороны, полиция Векшё и ее знание местных условий и своего контингента — «там знают своих паппенхаймеров», — где предпочитали работать на узком участке и копать в глубину. И с другой — их коллеги из Государственной криминальной полиции, которые живут в мире компьютеров, привыкли к неограниченным ресурсам и, ни толики не сомневаясь, готовы для решения своих проблем действовать как можно более широким фронтом.

У «Барометра» также, судя по всему, имелись свои источники в полиции. Согласно одному из них, в руководстве расследования довольно быстро возникли разногласия, что никак не шло на пользу делу, совершенно независимо от того, кто был прав, а кто ошибался. Это, естественно, не могло не беспокоить, но одновременно, по мнению газеты, пока не стоило отчаиваться, и она выражала надежду, что преступник все равно будет найден, пусть даже прошел целый месяц с тех пор, как убили Линду.

В этот день утреннее совещание руководства расследования продолжалось вплоть до обеда. И единственной темой обсуждения были вопросы, поднимавшиеся в утренних газетах. Комиссар Олссон даже поинтересовался историей расследования убийства Пальме. Конечно, чисто из любопытства и не собираясь никого критиковать. И тем не менее.

— Да ты, Бекстрём, принимал ведь в нем участие? — неожиданно обратился он к комиссару.

— Угу, — буркнул Бекстрём с обстоятельностью человека, который, по большому счету, всю свою полицейскую жизнь занимался умышленными убийствами. — Проблема ведь в том, что никто из тогдашнего руководства совершенно не прислушивался к моим словам.

— Я уже допросил нескольких человек, — сообщил Рогерссон и пожал плечами. — И если господа меня извинят, еще парочка дожидается меня и сейчас.

После чего он коротко кивнул и удалился.

— Я тоже не остался в стороне, — сказал Левин. — Хотя чему тут особенно удивляться, ведь по-хорошему все, кто в ту пору работали в криминальной полиции Стокгольма, приложили руку к расследованию убийства Пальме тем или иным способом. Меня тоже никто не слушал, если это сейчас кого-то интересует, — добавил он.

Потом он также извинился и ушел.

Но у Бекстрёма выбора не было. Ему пришлось сидеть и смотреть, как еще один день из скудно отмеренного ему времени проходит впустую, пока он не смог наконец покончить с этим бессмысленным занятием и позаботиться о том, чтобы, по крайней мере, заполнить чем-то свой желудок.

Рогерссон явно не только корпел на допросах. Он уже находился в обеденном зале, когда мрачный Бекстрём присел за тот же стол и водрузил на него свой поднос, на котором стояли тарелка с дежурным блюдом и бутылка легкого пива (поскольку ничего лучше не нашлось).

— Тебе удобно? — спросил Рогерссон, как только Бекстрём расположился рядом с ним.

— Да, — сказал Бекстрём.

— Сейчас у нас в Стокгольме настоящий переполох, — сообщил Рогерссон, наклонившись вперед и понизив голос, энергично кивнул Бекстрёму.

— Неужели Морда появился со своей передвижной библиотекой у главпола на одиннадцатом этаже? — спросил Бекстрём, от души намазывая маслом кусок французского батона.

— Я поболтал с нашими парнями там, — сообщил Рогерссон. — И знаешь, кто будет новым шефом после Морды?

— Нет, откуда мне знать, — пожал плечами Бекстрём.

— Юханссон, — поведал Рогерссон. — Ларс Мартин Юханссон. Тот самый, кого коллеги по отделу правопорядка называют Мясником из Одалена.

— Ты имеешь в виду чертова лопаря? Этого не может быть, — нахмурился Бекстрём.

— У меня надежный источник, — заверил его Рогерссон.

Кроме того, его источник был довольно авторитетным, поскольку совещание правительства, где час назад назначили нового руководителя Государственной криминальной полиции, по-прежнему продолжалось, и ни один даже самый хорошо информированный журналист еще понятия не имел о данном перемещении. О нем собирались публично объявить только через пару часов, когда начнется пресс-конференция министерства юстиции.

В пятницу вечером Бекстрём собрал самых доверенных помощников на совместный ужин в отеле. Они начали у него в номере, чтобы в спокойной обстановке обсудить свои дела, и в порядке исключения Левин, Кнутссон и Торен отказались от щедро предложенного Бекстрёмом пива. Малышка Сванстрём не пила сей напиток, но сходила в свой номер и принесла бокал белого вина из бутылки, которую, очевидно, хранила у себя в мини-баре.

— Так я, по крайней мере, смогу поддержать компанию, — сказала она.

Бекстрём был взбешен. И не собирался терпеть всякую ахинею и оскорбления со стороны массы деревенских полицейских, которым вдобавок не хватало смелости высказать все ему в лицо. За день он несколько раз порывался отправиться прямо к шефу местной полиции и стукнуть кулаком по столу.

— При всем уважении к вам, Бекстрём, по-моему, это не особенно конструктивно, — возразил Левин.

— Значит, ты так считаешь? — спросил Бекстрём.

«Чертов предатель».

— Я склонен согласиться с Левиным, — заявил Рогерссон, который сейчас сидел и хлебал пиво Бекстрёма. — Как только мы упрячем этого мерзавца в тюрьму, вся болтовня сразу же прекратится.

«Еще один», — подумал Бекстрём.

— Это был кто-то, кого она знала, — продолжил Левин. — Кого она впустила совершенно добровольно, поскольку любила его, и я даже уверен, что она совершенно добровольно занималась с ним сексом сначала. Потом у него сорвало крышу.

— И где мы найдем его тогда? — спросил Бекстрём.

«В какой-то из твоих чертовых конструкций?»

— Понятно, мы найдем его, — уверенно произнес Левин. — Выбор ведь у нас невелик. Рано или поздно мы его найдем.

Потом они спустились в обеденный зал и поужинали, и, поскольку Бекстрём уже начал оттаивать, ему даже удалось убедить остальных в необходимости съесть по кусочку селедки перед едой.

— Я угощаю шнапсом, — сказал Бекстрём, который уже решил, как ему справиться с собственной маленькой проблемой без необходимости расставаться со своими кровными.

Потом они пили, главным образом он и Рогерссон, естественно, но даже Левин в конечном счете сдался и опрокинул маленькую рюмку. Кнолль и Тотт влили в себя приличное количество, прежде чем смылись в город, и на этот раз их явно интересовал не репертуар кинотеатров Векшё, а нечто совсем иное.

Сам Бекстрём сидел в баре вместе с Рогерссоном, и, когда они наконец, покачиваясь, разошлись по своим номерам, чтобы получить вполне заслуженный ночной отдых, оба были изрядно пьяны. У Бекстрёма возникла проблема с пластиковой карточкой-ключом, и дверь не хотела открываться, но Рогерссон помог ему и впустил внутрь.

— Хочешь добавить? — спросил Бекстрём и махнул в направлении мини-бара.

— У меня есть, так что не стоит, — отказался Рогерссон. — Кстати, я забыл сказать тебе об одном деле.

— Я слушаю, — проворчал Бекстрём, скинул с ног ботинки и завалился в кровать, чтобы не тратить драгоценное время на приготовления ко сну.

— Кто-то из чертовых журналистов звонил и болтал о том, что мы якобы сидели и смотрели порнофильмы ночи напролет. Ты слышал что-нибудь об этом, Бекстрём?

— Ни черта, — пробормотал комиссар.

«О чем речь, — подумал он. — Порнуху? В такое время?»

— И я тоже, — сказал Рогерссон.

— И что ты ответил ему? — пробормотал Бекстрём.

— Предложил убираться к черту, естественно. А как бы ты сам поступил?

— Предложил бы ему убираться к черту, естественно, — сказал Бекстрём. — Ты собираешься спать, кстати?

В воскресенье 10 августа Линду Валлин похоронили в присутствии родителей, двух единокровных братьев от прежнего брака отца, а также двух десятков других родственников и близких друзей. Зато без каких-либо журналистов или полицейских. Отец Линды тактично отделался от комиссара Олссона, когда тот позвонил и предложил свои услуги. Он уже все организовал совсем иным образом. Церемония прощания состоялась в той же церкви, где Линда прошла обряд конфирмации семь лет назад, и ее предали земле на близлежащем кладбище на участке, который ее отец после возвращения в Швецию купил для себя и своих будущих потомков. Его собственная скорбь не знала границ, поэтому тот факт, что единственная дочь оказалась там раньше его, в любом случае особо не усугубил ее.

53

Стокгольм, понедельник 11 августа

В понедельник Ларс Мартин Юханссон прибыл на свое новое рабочее место в семь утра. На его письменном столе находились горы аккуратно разложенных бумаг. На одной из них был листок, приклеенный секретаршей, где красовалась надпись «для срочного решения?».

Сверху лежало, во-первых, официальное письмо от канцлера юстиции, а во-вторых, примерно такое же от омбудсмена юстиции. По содержанию они почти не отличались, были адресованы базировавшемся в Векшё главе полиции лена Крунуберг, копии направлены шефу Государственной криминальной полиции для ознакомления и возможных комментариев. В основу этих писем легли сведения, приведенные в газете «Дагенс нюхетер» от 7 августа, и, по сути, они касались рутинных для любого расследования вещей и особенно использования так называемых добровольных тестов ДНК, которые полиция, согласно публикации, применяла в связи с поисками убийцы Линды Валлин. То, что отправителями посланий были канцлер и омбудсмен юстиции, не обещало ничего хорошего и, скорее всего, станет предвестником наихудшего развития событий.

«Почему это лежит на моем письменном столе? Почему они не отправили их прямо в Уллерокер?» — подумал Юханссон мрачно и одновременно написал на том же листке бумажки пожелание немедленно встретиться с тем из своих юристов, кто занимался данным делом. Хотя в остальном все выглядело как обычно бывало в его жизни высокопоставленного чиновника.

Бумаги, бумаги и еще раз бумаги…

54

Векшё, тот же день

Когда члены разыскной группы собрались за большим столом на первое на этой неделе утреннее совещание, никто из них и понятия не имел, какие темные тучи собираются над их расследованием. Наоборот, все они считали, что их дела наконец пошли в гору. За минуту до начала совещания внезапно пришел Энокссон и попросил Бекстрёма дать ему слово. У него появились новые данные, а поскольку речь шла об Энокссоне, а не об Олссоне (который порадовал Бекстрёма своим отсутствием), Бекстрёму неожиданно показалось, что он, по крайней мере, почувствовал первые признаки хорошо знакомого возбуждения.

— У меня есть о чем рассказать, если кому-то из вас интересно, — начал Энокссон и по реакции слушателей понял, что их съедает любопытство. — Коллеги из Кальмара получили одно совпадение с ДНК убийцы Линды. К сожалению, они не могут дать нам никаких сведений для установления его личности, но, по-моему, это все равно выглядит многообещающе, — продолжил он.

Поскольку Энокссон отличался дотошностью и в какой-то степени обладал педагогическим даром, он попытался облегчить восприятие своим слушателям, разложив по пунктам то, что собирался рассказать, и на всякий случай раздал экземпляры короткой пояснительной записки об этом деле, чтобы все могли заглядывать в нее, пока он говорит. Первый пункт касался убийства Линды. Последний — заключения по анализу ДНК, которое он получил от криминалистов в Линчёпинге только час назад.

Линду убили между четырьмя и пятью часами утра в пятницу 4 июля в квартире ее матери на улице Пера Лагерквиста в Векшё. Во второй половине дня в понедельник 7 июля полиция Векшё получила заявление о краже «сааба» десятилетней давности, который якобы угнали в паре километров от места преступления утром того самого дня, когда было заявлено о его исчезновении. Данный автомобиль стал фигурировать в их расследовании в пятницу 11 июля, когда в связи с убийством Линды началась проверка всех значительных преступлений в округе. Но на тот момент этот угон посчитали недостойным внимания. Сейчас, однако, появились очень серьезные причины снова вытащить его на свет божий.

— Насколько я помню, тогда мы решили, что, раз автомобиль украли через трое суток после убийства, он, скорее всего, не может иметь никакого отношения к делу, — сказал Рогерссон.

Однако позднее выяснилось, что все обстояло совсем не так. Поскольку «сааб» обнаружили уже в воскресенье, его не могли угнать в понедельник. Он стоял спрятанный в лесу, примерно в десяти километрах на запад от Кальмара, на боковом ответвлении от дороги номер 25, соединяющей Кальмар с Векшё. Его обнаружил собственник земли, когда рано утром инспектировал свои владения. С машины были сняты номера, кто-то вдобавок, похоже, попытался поджечь ее, но без особого успеха. И при мысли о состоянии, в котором она находилась, это выглядело как обычный способ для хозяина избавиться от своей надоевшей собственности. Землевладелец не впервые сталкивался с подобными фокусами и не испытывал особой радости по этому поводу.

После обеда он позвонил в полицию Кальмара, но из-за нехватки людей все затянулось до среды, когда, наконец, патруль из Нюбру смог заняться проблемой на месте. Осмотрев автомобиль и проверив территорию вокруг него, экипаж нашел пару номерных знаков, брошенных в канаву примерно в пятидесяти метрах от самого транспортного средства в направлении дороги номер 25. Парни сделали запрос по рации, получили ответ, и тогда все уже стало по-настоящему интересным.

В полиции лена Кальмар приняли близко к сердцу предложения министра юстиции о введении жестких мер для борьбы с мелкой преступностью. Там также подключились к экспериментальному проекту национального уровня, целью которого было с помощью самых современных криминалистических методов попытаться увеличить раскрываемость автомобильных краж, а поскольку, судя по определенным признакам (отвертка вместо ключа в замке зажигания, взломанный «рывком» блокиратор руля), «сааб» тоже угнали, к нему отнеслись с особой тщательностью. И в пепельнице между передними сиденьями коллеги из Вестервика нашли окурок самокрутки с многообещающим запахом конопли. Они засунули его в пакет для улик и отправили в лабораторию для анализа ДНК, а сами позаботились о том, чтобы машину перевезли во двор полиции Кальмара в ожидании возможных дальнейших экспертных исследований в рамках того мероприятия государственного масштаба.

Потом и автомобиль, и окурок затерялись в компьютерных базах данных. Полиция Кальмара ведь понятия не имела, что та же самая машина на короткое время всплывала в самом приоритетном сейчас в стране расследовании убийства. Они просто отправили ее владельцу письмо о том, что его собственность найдена, но он даже не дал знать о себе, а никого другого она, похоже, нисколько не интересовала.

В лаборатории присланный окурок с марихуаной поставили в самый конец длинной очереди предназначенных на анализ ДНК материалов. И совершенно независимо от политических маневров министра юстиции, надежд и чаяний полиции Кальмара и национального проекта, хабарик без движения пролежал там целый месяц, пока наконец не нашлось для него время.

А когда к концу дня в пятницу 8 августа с ним, наконец, разобрались и сравнили полученный результат с проходившими через регистры другими делами и сработал сигнал тревоги, к сожалению, все заинтересованные лица в полиции и Векшё, и Кальмара уже разошлись по домам, и со ссылкой на секретность и из-за прочих человеческих факторов только в понедельник утром Энокссон и его сотрудники получили радостное сообщение по телефону прямо от ответственного лица из Государственной криминалистической лаборатории.

— Да, вот в принципе и все, — констатировал Энокссон. — Коллеги уже поехали в Кальмар, чтобы доставить автомобиль к нам. Нам так, пожалуй, будет гораздо спокойнее. Что еще? Ну, у меня для вас привет от коллег из Кальмара.

— Что они хотели? — спросил Бекстрём, хотя уже знал ответ.

— Все как обычно, — усмехнулся Энокссон. — Если нам понадобится какая-то помощь в связи с убийством Линды, достаточно просто позвонить им.

— Это, конечно, нам не пригодится, — сказал Бекстрём. — Итак, друзья мои, — продолжил он. — Сейчас у нас есть во что вцепиться зубами, и, если когда-либо в Шведском королевстве существовала автомобильная кража, которую расследовали столь же скрупулезно, как мы будем расследовать эту, я обещаю сложить свои полномочия.

«Держите карман шире», — подумал он.

55

В кабинете главы полиции лена на втором этаже понятия не имели о том энтузиазме, который охватил сидевшую этажом ниже разыскную группу. В отличие от них комиссара полиции лена одолевало беспокойство, и, как во многих случаях ранее, его опасения разделял Олссон, чьи преданность и умственные способности не вызывали у шефа ни малейших сомнений.

Уже рано утром секретарша позвонила ему в летний домик, несмотря на то что он находился в отпуске, исключительно с целью рассказать, что буквально только что к ним пришли письма и от канцлера, и от омбудсмена юстиции. То есть случилось событие из числа тех, каких ему ранее удавалось избегать, пусть он уже почти двадцать пять лет проработал в полиции и с каждым годом получал все больше сотрудников для поддержания порядка. Поскольку у него не оставалось выбора, он сразу же сел в свой автомобиль и проделал путь в сто километров до здания полиции в Векшё. Однако сначала навестил любимую жену. Она, как обычно, лежала на причале, принимала солнечные ванны и только отмахнулась от него, когда он по привычке напомнил ей о мерах предосторожности при загаре.

Уже сидя в машине, он позвонил своему верному оруженосцу Олссону и при мысли о несколько щекотливом характере дела постарался подчеркнуть всю важность того, что они сначала должны обсудить наедине и о чем коллег из Государственной криминальной полиции пока лучше не информировать.

— Я полностью согласен, шеф, — сказал Олссон и сразу же пообещал, не вдаваясь в причину своего отсутствия, предупредить Бекстрёма, чтобы тот проводил утреннюю оперативку без него.

Обсудив возникшую ситуацию в спокойной обстановке за чашкой кофе, они убедились, что их мнения совпадают и по другим вопросам. Приведенные в газетной статье данные, как всегда, были поданы крайне тенденциозно и сильно преувеличены, хотя Олссон и сам неоднократно пытался сдерживать коллег из Государственной криминальной полиции.

— Отчасти, я думаю, это связано с тем, что они принадлежат к иной полицейской культуре, нежели мы здесь, — констатировал он. — А если говорить о расходах, они, похоже, никогда не терпели ни в чем нужды. От них, скажем так, больше шума, — добавил он.

Что касается ответов на письма канцлера и омбудсмена юстиции, он обещал в ближайшее время представить различные уточнения и дополнения, и шефу не стоило беспокоиться на этот счет.

— В крайнем случае я, наверное, смогу поставить их на место, — сказал Олссон и распрямил спину.

Олссон — молодчина, подумал комиссар полиции лена, и, будь такая возможность, он попросил бы его позвонить вновь назначенному шефу ГКП. Этот разговор ему, по большому счету, требовалось провести сразу, и он опасался его уже с самого утра. Как они называют его? — постарался вспомнить он. Мясник из Одалена?

Сам он встречался с этим человеком всего несколько раз, но этого ему хватило с лихвой, чтобы понять, как тот заслужил свое прозвище. Высокий, крупный норландец из тех, кто мало говорит, но обладает таким взглядом, от которого мороз пробегает по коже.

Некая залетная птица в рядах полиции, без соответствующей подготовки, образования и даже просто юридического ликбеза за спиной. Комиссар испытал новый прилив беспокойства.

«Пожалуй, самое надежное позвонить самому», — подумал он и, отбросив в сторону сомнения, набрал номер мобильного телефона, который еще неделю назад принадлежал его бывшему однокашнику.

— Юханссон, — ответил грубый голос на другом конце линии.

Главкримп Ларс Мартин Юханссон был не единственным в ГКП, у кого тогда состоялся разговор с полицией Векшё. Одновременно шеф группы НПО Пер Йёнссон набрал номер коллеги Бекстрёма с целью предложить ему свои услуги в связи с находкой ДНК преступника в угнанном автомобиле, о которой он только что услышал.

«Это же просто замечательный случай в очень изящной манере рассчитаться за все те оскорбления, какие я выслушал от Бекстрёма при последней встрече», — решил Йёнссон.

— Я, честно говоря, не понимаю суть проблемы, — перебил собеседника Юханссон после того, как ему довольно долго пришлось выслушивать тирады комиссара полиции лена. — Разве не твои люди руководят расследованием? — уточнил он. — Я считал, Бекстрём и остальные коллеги с нашей стороны у вас только в качестве помощников.

«Что, конечно, не лучший вариант, если иметь в виду Бекстрёма, но с данной неприятностью я разберусь позднее», — подумал Юханссон.

— Ну, само по себе все так и есть, — согласился комиссар. — Один из моих самых доверенных сотрудников, очень опытный коллега из криминальной полиции лена, руководит расследованием.

— Приятно слышать, — сказал Юханссон. — Тогда ты можешь передать привет моим парням и пожелание вести себя хорошо, иначе им достанется на орехи. Кстати, если хочешь, чтобы я забрал их домой, мне нужна бумага от тебя.

— Нет, ни в коем случае, они работают просто замечательно, — уверил комиссар полиции лена, чьи руки, несмотря на жару, покрылись холодным потом.

— Так и договоримся, — сказал Юханссон.

«До ужаса примитивный человек», — подумал комиссар.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, Пелле, — сказал Бекстрём, который, похоже, пребывал в отличном настроении. — Ты звонишь спросить, не можешь ли ты и твои дружки из архива помочь мне и моим коллегам с чем-то таким, до чего мы еще не дошли своим умом.

— Можно и так сказать, Бекстрём, — ответил Йёнссон спокойно. — Я звоню тебе, чтобы предложить нашу аналитическую экспертизу по причине находки ДНК в автомобиле, который вы обнаружили.

— Но тогда я все правильно понимаю. Ты звонишь спросить, не можешь ли ты помочь нам в чем-то, до чего мы еще не успели додуматься.

— Да, если ты предпочитаешь выражать суть дела таким образом.

— Ответ: нет. Повторяю: нет, — произнес Бекстрём громко и четко одновременно с тем, как отключил свой телефон, поскольку считал это, вне сомнения, наилучшим способом заканчивать разговор особенно с такими, как коллега Йёнссон.

«Малыш Пелле Йёнс получил свое».

56

На следующий день самая крупная из двух вечерних газет напечатала репортаж о похоронах Линды Валлин («ТРАУР ПО ЛИНДЕ»), и, судя по его содержанию и по фотографиям, данные материалы она, скорее всего, получила не от своих собственных корреспондентов. Текст был выдержан в традиционном стиле, естественно, проникнут глубоким сочувствием, но в остальном мог касаться любых проводов в мир иной. И иллюстрирован крупнозернистыми снимками кладбища, которые были сделаны с большого расстояния и с таким же успехом могли относиться к какой угодно погребальной процессии. Ни репортер, ни фотограф не числились среди сотрудников газеты. Их имена ничего никому не говорили, а у статьи вдобавок под заголовком отсутствовала традиционная строка с указанием автора, что выглядело еще более странно, поскольку репортаж занимал целую полосу в лучшем месте раздела новостей.

Материал, претендовавший на звание сенсации, находился на противоположной стороне разворота и оккупировал почетную верхнюю позицию среди анонсов («ОХОТНИКИ ЗА УБИЙЦЕЙ ВСЮ НОЧЬ СМОТРЕЛИ ПОРНОФИЛЬМЫ»), и, совершенно независимо от его содержания, уже по названию, даже без необходимости знакомиться с текстом, любой обычный читатель сразу понимал, что же, собственно, произошло. В то время как семья Линды и ее ближайшие друзья, каменея от горя, провожали девушку в последний путь, полицейские из ГКП, на которых лежала главная ответственность за поимку убийцы, развлекались в отеле.

— Я ни черта не понимаю, — ныл Рогерссон, когда они в служебном автомобиле преодолевали полкилометра между отелем и зданием полиции. — Не смотрел я никакую порнуху.

— Наплюй на это, — произнес Бекстрём небрежно. — Нашел о чем переживать, мало ли что они придумают.

Его память сейчас работала значительно лучше, чем когда Рогерссон был у него в последний раз, и перед ним теперь стояла задача любой ценой избежать разоблачения. А поскольку он прекрасно умел прятать концы в воду, ситуация его особенно не беспокоила. Ему просто требовалось сохранять невинную мину, качать головой, если кто-нибудь спросит, и при необходимости просто кипеть от возмущения по поводу того, какой ерундой люди занимаются, если вдруг покажется, что просто отрицательного ответа мало.

В отличие от него Ларс Мартин Юханссон отнесся к произошедшему крайне серьезно. Уже за утренним кофе он взял злополучную вечернюю газету к себе в кабинет, бегло ознакомился с ее содержанием и быстро разобрался, что к чему. Почему-то он подумал о Бекстрёме, когда вызвал к себе интенданта, начальника Бекстрёма и его коллег.

— Садись, — сказал Юханссон и кивнул интенданту на стул для посетителей, когда тот вошел в его кабинет. — У меня к тебе один вопрос, — продолжил Юханссон. — Кто отправил Бекстрёма в Векшё?

Это было покрыто мраком, по словам его собеседника. Но одно он знал наверняка: приказ исходил не от него. Поскольку он сам находился в отпуске, а будь он на работе, Бекстрём все равно стал бы последним, кого он назначил руководить деятельностью Государственной комиссии по расследованию убийств в Векшё. Зато он фактически постарался обезопасить себя от подобных ситуаций, прежде чем отправился отдыхать.

— Он должен был ознакомиться со старыми, зашедшими в тупик расследованиями, лежащими у нас мертвым грузом, — объяснил интендант.

Юханссон ничего не сказал. Взамен он просто одарил своего посетителя взглядом, который по какой-то причине вспомнился полицмейстеру Векшё днем ранее.

— Если шеф хочет знать мое мнение, то я почти уверен, что сам Нюландер принял это решение, — добавил интендант и нервно откашлялся.

— Бери бумагу и ручку, — сказал Юханссон и кивнул своей жертве. — Я хочу знать следующее…

57

Уже в понедельник после обеда украденный автомобиль оказался в гараже здания полиции. Энокссон и его коллеги сразу же занялись им и уже сутки спустя смогли поделиться с разыскной группой первыми находками. В машине обнаружили множество отпечатков пальцев. Два из них совпадали с теми из всего пяти неидентифицированных, которые с большой долей вероятности считали принадлежавшими преступнику. Также удалось найти голубые волокна на спинке водительского сиденья. Их отправили далее в Государственную криминалистическую лабораторию, но, согласно предварительной оценке экспертов из Векшё, сделанной путем сравнения под микроскопом с уже имевшимися в техническом отделе образцами, многое говорило за то, что они были от той же эксклюзивной кашемировой ткани, остатки которой оказались на месте преступления.

Потом нашли и все другое. То, что обычно находили, достаточно тщательно исследуя любой связанный с каким-либо подозрительным деянием автомобиль. Песок, гравий и обычную пыль на полу, множество волос и волокон ткани на ковриках и сиденьях, старые квитанции и другие бумаги, валявшиеся в бардачке и в других местах. В багажнике находился домкрат плюс обычный набор инструмента, красный детский зимний комбинезон и старое детское кресло. Помимо автомобиля, их коллеги из полиции Нюбру обнаружили в зарослях, в нескольких метрах от него, выброшенную пустую десятилитровую канистру. Зато не удалось найти никаких следов крови, спермы или других в данной связи интересных биологических жидкостей.

Модус операнди преступника говорил сам за себя. Вставленная в замок зажигания отвертка, сломанный на классический манер блокиратор руля, окурок самокрутки с марихуаной в пепельнице, попытка поджечь машину, чтобы таким способом уничтожить все следы. В итоге напрашивался вывод о классическом уголовнике.

Человеке, за которым числился длинный список противоправных деяний в регистре наказаний и многочисленные контакты в прошлом как с полицией, так и с криминальным миром. Даже то обстоятельство, что ему не удалось поджечь автомобиль, очевидно из-за недостатка бензина, говорило о том же. В общем, речь, скорее всего, шла о суетливой, несобранной и вдобавок периодически находящейся под кайфом личности.

Два обстоятельства не вписывались в картинку, предложенную Энокссоном, и с первым он еще мог как-то смириться. Голубые волокна от дорогого свитера можно было объяснить тем, что преступник где-то его украл. Оставался почти невероятный факт. Его пальчики отсутствовали в полицейском регистре, когда все иное указывало на то, что они должны там находиться. И если это было именно то исключение, которое подтверждает правило, то прошло целых тридцать лет, прежде чем оно появилось в полицейской практике Эноссона.

— А тебе не кажется, что перед нами ложный след, — пустился в рассуждения Олссон. — Пусть даже у нас отсутствуют чертовы отпечатки, этот тип ведь один в один совпадает с полученным нами психологическим портретом.

«Что это он несет?» — подумал Энокссон удивленно.

— Конечно, пальчики преступника — самое важное, — сказал он. — Но зачем надо суетиться и устраивать ложный след, ведущий в никуда. Даже если отвлечься от того, что ни я и ни кто-либо другой не понимает, как он в таком случае смог сделать это чисто практически. Во всем остальном ведь, и это подкрепляет версию стокгольмских коллег, он, похоже, знает толк.

— А вдруг он просто научился этим премудростям где-то еще. Недавно приехал сюда и пока не успел попасть в наши регистры, — предположил Олссон. — Примерно как наш насильник.

— Подобное возможно, — сдался Энокссон, хотя, судя по его виду, данная альтернатива вызывала у него большие сомнения. — Но почему тогда Линда впустила такую личность среди ночи?

— Если она сделала это, — возразил Олссон и неожиданно стал выглядеть весьма довольным собой. — Давайте не забывать, что мы фактически не знаем, как он попал в квартиру.

— Я тут размышлял над одним делом, — сказал Левин, помедлив и с грустной миной.

— Да? — Олссон заинтересованно подался вперед.

— Нет, нет, — спохватился Левин и покачал головой. — Я еще вернусь к этому. А пока рано говорить.

Допросы владельца украденного автомобиля и всех других, кто, пожалуй, мог помочь с ним разобраться, оставили кучу вопросительных знаков и обычных неясностей. Командир воздушного лайнера на пенсии, за кем числилась машина (Бенгт Борг, шестидесяти семи лет, еще один Бенгт в регистре расследования убийства Линды, помимо всех уже находившихся там личностей), не использовал ее с тех пор, как привез из деревни, то есть примерно два года. Для поездок у него имелся другой, значительно более новый автомобиль. После выхода на пенсию они с супругой переехали в свой летний коттедж неподалеку от Векшё и, независимо от времени года, редко жили в городской квартире. А старый «сааб» стоял на относящемся к ней парковочном месте совершенно неподвижно в течение последних двух лет.

Одна из взрослых дочерей раньше использовала его, но у нее также появился свой автомобиль несколько лет назад. Ей было тридцать пять лет, она работала в наземной службе в аэропорту Векшё и сама имела семилетнюю дочь. Девчушке предстояло пойти в школу осенью. Именно ее комбинезон и детское кресло нашли в багажнике, и дедушка позволил себе предположить, что по ним не составляло труда вычислить, когда ее мама перестала пользоваться украденной впоследствии машиной. Детское кресло было наименьшей модели, а согласно этикетке, красный комбинезон предназначался для детей до трех лет. Пожалуй, дочь пенсионера ездила на этой машине четыре года назад, и это полностью соответствовало его собственным воспоминаниям.

Точнее, естественно, могла ответить дочь. Проблема состояла в том, что она с мужем и своим чадом уехала на два месяца в Австралию, путешествовать по этому интереснейшему континенту. Неплохой выбор, по мнению ее отца-летчика, особенно при мысли, что Австралия находилась в Южном полушарии и о прохладной зиме, стоявшей там в такое время года, здесь можно было только мечтать, особенно когда он и другие смоландцы уже месяц страдали от почти тропической жары.

— Но если это для вас очень важно, я могу попытаться связаться с ней, — сказал отец услужливо. — А вообще она приедет домой через неделю. Малышке ведь надо в школу осенью.

Инспектор Саломонсон поблагодарил его за предложение, но посчитал, что они пока разберутся и без нее.

— А нет никого другого, кто, по вашему мнению, мог бы позаимствовать «сааб»? — спросил он.

Нет, если верить летчику. У него, конечно, была еще одна дочь, но она никогда не водила машину и вдобавок не имела прав. И уже много лет жила в Кристианстаде, где работала адвокатом. Она, кроме того, редко посещала родителей, и из описания отца Саломонсон понял, что именно служащая аэропорта, а не адвокатесса была его любимицей.

— А никаких других детей и внуков у меня нет, — констатировал летчик. — Насколько мне известно, — добавил он и выглядел достаточно довольным, когда произнес это.

— Откуда такая уверенность, что автомобиль украли именно утром седьмого июля? — поинтересовался Саломонсон.

На самом деле его владелец не мог ничего гарантировать на сей счет. Сначала он даже не удивился, что машины нет на ее обычном месте в Хёгсторпе, хотя и припарковал свой автомобиль по соседству. И, только обнаружив, что оба комплекта ключей к «саабу» висят в шкафчике в прихожей, забеспокоился. Тогда он вернулся на парковку посмотреть еще раз, на случай если поставил машину куда-то на другое место, а потом об этом забыл. В итоге он даже постучал к своему ближайшему соседу и поговорил об этом. И тот четко помнил, что видел «сааб» стоявшим где обычно в выходные, о чем он уже рассказывал полиции, когда написал свое заявление.

Проще всего, по мнению командира воздушного лайнера, было бы поговорить с соседом, но тот, как ни прискорбно, в попытке спастись от жары в Смоланде перебрался в горы Лапландии и, но его собственным данным, собирался вернуться только через четырнадцать дней. Кроме того, он не понимал один момент.

— Я в толк не возьму, — сказал летчик и с любопытством посмотрел на Саломонсона, — откуда такой нездоровый интерес к тому, что сперли какую-то автомобильную рухлядь?

— Мы проводим новый комплекс профилактических мероприятий здесь, в Векшё, — сказал Саломонсон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительней. — Пытаемся побороть так называемую мелкую преступность, — объяснил он.

— Я думал, у вас есть дела поважнее. — Летчик укоризненно покачал головой. — По крайней мере, такое создается впечатление, когда читаешь газеты. Интересно, куда катится наша страна? — добавил он.

В конце концов, за неимением лучшего, полиция потратила два дня на поквартирный обход того района, и начала с тех, чьи окна выходили на парковку, а потом охватила и остальных жителей квартала. Большинство жильцов, к кому звонили в дверь, не открыли. Им опустили уведомление в почтовый ящик, и, по крайней мере, несколько из них дали о себе знать стражам порядка. Возможно, кто-то также обратился кое к кому еще, поскольку журналисты начали звонить в полицию и даже появились в районе, откуда угнали машину, и приступили к собственному расследованию. Новость о том, что полиция разнюхивает по поводу украденного «сааба» в связи с убийством Линды, достигла большинство средств массовой информации уже через несколько часов.

Среди всех соседей нашлась одна женщина, обладавшая полезной информацией, но, узнав содержание ее рассказа, кое-кто посчитал, что лучше было бы обойтись без этих показаний. Рогерссон отложил их в сторону, когда просматривал материалы допросов, прошедшие через его стол, прикрепив к протоколу листок бумаги с коротким пояснением: «Путающая все на свете старая дама. Не заслуживает доверия. Я. Р.».

С ней беседовала Анна Сандберг. Одинокая пенсионерка Брита Рудберг девяноста двух лет жила в ближайшем к парковочной площадке доме. Ее квартира находилась на втором этаже, и с балкона было хорошо видно то место, где стоял «сааб». На балконе старушка и сидела, когда увидела, как угоняют машину. Каждое утро летом она по привычке находилась на балконе, пока не становилось слишком жарко, и как раз тот день хорошо запомнила. Дело происходило в пятницу, часы показывали около шести, и примерно в это время она обычно просыпалась летом. Когда дни становились короче, и рассветало позже, она зачастую спала дольше, но даже среди зимы никогда не пробуждалась позднее половины седьмого.

Сандберг, по крайней мере сначала, свидетельница показалась очаровательной и довольно бодрой, несмотря на свой возраст, причем она явно понятия не имела о случившемся месяц назад убийстве, а еще меньше о том, что машину, о которой ее спрашивали, угнали. Потому она была совершенно уверена относительно пятницы четвертого июля.

— Но я же это помню, — сказала свидетельница и улыбнулась Сандберг. — Это как раз день моего рождения, исполнилось девяносто два года, — добавила она. — Я купила торт в кондитерской в городе днем ранее, чтобы себя порадовать, и, помнится, села на балконе с ним и с кофе, который обычно пью по утрам. Я даже поздоровалась с ним, — объяснила она. — Он возился с автомобилем, и я подумала, что он, конечно, собирается ехать в деревню, поскольку встал так рано.

— Вы можете описать того человека, который возился с автомобилем и с кем вы поздоровались? — спросила Сандберг и, сама того не ведая, внезапно почувствовала возбуждение, какое сплошь и рядом охватывало Бекстрёма, пусть и без особой на то причины.

— Мне пришло в голову, что это был сын, — сказала свидетельница. — По крайней мере, человек очень похожий на него. Он выглядит просто отлично. Как парни обычно выглядели в годы моей молодости, — объяснила она.

— Сын? — переспросила Сандберг.

— Да, сын летчика, владельца автомобиля, — уточнила свидетельница. — У него же есть сын, и он ужасно похож на того молодого человека, с которым я поздоровалась. Тоже темный, стильный, хорошо тренированный.

— Он поздоровался в ответ? — спросила Сандберг. — Когда вы поприветствовали его?

Теперь свидетельница явно заколебалась. Возможно, он кивнул, но гарантировать на сто процентов она не могла. Зато была почти уверена, что посмотрел на нее. Несколько раз даже.

Помнила ли она, как он бы одет? По этому поводу ее тоже одолевали сомнения. Возможно, как все молодые мужчины его возраста, когда они в жару оказывались на улице и собирались ехать в деревню.

— Вроде в брюки свободного покроя и в такого же фасона рубашку, — сказала она без особой уверенности в голосе.

— Короткие или длинные брюки? — настаивала Сандберг, стараясь говорить спокойно, обычным тоном и не торопить собеседницу с ответом.

Короткие или длинные? На сей счет свидетельница, конечно, предпочла бы промолчать, но, если бы ей сейчас пришлось выбирать, пожалуй, она остановилась бы на коротких, при мысли о жаре. Относительно цвета одежды она также не помнила точно. Ни коротких, ни, возможно, длинных брюк, ни рубашки. Запомнила только, что они были темные. В любом случае не белые, поскольку тогда она точно вспомнила бы.

Его обувь? Она обратила внимание на нее? Еще большие сомнения. Разве на обувь обычно смотрят? Если бы с ней было что-то не так, она наверняка обратила бы внимание. Возможно, на нем были такие вот резиновые «слипы», в которых молодежь в наше время ходит постоянно.

Босиком? А мог он быть босым? Нет, конечно же нет. Поскольку она уж точно обратила бы на это внимание, и хотя, сама никогда не имела водительского удостоверения, но, само собой, понимает, что автомобилем не управляют голыми ногами.

— Резиновые «слипы», — повторила госпожа Рудберг и кивнула. — Такие, как сейчас у всей молодежи.

Зато по двум пунктам она была абсолютно уверена. Во-первых, что все происходило в день ее рождения, когда ей исполнилось девяносто два года, в пятницу четвертого июля около шести утра. А во-вторых, что он возился с автомобилем примерно десять минут, сел в него и уехал, и при мысли о его наряде, у нее почти не вызывало сомнения, что он отправился в деревню, встретиться со своей женой и детьми. Вдобавок она была практически уверена по третьему пункту. Если это и не сын летчика, то точно человек ужасно похожий на него. Темный, симпатичный, спортивный, приятный на тот манер, каким отличались парни из ее прошлого.

Сандберг спросила, помнит ли она еще что-нибудь про то утро, но ее занимал лишь ливень, обрушившийся на Векшё сразу после семи и закончившийся около восьми.

— Больше ничего интересного не вспоминаю. А что вы имеете в виду? — спросила госпожа Рудберг и с удивлением посмотрела на Анну Сандберг.

Но та не унималась:

— Какое-нибудь другое событие случилось в тот день?

Ничего, по словам свидетельницы. Она не читала никаких газет, редко смотрела телевизор или слушала радио, и никакие новости ее не занимали. Близко она ни с кем не общалась уже много лет, и, к сожалению, все дни в ее жизни стали теперь ужасно похожими один на другой.

После еще трех попыток Сандберг рассказала о выпавших менее чем за час тридцатимиллиметровых осадках в результате ливня, других осадков в Векшё за последний месяц не было.

У госпожи Рудберг не сохранилось воспоминаний ни о каком ливне или даже дождике, возможно, потому что она уже покинула балкон и прилегла в постель, когда с неба хлынули потоки воды.

— Да, иначе я вспомнила бы это. В такое сухое лето, — добавила она.

58

— Если вас интересует мое мнение, старуха совсем чокнутая, — сказал Рогерссон, когда разыскная группа на следующий день обсуждала показания девяностодвухлетней дамы и всех прочих живущих по соседству свидетелей.

— Почему ты так считаешь? — спросил Олссон, который уже несколько дней занимал место во главе стола.

