Анна Климова

Сердце странника

Часы в библиотеке густо пробили четыре раза. Анжелика Федоровна отложила «Лавку древностей» Диккенса, которую перечитывала бессчетное число раз, всякий раз тихо умиляясь на сентиментальных местах. До слез умиляясь. Зоя этих слез не понимала. «Что за дурость! — раздражалась она. — Реветь белугой над барскими романчиками, где «выкают» даже детям! Вот ведь напасть какая!»

«Ты, Зоя, из-за своего дремучего невежества очень похожа на одного из чеховских героев. Тот весьма нелестно отзывался об авторитете Тургенева», — отвечала Анжелика Федоровна с сознанием собственного превосходства, на которое считала себя вправе. Разумеется, Зое нечего было возразить, и она по обыкновению презрительно фыркала.

Но «Лавка древностей» была отложена не из-за пробивших часов, не из-за вспомнившихся разговоров с Зойкой, не из-за усталости от долгого чтения и не из-за того, что скоро пить чай. Все дело было в двери. Анжелике Федоровне показалось, что кто-то вошел в квартиру. Вообще такое ощущение всегда возникало у нее в часы одиночества и по ночам. Конечно, Зоя всегда аккуратно запирала входную дверь. Несколько лет назад она повела против Анжелики Федоровны настоящую войну под девизом: «Даешь запертую дверь днем и ночью!». Зоя весомо апеллировала к неспокойным временам, которые лучше всего пережидать за закрытой на замок дверью. Хозяйка же квартиры, привыкшая настаивать на своем особом мнении, подкреплявшемся привычкой никого не бояться, была категорически против. С тех времен у Анжелики Федоровны был припрятан запасной ключ, которым она и пользовалась в пику своей домоправительнице. Эта увлекательная битва не прекращалась ни на день. Сама Анжелика Федоровна в последнее время даже не отдавала себе отчета в том, зачем постоянно достает из тайника в прихожей ключ и отпирает входную дверь. Иногда ей смутно представлялись какие-то гости, которые вот-вот должны быть, но не смогут войти, так как она не услышит их звонка; иногда сама Анжелика Федоровна обнаруживала себя в одной ночной рубашке на площадке, совершенно при этом не помня, как покинула квартиру.

Вот и сейчас Анжелика Федоровна попыталась вспомнить, заглядывала ли в свой тайник. Да, в прихожей она определенно была. Помнила о пятнах на зеркале, за которые намеревалась сделать Зое выговор, помнила о лампочке в люстре под потолком, которую следовало заменить на более мощную. А вот про ключ из тайника не помнила. Хотя… Вроде бы ключ брала.

Проклятая память! Неужели она действительно прослушала звонок в дверь и кто-то, не дождавшись ответа, вошел?

Анжелика Федоровна откинула с ног плед, с трудом вытащила себя из кресла и встала на затекшие ноги. Опираясь на трость, старуха отправилась искать причину своего беспокойства. Причина нашлась в большом зале. Молодой человек стоял чуть нагнувшись у одного из шкафов и рассматривал коллекцию нэцке, которую собирал в свое время Михаил Степанович. Незваный гость с таким вниманием разглядывал забавные фигурки за стеклом, что Анжелика Федоровна невольно улыбнулась.

— Нравится? — спросила она, ожидая увидеть хотя бы вздрогнувшие плечи. Но молодой человек даже не обернулся.

— Не знаю. Что это?

— Нэцке.

Гость соизволил наконец взглянуть на хозяйку квартиры.

— Ага. Я так и понял, — кивнул он с откровенной иронией.

— Боюсь, что нет, — хихикнула старуха. — Эти очаровательные фигурки из Японии. Во всяком случае, Михаил Степанович старался покупать или выменивать оригинальные экземпляры, а не подделки. А нэцке, знаете ли, очень даже подделывали, как и любые другие вещи, ценящиеся у коллекционеров. Даже какой-то фильм детективный был. Первые нэцке, к вашему сведению, появились в конце XVII века. С их помощью японцы прикрепляли к поясу своего кимоно кисет или кошелек. Видите это сквозное отверстие?

Старуха открыла шкаф и показала поближе одну из фигурок.

— Видите? — счастливо настаивала она на ответе.

— Вижу. Ну и что? — пожал плечами парень.

— Н-да, — разочарованно произнесла Анжелика Федоровна, захлопывая дверку шкафа. — Вы не отличаетесь любезностью, молодой человек. Я стара, но это не значит, что я не заслуживаю элементарной любезности. И вежливости, кстати, тоже.

— А почему вы не спрашиваете, кто я такой и как попал в вашу квартиру? — с неподдельным интересом спросил парень.

— Ну, положим, как вы попали сюда, я знаю. Дверь была открыта. Терпеть не могу эту новомодную привычку запирать двери днем. В наше время запирались только нечистые на руку люди. Простым советским людям бояться было нечего.

— А если я вор? — пытливо прищурился гость.

— Не знающий ценности подлинных нэцке? — воскликнула она, смеясь. — Тогда вы, уж простите старуху за прямоту, очаровательно невежественны. Так что не наговаривайте на себя. Вы слишком молоды и чрезвычайно смелы для вора. А воры, насколько я знаю, ужасно трусливы.

— Вы встречались с ворами? — усмехнулся парень, сняв с полки какую-то книгу.

— Из ваших уст это прозвучало довольно двусмысленно, — погрозила ему пальцем Анжелика Федоровна. — С ворами встречаться мне не приходилось, но если бы довелось, то я обязательно подыскала бы слова, которые их устыдили бы. Помогите-ка мне сесть вот сюда, в это кресло. Мне тяжело стоять. С ногами в последнее время совсем беда.

Парень с некоторой неловкостью поддержал ее за руку.

— Спасибо, — поблагодарила его старуха. — Как вас зовут?

— Жора.

— Георгий, — кивнула она. — А по батюшке?

— Можно просто Жора. Я так привык.

— Хорошо. Итак, что вы читаете, Жора?

— В каком смысле? — опешил гость от такого неожиданного вопроса.

— Какой вы непонятливый! Книги, книги какие читаете?

— Я?

— Да, вы. Мне интересно, что сейчас читает молодежь. В свое время мы читали всегда и везде.

После минутного замешательства Жора усмехнулся и сказал:

— Вы странная старушка. Знаете это?

— Не смейте называть меня старушкой! — возмутилась она, хлопнув себя по колену. — Боже, что за воспитание! Сама себя я могу называть хоть усохшим гнилым яблоком, это останется на моей совести, а вы уж, будьте любезны, Анжеликой Федоровной. Так что вы читаете?

— В основном детективы. Что под руку подвернется, — пожал он плечами, явно не готовый к такому повороту темы.

— Беда, беда, беда, — покачала головой Анжелика Федоровна. — Что под руку подвернется. А под руку обычно попадают те книжечки в мягкой обложке, которые я однажды видела в газетном киоске. Вроде «Смерть и немножко любви» или «Ночь неудержимых ножей». Полагаю, до Агаты Кристи вы еще не добрались?

— Вы что же, совсем меня недоумком считаете?! — со сдержанной яростью выпалил Жора. — Читал я Агату Кристи!

— Да? Что именно, если не секрет?

— «Месть Норфет»! Вот! — пощелкав пальцами, удовлетворенно сообщил он. — Ну и не только.

— Понятно. Только не Норфет, а Нофрет. «Прекрасная юная наложница стареющего Имхотепа», — как писала Агата Кристи. Казалось бы, первопричина всех бед в семействе хранителя гробницы, но на самом деле всего лишь… Кто Нофрет, по-вашему, Жора?

— Вы что, экзамен мне решили устроить?

— Ну, нам же надо с вами о чем-то говорить! Не о погоде, в самом-то деле. А книги — самое верное средство понять, какой перед вами человек, чего он стоит и на что способен.

— Вы так думаете?

— Я всегда говорю то, что думаю. Или молчу. На крайний случай. Подобное свойство всегда отличает людей принципиальных, имеющих внутренний железный стержень. Кстати, большая редкость в любые времена — настоящая принципиальность. О чем бишь мы говорили? Ах да! О книгах Агаты Кристи. Так что там такое с Нофрет? Вы помните?

— По-моему, она наглая сука, которая получила по заслугам, — глядя ей прямо в глаза, ответил Жора.

— Слышу голос подворотни, мальчик, — старуха предостерегающе погрозила пальцем, — простительный только в том случае, если он хотя бы отражает суть обсуждаемой темы. Однако не в этом случае. Нофрет была несчастна и старалась скрыть это за насмешкой и презрением к окружающим. Когда человек становится жертвой обстоятельств, он не может придумать ничего лучшего, чем окружить себя стеной непробиваемой самоуверенности. Но, если по сути, в чем ее вина? Только в том, что она была вынуждена выйти замуж за старого скучного жреца и оказалась в откровенно враждебной обстановке. Возможно, она лишь немножко такая, как ты ее назвал. Но это скорее отражает ее способность к сопротивлению. Или, по-твоему, женщина не должна сопротивляться? Хоть в какой-то мере?

— Я думаю, женщине следует быть очень осторожной, а не самоуверенной. Самоуверенность губит женщину.

— Самоуверенность сгубит любого. Не только женщину. И вдвойне самоуверен тот, кто приписывает это качество только женщине.

Пришелец засмеялся.

— А вы мне нравитесь! Вы боевая. Наверное, и про войну расскажете?

— Не расскажу, — поджав губы, ответила Анжелика Федоровна. — Потому что войну мы пережили в эвакуации. И вы, кстати, зря ехидничаете. Вы даже представить себе не можете, насколько было тяжкое то время.

— А сейчас нам, значит, легко?

— Во всяком случае, легче, чем тогда. Да, послушайте! Совсем забыла. Вы, быть может, хотите чаю?

— Чаю, говорите? — недобро усмехнувшись, покачал головой гость, в душе которого бушевала непонятная даже ему буря.

— Да. Я предложила бы вам раньше, но уж очень увлеклась разговором.

— Чаю, чаю, чаю, — нараспев, произнес он, проводя пальцем по корешкам книг, стоявших в шкафу. — Не хочу я вашего чаю. Не хо-чу.

— Чего же вы тогда хотите? — удивилась старуха.

Жору пробрала дрожь. Он неожиданно ощутил всю «неуютность» своего положения и всю беспричинность злости, ставшей его недоброй спутницей в последние несколько месяцев.

Пребывая до сих пор в каком-то сумрачно-решительном и даже злобном состоянии, тут он неожиданно споткнулся. Идя сюда, у него было непреклонное желание добиться своего любым способом. Длительные размышления, в которых неизменно присутствовала какая-то дикая, извращенная логика, привели к тому, что Жора стал считать Кристину своей самой большой должницей. Он просто ослеп от этой яркой мысли. А все потому, что относился к особой категории людей, привыкших наделять каждого собственными пороками. Такие люди смотрят на мир через странный туман, застилающий их мозги и глаза. Туман этот обычно состоял из летучей дисперсии раздутого самомнения, гнусной мизантропии, вздорного характера и просто дурного настроения, которое на ком-то обязательно надо сорвать. Этот ядовитый дым, как кривое зеркало, коверкал, дробил, вытягивал, перекручивал, сплющивал и измельчал реальность, заставляя того, кто попал под его действие, видеть мир в ином, уродливом свете. Жизнь для такого человека становилась мукой, потому что он переставал ей радоваться, ведя вместо этого безуспешную борьбу за собственное Я, на которое никто и не думал покушаться. Эти люди — первые скандалисты в очереди. Они с удовольствием затевают ссоры в переполненном транспорте. У них «четкие принципы» относительно уличных попрошаек. Они мастаки негромко, но вполне отчетливо поносить окружающих, выражаясь при этом в третьем лице. У них прекрасно развита фантазия, позволяющая им предполагать, домысливать и, наконец, видеть в ближнем своем самое худшее. Такие люди отравляют воздух вокруг себя, коверкают жизни, ломают судьбы, крушат надежды и остаются вполне довольны собой, потому что в любой ситуации видят только себя и свою правоту.

До сего момента Жора не замечал уродства своей больной души. Он не находил ничего дурного в своих прихотях и желаниях, потому что, кроме них, все остальное не имело для него ни малейшего значения. Жора жил, словно вел азартную игру, из которой хотел выйти победителем при любом раскладе, но которая, в свою очередь, не отпускала его, превратив в своего раба. И вот ненормальная старуха, которая даже не поинтересовалась, с какой стати он оказался в ее квартире, запросто заставила его почувствовать нечто похожее на стыд — чувство, давно им забытое. Она напоминала ему старую школьную преподавательницу, которая учила его складывать 2 и 2 и открывала глаза на простые истины. Она разрушила кокон бесчувственности, в который однажды он заключил себя. Как это могло случиться? Что она сделала? Как ухитрилась так ловко притупить его решительную, жгучую злость? Притупить настолько, что ему вдруг захотелось бежать отсюда куда глаза глядят. Бежать, бросив все: снятую квартиру, из которой хозяйка давно грозилась выгнать за неуплату, вещи, немногочисленных дружков, мелкие делишки, обеспечивавшие его скудными денежными знаками. Бежать туда, где его не знали…

Простая, ясная цель, с которой Жора шел сюда, испустила дух, обмякла и уже не казалась значительной. Он перестал чувствовать себя хозяином положения. Мелкое дрожащее беспокойство постепенно овладевало его чувствами. Жора на мгновение, на бесконечно короткий миг увидел себя со стороны в чужой квартире беседующим с незнакомой пожилой женщиной, даже не подозревавшей о его истинном обличье, совершенно отличном от того, которое она видела, и ему стало тоскливо. Тоскливо и одиноко, как заключенному в тюремной камере, ключи от которой давным-давно потеряны. Кто мог знать, кто мог видеть, кто мог слышать то, что происходило за толстыми стенами его собственной «одиночки»? Никто. Кроме старухи, почему-то знавшей о нем больше, чем он сам. Во всяком случае, ему так показалось. Ведь если бы она закричала на него, потребовала убраться из квартиры или начала угрожать милицией, Жора нашел бы применение тому предмету, который прятал за поясом.

Он подошел к старухе вплотную и присел на корточки, уцепившись в подлокотники ее кресла.

— Вас что-то беспокоит? Вы смотрите на меня так, словно вас мучает какой-то вопрос, но вы не решаетесь его задать, — спокойно заметила она.

— Кто я, по-вашему? — тихо спросил он.

— Дайте-ка подумать… — Анжелика Федоровна картинно приложила палец к губам. — Вы явно не из круга моих приятелей, потому что все они гораздо старше вас. И за Зоей я не замечала склонности водить дружбу с привлекательными молодыми людьми. Значит, если рассуждать логически, вы имеете некоторое отношение к нашей Кристине.

— Очень даже может быть. И где же она?

— Было бы странно, если бы она давала мне отчет о своих делах, вы не находите? И вообще, Жора, вы меня пугаете. В вас слишком много непонятного. А непонятное пугает. Не хотите рассеять страхи старого человека и сказать ему, чего же именно вы хотите?

— Разве я сказал, что чего-то хочу?

— Это написано на вашем лице, Жора. Желания, пороки и чувства пишутся на любом лице, словно мелом на школьной доске. Иногда жирными, ясными строками, а иногда бледными, скользящими паутинками, которые едва можно разглядеть. Прочтите, если не читали, «Маскарад» Лермонтова. Вы все поймете. И еще можете почитать кое-что… то ли у Бальзака, то ли у Оскара Уайльда, то ли у Достоевского. Впрочем, все они умели с величайшей точностью препарировать человеческие поступки и мотивы, скрытые от менее наблюдательных. Иначе говоря, зрить в корень. Вам, я вижу, неудобно. Пересядьте на стул, вот здесь, возле меня. Вы мне интересны. Я хочу поговорить с вами.

Жора порывисто встал и отошел к столику, на котором под крахмальной занавеской покоилась древняя радиола. Он начал рассеянно просматривать пластинки, аккуратно сложенные на специальной подставке.

— Знаете, мне сейчас постоянно хочется с кем-то говорить. Не важно о чем. Лишь бы говорить. Тишина в моем возрасте имеет обыкновение незаметно превращаться в могильную. Да так, что можно и не уловить разницы. Что вы там делаете?

— Смотрю, — буркнул он.

— Пластинки надо слушать, а не рассматривать. Поставьте-ка что-нибудь на свой вкус.

«Что, что я делаю?! — сверлила его мозг отчаянная, лихорадочная мысль. — Почему все не так? Пластинки, книги… Бальзак хренов! Как в болоте увяз. Дурдом какой-то!»

— Я не хочу ничего слушать. Я не хочу ничего читать. Я не хочу ничего говорить! Понятно?! — развернувшись, прокричал он со злостью.

— Вполне, — с достоинством кивнула старуха. — Только кричать незачем. Я слухом пока не обделена. Сядьте же.

— А зачем? — бросился к ней Жора через всю комнату. — Зачем? Что вы знаете обо мне, чтобы приглашать садиться?

— Вы правы, Жора, о вас я в самом деле ничего не знаю. Но на Востоке говорят: хороший гость роднее отца.

— С чего вы взяли, что я хороший? Вот с чего?!

— Посудите сами, люди ведь не рождаются плохими.

— Зато они рождаются безмозглыми! И многие такими остаются на всю свою долбаную жизнь, не стоящую даже тех шмоток, которые на них висят.

— Какая злая мысль, — заметила Анжелика Федоровна задумчиво. — Вам, Жора, нельзя так думать, право же. Бог знает, к чему можно прийти из-за таких мыслей. Какое вы все-таки странное поколение. Были нигилисты. А в какие времена их не было? Однако ж у нигилистов имелась своя философия, свои псевдоцели. Куда ж идете вы? К чему? Я не понимаю. Совсем не понимаю.

— Мы иногда и сами себя понять не можем, — уже устало отозвался Жора, садясь на пол прямо перед ней.

— Как же вы живете? Чем?

Он помедлил, после чего вытащил из-за спины пистолет, сверкнувший со смертоносным изяществом темным металлом.

— Вот этим. Силой, одним словом.

— Немедленно уберите это. Сию минуту, — глаза старухи сделались грозными и изумленными одновременно. — В противном случае мы с вами рассоримся. Силой! Дурная выдумка слабых и душевно нездоровых людей! Выбросьте это из головы! Нет ничего хуже, чем полагаться на эту вашу так называемую «силу»! Слышите? Нет ничего хуже! И опаснее.

— Еще скажите, что силой ничего добиться нельзя, — иронично скривился Жора.

— Можно. Только вот что это будет за победа и кому она такая нужна?

— Мне нужна.

— Ничего подобного! — возразила Анжелика Федоровна. — Любая цель, которой вы пожелаете достичь с помощью вот этой… штуки, перестанет иметь значение. На первом плане останется «сила» и возможность применить ее. Вспомните: если в первом акте спектакля на стене висит ружье, во втором акте оно обязательно выстрелит. Что бы ни делали и ни говорили герои, один только этот факт неизбежно приведет к трагедии. И вот что мне интересно: чего вы хотите достичь с этой мерзостью в руках?

— Зачем вам знать?

— Затем, что вы в моем доме, молодой человек.

— Мне нужны деньги. Мне нужна целая куча поганых бумажек! — рявкнул он. — Чтобы жить в этом городе, крайне необходимо отстегивать «бабки». Желательно в иностранной валюте. Каждый день.

— Фу! Как это гнусно и банально. К тому же, Жора, вам совсем не идет роль разбойника с большой дороги. У вас слишком интеллигентное лицо. Кто ваши родители?

— У него замечательные родители, — донеслось с порога.

В зал вошла Кристина, глаза которой горели необузданным огнем. Она была бледна, спокойна и решительна.

— Кристиночка, здравствуй, детка. Твой знакомый очень занятный… — начала было Анжелика Федоровна.

— Я знаю, — прервала ее Кристина. — Он может быть очень занятным. Временами. Его занятность простирается так далеко, что уже не поймешь, смеяться или плакать.

Она подошла к нему и очень тихо сказала:

— Уходи немедленно! Слышишь?

— А зачем? — громко ответил Жора, подходя к Анжелике Федоровне и усаживаясь на подлокотник ее кресла. — Здесь меня приняли как хорошего гостя. Мы тут обсудили Агату Кристи и Бальзака. И немножко поговорили о силе.

— Кристиночка, угадай, с чем это расхаживает по городу наш гость?

Кристина, взявшаяся бесцельно поправлять и переставлять безделушки на полках, отстраненно спросила:

— С чем же?

— С револьвером! Как тебе это нравится?

— Что?! — резко обернулась она.

— Вот и я возмутилась. Бандит какой-то, в самом деле, — с иронией посмотрела на Жору Анжелика Федоровна. — Вы, Жора, что же с ним делаете, с этим вашим револьвером?

— Стреляю помаленьку.

— Уж не довелось ли мне на старости лет познакомиться с гангстером местного разлива?

— Нет. Что вы, Анжелика э-э… Федоровна, я не гангстер. Я просто нахожу возможным защищать свои резоны любым возможным способом.

— И какие такие у вас резоны?

— Разные. В основном, как я вам уже говорил, связанные с денежными знаками, которые мне кое-кто должен.

— Ах да. Кажется, у него трудности с деньгами, — заметила театральным шепотом Анжелика Федоровна.

— В самом деле? — переспросила Кристина, перестав лихорадочно перемещаться по комнате.

— Во всяком случае, он так утверждает, — кивнула Анжелика Федоровна.

— И ты, Жора, пришел решать свои трудности сюда? Зря. Здесь не банк, не «скорая помощь» и не 911. Так что не смеем задерживать. Всего самого наилучшего. Могу даже проводить до двери.

— Трудности не у меня, а у тебя. Это во-первых. И я еще не получил ответа на свой вопрос. Это во-вторых.

— Может быть, я могу чем-то вам помочь, Жора? — спросила старуха, внимательно следившая за их разговором. — Мне за вас страшно, ей-богу. Человек в таком отчаянии может натворить разных глупостей. Особенно если у него в руках револьвер. Лично я не могу допустить, чтобы вы, Жора, влипли в какую-нибудь неприятную историю. А все истории с оружием всегда заканчивались неприятностями. Все без исключения! Кристина, детка, принеси мой кошелек. Он лежит в моей комнате, в верхнем ящике трюмо.

Кристина вдруг расхохоталась. Да так, что просто повалилась на стул, запрокинула голову и исторгла из себя оглушительный поток нервного, истерического веселья.

— Бог ты мой, — улыбнулась Анжелика Федоровна, — чем же я тебя так рассмешила, скажи на милость? Что я такого сказала?

— Ты слышал, Жора? — сквозь смех спросила Кристина. — Слышал? Мы готовы принести кошелек. Мы даже готовы отдать тебе его. Бери, Жорик. Наслаждайся. Трать на ночные клубы, на пиво, на «Макдоналдс», на «колеса», на девок. Все замечательно, Жора. Заодно я принесу и свой кошелек. Неужели побрезгуешь, не возьмешь? Или возьмешь? Мой кошелек и кошелек Анжелики Федоровны. Или мой тебе понравится больше? А? Ну что ты молчишь, Жора? Какая тебе разница?

— Кристина, может, человек действительно нуждается, а ты его так смущаешь!

— Да! Разумеется, он нуждается. Он в страшной нужде. Он три дня не ел. Он пал жертвой гнусной несправедливости, из-за которой теперь страдает. Так, Жора? Я права? Что ж, это печально. Молодого человека стоит пожалеть. Погоди секунду, пожалуйста.

Кристина метнулась вон из комнаты и вернулась с кошельком.

— Я сегодня, Жора, как раз получила аванс. Выдали, как видишь, мелкими, оттого кошелек так раздулся. Вот, держи… — она вытащила купюры и насильно сунула их ему в руку. — Вот, вот и вот. Смотри, какая куча.

Купюры падали на пол, потому что Жора, неприятно уязвленный, неожиданно превратился в самого неловкого на свете человека. Он краснел, топтался на месте и желал только одного — понять, наконец, что же все-таки произошло, почему ему, Жоре, так мерзко на душе?

— Не роняй денежку-то! — сделала ему замечание Кристина. — Ну да ничего. Я не гордая. Подниму. Вот. И вот еще одна завалялась. Что, мало? Сейчас и другой кошелек принесу. Там, наверное, еще больше будет. Тебе какая разница, правда? Главное — денежки. Здесь и сейчас. Верно?

Неожиданно ступор Жоры прошел. Он отбросил деньги и схватил Кристину за подбородок, с ненавистью заглянув ей в глаза.

— Ты… ты…

— Что я? Что я? — с вызовом произнесла она. — Ты же этого хотел. Бери! Подавись!