— Поскольку, во-первых, у летчика нет и не было никакого сына и ни о ком подобном он и слышать не хочет. Вот зять у него есть. Он — штурман авиакомпании САС, и сейчас улетел в Австралию с младшей дочерью командира воздушного лайнера, на которой женат уже долгие годы, и к тому же они оставили Швецию в среду восемнадцатого июня, за две с половиной недели до убийства Линды. Их ждут дома через неделю, поскольку ребенок пойдет в школу. Кроме того, летчик ужасно разозлился, когда я позвонил и спросил о его забытом сыне. Поинтересовался, чем мы, черт возьми, занимаемся. Он ведь уже рассказал одному из моих коллег, что у него две дочери, внучка, зять, но никакого сына, — закончил Рогерссон и почему-то зло посмотрел на Саломонсона.

— А другая дочь? — вклинился Левин. — Как…

— Спасибо, Левин, — перебил его Рогерссон. — Ей тридцать семь лет, работает адвокатом в Кристианстаде и в течение пятнадцати лет сожительствует с другим адвокатом, с которым встретилась, когда училась на юридическом факультете в Лунде.

— Что нам известно о нем? — спросил Левин.

— Помимо всего прочего, мы знаем, что это женщина. Дочь летчика сожительствует с другой адвокатессой, и я на сто процентов уверен, что у тебя нет ни малейшего желания слушать высказывания ее отца, начни я выпытывать у него сведения о сожительнице дочери, или как это сейчас называется, — сказал Рогерссон.

— Но относительно дня рождения показания свидетельницы все равно звучат очень убедительно, — не унимался Левин.

— Я тоже так считал, и также допрашивавшая ее Анна. Пока мы не обнаружили, что старуха родилась четвертого июня, а не четвертого июля. По крайней мере, если верить ее личному коду.

— Тогда она, пожалуй, праздновала какой-то юбилей. Кто знает, может, бабка пользуется любым случаем, лишь бы съесть немного торта. Она же сладкоежка, — сказал Бекстрём и рассмеялся так, что его живот затрясся.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Левин и вздохнул. — Ее описание угонщика?

— Ты о том, что он якобы походил на сына летчика, которого не существует? — спросил Рогерссон.

— Да, — подтвердил Левин и еле заметно улыбнулся.

— Поскольку не нашел лучшего занятия для себя, я поговорил с окулистом старухи. Он был не слишком в восторге, скажем так. Я, конечно, не глазной врач, но мне все равно хватило ума понять, что она — слепая курица, если можно так выразиться. Вдобавок он попросил меня напомнить бабуле, что ей самое время посетить его снова. Прошло семь лет с последнего визита.

— Я полагаю, мы остановимся на этом? Или как ты считаешь, Левин? — спросил Бекстрём и ухмыльнулся.

После утренней встречи Ева Сванстрём пришла в комнату Левина с целью утешить его.

— Не обращай внимания на них обоих. Бекстрём никогда не блистал умом, а Рогерссон пьет как сапожник, и, наверное, был с похмелья, как обычно. Я уже говорила это тебе не знаю сколько раз.

— Ты пришла утешить меня, — констатировал Левин со слабой улыбкой.

— А что здесь плохого, — произнесла Сванстрём в своей обычной манере. — Но на самом деле не только утешить. У меня есть кое-что тебе рассказать.

«И в самом деле, что плохого в небольшом утешении», — подумал Левин.

Три года назад, примерно тогда, когда она переехала из одной квартиры в другую в доме, где жила, а ее дочь переселилась к своему отцу, мать Линды поменяла номер телефона. Обычно люди оставляют за собой старый номер, переезжая, но Лотта Эриксон по какой-то причине позаботилась о новом для себя. Вдобавок засекреченном. Прежний числился в телефонном справочнике, как и многие другие.

Старый номер вернулся в распоряжение фирмы «Телиа» и по истечении обычного срока, примерно через год, его передали одному из новых абонентов. Женщине врачу-наркологу. Ранее она трудилась в университетской клинике Линчёпинга, но получила более высокую должность в психиатрической больнице в Векшё и поэтому решилась на переезд. Ее звали Хелена Вахлберг. Она была одинока в свои сорок три года и поселилась на Гамла-Норвеген в городском районе, который в виде исключения называли именно Норр.

Старый открытый номер госпожи Эриксон тоже стал секретным, в чем, пожалуй, не было ничего странного при мысли о роде занятий нового абонента. Сванстрём также попыталась найти Хелену Вахлберг на рабочем месте, однако оказалось, что врач уже месяц в отпуске и вернется к трудовой деятельности только в понедельник, причем единственная странность в данной связи заключалась в том (хотя, возможно, речь шла о банальном совпадении), что она отправилась отдыхать именно в пятницу четвертого июля, то есть в тот день, когда убили Линду.

— Если хочешь, я затребую распечатку ее телефонных разговоров, — предложила Сванстрём.

— Я думаю, мы подождем с этим, — ответил Левин. — Самое простое, если сначала я позвоню ей и спрошу. Хочу попросить тебя еще об одном деле, — добавил он.

Пусть их девяностодвухлетняя свидетельница ошиблась с днем своего рождения на целый месяц, Левин все равно не мог забыть о ней. Объяснение этому лежало в его собственном прошлом, а также проистекало, если угодно, из обычного профессионального полицейского любопытства. И вероятно, крылось также в нем самом, о чем он старался не думать, хотя женщина, сидевшая по другую сторону его письменного стола, в сущности, делала это каждый раз, когда встречалась с ним.

— Дело в моей бабушке по материнской линии, она умерла уже, но, будь жива сейчас, ей было бы почти сто лет, — объяснил Левин. — Согласно регистрационной книге она якобы появилась на свет двадцатого февраля тысяча девятьсот седьмого года, но мы всегда праздновали день ее рождения двадцать третьего февраля.

— И почему? — спросила Сванстрём.

— У нас в родне считали, что записывавший ее в церковные книги священник был пьян и поставил неправильную дату. Это, конечно, всего несколько дней, а не месяц, но меня беспокоит путаница с июнем и июлем.

— Легко записать неправильно, — согласилась Сванстрём.

— Поэтому обычно некоторые старые юристы называют июль юлианом. С целью избежать путаницы с июнем, — сказал Левин. — Я, помнится, ужасно удивился в первый раз, когда услышал это. У нас был придурковатый лектор по уголовному праву в полицейской школе, и мы как раз называли его учитель Юлиан. Это по большому счету единственное, чему мы научились от него. Как важно для юристов говорить юлиан вместо июля. В остальном он, главным образом, нес всякую чушь вроде необходимости крепко держать саблю, когда ты столкнулся со всякой шпаной. То, что полиция перешла на дубинки несколькими годами ранее, до него, очевидно, не дошло. Однажды он прочитал целую лекцию о юридических основаниях для того, чтобы рубить не лезвием, а плоской стороной клинка, пока кто-то из нас не набрался храбрости и не поведал ему о дубинках.

— И как он это воспринял? — спросила Сванстрём.

— Он помрачнел, — сказал Левин.

— Проще всего, если ты сам опросишь ее, свидетельницу, я имею в виду, — сказала Сванстрём.

— Пожалуй, надо так и поступить, — согласился Левин, вздохнув. — Проблема с такими коллегами, как Рогерссон, в том, что они предпочитают видеть действительность только в черно-белых тонах.

Когда Ева поднялась, чтобы уйти к себе, его неожиданно посетила старая мысль, уже искрой мелькнувшая в его мозгу пару часов назад.

— Еще одно дело, — задержал ее Левин. — Именно об этом я подумал на нашем утреннем совещании. Относительно слов Энокссона о том, что тот, кто украл автомобиль таким образом, все равно должен был знать, как подобное делается, — объяснил он.

По мнению Левина, вовсе не обязательно за угоном стоял обычный преступник. Для такого дела просто требовались определенные технические знания. Речь могла идти об автомеханиках, людях с технической жилкой, просто-напросто рукастых. Или таких, кто мог научиться у других.

— Сотрудниках исправительных учреждений, детских колоний или чего-то подобного, — предложил Левин.

— Или полицейских, — добавила Сванстрём.

— Пожалуй, — согласился Левин. — Даже если я понятия не имею, как это делается, после тридцати лет работы в полиции.

— Значит, мы говорим о ком-то, имеющем необходимые знания, но получившем их без риска попасть в наши регистры, — подвела итог Сванстрём.

— Точно, — подтвердил Левин.

— Мы, следовательно, говорим о прямой противоположности нашему пресловутому библиотекарю Гроссу, — предположила Сванстрём. — Не о том, кого называют человеком от культуры.

— Точно, — согласился Левин.

«Определенно не о таком, как Гросс», — подумал он.

Когда Сванстрём оставила его, он, естественно, не смог сдержаться. Совершенно не осознавая, что он тем самым подтвердил мысли Евы Сванстрём на свой счет, Левин набрал номер докторши-нарколога. Это был ее домашний телефон, а люди имеют привычку возвращаться домой до окончания отпуска, не дожидаясь последнего дня. По крайней мере, он сам так всегда поступал.

— Я не могу ответить сейчас, но, если вы оставите свое имя и номер телефона, обещаю перезвонить при первой возможности, — ответил голос автоответчика.

«Она, пожалуй, отсутствует», — подумал Левин, но, несмотря на это, обошелся без сообщения и просто положил трубку. Ее голос звучал корректно, доброжелательно, бодро. Как и следовало ожидать от одинокой сорокалетней женщины-нарколога и заместителя главного врача психбольницы в Векшё. И все это Сванстрём выяснила со свойственной ей дотошностью.

59

Неделей ранее Бекстрём выделил двух молодых коллег из полиции Векшё, входивших в разыскную группу, чтобы они попробовали отследить происхождение голубого кашемирового свитера, который сейчас для простоты окрестили текстильным следом. И Бекстрём не случайно выбрал именно двух молодых женщин, поскольку считал, что такое задание им ближе по духу и что будет просто замечательно, если у этих двух цыпочек найдется хоть какое-то занятие и они не будут путаться под ногами у него и других настоящих полицейских.

Они восприняли поручение очень серьезно и с душой взялись за дело. По данным криминалистов, речь, вероятно, шла о тонком голубом свитере, и дамочки поговорили со всеми, кто, исходя из их опыта, мог оказать им какую-то помощь. С дизайнерами, журналистами, фотографами и экспертами, зарабатывавшими себе на хлеб на ниве моды, с производителями, оптовыми торговцами и представителями большого количества бутиков, продававших эксклюзивную одежду. Одна из них даже для начала пообщалась со своей теткой, для которой тряпки были чуть ли не смыслом жизни.

При условии, что речь шла о мужском свитере, на выбор имелся десяток всевозможных моделей. Но наиболее перспективным выглядел вариант с длинными рукавами и V-образным вырезом английского, ирландского, американского, итальянского, немецкого или французского производства стоимостью от двух до двенадцати тысяч крон в зависимости от фирмы. Если его купили на какой-нибудь распродаже или где-то в другом месте, кроме бутика, цена, естественно, могла оказаться меньше. Но никак не ниже тысячи, поскольку в противном случае это было бы невероятной удачей, если верить тем, с кем они разговаривали.

В Векшё и его окрестностях подобный свитер, похоже, не проходил через прилавки магазинов. Ни один из них не имел мужского свитера такого типа в своем ассортименте в течение последних лет. Все, чем они торговали и сейчас, и ранее, сводилось к нескольким женским фасонам, но ни одна из этих вещей, судя по накладным и прочим документам, не обладала нужным цветом. Оставались два десятка шведских бутиков и универмагов, которые почти все находились в Стокгольме, Гетеборге или Мальмё. Был еще вариант покупки свитера за границей. Тоже крайне интересный, по мнению тех, кого они спрашивали, и даже предпочтительный при мысли о цене. Ведь там и спрос, и предложение были значительно выше, чем в Швеции. Но и тут им не удалось существенно продвинуться.

Оставалась возможность, что его украли. С помощью полицейских компьютеров девушки прошлись по спискам всех краж эксклюзивной одежды, затронувших импортеров, оптовиков, склады, универмаги и бутики в Южной Швеции за последние годы. Потом перешли к обычным кражам из квартир и других мест у частных лиц. И нигде не обнаружили никакого голубого свитера из кашемира.

— К сожалению, судя по всему, здесь мы дальше никуда не придем, — подвела итог одна из двух работавших по текстильному следу девиц, когда она и ее коллега отчитывались перед Бекстрёмом.

— Ничего страшного, — сказал Бекстрём и улыбнулся добродушно. — Главное ведь, вы получили удовлетворение, занимаясь всем этим.

«У баб совсем нет чувства юмора, и эти не исключение, — подумал Бекстрём, когда дамочки оставили его комнату минуту спустя. — Самое время для первого за выходные бокала пива».

Он посмотрел на часы. Они показывали уже почти три. Дело происходило в пятницу, и уже пришло время найти себе иное занятие. Но подобное явно не касалось придурка Олссона, который внезапно появился у него в дверях и захотел переговорить.

— У тебя найдется пара минут, Бекстрём? — спросил он.

— Естественно. — Бекстрём улыбнулся дружелюбно. — До вечера ведь еще далеко.

Олссон явно провел бы полночи, обсуждая их добровольную сдачу проб ДНК, если бы Бекстрём не тормознул его на ранней стадии. У Олссона кошки скребли на душе, и комиссар полиции лена также разделял его беспокойство. Поэтому с целью успокоить шефа он решил пообщаться со своими ключевыми сотрудниками и узнать их мнение об этом деле.

— Мы уже охватили уже почти семьсот человек на сегодняшний день, — озвучил Олссон как раз перед этим полученную точную цифру от Торена.

— Да, все идет по-настоящему хорошо, — согласился Бекстрём с энтузиазмом. — Скоро чертов подонок попадется. И мы возьмем его.

«Да пошел ты, чертов трус».

— В принципе ты наверняка прав, — сказал Олссон, которому, судя по его виду, однако, не слишком понравились слова собеседника. — Проблема ведь в том, что и канцлер, и омбудсмен юстиции взялись за нас. Газетная писанина меня особенно не волнует, но я все равно постарался учесть критику.

— Да, ты же у нас руководитель расследования, — подчеркнул Бекстрём довольно.

— Что ты имеешь в виду? — Олссон подозрительно на него посмотрел.

— Ну, это же ты оказываешься по уши в дерьме, если они начинают травить кого-то, а подобное не сахар, — сказал Бекстрём и улыбнулся своей самой нежной улыбкой.

— Да, но сейчас в первую очередь не это заставило меня принять решение, что, по крайней мере, пока нам надо изменить направленность нашей работы, — возразил Олссон нервно.

— А как же тогда быть с наращиванием темпа и сохранением максимальной объективности? — поинтересовался Бекстрём с невинной миной.

— Естественно, я думал над этим, да будет тебе известно, Бекстрём, но у меня одновременно создалось впечатление, что разыскная работа начинает приобретать, скажем так, более четкие очертания, — объяснил Олссон.

— То есть ты оставил мысль охватить сбором проб ДНК весь город, — констатировал Бекстрём добродушно. — Это я могу ведь…

— Я подумал о нашем автомобильном следе, — перебил его Олссон. — Пожалуй, нам стоит на время прекратить сбор генетического материала и взамен попытаться отследить его до конца.

— Ты имеешь в виду столетнюю старуху, которая забыла, когда она родилась, — уточнил Бекстрём.

— Девяностодвухлетнюю, — уточнил Олссон. — Пожалуй, не именно ее, но мы ведь пока не закончили поквартирный обход в Хёгсторпе. Опять же Энокссон и его товарищи всегда в состоянии подкинуть нам те или иные факты, когда разберутся со своими делами. Что ты думаешь об этом, Бекстрём?

— Я считаю, нам стоит натравить Сальскую банду на бабку, — сказал Бекстрём и ухмыльнулся.

— Сальскую банду? — спросил Олссон. — Сейчас, боюсь, я не понимаю…

— Серьезных ребят, они еще действовали в Бергслагене в тридцатых годах, — сказал Бекстрём. Он приобретал все свои якобы книжные знания из ежегодных хроник деятельности криминальной полиции. Единственные книги, которые он читал, были те, где его самого упоминали в довольно льстивых выражениях при описании тех случаев, которые кое-кто из недалеких коллег Бекстрёма считал необходимым выставить на обозрение широкой публики. Кроме того, эти книги доставались ему бесплатно, поскольку он обычно исхитрялся умыкнуть их на работе.

— Ну, этих я знаю. Но какое отношение Сальская банда имеет к нашей свидетельнице? — спросил Олссон и настороженно посмотрел на Бекстрёма.

— Никакого, к сожалению, — признал Бекстрём. — Вдобавок они ведь сейчас мертвы, но в тридцатых прикончили одну старуху, проникнув к ней с целью ограбления. Стащили шестьсот тридцать крон, спрятанные у нее под матрацем. Большие деньги в те времена, Олссон.

— Ты шутишь? — спросил Олссон.

— Как знать, — пожал плечами Бекстрём. — Как знать.

«Пожалуй, надо отправить Рогерссона к бабке», — подумал он.

60

У самого главного шефа Бёкстрема Ларса Мартина Юханссона и мысли не возникало посмотреть на часы, хотя была пятница и время перевалило за три часа пополудни, а нервный интендант уже полчаса сидел у его секретарши, обливаясь потом. Он даже еще не прочитал передовицу в «Свенска дагбладет», поскольку уже час, как с головой ушел в изучение материалов о том, чем Бекстрём и его коллеги, собственно, занимались в Векшё целый месяц.

— Пусть заходит, — сообщил Юханссон по внутреннему телефону своей секретарше, и спустя несколько секунд интендант сидел на стуле для посетителей по другую сторону его письменного стола.

— Я ознакомился с бумагами, которые ты мне дал, — сообщил Юханссон.

— Я слушаю, шеф, — сказал интендант.

— Я хочу, чтобы кто-то из экономического отдела взглянул на них. Я отметил нужные места красными вопросительными знаками. — Юханссон кивком указал в направлении папки, лежавшей на столе между ними.

— Когда это нужно шефу? — спросил интендант.

— Достаточно, если я получу все в понедельник утром. Все равно ведь выходные, — сказал Юханссон великодушно.

— Тогда лучше переговорить с ними сразу же. Пока они не успели уйти, — объяснил интендант нервно и сделал попытку подняться.

— Еще одно дело, — остановил его Юханссон. — Если я все правильно понял, коллеги из группы ППП сняли копии почти со всех бумаг.

— И когда это нужно шефу? — спросил интендант рьяно.

— Достаточно, если я получу их через четверть часа, — сказал Юханссон.

— Боюсь, все уже разошлись по домам, — промямлил интендант и нервно скосился на часы.

— Мне трудно в это поверить, — возразил Юханссон. — Еще нет и половины четвертого.

— Я позабочусь, чтобы шеф получил их через четверть часа.

— Замечательно, — одобрил Юханссон. — Ты можешь передать все моей секретарше.

61

Ровно через неделю после именин королевы Сильвии, в пятницу пятнадцатого августа, комиссара Бекстрёма из комиссии по убийствам Государственной криминальной полиции поразило ударом молнии. Во всяком случае, так он сам описал суть дела, когда поведал своему ближайшему другу инспектору Яну Рогерссону о том, какая беда обрушилась на него из-за еще одной глупой бабы.

— Словно молния ударила мне в голову, — сказал он.

— Тебе обязательно надо все преувеличивать, Бекстрём, — возразил Рогерссон. — Давай называть вещи своими именами, ты был просто пьян.

Все началось как обычно и крайне многообещающе, с учетом выходных и лимита на сверхурочные, не позволявшего ему появляться на рабочем месте до утра понедельника. Отделавшись от Олссона, он сразу же в своей привычной манере незаметно покинул здание полиции Векшё и не спеша отправился в отель. У себя в номере разделся, накинул чистый и свежевыглаженный халат, открыл первую за выходные банку пива и, когда Рогерссон, пыхтя, с лицом цвета вареного рака, завалился к нему, он уже приканчивал третью.

— Наконец-то пятница, — сказал Рогерссон и утолил жажду прямо из его тары. — У тебя есть какие-то особые планы на выходные, Бекстрём?

— Сегодня вечером тебе придется справляться самому, молодой человек, — ответил Бекстрём, поскольку, воспользовавшись передышкой между второй и третьей банками, он успел позвонить малышке Карин и пригласить ее на ужин.

— Дамы, значит, поперли, — констатировал Рогерссон, который, несмотря ни на что, был все же неплохим полицейским.

— Сначала мы пожрем немного в городе, — сказал Бекстрём. — А потом я собирался воспользоваться случаем и выгулять мою суперсалями, — закончил он и подчеркнул сказанное большим глотком пива.

Сначала все шло точно согласно планам. Бекстрём и его спутница достойно перекусили в близлежащем кабаке на Стургатан, а также прилично выпили, хотя он и старался держать себя в норме при мысли о заключительной фазе мероприятия и необходимости оставаться в форме.

Потом они все-таки оказались у него в номере, и пусть Карин по неизвестной причине канючила о необходимости спуститься вниз и расположиться в баре, все равно не отказалась от маленькой добавки у него. Якобы в качестве разминки перед продолжением банкета. Но дальнейшие события и связанные с ними обстоятельства плохо отложились у Бекстрёма в голове. И уж точно он представить не мог, что ему придется болтать о них с лишенными чувства юмора так называемыми коллегами из отдела внутренних расследований в будущем месяце.

Хотя пока все вроде бы шло своим чередом.

— Я хочу показать тебе одну вещь, — сказал Бекстрём и, одарив Карин своей самой очаровательной улыбкой, проскользнул в ванную.

— Только побыстрее, — заныла она из-за двери, а потом отпила из своего бокала и сидела в ожидании обещанного сюрприза с удивительно надменным видом.

Бекстрём же не заставил себя долго ждать и, не уступая по скорости Супермену, проделывавшему подобные превращения в телефонной будке, уже через несколько секунд снова шагнул в комнату во всей красе. Сейчас на нем из одежды было только обернутое вокруг бедер банное полотенце, которому он как бы случайно позволил упасть на пол.

— Что ты думаешь об этом, крошка, — сказал Бекстрём, втянув живот и выпятив грудь.

«Конечно, в этом нет особой необходимости, но иногда не помешает».

— Ты что, с ума сошел? Прикрой немедленно свой срам, — воскликнула Карин и рывком поднялась с дивана, где сидела. Потом она схватила свои жакет и сумку и выскочила из номера, захлопнув за собой дверь.

«Бабы — дуры, — подумал Бекстрём. — Какой срам? О чем, черт возьми, речь?»

Сначала Бекстрём снова оделся. Потом спустился в бар, но там сидел только Рогерссон и ухмылялся в своем углу. За неимением лучшего Бекстрём все равно остался и добавил слегка. А когда в конце концов вернулся к себе в номер, позвонил ей, чтобы, по крайней мере, пожелать спокойной ночи и показать, что не злопамятен. Но не успел он еще открыть рот, как она просто бросила трубку. И явно вытащила телефон из розетки, поскольку ни она, ни автоответчик не подавали признаков жизни, когда он продолжил названивать.

«Точно как с той идиоткой, навязавшей мне малыша Эгона», — подумал Бекстрём.

62

В субботу утром Левин взял с собой Еву Сванстрём, сел в поезд и поехал в Копенгаген. Свой сюрприз он готовил в обстановке строгой секретности, и она обрадовалась как ребенок.

— Почему ты ничего не сказал? — спросила Ева.

— Тогда это не стало бы приятной неожиданностью для тебя, — ответил Левин.

— Как здорово. Я ведь никогда не была в Копенгагене!

Сначала они посетили парк развлечений Тиволи и покатались на американских горках и карусели. Потом не спеша прогулялись вниз по променаду Стрёгет. Нашли приятный ресторанчик в Нюхавне и съели приличный датский завтрак с селедкой и бутербродами со всякой всячиной. Солнце светило точно так, как если бы они оставались в Смоланде, но именно здесь жара казалась вполне терпимой, и Левин чувствовал себя лучше, чем когда-либо в последнее время. Даже настолько хорошо, что у него хватило сил, по крайней мере, признаться в мыслях, мучивших его с недавней поры.

— Нам, пожалуй, надо сделать что-то для нас обоих, Ева, — сказал он и сжал ее руку.

— Мне хорошо, — прощебетала Ева. — Я никогда не чувствовала себя так хорошо, как сейчас.

— И мне тоже, — сказал Левин, а потом момент для признаний прошел, но им по-прежнему было хорошо. Столь же хорошо, пусть он, пожалуй, никогда не осмелился бы сказать об этом снова.

— Что ты думаешь о нашем новом шефе? — спросила Ева, у которой возникло желание как бы невзначай поменять тему. — Ларсе Мартине Юханссоне.

— Я встречался с ним. Мы вместе расследовали одно дело еще в те времена, когда он работал обычным полицейским. Наверное, почти тридцать лет назад. Еще до тебя. Убийство Марии. Женщину нашли задушенной и изнасилованной в ее квартире в Эншеде.

— Расскажи, — попросила Ева, переплетя свои пальцы с его. — Что Юханссон за человек?

— Как полицейский он был неплох, — признал Левин. — Коллеги обычно шутили, что он может видеть сквозь стены. Он обладал ужасающей способностью просчитывать, как все происходило.

— Полицейский, который может видеть сквозь стены, — повторила Ева Сванстрём восторженно. — Звучит как в телесериале. А его человеческие качества? — продолжила допытываться она.

— Человеческие? — переспросил Левин. — Он из тех, кто может перешагнуть через труп, даже не задумываясь, куда ставит ноги.

— Вот как? Звучит действительно не особенно впечатляюще, — заметила Ева.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал Левин. — Мы не слишком похожи, он и я. Не исключено, я просто не разобрался в нем.

— Судя по всему, он в любом случае непростой человек, — констатировала Сванстрём.

— У него талант видеть все насквозь, и одновременно его абсолютно не волнуют возможные последствия. Пугающая комбинация, во всяком случае для меня, — поделился Левин. — Хотя разве не такими они должны быть, суперполицейские? Видеть все, просчитывать и совершенно не заботиться о том, что произойдет с людьми, которых это прежде всего касается.

— В худшем случае мы же сможем уйти, — сказала Ева. — Найти себе другое место. Я знаю, в Стокгольме нужны люди. Мой старый шеф даже звонил мне и приглашал.

— Там видно будет, — сказал Левин, наклонился и зарылся лицом в ее волосы, осторожно втянул носом воздух между мочкой ее правого уха и щекой.

«В любом случае хуже не будет, но так хорошо уж точно не будет никогда».

63

Ночью, когда они вернулись из Копенгагена, Левину опять приснилось лето, со времени которого минуло почти пятьдесят лет и в которое он получил свой первый настоящий велосипед. Огненно-рыжий «Крессент Вэлиант». И отец взял долгий отпуск, чтобы научить его кататься на нем.

Труднее всего приходилось, когда они снова возвращались к самому дому. Ведущая к нему гравиевая дорожка никак не хотела слушаться. Особенно ее последние двадцать метров между белой калиткой во двор и красным крыльцом.

— Сейчас я отпускаю, — кричит отец, и Левин вцепляется руками в руль, крутит, крутит педали и падает на острые камни. Именно в тот раз он ударился по-настоящему. До крови расцарапал оба локтя, и мысль о том, чтобы научиться кататься на велосипеде, сразу показалась ему бессмысленной и безнадежной.

— Вставай, Ян, — говорит отец, поднимает его и треплет по волосам. — Сейчас у нас будет какао и по бутерброду с сыром, и мы заклеим твои раны пластырем.

А потом все вновь было как обычно.

64

В воскресенье Юханссон лежал на диване в своей гостиной на Вольмар-Икскулльсгатан в Сёдермальме в Стокгольме. Он смешал себе приличную порцию джина с тоником и большим количеством льда и в тишине и покое читал материалы расследования убийства Линды. На это у него ушла вся вторая половина дня, но, поскольку супруга укатила куда-то вместе с подругой, ему некуда было девать время. Вдобавок ныне, в силу своего высокого положения, он мог влиять на расследование убийства.

«Может, попроситься на работу в группу ППП? Им явно нужна помощь, и немалая», — подумал он, быстро пробежав глазами психологический портрет преступника.

«Чем они, собственно, занимаются там на юге? — подумал Ларс Мартин Юханссон, когда четыре часа спустя закончил чтение, поразмышлял немного и отложил в сторону папку с документами. — Это ведь должен был просчитать любой настоящий полицейский уже в первую неделю», — подумал он.

65

Векшё — Стокгольм, понедельник 18 августа — воскресенье 24 августа

В понедельник, когда охота за убийцей Линды шла восьмую неделю, Бекстрём почувствовал, что уже начал уставать от всей истории. Они не могли больше брать пробы ДНК, пусть даже такой придурок, как Олссон, должен был понимать, что в случае провала с любым другим способом им все равно удалось бы вычислить убийцу через генетический код. К тому же не осталось больше никаких лакомых кусков. Ни одной многообещающей версии или подозреваемого, чтобы вцепиться в них зубами. В наличии имелась только чокнувшаяся от старости старуха, забывшая, когда она родилась, и считавшая, что преступник похож на человека, которого не существует. Плюс все другие так называемые свидетели, не видевшие, не слышавшие и не понимавшие ничего и только вносившие в следствие хаос и сумятицу. И наконец, всевозможные психи с их галлюцинациями и видениями. Чем он, собственно, здесь занимался?

«Нет, это не место для настоящего полицейского. Самое время паковать чемоданы и возвращаться на работу в Стокгольм». Он попал в чисто дьявольский город. Не говоря уже о сумасшедших бабах, живших здесь. Плюс все газеты, телеканалы и радиостанции, для которых сегодня, похоже, основной задачей стало рассказывать ему и его коллегам, как они должны выполнять свою работу. И потом еще всевозможные начальники, блиставшие своим отсутствием, как только требовалось поддержать простых трудяг. Взять хотя бы последний случай с чертовым лопарем, которого самая крупная из вечерних газет не смогла найти, чтобы получить от него простой комментарий.

И словно этого еще было мало, коллега Сандберг неожиданно появилась в его комнате. Закрыла дверь за собой и прошептала те мизерные сведения, которые могла сейчас поведать:

— Сегодня утром на тебя пришло заявление.

— И чем я отличился на этот раз? — спросил Бекстрём. — Помимо того, что выполнял мою работу?

«Превысил бюджет Государственной полиции на закупку мензурок с ватками», — подумал он.

Попытка изнасилования, по данным заявителя. Сексуальное домогательство, по мнению коллеги, принявшего заяву и положившего ее в кучу прочих бумаг.

— Ты издеваешься надо мной? — констатировал Бекстрём, сразу догадавшись, как обстоит дело.

«Привет от всех чокнутых старух на нашей земле».

К сожалению, нет, если верить Анне Сандберг. Согласно данному документу, поздно вечером пятнадцатого августа Бекстрём у себя в номере отеля, во-первых, сделал то, что он действительно сделал, а во-вторых, нечто иное, о чем даже не помышлял. Жертвой стала репортерша местного радио Векшё Карин Огрен, сорока двух лет. А заявление пришло от ее близкой подруги, председателя кризисного центра помощи женщинам, Моа Хьертен. И единственным позитивным моментом здесь было то, что потерпевшую Огрен не удалось найти, а также то, что отсутствовали свидетели, как часто бывает в подобных случаях.

— Не понимаю, что ты городишь, — сказал Бекстрём. — Я никогда даже не целовался с этой женщиной.

«И это ведь чистая правда».

— Мне без разницы, — отрезала Сандберг и покачала головой. — Я просто подумала, тебе стоит знать об этом.

— Хьертен, Хьертен, я припоминаю ее, — проворчал Бекстрём. — Жирная баба, которая бегает в старой розовой ночнушке? С ней я встречался в здании полиции. Она же близкая знакомая коллеги Олссона.

— Я тебя предупредила, — повторила Сандберг.

— Очень мило с твоей стороны, Анна. — И Бекстрём улыбнулся своей самой непринужденной улыбкой. — При нашей работе каждый норовит вывалить на тебя кучу дерьма, — добавил он и устало вздохнул.

«У них нет свидетелей».

Поймать врачиху-нарколога оказалось не так легко. Как только она вернулась на рабочее место, ее услуги сразу же понадобились в операционной, и только после обеда она выкроила время для встречи с Левиным. При условии, что это важно, конечно. И что ей не придется нарушать врачебную тайну, и если он придет к ней, а не наоборот, поскольку он не захотел сообщить по телефону, о чем пойдет речь.

Но когда они сидели у нее в кабинете в больнице, беседа прошла непринужденно, и результаты превзошли ожидания. Белый халат и засунутый в карман стетоскоп. Коротко подстриженные светлые волосы, стройная и хорошо тренированная фигура, наблюдательные голубые глаза и взгляд, свидетельствовавший о широкой душе, пытливом уме и чувстве юмора.

«Привлекательная женщина, — подумал Левин. — Хотя какое это сейчас имеет отношение к делу», — оборвал он себя.

Не вдаваясь в причину, Левин быстро рассказал, что его интересует. Не было ли странных звонков по ее домашнему телефону? Особенно вечером или ночью, накануне ее отъезда в отпуск, а также следующим утром.

— А именно четвертого июля, — уточнил Левин.

— Речь идет об убийстве женщины — стажера полиции? Не так ли? — Она с любопытством посмотрела него.

— Этого я не говорил. — Левин слабо улыбнулся.

«А она не просто привлекательная».

Этого он, конечно, не говорил. Она сама все сказала и не ждала никакого ответа. И смогла просчитать его в любом случае. Двадцать четыре часа назад, вернувшись из заграничного отпуска, она понятия не имела об убийстве Линды. Однако, бегло пролистав старые газеты и успев дважды посидеть в кафетерии на работе, сейчас знала столь же много, как и все другие.

— Я ни разу в жизни не встречалась ни с одним охотником за убийцами. А тем более из Государственной криминальной полиции, — констатировала она.

— Наверное, прекрасное ощущение? — пошутил Левин.

— Поэтому, увидев тебя, я даже немного обрадовалась, — сообщила она.

— Спасибо, — сказал Левин.

«К чему этот разговор?» — подумал он.

— Ты, похоже, из твердого теста. Так ведь мужчины обычно говорят? Из твердого теста, — уточнила она. — Вдобавок я, наверное, смогу помочь тебе. Пусть и не понимаю, каким образом. Так вот, дело обстояло так…

Ей редко звонили незнакомые люди. Все ее телефонные разговоры имели непосредственное отношение к работе. Случалось, конечно, кто-нибудь ошибался номером, но такие звонки она обычно довольно быстро забывала. И ни о каких неприятных телефонных разговорах ей никогда не приходилось беспокоиться за два года, которые она провела в Векшё.

— Никаких молчаливых сопений в трубку, — констатировала она. — Надо надеяться, поскольку у меня секретный номер, а не из-за моего не слишком юного возраста, — уточнила она.

Это была одна причина, почему она запомнила тот разговор. Другая состояла в том, что она собиралась уехать в отпуск за границу в пятницу четвертого июля. Прокатиться на поезде до Копенгагена, а оттуда самолетом перебраться в Нью-Йорк, и чтобы ее план сработал, ей следовало покинуть Векшё самое позднее в четыре часа дня. Все могло бы рухнуть, если бы случилось что-то серьезное и срочное на работе, требовавшее ее присутствия. Все утро в пятницу она просидела как на иголках в ожидании, что ей вот-вот позвонят, поскольку у отца одного из коллег внезапно случился инфаркт.

— Я спала, когда телефон ожил среди ночи, и подумала, что отпуск накрылся, — констатировала она.

— Среди ночи? — поинтересовался Левин. А может, ему повезет и она сможет назвать точное время?

— Если верить стоящему у меня перед кроватью будильнику было два пятнадцать, — сказала она и улыбнулась, заметив удивление Левина. — Я понимаю, вам интересно, почему я обратила внимание на часы, — добавила она.

— Да, — подтвердил Левин и улыбнулся в ответ.

«В худшем случае я могу ведь задать несколько контрольных вопросов на предмет твоего дня рождения», — подумал он.

Время играло важную роль в жизни нарколога. Особенно когда речь шла о ночных телефонных звонках, которые, как она предполагала, поступали с работы. Вдобавок она имела отличную память на цифры и, что очень практично, конечно, бумагу и ручку возле телефона. И сначала записала время звонка и только потом подняла трубку и ответила.

— Я же была уверена, что звонят из больницы, и действовала рефлекторно, — объяснила она. — Затем я еще подумала, пусть они поймут, что нарушают мой отпуск и оторвали меня от приятного сна. И попыталась говорить так, словно еще толком не проснулась, — продолжила она.

— Отвечая, вы не назвали своего имени, — уточнил Левин.

— Нет, — сказала она. — Они смогли услышать только сонное и коротко «алло». Хотя я уже в тот момент полностью проснулась. Посчитала, так будет в самый раз.

— Что сказал тот, кто звонил? — спросил Левин. — Ты помнишь?

— Это был мужчина. Судя по голосу, в радостном настроении, приятный, трезвый и вроде бы мой ровесник. Сначала он пробубнил что-то по-английски. Long time no see,[5] или как-то так, и выразил надежду, что не разбудил меня, и тогда я все еще думала, что кому-то из коллег захотелось пошутить. Я же собиралась в отпуск в США. Но потом у меня внезапно появились сомнения.

— И почему же тогда? — спросил Левин.

— При мысли об отпуске, который грозил превратиться в дым, я была довольно краткой. Спросила, сколько народа пострадало, что приключилось. Когда звонят ночью, почти всегда речь идет об автомобильных авариях, — объяснила она.

— И как он отреагировал?

— Явно удивился. Похоже, понял, что не туда попал. Спросил, с кем он разговаривает, и тогда я поинтересовалась, с кем я говорю, и примерно в тот момент до меня дошло, что это не с работы и кто-то ошибся номером среди ночи.

— Он сказал еще что-нибудь? — спросил Левин.

— Да. Сначала поинтересовался, попал ли он к Эрикссон. Я посчитала это довольно странной манерой выразить суть дела, поэтому все хорошо запомнила. Помнится, подумала о телефонной компании и что в любом случае кто-то звонит с целью подшутить надо мной. Но тогда я уже достаточно скисла и сказала ему, что он, скорее всего, ошибся номером. А он попросил тысячу извинений, и все такое, и, судя по его голосу, говорил абсолютно искренне, а у меня самой стало легче на душе при мысли, что отпуск не отменяется. Я сказала, ничего страшного, и он пообещал впредь больше не ошибаться.

— И это все, — констатировал Левин.

— Нет, — ответила докторша и покачала головой. — Он сказал еще кое-что, и, поскольку сделал это в милой манере, я все запомнила.

— Постарайся повторить все в точности, если сможешь, — попросил Левин и проверил свой маленький диктофон.

— Хорошо, — ответила она. — Он сказал примерно следующее: наверное, это не та ситуация, когда просят о свидании вслепую. Или что-то вроде этих слов, но, прежде чем я успела ответить, он положил трубку. Даже немного жаль, поскольку его голос звучал так приятно, — резюмировала она и улыбнулась Левину.

— Радостный, трезвый, приятный, — перечислил Левин.

— Конечно. Такие ночные звонки могут иметь непредсказуемые последствия, — сказала свидетельница и улыбнулась еще шире. — Мне помнится, я даже не смогла сразу заснуть. Лежала и фантазировала, что он, наверное, такой приятный, милый и красивый, как и его голос.

— Ты надеялась, что он позвонит снова? — спросил Левин и тоже улыбнулся.

— Нет, — сказала его свидетельница. — Мои дела, пожалуй, не столь плохи. Пока еще.

— И он больше не дал знать о себе? — поинтересовался Левин.

— Его голоса не оказалось на записи автоответчика, которую я прослушала после отпуска, — добавила она и пожала плечами. — Там были обычные скучные разговоры. Да и зачем бы ему понадобилось звонить мне снова?

«У него, пожалуй, появилась другая пища для размышлений, — подумал Левин. — Иначе он наверняка сделал бы это, если он тот, о ком я думаю», — прикинул он.

— Если ты вспомнишь что-нибудь, надеюсь, дашь знать о себе, — сказал Левин и передал ей свою визитную карточку.

— Естественно, — ответила она и изучила ее, прежде чем сунула в нагрудный карман белого халата. — А если ты захочешь, чтобы я показала тебе наш красивый Векшё, просто позвони мне. Номер ведь у тебя есть.

Вернувшись в здание полиции, он сразу же позвонил старому другу и бывшему коллеге, который сегодня в звании комиссара трудился в СЭПО и, кроме того, был должен ему услугу. И сначала они поболтали понемногу обо всем, а когда закончили с обязательным ритуалом, Левин поведал о своем деле.

Не имеющем никакого отношения к государственной безопасности, но касающемся серьезного преступления. Требовалось отследить один разговор, и в виде исключения все обстояло так хорошо, что он знал точное время и номер, куда звонили. И хотел знать телефон второго абонента, за кем он числится, и, самое главное, кто звонил.