— Жора, немедленно прекратите! Что же это такое! — воскликнула Анжелика Федоровна, замахав руками.

Через мгновение он оттолкнул Кристину и почти выбежал из квартиры. Только дверь оглушительно хлопнула.

— Господи, да что же это со всеми вами? — с ужасом произнесла старуха, прикрыв рот ладонью. — Что это за дикость тут такая?

— Все хорошо, Анжелика Федоровна. Все хорошо, — ответила Кристина, опускаясь на стул. — Хотя, может быть, и не так хорошо, как хотелось бы. В любом случае мне стало легче.

После продолжительного молчания хозяйка дома тихо поинтересовалась:

— Ты его еще любишь?

— Что? — взглянула на нее Кристина, и когда поняла вопрос, усмехнулась. — Очень давно мне казалось, что да. Очень и очень давно. Вообще я часто шла за тем, что казалось, а не за тем, что было на самом деле. И натыкалась на пустоту.

— Я ничего не понимаю! Объясни же мне, наконец, что тут произошло! — потребовала Анжелика Федоровна, пристукнув палкой по полу. — Кто он? Что он? Зачем он так говорил со мной и с тобой?

— Он никто.

— Очень внятное объяснение, нечего сказать! Между вами что-то происходит? Да? Он тебя любит, а ты его нет? Правильно?

— Он никого не любит. Даже себя… И простите, пожалуйста, за все, что здесь произошло. Я сейчас соберу вещи и уйду. Потому что…

— И слышать ничего не хочу! Уйдет она! Никуда ты не уйдешь! Что за глупости, право!

— Он вас, наверное, до смерти испугал. И в этом виновата я.

— Не придумывай. Ни в чем ты не виновата. Как видишь, я жива-здорова, — решительно возразила Анжелика Федоровна. — А если он и испугал меня, то совсем чуть-чуть. Даже говорить не стоит. Но каков! Каков!

— А я, знаете, очень испугалась. До сих пор руки трясутся. Вы представить себе не можете, какой он гад! Как мне хочется забыть, все забыть! Потому что это невыносимо! Невыносимо!

Она расплакалась, отвернувшись к окну, за которым было уже почти темно.

Анжелика Федоровна поднялась со своего места, с трудом подошла к ней и ободряюще похлопала по плечу. Потом отдернула штору и тихо сказала:

— Совсем уже осень. Дни такие короткие. А ночи такие длинные. Но ведь это ненадолго, правда? Будет весна. Будет лето. Все будет. Меня это всегда утешало. Даже когда было очень и очень плохо.

Кристина порывисто обняла ее, прижавшись мокрой щекой к седым волосам.

— Ну, ну, девочка моя, не надо. Рано или поздно все плохое оказывается далеко позади тебя. Рано или поздно. Все устроится. Все наладится. Верь в это.

И они долго стояли вот так у окна, смотревшего в сырую осень, неслышно шагавшую по земле мокрыми лапами.

Хозяева редко появлялись в этом огромном доме, выстроенном за надежным кирпичным забором по всем правилам «новорусского» стиля. За два года, что Зойка здесь работала, хозяев она заставала не больше десяти раз. Вернее, хозяйку. Девица лет тридцати обычно разгуливала по дому в трусиках и лифчике и без конца говорила по телефону. Зойку она не замечала. Никогда не давала указаний, ни о чем не просила. Ночевала две или три ночи, а потом исчезала на месяцы. На работу Зойку принимал низкорослый седой мужчина, обговоривший с ней заранее все условия. Они были просты — убирать в доме раз в неделю, следить за отоплением зимой, а также за наличием в холодильнике соков и полуфабрикатов и стирать хозяйское белье. Деньги Зойке переводили на счет в банке.

Зойка убирала еще в двух домах, но работа здесь была самой нехлопотной. Чего уж скрывать, даже с некоторых сторон и выгодной, потому как просроченные продукты из хозяйского холодильника Зойка никогда не выбрасывала. Не пропадать же добру, в самом деле!

Несколько дней назад хозяйка снова появилась в доме. Цвет ее кожи походил на крепкий кофе с молоком, и вся она принадлежала к типу женщин, всегда остававшихся в идеальной форме. По своему обыкновению она бродила по дому в бикини, прижимая к уху телефонную трубку:

— Я все знала с самого начала. Ты мне Америку не открыла. Да… Когда заметила? Еще в Испании… А почему я должна волноваться? Пусть волнуется этот паршивый сучонок. Он на мои деньги барствует…

Зойка не могла побороть любопытство, хотя этим никогда не отличалась. Уж, наверное, старость давала о себе знать.

А вместе с любопытством одолевало Зойку легкое раздражение из-за того, что хозяйка ни словом, ни жестом не давала понять, что знает о присутствии в доме постороннего человека.

«Вот ведь выдра крашеная!» — думала Зойка, вытаскивая тарелки из посудомоечной машины. Крашеная выдра только что соизволила поклевать овощное рагу, при этом она не отнимала телефон от уха. Еду хозяйка сама заказывала в ресторане. Зойке только оставалось разложить снедь по тарелкам. Не доев, хозяйка дома отодвинула тарелку, запила соком и отправилась в гостиную, грациозно вышагивая по коврам. Ни тебе «спасибо», ни «пожалуйста». Зойка подозревала, что даже если бы она поставила перед ней помои, то и тогда эта странная особа ничего не сказала бы. Наверное, просто не стала бы есть вовсе. Уж какой Фифа ни была несносной, но такого откровенного пренебрежения даже она не проявляла. Оттого у Зойки настроение портилось еще больше. Да и вообще она не могла в последнее время похвастаться душевным равновесием. Все-то вдруг пошло наперекосяк. Тревожно стало отчего-то. Хотя почему отчего-то? Она очень хорошо знала, откуда ветер дует. Все девица эта распрекрасная, которую старуха пустила жить. Все она! Покоя в квартире не стало. Все шепчутся на пару, все хихикают, все чаи распивают. А Фифа, Фифа-то! Хоть с палкой по-прежнему ходит, а бодрится. Покрикивать начала. У нее и раньше-то рот не закрывался, но Зойке ее крики давно до высокой лампочки. Однако сейчас в голосе Фифы появились новые нотки, на которые Зойка не могла не обращать внимания. Вернее, нотки старые, позабытые, растерянные слабоумной старостью — саркастичные нотки. Фифа снова начала говорить с колючим, насмешливым сарказмом, которому Зойка, как и в молодости, ничего не могла противопоставить. Что уж тут поделать — терялась она от умных и непонятных слов, словно старый камердинер Обломова. Зойка против этой нынешней Фифы была бессильна. Не будь в квартире девицы, дурную старуху можно было быстренько вернуть на землю, а так…

«Боже, Боже! Что же это за кара такая?» — от бессилия обратилась она к Богу, в которого по большому счету не верила, но ради проформы иногда ходила в церковь, где мелко крестилась и даже с некоторым удовольствием слушала пение хора. Там же ее одолевали непрошеные и пронзительные размышления о прожитой жизни, о старшем сыне Михаиле, о дочери Анюте, побиравшейся по помойкам и жившей, как самая гадкая тварь. Упустила! Где и когда — не понять уже, а только проглядела деток. Как есть проглядела. Отрезанные ломти, а не дети. Выродки, чуждые ее душе, далекие от ее помыслов. Как будто не ее лоно породило их, не ее руки вскормили. Словно звери, не оглядываясь, ушли от родной матери в житейский лес.

«Человеколюбием душа питается, яко мир светом», — говорили священники в церкви, и Зойка невольно вздрагивала, потому как боялась немедленного разоблачения мрака в своей душе. Исповеди чуралась, потому что не каяться хотелось, а проклинать. Проповеди слушала и страдала от душевных язв, сочившихся сукровицей неясного сожаления. И верить хотелось, и путь истинный увидеть желала, но не верила и не видела. Злая непримиримость бродила в ней, как старая гнилая закваска, стоило подумать о том, что во всем, по сути, была виновата Фифа, эта гнусная старая комедиантка, прожившая век с шорами на глазах. Жила, как утюгом гладила. Взять хотя бы Михаила Степановича. Знала ведь, с самого начала знала, что Мишенька — от мужа ее! И в метрике так записано: Михаил Михайлович. Но сделала гордый вид — «ничего подобного!» — и тут же нашла ему няньку, чтобы Зоя продолжала работу по дому. Выгони ее тогда Фифа, может, и пришлось бы несладко с ребенком на руках в огромном городе, без денег и без жилья, но только вышло бы все, наверняка, по-другому. На завод какой устроилась бы. И дети при ней были бы, а не при Фифе в гостиной. Пусть и не видели бы они жизни красивой, но уж она, Зойка, нашла бы в себе силы и способности воспитать их так, чтобы спустя много лет не казниться и не отталкивать от себя саму мысль о том, что у нее есть дети. И даже внуки. Только Фифа оставила Зойку работать и дальше, а сама занялась детьми, как будто они были ее собственные. Причем особо не выделяла ни Мишку, ни Анюту. Обоих одаривала одинаково. За обоих хлопотала. Анюту даже в музыкальную школу устроила. Потом дрынькала с ней на пианино круглыми сутками. Да что там пианино! В музеи водила, на спектакли всякие. В Москву и Ленинград по разным галереям и дворцам таскала. Избаловала девку до крайности. Мать ей слова поперек не скажи, ничем не обеспокой. Чуть что — к Фифе плакаться или радоваться Анютка бежала, словно к матери. Однажды Зоя уговорила одиннадцатилетнюю дочь пойти в ближайшие выходные в парк погулять, но как только чистенькая, кудрявенькая, в красивом сарафане Анюта увидела мать в простом ситцевом платье и кофте, немедленно поморщила носик и заявила с убийственной прямотой: «Я с деревенскими клушами не гуляю». Вся она в тот момент напоминала Фифу, только маленькую и чрезмерно прямолинейную. И такая в Зойке поднялась страшная обида, что не выдержала, как будто воздуха не хватило, и отхлестала паршивку по щекам, приговаривая: «Я тебе покажу деревенских клуш! Я тебе покажу, жаба ты карэлая!». На вопли и крики выбежала сама Фифа и взяла Анюту под свою защиту. «Стыдитесь, Зоя, — говорила она укоризненно, прижимая к себе голову рыдавшей Анюты. — Бить детей столь же непедагогично, сколь преступно. Я очень, очень вами недовольна». А потом увела девчонку в свою комнату. Зоя, с растрепавшейся прической, вспотевшая и никому не нужная, осталась в прихожей. Она страдала. Как страдала бы, наверное, кошка, на глазах у которой отнимали котят. Страдала и казнила себя за несдержанность. А Фифе, видно, того и надо было. Что с нее, Зойки, можно было взять? Только детей. Вот Фифа и забрала. Испортила их, исковеркала, от родной матери отучила, ведьма старая.

Хотя что уж теперь вспоминать? Былого не вернешь. Написанное не переписать начисто. Помарок не выправить. А только холод в сердце остался. Ни людям об этом холоде не поведаешь, ни Богу. И есть ли до нее дело Богу? «Се стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему…» — проповедовали батюшки Его слово, но она не улавливала никакого стука, как ни старалась прислушиваться к тайной жизни внутри себя. Да и жизни там никакой не осталось. Одни развалины. Одна тревожная тишина, как перед грозой. И уж хотелось, чтобы гроза пришла, грянул гром, линул очищающий дождь и смыл бы с нее грязь дурных, непокорных мыслей, отхлестал тяжелыми струями душу… Но застыло все. И она сама теперь — как глыба надгробного мрамора на могиле Михаила Степановича, к которому Зойка всегда наведывалась на Пасху и Радуницу. Если что-то и осталось в ней от прежней наивной и терпеливой Зойки, так это память о Михаиле Степановиче. Любил он ее. И она его, несмотря на то, что Анюту от другого мужчины родила. Добрый он был, Мишенька ее. А доброта сердце всегда согревает. И не только сама доброта; даже тень ее, неясный, может быть, померкший ее призрак уже отзывается спасительным теплом, разгоняет мрак в душе и выуживает из потаенных закоулков сердца крохотные искорки былого огня. Если бы не Миша, неизвестно еще, что могло бы случиться с Фифой. Вернее, на что могла бы решиться Зойка в своем глухом бабьем горе. Просил он перед смертью за «воробышка» своего — Анжелику. Знал, что операции ему не вынести, потому и просил. Видел-то он побольше женушки своей. Взвалил на Зойку крест неподъемный и ушел. А она тащит и тащит. И конца-края этому не видно.

С такими мыслями Зойка покинула дворец крашеной выдры, купавшейся со своим телефоном в джакузи, потом ехала в простуженном троллейбусе через весь город. С ними же подошла к подъезду дома, в котором прошла почти вся ее жизнь. И сказать-то страшно, не то что подумать.

Не успела Зойка открыть дверь, как ее окликнули:

— Мама! Подожди!

Она вздрогнула и оглянулась. Из припаркованной иномарки (Зойка в моделях не разбиралась, но на глаз могла определить, что иностранная) вышел сын Мишка, с годами пополневший, но не приобретший мужественных черт своего отца — Михаила Степановича. Лицо рыхлое, со скупой, почти не нуждавшейся в бритье растительностью. Глаза узкие, губы пухлые, лоб тяжелый. Никогда не подумала бы Зойка, что из милого ребенка получится такая гнусность.

— Ну? — настороженно спросила она, поправляя платок.

— Чего «ну»! Прям как неродные, — хохотнул он, потянувшись с поцелуем.

Зоя холодно выдержала поцелуй.

— Привет, мать. Как здоровье?

— Не дождешься, — ответствовала она.

Он хрюкнул, покачав головой в кепке, делавшей его похожим на перекормленный гвоздь:

— Ну даешь! Не дождешься! Я ж без задней мысли, а ты…

— Знаю я твои мысли. И задние, и передние. Чего надо?

— Чего ты прямо сразу взъелась, мать? — пряча взгляд, сын смущенно потер пухлым пальцем переносицу. — Я ведь по-хорошему, с душой.

— С душой? — переспросила Зоя насмешливо (иногда она отмечала в себе способность говорить такими же интонациями, как и Фифа). — О душе своей вспомнил? А есть ли она у тебя, душа-то?

— А че? Как и у всех, — пожал он плечами. — Не хуже остальных.

— Тебе виднее.

— Может, в дом пригласишь? Два часа тут торчу. Там у тебя девчонка какая-то по телефону отвечала, так не пустила.

— Правильно сделала.

— Что за она? — дыша чесноком, и словно не замечая ее неприязни, приблизился он.

— Не твоего ума дело.

— Родственница старухина или как?

— Сказала же. Чего еще?

— Так, это… поговорить надо. Или ты как бы еще обижаешься на нас, что ли? — тихо изумился Михаил.

— Мне на вас обижаться не резон. На дураков обижаться — себя не уважать.

— Прям так уж и дураков!

— А что, дураки и есть. Ты и твоя Наинка. Два сапога пара. Две сатаны.

— Ох, и злющая ты у нас, маманя! — он сделал попытку обнять ее, но она резко оттолкнула его.

— Будет! Говори, чего надо, а то у меня сил нет стоять тут. Целый день на ногах.

— Слушай, так ты это… узнала-то насчет квартирки старухиной?

— Эк твою Наинку разобрало!

— Причем тут Наина? — Михаил снова отвел взгляд.

— А она всегда причем.

— Ну ладно! — раздраженно махнул он рукой. — Чего ты, в самом деле? Родные ведь люди. Чего не бывает? Мы ведь не со зла. Сама разве не знаешь, как мы живем? Знаешь. Мышь и та развернется с трудом. Внуки твои Виталик с Машкой до сих пор в одной комнате. А ты тут, как сыр в масле. Одна со старухой в пяти комнатах!

— Как сыр, говоришь?

— Разве нет? Чем плохо? Мы же о тебе думали. Да и о будущем. Ты у нас тут за Штирлица, — хихикнул он. — Такая квартирка пропадает…

— Не твоя квартирка, — заметила она холодно.

— А что — твоя, хочешь сказать? — прищурился сын.

— И не моя, — ответила Зоя спокойно. — Анжелики Федоровны.

— Хитра ты, мать, — скривился он и подошел совсем близко, пытливо шаря глазами по ее лицу. — Ох, хитра! Прямо как не знаю кто. Посмотришь и не скажешь, что в тебе ума столько. На целое правительство хватит. Че, сама к рукам квартирку-то решила прибрать, да? Все ждешь, как паук какой-то. Думаешь, мы ничего не знаем? Знаем! На всех тебе наплевать. На меня, на Анюту, на внуков. И всю жизнь так. Хоть бы раз о нас подумала!

Ждала Зоя этих слов. Знала, что скажет. Не один год ходил вокруг да около. Сначала Наинку с внуками подсылал. Если бы она не знала невестку в иные времена и при иных обстоятельствах, могла бы подумать, что нет женщины более приветливой и более почтительной. Все сокотала про трудности, как этот сейчас, — на мысль, значит, наводила. Потом сынок сам подкатил. Теперь вот совсем проходу не дает.

— Скотина ты безрогая, вот что я тебе скажу, — ответила она, открывая дверь подъезда. — Я в жизни ничего чужого не брала. И вам заказывала. Но вы ведь умные! Поумнее меня. Все знаете, все понимаете. А я дура старая. О ком же мне еще было думать, кроме как о вас? Видишь, как от думок этих разбогатела? Прямо вся в миллионах. Куда девать, не знаю.

— Не хочешь по-хорошему, да? Так я могу официально права предъявить. Как-никак сын его. Квартира мне достанется, но только тебе уж выгоды никакой не будет, учти.

— Официально! Права! — засмеялась она. — Какой ты сын? Чей? Где это записано? Не смеши людей, Мишенька!

— Так, значит, не хочешь помочь? — насупился он.

— Такой помощи от меня не жди. Вышла вся помощь. Растратилась.

— Ну, и куда же ты денешься, ежели старуха тебе квартиру не отпишет?

— А на паперти сяду. Христа ради просить буду, а к тебе не приду, сынок.

— Тогда смотри, мать. Как бы тебе не просчитаться.

— Не просчитаюсь. Грамотная.

— Ага, ага. Ладно. Бывай тогда здорова.

— Уж постараюсь, — кивнула Зойка, входя в подъезд. Сын!

И смеяться хотелось, а горло будто сдавил кто. Обида затаившаяся, старая, так и норовит сердце разбередить.

Вот живет человек, все имеет. Ан нет! Подавай еще. И чего им с Наинкой не хватает? Дачу отгрохали, квартиру двухкомнатную, которую Михаил Степанович для нее, Зойки, выхлопотал, на трехкомнатную разменяли с доплатой, машина и у него, и у Наинки. Внуки одеты-обуты. Что еще надо? Так нет! О старухе вспомнили. Квартирка пропадает в центре города. А вот фигушки вам!

* * *

«Обезьянник». Именно так менты именовали свое чудное решетчатое изобретение для изоляции всех, кто так или иначе попадал к ним.

Витек на своем веку успел побывать во множестве таких «обезьянников». И не потому, что там ему нравилось. Совсем наоборот. Сквозняки, неизменные растрепанные девки и окровавленные бомжи — не самая приятная компания на свете. Но менты считали это сборище вполне приемлемым для пацана, искавшего приключений.

Витек уже несколько часов сидел в уголке на скамейке рядом с дремавшей девицей в кожаной мини-юбке и рыженькой шубке по пояс и напряженно следил за жизнью ментовского участка, куда его привезли прямо из аэропорта.

В аэропорту, куда Витек прибыл в три утра, его встретил полноватый капитан, чей вид не оставлял сомнений в том, что он с куда большим удовольствием уделил бы время подушке, а не досужему пацану, которым даже терпимая Америка подавилась и вышвырнула в родные пенаты.

«Ну, путешественник, здорово, — со слабой улыбкой сказал капитан, принимая сопроводительные документы у одного из членов экипажа. — Слыхал, слыхал о твоих подвигах. Наши тут уже факс от американцев получили и перевели. Засранец, оказывается, и в Америке такой же. Пошли, что ли. Поспишь до утра в детской комнате. Утром за тобой приедут из распределительного пункта».

Витек устало последовал за ним, оглушенный, вялый, дрожащий из-за смены часовых поясов. Он не замечал удивленных взглядов немногочисленных пассажиров, которые могли только догадываться, куда и почему милиционер ведет хорошо одетого мальчишку с сумкой.

Капитан с ухмылкой поглядывал на него.

— Чего в Америке-то не сиделось, чудик? Глядишь, сделали бы из тебя человека.

— Я и так человек, — лениво отозвался Витек, не произнесший ни слова после того, как простился со своим бывшим уже приемным отцом.

— Да? — еще больше ухмыльнулся капитан. — А по-моему, говнюк ты маленький, а не человек. Эх, жаль, не мой ты сын. Я бы из тебя все дерьмо вышиб в два счета.

— Это еще неизвестно, кто из кого.

— Поговори у меня, — беззлобно и даже как-то радостно пригрозил капитан, пропуская его в дверь с надписями «Пункт общественной безопасности» и «Милиция». — Цацкаться с тобой не буду. Коршня под зад, и все дела. Понял?

Витек не ответил.

Проведя его по длинному коридору мимо множества закрытых комнат, капитан остановился у одной двери, отпер ее и подтолкнул парня в темноту. Вспыхнул свет. Витек увидел расписанные масляными красками стены с Винни Пухами и Чебурашками, пестрый ковер на полу, детские шкафчики, низкие столики и ящики с игрушками.

— Кровати вон там, — указал капитан на другую дверь в дальнем углу комнаты. — Они маленькие, но ты поместишься. Захочешь пожрать, в холодильнике котлеты, бутерброды и газировка. От сердца отрываю. Жена любимая собирала. Цени.

— Вот сам и жри свои бутерброды, — буркнул Витек и тут же получил увесистую затрещину.

Витек и сам не смог бы сказать, что вывело его из себя в ту секунду. То ли бесцеремонность аэропортовского мента, то ли эта будто игрушечная комната, в которой предстояло провести остаток ночи, то ли запоздалая реакция на все происшедшее с ним за эти несколько часов. Но факт оставался фактом — Витек саданул своей добротной американской обувью прямо по ментовской коленке, отчаянно вопя и вдобавок размахивая кулаками. Результат оказался вполне ожидаемым — приехала патрульная машина и увезла Витьку в город. А там в отделение и — «обезьянник».

— Слышь, пацан, у тебя закурить не будет? — обратилась к нему пропитая личность в рваном пальто и с оцарапанной щекой.

Витек слышал вопрос, но не удостоил внимания. Любая услуга, оказанная такой личности, могла спровоцировать длинное повествование на тему: «как и из-за каких б… я докатился до такой жизни». Витек в повествованиях не нуждался. Он строил планы побега. По большей части фантастические и перемежавшиеся со снами, в которые он то и дело проваливался, лишь краем уха слыша голоса, звон ключей, смех милиционеров, топот ног, чей-то плач, мат и хрипение рации в застекленной дежурке.

— А этот чего здесь делает? — услышал он сквозь сон грозный и явно начальственный голос.

— Это, товарищ подполковник, из аэропорта ночью ребята привезли. Чего-то с тамошними не поделил, драться полез, сопляк. Очень они его ругали.

— Кто?

— Ну, аэропортовские-то.

— А что он в аэропорту делал?

— Не могу знать, Иван Борисыч. Не доложили.

— Ну так узнайте! Мне что, самому во всем разбираться? И уберите его оттуда. Мне только рассерженных мамаш здесь не хватало.

Витек открыл глаза и увидел двоих в форме, уже удалявшихся по коридору. Через минуту тот, что семенил и виновато оправдывался всю дорогу, повернул обратно и бросился в дежурку.

— Вы чего?! Сдурели! Не нашли ему другого места? — глухо запричитал он сквозь стекло с надписью «Дежурная часть», кивая в сторону «обезьянника».

— Товарищ майор, у нас все КПЗ переполнены. Вечером драку на Фестивальной развели… Куда я его приткну? — оправдывался длинный усатый капитан.

— А чего его вообще к нам? Не могли аэропортовские сами разобраться? Ну, работнички, работнички. Все на нас спихнуть норовят! Да чего стоишь-то, отпирай, показывай, что за птица к нам попала.

С самого пробуждения Витек пристально следил за всем, что касалось его персоны. У него появилась слабая надежда. Совсем крохотная. Но если разобраться, шансов у него сейчас имелось гораздо больше, чем если бы он попал сюда грязный и в несвежей одежде. А так, благодаря американским чморикам, он выглядит на все 100! И это обстоятельство стоило использовать.

К «обезьяннику» подошли коротышка майор с бабьим лицом и усатый капитан.