— И причина, почему я мучаю тебя с этим, проста до невозможности. Я же знаю, ты и твои коллеги вне конкуренции на сей счет.

— Конечно, — согласился его старый друг. — И я, наверное, не ошибусь, если предположу, что речь идет об убийстве нашей будущей коллеги? Если вспомнить, чем ты сам занимаешься, тебя, разумеется, интересует номер Векшё.

— Прямо в точку, — рассмеялся Левин. — Как по-твоему, сколько времени вам понадобится?

При условии, что данные Левина были верны и разговор состоялся в четверть третьего утра в пятницу четвертого июля, ответ по поводу указанного номера он мог получить быстро.

— Я свяжусь с тобой самое позднее завтра утром, — пообещал приятель. — Остаётся лишь держать кулаки. К сожалению, а ты это не хуже меня знаешь, определенная публика зачастую использует мобильники с предоплатной картой, а с ними почти никогда невозможно отследить, кто звонил.

— Мне почему-то кажется, это не такой телефон, — сказал Левин.

«Только не сейчас», — подумал он.

66

В большом здании полиции на Кунгсхольмене в Стокгольме, в четырехстах километрах на север от Векшё, сидел шеф Государственной криминальной полиции и чувствовал, как у него повышается давление. Причем по причине, которая по своей сути была менее важной, чем все другие, заключенные в делах, стопкой сложенных на его письменном столе.

«Цирк Бекстрёма прибыл на гастроли в Векшё», — подумал он.

Сначала он встретился с приятной молодой женщиной из экономического отдела, на чью долю выпало в выходные разбираться с красными вопросительными знаками, расставленными Юханссоном в изначально аккуратных бумагах, которые она сама же ранее положила ему на стол. Не все они, однако, были просмотрены начальником. Еще оставались несколько странных счетов, начиная с ухода за имуществом и материалов для конференции и кончая обычными посещениями ресторанов с анонимным осведомителями. Все их заверил комиссар Бекстрём, и в итоге речь шла почти о двадцати тысячах крон. Кроме того, тот же Бекстрём получил наличными порядка двенадцати тысяч и пока не отчитался за них. Плюс еще имелись обычные счета на оплату проезда по тем же статьям, где расходы за минусом зарплаты и социальных отчислений на данный момент достигли трехсот тысяч крон.

— О чем, собственно, тогда идет речь? Строго между нами, конечно, — сказал Юханссон и ободряюще кивнул ей.

— О том, что кое-кто попался, и, если уж это между нами, я думаю, не в первый раз. Вдобавок мне почему-то запомнилось имя того, кто заверял все бумаги.

— Ты видела вещи и похуже, — сказал Юханссон, он уже немного воспрянул духом и давно не чувствовал себя столь бодрым.

— Гораздо хуже, — подтвердила его собеседница с нажимом. — Я видела массу странных счетов за эти годы.

— И какой самый странный? — спросил Юханссон с любопытством.

— За последний финансовый год — на две тонны сена. Дело было зимой, но оно само по себе оказалось очень дорогим. Несколько тысяч, если я правильно помню.

— Мне кажется, я догадываюсь, кто заверил его, — проворчал Юханссон.

— Спецподразделению сено понадобилось для каких-то тренировок, — сказала экономист. — Они ведь постоянно прыгают с высоты и хотят приземляться немного мягче. Хотя здесь все ясно. Счёт комиссара Бекстрёма на услуги прачечной из Векшё тоже неплох. Я даже затребовала список, ставший основанием для него. И пусть у меня муж и трое детей, которые зачастую исхитряются перепачкаться как свиньи, между нами говоря, они просто любители по сравнению с Бекстрёмом.

— Рассказывай, — приказал Юханссон.

В тот день, когда комиссар Бекстрём прибыл в Векшё, один из его сотрудников передал для стирки одежду в прачечную отеля. Ее в чистом виде вернули через несколько дней, а приложенный платежный документ заверил Бекстрём, написав на нем от руки «уход за имуществом, обусловленный служебной необходимостью». Согласно затребованной экономическим отделом копии спецификации (почему-то она не пришла со счетом) конкретно речь шла о стирке и чистке «27 пар мужских трусов, 2 пар мужских кальсон, 31 мужской майки, 14 пар носков, 9 галстуков, 4 свитеров с длинными рукавами, 12 рубашек, 3 пар длинных брюк, 2 пар коротких штанов, 1 пиджака, а также одного костюма-тройки».

— С жилеткой, — сказал Юханссон и улыбнулся радостно, как маленький ребенок. — Там так и написано? С жилеткой?

— С жилеткой, — подтвердила его собеседница, сейчас выглядевшая столь же восторженной, как и ее шеф. — Вдобавок я, по-моему, фактически видела ее. Она вроде коричневая с полосками. А Бекстрём не тот человек, чтобы менять одежду каждый день.

— Феноменально, — проворчал Юханссон явно без всякой задней мысли. — Сейчас мы поступим так…

Когда Юханссон встретился с интендантом, который являлся непосредственным начальником Бекстрёма, он уже пребывал в отличном настроении. Поскольку его подчиненный понятия не имел о причине такого преображения шефа, и поскольку он видел Юханссона в своих кошмарах три ночи подряд, а все свободное от сна время чуть ли не дрожал от страха в ожидании их нового рандеву, он воспринял это как предсмертное переживание и посчитал, что его конец близок.

— Посмотрим, сказала слепая Сара, — проворчал Юханссон и принялся перелистывать еще одну стопку бумаг с дружелюбной миной на лице. — Не хочешь чашечку кофе, кстати? — добавил он неожиданно и вопросительно кивнул своему гостю.

— Нет, но спасибо за предложение, — поспешил отказаться интендант.

«Да, шеф ведь самый настоящий садист, — подумал он. — Может, речь идет о некоем низкобюджетном варианте последней трапезы? Чашка кофе с пирожным?»

Юханссона интересовали три вещи. Почему интендант направил именно этих шестерых сотрудников? Почему он назначил старшим Бекстрёма? И кто провел по крайней мере одну ночь за просмотром порноканалов отеля? То есть нарушил самый простой пункт из длинного перечня того, что запрещалось делать, находясь при исполнении служебных обязанностей, когда в качестве работодателя выступает Государственное полицейское управление.

По словам интенданта, все здесь было не так просто. Во-первых, сам он никого и ничего не посылал в Векшё. Поскольку, как уже сказано, при всем уважении к шефу, находился в отпуске, и решение принималось предшественником Юханссона Нюландером. Почему тот решил назначить старшим именно Бекстрёма, ему также было трудно судить, а что касается просмотра порнофильмов, этот вопрос еще находился в стадии разбирательства.

— Да, да, — перебил его Юханссон. — Но ты ведь все равно наверняка размышлял над этим делом? Я вижу, Левин тоже там. Почему не он командует? В те времена, когда я знавал его, он прилично соображал.

— Он не жаждет руководить, — сказал интендант. — Насколько я понял, все происходило следующим образом, — продолжил он. — Нюландер попросил свою секретаршу позвонить Бекстрёму. Неясно, почему выбор пал именно на него. Бекстрём получил задание и собрал всех коллег из числа тех, кто находились в тот момент под рукой. С оговоркой относительно Бекстрёма, хотя у него бесспорно есть сильные стороны, они в остальном все вроде бы к месту. Левин, например, очень опытный и компетентный сотрудник. Наверное, лучший в стране специалист по расследованию убийств.

— Ну да, — сказал Юханссон. И подумал: «Хотя я видел и получше».

— Это касается и Рогерссона, — продолжил он. — Если я правильно все понял, в счете на порнуху указан его номер.

— Но сам он находился в Стокгольме. Рогерссон оставил свой служебный автомобиль в нашем гараже здесь в здании в пятницу вечером, а забрал под расписку ту же машину в воскресенье в обед, так что это не может быть он, — объяснил интендант.

— Выясни, кто так отличился, — приказал Юханссон, и сейчас сто голос звучал как обычно жестко.

— Приложу все усилия, — заверил интендант.

— Достаточно выяснить, кто это сделал, — сказал Юханссон. — А я постараюсь, чтобы он или они вылетели от нас.

67

Левин спокойно читал «Смоландспостен» (еще до того, как он спустился на завтрак), когда ему в глаза бросилась большая фотография шефа по закупкам некой фирмы Роя Эдвардссона на первой странице. На снимке сей в меру упитанный господин в расцвете лет, одетый в типичный шведский летний наряд из сандалий с носками, шорт до колен, клетчатого свитера с короткими рукавами и немного легковатой, с учетом времени года, кепке с квадратными узорами, стоял удобно прислонившись в своему автомобилю марки «Мерседес» и явно демонстрировал, что его жизнь удалась во всех отношениях. При этом он родился, вырос и сейчас трудился в Векшё.

Причиной, почему он попал в газету, стал длинный репортаж об исследовании Управления продовольственной продукции (УПП), показавшем, что смоландцы, в отличие от других шведов, менее расположены выбирать экологичные изделия, когда дело касалось всего того, что им требовалось для повседневных нужд. Несмотря на тот значительный вклад, который одна из самых известных в мире смоландок, писательница Астрид Линдгрен, внесла в дело освобождения несушек из клеток, и в то, чтобы позволить свиньям жить счастливо вплоть до Рождества.

Репортер газеты также сам прогулялся по городу, выясняя, как люди относятся к экологичным продуктам питания и прочим товарам такого рода. Ответы, полученные им от его респондентов, похоже, совпадали с результатами опроса УПП, и все негативно настроенные в данном плане в принципе ссылались на одну и ту же причину. Эта еда была дороже обычной, хотя по сути ничем не отличалась от нее по вкусу.

И явным исключением здесь оказался Рой Эдвардссон сорока восьми лет, который, несмотря на свою профессию, никогда не задавался таким вопросом.

— Нет смысла спрашивать меня об этом, — сказал он. — Я ничего не покупаю сам. Я ведь женат много лет.

— «Мне казалось, таких больше нет», — подумал Левин удивленно и потянулся к ножницам, чтобы пополнить папку со своими дорожными воспоминаниям о Векшё коротким экскурсом в жизнь Роя Эдвардссона.

68

Закончив с завтраком, Левин отправился в странствие по следам своих коллег, а поскольку они ничего не знали об этом, по мере продвижения по их пути его все больше мучили угрызения совести. Прежде всего он посетил окулиста девяностодвухлетней свидетельницы, чтобы раз и навсегда разобраться с ее способностью видеть.

Доктор оказался мужчиной лет шестидесяти, который вдобавок владел собственным магазинчиком, унаследованным им от отца, и снабжал их свидетельницу очками в течение последних тридцати лет. Всего речь шла о двух новых парах одновременно и каких-то незначительных ремонтах, то есть крупным клиентом она определенно не являлась. И последний раз посещала его уже шесть лет назад. Тогда проведенное им обследование показало, что она вполне в состоянии обходиться очками, купленными пятью годами ранее. Как раз после того, как ей исполнилось восемьдесят, и, главным образом, из-за необходимости в новых дужках.

Свидетельница была близорука, но от рождения, и ситуация, похоже, особенно не ухудшалась с годами. При условии, что она была в очках и что ее зрение резко не упало со времени последнего визита, она, скорей всего, видела нормально и вполне могла узнать человека с расстояния примерно в двадцать метров, о котором спросил Левин. Без очков же ни в коем случаем. Подобное доктор просто исключал. С такой дистанции невооруженным глазом она сумела бы только воспринять движение и отличить человека от собаки, но не собаку от кошки.

Кроме того, имелась и другая проблема со старыми людьми и их зрительной способностью. Она сама по себе не являлась чисто оптической, но в любом случае существовала в реальной жизни, и ни один уважающий себя профессионал не мог не упомянуть о ней.

— Зрение стариков очень сильно связано с их физическим и психологическим состоянием. У них гораздо чаще случаются головокружения, диплопия, они более чувствительны к состоянию освещения. Порой предметы внезапно расплываются у них перед глазами, но потом снова приобретают нормальные очертания. Иногда, когда они приходят сюда, и я подбираю им новые очки, многие могут читать даже что-то из нижних строчек, а спустя непродолжительное время возвращаются с теми же очками, и тогда неожиданно не видят даже верхний ряд, поскольку плохо спали ночью или поругались со своими детьми, или разволновались по какой-то иной причине.

— Но в нормальном состоянии и в очках она наверняка смогла бы увидеть и узнать человека. Особенно кого-то, известного ей ранее, — подвел итог Левин.

— Да, так и есть, — подтвердил доктор. — Но они могут перепутать одного человека с другим, обознаться из-за внешнего сходства, а случается, просто описывают знакомого, а не того, кого реально видели. Мне приходилось видеть и слышать много подобного за все годы практики.

«С одной стороны, с другой стороны», — подумал Левин и вздохнул про себя, когда немного позднее звонил в дверь квартиры, где жила их свидетельница. Он попросил Еву Сванстрём предупредить старую даму по телефону заранее, и, надо надеяться, та выполнила поручение, поскольку хозяйка квартиры не удосужилась даже посмотреть в глазок, прежде чем открыла ему.

— Меня зовут Ян Левин, я работаю комиссаром в Государственной криминальной полиции, — сказал Левин и показал удостоверение, улыбнувшись ей своей самой внушающей доверие улыбкой.

«Старушка выглядит одновременно бодрой и обрадованной, похоже, у нее ясная голова», — подумал он с надеждой.

— Входите, проходите туда, — сказала она и показала направление палкой с резиновым наконечником.

— Спасибо.

— Это я должна благодарить тебя, — сказала госпожа Рудберг. И продолжала: — Комиссар… Значит, дело серьезное. Дамочка, приходившая в прошлый раз, была ведь обычным полицейским, — констатировала она и с любопытством посмотрела на своего гостя.

Сначала они поговорили о дне ее рождения, и оказалось, что свидетельница, похоже, столкнулась с таким же священником, как и его престарелая тетка. Вдобавок прошло несколько лет, прежде чем ее родители обнаружили ошибку.

— Только когда мне пришла пора идти в школу, мой отец увидел, что святой отец поставил неправильную дату в церковной книге, — объяснила она. — Но к тому времени у нас появился новый священник, и он не захотел ничего менять, раз уж запись сделана. Так все и осталось.

Одно время ее немного раздражало, что она числилась в регистрах с ошибкой на целый месяц. Но с возрастом такой срок значит все меньше и меньше, а при получении первой пенсии она даже с благодарностью вспомнила промашку святого отца.

— Я получила пенсию на месяц раньше, — констатировала она и улыбнулась Левину. — Остается только поблагодарить и принять.

День рождения не доставлял ей никаких проблем. Она всегда праздновала его четвертого июля и не рассказала об ошибке священника полицейскому в юбке, поскольку не сочла это важным. Вдобавок та ни о чем таком не спросила ее, и она решила, что мадам уже в курсе. Это простое недоразумение, и именно четвертого июля в шесть утра она сидела у себя на балконе. Точно как в большинство других дней нынешним летом, и именно в тот день по случаю праздника у нее имелся кусок торта к обычному утреннему кофе.

— Я даже поставила все на поднос, чтобы не пришлось бегать туда и обратно. С моей-то палкой, — объяснила она.

«Остается одна проблема, и как мне разрешить ее сейчас?» — подумал Левин.

— А теперь комиссара, конечно, интересует, была ли я в очках, — сказала свидетельница и посмотрела на него поверх стекол.

— Да, — подтвердил Левин и улыбнулся дружелюбно. — И как же, госпожа Рудберг, обстояло дело?

Никаких проблем, если верить свидетельнице. Забираясь под одеяло по вечерам, она имела привычку снимать очки и класть их на стоящую рядом с кроватью тумбочку. А утром, прежде чем встать с постели, надевала их снова.

— Что бы я делала на балконе без очков? — спросила она. — Как бы это выглядело? Да и вряд ли я вообще добралась бы туда, — объяснила она.

Оставался мужчина, которого она видела возившегося у автомобиля на парковочной площадке.

Пожалуй, невысокого роста, темный и подвижный. Явно тренированный, как говорят сейчас. Хорошо выглядел, как и парни в ее молодости.

— Хотя в ту пору не требовалось так тренироваться, чтобы оставаться подтянутым, — заметила свидетельница.

— Сколько ему было лет? — поинтересовался Левин.

— Ему было двадцать пять — тридцать лет, скажем так. Но вообще-то сегодня, по-моему, почти все выглядят молодо, и он вполне мог быть на несколько лет старше, — констатировала она и вздохнула.

— Госпожа Рудберг, он ведь показался вам знакомым, — напомнил Левин осторожно.

— Да, хотя этим я по-настоящему дала маху, — ответила она и рассмеялась.

— И как же тогда? — спросил Левин.

— Ну, я, наверное, перепутала его с кем-то другим.

— Ага, и что вы имеете…

— Ну, на днях я разговаривала с техником нашего дома. Он приходил взглянуть на мой холодильник, который ужасно шумит и мешает мне спать по ночам. И тогда мы поболтали о машине, которую, очевидно, украли, ведь о ней же говорили по радио, и я поведала ему о том, что рассказала дамочке из полиции. Якобы сын хозяина забрал автомобиль и уехал в деревню.

— Да, — сказал Левин и кивнул ободряюще.

— Но тогда я наверняка дала маху по-настоящему, — повторила она.

— Что вы имеете в виду? — спросил Левин терпеливо.

— Ну, у него ведь нет никакого сына. Выходит, я здорово ошиблась.

— То есть на самом деле вам показалось, что он кого-то напоминает? — спросил Левин.

— Да, скорей всего, именно так и обстояло дело, — согласилась свидетельница и внезапно сделалась старой и усталой. — У него ведь нет никакого сына.

— То есть техник знал, что у вашего соседа-летчика, который владел украденным автомобилем, нет никакого сына, — констатировал Левин.

— Если кто-то и в курсе подобных вещей, то именно он, — сказала свидетельница с нажимом. — Он ведь знает всех, кто живет в нашем квартале. У летчика две дочери. Это мне известно наверняка, и здесь наши мнения полностью совпали. Но я уж точно видела не одну из них. У меня пока еще нет старческого склероза.

— Насколько я понимаю, госпожа Рудберг, вы много размышляли над этим делом, — не унимался Левин. — Но, возможно, тогда вы подумали о ком-то другом, кого знаете или кто живет по соседству. Или о ком-то, кого просто видели раньше, похожего на парня у автомобиля?

— Нет, — сказала свидетельница и решительно покачала головой. — Конечно, я все передумала, но единственный, кто приходит мне в голову в таком случае, это актер. Он еще играл в «Унесенных ветром». Кларк Гейбл, хотя без усов, да, конечно.

— Кларк Гейбл, хотя без усов, — повторил Левин и кивнул.

«Становится все лучше и лучше».

— Хотя там вряд ли ведь был он, — вздохнула свидетельница.

— Да уж, — согласился Левин. — Это кажется наименее вероятным.

— Да, в подобное действительно трудно поверить, — согласилась свидетельница. — Ведь он, наверное, уже такой же старый, как и я, или умер уже?

— Насколько мне помнится, он умер много лет назад, — сказал Левин.

— Поэтому я вряд ли могла его видеть, — согласилась свидетельница и кивнула.

Когда Левин пешком возвращался в здание полиции, его обычная меланхолия снова дала о себе знать. Маленькая, заставленная мебелью квартирка, портреты членов семьи, родственников и друзей, которые некогда составляли единое целое, по сейчас переместились в мир иной. Специфический запах, всегда существующий дома у пожилых людей независимо от того, насколько тщательно там все прибрано, пусть им еще предстояло прожить двадцать лет. Девяностодвухлетняя женщина, которая в свои годы была бодрой и подвижной и по-прежнему управлялась со всем сама, живя в собственной квартире, готовила себе кофе и даже могла нести поднос в одной руке. Никакого инвалидного кресла — ей требовалась только палка с резиновым наконечником, чтобы выйти на свой собственный балкон.

Ничего общего с той промежуточной станцией на пути к смерти, которую система ухода за престарелыми могла предложить всем тем, кому выпал менее удачный жребий, чем его свидетельнице, пусть они зачастую значительно уступали ей в возрасте. Линолеумное покрытие, постоянно включенный телевизор, в котором никто не пытался больше переключать каналы, вареная рыба и кисель с ложечкой на ночь, кровать с матрасом, приподнимаемым со стороны головы для поддержки скрюченной спины и помощи уставшим легким. Плюс свобода ожидания избавления от всего этого с приходом неизбежного конца, который наступал совершенно независимого от того, кем был человек, некогда живший полнокровной жизнью.

— Он был похож на Кларка Гейбла? — спросила Сандберг час спустя.

— Только без усов, — подтвердил Левин и еле заметно улыбнулся.

— Я достала фото зятя командира воздушного лайнера. Это Хенрик Юханссон, тридцати двух лет. Он авиаштурман и женат на его младшей дочери, — сказала Сандберг.

— И как он выглядит? — спросил Левин.

— Ни капельки не похож на Кларка Гейбла. Кстати, тебе не лишне знать, что ты разговариваешь с женщиной, несколько раз смотревшей «Унесенных ветром» по видео, — ответила Сандберг. — Что ты думаешь о фотороботе? За недостатком лучшего, — продолжала она.

— Боже сохрани. — Левин покачал головой.

«Кларк Гейбл? Достаточно ведь в таком случае убрать у него усы», — подумал он и сразу почувствовал себя немного бодрее.

Олссон пожелал пообщаться с Бекстрёмом с глазу на глаз, и то, о чем он жаждал поговорить, Бекстрём узнал от коллеги Сандберг днем ранее.

— Да, я слышал это, — сказал он дружелюбно. — Речь идет о придурочном существе в розовой ночнушке, с которым я познакомился на встрече в этом здании, куда ты меня пригласил. С тех нор я больше не видел ее и, скорее всего, еще долго не увижу. Вы близкие друзья, кстати?

— Сейчас ты должен постараться понять меня правильно, Бекстрём, — заныл Олссон и поднял руки в характерной для себя манере, как бы защищаясь от возможных возражений. — Я хочу просто предупредить, на случай, если до тебя дойдут какие-то грязные слухи.

— К подобному, к сожалению, привыкаешь с годами. Кстати, ты знаешь, Олссон, сколь многим нашим коллегам по всей стране сейчас приходится отмываться от одного, а порой и нескольких заявлений всяких ублюдков и сумасшедших из числа тех, кого мы пытаемся призвать к порядку?

Бекстрём ободряюще кивнул Олссону, который, судя по его виду, не испытывал особой радости от темы их разговора.

— Наверное, много, насколько я понимаю, — промямлил он.

— Более двух тысяч, — сообщил Бекстрём с напором. — Пятнадцать процентов наших братьев по оружию, и по большому счету все, кто пытается активно заниматься своей работой.

— Да, это ужасно, — согласился Олссон.

— А тебе известно, как много из этих коллег оказываются осужденными? — продолжил Бекстрём, не собираясь ослаблять захват, коль уж он вцепился в свою жертву.

— Не так много, — предположил Олссон.

— Ты будешь смеяться. От одного до двух в год. Менее одного на тысячу всех коллег, которых всякие гнусные личности изо всех сил стараются облить дерьмом.

— Да, это действительно неприятная ситуация, — согласился Олссон и сделал попытку подняться.

— Пожалуй, мне надо переговорить с профсоюзом и с его помощью позаботиться о заявлении по поводу ложного доноса, — сказал Бекстрём.

— В отношении пострадавшей? — спросил Олссон.

— Нет, в отношении чуда в розовом наряде. Я не думаю, что у вас есть пострадавшая, — сказал Бекстрём. — Так что поразмысли на досуге над этим делом, — предложил он щедро.

— О чем ты? — спросил Олссон нервно.

— Надо ли нам заявлять на нее, — объяснил Бекстрём. — На бабу в розовом.

«Пораскинь же мозгами, придурок».

— Это, конечно, не понадобится, — сказал Олссон и поднялся.

— И что сказал Бекстрём? Он нашел какие-то доводы в свою защиту? — поинтересовался комиссар полиции лена пять минут спустя.

— Он выглядит так, словно ничего не понимает, — сказал Олссон и покачал головой. — Считает, что нам надо обвинить Моа Хьертен в ложном доносе. Подумывает еще обратиться в профсоюз.

— Но неужели это может понадобиться? — простонал комиссар полиции лена. — Ты, кстати, разговаривал с пострадавшей?

— Только по телефону.

— И что она сказала?

— Она вообще не желает разговаривать об этом деле и не собирается писать заявление в полицию, — сообщил Олссон. — Но я все равно готов поклясться, что дело не чисто.

— Угу, конечно, — кивнул комиссар полиции лена. — Подобное нередко случается, но речь ведь идет о нашем коллеге, и, если пострадавшая сейчас отказывается помогать, я не понимаю, как нам разобраться с ситуацией. Поправь меня, если я ошибаюсь, но не на Хьертен же напал Бекстрём?

— Тебе надо поговорить с новым шефом Бекстрёма, — предложил Олссон. — С Юханссоном.

— Ты имеешь в виду Ларса Мартина Юханссона, нашего нового главкримпа? — уточнил комиссар.

— Да, точно, — подтвердил Олссон. — Он ведь узнает обо всем рано или поздно.

— Я обещаю подумать над этим делом, — сказал его начальник.

«Что случилось с Олссоном? — подумал он. — Я, вероятно, целиком и полностью ошибался в этом человеке».

Во второй половине дня, как раз перед тем, как Левин собрался пойти к себе в отель, позвонил его знакомый из полиции безопасности, чтобы рассказать все о номере телефона, который искал Левин.

— Ты был абсолютно прав, Ян, — констатировал коллега из СЭПО. — Это обычный служебный мобильник. Он числится за муниципалитетом Векшё, и, если ты дашь мне еще сутки, я раскопаю имя того, кто его использует, — объяснил он.

— Я буду очень благодарен. Лишь бы у тебя не возникли проблемы, — заметил Левин.

Ни о каких проблемах, по словам его приятеля, не могло быть и речи. У СЭПО имелся свой человек в муниципалитете Векшё с очень хорошим положением, и требовались только еще одни сутки.

— Ну, тогда все замечательно, — воспрял духом Левин.

— Ерунда, — ответил его знакомый. — Я позвоню завтра, и ты получишь имя придурка, который своими звонками мешает людям спать по ночам.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, — сказал Левин.

На него неожиданно навалилась старая знакомая меланхолия. Та самая, обычно навещавшая его каждый раз, когда он начинал понимать, что добрался до черты, за которой грядут последствия для людей из плоти и крови.

69

В его снах все было гораздо хуже. Никакой меланхолии. Голый страх, заставлявший тело метаться, а ноги закручивать простыню так, что она превращалась в лежащую посередине кровати мокрую от пота веревку. Он оставался один на один со своим страхом, лишенный возможности защищаться самым естественным способом, просто подумав о чем-то другом, как он обычно поступал, когда бодрствовал.

Только не этой ночью.

Другое индейское лето, уже почти пятьдесят лет назад. Ян получил свой первый настоящий велосипед. Огненно-рыжий «Крессент Вэлиант». Названный в честь благородного рыцаря принца Вэлианта, жившего в ту давнюю пору, когда не было еще никаких велосипедов, а только лошади.

Он уже забыл, какой раз подряд отец бежит сзади, держит его велосипед за багажник и подбадривает своими криками.

Он крепко держит руль, изо всех сил крутит педали и, по крайней мере, перестал закрывать глаза в тот момент, когда чувствует, что сейчас упадет и поцарапает колени.

И теперь осталось самое трудное. Гравиевая дорожка перед домом между белой калиткой и красным крыльцом, где наверняка стоит мама и жарит блинчики, поскольку сегодня четверг.

— Никакой опасности, — кричит отец у него за спиной. — Я держу. Никакой опасности. Я держу.

Ян крутит педали и рулит увереннее, чем обычно, поскольку папа держит, и перед домом он тормозит осторожно, ставит левую ногу на холмик и слезает с велосипеда.

И, обернувшись, видит, что отец стоит у белой калитки и смотрит на него с улыбкой на загорелом лице. Он слишком далеко, чтобы потрепать Яна по волосам, но в этом уже нет необходимости.

70

Комиссару полиции лена Крунуберг не понадобилось звонить шефу Государственной криминальной полиции. В среду утром Ларс Мартин Юханссон сам связался с ним.

— Я буду краток, — сказал он. — Речь пойдет о Бекстрёме. Если дело не обстоит так, что тебе нужен именно он и никто другой, я решил отозвать его домой. Кроме того, могу отправить к тебе новых людей.

— Да, — сказал полицмейстер. — Я рад любым ресурсам, которые мы сможем получить, и, конечно, если Бекстрём необходим тебе для более важного задания, я, естественно, готов смириться с этим.

— Более важное задание, — ухмыльнулся Юханссон. — Я собирался забрать его домой, чтобы устроить ему головомойку, а закончив с этим, подумаю, найдутся ли у меня какие-либо задания для него в будущем.

— Если все дело в заявлении, то, я думаю, с этим еще много неясностей, и пока рано наказывать старину Бекстрёма, — возразил комиссар, прилагая максимум усилий, чтобы его голос звучал как можно спокойнее и увереннее.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал Юханссон. — Какое заявление?

У комиссара полиции лена не осталось выбора, и ему пришлось рассказать о жалобе на Эверта Бекстрёма, двумя днями ранее поступившей полицейским властям Векшё.

— Выглядит, на мой взгляд, очень странно, — заметил Юханссон пять минут спустя, как только его младший коллега, наконец, закончил рассказ. — Поправь меня, если я ошибаюсь, — продолжил Юханссон. — У вас, значит, есть телега от председателя кризисного центра помощи женщинам Векшё о том, что Бекстрём якобы подверг ее знакомую журналистку тому, что согласно моему экземпляру Уголовного кодекса трактуется как сексуальное домогательство. Но сама журналистка по неизвестной причине отказывается разговаривать на данную тему и абсолютно не настроена жаловаться.

— Да, пожалуй, так вкратце можно описать суть дела, — согласился комиссар. — И потом, у нас есть справка, которую заявительница предоставила вчера.

— Переходи к этому, — распорядился Юханссон. — Итак, после того как вы снова связались с пострадавшей и она по-прежнему отказывалась проявлять инициативу, заявительница представила некий документ, заверенный ею и кем-то другим, представляющий собой некий пересказ по памяти разговора, якобы имевшего место между заявительницей и пострадавшей. Кто другой свидетель?

— Председатель кризисного центра помощи мужчинам у нас в городе. Его зовут Бенгт Карлссон, кстати, председателя кризисного центра помощи женщинам, которая написала заявление, зовут Моа Хьертен…

— Сейчас я ни черта не понимаю, — перебил его Юханссон. — По-моему, ты сказал, что пострадавшая разговаривала только с Хьертен. О чем же тогда свидетельствует Карлссон?

— Да, тут, конечно, немного неясно, — согласился комиссар.

— Я так не считаю, — возразил Юханссон. — По моему мнению, подобное скорее напоминает лжесвидетельствование.

— Да, хорошего и вправду мало, — вздохнул комиссар.

— Не мое дело давать тебе советы, — сказал Юханссон, — но на твоем месте я бы постарался либо наконец хорошенько разобраться с этой телегой, либо закрыть дело, пока наш милый Бекстрём не успел поболтать со своими друзьями из профсоюза.

— Значит, так ты считаешь? — осторожно спросил комиссар.

— Он в состоянии создать кучу проблем. Бекстрём стоит сотни обычных сутяг. Это просто чтобы ты понял, о ком мы говорим, — сказал Юханссон.

— Я благодарен тебе за помощь, — промямлил комиссар.

— Я попрошу шефа Бекстрёма связаться с твоим руководителем расследования и утрясти все практические детали, — пообещал Юханссон напоследок.

У непосредственного начальника Бекстрёма почему-то не нашлось никаких возражений. Отчет, который экономический отдел отправил ему для ознакомления, выглядел, к сожалению, слишком убедительным, и от него нельзя было просто отмахнуться. Все другое оставили до лучших времен, а сам он находился в отпуске, когда все произошло.

— До меня, кроме того, дошли сведения, что на него пришло какое-то заявление, он якобы обнажился перед некой журналисткой, — сказал интендант и покраснел.

— Да, чего только не болтают люди, — проворчал Юханссон с довольным вздохом.

— Когда шеф хочет забрать его домой? — спросил интендант.

— Как можно быстрее, — сказал Юханссон. — Самое позднее в понедельник утром, просто там у меня крошечное окошко в календаре, и я собирался засунуть его туда.

«Чтобы устроить ему хорошую головомойку».

— У шефа есть какие-то пожелания относительно замены? Кого я должен отправить вместо него? — спросил интендант.

— Анну Хольт и маленькую блондинку, как там ее сейчас зовут, Лизу Маттей, — сказал Юханссон. — Пожалуй, самое время показать товар лицом и выпустить на лед первую пятерку, — добавил он и красноречиво оттянул обе свои синие подтяжки.

— Тогда, боюсь, могут возникнуть проблемы, — возразил полицмейстер.

— Нет, никаких проблем, — отрезал Юханссон. — В твоем и моем мире есть лишь небольшие препятствия, которые надо преодолевать.

— Никто из них не работает у меня, — объяснил интендант. — Интендант Анна Хольт отвечает за национальное бюро по связям, а комиссар Маттей подменяет сотрудников аналитического отдела во время летних отпусков.

— Тем лучше, — сказал Юханссон. — Тогда им действительно надо прокатиться и подвигаться. Позаботься только, чтобы все было организовано надлежащим образом. Еще одно дело, кстати, о нем тебе, пожалуй, стоит подумать, если ты собираешься и дальше работать под моим началом.

— Что имеет в виду шеф?

— У меня никогда не бывает никаких пожеланий, когда я на службе, — сказал Юханссон. — Я отдал тебе приказ, надеюсь, это нетрудно понять.

Час спустя интендант вернулся к своему наиглавнейшему боссу и сообщил, что его задание выполнено, и при этом он не сел, а произнес все это стоя перед письменным столом Юханссона.

— Согласно вашему приказу, — закончил интендант, одновременно пожалев, что у него нет привычки щелкать каблуками после последней фразы.

— Спасибо, — сказал Юханссон и кивнул ему дружелюбно. — Это просто замечательно.

— Шеф хочет переговорить с ними? Я могу попросить их сразу же прийти, если шеф желает, — сказал интендант с невинной миной.

— Хорошо, — сказал Юханссон. — Отправь их сюда немедленно.

Как ни странно, Хольт и Маттей выглядели не вполне уверенно, когда Юханссон пригласил их к себе и распорядился, чтобы его секретарша организовала для них кофе, венские булочки и печенье. Хольт главным образом качала головой. У нее хватало дел на новой работе, и вдобавок ее нисколько не прельщала перспектива прибираться после коллеги Бекстрёма. Маттей была, как обычно, радостной и довольной, задание ее явно заинтересовало, но, поскольку она собиралась в учебный отпуск с первого сентября, чтобы завершить свое университетское образование, видела здесь определенные практические проблемы.

— До той поры еще почти четырнадцать дней. Это обычное убийство. С ним, девочки, вы разберетесь за неделю, — привел свои доводы Юханссон и взял себе еще одну булочку, поскольку его гости только покачали головой, когда он предложил им до краев наполненное блюдо. — Кроме того, наверное, вас позабавит возможность прокатиться и подвигаться, — добавил он. — Осмотреться на месте, сложить все пазлы, увидеть, что картинка получилась. А затем, однажды поздно вечером, отправиться домой к подозреваемому. Уже накрапывает дождь, вы поднимаете воротники, вылезая из автомобиля, и видите его сидящим перед телевизором, он ни о чем не догадывается, постепенно привыкая к мысли, что ему все сойдет с рук. Потом вы звоните в дверь, слышите, как он идет открывать… «Мы из полиции. Нам надо поговорить с тобой по делу», — отчеканил другим тоном Юханссон и вздохнул с тоской.

— Это все замечательно, Ларс, но не о нас речь, — сказала Хольт и дружелюбно улыбнулась ему.

— А о ком тогда? — спросил Юханссон настороженно.

— Ты же сам хочешь поехать туда. — Голос Хольт звучал так, словно она разговаривала с упрямым ребенком. — Но поскольку это невозможно, тебе приходится взамен посылать нас.

— А ты психолог, Анна, — заметил Юханссон и криво улыбнулся. — Я не ждал, конечно, что вы будете аплодировать мне стоя, но посчитал уместным хотя бы в общих чертах оценить ситуацию.

— Естественно, — кивнула Хольт. — Оценить ситуацию, не придумывать ничего лишнего, не верить в случайные совпадения. Три золотых правила Ларса Мартина Юханссона при расследовании убийств, и мы с Лизой уже, можно считать, находимся на месте в Векшё.

— Точно, — подтвердил Юханссон. — Хотя как раз в данном случае и при условии, что вам придется прибираться после Бекстрёма, есть еще четвертое правило.

— Я слушаю, шеф, — сказала Лиза Маттей с видом первой ученицы в классе, которой даже больше не требовалось поднимать руку.

— Будьте осторожны со спиртным, девочки. Добрый совет от немолодого человека, не раз принимавшего участие в подобных мероприятиях. — И Юханссон взял еще одну маленькую печенинку со своего большого блюда.

71

Стокгольм, среда 20 августа — воскресенье 24 августа

Хольт и Маттей потратили почти двое суток на подготовку к поездке в Векшё, чтобы перенять эстафету у коллеги Бекстрёма. С практическими моментами Хольт с помощью шефа Бекстрёма разобралась за полчаса. На чтение же материалов дела, которое им предстояло расследовать, ушло целых двадцать часов, и пока все было как обычно. Единственная странность состояла в том, что шеф не докучал им своим присутствием вплоть до второй половины дня в пятницу, когда неожиданно появился в дверях их кабинета.

— Надеюсь, я не помешал вам, — сказал он, опускаясь на стул. — Хотел бы услышать, какое у вас обо всем этом мнение теперь? — Последовал кивок в сторону стопки папок, лежавшей на столе между ними.

— А что ты сам думаешь? — спросила Хольт. Она знала Юханссона несколько лет и работала с ним ранее.

— Знаешь, Анна, — сказал Юханссон, — на мой взгляд, здесь все просто и естественно. Это кто-то, кого она знала. Его, вероятно, также знала ее мать, или, по крайней мере, встречалась с ним. Жертва впустила его добровольно, все началось по обоюдному согласию, а потом вышло из-под контроля, и он прикончил ее.

— Да, примерно так и мы с Лизой считаем, — согласилась Хольт.

— Приятно слышать, — констатировал Юханссон. — Поскольку мы говорим о Векшё, а жертва и ее мать, похоже, обычные, нормальные люди, выбор в принципе не так велик. Отправляйтесь туда и поймайте этого изувера. Такой не должен гулять на свободе. Наверняка не так трудно найти его.

— Почему же они не сделали это? Не нашли его, я имею в виду, — спросила Маттей и с любопытством посмотрела на шефа. — Они проверили многих за это время.

— Все дело в Бекстрёме, возможно, — ответил Юханссон и тяжело вздохнул.

— А Левин? — возразила Хольт. — Он ведь тоже там. И остальные коллеги. Они все вроде на своем месте, насколько я знаю.

— Они, видимо, не подумали о таком варианте, — сказал Юханссон и снова вздохнул. — Поскольку это обычный, приличный, нормальный человек из числа тех, кого и в голову не приходит заподозрить в подобных преступлениях. Или же у них попросту не было времени подумать, поскольку они постоянно носились с чертовыми ватками, — добавил он и пожал плечами.

— При мысли о том, что он сотворил с жертвой, нельзя сбрасывать со счетов, что у него, похоже, хватает и других качеств, — возразила Хольт. — Не столь приятных.

— Я как раз об этом и говорю, — уточнил свою мысль Юханссон. — В данном случае рухнули все преграды, у него сорвало крышу, и итог известен. У меня было как-то похожее дело. Много лет назад. Убийство Марии, так звали жертву, она работала учительницей, кстати, как мать Линды. Я, наверное, уже рассказывал о нем?

— Не-а, — сказала Хольт.

«Он точно как ребенок».

— Расскажите, шеф, — попросила Маттей с неподдельным интересом в глазах.

— Хорошо, раз вы просите, — сказал Юханссон.

И он поведал историю Марии тридцати семи лет, которая жила в Эншеде около Стокгольма и преподавала в гимназии в Сёдермальме. Она была одинокой приличной женщиной. Ее любили друзья, знакомые, товарищи по работе и ученики, и все, с кем разговаривала полиция. Судя по всему, она уж точно не могла иметь скелета у себя в шкафу, и даже не известного никому вибратора в тумбочке у кровати. И все равно ее нашли изнасилованной и задушенной в собственной квартире. Произошло это среди недели, в разгар зимы. И она не была в кабаке, а просто сидела дома и проверяла письменные работы перед тем, как все случилось.