— Эй, парень! Как тебя там… Выходи, будем разбираться, — приказал майор, грозно насупив брови.

— Это не вы со мной, а с вами будут разбираться, — с достоинством ответил Витек, вставая со скамейки.

— Кто?

— Мой папа.

— Это всегда пожалуйста, — чуть смягчился майор. — Вот ему-то и расскажешь, как ты в аэропорту хулиганил. А кто твой папа?

— Он большой человек, и у него много денег. Я все ему про вас расскажу. И как меня в аэропорту били, и как здесь в клетке держали с разными плохими людьми.

— Да? — как-то вдруг осунулся майор, тревожно переглянувшись с капитаном. — И где же он, твой папа? Что же он тебя до сих пор не нашел?

Витек отлично помнил урок, усвоенный в аэропорту Кеннеди, — ни шагу без легенды.

— Он улетел в Мадрид на совещание и еще не знает, что вы тут со мной делаете.

— А… а… ты что, значит, не улетел? — тут же вспотел майор.

— Я с ним не летел. Я его провожал. Вместе с Натальей Константиновной.

— Кто такая Наталья Константиновна?

— Моя гувернантка, — не моргнув глазом, соврал Виктор, вспомнив слово из какого-то давнего школьного урока.

— Ишь ты, — недоверчиво ухмыльнулся капитан, запирая «обезьянник».

— Ох ты господи, — еле слышно выдохнул майор и сделал попытку расстегнуть верхнюю пуговичку форменной рубашки. Это у него не получилось, и он с отчаянной злостью спросил:

— А она-то где сама?!

— Когда этот тип в форме милиционера схватил меня, она отошла в буфет выпить кофе. Думаю, у нее сейчас сердечный приступ или что-то в этом роде, — предупредил Витек возможные попытки ментов связаться с выдуманной им гувернанткой.

С пухлым майором, казалось, вот-вот случится то же самое.

— Так как тебя, говоришь, зовут? — рассеянно поинтересовался он, осторожно ведя его к дежурке.

— Витя Жириновский, — снова нашелся Витек, чутко уловив политическую конъюнктуру в современном обществе.

— Мама, — неслышно произнесли губы майора.

Он тут же представил взбалмошного папашу на пороге их простого и ничем не примечательного до сих пор отделения…

«Гнать вас всех отсюда надо, однозначно! Я говорю — гнать сволочей! Вот так! Ни у одного звезд на погонах тут не будет, я обещаю! Нашли кого ловить! Мальчонку! Бандитов ловите!»

А также огни мобильных юпитеров, телекамеры и микрофоны…

«Скажите, вы в чем-то подозреваете сына Владимира Вольфовича? Когда вы предъявите ему обвинение?»

Кошмарное видение исчезло, оставив в голове майора тупую боль. А ведь это было только начало рабочего дня.

— Мальчик, а может, не надо? — робко склонившись к нему, жалобно спросил майор, лицо которого вполне могло бы сойти за флаг бывшего СССР.

— Чего не надо? — удивленно и невинно взглянул на него Витек.

— Всего не надо. Папу не надо. Маму не надо. И эту… Наталью…

— Константиновну? — подсказал Витек.

— Да, точно! И ее тоже не надо. Что поделаешь, ошибочка вышла. Не разобрались. Поторопились. А как в пословице говорится? Поспешишь — добрым людям ноги отдавишь. Такие дела, Виктор… э-э… Вольфович. Да.

— Владимирович, — поправил его Витек, еле сдерживаясь от смеха.

— Ох да! Конечно! Так как? — с надеждой смотрел на него майор.

— Даже не знаю. Я не привык врать.

— Ну, один раз можно! — с нервным смехом уверил его милицейский начальник. — Уж кто-кто, а папа… Кхм-кхм. Не важно. Так вот, мы мигом все устроим. На машине доставим. Тихо-мирно. А?

— Хорошо. Но пусть меня больше не бьют.

— Ни-ни-ни! — в ужасе замахал руками майор. — Кириллов! Шишкин! Ко мне! Живо!

Из внутренних помещений мигом выскочили два рослых милиционера.

— Вот этого мальчика доставьте туда, куда он скажет.

— Так мы… это, его же ночью из аэропорта…

— Молчать! И слушать, что я говорю! — уже совсем побагровел майор. — Доставить. Сей момент. И чтобы ни один волос… Приедете, лично доложите. И ни звука! Понятно?

— Так точно, — недоумевая, отозвался тот самый милиционер, который бесцеремонно заталкивал Витьку в машину несколько часов тому назад.

— Все, идите. Я с вами потом поговорю. Отдельно.

Через минуту Витек покинул отделение, словно азиатский принц, — с гордо поднятой головой и с глумливой улыбкой на губах.

Во дворе у самой машины их догнал дежурный капитан.

— Стойте! Сумочку, вот, забыли.

— Спасибо большое, — сказал Витек и уехал на свободу.

* * *

Зоя открыла дверь и вошла в теплую и темную прихожую. Из дверной щелки в комнату Фифы падала полоска света.

Раньше, только раздевшись, Зойка шла смотреть, как там старуха. Но с появлением Кристины Фифа как-то вся подобралась, приободрилась, стала тщательнее следить за собой. Во всяком случае, гадить под себя перестала. Может, в этом преображении было виновато новое лекарство, которое принесла месяц назад медсестра из собеса. А может, ей просто совестно при новом человеке проявлять свою подлую натуру. Что ж, и на том спасибо. Но обольщаться не стоило. Как только Фифа привыкнет, она тут же возьмется за старое — тут тебе и выброшенный из ведра мусор, и вечно мокрые простыни, и включенная вода в ванной. Что она, Фифу не знает? Знает как облупленную. Все ее выходки дурные наизусть выучила. Все подлости ее давно известны.

— Зоя? Ты? — послышалось старческое дребезжание.

— Я! — отозвалась Зоя. — Ты одна?

— Кристиночка ушла час назад. У нее появился молодой человек. Они прекрасная пара, надо заметить. Слышишь, Зоя?

— Мне без разницы, — недовольно проговорила она, стягивая сапоги.

— Уже несколько дней он заваливает ее цветами. Такой чудесный парень.

— Ты ела чего? Или греть? — раздраженно прервала Зоя старуху.

— Не надо. Кушай сама.

— Да накушалась. Досыта, — пробормотала Зоя.

— Что ты говоришь? Терпеть не могу, когда ты бормочешь себе под нос.

— Сыта, говорю!

— А! Тогда, если не трудно, зайди ко мне, пожалуйста.

Во какие мы вежливые сделались. И чего тебе понадобилось, артистка ты наша?

Поправив у зеркала волосы, Зойка приоткрыла дверь. Фифа сидела за круглым столом, освещенная мягким светом торшера. Перед ней на столе были разложены те самые фотографии, которые Зойка так тщательно запрятала на антресолях. Это уж девица, наверняка, постаралась найти. Вот досужая!

— Присядь, Зоя, — пригласила Фифа, указав на свободный стул.

Зоя села, ожидая, что будет дальше.

Старуха протянула ей одну из фотографий, где она молодая, с букетом цветов стоит на набережной Свислочи.

— Даже не верится, что я была такой. Если бы не фотографии, то позабыла бы вовсе. А это так страшно — не помнить себя. А вот ты! Смотри. Мы с Михаилом Степановичем еле уговорили тебя сняться. Ты все отнекивалась, отмахивалась, закрывалась, как деревенская кокетка. Но мы не отстали. Помнишь? Вот какая ты… Мы с детьми гуляли тогда по Троицкому предместью, а ты ела мороженое, и оно выпало у тебя из рук прямо на кофточку. Было так смешно… Господи, все сейчас, наверное, отдала бы, только бы снова погулять по набережной возле Троицкого! Увидеть эти славные черепичные крыши — кусочек старого Минска. Я ведь родилась здесь. И прожила большую часть жизни, если не считать эвакуацию в Ташкенте. А вот посмотри…

Анжелика Федоровна достала из кучи фотографий снимок, на котором запечатлена маленькая Анюта. Фотограф по художественной традиции тех лет вручил ей телефонную трубку и повернул ее голову чуть в сторону. Анюта лукаво улыбалась, словно слышала в трубке что-то очень забавное. И почти сразу Зоя вспомнила тот день, когда был сделан снимок. Майские грозы сменяли друг друга, дни чередовались то душной июньской влагой, то прохладой, свойственной концу марта. Они все вместе были на кукольном спектакле, а потом гуляли. Анюта почти не капризничала. Счастливая девочка пяти лет. Зоя помнила ее именно такой. И тоже была счастлива в тот день, когда они смеялись и ели мороженое. Никогда Зоя не желала дочери судьбы, которую та сама себе выбрала. И не могла представить, что все так обернется. Ведь глядя на ребенка никогда нельзя сказать, каким он станет в будущем. На лбу ведь у него не написано. Но в короткий миг, когда ребенок шагает по земле, держа за руку маму, его будущее видится в розовом свете. Как только руки разъединяются, ничего потом уже нельзя сказать наверняка.

Зоя бережно держала фотографию, не в силах вымолвить слово. Никогда не любила она копаться в старых фото и не понимала Фифу, которая в свое время частенько проводила вечера, разглядывая черно-белые снимки. А теперь вот как накатило что-то. Из самой глубины поднялась теплота, которой Зойка уже давно не ощущала. Как будто брела по снежной, воющей ветрами пустыне и вдруг нашла уютное убежище. Так и было. Чего у нее не могла отнять Фифа, так это счастья материнства. И, наверное, не важно, что случилось потом. Для Зои необыкновенно ценны те далекие мгновения и те чувства, которые она испытывала, впервые прижимая к себе свои розовые, родные, кричащие комочки, плоть от плоти ее, принадлежавшие только ей и никому больше. Да, счастливой свою жизнь Зоя не могла назвать, но что у нее осталось бы, не будь этих воспоминаний и этих чувств?

— Она была милой девочкой, правда? — сказала Фифа. — Умной и способной.

— Да, наверное, — согласилась Зоя, беря другую фотографию, которая запечатлела молодую Фифу и Михаила Степановича. Мишка и Анюта стояли рядом, держась за руки. Снимок сделали на даче. Помнится, к Заболотским приехали гости, и она, Зоя, возилась на кухне с обедом. Она не хотела брать детей, но Фифа настояла. Как всегда.

— Время — такая жестокая штука. Годы пролетели, кажется, в один миг. Если бы не фотографии, ничем нельзя было бы доказать, что это не так. Как ты думаешь?

— А разве мы обе — не доказательство?

Старуха захихикала.

— Да уж! Две надоевшие друг другу старухи как никто могут это понять. Мы ведь всегда понимали друг друга, — Фифа сделала совершенно неожиданный жест, тепло прикоснувшись к ее руке.

Зоя насторожилась, но руку не отняла.

— Ты сердишься на меня? — спросила бывшая хозяйка.

Зоя всмотрелась в ее морщинистое лицо, попытавшись обнаружить и разоблачить насмешку или что-то похожее, но ничего не нашла. Ласково сказала, винительно. Умела ведь так — не извиняясь, просить прощения.

— За что я должна сердиться на тебя? Не в тех я чинах, чтобы сердиться.

— Перестань прибедняться! — нетерпеливо поморщившись, взмахнула рукой Анжелика Федоровна. — Оставь эту лакейскую привычку. Я всегда считала тебя членом своей семьи. Тебя и твоих детей.

— Я тебя об этом не просила, — хмуро ответила Зоя.

— Пожалуйста, не начинай снова. Ты ведь все прекрасно понимаешь. И давай, наконец, обойдемся без этих глупых препирательств. Мне уже не так много осталось.

— Как же! Ты и меня переживешь.

— Нет, Зоя. Мне виднее. Можешь поверить. Чужая я здесь, в этом непонятном времени среди непонятных мне людей, которые ни на минуту не могут остановиться. Все бегут куда-то. И все за деньгами…

— А разве в наше время не бегали? — сдержанно возразила Зоя, встав из-за стола и заглянув зачем-то в комод с бельем. — Плохо скатерка-то отстиралась, — пробормотала вполголоса и громче добавила: — Может, похлеще еще бегали. То на стройки, то на целину, то в тайгу какую-нибудь. И за рублем бегали, и за десятью. Ты вот тоже на месте не сидела. Гастроль туда, гастроль сюда.

— Гастроль, гастроль, — недовольно пошамкала губами старуха. — Я тебе не о том хотела сказать. Да, что же это я хотела?.. Совсем из головы вон. Ах, вот! Ты бы их пригласила к нам.

— Кого? — обернулась Зоя с подозрительной скатертью в руках.

— Анюту и Мишу.

— А чего им тут делать? — изумившись, спросила Зойка.

Старуха на мгновение растерялась, а потом произнесла:

— Я их считаю и своими детьми, разве не понятно?

Робкая теплота, появившаяся с фотографией маленькой Анюты, уходила из Зойкиного сердца, как вода сквозь решето. Лучше уж молчала бы, старая!

— Так они никогда твоими-то не были.

— О чем это ты?

— Не твои они, вот так, — распалялась Зоя все больше, теребя в руках ненужную скатерть. — Детей ей позови! Только вот где они, эти дети?

— С ними что-то случилось? — ужаснулась старуха.

— Случилось. Тридцать лет назад случилось.

— Я тебя не понимаю, Зоя.

— Чего тут понимать? Связалась я с тобой себе на погибель. Все терпела. Думала, если не я, так пусть Анюта с Мишкой в люди выбьются. А оно вон как все повернулось. Не дети, а обломки какие-то. А все ты со своими подарками.

— Что же плохого в подарках, Зоя?

— Что плохого? Может, и ничего, — откуда-то из тайной, темной глубины души нашли дорогу к глазам слезы. — Да только жизнь ты нашу поломала. Сумела, ничего не скажешь. И мне, и им. Ты же из меня батрачку сделала! У меня жизни своей ни вот на полграмма не было. Всюду свой нос совала, все выпытывала. И детей к себе приманила!

— Зоя, Зоя, что ты говоришь? Как это, помилуй, приманила?

— Вот так и приманила. Жизнью хорошей. Поездками разными. А что я могла им дать?

— Разве мы тебе плохо платили?

— Причем тут деньги! Не о деньгах говорю. Что я знала, девчонка деревенская? Ничего. О чем могла рассказать? О лошадях? О свиньях? О том, как с малолетства на мачеху работала, спину не разгибала? О том, как в город приехала и осталась тут?

— Зоя, если бы я знала, что тебя это так гнетет…

— Да знала ты все! Все знала! — Зоя достала платок и промокнула уголки глаз. — И про меня знала, что никуда не денусь. И про Михаила Степановича. Что любил он меня…

— Не хочу ничего слышать о Михаиле Степановиче! — Анжелика Федоровна картинно закрыла уши. — Что ты, право, за язва такая?!

— Чего уж теперь уши-то закрывать? — проговорила Зойка, трубно сморкаясь в платок. — Михаилу Степановичу ни тепло и ни холодно от этого не будет. Да, любил он меня. И я его. Даром что старше меня на два десятка лет. А вот полюбила. Может, еще и поэтому уйти не смогла.

— Что же я, по-твоему, уступить его тебе должна была? — ледяным тоном поинтересовалась Анжелика Федоровна.

— Я же не дурочка, хотя ты меня такой всегда считала. Ради Зойки из Лешунов он бы не бросил столичную Анжелику. Да и положение у него было не то. Так что мне с тобой делить нечего. А дети… Я им только самого лучшего хотела. На себя уже не смотрела, лишь бы им хорошо. Да, видно, просмотрела я что-то, Федоровна. Как есть просмотрела, — Зойка снова расплакалась. Сколько себя помнила, никогда не плакала перед Фифой. Губы кусала до боли, а не плакала. — Мне же теперь и надежды ни на кого нету. Как была ни с чем, так и осталась. Все ты, дура старая! Фотографии она сидит рассматривает!

— Зоя…

— Ну что Зоя?! Что Зоя? Соберусь вот — и поминай как звали. Вожусь с тобой, вожусь, а зачем, сама не знаю… — всхлипывания становились все реже, пока последние слова не прозвучали почти шепотом. Усталым шепотом давно уставшей женщины. — Своих забот, что ли, нет? Вся вон как есть извелась. Все думаю о жизни своей разнесчастной. Такая тоска на сердце, что, кажется, грудь вот руками разворотила бы: посмотреть, есть ли там еще что-то, кроме тоски этой. Темно мне, Федоровна. Страшно. Не так жила. Не то делала. Учительницей хотела стать — не стала. Из детей своих людей сделать — не сделала. Ехидны какие-то выросли.

Мишка, как и дед его покойный, папаня мой — копейки мимо себя не пропустит. Ножками всех передавит, а дотянется. А Анюта? Да, да, вот эта самая Анюта с бантами! И себя погубила, и внука моего. Сироту из него сделала…

— Как это сироту? — тихо, но с каким-то звоном в голосе переспросила Анжелика Федоровна, сидевшая все это время молча.

— А вот так! То ли сама в детский дом сдала, курва, то ли забрали его у нее. Я ткнулась было, а мне говорят: «Старая ты, чтобы над дитем опеку иметь». Да и прописана я у паскуды этой в доме, который от сарая не отличишь. Мишка родимый расстарался.

— Боже мой, — закрыв рот сухонькой рукой, произнесла Анжелика Федоровна. — И где же он теперь?

— Сказали, что усыновили его. Давно. Иностранцы какие-то. И увезли.

— Как же так? И ты ничего не сделала?

— А что я могла? — снова разрыдалась Зоя, забыв о многолетней сдержанности, о своей гордости перед вздорной старухой. — Своей жизни нет, где уж тут мне чужую устраивать?

— Что говоришь, глупая ты корова? Чужую! — воскликнула старуха гневно. — Бороться надо было! Бороться! И нечего тут реветь белугой! Что за нелепая женщина! Ну! Искать надо. Вернуть надо! Разве непонятно?

— Кого искать? Зачем? Иностранцы ведь. Небось, жизнь у них не такая, как у нас. Культурнее. Пусть уж так. А я… Видно, проклятая я. Как есть проклятая. И жизнь моя проклятая!

Анжелика Федоровна с трудом поднялась, обошла стол и обняла Зою за плечи.

— Ну, ну! Не надо, Зоюшка. Все перемелется, мука будет. А как же иначе? Что толку сокрушаться о прожитой жизни? Все равно ведь ничего не вернешь. Бесполезно. О хорошем думать надо. О хорошем. Тогда и на сердце легче, и жалеешь себя меньше. Помнишь, как Мишка в детстве нам разные загадки загадывал, помнишь? Придет из школы и давай нас донимать! Как это он говорил?.. По дороге идет мальчик. Он несет сдавать бутылки. На пути стоит пьяница, не пускает его. Рядом с пьяницей яма. Как поступить мальчику?

— Бросить в яму бутылку и крикнуть: «Водка!» — хихикнула Зоя сквозь слезы. — А как он, негодник, Анюту частушкам научил, помнишь? «Во саду ли, в огороде бегает милиция. Поднимайте, девки, юбки, будет репетиция».

Обе старухи зашлись неудержимым, астматическим смехом.

— «Я сидела на комоде, шила юбочку по моде, по бокам карманчики, чтоб любили мальчики», — простонала Анжелика Федоровна, выудив из памяти очередную частушку.

— Да уж! Кого-кого, а мальчиков у нее было предостаточно!

— А вот — очень актуально! — взмахнула рукой Анжелика Федоровна. — «Мальчик на улице доллар нашел, с долларом мальчик в «Березку» пошел. Дедушка долго ходил в Комитет, доллар вернули, а мальчика нет».

Никогда они еще не смеялись так хорошо и так искренно. Они шли по жизни вместе. Любили одного человека. Но никогда не находилось у них столько общего и никогда они так не нуждались друг в друге, как в эту минуту.

* * *

Только когда самолет начал снижаться, Дима вдруг осознал, что это в самом деле с ним случилось — через несколько минут он окажется в буржуйской, насквозь загнивающей капиталистической стране, которую с таким жаром когда-то поносила учительница истории, обличавшая правительство Тэтчер в подавлении рабочего класса. Он стремительно приближался к родине Кромвеля и Уота Тайлера, к стране, в которой люди считались подданными королевы и в которой не было вездесущих баксов. Он приближался к Истории, раскинувшейся на 244 тысячах квадратных километров. И он, Дима Каверзнев, истопчет несколько из этих километров собственными ногами, о чем раньше и мечтать не смел. Хотя нет, мечтать смел. Потому и на курсы английского пошел вместе с Дашкой. На курсах преподаватели в один голос уверяли их, что выезд в англоязычную страну им обеспечен. Правда, не уточнили, в какую именно. Конечно, подразумевалась Великобритания, но дело дальше разговоров не пошло. Все обернулось банальной нехваткой денег. Увы, обниматься с русскими друзьями за просто так англичане категорически не хотели.

И вот возможность взглянуть на Биг-Бен обрела реальные очертания в виде раскинувшихся под крылом самолета зданий и служб аэропорта Хитроу. Все четыре терминала отчетливо просматривались в иллюминатор и напоминали сворачивающуюся экзотическую сороконожку с хвостиком буквой «Т».

Рядом с Димой у иллюминатора сидел меланхоличного вида немец, весь полет косившийся на него. Дима подозревал, что это из-за стойкого «шлейфа» двухдневной пьянки, не исчезнувшего после выпитого литра минералки, съеденного обеда и крепкого двухчасового сна (прерванного, правда, один раз просьбой стюардессы заполнить иммиграционную карточку). Дима постоянно выглядывал в иллюминатор, перегнувшись через его кресло, поэтому немец раздраженно предложил ему свое место: «Ich bitte, setzen sich hier. Uber, russisch!»[1].

Дима не стал отнекиваться, справедливо полагая, что немцы за свои злодеяния во Вторую мировую вполне могут уступить место у иллюминатора простому белорусскому парню, впервые летевшему в Лондон. Это казалось справедливым.

Прозвучал сигнал, предупреждавший о ремнях безопасности. Самолет, разрывая воздух своим белоснежным телом, пошел на посадку.

Уже в переходнике, похожем на огромные мехи гармони, соединявшем самолет с аэровокзалом, Дима попытался настроить себя на нагловато-беззаботный лад, но как только он очутился перед таможенной стойкой паспортного контроля, его охватила совершенно ему не подконтрольная дрожь от предчувствия чего-то удивительного.

— How much days you are going to stay in our country, sir?[2] — спросил у него таможенник женского пола.

— Three, four. Can be[3], — блеснул Дима своим знанием английского, широко улыбнувшись даме.

Та молча улыбнулась в ответ, вернула ему страховой полис и шлепнула в его паспорте печать.

— Welcome, sir![4]

— Thank you![5] — ответил он, закидывая сумку с вещами через плечо и проходя в зал вместе с толпой народа.

Дима шел как во сне, с трудом веря в происходящее.

— Мать моя женщина! Что я тут вообще делаю? — произнес он тихо, осматривая тянущиеся на все этажи огромного комплекса эскалаторы. Все здесь было чужим для широкой русской души, привыкшей к грязи полов и немытым окнам в общественных местах.

— И плюнуть некуда, — пробормотал Дима, пораженный красочностью реклам, вывесок, указателей, видневшихся отовсюду и создававших пеструю, праздничную атмосферу. — Так, куда идти-то, граждане англичане дорогие? There is a chapel beside the control tower outside… Есть часовня рядом с управляющей башней… Нафиг, нафиг вашу часовню. CAR HIRE — прокат автомобилей. Ну, у меня всегда были проблемы с левосторонним движением. Тоже не годится. CAR PARKING. То, что доктор прописал.

Через полчаса, совершенно измученный и бормотавший, как заклинание, где-то вычитанную инструкцию с совершенно каббалистическим смыслом: «М4 Соединения 4, М25 Соединения 15, A4, локальная дорога. Терминал 4 находится на южной стороне. М4 Соединения 3, М25 Соединения 14, А30, локальная дорога», Дима набрел, наконец, на стоянку с черными, как смоль, лондонскими кэбами, словно прибывшими прямиком со съемок исторического фильма.

— Н-да, я знал, что они консерваторы, но не думал, что настолько, — устало выдохнул он и поднял руку. — Эй, шеф! Ком хиа, стало быть, ко мне давай.

Одна из машин, похожая на сильно выросшего жука, подкатила к самой бровке тротуара.

— В Лондон! — скомандовал он, усаживаясь на заднее сиденье.

— London? Of course, sir[6].

— Мне начинает тут нравиться, — самодовольно улыбнулся Дима. — Особенно когда сэром обзывают.

— You have said something, sir?[7] — обернулся к нему водитель в форменной черной фуражке.

— Нет, нет, ничего не сказал. Ехай! Отель «Александра». — Эти слова из репертуара фильмов про Джеймса Бонда ему давно хотелось сказать.

Дима повеселел. Серая, будничная жизнь, нудная работа — все осталось позади. А впереди…

Обладая от недостатка впечатлений фантазией живой и почти буйной, подпитывавшейся вечным увлечением родителей мистикой и вообще всем таинственным (на их собственную беду), он мгновенно представил себя агентом маленькой, но гордой страны, по заданию которой отправился в Лондон на встречу с другим агентом. В этой миссии его подстерегали опасности, неожиданности, жуткие погони и перестрелки на улице Пикадилли.

Отсутствие приключений и денег плохо сказывалось на его настроении. И вот теперь дело! Пусть его участие в нем минимально, но куш-то максимальный! И гарантированный!

А Тимофей, как оказалось, настоящий жучила! Столько времени прошло, а он ни словом не обмолвился о том, что такое проворачивал…

«Я встретил Старика на одной выставке по компьютерным технологиям и программному обеспечению, — вспомнились слова Тимофея, когда тот вез его в аэропорт. — Там представляли одну мою программку. Мне он показался деловым человеком. Солидный костюм, визитка, интеллигентная речь. Поговорили о компьютерах. Он пригласил пообедать в ресторан. Ну, думаю, что-то будет. Точно. Предложил работу. Взломать компьютерную защиту его фирмы. Якобы проверить надежность системы. Я согласился. Хотя, если бы не Ира и не ее вечное нытье по поводу денег… Помнишь Ирку?»

«Это такая длинноногая штучка с подвыпендром типа «а я такая-растакая»? — уточнил Дима, вспомнив первую университетскую красавицу, метившую, по меньшей мере, в супермодели. Тимофей по ней с ума сходил, таскался за ней всюду хвостиком. Его даже жалко было. Возможно, Дима только теперь и начал понимать тогдашнее его состояние. Из-за Дашки…»

«Ира. Она самая, — подтвердил Тимофей. — Я ведь женился на ней».

«Ты женат?!» — изумился Дима.

«Был. Мы развелись».

«Слушай, ты открываешься мне со все более неожиданных сторон, мужик! С каких это пор лучших друзей не приглашают на свадьбы?»

«Извини, так получилось. Завертелось все как-то в один момент. Сначала Старик, потом работа, деньги, поездки… Не знаю. Меня словно подхватило что-то и понесло за собой. Не скажу, что мне это нравилось. Ведь бывает так, что с увлечением делаешь то, что ни к чему хорошему привести не сможет. Ты это понимаешь, но остановиться уже не можешь».

«Что, например?»

«Азартные игры. Для меня работа со Стариком стала такой азартной игрой. Мне было интересно, что сегодня я в Бельгии, а завтра уже в Канаде ломаю какой-нибудь упрямый банковский сервер».

«А причем тут Ира?»

«Она была вместе с нами. Везде. Стала помогать, — Тимофей усмехнулся. — Нужных мужиков окручивала с целью добывания информации. Это у нее неплохо получалось».

«И ты позволил?!»

«А ты много можешь Дашке своей указать?»

«Да уж, — смущенно согласился Дима. — Им не укажешь».

«Я о том же. А Ира всегда знала, чего хочет. До какого-то момента у нас было все отлично. Мне, во всяком случае, так хотелось думать. Потом начались ссоры, подозрения, ненужные полуночные разбирательства. Я предложил ей начать все сначала. Она отказалась. Тогда я уехал».

«Вот так все бросил и уехал?» — изумился Дима.

«Что значит — все? Я бросил то, что никогда меня не устраивало до конца. Это как избавиться от ненужного груза или как сойти с проложенных рельс и не катиться по чьей-то колее. Понимаешь?»

«И ты мне будешь рассказывать о проложенных рельсах? Да вся моя жизнь — сплошные рельсы!»

«А что тебе мешало измениться?»

«Как все легко у тебя получается», — вздохнул Дима, отворачиваясь к окну.

«Это труднее, чем кажется, и в то же время легче, чем можно подумать. Главное — не опускать руки и не отчаиваться. Мало ли в жизни каждого человека такого, о чем он, досадливо морщась, жалеет и корит себя за нерасторопность, а судьбу за злобные увертки? Так что — не жить из-за этого вовсе? Ведь так?»

…Да, наверное, Тим был прав. Он вообще редко ошибался. И если разговоры о шансе — не полная туфта, то Дима Коверзнев постарается использовать его на полную катушку.

Тем временем за окном кэба сгущались сумерки. Машины ехали с включенными фарами, обдавая друг друга мелкой водяной пылью.

Еще через полчаса они въехали в город, пристроившись за ярко-красным двухэтажным автобусом.

Лондон пылал рекламными экранами и вывесками, словно рождественская елка. Левостороннее движение сбивало с толку, наводя на мысль о неизбежности аварии.

«Вот я и в Лондоне», — подумалось Диме с какой-то жутковатой простотой. Оказывается, место, представлявшееся где-то за гранью возможного, было вполне доступно. И всего-то надо несколько сотен баксов, паспорт с визой и страховка. Что значили эти несчастные баксы, эта маета с оформлением визы перед возможностью собственными глазами взглянуть на город Шекспира и Елизаветы Английской, на Тауэр, Биг-Бен, собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство? Убедиться в том, что все эти вещи существуют на самом деле. И что мешало приехать сюда, да и в любое другое интересное место? Почти ничего. Кроме нежелания тратить так необходимые в хозяйстве деньги. Будь они неладны.

— Hotel «Alexandra», sir[8], — объявил кэбмен, остановившись у приятного четырехэтажного зданьица бело-кремового цвета с небольшими колоннами на входе, поддерживавшими декоративный балкончик, и эркерными окнами до второго этажа. Гостиница была призывно освещена. Просматривалось в ней что-то исконно английское, то, что сразу напоминало фильмы про Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

Дима замер, разглядывая из окна кэба здание, которое должно было стать его убежищем на ближайшие несколько дней.

— Sir?[9] — напомнил о себе кэбмен.

Расплатившись и дав на чай, как предупредил Тимофей, Дима подхватил свою сумку и двинулся к входу гостиницы, где для него несколько часов тому назад через Интернет был заказан одноместный номер.

* * *

Витек не всегда был «путешественником», как назвала его однажды воспитательница в детском доме. В его памяти остался крохотный кусочек детства, наполненный запахом мамы, теплотой кровати и игрушками, которыми он владел один безраздельно. Но этот спокойный кусочек детства был так мал, что иногда Витек принимал его за хорошо запомнившийся сон.

Детский дом стал для Витька серьезной жизненной школой. Первые его впечатления — куча незнакомых детей, так и норовивших присвоить себе что-то, принадлежавшее только тебе; общие завтраки, полдники, обеды и ужины, сопровождаемые гулом голосов и звуком скребущих по тарелкам ложек; слишком громкие и чужие голоса воспитательниц; злое шипение нянечек, обнаруживавших по утрам намокшие простыни: «Нин, глянь, еще один сцуль попался!» — и уже на следующую ночь подкладывавших под вашу простыню холодную, противную зеленую клеенку; и поначалу жуткие рассказы в темной спальне:

«У одного мальчика мать приносила красное печенье, и он хотел узнать, как она его делает, и пошел за ней. Вот он идет и видит: мама идет в магазин и покупает простого печенья. Потом она заходит в пустой дом, этот дом охраняли ей люди, потому что если узнали что-нибудь, то ходили бы по пустым домам. И вот она зашла, мама мальчика, но мальчика туда не пускали, но он вырвался и побежал за мамой. И видит — она убивает людей и макает туда печенье, и он спросил: «Мама, ты зачем это делаешь?» — «А зачем ты за мной следил?» — «Я хотел посмотреть, как ты делаешь печенье», — оправдывался мальчик. «Но тогда получай!» И она убила собственного сына. Но потом нашли ее и сдали в милицию».

Он выдержал все: глумливое недоброжелательство старших и жестокие соревнования на спор, таскание за уши и приход чужих родителей…

Но были и у него маленькие радости. Витек помнил спасительные, светлые и неимоверно короткие пятнадцать минут вечером, когда начинались «Спокойной ночи, малыши!». Он помнил свое каждодневное ожидание этих пятнадцати минут, когда открывалось чудесное окно в мир боевого Хрюши и робкого, но сообразительного Степашки, когда отступало тоскливое одиночество и все вокруг, кроме телевизионного экрана в игровой комнате, переставало существовать.

Потом пришли другие заботы. Чтобы тобой не помыкали все, кому не лень, следовало обзавестись друзьями, бойким, языком и крепкими кулаками (или суметь внушить окружающим, что они достаточно крепкие).

Только один раз он вспомнил о том светлом чувстве, перед самым отъездом в Америку. К ним в детский дом пришел Клоун. Рыжий, в радужном костюме с большими помпонами вместо пуговиц, в нелепых башмаках. Витек уже пару лет считал себя достаточно взрослым, чтобы не реагировать радостно на появление такого типа. Наверное, это был какой-то студент, которому платили за его ужимки перед несчастненькими детишками. Наверняка он терпеть не мог и этот свой костюм, и необходимость учить глупые детские стишки:

«Когда-то и Где-то

Какой-то там Кто-то

На Что-то

Задумал залезть.

Но есть у Чего-то

Не то чтобы Что-то,

Но что-то такое,

Что есть.

Поэтому Кто-то

Свалился с Чего-то,

Как только

Залез на него.

С тех по про Кого-то,

А также про Что-то

Не слышал

Никто

Ничего!»[10]

«Студент» не только рассказывал стихи, но и показывал кукольные сказки, разговаривая разными голосами, и вообще из кожи вон лез, чтобы «завести» малолетнюю публику. Витек со старшими ребятами снисходительно смотрел, как малыши визжат от восторга, хлопают в ладоши и всячески сопереживают импровизированному представлению. Рядом стояли улыбающиеся воспитательницы и нянечки. Даже Клара Ивановна вышла из своего кабинета. Но незаметно для себя Витек тоже увлекся этим санкционированным ребяческим безобразием, крича во все горло вместе со всеми.

Вся радость детства сконцентрировалась в почти часовом представлении Клоуна, все маленькие счастливые минуты поместились в его Волшебном Чемодане, в его обширных карманах прятались все приятные воспоминания, которые хотелось извлечь и выпустить на свободу.

Дети орали, когда представление закончилось. Они цеплялись за Клоуна, делились с ним своими секретами, словно прихожане с пастырем. Они не отпускали его до тех пор, пока не вмешались воспитательницы.

Клоун ушел.

Витек знал, что он не исчезнет, и хотел посмотреть на него настоящего, без костюма и грима. Он караулил его у окна спальни, открывавшего вид на задний двор, тогда как все думали, что Клоун выйдет через главную дверь, и поджидали его у окон игровой комнаты, прилепив носы к стеклу. Именно со своего места Витек увидел обычного взрослого парня с объемной сумкой через плечо. Витя готов был поклясться, что в этой сумке прятался Волшебный Чемодан, костюм, башмаки и парик.

Парень оглянулся. Невольно Витек широко улыбнулся и помахал ему рукой: «До свидания, Клоун!».

Парень помахал в ответ. Только ему одному.

Через пару лет после того, как Витек попал в свой первый детский дом, он начал «путешествовать». Ему тогда было всего около пяти лет. Он вышел за ограду теплым августовским вечером, доехал на городском автобусе до аэропорта и долго бродил по залу, с любопытством читая надписи на табло и рассматривая за большим окном белые самолеты. Уже к ночи его привез назад в детский дом наряд милиции. Так и прилипла к Витьку кличка Путешественник. Если по телевизору начиналась передача «Клуб кинопутешественников», то сразу звали Витьку.

Во второй раз ему удалось уехать гораздо дальше. Поймали уже где-то в Орше.

Учтя все ошибки, Витек через некоторое время добрался до Москвы, расписываемой как самый настоящий Клондайк из фартовых денег и полной пацанской свободы.

Москва сначала ему страшно не понравилась. Хамоватые, пресыщенные, равнодушные, весьма разборчивые москвичи, кичившиеся своим особым статусом столичных жителей, раздражали и вызывали желание сделать какую-нибудь пакость. Грязь на улицах наводила на мысль о господах, слишком высоко ценивших себя и свою гордость, чтобы бросать мусор в мусорные баки.

При первой же попытке заработать денег мытьем машин на него налетели грязные подростки с красными ледяными руками, отволокли в ближайшую подворотню, и там Витек имел с ними примерно такую беседу:

«Ты чего, чморенок, бомбишь не на своей зоне? Че, по хайлу захотел? Это мы быстро организуем!»

«А ты чего меня на понты берешь?» — внутренне дрожа от страха, смело огрызнулся Витек на тираду непрестанно озирающегося оппонента, по-видимому, главного в этой стайке городских волчат. Витек отлично усвоил, что лучшая защита — это наглое нападение, пусть даже за контратакой не имелось никакой реальной силы. Показывай зубы и грызи! А там видно будет.

«А если мы тебя счас порежем, козел?»

«Режь», — уже спокойно предложил Витек, аккуратно расстегивая свою курточку. Он давно научился распознавать угрозу действием и само действие — обычно быстрое и не предваряемое никакими долгими объяснениями.

«Ты кто такой, чувачок?» — заинтересованно склонил голову главарь.

«Путешественник».

Так Витек встретил Большого Эдика — худого, но крепкого паренька на три года старше себя. Эдик, несомненно, обладал задатками лидера, причем без той жестокости и бескомпромиссности, которые отличают тирана. Под его крыло сбились маленькие, потерянные и ничему не верящие осколки большого мира. У каждого из них была своя история, но они были так похожи друг на друга, что казались членами одной большой семьи, которую постигло несколько разных несчастий одновременно. Здесь было все: лишение родителей прав, пьянство или смерть близких, побои, голод в запертой квартире, насилие, война… Вне всего этого они чувствовали себя свободными. Определенно, они знали цену свободы. И, рассмаковав ее вкус, совершенно по-детски уклонялись от маленьких обязательств — учебы и работы. Их жизнь превратилась в одну большую игру, которую взрослые не прервут криком: «Маша (Паша, Аня, Дима!), немедленно иди домой делать уроки!».

Большой Эдик, находившийся на улице гораздо дольше своих подопечных и товарищей по несчастью, отлично изучил правила этой игры, ее неожиданные повороты и временами жестокие условия. Он взял на себя обязанность договариваться с другими такими же группами о разделе территорий, улаживал споры, участвовал в драках и… приносил еду, когда его малышне не удавалось заработать достаточной суммы.

Своей резиденцией Большой Эдик избрал подвал одного старого дома на Переяславской, недалеко от трех вокзалов. Из-за близости железной дороги в подвале постоянно были слышны гул тяжелых составов, шуршание электричек и изящное погромыхивание поездов дальнего следования. Дом был действительно старый, внушавший жильцам определенную надежду на то, что мэрия в скором времени переведет его из разряда ветхих в разряд подлежащих сносу. Пятиэтажная развалюха имела дворик с бог весть когда выкопанной ямой, облезлую штукатурку и безобразные двери подъездов. Здание, построенное, видимо, в конце тридцатых, было с бомбоубежищем — теплым из-за близости магистральных труб, но страшно захламленным жильцами, стыдливо сносившими сюда отслужившие свой срок мебель и вещи. В общем подвал был вполне пригоден для жилья. Только ветхость дома объясняла отсутствие к нему внимания со стороны властей и коммерсантов.

Впервые попав в этот подвал, Витек был приятно удивлен его теплотой и достаточно чистым контингентом, обитавшим здесь. Ему нравились тщательно расставленные старые диваны, шкафы и этажерки. Нравилась и беззлобная атмосфера, которая поддерживалась веселым нравом Большого Эдика.

Народец, попадавший в подвал дома на Переяславской, постоянно менялся, но был костяк, непременно возвращавшийся сюда после любых передряг вроде неожиданной вокзальной облавы ментов, отправки в свой детский дом где-нибудь в Ижевске или Вологде, драки с тяжкими телесными повреждениями и долгим больничным режимом (а потом снова в детский дом) или неудачного усыновления.

Витек прошел все перечисленные стадии отсутствия с той лишь разницей, что его отправляли в Минск, и все чаще думал о том, как приятно возвращаться сюда, в подвал, словно в свой родной дом. Ведь именно в родной, по-настоящему родной дом хочется вернуться, как бы ты ни был далеко от него.

Сейчас, сидя на заднем сиденье милицейской машины, он с удовольствием предвкушал, как радостно встретят его пацаны в подвале, как он пожмет им руки, а потом расскажет о своем вояже в Америку и обратно. Ведь его не было здесь почти два года.

Тут он вспомнил, что по негласному уставу постоянных членов их маленького подвального клуба следовало принести что-то из еды.

— Эй! — окликнул он милиционеров. — Сворачивайте к «Макдоналдсу».

Оба стража хмуро покосились на него, но, вспомнив приказание начальства, подчинились, свернув к ближайшему ресторану.

— Ну, все, goons, покеда! Спасибо, что подбросили! — осклабился Витек, блеснув напоследок знанием гарлемских словечек и собравшись выйти из машины.

Тот, что сидел рядом с водителем, резко схватил его за рукав куртки, интуитивно распознав в незнакомом слове что-то оскорбительное.

— Ты сейчас чего сказал? — нахмурился он.

— А что я сказал? — удивился Витек.

— Ну, это… слово по-ненашему?

— В школе с английским плохо было, да? — посочувствовал Витек.

— Больно умный?

— Пусть идет, — поморщился водитель. — Навязался шкет. Вали давай!

Витек хлопнул дверью, решив взять на вооружение свой новый язык, доставшийся ему от Америки. Он мог здорово пригодиться в этом мире, готовом лизать задницу любому иностранцу.

Закупив несколько огромных пакетов с бигмаками, картошкой и коктейлями, Витек вышел из ресторана и осмотрелся в поисках такси.

Вскоре он ехал к вожделенному подвалу, который иногда снился ему.

* * *

В какой-то момент Кристине показалось, что между Анжеликой Федоровной и Зоей отношения стали теплее. Старуха уже не обзывала свою «компаньонку» громогласно глупой коровой, а Зойка не устраивала в пять утра демонстративных уборок с грохотом ведер и злобными причитаниями о своей горькой судьбе в этом доме. Иногда они мирно пили чай в столовой, иногда играли в карты, а иногда даже хихикали, вспоминая былые времена. А два дня назад Анжелика Федоровна во время очередного приступа деятельной и определенно болезненной хозяйственности поставила на плиту электрический пластмассовый чайник. Мало того, забыла о нем начисто и закрылась в своей комнате. Придя с работы, Кристина застала в квартире ужасающий запах горелого пластика и жуткий скандал на самом его пике.

— Это не я! Это ты все забываешь! — пищала Анжелика Федоровна из своей комнаты.

— Провалиться бы тебе, безмозглая старая дурница! Додумалась! Ты что, не видела, что чайник не железный? Там кнопочка же есть красненькая! Нажала, и все! Я же показывала!

— Не разбираюсь я в твоих кнопочках! И нечего мне выговаривать в моем собственном доме! Пошла вон, корова безрукая! Вот, сию минуту! Вещи можешь брать, какие хочешь. Только чтоб духу твоего тут не было!

— Счас! Разбежалась! Прям на чемоданах уже сижу! Ага! Оставь тебя одну! А ты подумала башкой своей дурной, что дом весь могла спалить? Подумала? Господи Боже, за что мне такое наказание?! Что ни день, то новая напасть! Вот неделю назад кто кран забыл закрыть? Я? Чуть соседей не затопили. А стопку скатертей кто засунул в кухонный шкаф с крупами и мукой? Тоже я?

— Ты их хотела украсть! Я просто вынуждена была их спрятать, — донеслось надменное.

— Я хотела украсть! — всплеснула руками Зойка. — Да я за всю жизнь ложки чайной у тебя не взяла!

— А где мой сервиз, который я привезла из Чехии? Богемский фарфор! Тот, с райскими птицами! Где?

— Ты же его, безмозглая, еще в восьмидесятом году подарила этой твоей подруге Амалии Карловне к юбилею!

— Ничего я не дарила! Я бы помнила.

— Помнила бы она! Да ты вспомнить не можешь, в каком месте у тебя задница.

— Перестань говорить мне гадости! Ты взяла! Это я точно знаю. Ты давно на него зарилась.

— Да, взяла, продала и прогуляла в ресторане с кавалерами!

— Кристина, деточка! Ты слышишь, что говорит эта мерзавка? Ты видишь, как она меня мучает?

— Это ты меня мучаешь! Всю кровь выпила, паскуда старая! Все нервы повытащила! Нету мне жизни! Нету! Погубила меня совсем!

Кристина не успела сыграть роль третейского судьи, которую исполняла довольно часто. Старухи расплакались и заперлись в своих комнатах. Кристине пришлось весь вечер отдирать остатки чайника от плиты, чтобы можно было приготовить «ужин мира». Но мира не получилось. Обе есть отказались и из комнат не вышли.

Дальнейшие вечера тонули в густом молчании и сумраке. «Компаньонки» друг друга упорно не замечали.

Вот и сейчас Кристина застала в квартире гробовую тишину. Дверь в комнату Зойки была приоткрыта. Это означало, что сама Зойка отсутствовала. Насколько Кристина знала, она подрабатывала где-то на стороне и тогда пропадала до поздней ночи. Из-за этого вздохнулось свободнее. Молчаливая Зойкина враждебность автоматически распространялась и на саму Кристину, а это, как ни крути, напрягало.

Не успела Кристина переодеться, как в дверь позвонили. На пороге оказался пожилой человек. Он снял старомодную шляпу-пирожок, явив взору блестящую лысину, окруженную седым венчиком волос. Потом приложил шляпу к груди и чуть поклонился.

— Здравствуйте, — улыбнулся он блестящими коронками.

— Здравствуйте, — поздоровалась Кристина.

— Я Семен. Семен Григорьевич. Ты… Вы меня не узнали?

— Узнала? Вас? — удивилась Кристина. — Откуда?

— А, наверное, ты меня не помнишь! Ты была тогда совсем маленькая. Такая шустренькая девчонка, прям живчик!

— Честно говоря, я не совсем понимаю…

— Вы — Аня! — радостно заключил Семен Григорьевич.

— Нет. Я Кристина. И всю жизнь была Кристиной.

— Ох! Обознался! Простите.

— Ничего, — вежливо улыбнулась Кристина, закрывая дверь, но старик воскликнул:

— А Анжелика Федоровна дома?

Кристине пришлось снова распахнуть дверь.

— Вы к Анжелике Федоровне?

— К ней, к ней, — кивнул поспешно старик.

— Проходите. Только не знаю, может ли она сейчас…

— Зоя! — донеслось из комнаты. — Кто там? Что за отвратительная манера шушукаться в передней?! Кто там пришел?

— Это я, Анжелика Федоровна! — крикнул радостно посетитель, так что Кристина поморщилась.

— Кто это я? — из своей комнаты, опираясь о палку, вышла сама хозяйка и застыла на пороге.

— Я. Семен. Помните?

Старуха прищурилась, всматриваясь в гостя, а потом ахнула, прижав руку к груди:

— Бог мой! Семен, голубчик! Как же это… Как же вы вспомнили обо мне? Столько лет!

— Так вот… Вы уж извините, что нежданно-негаданно.

— Проходи! Проходи сейчас же! Не стой у порога. Кристина, ну что же ты! Помоги ему, детка, снять пальто!

— Не, не! — замахал руками веселый старик. — Я за вами. Собирайтесь, стало быть.

— За мной? Это как, Семен, понимать прикажешь?

— Так, на свиданье, Анжелика Федоровна, вас приглашаю. Извольте со мной променад по городу совершить. — Семен Григорьевич приблизился к хозяйке дома и приложился к ее дрожащей руке, потом ласково накрыл ее своей рукой.

— Боже, какие глупости! Свидания в мои годы? Что ты, право, такое говоришь!

— И слышать ничего не желаю! Едемте. Я на машине.

— Что ты это выдумал? Я и не выходила уже года два. Если не больше. Кстати, Кристиночка, познакомься, это Семен Григорьевич, водитель моего мужа. Изумительной души и такта человек. Сколько же мы с тобой, Семен, не виделись? Лет двадцать, наверное?

— Десять, Анжелика Федоровна. Десять годков.

— Полысел, полысел совсем, — она поцеловала его в макушку. — Боже, боже, как летит время. А я помню тебя интересным мужчиной. Сильный, чернобровый, импозантный. Ох, многие жены сослуживцев Михаила Степановича покой теряли из-за тебя. К себе даже переманивали! Слышишь, Кристина? Такой был донжуан!