— Сначала мы действовали по стандартной схеме, — констатировал Юханссон. — Мужчины, с которыми она имела связь, знакомые, товарищи по работе, соседи, все другие, к кому просто, возможно, забегала перед нападением. Потом традиционные классические меры, предпринимаемые всегда, как только полиция сталкивается с подобными преступлениями. Проверка всех — от известных насильников до обычных эксгибиционистов, и прочих, кто мог находиться поблизости и в прошлом каким-то поступком засветился в полицейских досье.

— И что это дало? — спросила Хольт, хотя уже знала ответ.

— Ничего, — ответил Юханссон.

— Но тогда один из нас стал размышлять относительно таинственного автомобиля, который видели за пару дней до преступления, и сутки спустя замаячил свет в конце тоннеля, — констатировал Юханссон с довольной миной.

«Интересно, кто это был такой умный», — подумала Анна Хольт, хотя даже ребенок мог угадать ответ.

Автомобиль стоял по-идиотски припаркованный перед въездом в гараж, и, когда это произошло во второй раз, разъяренный владелец гаража позвонил в полицию и пожаловался на хозяина машины. Заявление находилось среди гор материалов следствия, но, поскольку хозяин машины оказался совершенно обычным, нормальным, несудимым человеком сорока с лишним лет, бумагу отложили в сторону.

И все равно один из членов разыскной группы стал размышлять о том, что этот автовладелец мог там делать.

— Жертва ведь жила в самом обычном микрорайоне. Кроме того, автомобиль стоял у гаража поздним вечером. Владелец машины был женат и имел двоих детей, работал инженером в энергетической компании «Ваттенфалл» в Роксте и жил в многоквартирном доме на окраине города, далеко от места происшествия.

— Понятно, я заинтересовался, с какой стати ему приспичило находиться там в такое время, — сказал Юханссон, который наконец решил снять маску или просто дал волю воспоминаниям.

— И как все обстояло? — поинтересовалась Хольт, уже зная ответ и, главным образом, с целью опередить молодую коллегу, слушавшую затаив дыхание.

Обычная, старая, грустная история, если верить Юханссону. Кроме того, почти в самом заурядном варианте.

— Я ведь уже сказал, что у него была жена, — напомнил Юханссон. — Мы обратили свой взор на нее, и она оказалась сослуживицей убитой, а это совпадение выглядело, мягко говоря, странным. Преступник познакомился с жертвой, когда подвозил ее вместе с супругой после какой-то вечеринки персонала школы. Потом между ними началась обычная связь. Жертве постепенно надоел и он сам, и его пустые обещания развестись, и она положила конец их отношениям. Тогда он стал следить за ней вечерами и ночами, пытаясь узнать, кто стал ее новым парнем. Однажды вечером он поднялся и позвонил к ней, и, к сожалению, она его впустила. Итог известен. У него сорвало крышу.

— И у нее был тогда новый парень? — поинтересовалась Хольт.

— Нет, но он вбил себе это в голову, так все и началось. Обычная простая полицейская работа. — Юханссон скромно пожал плечами. — Ничего общего с современными фокусами-покусами, когда, похоже, нужна целая лаборатория, чтобы выяснить самые элементарные вещи.

— И какой совет получим мы на дорожку в Векшё? — поинтересовалась Хольт невинно.

— Вам с Лизой не нужны никакие советы от старого пня вроде меня, — сказал Юханссон, явно скромничая.

— Просто попытался быть вежливым? — спросила Анна.

— Точно, — кивнул Юханссон, судя по его виду, нисколько не рассердившись на прямоту коллеги. — Но, поскольку ты спросила… Я для начала, конечно, переговорил бы с матерью Линды.

— Коллеги уже трижды опросили ее, — сказала Хольт и кивком указала на папки, лежавшие на ее письменном столе. — И по крайней мере однажды очень основательно, по моему мнению.

— Она ведь все еще в шоке, — напомнил Юханссон и пожал плечами. — И потом, мне кажется, как бы защищается на подсознательном уровне. Рано или поздно, я думаю, до нее дойдет, как обстояло дело, если это уже не произошло.

— Вы считаете, мы должны пообщаться с ней снова? — спросила Маттей.

— Определенно, — подтвердил Юханссон. — Все другое было бы откровенным служебным упущением. И лучше сделать это, пока она не додумается до какой-нибудь глупости, — объяснил он.

Юханссон и его супруга провели выходные у своих хороших друзей в их загородном летнем доме в Сёрмланде. Отдохнули на славу и вернулись домой только после обеда в воскресенье, благодаря чему Юханссон не имел возможности докучать Анне Хольт вопросами относительно состояния дел с убийством Линды. Однако стоило им переступить порог их квартиры на Вольмар-Икскулльсгатан, он сразу же позвонил ей на мобильный телефон.

— Как дела?

— Мы в поезде на пути в Векшё, — сообщил Хольт. — Здесь ужасно плохой прием.

— Набери мне, как только доберетесь, — сказал Юханссон.

— Естественно, — ответила Хольт и вздохнула с облегчением.

— Кто это был? — поинтересовалась Лиза Маттей с любопытством.

— А ты как думаешь? — улыбнулась Хольт.

— Просто фантастический мужчина, — вздохнула Маттей. — Ларс Мартин Юханссон. Человек, способный видеть сквозь стену.

— Лучше, если бы он мог видеть свои ноги, — констатировала Хольт.

«И интересно, как у тебя дела с собственным папочкой?»

— Подумай, о чем ты говоришь, Анна, — одернула ее Маттей и прижала указательный палец к губам.

— Тебя беспокоит, что он слышит меня? — рассмеялась Хольт.

— Этот человек способен слышать даже наши мысли, — восторженно произнесла Маттей.

— Поправь меня, если я ошибаюсь… но, по-моему, ты немного пристрастна к нему, — заметила Хольт.

— Пристрастна!.. — хихикнула Маттей. — Да я просто безумно влюблена в Ларса Мартина Юханссона.

— И все равно, я считаю, ему надо позаботиться о своем весе, — не унималась Хольт. — Попытаться сбросить пятьдесят килограммов.

— На мой взгляд, он хорош и такой, как есть. Хотя, конечно, ему не повредило бы немного похудеть, — сдалась Маттей.

Хольт и Маттей прибыли в Векшё во второй половине дня в воскресенье, и на них сразу же навалились нежданные дела. У Хольт и мысли не возникло звонить шефу и тратить время на бессмысленные разговоры, а когда у нее выдалась свободная минутка, он успел опередить ее.

— Ты не позвонила, — сказал Юханссон, чуть ли не с обидой в голосе.

«А ведь уже почти девять вечера».

— Пришлось потрудиться, — вздохнула Хольт.

«И как сейчас мне преподнести это, чтобы обойтись без инфаркта, инсульта, а то и того и другого вместе?» — подумала она.

— Ладно, ничего страшного, — сбавил обороты Юханссон, который отличался злопамятностью только в тех случаях, когда это приносило ему удовольствие. — Как дела, кстати?

— Замечательно, — ответила Хольт. — Все уже закончилось.

— Что значит, закончилось? — удивился Юханссон.

— Бекстрём и коллеги утром поймали преступника. Прокурор уже задержала его и завтра, скорей всего, будет ходатайствовать об аресте.

— Бекстрём? Ты издеваешься надо мной? — пробормотал Юханссон угрюмо.

«В своем ли она уме?»

— Бекстрём и коллеги, — уточнила Хольт.

— Он ведь за всю свою жизнь не раскрыл ни одного преступления, — ухмыльнулся Юханссон.

— Если ты обещаешь сесть и не перебивать меня постоянно, я все расскажу, — урезонила шефа Хольт.

— Да я уже фактически сижу, — проворчал Юханссон, который лежал на диване, когда звонил, и сейчас принял на нем сидячее положение.

— Прекрасно, — буркнула Хольт. — Все произошло в течение дня, и вкратце дело следующее…

— Я слушаю, — сказал Юханссон.

— Я поняла, — сказала Хольт, — но хорошо, если бы ты не перебивал меня постоянно.

Закончив разговор, Хольт сразу же отвела Левина в сторону.

— Мои поздравления ты уже получил. Сейчас, пожалуйста, отмотай кино назад для нас с Лизой. Рассказывай. Наверное, многое произошло с тех пор, как мы разговаривали в последний раз.

— Спасибо, — сказал Левин. — Сказать могу примерно следующее, если вы хотите в общих чертах знать, как все было. О том, что события порой развиваются очень быстро, мне ведь не надо тебе объяснять. Мы вовсе не собирались ничего скрывать, не подумай.

— Рассказывай, — повторила Анна Хольт.

72

Убийство Линды Валлин постепенно стало занимать все меньше места на страницах «Смоладспостен», а в последнюю неделю весь материал о нем свелся к короткой заметке. Расследование идет своим чередом. Никаких особых успехов, и уж точно никакого явного так называемого прорыва. Следствие, похоже, не стояло на месте и не зашло в тупик. Скорее перешло в фазу «более спокойной и методичной полицейской работы», когда сыщики «старательно наращивали темп при сохранении максимальной объективности», и все по данным неназванных источников из руководства расследования, с которыми общались репортеры газеты.

В среду, однако, криминальная рубрика отвоевала себе место на первой полосе, для материала с аппетитным заголовком: «ССОРА ПО ПОВОДУ ТАПОЧЕК ИЗ ОНДАТРЫ ПРИВЕЛА К ИЗБИЕНИЮ ЖЕНЩИНЫ».

Само давшее пищу для статьи событие имело место еще в январе, то есть за полгода до убийства Линды, но, поскольку расследование получилось долгим и сложным, дело рассмотрели в суде Векшё только сейчас. И суд постановил наказать сорокапятилетнего мужчину штрафом в сто дневных заработков и условным сроком за нанесение телесных повреждений его тогдашней сорокадвухлетней сожительнице.

Ян Левин прочитал материал с большим интересом. Он оказался захватывающим и заставлялся задуматься, причем с точки зрения умеющего читать между строк профессионала все выглядело примерно следующим образом.

Вскоре после Нового года ныне осужденный господин и его подруга решили разбежаться, а поскольку ее имя стояло в договоре на аренду квартиры, переезжать пришлось ему. Подробнее причину их расставания «Смоландспостен» упустила, но у Левина все равно создалось впечатление, что именно дама устала от своего кавалера и просто-напросто выкинула его на улицу.

В любом случае, похоже, она упаковала его вещи, чтобы квартира снова полностью оказалась в ее распоряжении, а когда бывший сожитель распаковал их в своем временном пристанище, дома у некой сослуживицы тридцати трех лет, явно решившей сжалиться над бедолагой, не обнаружил самой дорогой своей вещи. Пары тапочек из меха ондатры, которым было уже шестьдесят лет и которые он получил в наследство от отца, а тот, в свою очередь, от своего отца, то есть деда осужденного.

Мужчина сразу же направился к своей бывшей сожительнице и призвал ее к ответу. Где тапочки? А когда она рассказала, что выбросила их в мусорный бак, он пришел в ярость, несколько раз ударил по лицу, схватил за руку, опрокинул на землю и даже попытался пнуть лежащую ногой. Соседи позвонили полицейским, и те остановили буяна, забрали его с собой в участок, а женщину отвезли в больницу, чтобы ей оказали помощь и документально зафиксировали травмы. Потом все пошло по наезженной колее, и разбирательство ужасно затянулось исключительно потому, что показания главных участников события сильно разнились, свидетели самого избиения отсутствовали, да еще стороны по ходу расследования старательно писали друг на друга заявления.

Обвиняемый трудился продавцом в большой автомобильной фирме в Векшё, и эта профессия, похоже, доминировала в их родне на протяжении нескольких поколений. Его отец работал на том же предприятии с середины пятидесятых, пока не ушел на пенсию сорок лет спустя, а дед торговал сельскохозяйственными машинами в некой компании около Хультсфреда вплоть до своей смерти, случившейся сразу после войны.

Кроме интереса к автомобилям и тракторам обвиняемый, его отец и дед также имели одну общую страсть, а именно охоту, и относительно большая часть судебного разбирательства была посвящена рассмотрению данного обстоятельства. Помимо всего прочего, бывший сожитель и его адвокат вызвали двух свидетелей, которые рассказали, как много указанные тапочки значили для их друга и товарища по охоте. Назвать их обычными просто не поворачивался язык.

Если верить историям, ходившим в родне обвиняемого, его дед в трудные военные годы застрелил целую дюжину ондатр в ручье и на болотах в окрестностях Хультсфреда. Он сам сдирал шкурки со своей добычи, выделывал их и относил к местному скорняку, и тот в результате изготовил пару очень удобных и теплых тапочек. Владельцу они очень понравились и сослужили неоценимую службу в холодные зимы конца войны.

Мускусная крыса, Ondatra zibethicus, была очень редким животным в тех местах. Вдобавок пугливым и величиной не больше маленького кролика. А следовательно, понадобилось несколько лет, прежде чем дед умертвил их в достаточном для такой обувки количестве. Когда он умер, она перешла по наследству к его старшему сыну и затем к его сыну. Истории о создании этих тапочек более чем за полстолетия множество раз пересказывались перед пылающей печуркой в мужской компании, когда за окном лежал снег. С годами они не становились менее интересными и являлись сегодня неотъемлемой частью смоландского охотничьего фольклора. Даже нашего культурного наследия, подытожил свое выступление адвокат подсудимого, который вообще закончил свой опрос пострадавшей заявлением, что именно эти тапочки из шкуры ондатры играли решающую роль в поддержании физического благоденствия его клиента.

— В то время как вы имеете наглость сейчас здесь утверждать, что речь идет всего лишь о старой домашней обуви, — констатировал адвокат возмущенно, вперив гневный взор в пострадавшую.

Все было гораздо хуже, если верить на удивление подробному репортажу из зала суда, который журналистка «Смоландспостен» решила представить читателям. Оказалось, что пострадавшая не только сожительствовала в свое время с обвиняемым. Она уже много лет работала помощником ветеринара и пусть в профессиональном смысле никогда не имела дела ни с каким из видов Ondatra zibethicus, похоже, обладала приличными знаниями в отношении мускусных крыс.

— Все это — типичная мужская байка, — объяснила она суду и его председателю. И если дед действительно рассказывал истории, которые ей приходилось выслушивать в течение многих лет, проведенных с его внуком, то они являлись явным доказательством того, что он был столь же большим вруном, как и его помешанное на охоте мужское потомство.

Просто муксусные крысы иммигрировали в Швецию и Норвегию через Финляндию, и это случилось только в 1944 году, то есть через пару лет после того, как дед ее сожителя на тысячу триста километров южнее якобы настрелял их на пару собственных тапок. А значит, вся история лжива от начала до конца. В течение многих лет, ради спокойствия в доме, она предпочитала молчать об этом. Но если бы сейчас ее спросили, она предположила, что злополучную обувку, скорей всего, изготовили из шкур обычных крыс, а не из ондатр, которых только в последнее время, да и то крайне редко, наблюдали в Смоланде.

Короче, если верить пострадавшей, речь шла о паре сильно потертых за полвека крысиных тапок, вдобавок впитавших в себя пот трех поколений их обладателей. И если сейчас говорить о каком-то символе, то так выглядел ее собственный взгляд на данный аксессуар бывшего сожителя.

— Вы можете представить себе, как они воняли, — сказала пострадавшая и нежно улыбнулась госпоже председателю и остальным членам суда.

«Жаль, что она не пошла работать в полицию», — подумал Ян Левин, взял ножницы и присовокупил еще одну вырезку к своим путевым заметкам из Векшё.

73

Векшё, среда 20 августа — воскресенье 24 августа

В среду утром Левин пришел на работу уже в половине восьмого. У Евы Сванстрём нашлись какие-то личные дела, и, чтобы не выслушивать мудрые изречения Бекстрёма уже за утренним кофе, он поспешил вниз пораньше и позавтракал в одиночестве и в полном покое. Но коллега Сандберг явно успела раньше его.

— Похоже, ты ранняя пташка, Анна, — заметил Левин и дружелюбно улыбнулся ей.

«Но не выглядишь особенно бодрой».

— Мы обсудим это как-нибудь в другой раз, — отрезала Анна и удрученно покачала головой. — Наша старая дама позвонила мне на рассвете и пожелала скорректировать свои свидетельские показания.

— Ага. Да, она уж точно ужасно ранняя птичка, — констатировал Левин и кивнул ободряюще.

— У нее возникло желание изменить свои показания в том, что касается Кларка Гейбла. Тогда она, оказывается, подумала об Эрроле Флинне. А не о Кларке Гейбле в «Унесенных ветром». У него ведь слишком полное лицо. А у виденного ею мужчины оно было гораздо более худое, он скорее напоминал Эррола Флинна. Хотя по-прежнему без усов.

— Хорошо еще, мы не успели подсуетиться с фотороботом, — заметил Левин и улыбнулся.

— Угу. — Анна с сомнением посмотрела на него. — Но потом она сказала еще одну любопытную вещь. Я не знаю, право… однако после твоего рассказа о том, что она фактически намертво стоит относительно дня рождения четвертого июля, а не июня, как мы думали сначала и во что большинство наших коллег до сих пор верят, на мой взгляд…

— Что она еще сказала? — напомнил Левин.

— Она спросила, действительно ли мы абсолютно уверены, что у командира воздушного лайнера нет никакого сына? — сообщила Сандберг.

— В любом случае мы так и не смогли его найти. — Левин покачал головой. — Она сказала еще что-нибудь?

— Обещала позвонить, если что-то вспомнит. Потом передала тебе привет. Ты, похоже, произвел на нее глубокое впечатление.

— Я ничем больше не могу тебе помочь? — спросил Левин.

«С тем, что действительно беспокоит тебя».

— Очень любезно с твоей стороны, — ответила Анна. — Однако думаю, нет. Есть вещи, с которыми можно разобраться только самому. Но в любом случае спасибо.

«Она рассказала мужу о своем походе в кабак месяц назад, и сейчас весь ее мир разлетелся в прах, — подумал Левин. — И все-таки она смелее меня».

На утреннем совещании Бекстрём был необычайно сдержан, пусть даже Олссон и не почтил их своим присутствием. Он искал новые идеи, поскольку мало смыслящее в делах окружение вырвало палочку с ваткой из рук полиции. И, воспользовавшись случаем, Левин напомнил о своих старых предложениях.

— Пусть даже кому-то это покажется банальным, но, на мой взгляд, мы по-прежнему слишком мало знаем о нашей жертве, — сказал он.

— Неужели? — проворчал Бекстрём и криво улыбнулся. — И что ты конкретно имеешь в виду, если я сейчас позволю себе дерзость спросить?

В понимании Левина данный вопрос остался незакрытым. Конкретно речь шла о дополнительных опросах родителей Линды, ее близких друзей и товарищей. Кроме того, — о самых разных записях личного характера, возможно в дневниках, фотоальбомах и всем прочем, чего он так и не увидел. Где-то ведь они лежали, поскольку существовали всегда.

Бекстрём глубоко вздохнул. Пообещал снова поднять этот вечный вопрос перед Олссоном, а потом предложил всем разойтись. Если, конечно, никто не хотел ничего добавить, ведь, по крайней мере, у него самого хватало важных дел.

— Прогуляйтесь и в виде исключения сделайте что-нибудь полезное, и тогда я угощу вас тортом, — сказан Бекстрём, но никто не рвался в бой.

«Судя по всему, они больше не хотят сладостей, — подумал Левин, когда, собрав бумаги, вернулся к себе в комнату. — А что касается всего другого, пожалуй, придется разбираться с этим делом самому».

Сразу после обеда Бекстрёму позвонил на мобильный шеф, и неготовый к такому повороту событий комиссар ответил.

«Зачем еще мне ехать домой в Стокгольм и разговаривать с чертовым лопарем?» — размышлял Бекстрём, вполуха слушая поток слов с другого конца линии.

— Слышимость ужасно плохая сейчас, — сказал он, держа телефон на расстоянии вытянутой руки. — Ты меня слышишь? Алло, алло, — несколько раз повторил Бекстрём, а потом отключился.

Лучшая защита — нападение, решил он и сразу же позвонил своему доверенному лицу в профсоюзе и рассказал о правовом беспределе, творимом в отношении его. И ему не составило большого труда заручиться поддержкой собеседника, поскольку они были похожи как две капли воды — родственные души. С полицейскими, к счастью, такое часто случается.

— Это же черт знает что, Бекстрём, — констатировало его доверенное лицо. — Сейчас самое время надеть каски и разобраться с ними в назидание другим.

Остаток дня ушел на доведение до ума его заявлений в отношении Моа Хьертен и Бенгта Карлссона, и, покончив с ними, Бекстрём отправился к Олссону и попросил того позаботиться, чтобы его творения надлежащим образом зарегистрировали и приняли меры по ним в срочном порядке, задействовав все доступные ресурсы. Это по-хорошему был тот минимум, который он мог потребовать от руководителя расследования.

— Ложный донос, лжесвидетельствование, представление ложных данных, оскорбление государственного служащего при исполнении им служебных обязанностей, клевета, — прочитал Олссон.

— Точно, — уверенно кивнул Бекстрём. — Адвокат профсоюза подскажет, если я что-то упустил, но ведь в таком случае мы всегда сможем сделать дополнение.

— Но подожди, Бекстрём, — заныл Олссон, вскидывая руки в своем обычном жесте. — А тебе не кажется, что…

— Извини меня, если я ошибаюсь, — сказал Бекстрём и впился взглядом в Олссона, — но, надеюсь, ты не пытаешься отказать в приеме заявлений о массе серьезных преступлений?

— Нет, ни в коем случае нет, — уверил его Олссон. — Я позабочусь, чтобы по нему сразу же приняли все необходимые меры.

«И что мне теперь делать? — подумал Олссон, как только Бекстрём исчез из его комнаты и закрыл за собой дверь. — А какой у меня, собственно, выбор?» И он стал набирать номер Моа Хьертен.

«Теперь чертову педику придется попотеть, — подумал Бекстрём, как только дверь закрылась за его спиной. — И самое время выпить холодного пива».

Ян Левин потратил день, чтобы еще раз просмотреть горы бумаг на своем письменном столе. Но не нашел ничего интересного. Его знакомый из СЭПО пока не дал о себе знать, несмотря на свое обещание, а когда Левин сам позвонил ему, попал на автоответчик. Возможно, срочные дела, подумал он, и сразу совесть напомнила ему о себе, поскольку он не смог проявить терпение.

Он уже практически собирался пойти в отель, когда к нему зашла Ева Сванстрём и сообщила, что в связи со своими изысканиями вокруг их девяностодвухлетней свидетельницы она сделала небольшое открытие, которое, возможно, не представляет никакой ценности. Штурман, пять лет назад женившийся на младшей дочери летчика, не являлся биологическим отцом ее ребенка. Эту роль сыграл другой мужчина тридцати пяти лет, ровесник матери девочки, но вряд ли из тех, при виде которого потекли бы слюнки у настоящей женщины-полицейского или даже у гражданской сотрудницы вроде нее самой.

— Он прожил здесь в городе десять лет. Похоже, из числа «деятелей культуры», никогда не представал перед судом и по нашим бумагам не проходит тоже, — подвела итог Сванстрём и протянула компьютерную распечатку на пока неизвестного отца внучки летчика.

«Его имя в любом случае не заставляет мое сердце биться быстрее, — подумал Левин. — И с какой стати, собственно, всех в этом расследовании зовут Бенгтами?»

Бенгта Олссона, и Бенгта Карлссона, и командира воздушного лайнера Бенгта Борга, плюс еще по крайней мере два или три десятка других свидетелей и добровольно сдавших пробу ДНК лиц связывало то общее, что все они носили имя Бенгт.

— И где он сейчас работает? — спросил Левин, главным образом с целью нарушить молчание.

— У нас проблема с компьютерами, поэтому тебе придется подождать до завтра, — сказала Сванстрём. — Когда родилась дочь, он вроде бы трудился в городском театре в Мальмё. Похоже, человек от культуры, как я уже говорила.

— Разберемся, — вздохнул Левин и подумал, что, если никто другой не испытывает желания заниматься этим, ему самому следовало попытаться переговорить с родителями Линды еще раз.

«Культура, парень от культуры, — подумал он, как только Сванстрём закрыла за собой дверь. — Чем я, собственно, занимаюсь?»

В четверг утром журналист Карин Огрен пришла в здание полиции Векшё и написала заявление в отношении комиссара Эверта Бекстрёма, обвинив его в сексуальном домогательстве. Поскольку сотрудника, который принял у нее бумагу, комиссар Олссон конфиденциально предупредил о таком повороте событий еще предыдущим вечером, тот отнесся к делу крайне серьезно и сразу очень обстоятельно опросил потерпевшую.

«Ну, жирный коротышка, берегись», — подумал он, как только вслух прочитал протокол Огрен и она расписалась под ним.

Комиссар Бенгт Олссон пришел к тому же выводу, когда через час ознакомился с этим документом. Поскольку он сам был человеком миролюбивым и даже переговорил с шефом Бекстрёма, который обещал окончательно решить проблемы своего подчиненного уже в выходные, планировал сразу же взять отгул и провести пару лишних дней у себя в летнем домике. Он отработал почти два месяца без передышки, и пришло время подзарядить батареи, чтобы на следующей неделе взяться за дело с новыми силами и без участия Бекстрёма, со всеми вытекающими для того пагубными последствиями.

«И если сейчас у кого-то есть желание лично помахать на прощание ручкой этому ходячему столичному несчастью, то, во всяком случае, не у меня», — подумал Олссон, перед тем как уехать в деревню, к своей дорогой супруге и относительному покою смоландской глубинки.

После обеда в четверг знакомый Левина из СЭПО наконец дал знать о себе. Для начала он извинился за задержку (другие неожиданные дела появились очень некстати), но потом выразил надежду, что Левин снисходительно отнесется к ней, ведь у него имелись новости.

Интересующий Левина номер числился за муниципалитетом Векшё, и его владельца удалось идентифицировать. Он работал в отделе культуры и в понедельник седьмого июля написал заявление о пропаже данного мобильника приблизительно между четвергом третьего и понедельником седьмого июля. Во всяком случае, так он считал, поскольку в четверг, уходя в отгулы, оставил его в ящике письменного стола у себя в кабинете, если ему не изменяла память. А по возвращении на работу в понедельник не смог найти. Естественно, он поговорил с коллегой, который ведал у них такими вопросами, и все пошло своим чередом. С заявлением об утрате и попытками отследить пропажу.

В конце концов выяснилось, что пропавший мобильник использовали дважды за это время. Во-первых, для ошибочного звонка женщине-наркологу, так интересовавшего Левина, в два пятнадцать ночи в пятницу четвертого июля. Во-вторых, семь часов спустя в тот же день. И удалось также определить, откуда были сделаны оба звонка. Первый, похоже, произошел из центра Векшё. В то время как второй — из окрестностей Льюнгбюхольма, то есть из места примерно в десяти километрах на юго-запад от Кальмара. Что касается второго звонка, его сделали тоже на мобильный. И, к сожалению, из числа тех, чьего пользователя с предоплатной картой невозможно отследить. Больше пропавший телефон не использовали.

— Да, это все, — констатировал старый знакомый Левина. — Я отправлю тебе имейл с теми же данными, но решил, что лучше всего позвонить.

— Я действительно очень обязан тебе, — сказал Левин, поскольку не первый раз сотрудничал с коллегой и СЭПО и знал, что от него ожидать. — Еще одно дело, — добавил он. — А у тебя нет имени пользователя мобильника?

— Ах да, я же забыл сказать, — спохватился знакомый Левина, с трудом скрывая свой восторг. — Ты не поверишь. На вид самый обычный человек. Так что здесь, боюсь, тебе нечего ловить. Я ради забавы пробил его, и он не числится ни у нас, ни у вас. Похоже, нормальный добропорядочный гражданин. Вне всяких подозрений, не говоря уже о всевозможных кошмарах, с которыми тебе постоянно приходится иметь дело.

— Но имя у него все-таки есть? — поинтересовался Левин, уже имевший опыт общения с коллегой.

— Его зовут Бенгт Монссон, Бенгт Аксель Монссон, — сказал сэповец. — Ты получишь полные данные о нем по электронной почте. Его паспортная фотография, кроме того, достаточно свежая. Ей менее года, если я не ошибаюсь.

«Один раз — ерунда, а два раза — уже перебор», — подумал Левин. Он ненавидел случайности, а сейчас от Евы Сванстрём получил то же самое имя — отца маленькой девочки, чьим дедушкой был летчик.

— Спасибо, — сказал Левин. — Мне, кажется, сейчас все уже ясно, — добавил он.

— Если ты так говоришь, значит, я тоже в это верю, — поддержал его коллега, который тоже не впервые имел дело с Левиным и знал его еще с тех пор, когда они вместе учились в школе полиции.

74

Положив трубку, Левин сделал именно то, что он обычно делал в подобных ситуациях. Сначала закрыл дверь и включил красную лампу над ней. Потом взял бумагу и ручку и попытался привести в порядок свои мысли. Это всегда получалось лучше, когда он имел перед собой белый лист. Вдобавок в виде исключения сейчас он мог не опасаться, что Олссон или Бекстрём помешают ему. Первый из них взял отгулы и уехал в деревню, и Левин не видел причины нарушать его планы, пока сам еще не осознал значения открывшихся для него фактов. А Бекстрём, по сути, больше не докучал всем своим присутствием. Скорей всего, смирился с судьбой и полным ходом паковал вещи перед возвращением в Стокгольм.

Остается главный вопрос, подумал Левин. Что, собственно, говорило против Бенгта Монссона, Бенгта Алекса Монссона тридцати пяти лет, ответственного за так называемые особые проекты в отделе культуры муниципалитета Векшё, отца ребенка младшей дочери командира воздушного лайнера. Человека, с которым он никогда не встречался, никогда не разговаривал и которого даже не видел. Человека, чье имя никогда не всплывало в расследовании убийства Линды и явно ни в каком другом полицейском деле тоже… Так что тогда указывало именно на него как на убийцу Линды Валлин? И где Левин еще наталкивался на это имя? До того как сначала Ева Сванстрём, а затем старый друг из СЭПО озвучили его ему. Потом он внезапно вспомнил о своем первом велосипеде. Об огненно-рыжем «Крессенте Вэлианте».

— И как вообще подобное возможно? — подумал он в то самое мгновение, когда в его памяти всплыла старая статья в Смоландспостен о скандале в сфере культуры, разразившемся в Векшё всего лишь через неделю после убийства, причем скандал этот, в отличие от всего остального, не имел ни малейшего отношения к его расследованию.

Надо начать с психологического портрета убийцы и в виде исключения отнестись к нему более серьезно, решил Левин, отбросив все посторонние мысли. Судя по скудным сведениям, пока известным ему о Монссоне, этот господин по меньшей мере не соответствовал версии стокгольмских коллег. За исключением, возможно, с некой натяжкой адреса (он жил на Фрёвеген в районе Естер в двух километрах на юг от места преступления). Однако в том же радиусе обитала половина населения города, и такая догадка вряд ли могла чем-то помочь тем, кто искал убийцу. Короче говоря, здесь попадание представлялось фактически нулевым, и с точки зрения составленного группой ППП психологического портрета Монссон никак не подходил на роль душегуба.

Использование его мобильника для таинственного ошибочного звонка нарко-докторше говорило в пользу причастности к убийству. Конечно, он мог просто ошибиться номером (пока ведь не существовало никаких доказательств его знакомства ни с Линдой, ни с ее матерью), но было крайне странно, что Левин таким образом вышел именно на него, да и само содержание ночного разговора выглядело крайне подозрительным.

Утверждение о том, что мобильник потерялся или его украли, также не выдерживало никакой критики при мысли о времени, когда это произошло, и о прочих сопутствующих обстоятельствах. И если кто-то на самом деле прикарманил его, почему он тогда сделал только два звонка, включая якобы ошибочный на номер, который числился за матерью жертвы несколько лет назад? Разжившиеся чужим добром воришки обычно не отличались такой скромностью, зато подозреваемые в различных преступлениях лица до ужаса часто, становились, по их словам, жертвами злоумышленников, когда неизвестные злодеи по какой-то необъяснимой причине выбирали в качестве добычи именно те принадлежавшие им вещи, которые в противном случае могли принести множество проблем их владельцам.

На той же чаше весов лежал угнанный автомобиль. Не составляло труда связать его с разыскиваемым убийцей. И пусть он вроде бы не имел никакого отношения к Бенгту Монссону, сей господин явно являлся биологическим отцом внучки его владельца, и, если девяностодвухлетняя свидетельница ничего не напутала в своих показаниях, в качестве естественного продолжения разыскной работы сейчас следовало провести с ней опознание подозреваемого по фотографиям, среди которых фигурировал бы и снимок Монссона.

«И чем скорее, тем лучше, хочу надеяться, она не ложится столь же рано, как встает», — подумал Левин.

Сначала он поговорил с Евой Сванстрём, которая пообещала сразу же заняться практической стороной дела, а потом пообщался с Анной Сандберг, найдя для этого несколько причин. Во-первых, фактически она ведь отыскала данного свидетеля, во-вторых, у него создалось впечатление, что ей надо отвлечься от явно одолевавших ее проблем. Да, и опять же в отсутствие Бекстрёма и Олссона именно он должен был принимать решения.

— Мне кажется, ты на сто процентов прав, — сказала Анна Сандберг и, казалось, сразу забыла о неприятной личной ситуации.

— Мы скоро это узнаем, — заметил Левин.

— Да, конечно, это же он. Его сын. Я это постоянно твердила, — сказала их девяностодвухлетняя свидетельница, когда они сидели у нее за кухонным столом, и она сама ткнула пальцем в фотографию Монссона. — Прямо как Эррол Флинн, который играл во всех фильмах о морских разбойниках, хотя и без усов, — объяснила старушка. — Конечно, он очень похож на него. Но почему, боже правый, отец отрицал его существование? — добавила она неожиданно. — Или он у него внебрачный?

— Не сын, а зять, — объяснил Левин в своей учительской манере.

— Да, но это же все объясняет! — воскликнула свидетельница в ответ на слова Левина. — Я столько раз видела его с ребенком в коляске.

«Наверняка с последнего раза прошло уже несколько лет, — подумал Левин. — Хотя какая разница, когда тебе самой почти сто лет».

— Относительно свитера из голубого кашемира… — сказала Анна Сандберг, когда они ехали на машине обратно в здание полиции. — Мне неожиданно пришло в голову, что именно такую вещицу командир воздушного лайнера мог привезти из одного из своих зарубежных рейсов.

— Неглупая мысль, — согласился Левин, который подумал о том же самом еще до того, как их свидетельница показала на фотографию Бенгта Монссона, но, естественно, ни в коем случае не собирался рассказывать об этом коллеге Сандберг.

Это было бы неэтично и совершенно бесполезно, решил он.

— Как думаешь, стоит проехаться к нему, показать фотографии различных свитеров и спросить, не покупал ли он такой и не дарил ли кому? — поинтересовалась Сандберг. Судя по ее виду, ей очень хотелось так поступить.

— Естественно, мы сделаем это, — согласился Левин. — Но сначала нас ждут другие дела.

— Нельзя будить спящего медведя, — констатировала Сандберг. — В любом случае слишком рано.

— Точно, — подтвердил Левин. — Сначала нам надо узнать как можно больше о Монссоне, не обращаясь к тем, кому может прийти в голову рассказать все ему.

75

Бекстрём явно решил держаться до последнего, и в такой ситуации у Левина просто не осталось выбора. Несмотря ни на что, он был обязан проинформировать старшего своей группы. С того момента, как их свидетельница опознала Монссона, речь уже не шла о предположении или невероятном совпадении. А поскольку Левин сам (неясно, как такое получилось) предпочитал по ночам ходить теми же дорожками, что и коллега Бекстрём, он предпочел объявить Бекстрёму обо всем наедине, до завтрака в пятницу и у него в номере.

Бекстрём только вышел из душа, розовый как молочный поросенок, разве что с чуточку красными глазами и в отличном настроении.

— Садись, а я пока натяну штаны, — сказал он и предложил щедро: — Если хочешь пивка, возьми в мини-баре.

Левин отказался и взамен коротко ввел коллегу в курс дела. Тот воспылал энтузиазмом, даже забыв надеть брюки.

— Черт, Левин! — воскликнул он. — По-моему, мы напали на золотую жилу.

«Кто это „мы“?» — подумал Левин, глубоко вздохнув про себя, а потом все снова покатилось по наезженной колее.

Левин предложил переговорить с прокурором, как только они подготовят справку о Монссоне и о его возможной причастности к расследуемому ими убийству. Справиться с такой задачей реально было уже к вечеру. И тогда, пожалуй, можно забрать Монссона к себе без предварительного уведомления, как только прокурор примет решение. Украденного автомобиля и указавшей на него свидетельницы должно было для этого хватить. Особенно с учетом того, каким делом они занимались.

— Он должен быть на работе сегодня, поэтому проще всего задержать его, как только он выйдет оттуда.

— Ни в коем случае! — заявил Бекстрём и покачал головой. — Этот парень мой, и мы сделаем следующее…

«Интересно, как он стал твоим?» — подумал Левин, когда он немного позже спускался позавтракать.

Придя в здание полиции, Бекстрём сразу вызвал к себе в кабинет самых доверенных помощников и раздал задания Левину, Кнутссону, Торену и Свастрём, взяв в качестве подкрепления Сандберг. Им следовало перерыть всю землю вокруг подозреваемого Бенгта Монссона. Перевернуть каждый камешек. На долю же Рогерссона выпало заниматься более конкретными задачами под непосредственным руководством Бекстрёма, в то время как сам Бекстрём собирался руководить и распределять работу, а также служить для всех защитой и опорой. Само собой, они также получили несколько напутственных слов от него.

— Сейчас надо держать рот на замке. Ни звука за пределами этой комнаты, — сказал Бекстрём. — И не забывайте, о чем я вам сейчас рассказал, — Олссон, похоже, лучший друг Монссона. Даже не сомневайтесь, он тоже как-то замешан во всей истории, и, стоит нам хоть намекнуть ему, он сразу помчится к Монссону, а каких дел тот сможет натворить, мне даже страшно представить.

— Насколько я помню, тебе ведь надо ехать домой в Стокгольм, Бекстрём, — возразил Левин.

— Забудь об этом, — махнул рукой Бекстрём. — Ни черта я не собираюсь оставлять лодку, пока мы не догребем до суши.

— Все равно было бы интересно знать, чем ты сам решил заниматься? — не отставал Левин.

— Собираюсь организовать скрытое наблюдение за преступником, — сообщил Бекстрём, — так чтобы он не смылся и больше никого не убил. Передайте Адольфссону и его высокородному придурку-напарнику, что я хочу поговорить с ними. И дело срочное, — пояснил он, не сводя глаз с Левина.

— Естественно, Бекстрём, — отозвался тот.

«Значит, никому ни слова за пределами этой комнаты», — повторил он про себя.

— Бенгт Аксель Монссон? — сказал исполняющий обязанности инспектора барон Густав фон Эссен, когда, некоторое время спустя, он и Адодьфссон были вызваны в кабинет Бекстрёма. — А он ведь вроде один из наших активных городских защитников?

— Точно, — подтвердил Бекстрём. — Вся их компания — сборище помешанных на сексе придурков.

«А дворянчик ничего, соображает».

— В таком случае он ведь испачкал кровью твою униформу, Адольф. Помнится, я записал его имя вместе с именами других, — констатировал фон Эссен и кивнул своему напарнику.

— Ты, оказывается, уже задал трепку этому симпатяге? — Бекстрём с любопытством уставился на Адольфссона.

«Парень пойдет черт знает как далеко».

— Все было не совсем так, — ответил Адольфссон и рассказал Бекстрёму о задержании, которое он и его коллега фон Эссен провели перед «Макдоналдсом» на Стургатан три недели назад.

— И что, черт возьми, ты сделал со своей испачканной униформой? — прошипел Бекстрём и посмотрел на Адольфссона сузившимися глазами.

— Стер, как мог, грязь и повесил к себе в шкаф. У меня не было времени отдать ее в чистку, — объяснил Адольфссон и пожал плечами.

— И чего мы тогда ждем? — вскипел Бекстрём, выскочил из-за стола, и пять минут спустя он уже стоял с мундиром Адольфссона в техническом отделе у Энокссона.

Прежде всего, он взял слово хранить молчание с главного эксперта, а затем рассказал ему обо всем. И естественно, предупредил ни в коем случае не информировать Олссона. К сожалению, существовало много таинственных обстоятельств, указывавших на то, что главного эксперта в лучшем случае следовало рассматривать как крайне ненадежного в подобной ситуации человека, однако иного выхода не было.

— При всем уважении к тебе, Бекстрём, я никогда не поверю в такой вариант, — проворчал Энокссон, изучая форменную одежду Адольфссона в свете сильной лампы.

— Можешь на это сейчас наплевать, Энок, — сказал Бекстрём в своей самой вежливой манере. — Там достаточно крови?

При условии, что на мундире находилась именно кровь Монссона, ее с лихвой хватало как для проведения анализа ДНК, так и для всего иного, что могло показаться интересным в данной связи.

— Когда мы получим ответ? — спросил Бекстрём.