— Было дело, было, — смущенно хихикал старик. — Только сгинуло все давно. Да. Одна лысина вот и осталась. А вы все такая же, Анжелика Федоровна! Ей-богу!

— Ах, кот льстивый! Надо же, что выдумал! Уж я совсем теперь не та. Разваливаюсь на ходу, скриплю вся, как несмазанная телега. Кости на погоду ломит. Без слабительного, голубчик, и в туалет незачем ходить. Вот такая стала Анжелика.

— А мы вот с вами прогуляемся, то-то сразу помолодеете лет на двадцать. Ну, давайте, давайте! Одевайтесь живенько! Машина под парами! Девушка, помогите нашей несравненной Кармен одеться!

Старик подтолкнул недоумевающую Кристину к Анжелике Федоровне.

Через двадцать минут тепло одетую хозяйку дома спустили вниз и усадили в машину, не забыв прихватить складное кресло на колесах. У самой Кристины не оставалось сомнений в том, кого Анжелика Федоровна возьмет в провожатые на эту неожиданную прогулку. Впрочем, Кристине и самой стало любопытно: может, у Анжелики Федоровны появился обожатель? Почему нет? Хоть какое-то разнообразие после Зойки.

Сидя в машине, Анжелика Федоровна жадно всматривалась в окно, провожая взглядом каждый дом, каждую незначительную мелочь, вроде рекламных щитов.

— Прежний, — произнесла она тихо.

— Что вы сказали? — переспросила Кристина.

— Город прежний. Красивый, меланхоличный и молодой. В отличие от меня. Так странно чувствовать себя в нем другой. Я здесь, словно гость в когда-то родном доме, в котором теперь живут другие люди.

Она достала платок и прижала его к глазам.

— Как вы себя чувствуете? — встревожилась Кристина.

— Как семидесятитрехлетняя старуха, просидевшая слишком долго в четырех стенах. Семен, ты помнишь, какая я была?

— Как же не помнить? — отозвался Семен Григорьевич, сидевший за рулем. — Все помню. Красивая вы были, Анжелика Федоровна. Ослепительная, как говорил покойный Михаил Степанович.

— Ослепительная, — повторила она. — Может быть. Только сожгла я все запасы света, Семен. Сгорела дотла. Век красоты человеческой короток. Это век бабочки, живущей одну неделю и погибающей, не успев насладиться всеми прелестями мира.

— Не скажите, Анжелика Федоровна, не скажите. Душа человеческая не стареет и красоты своей не теряет. Душа тлену не имеет. А душа у вас добрая и к людям улыбчивая. Я ведь не забыл, как вы мамаше моей из ГДР лекарство привезли. Всех на уши подняли, что ни день об ее здоровье справлялись. А Гришку, оболтуса моего, от Афганистана сберегли. Потому и говорю, что старости в вас и на грамм нету.

— Что ты, право! — довольно хихикая, махнула на него платочком Анжелика Федоровна. — Стара! Как самый трухлявый пень. Памяти совсем лишилась. Ноги еле держат. И душой, как прохудившееся корыто. Одни пакости сейчас и творю. Опомнюсь, а уж поздно. Как будто и не я это вовсе. Ах, Семен, Семен! И ведь вижу, знаю, что умру, а не хочется. Даже такой, как сейчас, хочется пожить. На город этот смотреть, на людей. Зачем? Сама не знаю. Вроде все дела переделала. Все увидела. А вот не надоело.

— Ну что же, если хочется жить, живите на здоровье. Дай-то Бог.

— Ах да! — спохватилась старуха. — Прости пожалуйста, совсем забыла спросить, как у тебя дела, Семен?

— Да какие там дела! На пенсии вот. Женку свою похоронил четыре года назад. Хворала. Ну, дело известное. Житейское. На другой женился.

— Неужели женился? — засмеялась Анжелика Федоровна.

— А то! Дом у меня в Колодищах. Хозяйство какое-никакое. Огородик. Как же без хозяйки? На соседке и женился. Внук девятнадцать годков, тоже скоро оженится. Сынок в бизнесе.

— В чем, в чем?

— Ну, в делах своих. Чего-то продает, чего-то покупает. Вертится как белка в колесе. Только по телефону и застанешь. Вот такие дела, Анжелика Федоровна. На чужое не заримся и свое не упускаем. Жизнь же — она, как вы говорите, короткая, а все успеть хочется. Внуку помочь, а там, даст Бог, и на правнуков взгляну.

— Ты, вероятно, счастлив? — каким-то потерянным и прерывающимся голосом спросила Анжелика Федоровна.

— Ну, счастье не счастье, а только скучать не приходится. Скука в нашем возрасте — самое распоследнее дело. Хочешь не хочешь, о смерти задумаешься от нечего делать. А она уж тут как тут, безносая, дожидается. Мол, не хотите ли пройти вместе со мной, гражданин хороший, то-то я смотрю у вас к жизни никакой охоты нету? А ежели есть охота, так она и подойти побоится. Так что, Анжелика Федоровна, гоните ее прочь, костлявую, от себя.

— Наверное, я так и поступлю. Только вот вряд ли она меня послушает. И скажи на милость, куда ты нас везешь?

— Так уж приехали.

Их провожатый припарковался у магазина с большой вывеской «МЕБЕЛЬ». Но по другую сторону виднелась Свислочь, закованная в бетонный панцирь. Последние лучи солнца играли на воде, окрасив ее в насыщенные оранжевые тона. Непогода, терзавшая город последние две недели, отступила. Воздух очистился от осенней насморочной сырости. Ветер разогнал, словно пену, остатки тяжелых облаков, собрав их по кромке горизонта и открыв город свету. И город задышал.

Троицкое предместье уютно, по-домашнему расположилось на пятачке перед рекой, навевая странную тоску по ушедшим временам и наполняя сердце добрыми предчувствиями. Дома предместья, лепившиеся друг к другу, походили на испуганных пришельцев из старины в одеждах, которые больше в этом городе никто не носил. И этих пришельцев хотелось пожалеть и успокоить.

— Неужели? — только и произнесла Анжелика Федоровна, выходя с помощью Кристины и Семена Григорьевича из машины. — Неужели я вижу это?

Усадив в кресло, они повезли ее к набережной. Анжелика Федоровна, сжав подлокотники, жадно всматривалась в окружающее пространство. Эта ее жадность, нетерпение и волнение передались и Кристине. Она словно впервые увидела и реку, и двигавшиеся машины вдалеке, и Троицкое предместье со знаменитыми черепичными крышами. Сам воздух был внове. Трагическая и одновременно приятная меланхолия закралась в душу. Как будто все это в последний раз, как будто что-то уходило навсегда и уже не могло вернуться. Как будто вся жизнь сосредоточилась на кончике булавки, так мало было этой жизни, этого воздуха, этого негреющего октябрьского солнца. И в то же время Кристину не оставляла уверенность, что все правильно, что в этом чувстве нет ни безнадежности, ни потерянности, ни страданий, ни горя утраты, ни боли разочарований — одним словом, ничего безусловно отрицательного, что терзало бы душу отчаянием. Был город, и была она. Были люди, которые стали ей дороги. А если о чем-то и стоило сожалеть, так только о том, что она, Кристина, не поняла, как бесконечно важны именно такие моменты в жизни и как надо ценить их.

И еще ей было жаль Анжелику Федоровну, с таким упоением подставлявшую лицо слабым солнечным лучам, норовившим ускользнуть за многоэтажные дома. Она действительно была красива в этот момент. Мягкий свет сгладил морщины на ее лице, вырисовал гордый и вдохновенный профиль. Легкий ветер трепал седой локон, выбившийся из-под пуховой шапочки. Осенняя Женщина…

Может быть, в каждой из них пряталась Осенняя Женщина — загадочное, красивое существо, вечно смотрящее дальше, чем хватает взгляда, и видящее больше, нежели можно вообразить.

Они подъехали к самому декоративному парапету, отделявшему реку от дорожки, окаймлявшей весь берег.

— Как грустно полусонной тенью,

С изнеможением в кости,

Навстречу солнцу и движенью

За новым племенем брести…[11] —

продекламировала Анжелика Федоровна, вглядываясь вдаль. — Как это правильно… Иногда я думаю о том, как мало сделала в этой жизни. Как много было в ней суетного, сиюминутного, неважного, что, тем не менее, казалось важным. Мне представлялось, что чрезвычайно обязательно занять в обществе положение, приобрести нужные знакомства. Но сейчас, уж извини, деточка, за нечаянное философствование старухи… Сейчас я натыкаюсь на пустыню, в которой нет ориентиров. Нет ничего, за что я могла бы уцепиться взглядом, мыслью, чувством. Все отошло, размылось. Я одна. Совсем одна. Остываю, скукоживаюсь и падаю. Как осенний лист. Это трудно. Быть одной и помнить себя при этом частью целого. Да, наверное, так…

— Вам не холодно? — спросила Кристина, потому что дрожь пробрала ее до самых костей.

— Нет, деточка. Мне хорошо. Спасибо, — старуха тепло прикоснулась к руке Кристины и пожала ее. — Семен Григорьевич, где же ты?

— Здесь я, здесь.

— Посмотри, какой прекрасный вид. В свое время я часто гуляла по городу. Здесь, конечно, не так много исторических мест, как в Праге или в Риге, но все равно можно найти прелестные уголки. Жаль, у Михаила Степановича было не так много времени, чтобы сопровождать меня.

— Да уж, все дела. А помните, как он ловил рыбу? Помните?

— Это когда же такое было, голубчик?

Кристина отошла в сторону, чтобы дать старикам поговорить.

Так тихо и спокойно было на душе.

Кристине отчаянно красивым казалось все вокруг. Жизнь вдруг утратила надуманную сложность и запутанность. Мир обрел краски, наполненность, значимость и звучность. Ушла душевная глухота и скованность. И одна настойчивая мысль не давала покоя в этот момент. Она думала о Тимофее, о том, что было бы совсем неплохо, если бы он был рядом. Просто стоял рядом, держал ее за руку и глядел вместе с ней на Свислочь. Если бы только она могла почувствовать, что ему это надо так же сильно, как и ей!

— Отослала, — услышала она сзади голос Семена Григорьевича. — Сказала, ступай, одна посижу. Сильная женщина. А вы, девушка, простите, кто ей будете?

— Никто. Я живу в ее квартире. Она меня пригласила.

— Ага. Понятно. А я вас с дочкой Зои перепутал. Анюта, дочка Зойкина то есть, все время рядом с Анжеликой Федоровной была. И сын Мишка. Любила их Федоровна.

— У Анжелики Федоровны тоже были дети?

— Не дал ей Бог родных деток. Так она Анюту с Мишкой стала своими считать. Прикипела к ним.

— И что с ними случилось?

— Живут себе. Что с ними может случится? Каждый сам по себе, — неприязненно отозвался Семен Григорьевич. — Ни тебе благодарности, ни толку с их жизни. Почему, вы думаете, Зойка с ней живет столько лет? Потому что негде. Мишка-то, сынок Зойкин, квартиру, что Михаил Степанович ей выхлопотал, себе отцыганил с концами. А Зоя — женщина гордая. Не стала с родным сыном собачиться из-за квартиры. Ушла и все. А Анюте дача Михаила Степановича досталась. Хорошая была дача. В поселке возле Степянки. Так она ее продала и сгинула куда-то. Зоя ничего про нее не рассказывала. У нее, говорит, своя жизнь. Вот я и подумал, когда вас увидел, не Анюта ли вернулась. Оказывается, нет. А Зойка молодец. Держится, и Федоровну смотрит. Столько лет уже. А ведь чужие люди. Вот такие, девушка, пироги выходят. Да. Иногда чужие люди роднее всех на свете становятся. И не поймешь, правильно это или нет. Может, и правильно, — помолчав минуту, добавил весело: — Нет, Зойка молодец! В девяносто первом году-то им совсем худо было. Все деньги пропали, но жить надо было как-то. Анжелика всегда как малый ребенок была. Ни купить подешевле, ни сдачу подсчитать никогда не удосуживалась. Продавщицы в ихнем гастрономе ее быстро раскусили и обсчитывали безбожно. Да так, что Зойка за голову хваталась и бежала потом с ними ругаться. А под старость Анжелика умом стала совсем худа. Вбила себе в голову, что книги Михаила Степановича, мужа ее, начали издавать за границей. И давай Зойку ругать, что та присланные книги от нее прячет. Зойка звонит мне, чуть не плачет. Ну, у меня знакомые были в типографии. Сделали по рукописям три экземпляра книги. Анжелика рада-радешенька, и Зойка вздохнула свободнее. А как работать по другим домам пошла, стала деньги приносить. Тут Анжелика снова в крик. Мол, ничего есть не буду, если моей пенсии не хватает. Зойка возьми и скажи, что это гонорары за книги стали приходить. Так и живут. А тут на днях Зоя опять позвонила. Говорит, сукин ты сын, Семен. Фифа (это она Анжелику Федоровну так все время за глаза называла) столько для тебя сделала, а ты и носа не кажешь. Навестил бы ее, говорит, да свозил куда. Пристыдила, конечно. Да.

— Так это она все устроила? — удивилась Кристина.

— А то кто же? Она самая. Зойка. Ух, и горячая девка была! За всем у нее свой глаз был. Чуть что не так, налетит коршуном! Заклюет!

— Что же вы меня бросили? — Анжелика Федоровна помахала им рукой. — Едемте, едемте еще куда-нибудь!

Толкая кресло к машине, Кристина думала о том, что никогда у нее не было такого удивительного вечера и таких удивительных открытий по поводу человеческих отношений. Никогда.

* * *

— Старик, Старик, что же ты задумал? — проговорил Тимофей, просматривая на портативном компьютере снимки, сделанные цифровой камерой. На них Богдан Сергеевич то с Олегом, то с Ирой, то пожимает кому-то руку, то говорит по мобильному телефону. Вообще Старик постоянно вел с кем-то активные переговоры. Определение «с кем-то» не очень устраивало Тимофея, и он вскоре выяснил, что это в основном был некто Генри Остерман, имевший адвокатскую практику в Англии. Он не являлся сотрудником крупных адвокатских контор. Господин Остерман сам имел офис в Лондонском Сити и специализировался на имущественных вопросах. Несколько часов Тимофею понадобилось, чтобы получить некоторое представление о том, чем именно живет лондонский офис Генри Остермана во время его пребывания в Беларуси. В офисе, как оказалось, шла напряженная и даже кипучая жизнь. И всего лишь раз, один-единственный раз Тимофей нашел в электронных документах адвоката упоминание о компании «ИТФ Компьютере Лимитед». Компания заключила договор с адвокатской конторой «Остерман» на предмет «анализа финансово-инвестиционной политики компании». И это было странно, потому что «ИТФ Компьютере Лимитед» имела собственную адвокатскую службу, которая могла день и ночь анализировать что угодно. Но если уж такой договор заключен, то почему Генри Остерман (в далеком прошлом гражданин СССР Геннадий Маркович Остерман) вместо скрупулезного анализа, который надо производить в Лондоне, мирно попивает кофе со Стариком в кафе «Безе» на проспекте Франциска Скорины в городе Минске? Что за причудливые встречи?

Но стоило предположить, что компании «ИТФ Компьютере Лимитед» до зарезу нужен был неофициальный представитель за пределами границы Великобритании, как эти встречи теряли свою причудливость и приобретали вполне объяснимое значение.

Итак, надо полагать, Генри Остерман негласно представляет интересы «ИТФ Компьютере Лимитед» в деле, задуманном Стариком. Но Старик не мог задумать ничего хорошего для компании «ИТФ Компьютере Лимитед», если уж положил глаз на ее денежки! Иначе говоря, компания могла знать о планах Старика, если подослала к нему своего представителя-соотечественника. Если следовать логике, она сама должна в них участвовать. То есть сама себя ограбить, что ли?

Какая-то жуткая головоломка! Совершенный бред с полутора миллиардами годового оборота.

«Он просил тебя не совать свой нос дальше, чем это надо», — вспомнились слова Иры.

Тимофей с радостью сунул бы нос, но вот только куда? Куда?

С того самого времени, как он позвонил Старику и сказал, что «летит» на борту самолета, прошло два дня. За это время Димка успел отрапортовать о своем благополучном прибытии в Туманный Альбион. Голос Димы был подозрительно жизнерадостен, из чего можно было заключить, что он успел перед этим посетить парочку знаменитых английских пабов. Тимофей убедительно попросил его не злоупотреблять. Дима пообещал. Тогда Тимофей сказал, что можно звонить по условленному номеру и договариваться о встрече. Дима ответил: «Есть, шеф!»

Сам Тимофей жил на съемной квартире и почти не выходил из нее. Ему пришлось купить новый мощный ноутбук, так как тащить из дому свой компьютер было бы глупо. Кто-то из сообщников Старика мог навестить пустующую квартиру и обнаружить отсутствие такой крупногабаритной вещи. Не в Лондон же Тимофей его увез!

Вообще, как оказалось, снять квартиру в Минске было не так просто, хотя газеты пестрели объявлениями. Бал правили агентства. Все они просили предоплаты за «предоставление информации о квартирах». После получения оной выдавали клиенту куцый списочек адресов-телефонов и умывали руки. По номерам же либо никто не отвечал, либо говорили, что квартира давно сдана. Раздраженный Тимофей прошел прямо в кабинет директора агентства и ничтоже сумняшеся сказал, что если его через час не вселят, он, как почетный работник налоговых органов, за себя не ручается и может натворить разных неприятных дел. И тут же, словно специально для него, нашлась уютная однокомнатная квартирка на улице Романовская Слобода. «Метро рядышком, — заискивающе улыбался директор, передавая ключи Тимофею. — На подъезде замочек кодовый. Квартирка чистенькая. Для друзей берегу». Становиться другом ушлого директора Тимофею не хотелось, поэтому он поспешил покинуть агентство в мрачном молчании.

Компьютер стал главной вещью в новой квартире. Когда не было сил смотреть на экран, Тимофей валился на диван и засыпал. Проспав несколько часов, вставал, принимал душ, выпивал большую кружку кофе и снова садился за компьютер. Все как в былые времена. С той лишь разницей, что на этот раз им двигал не азарт охотника, а гнев пешки, вынужденной участвовать в чужой игре.

Спустя некоторое время он снова решил наведаться в стан врага. Для этого наступил вполне благоприятный случай. Олежек с вечера отправился в Москву, а один из системных администраторов взял больничный. Очкастый последние несколько дней ходил с красным носом и слезящимися глазами. На месте оставались Болтун и Рыжий. Для Болтуна Тимофей приготовил сюрприз. Он уедет, в этом Тимофей не сомневался. Из системных администраторов должен был остаться только Рыжий.

Перейдя в ванную, Тимофей надел перед зеркалом очки с простыми стеклами и с помощью геля уложил по-новому волосы.

Удивительно, как такие мелочи меняют внешность. Стоит лишь акцентировать внимание на незначительной детали, и тебя перестанут узнавать даже знакомые и не слишком внимательные люди. А люди в большинстве своем не слишком внимательны.

В таком виде уже можно появиться в городе. Вторую свою личину он спрятал в большой спортивной сумке.

* * *

Дом дряхлел. Вся его кирпичная громада, воздвигнутая во времена строительного энтузиазма тридцатых годов, походила на уродливый зуб, изъеденный кариесом обвалившейся штукатурки. Вокруг дома стоял покосившийся дощатый забор с козырьком над пешеходными дорожками. Дом, по-видимому, собирались сносить.

Витек стоял с пакетами в руках и с тревожным любопытством оценивал происшедшие за три года изменения. Они не столько пугали его, сколько вызывали досаду. Подвал дома, каким Витек его помнил, ему нравился. Там было гораздо лучше, чем в колодцах теплосети. К тому же, насколько он знал повадки бомжей, все примечательные и удобные места с началом отопительного сезона оказывались занятыми. И бомжи их яростно защищали. А если защитить не могли, то так загаживали перед уходом, что отвоеванное место не казалось таким уж привлекательным. Так было всегда.

Витек прошел вдоль забора, пока не набрел на дощатый настил, который вел через лужи внутрь огороженной территории к подъездам. По настилу осторожно ступала тетка. В руках она держала маленького пуделя.

— Господи, господи, когда же это кончится, — бормотала тетка, хлюпая досками по воде.

Пудель повел носом в сторону пакетов и оглядывался на Витьку до тех пор, пока хозяйка не скрылась за углом.

Витек несколько воспрянул духом. Если в доме оставались жильцы, значит, и подвал мог быть вполне пригоден для обитания. Другой вопрос — кто сейчас там обитает? Уступил ли Большой Эдик свою территорию? Или все осталось как прежде? Как знать. Три года у бродяжек-пацанов идут за пять, столько всего случается. Чужие побьют, свои ли накостыляют, или обкумарится кто клеем, или менты заберут — и нет пацана.

Только сейчас Витек сообразил, насколько он глупо выглядит в своей новенькой чистенькой курточке и джинсиках, в безупречных кроссовках, причесанный, с чистыми руками и пахнущий заграницей. С другой стороны, не валяться же в грязи. Пусть уж лучше так.

Он обошел по краю знакомую яму, перепрыгнул через сломанные детские качели, обогнул голый куст сирени и оказался перед низкой проржавевшей жестяной крышей, прикрывавшей вход в подвал. Открыв разбухшую от сырости дверцу шкафа, когда-то прибитую Эдиком вместо совсем развалившейся «родной» двери, Витек спустился по ступенькам вниз, ощущая знакомые запахи гнилой картошки, пара, плесени и еще черт знает чего.

Где-то внизу должен был быть остов детской коляски. Витек тут же загадал, что если наткнется на остатки коляски, значит, все будет как прежде. Он очень этого хотел.

Коляски не было.

Темный коридор вел в глубь подвала. Если бы Витек не знал его как свои пять пальцев, он решил бы повернуть обратно.

Поворот налево. Прямо. Направо.

Подслеповатые окошки, в которые и кошка не пролезла бы, давали ему достаточно света для полного ориентирования.

За очередным поворотом должна была находиться «комната», как они ее называли. А по сути это было длинное низкое помещение с переплетением труб на потолке, безобразно захламленное жильцами. Самой большой удачей считалось то, что в подвале не стояла вода, как в некоторых других известных им домах. От воды всегда несло гнилью, а летом там свободно плодились комары. Такие дома назывались «болотами». «Болото» номер такое-то по такой-то улице.

«Комната» никуда не делась. Только там было темно и тихо. Лишь в трубах над головой булькала и перекатывалась вода.

Витек остановился на пороге и достал из кармана зажигалку. Подняв огонек над головой, он двинулся вперед. У стены, на одной из труб, должна была висеть лампочка. Он нащупал ее и закрутил в патроне. Лампочка вспыхнула, осветив «комнату».

За три года здесь почти ничего не изменилось. Только над любимым диваном Большого Эдика висели плакаты первого эпизода «Звездных войн» и «Рамштайна»[12], которых раньше не было. Мебельный хлам был кое-как приспособлен для бытовых нужд тех, кто здесь обитал, и несколько карикатурно копировал обстановку обычной квартиры, словно в обитателях жило неосознанное стремление к домашнему уюту, которое они скрывали, но побороть не могли. Тут были и покосившиеся кухонные шкафчики, и продавленные низкие кресла, очень популярные в шестидесятых, комоды без ящиков, этажерки, залитые ученическими чернилами, стулья без сидений, пыльные чемоданы с оторванными молниями, трюмо без зеркал, столы с ножками, делавшими их похожими на новорожденных жеребят, еще не умеющих стоять ровно.

Кожаный диван Большого Эдика был на этой свалке самым пригодным к использованию предметом быта. Эдик приволок его из города сам. Какие-то слишком привередливые «новые русские» выбросили вполне добротную вещь, если не считать длинного пореза на спинке. Из-за пореза диван походил на раненого бегемота, причем рана не оставляла никакой надежды на выздоровление. Вечерами они бурно обсуждали, зачем было резать такой диван, и в конце концов пришли к выводу, что причиной могла послужить ссора между мужем и женой. Причем тут же была сыграна сценка, в которой кто-то изображал истеричку-жену с ножом в руке, а кто-то провинившегося мужа, за которым жена гонялась по всей «комнате».

Витек осмотрелся. На всей убогой обстановке лежала печать заброшенности. Здесь не чувствовалось жилого духа. Иногда ты просто понимаешь, что к вещам давно не прикасались. Тепло ушло. Остались только мертвые вещи.

Витек вполне мог себе представить, как все случилось. В одно прекрасное утро к дому подкатили чиновники ЖЭКа, милиция и строители. Все закончилось в один час. Жильцов обнадежили строительством забора вокруг аварийного дома, а бездомных детей из подвала вывели, посадили в машины и увезли. Кого куда. Причем никто так и не вернулся на прежнее место, как уже не раз бывало. Видно, пацанов крепко взяли в оборот.