Энокссон пообещал в начале следующей недели, и то если не будет официальных препятствий, похожих на те, какие то и дело возникали у них в последнее время. Это было слишком поздно для Бекстрёма, ведь, по данным коллег из группы ППП, речь, скорее всего, шла о серийном убийце, и их ресурсов было совершенно недостаточно для постоянного наблюдения за ним.

— Забудь об этом, — заявил Бекстрём. — Подумай лучше о том, кто будет отвечать, если он за это время лишит жизни половину Векшё?

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал Энокссон. — Чисто технически они в состоянии дать предварительное заключение в течение суток при нормальном состоянии материала. Но давай не забывать про выходные. Ты не собирался возвращаться в Стокгольм, кстати?

— Выходные? Сейчас мы говорим не о выходных, Энок, речь идет об охоте за убийцей, — ухмыльнулся Бекстрём.

«Черт, куда я попал».

— Я свяжусь с тобой через час, — пообещал Энокссон.

Как только Бекстрём удалился с форменным мундиром Адольфссона, чтобы поговорить наедине с Энокссоном, фон Эссен и Адольфссон начали наблюдение за Бенгтом Монссоном. И прежде всего они попросили молодую коллегу из отдела сыска полиции Векшё позвонить ему на работу в отдел культуры и поболтать о возможности получить немного денег на театральный проект для молодых иммигранток. А пока шел разговор, сами припарковали свой автомобиль на приличном расстоянии от здания, где сидел Монссон, откуда хорошо был виден вход. Через четверть часа их коллега позвонила фон Эссену на мобильный с отчетом. Да, Монссон сидел у себя в кабинете. Он обладал «невероятно приятным» голосом и «крайне заинтересовался» ее проектом. Он даже предложил им встретиться как можно быстрее и обсудить это дело с глазу на глаз.

— И какое впечатление у тебя от него осталось? — спросил фон Эссен.

— Похотливый кот, — констатировала коллега. — У него сразу слюнки потекли. Захотел проверить для начала, соответствует ли внешность моему голосу. Дайте знать, если вам еще понадобится моя помощь, — сказала она и хихикнула.

— И что сказала малышка Кайса? — поинтересовался Адольфссон, как только его напарник закончил разговор.

— Она, похоже, немного запала на Монссона, — предположил фон Эссен.

— Она тащится от всех, — проворчал Адольфссон, внезапно помрачнев.

— Не от всех, — возразил фон Эссен с невинной миной, поскольку сам был на той же полицейской вечеринке, что и Адольфссон, несколько месяцев назад.

Энокссон расстарался как мог, и в конце концов одна из его старых знакомых из Государственной криминалистической лаборатории сдалась и обещала посодействовать. Она все равно должна была работать в выходные и выразила надежду, что как-нибудь успеет разобраться и с просьбой из Векшё. Хотя сутки все равно были нереальным сроком. И это еще при условии, что она получит необходимый материал в течение нескольких часов и он будет годен для использования, и опять же, если не произойдет ничего неожиданного, Энокссон мог рассчитывать на ответ самое раннее в воскресенье утром. Самое позднее — тогда же после обеда.

После еще одной серии переговоров и обещаний о щедрой компенсации за переработку ему удалось найти молодого коллегу, который выразил желание сесть в автомобиль и, сыграв роль курьера, прокатиться за двести километров в Линчёпинг, хотя пятница уже перевалила на вторую половину. И когда мундир Адольфссона уже находился на пути в лабораторию, Энокссон сделал три глубоких вдоха и позвонил Бекстрёму.

«Лишь бы только хоть на время избавиться от несносного толстого коротышки», — подумал этот небезосновательно слывущий кротким человек.

— В воскресенье утром? — простонал Бекстрём. — Чем они там, черт возьми, занимаются? Неужели из всей полиции работаю только я один?

— Самое раннее в воскресенье утром, — уточнил Энокссон.

— Я не глухой, — огрызнулся Бекстрём и положил трубку.

«Разве трудно всего лишь поблагодарить?» — подумал Энокссон, звоня коллеге Олссону с целью проинформировать его о происходящем. Олссон ведь официально руководил расследованием, но, как часто случалось ранее, сообщение пришлось оставить на автоответчике.

— Привет, Олссон. Это Энокссон. Я в принципе хотел только сообщить, что, если захочешь, можешь позвонить мне по обычному номеру, ну и пожелать тебе приятных выходных, — сказал эксперт, который, честно говоря, верил в вариант с униформой Адольфссона не больше, чем в прочие идеи Бекстрёма, и жаждал оказаться дома и предаться спокойному отдыху в обществе супруги в идиллической атмосфере смоландской глубинки.

76

Адольфссон и фон Эссен потратили пятницу на слежку за Монссоном, и, как часто случалось ранее, им главным образом пришлось сидеть без дела в ожидании каких-либо событий. Но, будучи страстными охотниками, они не находили в этом ничего неестественного. Ведь охота по большому счету всегда сводится к ожиданию. А то, что они встречались с Монссоном три недели назад, их особо не беспокоило. От них ведь требовалось наблюдать, оставаясь невидимыми, и опасность того, что Монссон обнаружит их раньше, чем они заметят его, они оценивали как крайне низкую. Да и какую это, собственно, играло роль в таком городе, как Векшё, где большинство жителей сталкивались друг с другом, считай, постоянно.

Около четырех часов дня Монссон вышел из здания муниципалитета на Вестергатан, где работал. Он был не один, а в компании еще нескольких сослуживцев. Адольфссон незаметно сделал несколько фотографий с безопасного расстояния и записал время и место в специальный журнал. Объект их наблюдения, конечно, пришел в движение, но вообще-то никак не напоминал серийного убийцу, о котором предупреждал Бекстрём.

Сначала Монссон и компания расположились на открытой веранде ресторана на Стургатан в нескольких кварталах от их места работы. Там они выпили пива, поели жареных куриных крылышек и поболтали. А потом компания распалась, все разошлись в разных направлениях, вероятно по домам. А Монссон пешком направился на восток в сторону своей квартиры на Фрёвеген, и, поскольку она находилась на расстоянии пары километров и он явно намеревался идти именно туда, Адольфссон и фон Эссен посчитали необходимым разделиться. Фон Эссен на своих двоих потопал за ним, тогда как Адольфссон держался на машине поблизости.

Монссон проделал весь путь пешком, и, независимо от того, что говорилось в психологическом портрете преступника, выяснилось, что жил он более чем в двух километрах от места, где якобы месяц назад убил Линду. А в остальном его жилище располагалось просто идеально для слежки. Ведь в доме через улицу на четвертом этаже квартировал их коллега из транспортной полиции, а поскольку Монссон обитал на третьем, лучший наблюдательный пункт трудно было придумать, чтобы следить, чем их подопечный занимается дома. Ключи от квартиры коллеги они раздобыли еще до того, как оставили здание полиции, как только Торен передал им список известных адресов подозреваемого.

Коллегу направили на остров Эланд на выходные, и он без каких-либо возражений одолжил свои хоромы, когда они рассказали ему, о чем идет речь.

— Ничего сверхъестественного. Просто небольшая халтура на выходные с целью помочь ребятам из отдела по борьбе с наркотиками, — объяснил фон Эссен.

— Дело хорошее, только посадите эту шпану, — сказал коллега и протянул ключи. Так что фон Эссен и Адольфссон могли чувствовать себя у него в квартире как дома.

Когда Монссон вошел в подъезд своего дома, Адольфссон уже находился на месте в квартире прямо напротив, и примерно тогда же, когда он увидел Монссона, переступающего порог своей квартиры, фон Эссен уже присоединился к нему.

— У него на окнах нет никаких занавесок, — констатировал он довольным тоном.

— У деятелей культуры никогда ничего подобного не бывает, — объяснил Адольфссон, наблюдая за Монссоном через свой личный цейсовский бинокль с двадцатикратным увеличением.

Вскоре после того, как фон Эссен и Адольфссон заняли свой новый наблюдательный пункт, дал о себе знать Бекстрём, чтобы выяснить обстановку.

— Объект сидит один у себя дома и как раз сейчас смотрит новости по телевизору, — объяснил Адольфссон.

— И он не занимается никаким дерьмом? — спросил Бекстрём.

— Нет, всего лишь смотрит Раппорт, — сообщил Адольфссон.

— Позвони мне сразу же, если что-то произойдет, — приказал Бекстрём.

— Естественно, шеф, — ответил Адольфссон.

— Интересно, что он, собственно, затевает? — сказал Бекстрём и посмотрел на Рогерссона, который как раз наполнял пивом их бокалы.

— А чем он сейчас занят? — спросил Рогерссон.

— Смотрит телевизор, — сообщил Бекстрём. — Кто, черт возьми, занимается этим в такое время?

— Ему, пожалуй, нечего больше делать, — предположил Рогерссон.

— Я готов поклясться, что он замышляет какую-то гадость, — заявил Бекстрём.

Если верить журналу наблюдений фон Эссена и Адольфссона, Монссон провел вечер пятницы следующим образом.

Примерно до половины девятого он сидел перед телевизором, и чем дольше, тем чаще переключал каналы. Их у него, похоже, было около двух десятков, как и у большинства соседей. Потом он несколько минут поговорил по телефону и отправился на кухню. Достал тарелки из шкафа около мойки, извлек различные продукты из холодильника, нарезал батон, разложил все это на подносе и отнес его в гостиную, поставив на столе перед диваном. Затем вернулся на кухню.

— Сейчас вроде что-то начинается, — сказал Адольфссон фон Эссену, который лежал на диване и смотрел полнометражный фильм по телевизору коллеги из транспортной полиции.

— Он прикрепил блоки и тали на люстре? — спросил фон Эссен и переключился на ТВ-4, чтобы не пропустить последние новости.

— Нет, открыл бутылку вина, — сообщил Адольфссон. — Потом достал два бокала.

— Ай-ай-ай, — сказал фон Эссен. — Помяни мое слово, дамы на подходе.

В 22.05 блондинка примерно тридцати лет припарковала небольшой «рено» на улице и исчезла в подъезде дома Монссона. На ремне через плечо она несла большую сумку, а в левой руке фирменный пакет из винного магазина, в котором, судя по его виду, лежала картонная коробка с вином. Две минуты спустя она вошла в квартиру Монссона, а в 22.10 они уже сидели у него на диване в гостиной и стаскивали друг с друга одежду. А спустя еще пять минут занялись любовью на том же диване. Адольфссон получил возможность дополнить свои записи несколькими хорошими фотографиями, да еще достаточно времени на то, чтобы записать модель и номер машины гостьи.

Их разного рода сексуальные развлечения продолжались вплоть до полуночи с короткими перерывами, чтобы перекусить и утолить жажду. Они проводили время в таких занятиях уже час, когда позвонил Бекстрём. Он спросил, как дела, и Адольфссон быстро описал ему ситуацию.

— У нас девица. Они развлекаются на диване, хотя сейчас взяли паузу, чтобы подкрепиться, — объяснил он.

— Он уже связал ее? — оживился Бекстрём.

— Нет, просто кувыркаются, — сказал Адольфссон.

— То есть? — спросил Бекстрём. — Никаких галстуков и ножей?

— Обычный стандартный секс. Пока они не изобразили ничего такого, что бы я не делал сам, — объяснил Адольфссон. — Причем Монссон выглядит вполне бодрым и шустрым для своих лет, — уточнил Адольфссон, будучи на десять лет моложе.

В четверть первого ночи сексуальное общение пары перешло в более спокойную фазу. Монссон и его гостья опустошили все блюда. И выпили бутылку до дна. Дама сбегала на кухню за трехлитровой коробкой белого вина, в то время как хозяин дома выбрал какой-то долгоиграющий фильм на одном из своих киноканалов.

— Ничего сверхъестественного, обычная романтическая комедия, — констатировал Адольфссон, пробежав глазами телевизионную программу в вечерней газете. Но она их, очевидно, устраивала, и, посмотрев телевизор до половины третьего утра, они удалились в направлении спальни, окна которой выходили на другую сторону дома.

Тогда Адольфссон разбудил фон Эссена, спавшего поверх покрывала на кровати коллеги из транспортной полиции, и тот, прогулявшись до окна и бросив взгляд на квартиру напротив, подтвердил, что объект явно пошел спать. Затем он принял смену у Адольфссона, и тот, завалившись на ту же постель, где ранее лежал его напарник, мгновенно заснул.

Так в принципе и прошли первые сутки слежки за Монссоном, и все было тщательно задокументировано, а взятый из базы данных возраст владелицы машины примерно подходил гостье Монссона. Кроме того, имелось несколько фотографий, и сейчас при необходимости ее не составило бы труда идентифицировать.

Бекстрёму, что редко с ним случалось, плохо спалось. Они с Рогерссоном долго пили в его номере, и, когда он наконец избавился от «нахлебника», было уже два ночи. Три часа спустя он проснулся, и, только немного приняв на грудь, успокоился и заснул снова. А уже около семи был на ногах и за неимением лучшего поплелся в обеденный зал перекусить после трудной и наряженной ночи.

Бекстрём, как обычно, наложил себе в тарелку болеутоляющее, филе анчоусов, яичницу и колбасу, и начал с таблеток, проглотив их с помощью нескольких приличных глотков апельсинового сока. Только тогда он опять почувствовал себя человеком и набросился на еду. Вдобавок еще буркнул приветствие Левину, который вежливо кивнул в ответ и даже чуточку опустил свою утреннюю газету, в то время как малышка Сванстрём вдруг истерически расхохоталась и, так и не сумев взять себя в руки, поднялась из-за стола со слезами от смеха на глазах и быстро удалилась в направлении дамской комнаты, прижимая к губам салфетку.

«Что, черт возьми, на нее нашло?» — подумал Бекстрём, засовывая в рот очередной кусок колбасы.

— Какого черта с ней происходит? — спросил он и подозрительно посмотрел на Левина, который, казалось, даже не заметил, как истеричная дамочка оставила их.

— Понятия не имею, — солгал Левин, хотя уже днем ранее вычислил, что Бекстрём конечно же был единственным во всем здании полиции, кто не читал протокол опроса, касавшийся его самого. Да и какое к тому же он имел право с раннего утра портить настроение коллеги, совершенно независимо от его профессиональных недостатков и человеческих слабостей. — Понятия не имею, — повторил Левин, а потом извинился и поднялся из-за стола, с целью позаботиться о том, чтобы Ева Сванстрём до конца дня находилась на безопасном расстоянии от Бекстрёма.

77

Монссон и его гостья, похоже, не имели никаких проблем с отдыхом ночью. Только около десяти утра у фон Эссена появилась причина сделать в журнале новую запись. Сначала — когда голый Монссон вынырнул в собственной гостиной и сразу же исчез в ванной комнате. А пару минут спустя его столь же раздетая дама проследовала за ним, причем оба явно очень серьезно относились к личной гигиене, поскольку прошел целый час, прежде чем они в намотанных вокруг бедер полотенцах, сначала Монссон, а потом его гостья, пошли на кухню, чтобы позавтракать.

К тому времени Адольфссон был уже на ногах, только из душа и полным ходом варил себе и напарнику кофе и яйца, разливал сок и делал бутерброды, и примерно тогда же позвонил Бекстрём с целью проверить, как обстоят дела, и был при этом на удивление краток.

— Ситуация? Она жива? — спросил он.

— Да, и, судя по всему, прекрасно себя чувствует, — отрапортовал фон Эссен.

— Как раз сейчас она и хозяин квартиры завтракают кофе, йогуртом с овсяными хлопьями, а также бутербродами с большим количеством овощей и тонкими кусочками сыра, — добавил он.

— Черт побери. Больные придурки, — сказал Бекстрём с отвращением. — Дайте знать, как только он возьмет ее за горло.

Фон Эссен пообещал сразу же это сделать. Затем, воспользовавшись случаем, быстро принял душ, в то время как Адольфссон позаботился о наблюдении и записях. Активность в квартире по другую сторону улицы могла означать, что подозреваемый собирается куда-то уйти.

Левин и его помощники потратили более полутора суток, пытаясь найти хоть какую-то связь между Бенгтом Монссоном, с одной стороны, и Линдой или ее матерью — с другой. Безрезультатно. И хотя они прошерстили все доступные им досье со всей тщательностью, сноровкой и изобретательностью, приобретенными за годы работы, это в конечном счете ничего не дало.

Обычно при таком раскладе напрашивался не самый оптимистичный вывод. Даже если и существовала какая-то связь, она лежала в иной сфере, чем семейные отношения, профессиональная жизнь, образование, среда обитания. Не существовало также никаких интересов, обычных хобби, друзей и знакомых, которые могли бы связать их друг с другом. Оставались лишь встречи случайного характера, и здесь утешало то, что все они, похоже, были обычными, приличными, нормальными людьми, а столь похожих личностей, как правило, рано или поздно сводит судьба в таком маленьком городке, как Векшё.

Одновременно это не слишком вдохновляло, поскольку Левина стало одолевать все более растущее беспокойство. Ведь его предыдущие выводы казались неверными. Где мог такой тип, как Монссон, научиться воровать автомобили и выламывать замок руля? Откуда у такого, как он, контакты с продавцами наркотиков? И насколько нормально для субъекта вроде него доходить до преступных крайностей. Насиловать, мучить и душить женщину, которая была на пятнадцать лет его моложе? Единственно хоть какую-то надежду пока давали отчеты фон Эссена и Адольфссона о, мягко говоря, неумеренном сексуальном аппетите подозреваемого. Одновременно создавалось впечатление, что эта его потребность вписывалась в рамки традиционного поведения.

«С одной стороны, с другой стороны…» — подумал Левин, главным образом чтобы приглушить собственный страх.

Около пяти вечера Бекстрём снова дал о себе знать фон Эссену и Адольфссону и в первую очередь поинтересовался, почему они не звонят ему сами. В качестве главной причины фон Эссен назвал отсутствие каких-либо событий такой значимости, чтобы из-за них беспокоить уважаемого шефа. Наверняка крайне занятого более важными делами.

— Кончай болтать ерунду, Эссен, — перебил его Бекстрём. — Рассказывай, чем занимается этот идиот.

Завершив завтрак, Монссон и его гостья оделись и упаковали немного всякой всячины в сумку, что в данном случае говорило об их желании прокатиться на природу и заодно насладиться фантастической летней погодой. Когда они находились в коридоре, какая-то искра, вероятно, пробежала между ними, поскольку они снова торопливо стащили друг с друга одежду и совершили ряд действий сексуального характера там же прямо на ковре. В чем эти действия состояли, осталось, однако, неясным, поскольку наблюдатели могли видеть только голые ноги обоих действующих лиц.

Это несколько неожиданное событие закончилось относительно быстро, и уже через пятнадцать минут Монссон и его гостья отправились в дорогу в ее автомобиле. И, судя по их поведению, оба пребывали в исключительно хорошем настроении. Адольфссон и фон Эссен последовали за ними на безопасном расстоянии, и примерно через десять километров парочка остановилась у пляжа на северном берегу озера Хельгашён. Там они провели всю вторую половину дня, валяясь на покрывале, болтая, загорая и плавая. Кроме того, они утоляли голод захваченной с собой немудреной снедью. Температура воздуха была двадцать семь градусов, а воды — двадцать четыре, и даже фон Эссен и Адольфссон по очереди охладились, окунувшись несколько раз на приличной дистанции от объекта наблюдения.

Потом любвеобильная парочка поехала назад в сторону дома Монссона. По дороге они остановились и купили немного еды, и распрощались друг с другом на улице перед его домом. Гостья укатила, а Монссон вернулся к себе в берлогу, где сразу разделся, а затем исчез в ванной и провел там полчаса, прежде чем появился оттуда завернутый в то же самое синее банное полотенце, что и утром. Затем он лежал на диване в гостиной и читал вечерние газеты.

— Сначала «Афтонбладет», а потом «Экспрессен», — констатировал фон Эссен нейтральным тоном.

— И ничего иного за все время? — спросил Бекстрём недовольно. — Никаких фокусов на свежем воздухе?

Ничего такого, если верить фон Эссену и, естественно, с оговоркой относительно того, что Монссон мог придумать для себя, пока находился в ванной комнате.

«Чем, черт возьми, собственно, занимается этот идиот? — Бекстрём раздраженно посмотрел на свои часы. Они показывали почти шесть, а он за весь день еще не выпил и бокала пива. — По крайней мере, с этим я могу разобраться почти сразу же, — подумал он, поскольку уже с утра предусмотрительно отправил Рогерссона в работающий по субботам винный магазин, чтобы пополнить запасы перед его последней и, вероятно, очень долгой ночью в Векшё. — И пусть даже чертовы лентяи из лаборатории не выполнят свое же обещание, хуже не будет, если я переночую здесь напоследок».

В окружении идиотов и обычных бездарей, среди которых он оказался, ему пришлось потратить массу времени на всякую ерунду. Да еще этот чертов лопарь, которого соцдемы поставили командовать им и его товарищами по несчастью… Никто не сможет сказать, что Бекстрём оставил после себя незаконченное дело, сказал себе комиссар, и сразу почувствовал себя значительно бодрее.

Бенгт А. Монссон, где А. означала Аксель, похоже, был человеком твердых привычек и правил. Одновременно он явно отличался либерализмом и большой гибкостью там, где дело касалось выбора партнерш. Субботний вечер он начал точно так же, как и предыдущий. Сначала лежал на диване и пару часов смотрел телевизор. Потом провел несколько разговоров по телефону, после чего отправился на кухню и к половине десятого вечера сервировал свой обычный поднос, поставив на него хлеб и различные закуски, тарелки и два бокала, а также трехлитровую коробку с вином, очевидно оставшуюся от предыдущей посетительницы.

«Умный парень, старается уменьшить свои расходы, и интересно, кто дал ему бутылку, которой он угощал блондинку вчера», — подумал Патрик Адольфссон.

Полчаса спустя на улице перед его подъездом появилась женщина. В отличие от вчерашней блондинки она была брюнеткой и значительно моложе, что, возможно, объясняло, почему она прибыла пешком, а не в собственном автомобиле. Пять минут спустя она уже сидела на диване в гостиной вместе с хозяином дома, а потом все пошло как обычно.

— Есть что-нибудь интересное рассказать? — спросил фон Эссен, который расположился за кухонным столом и читал последний номер «Свенска дагбладет», в то время как Адольфссон занимался наблюдениями.

— Брюнетка, примерно двадцати лет, гораздо более грудастая, чем блондинка, — подвел итог Адольфссон. — Вдобавок она явно побрила себе промежность, но это, возможно, из-за жары.

— Дай я посмотрю. — Фон Эссен поднялся из-за стола и бесцеремонно забрал бинокль у Адольфссона. — Похоже, она из более простеньких, — констатировал он.

— Монссону, наверное, надоели пушистые киски, — предположил Адольфссон.

— Ты действительно неисправимый романтик, — вздохнул фон Эссен, после чего отдал бинокль и снова вернулся к чтению экономического обзора «Свенска дагбладет» в надежде, что инвестиции в определенные фонды в конце концов позволят ему отремонтировать дырявую как решето крышу дачного коттеджа, который он получил в наследство от родителей.

— Как ситуация? — поинтересовался Бекстрём по телефону час спустя.

— Как вчера, — коротко доложил фон Эссен.

— Та же дама? — спросил Бекстрём.

«Кстати, удалось ли вытащить о ней что-нибудь из архива?» — подумал он. Ведь за весь день ему так и не удалось услышать ни звука от Левина и его помощников, хотя он запросил у них фотографию блондинки и всю ее подноготную.

— Новая дама, брюнетка, примерно двадцати лет, похоже, из более простеньких, — сообщил фон Эссен, не вдаваясь в детали того рода, которые, пожалуй, могли завести такого, как Бекстрём.

— И сколько раз он уже побывал на ней? — зачем-то спросил комиссар.

— Трижды за два часа, — сказал фон Эссен, быстро заглянув в журнал. — Хотя сейчас он на ней снова, так что есть надежды на большее.

— Да он просто больной, — простонал Бекстрём. — В такую-то жару.

Остаток ночи Адольфссон и фон Эссен по очереди спали на кровати коллеги. Около семи утра дама оставила Монссона. Выглядела она бодрой и свежей, возможно потому, подумал барон фон Эссен, делая запись в журнале, что работала санитаркой или кем-то в этом роде и должна была всегда следить за внешним видом. Зато Монссон, судя по всему, спал сном праведника и даже не проводил свою гостью до двери. Фон Эссен тоже почувствовал легкую усталость и даже немного разозлился из-за доносившегося из комнаты храпа коллеги.

«Самое время чему-нибудь случиться», — подумал он, широко зевнул и посмотрел на часы, и как раз в этот момент зазвонил их мобильник.

— Случилось что-нибудь? — спросил фон Эссен.

78

За полчаса до этого у Энокссона зазвонил телефон. Поскольку он привык рано вставать, к тому моменту уже успел прочитать утреннюю газету и начал готовить завтрак, которым собирался угостить свою столь же ненавидящую долго спать супругу.

— Энокссон, — ответил он.

— Ты удобно сидишь? — спросила его знакомая из Главной криминалистической лаборатории, и он сразу понял, что она хочет сказать.

— Ничего себе, — выдохнул он две минуты спустя, когда она закончила свой монолог.

«Время чудес явно еще не прошло», — подумал он, вообразив перед собой толстого коротышку из Государственной криминальной полиции Стокгольма.

— Случилось что-нибудь? — спросил фон Эссен.

— Теперь мы сварим клей из этого идиота, — прошипел Бекстрём на другом конце линии, и в то самое мгновение фон Эссен понял, что для них с Адольфссоном ожидание закончилось. По крайней мере, на этот раз.

Не прошло и получаса, как Бекстрём и Рогерссон присоединились к парочке наблюдателей. Они припарковались с тыльной стороны дома и старались как можно меньше бросаться в глаза. Бекстрём был в шортах, гавайской рубашке, солнечных очках и сандалиях с носками и вполне мог сойти за персонаж старых шпионских фильмов, в которых действие проходило в Вест-Индии. Рогерссон же, наоборот, выглядел совершенно обычно, но, поскольку они вошли в здание с интервалом в минуту, на них никто не обратил внимания.

Фон Эссен быстро познакомил их с текущей ситуацией. Монссон, похоже, все еще лежал в кровати. Вероятно, спал. При условии, что он не спрыгнул с балкона или из одного из двух смотревших во двор окон. Ему на выбор также оставались еще дверь в подъезд и вход в подвал. Но они находились с фасада дома.

— Давайте поднимемся и заберем этого идиота, — сказал Бекстрём довольно. — Кто-нибудь может одолжить наручники? Я случайно не взял свои.

— При всем уважении, шеф, мне это кажется не самой удачной идеей, — возразил Адольфссон.

— Ты думаешь вызвать спецподразделение? — спросил Бекстрём.

«Все как обычно. Те, от кого меньше всего этого ожидаешь, начинают праздновать труса в последнюю минуту», — подумал он.

У Адольфссона и мысли не возникло позвонить спецназовцам. Зато ему пришли на ум несколько идей оперативного характера. Монссон, пожалуй, мог узнать всех их, за исключением Рогерссона. И уж точно Бекстрёма, поскольку они просидели в одной комнате пару часов. А внешность Рогерссона не вызывала в данном случае особого доверия. Вдобавок в двери у Монссона имелся глазок, и, если сейчас просто позвонить в надежде, что он откроет, у него вполне хватило бы времени перерезать себе сонную артерию хлебным ножом и спрыгнуть с третьего этажа.

— Мне как-то пришлось столкнуться с одним фруктом, исполнившим оба номера, — согласился с напарником фон Эссен. — Дело касалось высылки. Сначала он полоснул себя по горлу, а потом сиганул с балкона. Печальная история. И все случилось к тому же здесь в городе.

— Я по-прежнему жду предложений, — сказал Бекстрём и обвел угрюмым взглядом свою компанию.

— Он, похоже, мягко говоря, в восторге от девиц, поэтому, я думаю, мы можем сыграть на этом, — предложил Адольфссон. — Подобные штуки ведь обычно срабатывают против таких, как он.

В то время как Бекстрём и его коллеги планировали единственную оставшуюся в их арсенале чисто мужскую акцию, Левин, как обычно, позаботился обо всем остальном, что требовалось сделать. Сначала он набрал номер руководителя расследования и наговорил на автоответчик сообщение с просьбой немедленно перезвонить ему на мобильный. Затем попросил Анну Сандберг взять с собой кого-то из коллег и съездить домой к матери Линды, чтобы та не узнала новость о поимке убийцы откуда-нибудь еще, особенно из средств массовой информации. Вдобавок требовалось позаботиться о том, чтобы у несчастной женщины постоянно находился кто-нибудь, способный оказать ей помощь в случае необходимости. То же самое касалось и отца Линды, и данное поручение Левин с полным доверием возложил на коллегу Кнутссона. Поделившись с ним предложением, что проще всего было бы разобраться по телефону, даже если у отца возникнут какие-то дополнительные пожелания.

Пока Левин со свойственной ему скрупулезностью занимался общими вопросами, у Бекстрёма в полку прибыло, и их пополнение состояло из сотрудницы сыскной группы криминальной полиции лена. Она представилась как Кайса. Два дня назад девушка уже получила опыт общения с Монссоном по телефону, когда, назвавшись Хоудой Кассерн, иммигранткой из Ирана, просила его поддержать затеянный ею с подругами театральный проект. Сегодня же она собиралась выступить в другой роли, поскольку Монссон понятия не имел, как выглядела его тогдашняя собеседница.

— Я думаю использовать обычную историю с социологическим опросом. Это всегда срабатывает с ему подобными, — сказала Кайса и, подмигнув Адольфссону, достала табличку представителя института социологии и повесила ее на цепочке на шею.

— Отличная идея! — воскликнул Рогерссон, успев опередить Бекстрёма.

— Сейчас он, кстати, зашевелился там у себя, — констатировал фон Эссен со своего места у кухонного окна. — Стоит на кухне в одних штанах до колен и пьет воду прямо из-под крана. Наверное, все из-за белого вина из коробок, с ним надо быть очень осторожным.

— Хорошо, тогда мы выступаем, — скомандовал Бекстрём. При этом он втянул живот и выпятил грудь, так что по гавайской рубашке побежали волны.

— И постарайтесь сразу надеть на него наручники, чтобы у нас не возникло проблем на улице, — добавил он, буравя взглядом Адольфссона и фон Эссена.

Кайса оказалась совершенно права, и Монссон открыл ей дверь с улыбкой на губах. Последовавшее далее задержание заняло всего пятнадцать секунд. Начиная с того момента, когда фон Эссен вынырнул сбоку от Монссона с поднятым в руке полицейским удостоверением, и кончая тем, когда Адольфссон быстро заломил ему руки за спину и защелкнул наручники.

— В чем дело? Это, наверное, какая-то ошибка, — сказал Монссон. Он выглядел испуганным и явно не понимал, что происходит.

— Мы его взяли и сейчас будем, — сказал Бекстрём коротко, позвонив на мобильный Левину. — Разбуди лентяев из технического отдела, пусть принимаются за его квартиру. Здесь уже болтаются две патрульные машины, так что скоро вся стая стервятников будет на месте.

— Эксперты уже в пути, — сообщил Левин. — В остальном все прошло хорошо? — спросил, стараясь не показывать свое беспокойство.

— Сейчас от его заносчивости не осталось и следа, — ответил Бекстрём и довольно хмыкнул.

«Интересно, а он когда-нибудь отличался ею?» — подумал Левин.

79

После обеда Левину также пришлось заниматься общими вопросами, и в первую очередь он проинформировал обо всем прокурора.

— Мы получили сообщение из Государственной криминалистической лаборатории только утром, — объяснил он. — До этого все оставалось на уровне гипотез, и я не хотел беспокоить тебя напрасно, если бы мы ничего не добились. Вот почему и не позвонил тебе раньше, — извинился он.

У нее не нашлось никаких возражений. Наоборот, она испытала сильное облегчение и приготовилась отдать распоряжение об аресте Монссона, как только будет получено официальное заключение, что это его ДНК. Пока же он был задержан, и при желании Левин мог сопровождать ее в следственный изолятор, когда она поедет туда уведомить Монссона о своем решении. Она планировала сделать это лично. Что выглядело естественным для такого маленького городка, как Векшё, где ей хотелось продемонстрировать свою значимость, вдобавок ее снедало любопытство.

— Я даже никогда не видела его, — сказала она. — И еще. Где, кстати, Олссон?

— Он отдыхает в эти выходные, — сообщил Левин. — Мы отыскали его по телефону. Будем надеяться, он скоро даст знать о себе.

«Зачем он нам сейчас?» — подумал он.

— Боюсь, он выглядит не слишком впечатляюще, — сказал Левин, когда они вошли в коридор отделения предварительного заключения. — Если вспомнить о том, что он натворил.

— С ними это обычная история, — сказала прокурор. — По крайней мере, с теми, с кем встречалась я.

Монссон и в самом деле выглядел не лучшим образом. Он с отсутствующим видом сидел на низкой койке в камере. Точно как все прочие, кого лишали свободы самым бесцеремонным образом, какой пока еще дозволен в рамках любой демократии. Сначала на него надели наручники и внесли данные о нем в досье. Потом ему пришлось расстаться со своей одеждой и взамен надеть тюремные трусы, носки, брюки и рубашку. Плюс он получил пару войлочных тапок, которые мог носить при желании. А затем ему выписали квитанцию на его собственные вещи.

Еще некоторое время спустя появились два эксперта. Монссона сфотографировали, измерили и взвесили, у него сняли отпечатки пальцев и обеих ладоней. А потом ко всей компании присоединился доктор и взял у него кровь на анализ, образцы волос с головы, тела и лобка, а также тщательно его осмотрел. Все, взятое у него, рассовали по пакетикам, пробиркам и банкам из пластмассы и стекла, снабдили их этикетками, запечатали и подписали. И тогда Монссон впервые открыл рот, хотя ему пока никто не задал ни одного вопроса.

— Могу я узнать, в чем, собственно, дело? — спросил он.

— Прокурор сейчас прибудет, — уверили его эксперты. — И она проинформирует вас обо всем, что посчитает нужным.

— Я чувствую себя не очень хорошо, — промямлил Монссон. — Я принимаю лекарство, и не смог взять его с собой. Оно осталось у меня дома. В шкафчике в ванной. От астмы, я не лгу.

— Мы обсудим это с вами, — сказал врач и улыбнулся дружелюбно. — Как только закончим со всем другим, — добавил он и кивнул обоим сотрудникам технического отдела.

— Он хорошо выглядит, — констатировала прокурор, когда вместе с Левиным вернулась в расположение разыскной группы. — Говоришь, никогда не стоял перед судом?

— Абсолютно чист перед законом, — сказал Левин и добавил: — Напоминает кинозвезду из прошлого.

— Хотя чувствует себя не столь хорошо, — заметила прокурор с такой миной, словно размышляла вслух. — Думаешь, он признается?

— Не знаю, честно говоря. — Левин покачал головой. — Увидим.

«Какую это вообще играет роль, если иметь в виду все остальное».

Бекстрём вошел в расположение разыскной группы, где царила суета, и на него лавиной обрушились поздравления, которые он вполне заслужил. Все радовались как дети. И даже две разработчицы текстильного следа, еще неделю назад ходившие с кислыми минами, сейчас заулыбались и захихикали при виде его.

— Рада видеть тебя, Бекстрём, — сказала одна из них. — Поздравляю.

— Ужасно жаль, что тебе надо уезжать, — вклинилась вторая. — Хотя нам, наверное, еще представится возможность узнать друг друга поближе?

«Что-то здесь не сходится», — подумал Бекстрём, но, поскольку он не знал, в чем дело, довольствовался лишь кивком.

— Да, теперь вы уже, пожалуй, справитесь сами, — сказал он, а потом проклял про себя всех деревенских полицейских и местных баб и подумал, что пришла пора выпить пива.

Рогерссон сидел в своем кабинете и, судя по его виду, пребывал не в лучшем настроении.

— Я собираюсь поехать в отель, — сообщил Бекстрём.

— Я с тобой, — сказал Рогерссон. — Только сначала соберу бумаги и переброшусь парой слов с Хольт.

— Хольт, — поморщился Бекстрём. — Эта сучка уже здесь?

— Недавно видел ее в коридоре, — подтвердил Рогерссон. — Ее и маленькую блондинку, которая раньше работала в безопасности. Ее зовут Маттей. Лиза Маттей. У нее еще мамаша интендант в СЭПО. Настоящая мегера, на мой взгляд. Они стояли и болтали с нашей прокуроршей. Бабы ведь быстро находят общий язык.

— Увидимся в баре отеля, — сказал Бекстрём и резко поднялся. — Постарайся быть трезвым, чтобы мог вести машину.

Своими тайными тропами он выбрался из здания полиции, чтобы не напороться на Хольт. И уже на улице ему пришла в голову мысль позвонить отцу жертвы и сообщить радостную новость.

Когда Бекстрём спокойно сидел в своем номере отеля и смаковал холодное пиво, которое вполне заслужил, у него неожиданно зазвонил телефон. Это был отец Линды. Чертов педик Кнутссон явно уже известил его и попытался присвоить себе все лавры.

— Я слышал, вы уезжаете домой, — сказал Хеннинг Валлин.

— Надо, куда деваться, — произнес Бекстрём, не вдаваясь в подробности. — Но того, кто сделал это, я лично засунул в кутузку, так что можете не волноваться. Мы сварим клей из этого дьявола, это ясно, — заверил он.

— Я бы все равно хотел встретиться с вами, — настаивал Хеннинг Валлин. — В любом случае, чтобы поблагодарить лично.

— Это будет трудно чисто практически. Я уже выпил пива, — объяснил Бекстрём.

— Я могу прислать за вами шофера, — предложил Валлин.

— Я в принципе не против, — сдался Бекстрём, все еще испытывая определенные сомнения.

— Я хотел бы вручить вам одну вещь, — не унимался Валлин.

— Хорошо, — сказал Бекстрём.

«Интересно, что бы это могло быть?»

Час спустя Бекстрём, удобно откинувшись на спинку дивана, сидел перед камином в огромной гостиной Хеннинга Валлина в его усадьбе. Из уважения к скорбящему по дочери хозяину дома он поменял свою гавайскую рубашку и шорты на более подходящие тряпки из своего богатого гардероба. В руке он держал стакан с солодовым виски лучшей марки и не видел причин жаловаться на жизнь. Валлин также выглядел значительно бодрее, чем при их предыдущей встрече. Помимо всего прочего, у него, похоже, больше не возникало проблем с правой рукой, когда он брился.

— Кто же он? — спросил Хеннинг Валлин. Он наклонился вперед и посмотрел на Бекстрёма.

— Господин, который еще раньше привлек мое внимание, — сказал Бекстрём, потягивая золотистый напиток. — Интуиция, — пояснил он скромно. — Ничего определенного, но бывает ведь такое, и он мне уже с самого начала показался каким-то странным..

— Как его зовут?

— Этого я не могу сказать, — ответил Бекстрём. — На данной стадии следствия.

— Все останется между нами, — стоял на своем Валлин.

— Хорошо, — сдался Бекстрём, а потом все рассказал, когда как Валлин время от времени подливал ему в стакан виски.

— Его, похоже, знают многие в этом городе, — закончил Бекстрём. — К несчастью, он вроде бы лучший друг ходячего недоразумения Бенгта Олссона…

— Вдобавок он спал с моей бывшей женой, — перебил его Валлин, чье лицо неожиданно стало красным как от свежего загара. — Есть одна вещь, которую мне, пожалуй, надо дать вам, — добавил он и поднялся.

Вскоре Хеннинг Валлин вернулся с одним из многих хранящихся в усадьбе фотоальбомов, где были задокументированы все большие празднества и значительные события за долгие годы.

— Вот, взгляните, — сказал он и протянул Бекстрёму фотографию. — Наверняка найдутся еще, если поискать. Ее сделали на Янов день три года назад, — пояснил он. — Линда тогда настояла, чтобы пригласить мать, а та прихватила с собой своего тогдашнего парня. На тот момент самого последнего в длинном ряду.

— Я и сам подозревал, что речь шла о чем-то подобном, — кивнул Бекстрём.

— Можете забрать ее, — предложил Валлин. — Позаботьтесь только, чтобы эта проститутка не осталась безнаказанной. Она и ее так называемый парень забрали у меня мою единственную дочь.

— Я это устрою, — щедро пообещал Бекстрём и сунул фотокарточку во внутренний карман, пока хозяин дома не передумал.

— Я воспринимаю это как обещание от единственного человека, на кого могу положиться, — сказал Хеннинг Валлин.

— Будьте спокойны, — уверил его Бекстрём. — Но сейчас мне, к сожалению, пора готовится к отъезду.

— Мой парень вас отвезет, — сказал Валлин. — One for the road,[6] — добавил он и наполнил стакан Бекстрёма.

В то время как Бекстрём пил дорогой виски, Рогерссон переговорил с Анной Хольт и передал ей свои папки.

— Я собираюсь вернуться назад с Бекстрёмом, — объяснил он. — Позабочусь, чтобы толстый коротышка добрался домой целым и невредимым.