Витя бросил пакеты на диван и сам прыгнул на его упругое пыльное тело. Лениво взял из кипы журналов, разбросанных по полу, девчоночий «Космополитен» за март 1998 года.

«7 обнаженных девушек, вполне довольных собой» — вещала розовая страница, изображавшая красотку с соблазнительно приоткрытыми губами.

«Я влюблена в своего отчима»

«Человек войны — как с ним жить?»

«Что мужчины считают сексуальным»

Глупость и респектабельность иногда отлично уживались друг с другом.

Журнал исторгал в красках и то и другое. Плюс реклама.

Почему бы им не написать о семи пацанах, совсем недовольных тем, что кто-то решил за них, как им лучше жить?

Почему бы им не написать о ненависти, которую иногда испытываешь ко всему миру, или злобе, которую мир испытывает к тебе?

Почему бы им не написать о Большом Эдике, умевшем рассмешить пеструю компанию детей и подростков забористым анекдотом или своими диванными проделками с Любкой?

Почему бы им не написать про Косого, бежавшего с родителями из Грозного, но добравшегося до Москвы в одиночестве, потому что родителей на одной из пустынных дорог расстреляли бородатые люди в камуфляже? Косому было тогда семь лет. Он ходил во второй класс. Теперь он умел читать только по слогам, а считал хорошо лишь деньги.

Почему бы им не написать о братьях Жорике и Писюне? У них была бабушка и своя комната, они учились музыке и читали книги. Потом бабушка умерла, а квартирой завладела ее сестра. Она же сочла, что старость и молодость несовместимы. По крайней мере, ее собственная старость. Братья попали в интернат — мир чуждый и безжалостный к тем, кто каждый день на обед получал домашний суп, а на десерт кусок пирога, кто привык к любви и заботе. Меньшого Писюна там так напугали, что он частенько просыпался в собственной луже. Улица показалась братьям привлекательнее детского дома. Им нужны были свобода и чувство собственного достоинства.

Почему бы им не написать о Чукче? Прозвали его так за раскосые глаза, хотя он был отпрыском русской девушки и китайца, учившегося в университете. Когда он родился, русская мама даже не захотела его увидеть. Она оставила сына на попечение государства. Так началась кочевая жизнь Чукчи по ледяной тундре людского равнодушия. Чукча сделался хитрым, молчаливым и ловким малым, любившим повторять при особом расположении духа, когда живот был полон, а из заначки доставалась дорогая сигарета: «Моя твоя яйца оторвет и глазом не моргнет. Спорим?». К чему говорились эти слова, где он их слышал и зачем повторял, никто не мог понять. Может быть, просто подыгрывал своей кличке, при этом предупреждая, что он только на вид бесхребетный, глупый недотепа, но не на самом деле.

И почему б им не написать о Викторе Герасимовиче, которого милиционеры и строгие тетки однажды забрали из полупустой, грязной комнатки, где он жил с матерью? Мать, лежавшая под ворохом тряпья на постели вместе с сожителем, даже не поняла, что от нее хотели все эти люди. Она прикрывалась и бормотала матерные ругательства. Она хотела, чтобы ее оставили в покое. Витя же, голодный и испуганный, спрятался под стол. Но его вытащили оттуда и увезли. Он только помнил, как кричал что-то жалостливое и отчаянное.

Почему не написать о том, как он начал учиться жить? Жить так, чтобы не заработать «темную» ночью, не получить по «воздушной почте» наполненный водой презерватив, который, падая, разбивался на твоей постели, моментально пропитывая насквозь казенные одеяла, простыни и матрац. Последнее было унизительнее всего, так как следом за удачным попаданием обязательно начиналось улюлюканье и обидные замечания по поводу кое-чьего неудержимого энуреза, а потом приходилось всю ночь лежать, сжавшись, на том месте кровати, которое меньше всего пострадало от воды. Витек научился жить среди бессознательной жестокости, как живут растения: кто успел ухватить солнечный луч, расправить первым листочки, выпить последнюю капельку воды, вытянуться, тот и выжил, не потерял уважения к себе и среди себе подобных, не стал чмориком. Или просто чмом, тормозом, соплей, которую ничего не стоить растереть по земле.

Но красочный журнал, пахнувший рекламной косметикой, ничего не писал по этому поводу. Вряд ли его интересовали такие подробности из жизни простых пацанов. «ТУШЬ 24 ЧАСА ИЗ СЕРИИ КОЛОР ПРУФ ОТ МАРГАРЕТ АСТОР НА ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ СОХРАНИТ ВАШИ РЕСНИЦЫ ДЛИННЫМИ И ГУСТЫМИ» — вещало издание на 59 странице, словно это был ответ на все вселенские проблемы.

Витек зашвырнул журнал в дальний темный угол. Перевернулся на спину, закинув руки за голову.

Что теперь? Он вернулся, но что дальше? Податься к вокзалам? Или на один из рынков? Может, там удастся встретить знакомых пацанов? И что? Его не было три года, а за это время многое могло измениться. Не могло не измениться. Витек чувствовал это, как животные чувствуют угрозу землетрясения. На территориях вечно менялись лидеры. А если так, то надо было снова завоевывать свое место в драках. Нет, драк он не боялся. Просто он чувствовал себя… повзрослевшим, что ли. Именно это его беспокоило всю дорогу домой. Он видел другую жизнь. Он жил в чистой комнате, мылся в душе почти каждый день. Ему нравилось ощущение стабильности, покоя, но именно эти чувства Витек принимал за слабость и всячески им сопротивлялся. С такими чувствами нельзя жить на улице, нельзя жить одним днем, радуясь перепавшему от взрослых чмориков заработку. Теперь он понимал, что возвратиться от приемных родителей в этот грязный подвал — то же самое, что с большого, классного велика пересесть на трехколесный детский велосипедик.

Была и другая сторона медали — будущее. Будущее, скрывавшееся за далеким жизненным поворотом. Периши вечно втемяшивали своему Тейлору, что он должен хорошо показать себя в колледже, чтобы иметь возможность поступить в университет. Они говорили, как он должен устроиться в жизни. Слушая их, Витек криво усмехался. Но теперь ему было не до смеха.

Что дальше?

Он достал из кармашка джинсов аккуратно сложенную бумажку.

«Samanta_Rt@brit.uk»

«Ее электронный адрес в Сети. Можешь написать ей. Если захочешь. Она сказала, что будет рада получить от тебя послание. «Он милый и, как мне кажется, одинокий», — вот ее слова. Я помогаю Саманте в пересадках уже второй год и не помню, чтобы она о ком-нибудь так отзывалась. Напиши ей. Мой тебе совет. Ведь никогда не знаешь, где и когда найдешь друзей», — вспомнились слова аэропортовской тетки.

Хорошо говорить «напиши»! Он и компьютер-то знает только по части игр. Ходил как-то с пацанами несколько раз в компьютерные клубы поиграть. Все остальное для него — темный лес. Что-то слышал, о чем-то жадно читал из обрывков газет.

А что ждало его впереди? Без образования, без работы? Вот такие подвалы да мешок с клеем «Момент» на голову? Грязь и холод?

Витек крепко зажмурился. Он не хотел думать об этом. Не хотел заглядывать в ТАКОЕ будущее. Потому что оно было неправильным. Не таким, о котором мечтается. А о чем он мечтал? О чем они все мечтали и говорили? Если припомнить, то все о тех же деньгах, а также о машине, квартире, шикарной бабе в шубке. Этот мотив всегда всплывал, когда они просматривали добытые красочные журналы.

«Во-во! Я такую «тачку» хочу! — орал восторженно Большой Эдик, указывая на роскошную «хонду», сверкавшую на странице автомобильного журнала, словно драгоценный камень. — И такую «телку»! — тут же из кипы извлекался другой журнал. — Ух, какая самочка! Я бы ей вдул! Эй, Чукча, ты бы такой вдул?»

Все смеялись, потому что пара — мурзатый, узкоглазый, низкорослый Чукча с потрескавшимися губами и блондинка сказочной красоты из рекламы косметики «Lumene» — казалась такой же невозможной, как скатерть-самобранка или сапоги-скороходы. Они смеялись над Чукчей, но их смех рикошетил по ним самим, включая Эдика. Сказка была на страницах вот таких журналов, на экранах телевизоров, а они существовали в реальном мире, в котором имелась своя жизненная правда, свои правила и свои окончательные точки.

Что ждало их в этом мире? Вечное бегство, мимолетные удовольствия, кражи, драки. Итог — детский дом или колония. И опять по новому кругу.

Четкие, яркие, откровенно безжалостные мысли, которые Витька до сих пор не посещали, захватили его мозг в отчаянный плен. Он и хотел бы вернуть все назад, как было, но два с половиной года в семье Перишей сломали в нем непоколебимую убежденность в правильности своего существования.

В сильном волнении Витек спрыгнул с дивана и выкрутил горячую лампочку из патрона. В темноте снова лег на диван.

Сон мог помочь. Хотя на сей раз Витек не был в этом вполне уверен.

* * *

Тимофей поднялся на нужный этаж и застал привычную неторопливую атмосферу в офисах «Органа-Сервис». Проходя по коридору, он осторожно вытащил из сумки сетчатую тару с нетерпеливо копошащимися внутри тараканами, прекрасно себя чувствовавшими на хлебе и отварных яйцах, которыми все это время их подкармливал Тимофей. Стараясь не обнаружить своего преступления, он открыл крышку и вытряхнул усатых соотечественников перед приемной Бархатова и двумя кабинетами рядом, после чего с комфортом устроился в креслах у окна. Слишком долго ждать не пришлось. Первый женский вопль донесся из двери с табличкой «Отдел маркетинга». Еще через пять минут женщины, морщась от отвращения и испуга, начали собираться в коридорах.

Да, тараканов мало кто любит, но уж женская ненависть к ним не сравнится ни с какой другой.

Понаблюдав за эффектом, Тимофей спустился вниз, к машине, которую снова пришлось одолжить у Димки.

Сидя в машине, Тимофей ждал. Визитки, которые он разбросал по всем офисам «Органа-Сервис», должны были «выстрелить». Визитки же сообщали, что некая фирма «Комбат К°» предлагает свои услуги всем, кто страдает от домашних насекомых. Визитку украшал рисунок злобного таракана с накинутой на шею петлей (шеи у настоящих тараканов Тимофей не разглядел, но ведь должно же на что-то сгодиться воображение). Таракан на рисунке вывалил язык и готов был вот-вот отдать концы.

Через одиннадцать минут подал сигнал его сотовый телефон, номер которого он собирался сразу же поменять.

— Фирма «Комбат К°» слушает, — ответил он бодрым голосом менеджера солидной фирмы.

— День добрый, — прорезался в трубке робкий женский голос. — Скажите, вы уничтожаете тараканов?

— Тараканов, муравьев, грызунов. В любые сроки и с гарантией, — сообщил полуправду Тимофей. Полуправду потому, что такой фирмой он, конечно, не являлся, но жидкость, приготовленная им из порошка, купленного в обычном хозяйственном магазине, обещала полную победу над насекомыми.

— Не могли бы вы к нам приехать? У нас тут целое нашествие. Ужас какой-то!

— Конечно. Наши сотрудники могут выехать немедленно. Какой адрес?

Она продиктовала адрес, который Тимофей и так знал наизусть.

— Хорошо, записал. Сейчас будем. Ждите.

Переодевшись в комбинезон и натянув на самые глаза бейсболку, Тимофей достал из багажника приготовленный садовый опрыскиватель и специальную маску. Со всем этим снаряжением он снова отправился к зданию института. Сверившись с часами, он подошел к телефону-автомату на углу здания и позвонил по официальному номеру «Органа-Сервис».

— День добры, — нарочито низким голосом сказал он, когда на том конце провода ему ответили, — у вас работает эта… Андрэй Михалыч Догилеў?

— Да, конечно. Сейчас соединю.

После веселой мелодии Тимофей услышал голос Болтуна.

— Слушаю вас.

— Андрэй Михалыч Догилеў?

— Да, а кто это?

— Ага, значыт, так. Из милиции вам звонют. Старшына Свирыдюк. Мы вашу машыну забрали на штрафную стаянку. Вот так.

— Мою машину? Зачем? В чем дело?

— А не нада ставить, де не паложана. Вот, прыязжайте. Будим разбирацца. Вот так. Савецки райадзел. Миласти просим.

— Господи! Я сейчас приеду!

— Ношками прытопаеш, — загоготал в трубку Тимофей и нажал на рычаг.

Надо ли говорить, что через считанные минуты Болтун вылетел из дверей института и побежал к месту, где он утром парковал свою машину. Разумеется, машины на месте не было. Сто долларов парням из техслужбы хватило, чтобы они согласились отволочь воющую сигнализацией «хонду» на двести метров от здания. Через пять минут сигнализация успокоилась, а Болтуну было обеспечено милое развлечение на целый день под названием «Я ищу свою машину».

* * *

Колька.

Ник.

Вера задумчиво повторяла это имя.

Такой смешной. Большой мальчик, всеми силами старающийся казаться взрослым. Неловкий и удивительно проворный одновременно. Особенно забавно наблюдать за ним на дискотеках, да и вообще за мальчишками. Как же они любят себя подать, выпятить свои достоинства и таланты! Как любят копировать каких-то своих героев-идолов! Как любят играть на публику. И в каких же испуганных щенков превращаются, стоит только чему-то измениться в их жизни.

Кто мог подумать, что Ник, которого она видела сейчас, так разительно отличался от Ника, выигравшего маленькую войну с Максимусом — учительницей алгебры. Анна Максимовна (или Максимус) давно зареклась цепляться к Кольке. Колькин интеллект с удивительной легкостью справлялся с любыми поставленными задачами. Максимуса больше всего раздражало то, что Колька не прилагал к ее предмету «видимой работы». Однажды, еще до десятибалльной системы, она поставила ему жирный трояк с минусом за абсолютно правильно написанную лабораторную. Как представитель современной молодежи, вскормленной демократией, Колька резонно поинтересовался причиной такой явной дискриминации. Анна Максимовна лишь посоветовала ему не дерзить и хорошенько подумать об экзаменах. Дело дошло до директора. Лысый усталый человек в директорском кресле посмотрел на Колькину тетрадку с заботливо выведенным красным трояком, на самого Кольку, потом на Максимуса и спросил:

«Ну и в чем проблема?»

«Я считаю, что он заслужил именно эту оценку», — заявила Анна Максимовна, даже не глядя на своего ученика, осмелившегося оспаривать ее решения.

«Задания решены правильно. Вы, как я понимаю, не настаиваете на том, что он списал их. Так в чем же дело?»

«Он не прилагает видимой работы, Константин Романович. Вот в чем дело».

«Ваша задача, Анна Максимовна, как мне думается, состоит не в том, чтобы научить их создавать видимость работы. Как вы считаете? А оценка явно занижена в самом деле».

Максимус был повержен.

Как Кольке удавалось быть умным и вместе с тем безнадежно глупым, будто каким-то непостижимым образом в одном горшке способны готовиться и холодное, и горячее блюда? Такого не могло быть, но так было. Он был одним с ней наедине и совсем другим на публике. Наедине — иронично-легкий, иногда показушно-обидчивый, как избалованное или слишком впечатлительное и оттого ранимое дитя, иногда непередаваемо уютный и близкий. А при всех — беззастенчиво нагловатый, любивший картинно покурить за старым садовым сарайчиком в компании вульгарных матерящихся школьниц, почему-то считавших себя по этой причине чрезвычайно неотразимыми. Наверное, в этом было какое-то особое неосознанное лицемерие. А если попросту, то выпендреж, выскакивавший, подобно сыпи, у людей, отчаянно нуждавшихся в самоутверждении. Сама Вера не курила, потому что не нуждалась в самоутверждении такого сомнительного свойства, мало интересовалась классными интригами и предпочитала говорить прямо, без лукавства, которым страдали многие ее одноклассницы, бегавшие на переменках за сарайчик покурить, а дома, вероятно, стыдливо зажевывавшие сигаретный запах «Орбитом» или апельсиновой карамелькой на палочке. Слюна через зубы и сигарета между пальцев тринадцатилетней — пятнадцатилетней девчонки — омерзительнейшее зрелище. Привыкнуть к нему Вера не могла. За это Веру не то чтобы не любили, а как-то обходили вниманием. Девчонки не приглашали ее на дни рождения, а мальчишки не домогались внимания. Вера тоже не напрашивалась в их компании, предпочитая наблюдать со стороны за этими размалеванными актрисками, соревновавшимися в нарядах, громогласном смехе и умении виртуозно послать подальше нахала-сверстника. Она понимала Ника, любившего позубоскалить с ними. Она могла понять любого мальчишку на его месте, потому что мальчишки всегда отдавали предпочтение девчонкам, обладавшим легкомысленным, пошловатым кокетством и показной беспечностью, пробовавшим силенки будущих «охмурительниц». Но она не могла принять этой Колькиной двойственности. Иногда просто ненавидела его за чрезмерную игру в компанейского пацана со всеми ироничными выпадами, насмешками над менее говорливыми, за безосновательную браваду и неуместную ершистость перед старшими. Взять хотя этот его спектакль под названием «уход из дому». Типичный показатель взрослости Ника. Вернее, отсутствия оной. Надулся, и плевать ему на весь свет. Я — самый обиженный, самый обделенный. Смотрите на меня! Ничего не страшно. Все могу. На всех могу плюнуть. В том числе и на себя. Какая тут учеба, если всю жизнь решился бросить коту под хвост?

Ах, какой он, наверное, представлял ажиотаж в школе! Сколько пересудов о себе, любимом, сколько шума — Ник Захаров ушел из дому! Вы только подумайте! Что же с ним теперь будет?

Дурачок. Глупый, самовлюбленный мальчишка.

Вера ему так и сказала несколько часов назад. Много всего сказала. Она уже и не помнила подробностей. Но у нее осталось впечатление правильности сказанного. Правильности до последней интонации. Мать он давно не слушал, отца не слишком уважал, к кому же ему еще прислушиваться?

О, она, Вера, нисколько не заблуждалась насчет его отношения к ней. Всего парочки романов Барбары Картланд хватило, чтобы приобрести иммунитет к разной романтической чепухе. Стоило только сопоставить эти романчики с реальностью.

«Думаю, мне следует подняться наверх, навестить графиню, — сказала Гизела».

«Вы ускользаете от меня, — тихо промолвил он. — Что ж, я отпускаю вас… но с условием, что вы не заставите графиню обедать с нами».

Напыщенность чувств, как и любая другая напыщенность — не важно в чем, — всегда смешна.

С другой стороны, ей были отвратительны сверстницы, слишком осведомленные в интимных сторонах жизни и способные с непревзойденным цинизмом и упоением обсуждать эти стороны.

Возможно, именно последнее обстоятельство заставило Кольку обратить внимание на нее, никогда не демонстрировавшую мнимого знания жизни. Несмотря на приобретенный иммунитет, его интерес несколько взволновал ее. Взволновал и поначалу насторожил. Она и не подозревала, что в ней есть эта подспудная настороженность к давно знакомому пацану, который мимоходом иногда просил что-то или говорил на переменках. Пристальное внимание иногда нервирует, но нервозности Вера не испытывала. Впрочем, и настороженность тоже прошла. Прошла с появлением другого Ника. Да, именно так. Появился другой Колька, несмотря на то, что она знала его с третьего класса, — осторожный в словах, забавно внимательный. Как будто она и только она вдруг заболела какой-то особой хворью и теперь нуждалась в постоянном наблюдении специалиста, и на роль такого специалиста Ник назначил себя. Это ее и забавляло. А иногда он напоминал Вере Соломенное Пугало из сказки «Волшебник Изумрудного города», которого она в детстве любила больше всех остальных сказочных героев. Наверное, Ника она любила так же, как и Пугало. И это была совсем не та любовь, о которой без конца трепались девчонки. Эту любовь Вера хотя бы понимала. И не боялась быть смешной, не похожей на своих сверстниц, изо всех сил старавшихся казаться взрослыми и уродовавших себя этими безуспешными потугами.

Ее размышления прервал сигнал домофона.

— Я подойду! — крикнула Вера матери, возившейся на кухне, и побежала в прихожую к трубке. — Да?

— Кто это? — мужской голос.

— А кто вам нужен?

— Девушка по имени Вера.

— Это я.

— Мое имя Олег. Может, ты меня впустишь?

— Еще чего! — вырвалось у нее. — Я никакого Олега не знаю.

— Знаешь. Ты же видела меня дома у Николая.

— Ну и что?

— Неудобно разговаривать по домофону. А поговорить надо.

— Вы могли позвонить предварительно по телефону, а не ломиться в дверь. Извините, но я кладу трубку… — предупредила Вера.

В прихожей появилась мать с немым вопросом на лице.

— Погоди! У меня только один вопрос, — торопливо заговорил мужчина. — Дело в том, что я друг Валентины Захаровой, матери Коли Захарова. Ты, наверное, знаешь, что он ушел из дому пару дней назад. Мать его ищет. Вы же с ним э-э… дружите, так?

— Я дружу со многими. Извините.

Вера повесила трубку.

— Кто это был? — спросила мать.

— Человек, — пожала плечами она.

— И что он хотел?

Не успела Вера ответить, как домофон снова подал сигнал. Трубку сняла мать. После нескольких реплик она надолго вслушалась. Вера не сочла нужным стоять в прихожей и отправилась в свою комнату.

Через пару минут в комнату вошла мать.

— Вера, скажи мне, этот мальчик действительно убежал из дому?

— Да, и в школе его тоже не было, — ответила она.

— Он же приходил к тебе недавно, верно?

— Приходил.

— Ты знаешь, где он?

— Нет, — покачала Вера головой.

— Что ж, ладно. Но этот человек почему-то считает, что ты должна знать.

— Он ошибается, — глядя матери в глаза, ответила Вера.

— А он действительно ошибается? — недоверчиво наклонила голову мать.

— М-г, — кивнула Вера, которой стало не по себе от ее взгляда.

— Думаю, ты скажешь мне, если тебе в самом деле будет что сказать, не так ли?

— Конечно! — улыбнулась Вера.

Мать помедлила несколько секунд, после чего прикрыла за собой дверь.

Вера шумно выдохнула, глядя на раскрытые учебники.

Впервые после того, как она осознала, что врать не только глупо, но и бесполезно, она соврала. Однако не слишком мучилась этим обстоятельством. Врала она не ради себя.

* * *

Тимофей прошел по коридору фирмы «Органа-Сервис» с таким видом, словно появился здесь впервые. У каждого встречного он спрашивал, где найти такой-то кабинет, при этом каждую минуту демонстративно сверялся по бумажке с записанным адресом. На лице его красовалась медицинская маска, а за плечами булькал садовый опрыскиватель. Вскоре он встретил крепких мальчиков с болтавшимися на лацканах пиджаков значками «Охрана».

— Э, мужик, ты куда? — осведомился один из них, преграждая Тимофею путь.

Он не успел ответить, так как к ним бросилась стайка взбудораженных женщин.

— О, это к нам, это к нам!

Почти все женщины, согнанные со своих рабочих мест тараканным нашествием, кучковались в коридоре. Всем своим видом они демонстрировали отвращение к усатым оккупантам. Это живописное собрание возглавляла Мариночка, на долю которой их пришлось больше всего.

— Ну наконец-то!

— Вы не представляете, какой у нас кошмар!

— Как полезли из всех щелей!

— Такие огромные!

— Жирные!

— Мерзкие!

— Рыжие!

— Это, наверное, «Диамант» внизу потравил, так они к нам перебежали!

— А я как закричала!

— Не хватало мне еще домой принести такой «подарочек»!

— Они сейчас жрут мое печенье в столе. Придется выкидывать…

— Мужчина, сделайте что-нибудь!

Тимофей поднял руки, призывая сообщество к тишине. Когда рты закрылись, он сказал:

— Уважаемые сотрудницы фирмы… э-э…

— «Органа-Сервис», — подсказала одна из страдалиц, кажется, Людочка из бухгалтерии.

Именно! — кивнул Тимофей. — Сейчас я проведу полномасштабные мероприятия по очистке территории от вредных домашних насекомых. Наша фирма, специализирующаяся на данной работе три года, применяет самые лучшие и действенные средства импортного производства. Видите эту жидкость? Это тетрапиринитцианодиксин, — взболтнув садовый опрыскиватель, соврал он притихшей публике. — Новое патентованное вещество, убивающее насекомых со 100 %-ной гарантией. Абсолютно безвредно для человека. Правда, через двадцать четыре часа. Поэтому большая просьба забрать свои личные вещи, продукты и иные предметы личного пользования, после чего покинуть помещение на это время. Повторяю, наша фирма гарантирует полное уничтожение всякой жизни на длительный срок.