— Хотя ты пригодился бы мне здесь, — заметила Хольт. — По крайней мере, в ближайшие несколько дней.

— Лимит на сверхурочные, — буркнул Рогерссон и с сожалением пожал плечами.

— Не думаю, что нам придется перерабатывать, — парировала Хольт.

— К тому же я неважно себя чувствую, — упорствовал Рогерссон. — Досталось, знаешь ли, в последнее время.

— Езжай осторожно, — сдалась Хольт.

«Практично иметь собственного работника», — подумал Бекстрём, когда он и Валлин прощались в прихожей.

— Это вам, — сказал отец Линды и передал коробку с бутылкой той же марки виски, каким ранее угощал своего гостя.

— Я, собственно, не должен принимать ничего такого, — проворчал Бекстрём, беря подарок.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Валлин с кривой усмешкой. — И еще вы забыли это, — добавил он, сунув толстый коричневый конверт в карман пиджака Бекстрёма.

«Определенно там не фотографии», — подумал Бекстрём, когда, сидя на заднем сиденье большого черного «рейнджровера» Валлина, незаметно ощупал в кармане конверт.

— Ты не мог бы по пути остановиться у здания полиции? Надо подняться и забрать кое-какие вещи, — спросил Бекстрём водителя.

— Никаких проблем, — откликнулся парень. А потом сообщил, что, по приказу шефа, должен находиться в распоряжении Бекстрёма весь вечер. И даже дольше, если возникнет необходимость.

Бекстрём оставил коробку с виски на заднем сиденье автомобиля и в последний раз забежал на работу, попрощаться со своими недалекими коллегами, которые все еще сидели там и плутали в трех соснах.

Кроме того, во внутреннем кармане у него лежал его собственный затертый экземпляр «Смоландспостер». Он еще утром решил преподнести его Хольт в качестве прощального подарка. В любом случае в знак благодарности за нынешнее расследование убийства и за то, что еще пятнадцать лет назад ей почти удалось сорвать. Ему понадобились тогда вся его сноровка, ум и интуиция, чтобы в конце концов навести в делах хоть какой-то порядок.

«Хольт — настоящая практичная свиноматка, пусть она и дьявольски худая», — подумал Бекстрём.

Сначала, в качестве легкой разминки, он разобрался с чертовым педиком Олссоном.

— Привет, Олссон, — сказал Бекстрём с широкой ухмылкой. — Я не знал, что ты объявишься, и взял преступника для тебя прямо перед обедом.

— Ну, я действительно могу…

— Бог с ним сейчас, Олссон, — перебил Бекстрём участливым тоном. — Чертовски грустная история, но, поскольку это был один из твоих лучших друзей, я думаю, ты понимаешь, что я вынужден относиться к тебе с определенной долей настороженности. Вдруг ты и сам замешан, подобного ведь нельзя исключать.

— Я не понимаю, о чем ты, — возразил Олссон с обиженной миной, но без особого пыла. — Если ты намекаешь на Монссона, то, будь уверен, речь идет исключительно о чисто формальных контактах по службе, и в такой ситуации…

— Называй это как хочешь, Олссон, — перебил его Бекстрём и улыбнулся еще дружелюбнее. — Но на твоем месте я все равно переговорил бы со своим шефом, чтобы ему не пришлось узнавать обо всем из газет, — объяснил Бекстрём в своей нарочито заботливой манере.

«Самое время разобраться со следующим чудиком», — подумал он и взял курс на Левина, который, как обычно, сидел у себя и пытался спрятаться за кучами бумаг.

— Спасибо за помощь, Янне, — произнес Бекстрём громко, поскольку знал, что Левин ненавидит, когда его так называют.

— Ах, это такая малость, — отмахнулся Левин.

— Конечно. Особенно большой ее не назовешь, — согласился Бекстрём. — Но в любом случае ты сделал все, что мог, и за это я тебя благодарю.

Оставалось то лучшее, что он приберег напоследок. Анна Хольт, которая вдобавок имела наглость расположиться на его месте, пусть и пробыла в здании всего пару часов, предпочтя на всякий случай появиться, когда он сам уже во всем разобрался.

— Тяжело уезжать, Бекстрём? — сказала Хольт и улыбнулась ему нейтральной улыбкой.

— Конечно, мне же приходится бросать все, — ответил Бекстрём. — Я просто хотел сказать тебе несколько слов на прощание. Остается ведь пара деталей.

— А я не думала, что ты еще на службе, — заметила Хольт.

— Вот как, — сказал Бекстрём и кивнул дружелюбно.

— Да, я почему-то решила, что ты уже начал праздновать, — призналась Хольт и пожала плечами.

— Черт с ним! — отмахнулся Бекстрём. — Но на твоем месте я был бы очень осторожен с так называемым коллегой Олссоном, — продолжил он, передавая ей свой затертый экземпляр «Смоландспостен». — Если посмотришь первую полосу, то, пожалуй, поймешь, что я имею в виду.

— Вряд ли все обстоит так плохо, — возразила Хольт и довольствовалась лишь коротким взглядом на газету. — Но в любом случае спасибо. Я учту твою точку зрения.

— Еще одно дело, — сказал Бекстрём, он ведь сохранил все лучшее напоследок. — Как дела со связью между жертвой и преступником?

— Левин и остальные работают над этим, — объяснила Хольт. — Так что наверняка мы скоро все узнаем.

— А у меня уже есть готовый ответ. — С этими словами Бекстрём дал ей фотографию, которую получил от отца жертвы.

«Ну что, выкусила, сучка?» — злорадно подумал он, увидев, как Хольт взяла ее и стала рассматривать.

— Кто это такие? — спросила она.

— В центре жертва преступления, — объяснил Бекстрём. — Слева — ее мамочка, а справа наш преступник. А причина их радостного настроения в том, что они празднуют Янов день в поместье отца жертвы три года назад. В те времена Монссон явно окучивал ее мамочку, но почему так поступил с дочерью, конечно, не совсем понятно, однако, если ты прижмешь безутешную мамашу, она наверняка поможет тебе с деталями.

— Ты получил снимок от отца Линды, — сказала Хольт, и это скорее напоминало констатацию факта, чем вопрос.

— Я получил его от анонимного осведомителя, — заявил Бекстрём с важной миной. — И если тебе понадобится помощь с чем-то еще, звони.

— Спасибо, — сказала Хольт. — Я обещаю дать о себе знать в случае необходимости.

Оказавшись в безопасности за закрытой дверью своего номера, Бекстрём сразу же пересчитал содержимое коричневого конверта. Для полной уверенности даже дважды. В обоих случаях вышел одинаковый результат.

«Этот идиот, наверное, купается в бабках», — подумал он, когда закончил считать.

Потом упаковал свои вещи и сверху положил три оставшиеся банки холодного пива вместе с бутылкой солодового виски (чтобы было чем утолить жажду в пути усталому и заработавшемуся полицейскому) и, сдавая ключ, на ресепшене воспользовался случаем и высказал свое мнение относительно сервиса в отеле.

— Разберитесь с теми, кто у вас занимается стиркой, — дал наказ Бекстрём. — Заставьте шустрей работать тех, кто отвечает за обслуживание в номерах, и гоните к черту слепых дьяволов, которые работают на кухне.

Портье обещал позаботиться обо всем к его следующему приезду и пожелал ему и Рогерссону хорошей поездки.

80

На пути домой Бекстрём возлежал на заднем сиденье и, в то время как Рогерссон сидел за рулем, постепенно истреблял свои запасы спиртного. Пиво он выпил, пока оно еще было достаточно холодным, а потом перешел к дегустации солодового виски. Время от времени он засовывал руку в карман пиджака и кончиками пальцев играл с содержимым коричневого конверта, одновременно предаваясь мечтам о будущих газетных заголовках.

«Человек, раскрывший убийство Линды», — подумал Бекстрём и глубоко вздохнул от удовольствия. Перед самым Нючёпингом он заснул и наслаждался заслуженным отдыхом воина-победителя до тех пор, пока Рогерссон не остановил машину у подъезда его дома на Кунгсхольмене в Стокгольме. Как и много раз до этого, комиссар Бекстрём из Государственной комиссии по расследованию убийств с триумфом вернулся на базу.

На следующий день ему понадобилось время, прежде чем он понял, что чертов лопарь по другую сторону письменного стола явно имел совсем другие намерения во время их встречи. Никаких цветов и пирожных, даже обычного кофе хотя на часах было только восемь утра, и ему пришлось встать чуть ли не среди ночи, чтобы успеть принять душ, почистить зубы, купить таблетки с ментолом и придумать, как ответить шефу, когда тот начнет благодарить его за блестяще проделанную работу.

«Что, черт возьми, происходит? Куда мы катимся у нас в полиции?» — мысленно возмутился Бекстрём.

Юханссон не выказал никакого интереса в отношении их дела — убийства Линды Валлин и того, как Бекстрём благодаря своему мастерству, упорной работе, мозгам и интуиции, несмотря ни на что, сложил вместе все кусочки головоломки. Вместо этого пошла болтовня о каких-то таинственных счетах, взятых под отчет наличных, плате за просмотр порнофильмов в счете за номер Рогерссона, об оплате за переработку и обо всем прочем, что напридумывали гении в окружении шефа, перевернув все с ног на голову и сделав его козлом отпущения.

— Ты должен сразу решить все это с экономическим отделом, — закончил Юханссон с угрюмой миной. — Если поговоришь с моей секретаршей, она все устроит, и ты сможешь встретиться с ними немедленно.

— При всем уважении, шеф, я же полицейский, а не какой-то счетовод, — возразил Бекстрём. — А если говорить о других…

— Я как раз собирался перейти к этому, — перебил его Юханссон и открыл следующую папку на своем большом письменном столе. — Дело касается заявления на тебя, поданного на прошлой неделе.

— Шеф имеет в виду то, где отсутствует потерпевшая? — хитро спросил Бекстрём.

— Я даже не знал, что существует еще какое-то заявление, — сухо констатировал Юханссон. — То, которое находится в моих руках, касается сексуального домогательства, и потерпевшую зовут Карин Огрен. Она сама накатала бумагу на тебя. В этот четверг, и ее опросили в тот же день.

— Почему тогда я не видел ее заявления? — разозлился Бекстрём.

— Да все очень просто: они не успели тебе показать, но не беспокойся, Бекстрём. Я разговаривал с ними, и они обещали связаться с тобой в течение дня, — сказал Юханссон.

— И что она говорит? — кисло поинтересовался Бекстрём и уставился на бумагу в руке Юханссона.

— Если верить ей, ты якобы размахивал своей сосиской, — сообщил Юханссон. — Подробности узнаешь в нашей службе внутренних расследований.

«О чем, черт возьми, он говорит? — подумал Бекстрём. — Какой сосиской?»

По словам Юханссона, к уже сказанному больше нечего было добавить. Экономический отдел жаждал пообщаться с Бекстрёмом по финансовым вопросам, юридический — по юридическим, с заявлением на него предстояло разбираться обычным путем, а на долю его непосредственного начальника выпало заняться практической стороной дела.

Бекстрёму же самому оставалось принять решение. Предпочитает ли он взять отпуск, уйти на больничный или в отгулы на время, пока в отношении его будет продолжаться расследование.

— Какой еще больничный! — возмутился Бекстрём. — Я совершенно здоров. Никогда не чувствовал себя бодрее. Похоже, мне надо поговорить с профсоюзом.

— Удачи тебе, Бекстрём! — пожелал ему на прощание Юханссон.

81

Векшё, понедельник 25 августа — пятница 12 сентября

Начиная с понедельника 25 августа и заканчивая пятницей 12 сентября интендант Анна Хольт провела всего двенадцать длинных и коротких допросов Бенгта Монссона. Заместитель главного прокурора Катарина Вибум, исполняющий обязанности комиссара Лиза Маттей и инспектор Анна Сандберг по очереди присутствовали на них в качестве свидетелей. И на первом, который оказался самым коротким из всех, Хольт была наедине с Монссоном.

— Меня зовут Анна Хольт, я интендант Государственной криминальной полиции, — представилась она.

«И мне уже сорок три, — подумала Хольт. — Я одинока, у меня сын Нике двадцати одного года, и я вполне довольна своей жизнью, хотя кое-что могло бы быть лучше, но будущее покажет, стоит ли на этом зацикливаться».

— Тогда, пожалуй, ты можешь объяснить мне, почему я сижу здесь, — сказал Монссон.

— Причина состоит в том, что ты подозреваешься в убийстве Линды Валлин, — сообщила Хольт.

— Это я уже слышал от Вибум, — сказал Монссон. — Чушь какая-то. Я понятия не имею, что вы несете.

— Ты не помнишь? — спросила Хольт.

— Но что я должен помнить? Убил ли я кого-то? Разве такое можно забыть?

— Подобное случалось, — сказала Хольт. — Но знаешь, я предложила бы оставить данный вопрос на потом.

— Зачем тогда мы должны сидеть здесь?

— Ты не мог бы рассказать, как познакомился с Линдой, — попросила Хольт. — Начни с самой первой встречи с ней.

— Да, конечно, — легко согласился Монссон. — Если это чем-то поможет. Конечно, я расскажу, как познакомился с Линдой. Здесь нет ничего секретного.

Согласно протоколу допрос закончился через сорок три минуты, и уже полчаса спустя, сгорая от любопытства, Катарина Вибум как бы мимоходом забежала к Хольт.

— Как дела? — спросила она.

— Все прошло точно, как я планировала, и полностью в соответствии с моими ожиданиями, — поведала Анна Хольт.

— Самого события он совершенно не помнит, и при мысли о случившемся все иное меня, мягко говоря, сильно удивило бы. Он рассказал мне, как познакомился с матерью Линды и с самой Линдой. Разговаривает со мной вполне любезно, можно сказать, услужливо, с учетом нашей ситуации. Большего и требовать не приходится, — подытожила она и улыбнулась дружелюбно. — Ты, наверное, хочешь узнать, что он сказал конкретно, — продолжила Анна Хольт.

— Если у тебя найдется время, — сказала прокурор.

Впервые Монссон встретился с матерью Линды в мае, три года назад на конференции. На ней обсуждались различные проекты социальной и культурной направленности, осуществляемые под эгидой муниципалитета и прежде всего предназначенные для иммигрантской молодежи. Лотта Эриксон присутствовала там в качестве преподавателя гимназии, где было много таких учеников. А он присутствовал как ответственное лицо от отдела культуры. Симпатия между ними возникла уже во время первого перерыва на кофе. Они поужинали вместе пару дней спустя, и вечер закончился в постели Монссона в квартире на Фрёвеген. Затем все продолжалось обычным образом, и впервые он встретил Линду на праздновании Янова дня в усадьбе ее отца в окрестностях Векшё месяц спустя.

— Что случилось потом? — спросила прокурор с любопытством.

— Я не знаю, — сказала Анна Хольт. — Просто предложила прерваться и продолжить завтра, а поскольку он не возражал, на том все и закончилось, — объяснила она.

— Смело, — констатировала прокурор.

— Мне так не кажется, — задумалась Анна Хольт. — У меня создалось впечатление, что его привлекают те, кто не сдается сразу. Поэтому я стараюсь держаться немного надменно.

— Он пытался заигрывать с тобой? — спросила прокурор.

— Он, скорее, старался преподнести себя наилучшим образом, — констатировала Хольт. — Будущее покажет, как будут развиваться наши отношения.

— Ух, как возбуждает. — Прокурор передернула плечами и порозовела от удовольствия.

— В этом всегда есть что-то возбуждающее, — согласилась Хольт.

В тот день, когда Анна Хольт начала допрашивать Монссона, состоялась пресс-конференция, собравшая наибольшее количество участников за всю историю полиции Векшё. В центре стола сидела руководитель расследования, заместитель главного прокурора Катарина Вибум, а по бокам — комиссар Бенгт Олссон и пресс-атташе полиции Векшё. С самого края на левом фланге, судя по его виду попавший туда вопреки собственному желанию, расположился Левин, которому за все время не задали ни одного вопроса, но он все равно попал на экраны телевизоров благодаря своей красноречивой жестикуляции и мимике. В двух случаях его вставили в длинный сюжет «Раппорта». Левин загадочно мотал головой, что свидетельствовало о его сильном неудовольствии, и по какой-то причине это стало иллюстрацией к ответу комиссара Олссона в том единственном случае, когда обратились к нему.

Сначала ливнем посыпались вопросы о преступнике, и прокурор разобралась с большей частью из них, в то время как пресс-атташе главным образом пыталась сдерживать журналистов. Не вдаваясь в детали, прокурор сообщила, что, по ее мнению, при имеющихся доказательствах ей удастся добиться ареста задержанного на днях, самое позднее в среду. В ожидании заключения по анализам никаких других комментариев по остальным позициям она пока сделать не могла. За исключением того, что подозреваемый задержан на крайне серьезных основаниях.

Далее прозвучали традиционные вопросы конкретно о нем и его личности, но они довольно быстро иссякли. Ведь все собравшиеся журналисты уже знали, как его зовут, где он жил и чем зарабатывал себе на хлеб насущный. Его фотографию, имя и адрес уже опубликовали в Сети, «Дагенс нюхетер» и четыре вечерние газеты смогли сделать это на день позднее, а потом началась полномасштабная облава на его родственников, друзей, знакомых, сослуживцев, соседей, всех и каждого, кто на самом деле или только предположительно имел к нему хоть какое-то отношение.

Затем прокурора оставили в покое, а под обстрел попала полиция, и речь снова зашла о самом трагическом событии. И от Бенгта Олссона потребовали прокомментировать работу по розыску преступника на ранней стадии, а он почему-то ответил немного не по теме. Вопрос касался критики расследования со стороны канцлера и омбудсмена юстиции из-за того, что так называемой добровольной сдаче проб ДНК подверглась почти тысяча ни в чем не повинных жителей Векшё. Однако Олссон запел про проведенное сокращение разыскной группы с тридцати человек до дюжины. Оно якобы показало, что сегодня это уже история и что наступила совсем другая фаза охоты за убийцей.

А когда журналист «Раппорта» поинтересовался, благодаря ли этой процедуре удалось найти преступника, Олссон не стал вдаваться в детали, но уверил, что именно проба ДНК сыграла ключевую роль на заключительном этапе поисков. А как на самом деле все обстояло с этим, зрителям с экранов телевизоров красноречиво объяснил Левин и его худая шея.

Как только встреча с прессой закончилась, Левин вернулся к себе в кабинет и попытался забыть все, что там случилось, и взамен сосредоточиться на пока безрезультатном розыске эксклюзивного мужского свитера, от которого, вероятно, были найденные на месте преступления голубые волокна. Идея Сандберг спросить о нем командира пассажирского авиалайнера в отставке оказалась совсем не глупой. Несколько лет назад он купил как раз такой в аэропорту Гонконга. На распродаже со скидкой, где порой можно приобрести просто исключительные вещи почти даром.

— Если я правильно помню, его цена упала с девятисот девяноста долларов до девяноста девяти, — похвалился летчик.

Затем он посмотрел фотографии различных свитеров и сразу показал на один из них, голубой, с V-образным воротом и длинными рукавами.

— Он точно как тот, фантастическое качество. Не жарко летом, тепло зимой, был моей любимой вещью в любое время года, — подвел итог капитан.

На вопрос, что же со свитером тогда случилось, бывший пилот ответил, что в один прекрасный день он просто куда-то подевался, да так пока и не нашелся.

Анна Сандберг поинтересовалась, не мог ли он подарить его тогдашнему сожителю своей младшей дочери? Абсолютно исключено, если верить летчику. Единственное, что данный субъект мог получить от него, так только хороший пинок под зад. Знай он тогда то, о чем ему известно сегодня, точно уж не стал бы церемониться с зятьком. А вообще относительно всех выкрутасов Монссона им стоило бы поговорить с его дочерью, пусть даже он предпочитает, чтобы они оставили ее в покое на несколько дней, пока она не придет в себя. В те дни, о которых идет речь, он пытался свести свое общение с Монссоном до того минимума, какой требовали правила приличия. По мнению летчика, большая загадка таилась в том, почему некоторые женщины, независимо от их ума, красоты и очарования, вроде его младшей дочери, например, похоже, совершенно не разбирались в мужчинах определенного типа.

— Мог ли Монссон позаимствовать или, пожалуй… да, даже украсть ваш свитер? — осведомилась Анна Сандберг, которая уже с нетерпением ждала встречи с дочерью капитана, чтобы обстоятельно поговорить с ней о непостижимых женским умом мужиках. Если не под протокол, то, по крайней мере, по принципу «между нами девушками говоря».

— Вполне возможно, — ухмыльнулся ее собеседник. — Я всегда считал, что он способен на то и другое.

— Что вы имеете в виду? — спросила Анна Сандберг.

Ну, не убийство, конечно. Он и его семья узнали все предыдущим вечером, и новость шокировала их всех, они, по-хорошему, даже еще не успели прийти в себя. Совершенно независимо от всех связанных с этим событием практических проблем, ведь его внучка должна пойти в школу и все такое. Сам он довольно быстро разобрался в гнилой душонке Монссона.

— Вы имеете в виду нечто особенное?

Впервые он как бы прозрел, когда его дочь жила с Монссоном и находилась на седьмом месяце. Тогда он и его старый коллега столкнулись с Бенгтом Монссоном в ресторане в Векшё. Тот был с дамой и имел наглость представить ее как своего товарища по работе.

— Он настолько плевал на всех, что даже не стал утруждать себя поездкой в Кальмар или Йёнчёпинг, — констатировал летчик.

Совершенно ненадежный, готовый изменять жене направо и налево, лживый относительно всего на свете, небрежный в плане денег, не мог отличить свои от чужих, никак не заботился о собственном ребенке, даже не выказывал желания делать это, главным образом, похоже, использовал девочку с целью позаимствовать старый «сааб» летчика, и вообще оставалось загадкой, почему его дочери понадобились целых два года, чтобы понять то, о чем он сам стал догадываться уже с первого дня.

— Уж точно он стащил мой свитер, — заверил летчик. — Я его постоянно подозревал. Это еще самое малое, что от него можно было ждать.

При обыске на квартире Монссона не удалось найти никакого свитера. Если он когда-то в ней и находился, там его больше не было. В квартире вообще не обнаружили ничего интересного. Она оказалась на удивление хорошо убранной. Особенно с учетом того, что соседи в один голос твердили о потоке молодых дам, прошедших через нее за те годы, пока Монссон там обитал. Женщины оставили в квартире удивительно мало следов. Наибольший интерес представляли сейчас отсутствующие вещи. Месяцем ранее Монссон, например, избавился от жесткого диска своего компьютера и купил новый.

— Свитер он ведь, скорее всего, уже выбросил, — сказал Энокссон, разговаривая с Левиным. — По-моему, тогда же, когда избавился от автомобиля.

После их беседы Левин сделал у себя в компьютере пометку относительно мобильника с предоплатной картой, по который Монссон звонил в то утро, когда убили Линду.

«С кем у него состоялся последний разговор?» — записал Левин в списке насущных дел.

82

— Расскажите о своей второй встрече с Линдой, — начала Хольт допрос Монссона на следующий день. Спрашивая, она наклонилась вперед, оперлась локтями о стол с заинтересованной улыбкой и любопытством в глазах.

— Да, в первый раз ведь это было на праздновании Янова дня дома у ее отца, и тогда я… — ответил Монссон и удивленно посмотрел на Хольт.

— Я знаю, вы же рассказывали мне вчера, — перебила его Хольт с нотками нетерпения в голосе. — А второй раз?

Во второй раз все произошло чисто случайно, если верить Монссону. Месяц спустя они столкнулись в городе. Ничего необычного, если живешь в Векшё. Между ними завязался разговор, они посидели в кафе и выпили по чашке кофе. И прежде чем расстались, он дал Линде номер своего телефона.

— О чем вы разговаривали? — поинтересовалась Хольт.

Обо всем, о чем только болтают, когда встречаются подобным образом и лишь однажды виделись ранее. Веселая и приятная девушка, забавная, с немного специфическим чувством юмора. Масса недоговорок, много острот, по словам Монссона, что он сам высоко ценил, поскольку нечасто встречал такое качество у женщин. Естественно, то, что он знал ее мать, повлияло на содержание их первого разговора наедине.

— Значит, вы говорили о ней тоже, — удивленно констатировала Хольт, как только Монссон дал ей возможность вставить слово.

Если верить Монссону, Линда сама затронула эту тему. Внезапно она просто спросила его, и он даже в точности вспомнил, как она сформулировала свой вопрос.

— Расскажи о мамочке. Вас по-прежнему обуревает страсть?

В тот момент Монссон предпочел ответить одновременно вежливо и прямо. Объяснил Линде, что ни о какой особой страсти речи никогда не шло. Ему, естественно, нравилась мать Линды, красивая и умная женщина. Но определенно ничего сверхъестественного. Ни с его, ни с ее стороны. Кроме того, они сильно отличались друг от друга. Мать Линды была значительно старше его и жила совсем иной и гораздо более обеспеченной жизнью, чем он. Поскольку они оба понимали это без слов, то виделись все реже и реже, а в последнее время (после Янова дня, когда он встретился с Линдой) общались исключительно по телефону. За день до того, как мать Линды уехала в отпуск за границу, он позвонил ей и пожелал удачной поездки. Она была довольно холодна с ним, и, если между ними и существовала какая-то связь, сейчас она закончилась. Такое у него создалось впечатление после их последнего телефонного разговора.

— И как отреагировала Линда? — спросила Анна Хольт с неизменным любопытством.

В своей обычной манере, четко и изобретательно, и поэтому он также запомнил и ту ее реплику почти дословно.

— Она выразилась как-то так, — сказал Монссон. — Lucky you.[7] Мамочка ведь фактически настоящая сучка. По-английски, значит. Она же прожила несколько лет в США, когда была маленькой, — объяснил он.

В тот же день два момента, помеченные у Левина вопросительными знаками, прояснились таким образом, что о подобной милости мог только мечтать столь искушенный полицейский, как он. В полицию Векшё позвонила двадцатисемилетняя санитарка из Кальмара и пожелала рассказать кое о чем, что касалось убийства Линды Валлин. Ей это пришло в голову, когда она прочитала на работе «Дагенс» и увидела, кто убил бедную девушку. После нескольких переключений через коммутатор звонок принял коллега Торен, и, как только разговор закончился, они с Кнутссоном сели в машину, чтобы прокатиться в Кальмар и допросить санитарку.

Она сообщила им следующее. Утром в пятницу четвертого июля Бенгт Монссон позвонил ей на мобильный. Он находился в Кальмаре и поинтересовался, не могут ли они встретиться. Совершенно спонтанно, просто потому что он собирался сходить на концерт Юллене Тидер в Боргхольме в тот же вечер. После того как она немного подсуетилась, отменив другую встречу, Монссон появился у нее дома, и через десять минут они уже занимались сексом. Так продолжалось всю вторую половину дня, и все получилось точно как в трех предыдущих случаях, когда она встречалась с Монссоном.

В первый раз это произошло в середине мая, когда она и ее товарищи по работе посетили театр в Векшё, и Монссон был их гидом. После театрального представления ей удалось улизнуть от коллег, и стоило им с Монссоном переступить порог его квартиры, они занялись сексом и в целях экономии времени начали уже в такси на пути к нему домой.

В последний раз их общение, однако, прошло менее удачно. В перерывах между актами любви Монссон обратился к ней с просьбой позаимствовать ее стиральную машину для стирки надетого на нем свитера. Дорогого, голубого, на который он, к сожалению, посадил пятна ржавчины накануне. Помогал соседу ремонтировать автомобиль и, когда лежал под ним, случайно испачкался. Кроме того, он явно разодрал себе живот, но, когда она напомнила ему об этом, лишь отмахнулся. Просто маленькая царапина.

Она объяснила ему, что такое белье надо стирать руками и в как можно более холодной воде. О стиральной машине не могло быть и речи, и это знала всякая девушка. Затем она вручную постирала ему свитер и повесила сушиться, после чего вернулась к тому, чем ранее занималась вместе с его владельцем. Вечером они сходили на концерт. Свитер по-прежнему сушился, но, поскольку у Монссона имелась спортивная сумка с чистой одеждой, с этим не возникло никаких проблем. Кроме того, термометр показывал на улице весь вечер двадцать градусов.

После концерта она столкнулась с несколькими старыми знакомыми тоже из Вестервика, и, пока стояла и разговаривала с ними, Монссон неожиданно просто исчез. Конечно, там было много народа, но он как сквозь землю провалился. Она потратила полчаса на его поиски, пока не встретила подругу, с которой работала вместе, та тоже ездила в театр в Векшё, когда она впервые увидела Монссона. И по словам подруги, та заметила его четверть часа назад, покидавшим парк культуры и отдыха совсем с другой молодой женщиной, нежели та, что сейчас спрашивала о нем.

— Тогда ты этому, конечно, не обрадовалась, — констатировал инспектор Торен участливо.

Хорошего, естественно, мало, но само по себе не это разозлило ее. Она не собиралась связывать себя брачными узами с Монссоном, но в ожидании принца на белом коне он вполне устраивал ее для определенных целей. Тех самым, какие наверняка преследовал и он сам, и ни у кого из них не было причины жаловаться. Но она разозлилась («я просто кипела от негодования!») в первую очередь из-за того, что он заставил ее стирать его шмотки.

Поэтому в качестве первой меры, придя домой той ночью, она взяла свитер, сунула его в оставленную им сумку и выкинула все в мусорный бак. Несколько дней потом она надеялась, что он даст о себе знать, и ей, по крайней мере, представился бы случай рассказать об этом, но он так больше не позвонил. А позвонить ему самому у нее и мысли не возникло.

— Ты выкинула все в мусор? — спросил Торен.

Свитер, пару трусов, возможно, еще что-то, о чем она забыла, плюс сумку, где лежала одежда. Все попало в мусорный бак, а поскольку в доме, где она живет, мусор вывозят раз в неделю, по ее собственному мнению, шанс найти их сегодня равнялся нулю.

— Хватит и того, что мы поговорили с тобой, — уверил ее Кнутссон, который старательно избегал слов «свидетельские показания».

— Когда ты была вместе с ним в тот раз, заметила у него царапину на животе, — напомнил Торен. — Не расскажешь в деталях, как она выглядела?

Ничего особенного, если верить свидетельнице. Самая обычная. Приблизительно на сантиметр выше пупка.

Насколько глубокая? Воспаленная? Какой длины? Насколько старая?

Не слишком глубокая, выглядела чистой, десять — пятнадцать сантиметров, где-то суточной давности, точно как он сам сказал.

Похоже, он поцарапался о какой-то острый край, и проще всего, пожалуй, было бы, если бы Торен задрал рубашку, и она смогла бы показать прямо на нем. При мысли о том, где она работала, в предложении свидетельницы не было ничего странного.

— Я должен поблагодарить тебя за твое предложение, — улыбнулся Торен. — Но давай лучше я попробую нарисовать царапину на бумаге, а ты будешь меня поправлять?

— Один к одному, — подтвердила свидетельница пять минут спустя и кивнула в сторону сделанного Тореном эскиза. — Не думали стать художником вместо полицейского?

— Нет, — мотнул головой Торен и улыбнулся. — Хотя мне всегда нравилось рисовать. Горизонтальная царапина приблизительно дециметр длиной и на дециметр выше пупка, и потом, следы от царапин вверх в направлении груди. Так все выглядело?

На сто процентов подтвердила свидетельница при условии, что все останется между ними, сейчас сидящими в комнате. Она была уверена наверняка, поскольку по нескольку раз целовала все эти места. Чуточку дезинфицирующего средства и несколько поцелуев, так она предложила. Монссон отказался от первого, а второе получил в должном объеме.

— Какая исключительно аппетитная дамочка, — вздохнул Торен, когда они сидели в автомобиле на пути в Векшё.

— Почему же ты не воспользовался случаем и не показал ей свой мощный пресс? — спросил Кнутссон неожиданно довольно угрюмо.

— Побоялся, что ты лопнешь от зависти, — ответил Торен и улыбнулся довольно.

— А Монссон многое успел, — заметил Кнутссон, хотя и собирался раньше поменять тему.

— Ему еще повезло, что он живет не во времена Зорна, — заметил Торен, который, даже будучи полицейским, серьезно интересовался искусством.

— Несмотря на небольшую неудачу с мусорным баком, по-моему, нам есть с чем поздравить себя, — согласился Левин пару часов спустя, когда ознакомился с показаниями новой свидетельницы. — Хотя твои слова относительно Зорна я не понял, — добавил он и посмотрел на Торена.

Интерес Монссона к женскому полу, объяснил Торен. Похоже, он переспал со всеми девушками в Смоланде. Или почти со всеми. Точно как Андерс Зорн, который, если верить истории, якобы настрогал пятьдесят пять не признанных им внебрачных детей за те часы, пока не занимался созданием картин.

— Пятьдесят пять только в приходах Орса и Гагнефс. Удача для Монссона, что у девиц сейчас имеются противозачаточные пилюли. Судя по всему, он ведь фактически успел сотворить только одного ребенка, — объяснил Торен.

83

— Третий раз, когда вы встретились? — спросила Хольт с прежним любопытством и со столь же дружелюбным и заинтересованным видом, что и более часу назад, когда она начала допрос. — Расскажи. Как все произошло?

По словам Монссона, Линда сама позвонила ему по номеру, который он ей дал, и, честно говоря, сильно его удивила. Это было на следующий день после дня ее рождения. Ей исполнилось восемнадцать накануне, и отец организовал большое празднество для нее и ее друзей в своей усадьбе. Сейчас она захотела устроить себе продолжение наедине с Бенгтом Монссоном.

— Что вы тогда подумали? — спросила Хольт.

— Честно говоря, на самом деле ужасно удивился, — сказал Монссон. — У меня и мысли не возникало позвонить ей, и ее звонок стал для меня полной неожиданностью.

— Что она сказала?

— Именно это было самое странное. Спросила, нельзя ли пригласить меня на ужин. Отпраздновать то, что она сегодня стала взрослой и совершеннолетней женщиной.

— И как ты воспринял ее идею?

— Ну, предложил разделить расходы пополам, — сказал Монссон.

— И как она отреагировала?

— Сказала, что я не должен даже думать об этом, поскольку не с ее матушкой я выйду в люди. Так вот заявила. Напрямую.

— Ты удивился, — констатировала Хольт.

— Это же было слишком откровенное заявление, — согласился Монссон. — Хотя относительно ее отца и его денег я ведь уже все знал. Мать Линды… Лотта то есть… рассказала мне. К тому же я побывал у него дома и, конечно, многое понял.

Потом они встретились. Поужинали в ресторане в Векшё, разговаривали.

— Кто тогда оплатил счет? — поинтересовалась Хольт с дружелюбной миной, потребовавшей немалых усилий с ее стороны.

— Да, Линда сделала это, — сказал Монссон и все еще выглядел удивленным. — Я действительно предлагал половину, но она уже приняла решение. Заявила также, что отныне является взрослой и самостоятельной женщиной и вполне может пригласить мужчину в ресторан, если считает нужным. Вдобавок сказала, что, по ее мнению, у нее гораздо больше денег, чем у меня, это же истинная правда, и мне пришлось согласиться. Мы говорим, значит, о девице, которой только исполнилось восемнадцать лет.

— И потом вы поехали к тебе домой и уединились, — сказала Хольт. Она ведь не собиралась упускать удобный случай.

— Да, — подтвердил Монссон. — Мы поехали ко мне и занимались любовью.

— Расскажи о первом разе, когда вы были вместе, — сказала Хольт.

Речь шла только о ласках. Никакого обычного секса. Они ласкали друг друга. Потом Монссон угостил ее вином, и они разговаривали, и спали вместе, и завтракали на следующий день. Именно так все обстояло, и сама мысль о том, что он сейчас сидел здесь, и ему приходилось рассказывать об этом, ранила его до глубины души. Он попал в совершенно непостижимую ситуацию. Он никогда не приносил Линде вреда, у него и мысли подобной не возникало.

— Знаешь, — сказала Хольт и посмотрела на часы. — Я предлагаю сейчас прерваться и продолжить завтра.

— Он признался, что имел секс с ней? — спросила прокурор, когда она и Анна Хольт обедали вместе.

— Он не настолько глуп, — констатировала Хольт.

— А как же тогда остальное? Брешь в воспоминаниях относительно пятницы четвертого? Он попытался вспомнить о ней?

— Сделал наполовину искреннюю попытку в конце, но я, к счастью, успела остановить его, — сказала Хольт.

— Ты думаешь подождать с этим? — спросила прокурор.

— Я думаю подождать до того момента, пока не приведу его в квартиру, где все случилось, — сказала Хольт. — Сначала мне надо узнать обо всем, что с ним произошло в те сутки, когда он задушил Линду.

— Вот тогда, ты полагаешь, придет время?

— Да, и я думаю, ты тоже могла бы присутствовать.

— У тебя есть предположения, чем там все закончится? — спросила прокурор.

— Конечно, — сказала Хольт. — Я точно знаю, чем все закончится.

— Нет желания рассказать?

— Я могу написать тебе это на бумажке, если пообещаешь не читать, пока я не разберусь с ним.

— Нет, пусть лучше все так и останется. Я из тех, кто тайком читает все бумаги на столах у других, стоит им выйти из комнаты.

— Я такая же, — призналась Анна Хольт. — Так ведь поступают все настоящие полицейские. Забавно наконец встретить прокурора, поступающего так же.

84

В среду утром в суде Векшё было принято решение об аресте Бенгта Монссона, поскольку имелись очень серьезные основания подозревать его в убийстве Линды Валлин. Ведь заключение о том, что именно его ДНК нашли на месте преступления, пришло из Государственной криминалистической лаборатории днем ранее. Пусть Монссон, через своего защитника, и решительно отвергал данное обвинение. Сам он в качестве единственного комментария заявил, что невиновен и что вся ситуация полностью ему непонятна. Анна Хольт намеренно не присутствовала при этом событии. Для нее на первом месте было ни в коем случае не разрушить доверительные отношения, которые она пыталась создать. Монссон не должен воспринимать ее в столь неприятной связи. Наоборот, ей требовалось создать у него впечатление, что она не пришла, поскольку действительно не верила во всякую ерунду, распространяемую о нем другими.

— Он спрашивал о тебе, — сообщила прокурор, когда рассказывала Анне Хольт о том, как проходили переговоры.

— Хорошо, — сказала Хольт. — Я надеялась, что он так и сделает.

После обеда она сама сходила и забрала его из изолятора. Вдобавок спросила, не возражает ли он, если ее молодая коллега будет присутствовать на допросе.

— Но если ты против, мы забудем об этом, — сказала Хольт, как только она увидела в его глазах тень сомнения.

— Нет, все нормально, — сказал Монссон и покачал головой. — Если это не помешает тебе, то мне тем более.

— Тогда так и сделаем, — решила Хольт.

Допрос продолжался три часа, и Лиза Маттей произнесла только пять фраз за все время. Посередине допроса Монссон неожиданно задал ей вопрос.

— Извини, если я спрошу, — сказал он. — Пожалуй, это звучит очень странно, но ты действительно полицейский?

— Да, — подтвердила Маттей и улыбнулась еще дружелюбнее, чем Хольт. — Хотя ты не первый, кто спрашивает.

— Ты не выглядишь как полицейский, — сказал Монссон.

— Я знаю, — улыбнулась Лиза Маттей. — Я думаю, все из-за того, что я просто сижу и читаю массу бумаг целыми днями. Хотя порой вдобавок много слушаю тоже.

Анна Хольт не собиралась заострять внимание на разнице в возрасте между Бенгтом Монссоном и Линдой Валлин, которая была на четырнадцать лет моложе его. Пока не собиралась. На следующей неделе — пожалуй, если все пойдет, как она планировала.

— Расскажи о своих отношениях с Линдой, — начала Хольт.

Он не считал, что стоило говорить о каких-то отношениях. Они слишком отличались друг от друга. Просто встречались. Пожалуй, примерно двадцать раз за три года. Чаще вначале и реже в последнее время. Самый последний раз — ранней весной, когда она позвонила ему, чтобы рассказать о разрыве со своим парнем. Но, конечно, ему очень нравилась Линда. Запредельно, и, если быть честным до конца, он одно время даже испытывал настоящую любовь к ней. По крайней мере, вначале, но при мысли обо всех различиях между ними так никогда и не признался ей в этом.

— У меня все равно создалось впечатление, что Линда, вероятно, обожала тебя тоже, — сказала Хольт.

Без сомнения, все обстояло таким образом, подтвердил Монссон, но это ведь, скорее, являлось еще одной проблемой. Однажды она даже рассказала ему, что написала о нем в своем дневнике. И как раз в то мгновение, когда он упомянул дневник, Хольт увидела ту же тень сомнения в его глазах, как и тогда, когда она спросила, может ли Лиза Маттей посидеть на допросе.

— Я знаю. Мне известно, что она очень любила тебя, — повторила она, не вдаваясь в подробности об источнике своих сведений. — Я подумала о совсем другом деле, — продолжила Хольт туманно, поскольку как можно быстрее хотела уйти подальше от темы дневника. — Я сомневалась, говорить ли об этом раньше, но, если ты откажешься, мы найдем другую тему для беседы.

— Да-а, — сказал Монссон настороженно и напряженно ожидая продолжения.

— Здесь нет ничего секретного, но у меня создалось впечатление, что ты достаточно опытен по части женщин, — сказала Хольт. — Даже очень, — добавила она и улыбнулась.

Монссон понял, что Хольт имела в виду, но ему, похоже, не нравилось само слово «опытный» — звучало слишком грубо и цинично. В его словаре оно служило синонимом к слову «затасканный». Монссон любил женщин. Ему всегда было легко с ними разговаривать, общаться и находиться. Друзей мужского пола он фактически никогда не имел, да и не испытывал в них нужды. Конечно, он побывал со многими женщинами за все годы, если это сейчас интересовало Хольт. Он любил женщин, чувствовал себя хорошо, когда находился с ними. Их присутствие делало его счастливым, радостным, просто-напросто спокойным, вот и все.

— По мне, здесь нет ничего странного, — согласилась Анна Хольт. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Но мне интересно, как у вас было в отношении этого с Линдой.

— Ты имеешь в виду, что она не могла иметь особого сексуального опыта? — спросил Монссон.

— Точно, — подтвердила Хольт. — Меня интересует секс. Я имею в виду, когда вы занимались им, ты и Линда.

Совершенно обычный секс, по словам Монссона, и ничего жесткого с такой, как Линда, учитывая также его чувства к ней и ее к нему.

— Обычный мягкий секс, — подвела итог Хольт.

— Мы были друг с другом так же, как и ты, когда с кем-то, кого любишь и уважаешь, — объяснил Монссон. — Но хорошо. Обычный мягкий секс, если ты предпочитаешь такое выражение.

Однако с другими тогда, поинтересовалась Хольт, со всеми прочими, с кем он вступал в связь и кто по своему опыту значительно превосходил Линду Валлин, дело не ограничивалось обычным мягким сексом?

Не всегда, если верить Монссону, но пока они говорили о добровольных обоюдных действиях между способными отвечать за свои поступки взрослыми людьми, в ином сексе не было ведь ничего странного. Если речь шла о чем-то привлекательном для обоих партнеров и пока это не приносило им вреда.

— Прочитай любую колонку с советами по сексу в любой газете, и ты поймешь, что я имею в виду, — сказал Монссон.

— Я тебя прекрасно понимаю, — уверила его Хольт. — Кроме того, ведь именно поэтому ты сидишь здесь и разговариваешь со мной.

— О чем ты?

— Об этом ты как раз сейчас сказал, об обоюдных действиях между способными отвечать за свои поступки взрослыми людьми. Какое мне, собственно, до подобного дело? Это же твоя личная жизнь. Знаешь, — продолжила Хольт и посмотрела на часы. — Я предлагаю прерваться сейчас и продолжить завтра. Мы же фактически просидели здесь более трех часов.

— Спасибо за то, что ты позволил мне присутствовать, — сказала Лиза Маттей и улыбнулась Бенгту Монссону. — Все было невероятно интересно, на самом деле. Я подумала о твоих словах относительно того, что «опытный» значит в каком-то смысле «затасканный». По-моему, прекрасная мысль, очень точная.

— Спасибо и тебе, — сказал Монссон.

— Ну и каково теперь твое мнение о моем милом Бенгте Акселе? — спросила Хольт, как только они с Маттей остались одни.

— Не в моем вкусе, — поморщилась Лиза Маттей. — Хотя это понятно. Я тоже не в его вкусе, — добавила она и пожала плечами.

— А кто в его вкусе тогда? — поинтересовалась Хольт.

— Все, если верить его словам.

— Ну и в итоге что скажешь?

— Целиком сосредоточен на себе и своих потребностях, — сделала вывод Лиза Маттей и покачала головой. — Если ты распечатаешь запись допроса и поменяешь «женщину», например, на «еду», то поймешь, о чем я говорю. Обычный вечно жующий человек. Вот кто он.

— Ничего иного? — спросила Хольт.

— Дневник, — сказала Маттей. — Его, как все, похоже, уверены, отец Линды где-то спрятал.

— Что нам делать, если это правда? — спросила Хольт.

— Понятно, отец Линды спрятал его. Мы никогда до него не доберемся, но поскольку Монссон явно подозревает, что ты уже читала его, то, пожалуй, и лучше, если он не попадет к нам, — сказала Маттей и выглядела довольно восторженной. — В худшем случае, пожалуй, его адвокат захочет взглянуть на него.

— О чем он беспокоится тогда?

— Анна, — сказала Маттей и вздохнула. — Ты же понимаешь причину его беспокойства.

— В дневнике Линды речь идет не только о мягком сексе, — констатировала Хольт.

— Вот видишь, — сказала Маттей. — Пусть ты и разговариваешь с человеком, который едва ли когда-нибудь имел мягкий секс. Зачем я тебе, собственно, нужна?

85

Сегодня всем было известно, кто убил Линду. Слишком многие, похоже, знали его лично. Помешанная на игре в детективов часть общества трудилась в три смены с полной нагрузкой, и самые разные сведения о Монссоне непрерывным потоком устремились на письменные столы сотрудников разыскной группы.

Сначала торговец, снабжавший Монссона дурью, дал знать о себе своему исповеднику из отдела по борьбе с наркотиками лена. Он, конечно, не стучал на своих обычных покупателей, но Монссон больше не относился к данной категории. Да и никогда не был каким-то особым клиентом тоже. Обычно покупал пару раз в год и главным образом коноплю. Вдобавок платил не аккуратно.

Примерно в то же время Кнутссон выяснил, как Монссон научился воровать автомобили. Его бывший однокурсник позвонил и рассказал, что они с Монссоном летом несколько лет подряд подрабатывали в одном исправительном учреждении для малолеток в Сконе. Кроме того, Монссон имел практичный склад ума и интересовался техникой, несмотря на свою внешность, и охотно пользовался этим. А вообще он был непревзойденный специалист по дамской части. Что им, наверное, уже известно.

Остальные звонившие были почти исключительно молодыми женщинами. И желающих рассказать о своем собственном опыте общения с Монссоном оказалось гораздо больше, чем требовалось разыскной группе. А еще больше тех, чьи знакомые хотели рассказать о них полиции. И одна из таких женщин оказалась особенно интересной. Она имела подругу, теперь радовавшуюся, что осталась в живых. И если верить ей, та была с Монссоном вечером в четверг третьего июля. Почувствовала неладное и просто ушла.

Два часа спустя ее допросили Кнутссон и Сандберг, и, как во многих других случаях, история этой свидетельницы оказалась несколько иной. Но по большому счету все еще крайне интересной с полицейской точки зрения. Кроме того, она подтверждала ранее полученными данные.

В десять вечера в четверг она пришла домой к Монссону в его квартиру на Фрёвеген в Естере. Там она бывала пару раз ранее летом, и все началось точно как обычно. На диване в гостиной. А потом она неожиданно просто сказала «нет».

— Я даже не знаю почему, — призналась она и посмотрела на Анну Сандберг. — У меня внезапно пропало желание.

— И что он сделал тогда? — поинтересовалась Сандберг.

Сначала пытался продолжать в своей обычной манере, но, почувствовав сопротивление, остановился.

Не стал грубым? Не использовал насилие против нее?

— Нет, — сказала свидетельница. — Просто скис сразу. Точно как юнец.

А поскольку она уже тоже скисла, быстро натянула джемпер, застегнула брюки, забрала сумку и удалилась.

— Боже, как мне повезло! — воскликнула она. — Останься я, он наверняка придушил бы и меня.

«Возможно, все обстоит еще хуже, — подумала Анна Сандберг. — Если бы ты делала все точно как обычно, Линда Валин по-прежнему была бы жива сегодня».

Потом она задала несколько естественных вопросов о сексуальных предпочтениях Монссона, и свидетельница ответила подобно всем другим женщинам, с которыми они уже побеседовали.

Обвиняемого можно было уподобить вожделенному переходящему кубку среди всех его партнерш. В сексе предпочитал брать инициативу на себя. Красивый, сильный, хорошо тренированный, жеребец, владеющий всеми аллюрами. Жесткий при необходимости, но при полной уверенности, что партнерша этого хотела, открытый для самых разных возможностей и предложений. Но не грубый, уж точно не настроенный нанести вред партнерше или удовлетворить какие-то собственные садистские наклонности.

— Это ведь и странно, — сказала свидетельница. — У меня и мысли не возникало, что он садист. Он никогда не был таким со мной, — констатировала она и покачала головой.

«Поскольку ты всегда выполняла его желания и потому, что он никогда не испытывал горького разочарования, будучи с тобой», — подумала Сандберг.

«Ты просто-напросто не та», — подумал Кнутссон.

86

Лиза Маттей вовсе не случайно оказалась в роли свидетельницы, когда Анна Хольт в четвертый раз допрашивала Монссона. Хольт задумала перейти в отношении преступника к закручиванию гаек, и Маттей была ей нужна, чтобы смягчить для него такую резкую перемену. Дружелюбие Лизы, ее мягкий стиль, невинная внешность и абсолютно равнодушное отношение Монссона к ней как к женщине идеально устраивали Хольт.

— Вчера ты рассказал, что обычно занимался с Линдой мягким сексом, — начала она. — Потом упомянул, что она писала о вас обоих в своем дневнике.

— Да, — сказал Монссон с настороженностью в глазах.

— Каждое правило имеет исключение, — сказала Хольт. — Насколько мне известно, ты и Линда имели главным образом мягкий секс. А другие случаи? Когда вы занимались сексуальными играми, экспериментировали друг с другом. Я хочу, чтобы ты рассказал об этом, и мне кажется даже, для тебя здесь не возникнет особых проблем.

— Нет, — сказал Монссон. — С какой стати? В этом ведь нет ничего странного. Подобное все нормальные люди делают, по крайней мере, однажды, когда занимаются друг с другом сексом.

Хотя, похоже, все оказалось не так просто, поскольку у Анны Хольт ушло два часа, прежде чем она заставила его признаться, что он в нескольких случаях связывал Линде руки, совершая с ней половой акт. Кроме того, это произошло далеко не сразу после того, как секс стал обычной частью их общения.

Линда не имела особого сексуального опыта. До того как она впервые оказалась с Монссоном, у нее было четыре разных партнера. И в самый первый раз она переспала с парнем в четырнадцать, причем на трезвую голову. Просто захотела попробовать. Все ее предыдущие мужчины не отличались от нее по возрасту. Она никогда не испытывала с ними оргазм. А только когда мастурбировала. Впервые в шестнадцать лет, тщательно следуя инструкциям, которые один из наиболее известных консультантов по сексу в стране давал в своей колонке в воскресном приложении к крупной вечерней газете. Все это она сама рассказывала Монссону. Первому настоящему любовнику в ее жизни.

С Бенгтом Монссоном она всегда испытывала оргазм. Как правило, неоднократно при каждой встрече с ним. Начиная со второго раза, хотя речь шла о банальном соитии. Именно оно-то обычно получалось труднее всего у большинства пар, особенно вначале, и как раз тогда он сделал одно открытие.

— Я заметил, что ей нравится, когда я крепко держу ее на последней стадии, — объяснил Монссон.

Сначала он останавливался на этом. Потом Линда сама без слов предложила пойти дальше. Она лежала на спине в его постели. Неожиданно взяла пояс от своего халата и протянула ему, держа руки вытянутыми перед собой с запястьями, прижатыми друг к другу. Он очень осторожно связал ей кисти и крепко привязал ее к спинке кровати с руками над головой. В полной тишине, при полном согласии и абсолютном доверии со стороны Линды. Так она впервые вручила руки своему любовнику Бенгту Монссону.

— Понятно, здесь есть определенное различие, — констатировал Монссон. — Если хочешь получить оргазм, необходима стимуляция. Физическая и психологическая, — объяснил он.

Связывал ее? Конечно. Бил? Никогда. Ни разу даже не позволил себе грубого слова. Линда ведь не любила подобного. Это слишком ее задевало. У нее сразу пропадало желание. Она вообще предпочитала, чтобы их связь оставалась скрытной, тайной между ими двоими.

— Секс без каких-либо обязательств, — пояснил Монссон. — В определенных случаях ты идешь на поводу у своего желания, но не осмеливаешься говорить об этом, как будто все происходит не с тобой.

— Ты никогда не называл ее своей собственной маленькой шлюшкой? — неожиданно спросила Хольт.

Никогда, утверждал Монссон. Случалось, он говорил ей, что она красотка, и другие похожие слова, но всегда в шутку и с улыбкой на губах, и Линда понимала, что это всего лишь игра.

— Просто притворство? — констатировала Хольт.

— Если угодно, — сказал Монссон с внезапным напряжением в голосе.

— Что ты думаешь об этом, Лиза? — спросила Хольт после допроса.

— Черт, — сказала Маттей. — Почему ты спрашиваешь о таких вещах практически невинное дитя? Почему ты думаешь, что многие вполне нормальные женщины бегают за примитивными самцами? И почти всегда попадают в постель к таким, как Монссон? Монссон ведь не мужчина. Он даже и не человек.

— А кто же он тогда? — спросила Хольт.

— Некая сексуальная машина. Я имею в виду… насколько забавно узнать, что важна физическая и психологическая стимуляция, когда занимаешься сексом? Насколько неопытным надо быть, чтобы не понять, чем он занимается со своими партнершами?

— Звучит не слишком весело, — согласилась Хольт.

— Интересно ведь, если ты спросишь меня (и вдобавок это единственная причина, почему мы сидим здесь и слушаем Монссона), что происходит в голове у него самого в ситуации, в которую ему почти никогда не приходилось попадать, поскольку все девицы постоянно делали все так, как хотел он.

— Какую ситуацию ты имеешь в виду? — спросила Хольт.

— Следующую, — сказала Маттей. — Когда он уже распалился и в голове у него только одна мысль — кончить и забыть всю эту возню, которую столь романтично описывают многие парни. И вот в такой ситуации, представь, ему вдруг попадается партнерша, видящая его насквозь и отказывающаяся ему покорно подчиняться. При этом сам он вдобавок понимает, что она видит его насквозь и что он делается посмешищем в ее глазах.

— В такой ситуации обычно обаятельный Бенгт Монссон становится опасен, — подвела итог Анна Хольт. — Именно в такой ситуации он и душит Линду Валлин, в чем не признается никогда. Даже самому себе.

— И уж тем более тебе и мне, — добавила Маттей.

— И что бы ты в этом случае посоветовала? — спросила Хольт.

— Подергай его за найденную тобой ниточку, — сказала Маттей. — Нет, он, конечно, не признается и тогда тоже, но мне хочется, чтобы ты это сделала. По-моему, я никогда не встречалась с таким эгоцентричным, нудным и глупым убийцей, как он.

87

Трудолюбием, дотошностью и креативностью отличался не только Левин, но и его ближайшие помощники. Поэтому они также закончили первое жизнеописание Монссона уже через пять дней после его задержания.

35 лет от роду. Родился в муниципальной больнице в Мальмё прекрасным воскресным утром в мае, когда лето первый раз в том году заглянуло в Сконе, чтобы там остаться. Первый ребенок одинокой 30-летней матери от неизвестного отца. Возможно, тот смог бы пролить свет на гипотезу относительно этнического происхождения ДНК преступника, которая вызвала у них немало беспокойства и мысль о которой все еще не выходила из головы у Левина.

С матерью по этой части, похоже, все обстояло нормально. Она была родом из крестьянской семьи, из окрестностей Энгельхольма, и опрошенные родственники описывали ее как красивую и жизнерадостную женщину, надежную и вдобавок предприимчивую. Когда ей исполнилось двадцать, она переехала в Мальмё и уже через десять лет стала успешным предпринимателем с собственной парикмахерской — салоном красоты в самом центре города, и количество ее сотрудников постоянно росло. С неизвестным отцом своего ребенка она, если верить ее старшей сестре, встретилась, проводя отпуск на Канарских островах, но никаких других подробностей на сей счет тетка Бенгта Монссона не смогла сообщить.

Зато она показала допрашивавшим ее коллегам из Мальмё фотографии. Самого Бенгта Монссона с той поры, когда он был еще очень маленьким и просто очаровательным мальчонкой, и вплоть до того времени, когда он надел студенческую шапочку в девятнадцать лет и превратился в очень красивого молодого мужчину. Примерно такого, как тогда обычно выглядели киногерои, хотя и без усов. У тетки произошедшее просто не укладывалось в голове, и единственным утешением для нее служила мысль, что полиция совершила ужасную ошибку, которую вот-вот должна исправить.

Когда Бенгту исполнилось пять, его мать встретила нового мужчину. На пятнадцать лет старше ее. Довольно успешного бизнесмена и, как ни странно, еще холостяка. Через год она вышла за него замуж, у Бенгта появился сводный брат, и одновременно с этим новый папа усыновил его. Семейство переехало в дорогую и красивую виллу в Беллевю на окраину Мальмё. Мать продала свой салон с большой прибылью и стала домохозяйкой, работая одновременно на полставки представительницей немецкой фирмы по продаже средств по уходу за волосами и косметики.

Работящие и приличные люди, судя по всему. Респектабельный средний класс. Никаких нареканий со стороны соседей, школы, гражданских властей или полиции. Ни в отношении Бенгта, ни в отношении кого-либо другого в их семье. Бенгт получал хорошие оценки в начальной школе и в гимназии. К тому же имел приличные физические данные, особенно не интересуясь спортом. Он по-приятельски общался с одноклассниками мужского пола, но ни с кем близко не дружил. А вот все девчонки, начиная с младших классов начальной школы, старательно добивались его внимания.

Воинская служба обошла его стороной. Ему удалось увильнуть от нее даже без необходимости прибегать к каким бы то ни было медицинским ухищрениям. После продолжительного безделья, когда Бенгт Монссон, похоже, главным образом пил со своими товарищами-одногодками, вдобавок еще получая небольшую месячную зарплату вахтера в офисе отца, он переехал в Лунд и стал студентом. А через четыре года получил диплом кандидата философии общего профиля, охватывавший самые разные области — кино, театр, философию и литературу. Он принимал активное участие в деятельности студенческого театра, в общественной работе и всем прочем, что имело отношение к более легкой стороне той жизни, которую студент в Лунде мог себе создать. И все студентки, оказывавшиеся поблизости от него, похоже, влюблялись в Монссона с первого взгляда.

Осенью того года, когда он окончил университет, его мать умерла от рака, и, в отличие от большинства других пациентов с тем же заболеванием, она ушла в мир иной через месяц после того, как узнала свой диагноз. А за день до сочельника в том же году его приемный отец скончался от обширного инфаркта, настигшего его между двенадцатой и тринадцатой лунками на все еще свободном от снега Льюнгхусенском поле для гольфа.

Он и его сводный брат продали виллу и прочее имущество. Похоронили своих родителей, заплатили долги и разделили все оставшееся. Очевидно, унаследовав значительно меньше, чем то, на что они, похоже, рассчитывали, и это, пожалуй, стало одной из причин, почему они, судя по всему, не имели с тех пор никаких контактов. Получив диплом экономиста, брат Бенгта Монссона сразу же переехал в Германию и в течение пяти лет проработал там в качестве аудитора на дочернем предприятии шведского лесного концерна. Женился на немке и поселился около Штутгарта. Он отказался разговаривать с полицией, когда ему позвонили и спросили о его брате. А в самом семействе Монссона все либо уже умерли, либо прервали с ним всякие отношения.

В двадцать пять лет он получил работу администратора в отделе культуры муниципалитета Мальмё. И тем же летом повстречался с дочерью капитана авиалайнера, тогда трудившейся в аэропорту Стурупа и подменявшей во время отпусков сотрудников наземного персонала. Он нашел себе новую работу руководителя проектов в муниципалитете Векшё и тотчас же переехал вместе со своей подругой в квартиру, которую будущий тесть устроил для них. Год спустя у пары родилась девочка. А еще через год их пути разошлись. Он обзавелся квартирой на Фрёвеген, где с той поры и проживал.

В одиночестве, имея право на общение с дочерью, хотя в последние годы виделся с ней все реже. С месячным доходом без вычета налогов 25 000 крон. С водительскими правами, но без автомобиля. Не обремененный никакими долговыми претензиями или недоплаченными налогами. И все молодые женщины в окружении Монссона, похоже, были влюблены в него.

В свои тридцать пять лет и три месяца он изнасиловал и задушил Линду Валлин на квартире у ее матери в центре Векшё. В результате чего у полиции появилась причина разложить по полочкам всю его известную жизнь вплоть до момента задержания и составить документ, который на полицейском шведском среди полицейских поколения Яна Левина называли краткой биографией преступника.

Анна Сандберг провела допрос с дочерью летчика, и та рассказала об исключительных сексуальных аппетитах Бенгта Монссона. Тогда он занимался с ней сексом фактически каждую минуту, пока она не спала. Однако как только они съехались и она забеременела, он уже почти не прикасался к ней. Взамен активно спал с другими, и, поняв это, она положила конец их отношениям.

В качестве ответа на прямой вопрос она заявила, что он никогда не позволял никаких насильственных действий в отношении ее. Если не принимать в расчет частоту их сношений, они занимались обычным, нормальным сексом. Бенгт Монссон был «самым симпатичным парнем и самым очаровательным неряхой, которого она когда-либо встречала в своей жизни» и то, что он сделал месяц назад, просто-напросто не укладывалось у нее в голове. Дочь летчика беспокоили, кроме того, другие проблемы, и прежде всего судьба их семилетней дочери. Начало школьных занятий девочки пришлось отложить, и не далее как вчера она и ее муж приняли решение переехать из Векшё.

Вечерние издания предложили ей большие деньги, если она захочет пойти на сотрудничество и рассказать о своей жизнь с убийцей и о том, каково это быть матерью его единственного ребенка, вдобавок маленькой девочки всего семи лет от роду. Человек, зверски убивший молодую женщину, сам является отцом маленькой девочки. Однако к решению покинуть Векшё бывшую жену Монссона подтолкнули не мужчины-репортеры вечерних газет, пестревших сенсационными заголовками, а семейная рубрика редакторши «Дагенс нюхетер». Той захотелось сделать большой, принципиально важный и сентиментальный репортаж о том, как жена убийцы, ее новый муж и их дочь, в свою очередь, стали жертвами охоты со стороны средств массовой информации. О переносе начала школьных занятий дочери, о том, какой душевной травмой явилось для нее известие, что ее «настоящий папа» — убийца, и об их планах поменять место жительства, возможно, даже имена, а также ходатайствовать перед властями о включении их в программу защиты свидетелей. Узнав о таком намерении, она и ее муж сразу же отказались от интервью и решили переехать.

В пятницу Анна Сандберг и ее коллега женского пола из полиции Векшё провели допрос матери Линды в летнем коттедже той на озере Оснен.

Допрос оказался почти бессмысленным. Мать Линды была не в лучшем состоянии. Шок, который она испытала, узнав об убийстве дочери, теперь, спустя месяц, сменился так называемым посттравматическим синдромом. И ситуация еще ухудшилась, когда полиция задержала убийцу Линды и она осознала свою роль в этой истории. Сейчас она находилась на больничном, под действием сильных успокоительных препаратов, практически каждый день встречалась со своим психиатром, и за ней постоянно присматривала ее лучшая подруга.

Она уже решила для себя больше никогда не переступать порог злополучной квартиры в Векшё, и даже думать не могла о том, как ей потом поступить с ней. Ее городское обиталище прославилось как «место убийства» для всех, кто читал газеты, слушал радио или смотрел телевизор. Соседи по кварталу, где она по-прежнему была прописана, разделились на два лагеря. Во-первых, те, кто пытался заглянуть в окно квартиры, проходя мимо. А во-вторых, те, кто обходил ее дом стороной. Она уже получила анонимное письмо от одного из соседей, который беспокоился за падение цены на свое жилье и обвинял ее в этом. Но мать Линды подобное в данный момент меньше всего волновало.

В последний раз она разговаривала с Бенгтом Монссоном более трех лет назад. И с той поры вообще не имела с ним никаких контактов. Просто-напросто не хотела, а он не делал ни малейших попыток связаться с ней. Их встречи прекратились по ее инициативе, когда она обнаружила, что между ними в принципе нет ничего общего и что она даже особенно не интересовала его. В остальном ее показания совпадали с рассказанной им самим историей. Относительно того, как они встречались, насколько долго и где, Анна Сандберг не задала больше никаких конкретных вопросов. И даже не думала задавать их.

Дочь сама поведала ей о том, что встречалась с Бенгтом Монссоном. Приблизительно через год (это был трудный период в ее жизни и в жизни Линды, когда та переехала в дом своего «обожаемого папочки») она выложила свою новость в связи с их очередной ссорой. Линда не говорила, что спала с Бенгтом (это ее мать все равно подозревала), а просто в запале упомянула о своих встречах с ним. На следующий день Линда позвонила и извинилась. Попросила не принимать всерьез слова, произнесенные со злости. Сегодня мать Линды казнила себя за то, что еще тогда сама не пошла к нему домой и не прибила его.

— Я виновата в случившемся, — сказала она, устремив в пространство пустой взгляд.

Анна Сандберг наклонилась к ней через стол. Взяла несчастную женщину за руки и сильно сжала их, чтобы привлечь ее внимание.

— Послушайте меня, Лотта, — сказала она. — Вы меня слышите?

— Да.

— Хорошо, — продолжила Анна Сандберг. — Сказанное вами столь же нелепо, как если бы вы утверждала, что Линда сама виновата в своей смерти. Вы слышите меня?

— Да, слышу. Я слышу, — повторила Лотта Эриксон, когда Сандберг крепче сжала ее руки.

— Бенгт Монссон убил Линду. Никто другой, кроме него. Это его вина. Целиком и полностью. Никого иного. Вы и Линда его жертвы.

— Я слышу, — повторила Лотта Эриксон.

— Хорошо, — сказала Сандберг. — Постарайтесь понять это тоже. Это же правда. Так все и случилось.

Потом Анна Сандберг и ее коллега поехали прямо в здание полиции Векшё. Обе чувствовали себя не лучшим образом. Но по сравнению с женщиной, которую они только что оставили, их жизнь была прекрасна.

— Я смогла бы убить этого дьявола, — призналась Анна Сандберг, когда въехала в подземный гараж.

— Позови, если тебе понадобится помощь, — сказала ее коллега.

Кнутссон и Торен продолжили пока безрезультатную охоту за дневником и другими сведениями о личности жертвы. Для начала они снова переговорили с ее подругами и получили кое-какие факты в этом отношении. Под конец посетили ее отца в его большой усадьбе.

Хеннинг Валлин не знал ни о каком дневнике. Естественно, он размышлял над этим делом (а как же иначе, если полицейские постоянно говорили о нем), но мог только поделиться своими собственными мыслями на сей счет.

— Пожалуйста, — попросил Кнутссон.

В том мире, где жил Хеннинг Валлин, личный дневник считался самой интимной вещью в жизни человека. И его значимость повышалась еще более, когда речь шла о молодом человеке, а особенно о молодой женщине. Такой, как его дочь, например. И если дневник существовал, то она наверняка вела в нем постоянный диалог с самою собой о своей жизни, своих чувствах, своей совести. Именно ему она доверяла все самое сокровенное, вот почему все это должно было остаться в тайне, между нею и дневником.

— Вы в состоянии понять это? — спросил Валлин и посмотрел сначала на Кнутссона, а потом на Торена.

— Я понимаю, — сказал Кнутссон.

— Я услышал вас, — подтвердил Торен.

— Хорошо, — сказал Валлин. — А сейчас, господа, прошу меня извинить.

— Интересно, он уничтожил его или просто спрятал? — сказал Торен в машине на пути назад к зданию полиции у площади Оксторгет.

— В любом случае он его читал, — констатировал Кнутссон.

— Чтобы проверить, нет ли там путеводных нитей к преступнику, — предположил Торен.

— И, не найдя ничего, он, вероятно, выбросил его. Или, скорее, сжег, — предположил Кнутссон.

— Скорее, все же сжег, — сказал Торен. — Он не из тех, кто просто выбрасывает вещи. Хотя я сам склоняюсь к тому, что он спрятал его в каком-то надежном месте.

— Почему ты так считаешь? — спросил Кнутссон.

— Потому что он не из тех, кто выбрасывает вещи, — повторил Торен. — Хотя понятно ведь…

— …Ничего нельзя знать наверняка, — согласился с ним Кнутссон.

88

В пятый раз Анна Хольт беседовала с Бенгтом Монссоном почти целый день. В качестве свидетельницы на допросе присутствовала Лиза Маттей. И, как и ранее, она почти не открывала рот. Просто сидела и слушала с дружелюбной улыбкой и сочувственным взглядом. Хольт, как обычно, начала не с той темы, которую ожидал Монссон. Особенно после предыдущего разговора. И все по той простой причине, что с тем, о чем они говорили днем ранее, уже не следовало больше спешить. Наоборот, требовалось заставить убийцу провести все выходные в размышлениях о его контактах с Линдой Валлин.

— Расскажите о себе, Бенгт, — начала Хольт. Она наклонилась вперед, оперлась локтями на стол, улыбнулась и кивнула, всем своим видом показывая, насколько заинтересована слушать.

— О себе? — спросил Монссон удивленно. — Какое это имеет отношение к делу?

— Как все происходило, когда ты рос, — объяснила Хольт.

— О чем ты?

— Начни сначала, — предложила Хольт. — Поведай о своих самых первых воспоминаниях.

Если верить Бенгту Монссону, его самые ранние детские воспоминания относились к той поре, когда ему было семь лет, и он пошел в школу. Все происходившее ранее не сохранилось в его памяти. Мать и ее родственники, конечно, часто рассказывали ему о том, что он говорил и делал, будучи значительно младше, но в его собственной памяти с той поры ничего не сохранилось.

— Не знаю почему, но все обстоит именно так, — констатировал Монссон и пожал плечами.

Его воспоминания начинались со времени, когда он пошел в школу. Ничего сверхъестественного, просто самые заурядные воспоминания. Отчасти светлые и почти все неинтересные. Хватало и не самых приятных, о которых он предпочитал умолчать. И кроме того, не понимал вопроса. Какое отношение это все имело к его нынешней ситуации?

О своих родителях он также не хотел говорить. Они умерли много лет назад, и все, происходившее между ним и ими когда-то, он не собирался обсуждать. Зато стоило уточнить один момент. Сам он знал только одного родителя, а именно мать. Абсолютно не представлял, кто был его настоящий отец, и довольно рано понял бессмысленность попыток узнать об этом у матери. Вдобавок у него имелся отчим, о котором он не хотел разговаривать и которого старался вытеснить из своего сознания.

— Ты даже не навещаешь их могилы? — спросила Хольт.

— Ты имеешь в виду могилу матери? — поправил ее Монссон.

— Могилу матери, — согласилась Хольт.

— Никогда, — ответил Монссон.

А как тогда все обстояло с могилой приемного отца?

— Ты спрашиваешь, ходил ли я туда с целью стравить давление? — спросил Монссон и криво улыбнулся.

— О чем ты? — поинтересовалась Хольт.

— Чтобы помочиться на его надгробие, — объяснил Монссон.

— Расскажи, откуда у тебя взялось желание сделать нечто подобное? — попросила Хольт. — Чем он так насолил тебе?

Монссон не собирался никому рассказывать об этом. Ни Хольт, ни одной другой душе.

— Зря, — сказала Хольт. — Я, пожалуй, могу помочь тебе.

Как Хольт сумела бы помочь Монссону с его приемным отцом? Он ведь уже умер. Что смогла бы такая, как она, сделать с ним? Посадить в тюрьму? То, что она и ее коллеги могли порвать его самого на мелкие кусочки, он уже понял, но ведь покойники им были неподвластны.

Анна Хольт сделала три попытки. Заходила с разных сторон. Потратила массу времени. Результат постоянно оставался одним и тем же. Либо у него не сохранилось никаких воспоминаний, либо он не хотел рассказывать.

— Когда ты так упорствуешь, у меня, как ни странно, создается впечатление, что можешь многое рассказать мне о своих родителях и особенно о приемном отце. Предлагаю тебе еще раз подумать над этим, — сказала Хольт и покачала головой.

— И что мы получили в результате? — спросила Хольт Маттей, как только они вернули Монссона в следственный изолятор.

— Он использует тебя с целью опробовать историю, которую будет рассказывать другим, — сказала Маттей.

Откуда она это знала? Просто Маттей уже после первых вопросов Хольт и первых ответов Монссона поняла, что он скажет три часа спустя, когда ему зададут последний вопрос.

— Забавно слышать, — сказала Анна Хольт. — Тогда, пожалуй, я буду и далее советоваться с тобой.

— Зачем ему уже сейчас подставляться и рисковать, что ты не оставишь камня на камне от его версии? — продолжала размышлять вслух Маттей. — Лучше приберечь ее для белых халатов. Их ведь никто не заставляет бегать кругом и расспрашивать тех, кто мог оказаться там, когда все случилось, чтобы удостовериться в правдивости его рассказа.

— А ты не считаешь его хитрее, чем он есть?

— Он не слишком хитер, — сказала Маттей. — Просто знает, как обычно лгут девицам. Как подать себя подозрительному клиенту. Здесь он большой мастак.

— Но я ведь не похожа на его обычных красоток, — заметила Хольт и улыбнулась.

— Не для Бенгта Монссона. — Маттей покачала головой. — Для него ты сообразительная красотка. Опасная красотка.

— Но я-то никогда ему не отдамся, — усмехнулась Хольт.

— Этого ты можешь не говорить, Анна, — вздохнула Маттей. — Для него ты слишком хороша. Я просто имею в виду, что в глубине души он полностью убежден в своих способностях в конце концов завалить и тебя тоже. Образно выражаясь.

— Так, значит, он рассуждает, — угрюмо проворчала Хольт.

— А разве он может думать иначе? — спросила Маттей.

После обеда Монссон дал о себе знать Анне Хольт через персонал следственного изолятора. Ему понадобилось поговорить с ней снова. По важному делу. Не прошло и четверти часа после получения этого сообщения, как Хольт уже сидела у него в камере. Монссон чувствовал себя очень плохо. И не понимал почему. Неожиданно он просто ощутил сильный страх и действительно не мог разобраться, что происходит в его голове. Когда его должны были вывести в туалет, прямо перед приходом Хольт, он испытал сильное головокружение и рухнул как подкошенный.

— Я позабочусь, чтобы тебя показали врачу, — сказала Хольт.

— Ради бога, — попросил Монссон.

На пути к выходу Хольт спросила тюремного надзирателя:

— Как себя чувствует Монссон?

— Что вы с ним сделали? — поинтересовался надзиратель и широко улыбнулся. — Недавно, собираясь в сортир, он, казалось, совсем отключился. Даже свалился, прежде чем я успел его подхватить.

— И что вы об этом думаете?

— Лучшая игра из всего виденного мной ранее. Посмотреть на него, так просто умирает. Достоин «Оскара».

Под вечер, собираясь отправиться в отель, Анна Хольт обнаружила бумагу на доске объявлений, которая, казалось бы, не имела никакого отношения к их расследованию.

Это была страница из протокола опроса журналистки, написавшей заявление на коллегу Бекстрёма с обвинением в сексуальном домогательстве.

Беседовавший с потерпевшей коллега из полиции Векшё, судя по всему, и раньше занимался подобными делами. Помимо всего прочего он прекрасно представлял, сколь большое внимание прокуроры и суды уделяют разнице между небрежно наброшенной одеждой или неполным одеянием и наготой, за которой стоял сексуальный и непристойный умысел.

— Ты заметила, была ли у него эрекция, когда он стащил с себя полотенце? — спросил дознаватель.

Неясно, по словам потерпевшей. Во-первых, она особо не присматривалась. А во-вторых, закричала и потребовала вести себя по-человечески.

— Что-то ведь, наверное, ты все равно видела? — настаивал дознаватель, зная, какое решающее значение это имеет для возможности пробраться сквозь игольное ушко в зал суда.

— У него все выглядело как обычная сосиска, — сказала потерпевшая. — Скрюченная сосиска, — уточнила она.

«Повезло Бекстрёму», — подумала Анна Хольт, сорвала бумагу с доски объявлений, скомкала ее и отправила в корзину со всяким хламом, предназначенным для уничтожения.

— Закон на его стороне, — хихикнула Маттей в своей беспощадной манере, когда она и Анна Хольт сидели в баре отеля каждая со своим бокалом вина и подводили итоги произошедшего за неделю.

— Да, — сказала Хольт и вздохнула. — Порой мне интересно, что со мной не так. Мне ведь фактически немного жалко его. Представь себе, Лиза. Мне, похоже, жалко Бекстрёма.

— Есть средство от подобного, Анна, — сказала Маттей. — Хочешь, я повешу эту бумажку снова. Если ты приоткроешь для таких, как он, лишь маленький уголок своего сердца, они займут его целиком и полностью.

— Но ведь это не касается Юханссона, — сказала Хольт.

— Уж точно не моего Ларса Мартина, — согласилась Маттей.

89

Отныне Ян Левин видел сны каждую ночь. Почти всегда о том самом лете почти пятьдесят лет назад, когда он получил свой первый настоящий велосипед, и отец учил его кататься на нем. Однако сны теперь были не о велосипеде, не о его огненно-рыжем «Крессент Вэлианте», а о том дне, когда отцу неожиданно пришлось уехать в город.

Он отправился не на автобусе, как обычно. Дед отвез его на своем автомобиле. Отец выглядел усталым.

— Мы скоро увидимся, — сказал он и потрепал маленького Яна по волосам, но в тот раз все не выглядело, как обычно.

Потом дед тоже потрепал его по волосам, что казалось странным, поскольку он никогда не поступал так раньше.

— Теперь ведь тебе придется все взять на себя, Ян, и стать мужчиной в доме, и помогать маме, пока папа в городе, — сказал дед.

— Я обещаю, — ответил Ян.

90

Лето без конца. Пейзаж с множеством подходящих для купания озер, разбросанных вокруг, как звезды на скандинавском ночном небе. В воскресенье Анна Хольт и Лиза Маттей упаковали в специальную корзинку всякую снедь и отправились на пикник к одному из них с целью взбодриться перед новой трудовой неделей.

Хольт для начала решила возобновить свои заброшенные тренировки. Переодевшись, она сразу же размялась и отправилась на пробежку вокруг озера. А вернувшись примерно через час и оставив за спиной порядка десяти километров, сбросила с ног кроссовки и принялась плавать туда и обратно через озеро. Затем она сделала полсотни упражнений для пресса и столько же отжиманий. А закончив растяжкой, еще долго потом, раскрасневшаяся от физических нагрузок на двадцатичетырехградусной жаре, пыхтела как паровоз, восстанавливая дыхание.

Лиза Маттей все это время лежала в тени и читала одну из самых любимых книг своего детства, «Эмиль и сыщики» Эриха Кестнера. Особенно неизгладимый отпечаток в ее душе оставил отрывок, где маленький Эмиль с помощью вещественного доказательства (отверстия от булавки в трех украденных купюрах) разоблачил опытного вора, и за это в своей табели о рангах книжных борцов с преступностью она даже поставила мальчика впереди частного детектива Туре Свентона с его более интуитивной манерой расследования. Которая наиболее ярко была продемонстрирована в наблюдениях сыщика Вилле Вессласа и выводах, сделанных им относительно характера преступника. Лиза Маттей, еще будучи маленькой девочкой, интересовалась криминалистикой.

Закончив с тренировкой, Анна Хольт составила ей компанию в тени и тоже углубилась в чтение. Но несколько иного рода. С помощью телефонных распечаток, свидетельских показаний и других данных Левину удалось чуть ли не по минутам восстановить, чем Монссон занимался в течение тех суток, когда успел изнасиловать и задушить Линду Валлин. И Хольт сейчас собиралась самым тщательным образом изучить составленный им документ, поскольку содержавшиеся в нем данные требовались ей для следующих допросов преступника.

С восемнадцати часов в четверг третьего июля Монссон находился дома в своей квартире на Фрёвеген в части города под названием Естер, примерно в километре от центра Векшё. Сразу после двадцати двух часов его посетила их свидетельница, которая отказалась заниматься с ним сексом. И, когда она оставила его около половины одиннадцатого вечера, Монссон тут же принялся звонить.

Между половиной одиннадцатого и полуночью он попытался связаться с одиннадцатью абонентами со своего стационарного телефона. Исключительно знакомыми женского пола. Девятерых из них не оказалось дома, и никаких сообщений на автоответчике он, похоже, не оставил. Одна поговорила с ним, но не смогла встретиться, поскольку была занята. А еще одна, начав разговор, сразу положила трубку, поняв, кто звонит.