Некоторое время женщины с опаской смотрели на его лицо, закрытое маской, после чего ринулись по своим кабинетам.

— Девчонки, кто со мной по магазинам?

— Ой, я на рынок собиралась…

— Печенье, девочки, выбрасывать уже или дома съесть?

— А я только кофе себе сделала…

— Послушайте, уважаемый, — подошла к нему бухгалтер Людочка. — А как с оплатой?

— Фирма пришлет вам счет-фактуру по факсу. Цены у нас приемлемые, не беспокойтесь.

— А, ну тогда ладно, — кивнула она и бросилась к выходу.

Через считанные минуты в офисах стало пусто. Фирма организованно отправилась по личным делам. Остались только охранники да еще Рыжий. Спровадить его при всем желании не имелось возможности, так как офис системных администраторов располагался в другом крыле здания. У охранников же был такой вид, словно они намеревались ходить за Тимофеем по пятам. Он отлично понимал их опасения, но их присутствие ему вовсе ни к чему.

— Ребята, эта штука жутко ядовита, если говорить честно, — Тимофей снова взболтнул опрыскиватель, заметив до этого, что булькающий звук производил на публику крайне неприятное впечатление.

— За нас не боись, — нехорошо усмехнулся один. — Тому, кто жрал в армии «бигус»[13], уже ничего не страшно.

— Ребята, я серьезно. Хотя, если вы не боитесь, когда у вас с бабами… того, не получится…

Охранники нахмурились и переглянулись.

— Очень советую освободить помещение. Когда закончу, я же буду проходить мимо вас. Ничего не унесу. Можете потом хоть обыскать.

Видимо, последний довод подействовал. Они гуськом вышли.

Повесив на коридорной двери прекрасно изготовленную на принтере табличку «НЕ ВХОДИТЬ! НЕ ВДЫХАТЬ! ИДЕТ ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ!», Тимофей принялся за работу. Надо же искупать вину перед несчастными и ни в чем не повинными женщинами.

Обработав несколько кабинетов своей жидкостью, он вошел в приемную Бархатова. Мариночка, как и предполагал Тимофей, убрала со стола все бумаги. Ни клочка не нашлось даже в мусорном ведре. Прикрыв дверь, он сел за ее стол и включил компьютер. Когда загрузка окончилась, система выдала окошко-приглашение:

«ПОЖАЛУЙСТА, ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ ДЛЯ ВХОДА В СИСТЕМУ»

«ЛАВАНДА» — напечатал он и удивился, когда выскочило сообщение:

«ОШИБКА! НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ! ПОПРОБУЙТЕ ЕЩЕ РАЗ»

— Черт! — ругнулся Тимофей и стянул маску. С ним случались всякие проколы, но не в таких ситуациях, когда в «вычисленном» пароле он был почти уверен. Вот именно — почти. Четыре первые буквы. Дело в них. Он просто применил наиболее вероятное слово. Именно такое, которое могла использовать Мариночка. Тогда почему же ничего не выходит? Поменяла пароль? Или слово другое?

Если он что-то немедленно не решит, Рыжий почти наверняка заподозрит неладное.

Вот блин! Если это не «ЛАВАНДА», тогда что же? Второго такого шанса может и не быть. Ну же! ЧАПАНДА, НИКАНДА, ВЕРАНДА, ХЕРАНДА… Чушь собачья!

Нет, почему же?! Может быть, ВЕРАНДА? В одном из подслушанных Тимофеем разговоров Мариночка упоминала про веранду, которую все никак не мог построить ее муж на даче. А если это ТО САМОЕ?

Он снова активизировал окошко-приглашение и напечатал: «ВЕРАНДА».

На мгновение экран погас. Тимофей замер.

Через пару секунд из динамиков полилась музыкальная заставка, сопровождавшая вход в систему, после чего открылись «иконки» программ и документов.

Тимофей облегченно выдохнул.

Браво, Мариночка, браво. Вы заставили поволноваться лучшего специалиста по компьютерам.

Итак, в систему он вошел под личиной Мариночки. Но пока он в этом качестве, его возможности ограничены. Он может прочесть копии договоров, расписание дня Бархатова и тому подобные мелочи. Этого мало, чтобы получить нужные сведения. Настоящие возможности скрываются под паролем самого Бархатова и системного администратора. Однако в том-то и дело, что из-за недостатка времени взломать такой пароль было невозможно. Его надо просто знать и все. Легко сказать. Его не подсмотришь и не найдешь в мусорном бачке. С такими паролями не шутят. И их очень часто меняют.

Тимофей вздохнул и связался по внутренней линии с системным администратором, то есть на данный момент с Рыжим. Одно неосторожное слово — и можно считать миссию законченной. Мигом прибегут крепкие ребята и надают по шее. А своей шеей Тимофей дорожил. Все-таки родная шея-то. 27 лет лелеемая и оберегаемая от неприятностей. К тому же больше не будет такой возможности подобраться к «Органа-Сервис». Успел примелькаться.

На экране появилось диалоговое окно.

«ВОВА, ВЫ НА МЕСТЕ?» — напечатал Тимофей и затаил дыхание. Он надеялся, что точно скопировал Мариночкину манеру выражаться.

«ГДЕ ЖЕ МНЕ ЕЩЕ БЫТЬ, МАРИНА ПАВЛОВНА? ТРУЖУСЬ ЗА ТРОИХ», — после паузы и короткого сигнала возник на экране ответ Рыжего.

«КАК ЖЕ! НАВЕРНОЕ, КРОССВОРДЫ РАЗГАДЫВАЕТЕ. ЛИЧНО ДЛЯ МЕНЯ ЭТО ПРОСТО КОШМАР КАКОЙ-ТО. КАК СЯДУ РАЗГАДЫВАТЬ, А СЛОВА ВЕЧНО НЕ ПОДХОДЯТ. РАССТРОЮСЬ, ПЛЮНУ, НО ВСЕ РАВНО ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ БУДУ КАКОЕ-НИБУДЬ СЛОВО ВСПОМИНАТЬ»

Прекрасно. По-женски многословное и несколько бессмысленное начало.

«ВЫ ЧТО-ТО ХОТЕЛИ, МАРИНА ПАВЛОВНА?» — Рыжий сразу проявляет нетерпение. Следовательно, он ничего не подозревает.

«ВОВА, ЧТО-ТО Я СОВСЕМ ИЗМУЧИЛАСЬ СО СВОЕЙ МАШИНОЙ. СЕГОДНЯ СВОЙ КОД ПЕРЕПУТАЛА»

«ПАРОЛЬ. ВЫ ИМЕЕТЕ В ВИДУ ПАРОЛЬ?» — самодовольно поправил его-«ее» Рыжий.

«ДА, ПАРОЛЬ. А СЕЙЧАС МАШИНА ВЫДАЕТ ОДНУ ОШИБКУ ЗА ДРУГОЙ, КОГДА Я ПЫТАЮСЬ РАБОТАТЬ С ДОКУМЕНТАМИ НАШЕГО БАРХУТАРОВА»

Тимофей похвалил себя за умение подмечать детали. Сотрудники фирмы часто за глаза называли Олежека на несколько азиатский лад — Бархутаров. С чем это было связано, он не знал, так как рязанская рожа Бархатова никак с Азией не пересекалась.

«ОШИБКИ? НИКАКИХ ОШИБОК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО. Я ПРОВЕРЯЛ УТРОМ СИСТЕМУ»

«Я ПЫТАЛАСЬ ОТПРАВИТЬ ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО БАРХУТАРОВУ, ПРОГРАММА ПИШЕТ ВОТ ЧТО:

Узел 'рор3' не найден. Проверьте введенное имя сервера. Учетная запись: 'рор3', Сервер: 'рор3', Протокол: РОР3, Порт: 110, Защита (SSL): Нет, Ошибка сокета: 11001, Код ошибки: 0x80 °CCC0D»

Тимофей не зря покопался в настройках программы электронной почты перед этим. Он представил себе, как матерится Рыжий, глядя на это сообщение. Тимофей по себе знал, какая это жуткая штука, когда приходится устранять ошибки тех, у кого руки растут не из нужного места.

«ВОВА, ПОМОГИТЕ РАЗОБРАТЬСЯ С ЭТОЙ ГЛУПОЙ ПРОГРАММОЙ. БАРХУТАРОВ МЕНЯ С ПОТРОХАМИ СЪЕСТ, ЕСЛИ Я СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ПЕРЕШЛЮ ЕМУ В МОСКВУ ДОКУМЕНТЫ»

«А ПОЧЕМУ ОН САМ НЕ СВЯЗАЛСЯ С СИСТЕМОЙ ПО ТЕЛЕФОНУ?»

Хороший вопрос, мальчик. Очень хороший. Но вся беда в том, что начальники предпочитают нагружать работой подчиненных, а не делать ее самому. А Олежек именно из такой категории.

«ОН ОЧЕНЬ ТОРОПИЛСЯ. У НИХ СЕГОДНЯ КАКАЯ-ТО ВСТРЕЧА. УСПЕЛ ТОЛЬКО ПОЗВОНИТЬ В ОФИС И ДАТЬ ЦУ»

«ХОРОШО. СЕЙЧАС РАЗБЕРУСЬ», — суховатый ответ свидетельствовал о недовольстве. Что ж, Рыженький, ты достаточно отвлечен глупостью «Мариночки». Надо решаться…

«ВОВА, ПОЖАЛУЙСТА, ПОСОВЕТУЙТЕ БАРХУТАРОВУ СМЕНИТЬ ЕГО КОД. ТО ЕСТЬ ПАРОЛЬ. А ТО ЭТОТ МНЕ ВСЕ ВРЕМЯ ПРИХОДИТСЯ НА БУМАЖКЕ ЗАПИСЫВАТЬ. ЧТО-НИБУДЬ ПОЛЕГЧЕ»

Кажется, именно такие моменты принято называть «моментами истины». В диалоговом окне долго ничего не появлялось. Но, зная Рыжего, нельзя было упускать возможность сыграть на его чувстве превосходства.

«ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ЛЕГЧЕ QWERT, МАРИНА ПАВЛОВНА? — возникло наконец. — НО Я ПОСОВЕТУЮ ©О©»

После этого связь с системным администратором прервалась. А Тимофей несколько секунд удивленно осмысливал происшедшее. СРАБОТАЛО! Системный администратор сам назвал пароль! Редкая удача, свидетельствовавшая о самодовольстве Рыжего. Господи, КАКОЙ ЖЕ ОН ДУРАК!

И еще эти его рожицы с улыбочками! Мол, я оценил вашу шутку, уважаемая Марина Павловна. В «QWERT» действительно не было ничего сложного — пять подряд расположенных букв на англоязычной клавиатуре. Или «ЙЦУКЕ» на русской. Рыжий просто зло иронизировал над этой простотой начальника, которому легче надавить подряд пять клавиш, а не искать нужные буквы по всей клавиатуре.

Что ж, кто не рискует, тот не ходит в лес смотреть на волков.

Тимофей ввел новый пароль, ежеминутно ожидая услышать в коридоре угрожающий топот охранников. Но пароль был успешно принят. Теперь он мог спокойно просмотреть все документы фирмы «Органа-Сервис» и получить ответы на множество вопросов, возникших у него после беседы со Стариком.

* * *

Витек просыпался тяжело и долго, как будто все его тело, каждая клеточка были против пробуждения. Тихим, упорядоченным, успокоившимся мыслям совсем не хотелось снова участвовать в гонке на выживание. Им было тепло и приятно находиться каждой на своем месте.

Но какой-то звук извне встревожил их, заставил недовольно встрепенуться.

Еще не открыв глаза, Витек ощутил отсвет на своих веках. Отсвет слабый и неуверенный.

Беспокойство его возросло, и он повернул голову.

Посреди подвала горела свеча. Она стояла в обычном граненом стакане, ее огонек робко трепетал на сквозняке, скорее скрадывая окружающую обстановку, нежели освещая что-то. Посреди вороха журналов на животе лежала девочка. Подперев кулачком щеку, она аккуратно переворачивала страницы одного из таблоидов, словно боялась нечаянно порвать. Ногами она болтала в воздухе и тихо что-то лепетала себе под нос. Витек не видел ее лица, потому что мешали ее растрепанные волосы.

Тут он обнаружил, что укрыт куском какой-то тряпки. Сбросив ее с себя, он сел на диване.

Девочка услышала шум и посмотрела в его сторону. Лицо ее, словно театральная маска, разделилось надвое.

— Привет, — улыбнулась приветливая половина.

— Привет, — поздоровался Витек, не совсем понимая, что эта кроха тут делает. Впрочем, дети часто забираются туда, куда не следует.

— Я читаю, — сообщила кроха. — Я знаю буквы. И картинки смотрю. Тут тетей много красивых.

— Ты чего здесь? — хмуро спросил Витек.

— Она меня тут не найдет.

— Кто?

— Маманя. Она сегодня с дядей Лешей пошла бутылки сдавать. А придут, будут бить, — с полным знанием дела объяснила кроха.

— Ты где живешь?

— Тут. На первом этаже. Мы скоро переедем. И дядя Леша. Но он плохой. Хуже дяди Паши. За волосы меня дергает, дурак такой. А тебя как зовут?

— Путешественник.

— Неправда. Людей так звать не могут.

— Ну, Витя.

— А я Катька.

Кроха безбоязненно подошла ближе, и ее лицо полностью скрылось в потемках.

На ней было простенькое платье и детские колготки, порванные на одной коленке, из верхней одежды — только большая грязная джинсовая куртка, с рукавами, закатанными до локтей. На шее у девочки болтались стеклянные бусы.

— Ты здесь живешь? — спросила она.

— Жил. Когда-то, — ответил он.

— А сейчас жить не будешь?

— Не знаю, — пожал он плечами.

— Здесь раньше было много мальчишек. Их всех увезли милиционеры. Давно. А мне тут от мамани прятаться хорошо. Она такая дурная!

— Понятно, — кивнул Витек. — А скоро вы переедете?

— Не знаю. Говорили, что к зиме. Но все не переселяют. Дядя Леша говорит, что будем тут куковать до будущего года.

Витек совершенно не знал, что сказать дальше. Или что сделать. Прогнать ее из подвала? Но это было бы все равно что ударить пса, подошедшего к тебе, отчаянно виляя хвостом. За доверие, которое тебе оказывало существо явно слабее тебя, не так-то легко заплатить пинком. Скалящегося или трусливого пса пнуть гораздо легче.

К тому же в коротких репликах Катьки он обнаружил много знакомого. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека.

От этого внутреннего смущения он стал копаться в своем рюкзаке. В какой-то момент его взгляд наткнулся на огромные пакеты с логотипом «Макдоналдса». Они предназначались как минимум для семерых парней, не обделенных аппетитом.

— Ты есть хочешь? — спросил он у крохи.

— Хочу. Вчера кашу ела, а сегодня ее дядя Леша доел.

— Ну, тогда садись давай. Наворачивай, — Витек вывалил из одного пакета на диван все содержимое. Бигмаки и картошка давно остыли, но пахли все равно аппетитно. Из второго пакета он достал стаканчики с кока-колой и молочными коктейлями.

Девчонка не сделала никакой попытки взять предложенное. Она просто недоуменно смотрела на него, будто сомневалась в чем-то.

— Чего стоишь? Ешь давай! — приказал Витек, сунув ей в руку завернутый в бумагу бигмак.

Она осторожно развернула бумагу, понюхала, после чего откусила и заулыбалась.

— Котъета, — с набитым ртом произнесла она почти счастливо. — Я юплю котъеты. Мама мъе их жаила… давно.

— Подавишься, — заметил он со смехом, закусывая картошкой. — Жри давай, а не болтай.

Они ели и смеялись над собой, ничего уже не говоря друг другу. Ели жадно, как в последний раз. И смеялись так же. Как в последний раз. Словно смехом и едой можно было запастись впрок.

Мертвый подвал старого дома снова ожил. И никто этого не видел. Кроме диких кошек.

* * *

Прибежав с репетиции домой, Дашка была с порога ошарашена своей теткой.

— Тебе письмо на машине привезли.

— Какое письмо? На какой машине? — удивилась Дашка.

— На легковой. Сказали, какая-то служба экспресс-доставки. Я сначала боялась за него расписываться: может, думаю, платить за него надо, а они говорят, уже все заплачено. Так я и расписалась.

— Где оно?

— На кухне, на холодильник положила. Никогда таких не видела.

Письмо в длинном фирменном конверте «Федэкс» действительно имелось. И адрес Дашкин был написан правильно, но вот обратный адрес ее поразил больше.

Dim Mysterious[14], Hotel «Alexandra», Sussex-gardens 23B-5, London, United Kingdom Great Britain.

Именно так значилось на конверте. Но она понятия не имела, кто этот Dim Mysterious, соизволивший написать ей.

— Ну, от кого? — полюбопытствовала тетка, выглядывая из-за ее плеча.

— Откуда я знаю? Сейчас посмотрю. — Дашка нетерпеливо разорвала конверт и вытащила лист бумаги.

«ПРИ ПРОЧТЕНИИ СЖЕЧЬ!» — крупные буквы в правом верхнем углу сразу бросались в глаза. Далее следовали менее устрашающие слова, но тоже мало что прояснявшие.

«Милая моя Даша!

Наверняка ты задаешь себе вопрос: кто бы это мог быть? Так вот это я, твой Дима. В данный момент я нахожусь в Лондоне и выполняю особо важное задание. Не спрашивай меня какое. И не спрашивай, кто я на самом деле. Я не имею права говорить, так как это Государственная тайна.

Я без тебя жутко скучаю. Ситуация тут такая, что не знаю, свидимся ли еще раз. Вчера в своем номере я нашел три «жучка». Подозреваю портье. У него бегающие глазки и потные руки. Нехороший признак. Меня явно взяли на заметку. Срочно нужна легенда. Приезжай немедленно. Будешь играть роль моей жены. Если я тебе хоть немного дорог, ты приедешь, моя боевая подруга.

В конверте кредитная карточка. Используй ее, чтобы купить билет до Лондона. Через три часа ты будешь в аэропорту Хитроу. Тебя встретят.

Любящий, агент Dim Mysterious».

— Ну, чего, чего там? — нетерпеливо топталась рядом тетка.

— Ой, — только и сказала Даша, рассеянно опускаясь на табурет, потом снова быстренько перечитала письмо.

— Да что там? Не томи уж!

— Это не тебе, — отмахнулась Даша, обводя ошеломленным взглядом кухню. Лондон никак не вписывался в интерьер ее сознания.

— Господи, больно нужны мне ваши секреты! — обиделась тетка и вышла из кухни.

Лондон. С таким же успехом можно было написать и Марс, настолько далеко ЭТО МЕСТО находилось от привычной жизненной вселенной.

Лондон. И Дима почему-то там. Какие-то «жучки» и портье с потными руками… Роль жены и кредитная карточка…

Кредитная карточка!

Даша потрясла конверт. На пол выпал пластиковый прямоугольник. К нему крепилась бумажка с аккуратно выведенным PIN-кодом. Этот прямоугольник был самым реальным из всего того, что содержалось в письме. Если вся затея со службой FedEx могла оказаться дурной Димкиной шуткой, то с кредиткой было сложнее. У Димки НИКОГДА не было своей кредитной карточки. Кредитку ведь не выдадут под десять долларов. А Димка просто не дорос до большей суммы. Во всяком случае, Даша так считала. До последнего момента…

Что же это могло значить?

Она в третий раз перечитала письмо. Было в нем что-то странное. Как будто он издевался над ней или дразнил. Или и то и другое вместе? И в то же время оно внушало впечатление достоверности. Нет, просто голова кругом! Три дня он дулся, не отвечал на телефонные звонки, не приходил на работу, и вдруг — каким-то агентом затесался в Лондон!

Дашка задумалась.

Кредитка. Следовало для начала проверить кредитку. Если на ней ничего нет, значит, все это гнусный розыгрыш и Димку ждет достойный ответ. А если есть?

Даша и сама не знала, что будет делать потом. Но знала одно — она обязательно что-то сделает.

* * *

Катька не отставала от него, держась в двух шагах позади. Шла она смело, упрямо, ничуть не стесняясь своих стоптанных, давно потерявших цвет сапожек, которые, как подозревал Витек, родители «прибрели» ей в ближайшем мусорном баке. Из тех же неисчерпаемых «клондайков» появилось, видимо, и ее платье, и вязаные колготки, и совсем не по погоде джинсовая куртка на 10 размеров больше, чем полагалось девочке пяти с половиной лет (Катька говорила без перерыва, и поэтому Витек почерпнул массу сведений как о ней самой, так и об окружающем мире). Говорливая девчонка шмыгала носом и изредка вытирала его рукавом куртки. В руке она несла дамскую сумочку с разошедшимся швом сбоку.

— Позатот день меня баба Галя из третьего подъезда блинами кормила. У нее муж лежит в кровати и кашляет. Я к нему боялась подходить… вот, а он потом меня учил рисовать. Я умею рисовать, вот. А куда мы идем?

— Скоро увидишь, — ответил хмуро Витек. — Не отставай.

— А что я увижу?

— Сюрприз.

— Что такое сюрприз?

— Что-то интересное. И кончай меня доставать. Иди себе спокойно, — буркнул он, удобнее прилаживая ранец на плече.

— Я мороженое люблю, — без всякой логики сообщила Катя, засмотревшись на рекламный щит «Баскин-Робинса», стоявший на другом конце улицы.

— Холодно сейчас есть мороженое, — отрезал Витек, беря ее за руку. — Пошли.

Катька безропотно подчинилась. Сам же Витек подумал: «С чего это ему вдруг стало не все равно, холодно для мороженого или нет? И почему он вообще связался с этой болтливой пигалицей?»

Может быть, ответ скрывался в недоступных для понимания тайниках простой пацанской души. Виктор сам еще не научился в них заглядывать, подчиняясь лишь инстинктам, неосознанным чувствам, указывавшим на правильность или неправильность того или иного поступка. А возможно, он вспомнил маленькую, опрятную мисс в аэропорту Кеннеди. И сравнил ее с Катькой. Сравнение оказалось не в пользу последней.

Как бы там ни было, Витек терпел эту маленькую болтливую особу рядом с собой уже два дня. Был такой момент, когда он захотел избавиться от Катьки. Он просто взял ее за руку и заставил показать свою квартиру. Она пошла с ним, не сопротивляясь и не высказывая недовольства, как человек, снявший с себя всю ответственность за свою собственную судьбу.

Дверь Катькиной квартиры, грязная, с ободранным до основания дерматином, оказалась приоткрыта. В квартире было тихо, мрачно и плохо пахло. Если уж сказать точнее, пахло точно так же, как у приемного пункта стеклотары.

Витек заглянул на кухню и обнаружил там женщину, прикорнувшую на столе в позе нерадивого ученика, слишком утомленного скучным уроком.

Катя равнодушно уселась на табурет и произнесла:

— У-у, опять набралась, дурочка.

Спавшая среди объедков женщина приподняла голову, четко произнесла пару слов и снова заснула. Витек усмехнулся. Чтобы понять картину, ему не требовалось слишком много времени. Он снова увел Катьку в подвал, а на следующее утро вышел с ней в город. Неясная ночная идея обрела реальное наполнение. «Наполни свою жизнь смыслом» — призывала реклама пива. Наверное, Витьке захотелось именно этого — смысла, цели, которой хотелось бы достичь всеми силами. Какая-то непонятная пружина внутри него начала раскручиваться, подвигая на решения и действия, над которыми он посмеялся бы в другое время. И силе этой пружины он не мог сопротивляться, как нельзя сопротивляться попутному ветру. На то он и попутный ветер.

Первой целью в его мысленном списке было неприметное здание в глубине старых московских двориков. Если бы его спросили, на какой улице или в каком переулке оно находится, Витек не смог бы ответить, хотя бывал в нем много раз. Мальчишки, подобные Виктору, никогда не интересовались названием улиц. Таблички на домах — для чмориков. Если надо было определить точное местоположение какой-то цели, они пользовались системой примет и странных, подчас причудливых наименований. Рекламный щит, памятник, магазин с яркой вывеской, примечательное дерево, даже цвет дома — все это могло до неузнаваемости исказить для непосвященного название улицы или района. И они отлично понимали друг друга, если говорили об «арабе» или «мужике с книгой». Даже москвич сломал бы голову, расшифровывая их «ориентиры». К одному такому «ориентиру» и направлялся Витек с Катей.