Тогда Монссон отправился в город, и, поскольку в течение ближайших двух часов данные о его занятиях и перемещениях основывались исключительно на высказываниях различных свидетелей, их достоверность оставляла желать лучшего. По крайней мере, по сравнению с тем, если бы речь шла о контроле телефона, в особенности когда человек использует свой мобильник. В любом случае сразу после полуночи он поздоровался с одним из самых обычных свидетелей в такое время суток, соседом, который возвращался в тот же дом после прогулки со своей собакой. И тот, естественно, был абсолютно уверен в дне, времени и встреченном им человеке. И кроме того, сообщил, что Монссон направился в сторону центра. Все согласно его утверждениям. И, прочитав еще раз протокол допроса собачника, Левин вздохнул и записал его слова в свое сочинение.

Затем имелись еще два сообщения, указывавшие на то, что Монссон посетил по крайней мере один паб в Векшё. В первом из них бармен, подавший ему большой бокал пива приблизительно в полпервого ночи и потом еще один полчаса спустя, знал его по предыдущим визитам и как раз тогда обратил внимание, что Монссон, во-первых, был без спутницы, а во-вторых, пребывал во «взвинченном состоянии». Это свидетельство не вызвало у Левина больших сомнений, второе же заставило при всей уверенности свидетеля («это точно был он») вздохнуть лишний раз. Поскольку господин, якобы наблюдавший Монссона еще в одном питейном заведении рядом с первым между часом и двумя часами ночи, узнал его исключительно по напечатанной в газете фотографии. В любом случае Левин занес и эти показания в свое сочинение и двинулся дальше по часам.

И с четверти третьего ситуация сразу улучшилась. Ведь именно тогда Монссон позвонил на старый телефонный номер Лотты Эриксон со своего мобильного, находясь где-то в центре Векшё. А поскольку Левин сам встречался и разговаривал со свидетелем и видел распечатку с телефона, здесь ему в виде исключения не пришлось вздыхать.

Сразу после трех ночи Монссон, согласно их собственному анализу убийства Линды Валлин, появился около дома, где жила ее мать. Автомобиль Линды стоял припаркованный на улице по соседству, так что Монссон совершенно точно узнал его. И возможно, подчиняясь неведомому импульсу, вошел в подъезд в надежде встретиться с Линдой. Ничего странного, ведь кодовый замок на двери не работал уже в течение нескольких дней.

Затем он, вероятно, ошибся адресом, так же как и с телефонным номером, и позвонил в старую квартиру матери Линды на верхнем этаже. Быстро спустился вниз, когда собаки начали лаять, и принялся проверять таблички на дверях. Нашел «Л. Эриксон» с правильной первой буквой имени и нужным написанием фамилии, рискнул, позвонил, и его впустила Линда, которая сама только недавно пришла домой.

Все это, конечно, было только из серии досужих размышлений, но, поскольку они принадлежали самому Левину, с их надежностью у него не возникло никаких проблем. Вот почему они легли в основу дальнейших выводов, которые он вдобавок в качестве комментариев записал в свой документ. Что Монссон не посещал мать Линды с тех пор, как она поменяла квартиру три года назад. Что она, вероятно, даже не разговаривала с ним об этом деле. Что Линда, судя по всему, тоже не рассказывала ему ничего и что его визит к Линде у него получился спонтанным, незапланированным, не решенным заранее.

Примерно между четвертью четвертого и пятью утра Монссон вместе со своей жертвой находился на месте преступления. Приблизительно в пять часов он покинул его, выпрыгнув в окно спальни и, скорей всего, двинулся пешком в сторону своего дома. Вероятно, он добрался к себе еще до половины шестого утра.

Затем упаковал все необходимое в спортивную сумку и решил покинуть Векшё. Почему — неясно. У него, конечно, имелись билеты на концерт Юллене Тидер в Эланде, назначенный на тот же вечер, но он бесспорно раздобыл их немного позднее. Вялая попытка спастись бегством? Или создать себе алиби? И в таком случае вариант с использованием общественного транспорта для поездки в Кальмар отпадал сам собой.

«Вероятно, поэтому он решил украсть старый „сааб“ летчика, — подумал Левин. — Садиться в автобус выглядело не особенно разумным. Лучше ехать одному».

Пешком он добирается от своей квартиры на Фрёвеген до парковочной площадки на Хёгсторпсвеген. И где-то около шести утра (а по времени это сходилось достаточно хорошо, поскольку ему требовалось преодолеть всего километр, да и шел он наверняка в резвом темпе) Монссон попадается на глаза девяностодвухлетней свидетельнице, крадет автомобиль и уезжает на нем.

Он стартовал в направлении Кальмара примерно в четверть седьмого и где-то в десяти километрах от него избавился от машины.

«Тогда часы, наверное, показывали почти восемь, при условии, что он придерживался скоростных ограничений», — подумал Левин.

С автомобилем он, пожалуй, разобрался достаточно быстро, и тогда было около половины девятого. Как он после этого добирался до Кальмара, оставалось неясным. Согласно реконструкции событий, сделанной полицией, вполне мог пойти пешком. У него в запасе имелось порядка двух часов, чтобы преодолеть десять километров до дома женщины, которой он позвонил сразу после девяти часов утра. Кроме того, его не видели ни в одном автобусе, и никто не связался с полицией и не сообщил, что подвозил его до города.

В Кальмаре и Эланде он находился всю пятницу примерно до полуночи. Молодую женщину, с которой он исчез после концерта, пока найти не удалось, хотя к ней и обратились через средства массовой информации с просьбой дать знать о себе.

Где он провел выходные, тоже было неясно. Но в любом случае в понедельник утром Монссон появился у себя на работе в Векшё.

— Дотошности Яну Левину не занимать, — констатировала Анна Хольт, закончив чтение.

— Пожалуй, он немного занудный, на мой вкус, — возразила Маттей. — Опять же у него ужасно пугливая манера излагать факты. Мне кажется, он использует их в качестве некоего способа борьбы с собственным страхом.

— То есть в том он сильно отличается от Юханссона со всеми его историями о собственных грандиозных успехах и идиотских провалах других, — сказала Хольт и с любопытством посмотрела на коллегу.

Все правильно, если верить Маттей. Ларс Мартин Юханссон нисколько не напоминал Яна Левина, пусть даже они и были одного возраста. Наоборот. Истории Юханссона научили ее полицейской работе чуть ли не больше всего иного из того, что она осваивала, читала, видела и слышала. Кроме того, он хорошо умел рассказывать их, и в его историях всегда присутствовал определенный педагогический элемент.

— И естественно, ни слова лжи, — восторженно улыбнулась Маттей.

Его рассказы всегда были абсолютно правдивыми, по словам Маттей, и совершенно исключительными в том смысле, что Ларс Мартин Юханссон принадлежал к тем немногим людям, кто понимал, что порой есть только один способ поиска истины, а именно диалог по душам с самим собой. Все согласно теории о самоанализе как о способе ее найти, теории, которую Беррес Скиннер развил в своих научных эссе. Даже при том, что такой диалог не имел ничего общего с их повседневной и скучной практикой, где ложь постоянно перемешивалась с правдой.

— Юханссон ведь никогда не врет, — подзадорила ее Хольт.

— Конечно, в обычном понимании этого слова, — согласилась Маттей. — Он не тот человек. Юханссон никогда не лжет другим.

— И из каких же он тогда?

— Возможно, он обманывает сам себя, — сказала Маттей неожиданно с тоской в голосе.

— Может, тебе выйти за него замуж, Лиза? — предложила Хольт.

— Он уже женат. Кроме того, по-моему, я не в его вкусе, — констатировала Маттей и вздохнула.

91

В понедельник Анна Хольт перешла в наступление и атаковала Бенгта Монссона с помощью бумаги Левина, допытываясь, чем он, собственно, занимался. Дружелюбно слушавшую его Лизу Маттей сейчас заменила Анна Сандберг. Не считая чисто житейской причины, замена должна была напоминать Монссону о его единственном большом интересе в жизни.

— Какой план? — спросила Сандберг у Хольт перед допросом.

— Я говорю, ты слушаешь. Если мне понадобится твое участие в разговоре, ты заранее заметишь это, — объяснила Хольт.

— Как раз по мне.

— Никаких угроз, никаких обещаний, никакой спешки. В остальном ты должна выглядеть как самая заурядная сучка, — объяснила Хольт.

— С последним, я думаю, не будет никаких проблем, — усмехнулась Анна Сандберг.

— Поскольку я все время старалась быть честной с тобой, Бенгт, то решила показать тебе этот документ, — начала Анна Хольт и передала Монссону подготовленный Левиным отчет.

— Мне нравится такой подход, — сказал Монссон вежливо.

— Замечательно, — сказала Анна Хольт и улыбнулась дружелюбно. — Тогда я предлагаю прочитать его в спокойной обстановке. Там указано то, что нам уже и без тебя известно, но все равно было бы интересно послушать твое объяснение тоже.

Пять минут спустя Бенгт Монссон закончил читать.

— Да, я изучил написанное там, — сказал он. — И сейчас припоминаю, что конечно же встречался с Линдой в тот вечер. Ночью то есть, — поправился он. — Насколько я помню, мы сначала сидели и разговаривали, а потом занимались сексом, на каком-то диване, по-моему… но далее пустота.

— Потом ты ничего не помнишь, — констатировала Анна Хольт.

— Там просто какая-то черная дыра, — сказал Монссон.

— Тогда какое твое следующее воспоминание? — спросила Хольт.

Монссон вспомнил, что он встречался со своей старой подругой. Был у нее дома. Она жила в Кальмаре. Что днем они занимались сексом. И сходили на концерте вечером. Юллене Тидер. Это он помнил. Он же фактически получил билеты еще до Янова дня. По личным каналам на работе.

Но потом все было как во мраке. И прежде всего, он не мог понять, почему постоянно испытывал ужасный страх. Еще он помнил, что просто ушел оттуда. Оставил свою подругу. Покинул концерт. Поехал домой к себе в квартиру. Вроде бы воспользовался автобусом из Кальмара до Векшё. Черная дыра, сильный страх, дома — снова. Не помнит когда, но скорей всего днем, поскольку на улице хватало народа.

— Значит, в субботу днем ты вернулся к себе домой, — констатировала Хольт.

— Если ты так говоришь, — сказал Монссон и пожал плечами. — Это просто как черная дыра.

— У тебя есть вопросы, Анна? — спросила Хольт и повернулась к своей коллеге.

— Получается, все ваши воспоминания сводятся к тому, что вы ничего не помните, — заметила Анна Сандберг угрюмо.

— Да, — подтвердил Монссон и посмотрел на нее так, словно только сейчас обнаружил ее присутствие в комнате.

— Но относительно твоей бреши в воспоминаниях, ее-то ты помнишь точно? — поинтересовалась Анна Сандберг.

— Да, — ответил Монссон. — Это просто как черная дыра.

— Между четырьмя часами в ночь на пятницу и утром того же дня у тебя, выходит, вместо воспоминаний черная дыра?

— Да, — сказал Монссон. — Все так и есть. Это совершенно необъяснимо.

— Ну, конечно, — согласилась Анна Сандберг. — Я никогда не слышала о столь точном провале в памяти. Странно, что ты помнишь о нем так хорошо. Точно помнишь то, о чем не помнишь, я имею в виду, и вдобавок столь удачно, что выпал как раз тот момент, когда ты душишь и насилуешь Линду.

— Неужели, по-твоему, я буду сидеть здесь и лгать о подобных вещах? — перебил ее Монссон.

— Ты просто не осмеливаешься признаться, — сказала Анна Сандберг и пожала плечами. — Ты же — трус. Мне тебя даже жалко.

— Твоя черная дыра… — вступила в разговор Анна Хольт. — Ты не мог бы попытаться описать ее? Как она выглядит?

Как обычная дыра, только и всего. Которая по неизвестной причине вызывала у него сильный страх.

— Похоже, случились ужасные вещи, когда ты находился в этой дыре, — констатировала Анна Сандберг. — Может, тебе попытаться выкарабкаться из нее?

— О чем это ты? — спросил Монссон.

— Рассказав, что ты делал, пока находился в черной дыре, — объяснила она.

— Я не знаю, — сказал Монссон. — Я просто оказался там.

Никуда дальше они за целый день так и не продвинулись. К концу допроса у Монссона самого нашлось несколько проблем, о которых он захотел рассказать. И проблем довольно важных. С точки зрения привлечения их в свою защиту. Ну, он не убивал Линду. Они занимались сексом. Совершенно добровольно. Он уж точно не причинил ей никакого вреда.

— Откуда ты можешь знать? — перебила его Анна Сандберг. — Ты же ничего не помнишь?

Монссон знал это, несмотря на провал в памяти. Он никогда не позволил бы себе ничего подобного. У него даже мысли такой никогда не возникло.

— Подумайте об этом на досуге, — предложила Хольт и закончила допрос.

— Мы заполучили его в квартиру. Даже на диван, и он признал секс с Линдой, — сказала Анна Сандберг, которая выглядела такой кровожадной, какой себя постоянно чувствовала.

— Конечно, — согласилась Анна Хольт. — Но он рассказывал об этом вовсе не для нас.

— Боюсь, я не понимаю, — пожала плечами Анна Сандберг.

— Мы никогда не двинемся с ним дальше, — объяснила Анна Хольт и покачала головой. — Он просто хочет ввести в обращение свою черную дыру.

— Он признается в любом случае, что не помнит, — махнула рукой Анна Сандберг.

— Он не настолько глуп, — констатировала Хольт. — Он же может прочитать обо всем, что накопали Энокссон и его коллеги. Здесь его адвокат, конечно, уже постарался.

— Я подумала еще об одном деле, — сказала Анна Сандберг. — Почему он не пробует другие варианты? Например, с сексуальной игрой, которая зашла слишком далеко?

— Самое простое объяснение состоит в том, что адвокат отсоветовал ему это самым решительным образом, — сказала Хольт и тихо вздохнула.

92

В предпоследнюю ночь в Векшё Ян Левин снова видел сон о том лете, когда папа учил его кататься на велосипеде. Том самом лете, когда он получил свой самый первый настоящий велосипед, огненно-рыжий «Крессент Вэлиант». В то самое лето, когда его отец умер от рака.

Проснувшись, он вышел в ванную, ему пришлось открыть окно и впустить свежий воздух. На улице шел дождь. Мелкий и спорый под темными небесами. И холодный тоже.

«Что мне делать здесь? — подумал он. — Все уже кончилось. Пора ехать домой».

93

В середине недели Ян Левин и Ева Сванстрём покинули остальных. Они сделали свое дело, и в них больше не было необходимости. В Векшё в любом случае. Всю дорогу до Стокгольма Левин набирался мужества, собираясь предложить Еве навести порядок в их отношениях. Сказать, что он разведется с женой, а она с мужем. И они съедутся. Начнут строить совместное будущее. Самое время, по меньшей мере для него, чья жизнь быстро шла к закату.

Это так и осталось несказанным, а при мысли о том, что творилось в голове Евы, наверное, и к лучшему. По прибытии в Стокгольм она намеревалась всерьез переосмыслить свою супружескую жизнь и поблагодарить Яна Левина за время, проведенное вместе. Пожалуй, все у них слишком затянулось, но сами по себе дни с ним помогли ей пережить трудное время.

«Как это объяснить? — размышляла она. — Когда сердце сжалось в комок и в душе пустота».

Никаких воспоминаний до того, как он пошел в школу. Мать, о которой он отказывался говорить. Приемный отец, к чьей могиле он не считал нужным проехаться даже ради того, чтобы пописать на нее. Черная дыра в качестве единственного воспоминания. Непоколебимая убежденность, что он, по крайней мере, не нанес вреда Линде. Сама мысль об этом была невыносима для него, а значит, он, конечно, не мог сделать ничего подобного.

Еще шесть допросов об этом, и прокурор присутствовала на четырех последних. Однажды он оказался в окружении трех женщин, и они по очереди разговаривали с ним. Катарина Вибум, Анна Хольт и Анна Сандберг.

— Трое против одного, — констатировал Монссон, даже если его улыбка висельника выглядела крайне натужной.

— Мы полагали, тебе лучше всего общаться с женщинами, Бенгт, — сказала Катарина Вибум. — И чем больше, тем лучше.

Оставалась черная дыра, где Бенгт Монссон, согласно их данным, находился в течение целого часа, когда он насиловал, мучил и задушил Линду Валлин, а тот автомобиль, который он украл еще примерно час спустя, чтобы уехать оттуда и оставить все позади, уже не имел особого значения с юридической точки зрения.

— Черная дыра, — подвела итог руководитель его допросов Анна Хольт.

— Плюс железные доказательства против него, — добавила Катарина Вибум.

— Если бы он отнекивался от всего, — сказала Хольт. — Или, по крайней мере, попробовал вариант с вышедшей из-под контроля сексуальной игрой.

«Нельзя получить все сразу», — подумала она.

После обеда в пятницу пятого сентября Кнутссон и Торен тоже покинули Векшё. Другая жертва убийства ждала их внимания. К тому же требовалось разгрести кучи бумаг, накопившиеся на письменных столах в Стокгольме. Будучи хорошо воспитанными, они попрощались с комиссаром Бенгтом Олссоном, прежде чем отбыли домой.

— Спасибо за прием, — сказал Кнутссон.

— В худшем случае мы, пожалуй, увидимся снова, — ляпнул Торен. — Да, ты понимаешь, что я имею в виду, Бенгт, — добавил он в качестве извинения.

— Я понимаю, — подтвердил Олссон и улыбнулся. — Без вас нам стоило бы большего труда разобраться со всем этим Хотя понятно, что рано или поздно мы взяли бы его с помощью ДНК.

— Без нас Олссон и Монссон поселились бы вместе, — философствовал Кнутссон в автомобиле на пути в Стокгольм.

— И жили бы счастливо до конца дней своих, — согласился Торен.

— Интересно, как все будет с Бекстрёмом, кстати, — сказал Кнутссон.

— Бекстрём выберется из любого дерьма, — ответил Торен.

94

В пятницу двенадцатого сентября Анна Хольт и Лиза Маттей покинули Векшё и поехали домой в Стокгольм. Хольт собиралась вернуться к своим обязанностям в национальном бюро по связям при Государственной криминальной полиции. Юханссон пытался перетащить ее к себе, используя в качестве приманки вновь открытую должность интенданта в его штабе и положение своего ближайшего доверенного помощника. Но, не имея ни малейшего желания выслушивать все его истории, она отклонила заманчивое предложение. Решительно и, естественно, по возможности мягче. Юханссон отреагировал точно в соответствии с ее ожиданиями. Ходил надутый несколько дней, но неделю спустя стал дружелюбным, как обычно, снова и здоровался почти демонстративно вежливо с ней, когда они сталкивались в коридоре.

«Он как ребенок, — подумала Хольт. — Интересно, что он придумает в следующий раз».

Лизе Маттей предстояло отправиться в отпуск для завершения учебы в Стокгольмском университете. Она надеялась разобраться со своим будущим к началу следующего года, когда ей требовалось выйти на работу. Но одновременно ее одолевали сомнения. Каждая решенная ею научная проблема, казалось, сразу же генерировала две новые, еще более увлекательные, и единственным выходом представлялась примерно такая работа, от какой отказалась Анна Хольт, но Юханссон явно не собирался предложить ее ей.

«Странно, что столь талантливый человек не понимает своей выгоды», — подумала Маттей.

Перед отъездом Анна Хольт провела длительную встречу с прокурором Катариной Вибум, во время которой передала ей сотни страниц протоколов допросов подозреваемого Бенгта Монссона. Общим числом двенадцать. Все допросы за исключением одного проходили в форме диалога. И ныне существовали в виде аккуратных распечаток, помещенных в переплет с маленьким желто-синим государственным гербом, а также наклейкой полиции Векшё на обложке. Кроме того, с кратким, предназначенным для прокурора резюме.

— Дальше мне уже не продвинуться, так что теперь все дело за тобой, — констатировала Хольт и кивнула на бумаги на столе между ними.

— Ты заслуживаешь огромной благодарности, Анна, — сказала Катарина Вибум. — Это даже больше того, что я имела право требовать и на что могла надеяться.

— И чем все это тогда обернется для него? — спросила Хольт. — Ты, помнишь, обещала рассказать.

— Пожизненное заключение за убийство, — сказала прокурор. — На мой взгляд, у Монссона и его адвоката есть две возможности для защиты.

— И какие же? — поинтересовалась Хольт.

Одна состояла в том, что преступник и его жертва занимались сексуальными играми, которые зашли слишком далеко. Добровольно с ее стороны, при активном согласии даже. В результате — неудачное стечение обстоятельств, неумышленное причинение смерти другому лицу и несколько лет тюрьмы.

— И каков твой прогноз? — спросила Хольт.

Прокурор покачала головой.

— Мне не понадобится даже обращаться к понятию определенного умысла. Вполне хватит показаний экспертов и патологоанатома.

— И ты полностью уверена в этом? — спросила Хольт.

— Мы ведь говорим об уголовном суде в Векшё, — напомнила прокурор. — Совершенно независимо от того, станет ли он сейчас утверждать подобное. Будем надеяться, конечно, что у адвоката хватит ума отсоветовать ему любые подобные попытки.

— О чем еще может идти речь? Вторая возможность, — напомнила Хольт.

— Провал в памяти, — объяснила прокурор. — Тогда в качестве первого шага требуется показать, насколько серьезные психологические нарушения у него имеются. Чтобы подготовить почву для сексуальных и прочих домогательств, которым он подвергся, когда был маленьким, о которых расскажет, как только его начнут обследовать мозгоправы и он останется наедине с докторами, способными, в отличие от всех других людей, заглянуть в чужие мозги. С тех пор как тетеньки и дяденьки в белых халатах получили возможность пополнять свой репертуар нашими провалами памяти, это уже не первый случай, когда преступник не помнит вообще ничего, — вздохнула прокурор.

— Что случилось со старым добрым патологическим пьянством и нашими обычными шведскими преступлениями в состоянии опьянения? — спросила Хольт и тоже вздохнула.

— Они исчезли, как только всем так называемым «синякам» стали давать пожизненное, пусть они и понятия не имели о том, что ударили ножом своего кореша предыдущим вечером. Сегодня все гораздо сложнее. Обычного шнапса уже недостаточно. Даже при том, что ты мариновал свои мозги в спирте двадцать и более лет. Судебная психиатрия ведь развивается. Постоянно. Только такие, как ты и я, не двигаются вперед и топчутся на месте.

— Ему удастся выскользнуть?

— Только не у нас в суде в Векшё, — сказала прокурор. — А вот относительно апелляционного суда, куда все обращаются, у меня нет никакой уверенности.

— То есть за убийство ему присудят принудительное психиатрическое лечение в медучреждении закрытого типа, откуда он сможет выйти только по результатам так называемого особого освидетельствования, — подвела итог Хольт.

— Возможно или, пожалуй, даже вполне вероятно, — сказала прокурор. — И единственным утешением в данной связи служит то, что большинство адвокатов имеют странное представление о том, как добиться сегодня столь вожделенного результата.

— Не самый простой путь, — согласилась Хольт.

— Да, уж точно не самая гладкая дорожка, — подтвердила прокурор.

95

Во второй понедельник октября в клубе публицистов в Стокгольме состоялась большая встреча, на которой обсуждались различные вопросы правовой защищенности в связи с нашумевшим убийством Линды. Большинство из наиболее уважаемых представителей печатных и электронных средств массой информации сидели в президиуме собрания, и главным украшением это медийной короны, естественно, был главный редактор «Дагенс нюхетер».

Однако он оказался бы далеко не самой первой звездой, если бы сейчас речь шла о размещении всей компании за обеденным столом его величества, поскольку в качестве первого докладчика и почетного гостя вечер открыл канцлер юстиции.

Он выразил значительную обеспокоенность по поводу того, как расследовалось убийство Линды и все похожие преступления в последнее время. Согласно полученным им данным, правоохранители Векшё в сотрудничестве с Государственной криминальной полицией из Стокгольма собрали добровольные пробы ДНК почти у семисот человек. И все эти люди, как оказалось позднее, не имели никакого отношения к преступлению.

По информации, полученной его сотрудниками из Государственной криминальной полиции, данное убийство вдобавок раскрыли традиционным способом за счет анализа всех имеющихся сведений, свидетельских показаний и так называемого внутреннего сыска, то есть работы с досье. И хотя ДНК преступника сыграла немаловажную роль в качестве доказательства, которое прокурор представила на стадии предварительного расследования, по мнению канцлера юстиции, всех других аргументов более традиционного типа ему более чем хватало для предъявления обвинения по делу.

Сам канцлер был крайне отрицательно настроен против употребления слова «добровольный» там, где фактически речь шла о полицейских и прокурорских возможностях по использованию так называемых правовых средств принуждения. Именно поэтому он приветствовал предложение значительно расширить возможности правоохранительных органов в части сбора проб ДНК, проведения всех необходимых анализов и регистрации их результатов. И считал, что вопрос о добровольности, надо надеяться, скоро отпадет сам собой, а в будущем ДНК всех людей уже с рождения будет находиться в общенациональном банке данных.

В заключение он также воспользовался случаем и поблагодарил средства массовой информации за их бдительность. А также скромно заметил, что сам вполне мог бы упустить из вида столь важную проблему, если бы они вовремя не забили тревогу.

У представителей массмедиа не нашлось никаких возражений против его анализа и выводов. Это ведь был важный вопрос в любом демократическом и правовом государстве, и, по словам главного редактора «Дагенс нюхетер», они собирались в будущем уделять ему еще больше внимания в своей газете. Лично он был горд и рад, что именно ему и его сотрудникам удалось сдвинули камень с места.

Руководивший дебатами председатель Клуба публицистов в конце мероприятия воспользовался случаем и спросил редактора «Смоландспостен» (поскольку тот все равно находился на месте, а они виделись не каждый день), как получилось, что небольшая провинциальная газета отказалась поместить столь злободневную статью, которую крупнейшее утреннее издание Швеции сразу же опубликовало и вдобавок сопроводило передовицей и большим репортажем в разделе новостей.

Поблагодарив его за вопрос, руководитель «Смоландспостен», не вдаваясь в детали, все-таки сообщил, что это имело отношение к его предыдущему опыту общения с автором материала. Речь шла об обстоятельствах, неизвестных коллегам из «Дагенс нюхетер» или на которые они просто решили не обращать внимания. Откуда, собственно, простому деревенскому писаке было знать, как работает кухня в самом шикарном издании страны?

Совершенно независимо от того, как поступили там, он лично принял решение отказать библиотекарю Марианну Гроссу. И ни минуты не жалел о своем решении, а получи он предложение такого рода в будущем, естественно, не колеблясь отверг бы его снова.

Потом все переместились в бар Оперы, «Грандс Веранду» и прочие близлежащие питейные заведения для состоятельной публики, и, как обычно, медийные дебаты продолжались до полуночи, пока их участники наконец не отправились по домам к семьям ради нескольких часов заслуженного отдыха.

96

В понедельник двадцатого октября в уголовном суде Векшё начался судебный процесс над Бенгтом Монссоном, а приговор огласили только почти через три месяца, девятнадцатого января следующего года. Причиной столь долгого рассмотрения дела стало прежде всего решение подвергнуть подсудимого так называемому расширенному психиатрическому обследованию, чтобы иметь полное представление о состоянии его душевного здоровья, поскольку это могло сказаться на выборе наказания.

Уже двадцатого декабря был получен ответ из судебно-психиатрической клиники в Лунде, но потом подошло Рождество, а за ним подтянулся Новый год и другие праздники. И кроме того, суду понадобилось время, чтобы отшлифовать и улучшить свои формулировки и вообще подумать над тем и другим.

Из несекретных выводов врачевателей душ выходило, что Монссон страдал сильным психическим расстройством, однако выявленные нарушения одновременно являлись недостаточно серьезными, чтобы подвергать его лечению в заведении закрытого типа. В результате суд единогласно согласился с прокурором и приговорил его к пожизненному тюремному заключению за убийство.

Этот приговор был обжалован в апелляционном суде, который назначил новое психиатрическое обследование, которое проводилось в больнице Святого Зигфрида в Векшё под руководством недавно получившего звание профессора судебной психиатрии Роберта Брундина.

И он пришел к другим выводам, по сравнению с коллегами из Лунда. Согласно его заключению, Монссон страдал очень сильным расстройством психики, и в приговоре, который апелляционный суд огласил в конце марта, за убийство его приговорили к принудительному психиатрическому лечению в медучреждении закрытого типа с так называемым особым освидетельствованием впоследствии.

Уже через неделю после вынесения вердикта профессор Брундин дал длинное интервью одной из многих общественных программ государственного телевидения. И там он рассказал, что в данном случае они имели дело с серьезно больным преступником, у которого наблюдались ярко выраженные хаотические отклонения в психике. В свою очередь, возможно, появившиеся в результате сильных травмирующих переживаний, перенесенных в детстве.

Нет, они, конечно, не имели никакого отношения к войне, как у других злодеев с похожими отклонениями, но по своему качественному содержанию и последствиям их вполне можно было сравнить с военными. Поскольку они подпадали под понятие врачебной тайны, Брундин не мог подробнее в них вдаваться, но объяснил, что ни о каком сексуальном садисте с исключительно развитыми сексуальными фантазиями в любом случае речи не шло. Так же как и о преступнике в чистом виде, но с хаотическими отклонениями в психике. Скорее об интересной промежуточной форме между двумя ранее названными состояниями.

— Я имею в виду, что мне, наконец, удалось найти недостающее звено между этими двумя базовыми типами, скажем так, — констатировал крайне довольный Брундин, который поздравил себя самого и своего нового пациента с лечебными контактами, ожидавшими их в скором будущем.

— Как вы думаете, вам когда-нибудь удастся вылечить его? — спросила репортер с телевидения.

При всем уважении к ней и ее программе Брундин посчитал вопрос неверно сформулированным.

— Что вы имеете в виду? — спросил профессор. И продолжил: — Речь ведь идет о том, как нам помочь будущим поколениям таких, как он. Но если вас интересует время лечения, боюсь, именно этот пациент принадлежит к уже потерянному поколению.

Профессор, похоже, неплохо разбирался также и в литературе.

Бекстрём смотрел программу по телевизору. Он сидел в своей уютной берлоге поблизости от здания полиции, обставившись пивом, солодовым виски и взяв больничный в ожидании, когда возбужденное против него дело о сексуальном домогательстве отправят в архив. В коричневом конверте оставалось еще довольно много денег, так что его жизнь, конечно, могла сложиться и хуже.

«Надо было просто сварить клей из этого идиота», — подумал Бекстрём, который, несмотря на все свои недостатки, имел хорошо развитое чувство справедливости.

97

В пятницу двадцать четвертого октября матери Линды Валлин предстояло выступить в суде Векшё в качестве свидетеля и рассказать о своих контактах с мужчиной, убившим ее дочь. Накануне она поговорила с Анной Сандберг по телефону, и они решили, что та заберет ее из коттеджа на следующее утро. В остальном она чувствовала себя гораздо лучше, чем раньше, и с нетерпением ждала возможности наконец облегчить душу, чтобы попытаться прийти в себя после потери дочери.

Когда Анна Сандберг приехала за ней, входная дверь была открыта настежь. Осенний ветер играл с ней, как ему заблагорассудится, и, увидев брешь в аккуратном ряду гальки, которая окаймляла ухоженную гравиевую дорожку, Анна сразу же поняла, что случилось. Водолазы нашли бедную женщину уже на следующий день, на глубине четырех метров. Прежде чем пойти к озеру, она надела зимнее пальто с большими карманами и набила их галькой с бордюра дорожки. Затем затянула пояс на груди, тем самым зафиксировав руки выше локтей на случай, если передумает в последний момент.

У нее в нагрудном кармане лежала фотография, сделанная на праздновании Янова дня в усадьбе у отца Линды три года назад. В центре улыбающаяся Линда, а рядом — ее мать и будущий убийца. Кто-то фломастером обвел кружком лица Лотты Эриксон и Бенгта Монссона и написал сверху: «убийцы». Конверт, в котором она, очевидно, получила снимок, пришел по почте и валялся брошенный на полу в кухне. На нем отсутствовали данные об отправителе и, судя по марке, его бросили в среду в почтовый ящик в Векшё.

Расследование ее смерти закончилось задолго до того, как суд вынес свое заключение. Главный вывод был сделан, как только обнаружили тело. Мать Линды покончила жизнь самоубийством. Чтобы подтолкнуть к нему убитую горем женщину, не требовалось особых усилий, а того, кто отправил злополучное письмо, так и не нашли. Отец Линды не имел ни малейшего понятия об этом деле. Полиция Векшё допросила его, но о бывшей жене он, по его словам, давно забыл.

Ему осталось только беречь память о своей единственной и горячо любимой дочери.

98

В апреле следующего года отдел персонала Государственного полицейского управления наконец поставил точку в деле комиссара Бекстрёма. Причина столь долгого рассмотрения этого дела состояла в том, что прокурор только неделей ранее смог разобраться с заявлением против Бекстрёма, содержавшим обвинение его в сексуальном домогательстве. Преступление не подтвердилось.

Сложное оказалось расследование. Прежде всего, ситуация с доказательствами оставляла желать лучшего, поскольку Бекстрём настойчиво придерживался своей первой версии, а именно что потерпевшая по собственной инициативе поднялась в его комнату, хотя Бекстрём сам предлагал встретиться с ней в баре после того, как примет крайне необходимый ему душ и сменит рубашку. К концу разбирательства заявительница вдобавок отказалась сотрудничать, поскольку не видела в этом смысла, и в такой ситуации у прокурора все как бы решилось само собой.

Оставались неясности финансового характера в обшей сложности на сумму примерно в двадцать тысяч крон. Различные не подтвержденные никакими документами траты наличными, странный счет за стирку, таинственное дополнение к счету на материалы для конференции, которое, помимо всего прочего, содержало тридцать одну тряпку для стирания с доски на 96 крон, счет за просмотр порнофильма в номере одного из его коллег, а также еще всего понемногу весьма странного. Уже в тот самый день, когда экономический отдел указал Бекстрёму на его грехи, он наличными покрыл все необоснованные расходы, чудом сохранив свою репутацию.

Тем не менее он все равно получил выговор за многочисленные нарушения всевозможных инструкций и предписаний, касавшихся персонала Государственной криминальной полиции, и его профсоюзному представителю пришлось здорово потрудиться, чтобы найти компромисс, с которым главный шеф Бекстрёма, начальник Главной криминальной полиции Ларс Мартин Юханссон, смог смириться.

Бекстрём вернулся в криминальную полицию Стокгольма, где его пока отправили в отдел розыска пропавших вещей. Или в полицейское бюро находок, как все настоящие полицейские, включая самого Бекстрёма, назвали это место хранения потерянных владельцами велосипедов и заблудших полицейских душ.

Свое звание комиссара он, однако, сумел сохранить. Юханссон был не настолько злопамятный, а Бекстрём сам охотно отказался бы от него, лишь бы не трудиться бок о бок со своим старым соратником Вийнбладхом, который работал на полставки в том же отделе после того, как попытался отравить свою бывшую супругу пятнадцать лет назад, но, к сожалению, умудрился отравить только себя самого и по этой причине переместился из технического отдела в собственный архипелаг ГУЛАГ полиции Стокгольма.

99

На ежегодных днях полиции на выставке Эльвшёмессан в Стокгольме в мае того же года комиссар Бенгт Олссон прочитал высоко оцененный участниками мероприятия доклад по главной теме, касавшейся конфликтов между различными полицейскими инстанциями. Олссон поделился собственным опытом работы в качестве руководителя расследования убийства Линды.

С одной стороны, речь там шла о нем самом и его коллегах из полиции Векшё. При их ограниченных ресурсах и одновременно хорошем знании местных условий и контингента и достойном уважения практическом опыте. А с другой — о Государственной криминальной полиции, которой не требовалось постоянно считать деньги и, пожалуй, прежде всего из-за этого, похоже, предпочитавшей наступать на свои проблемы как можно более широким фронтом.

Понятно, не обошлось без определенных трений между обеими группами. Причем возникших не по чьей-то персональной вине, если верить Олссону, а совершенно естественным путем, поскольку члены обеих групп жили в различных мирах и воспитывались в духе разных культурных ценностей и взглядов на жизнь. Само собой, имел место разноплановый обмен мнениями между ними, и сам он особенно хотел бы отметить неоценимую помощь, которую полиция Векшё получила от группы ППП Государственной криминальной полиции, а также большой вклад ее представителей там, где дело касалось регистрации материалов расследования, если вспомнить об их неимоверном количестве.

В конце концов Олссон сделал безоговорочный вывод, что именно знание местных условий и контингента сыграло решающую роль в поимке преступника. И это следовало учесть на будущее и серьезно подумать над тем, как можно было бы усилить ресурсы региональных полицейских властей в связи с расследованием особо тяжких насильственных преступлений и таким образом заложить основу для некой новой организации.

Когда Олссон закончил выступление, Ларс Мартин Юханссон подошел и поблагодарил его. Не только от себя лично, но и от всех других.

— Никогда большинству из нас не приходилось выслушивать такое количество ахинеи от одного-единственного коллеги за столь короткое время, — констатировал Юханссон с присущей ему прямотой. Он также попросил Олссона, если тому понадобится какая-то помощь с подобной ерундой в будущем, больше не беспокоить Юханссона и его сотрудников.

В пятницу двадцать восьмого мая кандидат философии Лиза Маттей представляла свою докторскую диссертацию на кафедре практической философии Стокгольмского университета. Ее сочинение носило название «В память о жертве?», и знак вопрос в конце был именно тем, о чем, собственно, шла речь. О тайных посланиях, скрытых в описаниях средствами массовой информации так называемых сексуальных убийств женщин, которые диссертант выбрала, чтобы проанализировать их с точки зрения гендерной концепции.

О классической семиологической связи между выражением и его содержанием и о той странной ситуации, когда за последние пятьдесят лет имена почти двухсот женщин стали нарицательной «составляющей» сексуальных убийств, оборвавших их жизнь. Начиная с убийства Биргитты, убийства Герды, убийства Керстин и убийства Уллы, если называть четыре известных всей стране страшных преступления пятидесятилетней давности, и кончая последними, имевшими место в новом тысячелетии: убийством Кайсы, убийством Петры, убийством Йенни… убийством Линды.

О том, что убитые, в сущности, превратились из женщин во плоти в медийные символы, согласно принятой семиологической терминологии.

Символами чего же они являлись? Что объединяло их более, чем способ, которым их убили и который детально описывали в массмедиа а потом, наконец, предали относительному забвению в истории шведской криминалистики? Конечно же все упиралось не только в половую принадлежность. Хотя имена мужчин ведь никогда не использовались в качестве «составляющих» для обозначения убийства конкретного лица, причем совершенно независимо от мотива, сексуального или какого-то другого. Для такой чести явно недостаточно было родиться просто человеком, а нужно было быть именно женщиной, причем не всякой, а определенного возраста. Самой юной из них между тем было только пять, когда ее изнасиловали и задушили, но, за исключением дюжины проституток, ни одна из них не была старше сорока. Мотив преступника и способ его действия также не давали исчерпывающего объяснения. Количество женщин, которых убили за то же самое время по причине наличия у преступника сексуального мотива (или если то, что он сотворил со своей жертвой, указывало именно на такую движущую мотивацию), составляло около пятисот за тот же период.

Лиза Маттей задала себе естественный вытекающий отсюда для любого думающего человека и женщины-полицейского вопрос. Что заставляло прессу игнорировать шестьдесят процентов всех убитых на сексуальной почве женщин?

Многие из них выглядели слишком старыми. Самой старшей было больше девяноста, когда ее изнасиловали и забили насмерть обухом обычного топора. Многие жили в ужасных социальных условиях. Спали вместе с опустившимися на дно общества мужчинами. Во многих случаях их убийц поймали сразу же или по горячим следам, и их историям, с точки зрения СМИ, недоставало драматизма.

Они оказались не слишком привлекательными, чтобы большинство газет восприняли их как достойный товар. Не очень хорошие фотографии. Не особенно сенсационные тексты. Слишком банальные сюжеты. Они просто-напросто не годились.

По какой-то причине Лиза Маттей посвятила свою диссертацию почти двумстам женщинам, фамилии которых в конце были перечислены в алфавитном порядке. Первую звали Анна, а последнюю Оса, и их обеих, как и всех прочих сто девяносто восемь, средства массовой информации упоминали в свое время в связке со словом «убийство».

«Хотя меня саму зовут Лиза, я просто Лиза Маттей, — подумала Лиза Маттей, когда в последний раз нажала клавишу на своем компьютере. — Мне тридцать два года, я — инспектор полиции и скоро стану доктором философии».

Примечания

1

ВИКЛАС (VICLAS, Violent Crime Linkage Analysis System) — система коррелирования насильственных преступлений, впервые примененная в Канаде.

2

Ты будешь первой, кто узнает (англ.).

3

Я знаю своих людей (нем.).

4

Восхищен (фр.).

5

Давно не виделись (англ.).

6

Один на дорожку (англ.).

7

Счастливчик (англ.).

Content

Лейф Г. В. Перссон
Таинственное убийство Линды Валлин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

Примечания