— Ленка из второго подъезда все время плюется и обзывается. Такая п…, — беззаботно тараторила Катька.

— Эй! — дернул он ее за руку. — Ты еще маленькая такие слова говорить. Поняла?

— А почему? Ленка еще не так ругается.

— Ну и пусть. А ты не будешь. Иначе вали домой.

Катька резко остановилась и надулась. Витек тоже остановился и с какой-то скрытой теплотой посмотрел на нее. Он увидел в ней обычного капризничающего ребенка и так явственно ощутил при этом, что он сам давно не такой. И это чувство, которое Витек испытал рядом с ней, ему понравилось.

— Ты чего? — равнодушно сплюнув, спросил он.

— Не хочу домой, — взглянула она на него исподлобья.

— Тогда потопали. Вон видишь, дядьки с вениками?

— Вижу, — кивнула девчонка. — А зачем им веники?

— Они их продают.

— Пол мести?

— Нет, — сухо улыбнулся Витек. — Этими вениками парятся. Ты что, в бане никогда не была?

— Неа. Я в ванне моюсь. Только у нас дырка чем-то забилась. Дядя Леша туда что-то вылил. Вить, в бане тоже моются?

— Моются, моются, — кивнул он, деловито выбирая веник в ряду торговцев.

— Бери вот этот, не прогадаешь, парень, — нахваливал свой товар старик. — У меня с полынкою, с можжевелкой. Самый пар будет. Бери!

Купив веник, Витек повел свою примолкшую спутницу к мрачноватому зданию с колоннами.

— Извините, — обратился он к женщине средних лет, поднимавшейся по ступенькам, — вы не возьмете с собой мою… сестру? Я заплачу.

Женщина мельком взглянула на них и покачала головой.

— Мне от своих деться некуда, а тут еще за чужими смотри.

Витек хотел было ответить чем-то менее любезным, но сдержался, отлично понимая, что тетка устроит скандал, а привлекать к себе внимание ему очень не хотелось.

Витьку повезло с одной старушкой, живенько ковылявшей через строй торговцев вениками.

— Присмотрю, помою, попарю сестрицу твою, — так же живо откликнулась старуха на просьбу Виктора. — Пошли, пошли, хорошая моя.

— Иди, — кивнул он Катьке, не сводившей с него взгляда. — Если меня не будет, подожди у гардероба. Или я буду ждать. Ладно?

Она улыбнулась и кивнула. Удовлетворенно проследив за ней, Витек направился в мужскую раздевалку.

Сам он в бане не был со времени своего последнего побега в Москву. В Америке все это дело называлось сауна, но Витек сходил туда с Перишем только раз. Не так все там было, не по-русски. Ни тебе веничков, ни полок, ни камешков, на которые следует швырять воду. Там дядьки, обмотавшись простынями, чинно рассаживались на скамейки и выставляли нужную температуру крохотным приборчиком на стене — вот и вся баня. Глупость одна!

В парилке Витька пробрала первая истомная дрожь, предварявшая жаркое, почти неправдоподобное облегчение во всем теле. Звуки хлопающих веников и шипение воды на камнях, запахи полыни и березы обволакивали, проникали в кожу, уничтожая всякую тревогу, всякую ненужную здесь в этот момент заботу.

Опытные мужики парились в войлочных панамах, «загребая» вениками воздух с самого верха, кряхтя, ухая и обмениваясь житейскими историями. Витек любил их слушать, любил чувствовать себя одним из них, любил это ощущение покоя и раскованности, когда никого не надо бояться, когда все равны.

— Дура, говорю ей. Если мало «бабок», иди заработай. Еще не известно, кто и за что тебе заплатит…

— Премии фиг добавили…

— У меня срок подходит, а они ни в какую! Прикинь! Тогда я поехал к Михалычу…

— Ох, можно подбавить, мужички?

— Давай! Три ковшика — и хватит…

— Вот ты говоришь, «породистый, породистый». А я вот, положа руку на сердце, одного московского Шарика не променял бы на десять доберманов или шпицер-шницеров там твоих. Они же все искусственные! Мука с ними одна. Следи, как жрет, как срет, прививки-хернивки там ему разные. Чуть что не так — все, лапы кверху. А наш Шарик? Морозов не боится. Что дашь, то и схавает. Погладишь, руки тебе лизать будет. А верный! У меня Мухтар был. Обыкновеннейшая псина из подворотни. Подростком его нашел. Худой, а живчик был, веселый, как черт! Взял я его. И что ты думаешь? Нарадоваться не мог. Поехали как-то на дачу. А он, кобелина, за сукой увязался. Уезжать надо, а его нет и нет. Что делать? Пришлось уехать без него. Все, думали, пропал. Ничего подобного! Через месяц уже у квартиры лаял, мерзавец. Ободранный весь, худой, но улыбка до ушей. Такие собаки до смерти в семье живут. А вот купит какой-нибудь чудила с Нижнего Тагила собачку себе породистую. Ну и что? Надоест ухаживать да в задницу по каждому поводу заглядывать, вывезет в другой район и — гуляй Вася!

— Н-да, — глубокомысленно произнес собеседник разошедшегося мужичка. — Как говорил Сент-Экзюпери, мы должны быть ответственны за тех, кого приручаем.

— Во-во, — кивнул мужичок. — Ладно, пошли по пивку навернем.

Витьке всегда был интересен такой ненавязчивый треп. Но именно в этом маленьком разговоре его что-то особенно заинтересовало. Что-то близкое, что-то знакомое. Как будто в этом разговоре скрывался ответ на какой-то важный вопрос. Пусть так. Он, Витек, обязательно в этом разберется. Со временем.

* * *

Катя уже ждала его на скамейке перед кассой. Раскрасневшаяся, она довольно болтала ногами и пыталась привести в порядок свои еще влажные волосы.

— Как ты? Помылась? — спросил Витек, подойдя к ней.

— Ага. Только эта бабушка больно терла. А куда мы пойдем?

— Увидишь, — усмехнулся Витек.

Он знал разную Москву. Потому что непрестанно изучал ее закоулки. Он знал темные, неприглядные стороны города, куда не добиралась метла дворника. Знал тропки между мусорными баками, между разрытыми канавами и великолепно ориентировался в сквозных московских дворах. Этого требовал образ жизни, полный опасностей, от которых лучше всего было спасаться бегством. Огромный мегаполис имел множество укромных местечек, неожиданных лазеек и немыслимых путей.

Он знал город и в другой его ипостаси. Она ошеломляла роскошью, светом, музыкой, фонтанами и супермаркетами. Она сверкала отполированным стеклом, рекламой товаров и самими товарами, которые им, пацанам, хотелось иметь, но они всегда трезво оценивали свои финансовые возможности. Хотя не запрещали себе мечтать. Иногда, прогуливаясь своей компанией, они заглядывались на витрины и выбирали, что хотели бы купить, при этом самозабвенно перебивая друг друга, споря о достоинствах или недостатках очередной вещи, шутливо препираясь и хохоча. Но на этой стороне Москвы они были только гостями, причем гостями нежеланными. Охранники всегда провожали их пристальными взглядами. Продавцы неодобрительно смотрели на них и спешили выпроводить. «Мы чужие на этом празднике жизни», — повторял Большой Эдик, иногда поражавший их такими вот высказываниями — явным свидетельством того, что когда-то у него были родные люди, следившие за его образованием. Впрочем, насколько Витек знал, Эдик — не сирота. У него имелись родители, и не бедные. Просто парень сам выбрал такую жизнь.

А Витек не мог выбрать. Никогда. И не мог позволить себе то, о чем, быть может, страстно мечтал. Разумеется, до последнего момента.

Улица, на которую они вышли, изобиловала шикарными магазинами, салонами красоты и бутиками. В Нью-Йорке тоже имелись такие улицы. Они всегда выглядели, как на картинках, — безупречно, элегантно, красиво. На тротуарах не было выбоин и грязи, у блестящих дверей стояли либо искусственные растения в кадках, либо охранники, либо те и другие вместе.

Катька даже дар речи потеряла, когда рассматривала витрины. Рассматривал их и Витек, но не из праздного любопытства, а с практической целью. Наконец он обнаружил то, что, по его представлениям, им надо. Заведение под названием «Элен» призывно сверкало рекламой косметических услуг. Витек, держа свою спутницу за руку, смело направился к двери. Внутри было тепло, светло и неловко. Ковровое покрытие под ногами, портреты шикарных женщин на стенах и тонкий флер денег особенно усиливали последнее чувство. Решительности ему придавала только Катька, которая, казалось, во всем доверилась ему, как доверяются опытному проводнику. С той лишь разницей, что у самого проводника не было никакого, ровным счетом никакого опыта.

Так, держась за руки, они подошли к небольшой стильной стойке, за которой сидели две красивые женщины, листавшие журнал. Стоило детям приблизиться, как обе с удивлением на них уставились.

— Что вам угодно? — спросила одна, улыбнувшись ровно настолько, насколько требовала официальная вежливость.

— Я бы хотел, чтобы ее, — Витек указал на Катю, — постригли там и все такое.

— Мальчик, во-первых, у нас действует предварительная запись, — продолжая снисходительно улыбаться, объяснила женщина за стойкой. — Мы не можем просто так брать людей с улиц и устраивать тут очереди. Для этого есть общественные парикмахерские.

— Понятно, — кивнул Витек. — Удивляюсь, как вы с таким отношением к клиентам еще не вылетели в трубу.

Обе женщины удивленно переглянулись, а потом прыснули со смеху.

— Что ж, — сказала вторая женщина. — Мы можем узнать, есть ли у нас сейчас свободный мастер. Но хочу предупредить, что у нас очень дорого.

Витек молча вытащил из кармана кредитную карточку и положил на стойку.

Говорившая с ними привратница расцвела самой благожелательной улыбкой.

— Прошу вас, пройдемте за мной, — она поманила их за собой в коридор за стойкой. — Чай? Кофе?

— Потом видно будет, — проговорил Витек, волоча за собой Катьку.

— Как пожелаете, — пропела их проводница.

Час ушел на то, чтобы привести длинные непослушные Катькины волосы в надлежащий вид. После салона они отправились в один из модных магазинов одежды. Катька уже не просто болтала, она извергала целые потоки слов, восклицаний и смеха. Этой безоглядной разухабистостью заразился и Витек. Особенно когда девчонка начала примерять такую непривычную для нее одежду. Маленькая бестия наслаждалась вниманием к себе взрослых людей и вела себя перед огромным зеркалом, как заправская кокетка. То она показалась в платьице и панамке, то в джинсах и яркой футболке, каждый раз жеманничая и доводя этим Витька до истерического смеха, природу которого он и сам не смог бы объяснить. Как говорится, в рот смешинка попала.

Витек еще никогда не испытывал такой непонятной радости и удовлетворенности от происходящего. Чертова Москва раскрылась перед ним, как раковина моллюска, явив взору ценную жемчужину, нет, целую россыпь жемчужин. А всего-то и надо было предъявить кредитную карточку Джона Периша. Но вряд ли он обрадовался бы этим открывшимся возможностям, если бы был один. Гораздо веселее с кем-то делиться, кого-то восхищать, поражать, о ком-то заботиться. Ведь и пицца не будет такой вкусной, если некого угостить, и напиток застрянет в горле, если некому передать бутылку. Все так. С этим не поспоришь.

Ко всему прочему у него появилась цель. Первая цель, которая не терпела легкомыслия и решиться на которую ему было не легко. Все то, к чему он стремился до этого, так или иначе походило на игру, ребяческую забаву. Учеба в интернате казалась ему досадной и скучной никчемностью в привычном течении жизни. Будущее не виделось дальше завтрашнего дня. О нем, будущем, не хотелось задумываться, потому что в глубине души все они, детдомовские, страшились его. А как мальчишки встречали непонятный страх? Насмешкой, куражом и нарочитой беспечностью.

Два года в Америке и эти бесконечные разговоры об учебе изменили его. Он не хотел меняться, всячески сопротивлялся переменам в себе, однако сама жизнь заставила его открыть глаза на свое существование в этом мире. И во многом этому способствовала та же Америка. Она отчетливо показала ему, кем могли стать люди, тратившие время и деньги на свое образование, и кем становились те, кто по разным причинам не смог позаботиться о себе. Мойщики посуды, официантки из второсортных забегаловок, жившие в захудалых мотелях, разнорабочие, уборщики, прислуживатели в туалетах дорогих ресторанов — вот кем Виктор не хотел бы стать ни при каких обстоятельствах, уж это он знал точно.

Обладая от природы умом живым и пытливым, он не мог не задаться вопросом: а что дальше? Сделать своей профессией мелкое воровство у уличных торговцев и бегать от воспитателей и учителей? Такая перспектива пугала и смешила его. Виктор понимал, что вырос. Вырос из своих простых детских желаний, не простиравшихся дальше двух тысяч долларов, на которые он два года назад наивно хотел купить все необходимое — кучу еды, шоколадных конфет и модной одежды. На большее его фантазии не хватало. Но все-таки Виктор чувствовал себя реалистом.

Раньше он не спрашивал себя, где будет ночевать, что есть и что делать весь длинный день. Это состояние он считал свободой. Считал когда-то. Потому что теперь, глядя на преобразившуюся Катьку, он обнаружил отчетливую разницу между своей «свободой» и тем, что находилось в другой плоскости, всячески избегаемой Виктором. Грязная, со сбившимися волосами, в неряшливой одежде, предоставленная сама себе Катька действительно была свободна. Или якобы свободна. Она могла уйти из дому и переночевать в подвале. Ее не позовут с улицы вечером ужинать, о ней не побеспокоятся, если она вдруг заболеет или поранится. Но разве такая Катя была правильнее той, которая вышла с ним из магазина детской одежды, — чистенькая, в твидовом пальтишке, в новеньких чулках, теплых ботиночках и в прекрасной круглой шляпке (которую он сам выбрал, потому что почти такая же была на Саманте, его мимолетной знакомой в аэропорту), счастливая и неожиданно красивая девочка, глядя на которую ни за что нельзя было сказать, что в этот самый момент ее непутевая, насквозь проспиртованная мать спит на столе после ночной пирушки? Да, по сути Катька осталась прежней. Но дело-то не в этом. Дело в том, что у Кати из подвала, дочери пьяницы, не могло быть всех этих красивых вещей, останься она здесь. Как и у него, выбери он «свободу».

И что же еще предпринять дальше?

Всего несколько дней назад Витек не ответил бы на этот вопрос. И вряд ли принял бы какое-то решение. Просто начал бы искать бывших друзей. Возможно, попал бы в пару-тройку жестоких драк с новыми хозяевами территорий. А еще более верно, купил бы с десяток тюбиков клея «Момент» и словил кайф, как в старые добрые времена. Ел, шатался по городу, накупил бы разной ненужной ерунды, жалел бы об этом, ложась спать на «раненом» диване Большого Эдика, снова нюхал бы клей и блевал. Все так… Если бы не Катька со своей свечой. Он подумал, что они оба заслуживают большего. Нет, не денег и даже не красивой одежды и вкусной еды (хотя иметь все это приятно). Понимание БОЛЬШЕГО скрывалось в другой плоскости, и объяснить суть своих ощущений у Витьки не хватило бы слов, потому что они тоже пока не были ему известны. Слова мог подобрать тот дядька из бани, говоривший про какого-то Зюпери, но не он. Во всяком случае, пока он на «свободе», пока дни мелькают бесцельно, бездумно, пока он будет без конца сражаться за место на улице и отвоевывать ничего не стоящие призовые очки в неспокойном мире малолетних беглецов.

Он взглянул на Катьку, с которой уже час гулял в парке среди собачников и старушек, совершавших послеобеденный моцион. Она же, словно чувствуя его тревожное настроение, шла молча, как послушная, воспитанная младшая сестра. В одной руке Катька продолжала держать свою потрепанную сумку, с которой так и не захотела расстаться, а в другой — букет из ослепительно-бордовых листьев клена.

— Поедешь со мной? — спросил он.

— Да, — просто ответила она, доверчиво взглянув на него. — А куда?

— В один город. Минск называется.

— А чего мы там будем делать?

— Пока не знаю, — честно признался он. — Там что-нибудь придумаем.

Неожиданно для него самого Катька ринулась к нему и обняла за ноги.

— Ты мой самый лучший друг, — проговорила она ему в живот.

— Э, ты чего? — смущенно попытался он отстраниться. — Кончай давай. Слышишь? Ты есть хочешь? Пойдем перекусим, а потом поедем на поезде. Или на автобусе. Ты как любишь?

— Не знаю. Наверное, на автобусе. Я хочу у окна. Я люблю у окна.

— Значит, будешь у окна, — пообещал Витек, испытывая неведомое ему до сих пор чувство собственной значительности и ответственности за кого-то. И он не мог сказать, что это чувство было ему неприятно.

* * *

«Что вы прячете от посторонних глаз, господа хорошие? — думал Тимофей, сидя за компьютером секретарши Олежека в офисе «Органа-Сервис». Ведь вы не для того создали «Органа-Сервис» и иже с нею, чтобы подставить безмозглого ревнивого мальчишку, вообразившего себя хакером? Нет, не для того. И привлекать к ней внимание скандалом вам тоже очень не хочется. Страшно не хочется. Она нужна вам, эта «Органа-Сервис», этот бесполезный с виду аппендикс. Для чего? Хитрецы, хитрецы. Рассчитываете, что у дяди Тимофея, работавшего с вами и знающего все ваши повадки, не хватит ума разгадать ваши плутни? О-ши-ба-е-тесь. Было бы желание. А остальное приложится…»

Спустя несколько минут Тимофей, не отрывая взгляда от экрана, набрал на своем сотовом длинный ряд цифр.

— Димон?

— Я тут!

— Как настроение?

— Клево! Тут такие менты отпадные! Я с них угораю! У некоторых даже пушек нет…

— Про ментов потом. Ты встретился с человеком?

— Конечно!

— Конверт взял?

— Ну!

— Он у тебя под рукой?

— Ес.

— Открой его и посмотри, что внутри.

— Сейчас… Несколько пластиковых карточек, сильно смахивают на наши магнитные проездные в метро. Один металлический ключ. Бедж с надписью «Janitor»[15] на имя Джона Эплби. Ну и имечко!

— Что еще?

— Ничего.

— Ясно. Так я и думал.

— Что? Ты чего там сказал?

— Ничего. Пришли мне этот конверт экспресс-почтой на адрес, который я тебе сейчас продиктую.

Записав адрес, Димка спросил:

— А что потом?

— Ничего. Сиди пока там. Понял?

— Да, конечно понял. Но у меня к тебе один маленький вопрос. Вернее, не вопрос, а так…

— Мне некогда, Димон. Поговорим потом.

Тимофей отключил сотовый.

Они в сговоре! Господи, как же это очевидно! «Человек из компании», передающий конверт с важными, очень важными вещами, Генри Остерман, что-то обсуждающий со Стариком, эта поражающая воображение легкость, с которой обставляется предполагаемый взлом компьютерной системы! Осталось только понять, ради чего. «ИТФ Компьютере Лимитед» — действительно солидная компания в сфере программного обеспечения, акции которой высоко котируются на бирже ценных бумаг. Чего ради ей рисковать, связываясь с заведомо одиозными, без году неделя существующими фирмами в СНГ? Или это новая политика «рискованного бизнеса»? Но тогда кто кого дурачит? Старик компанию или компания Старика, хотя в последнее поверить труднее. Или все же сговор? Сговор с пока неясными для Тимофея планами и перспективами. А если сговор, то почему Старику понадобился он, Тимофей? Могли бы обтяпать это дело без профессионалов. Для проникновения в офис и запуска программы с «салями» подошел бы любой олух, умеющий включать компьютер. В чем фишка?

Компания нанимает Старика — раз. У них должен быть общий интерес, и этот интерес касается «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис». Тот факт, что Олежек во главе последней, доказывает некоторую безопасность деловых отношений, как рачки в озере Байкал подтверждают своим существованием чистоту воды.

Старик «нанимает» Тимофея, прибегая к невероятно сложной интриге, только бы заставить его работать, — это два. Зачем? В самом деле? Во что играет Старик? Непонятно.

Информация, информация! Больше информации! Для начала выяснить суть отношений «ИТФ Компьютере Лимитед» с фирмами Старика (а то, что «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис» принадлежали ему, у Тимофея не было никаких сомнений). Для этого стоило посмотреть доступные документы на серверах всех трех компаний. И главное в этом — знать, что искать, иначе уйдет слишком много драгоценного времени. Конечно, изменять что-то в лицевых счетах, предварительно не замаскировавшись под того пользователя, который обычно работает с ними, опасно и почти невозможно. Шансов наткнуться в лондонском офисе «ИТФ Компьютере Лимитед» на такого же олуха-сисадмина, как Рыжий, очень и очень мало. Но заглянуть в документы и найти то, что надо, было вполне реально.

Минут через десять на Мариночкином столе ожил сигналом телефон. Он настойчиво звонил и звонил. Тимофей не хотел бы снимать трубку, но это мог оказаться Рыжий. Приготовив диктофон со специально смонтированной записью голоса секретарши Бархатова, Тимофей снял трубку.

— Алло? — вопросительный девичий голосок. — Алло?

Тимофей нажал кнопку на диктофоне и приложил к микрофону.

— «Органа-Сервис», Марина, слушаю вас.

— Могу я поговорить с Олегом Бархатовым? Это по поводу Кольки Захарова. Он знает.

Уж не о том ли пацанчике, подставленном Стариком, идет речь? Интересно, интересно.

— Слушаю, — ответил он сам.

— Я Вера. Вы приходили ко мне, помните?

— И что же вы хотели, Вера?

— Я хотела сказать… — в трубке волнение, — сказать, что он не виноват. Вы не должны так с ним поступать. Ему учиться надо, а он сбежать из-за вас хочет!

— Я знаю, что он не виноват.

— Знаете?

— Да. И Олег Бархатов об этом знает.

— Так вы не… Бархатов?

— Нет.

— Я хотела бы поговорить с самим Бархатовым, — упрямо и холодно потребовала девица на другом конце провода.

— Это невозможно по той простой причине, что его нет в офисе.

— А вы кто вообще?

— Хороший вопрос. Даже не знаю, как на него ответить. Скажем так, я не являюсь большим поклонником Олега Бархатова. На него у меня большой зуб. Поэтому можешь передать своему Кольке, что все у него будет хорошо. Враги Олежека — мои, некоторым образом, друзья. И наоборот.

— Я же звоню в его офис, верно?

— Абсолютно верно.

— Если вы так не любите Бархатова, тогда что там делаете?

— Хакерствую понемногу в его компьютерах.

— Не очень-то умно с вашей стороны признаваться в этом незнакомому человеку по телефону, — сказала девушка с чуть заметным ироничным недоумением.

— Да, наверное, неразумно. Но я люблю и умею рисковать. А с вашей стороны неумно звонить тигру и просить его выпустить свою жертву. Когда у тигра отбирают добычу, он либо крепче сжимает челюсти, либо огрызается.

— Я не понимаю…

— И не надо, девушка. Всего вам доброго. Кольке вашему привет. Занятный он у вас парень, если сумел насолить Олежке Бархатову.

Тимофей положил трубку на телефон, оставив девицу размышлять над их странным диалогом.

В некотором смысле парню повезло, если за него заступаются таким «пробивным» образом. Как ни верти, а пешки тоже могут защищаться, многоуважаемые Олег Бархатов и Богдан Сергеевич. И постоять друг за друга они тоже способны. И однажды надают вам хорошенько по мозгам. Это уж точно.

* * *

Как иногда бывает трудно решиться на что-то, вернее, сделать последний шаг к принятому решению. На этот последний шаг тоже нужна воля. Крепкая воля уверенного в себе человека. До сих пор Витек не мог упрекнуть себя в слабохарактерности, потому что мир слабости не прощает. По крайней мере, его мир — мир улицы и детского дома. Впрочем, не очень отличный от любого другого. Лишите человека защиты стен, симпатичного окружения, надежного достатка, здоровья, уверенности в том, что завтра будет так же, как сегодня, — и тотчас же такой приятный и удобный мир покажет свое настоящее лицо. Витек осознал эту истину давно. Он привык полагаться на себя. Все, что не зависело лично от него, он с упорством отвергал.

Но сейчас ему нужна была помощь. Ему и Катьке. И он шел в правильном направлении. Стоило лишь сделать последний шаг. Однако именно этот шаг, как оказалось, самый трудный.

Через знакомых рыночных торгашей ему удалось купить билет на автобус до Минска, курсировавший с челноками между двумя столицами. Катька, к счастью, проспала всю дорогу, обнимая свою сумку и яркое плюшевое чучело, похожее то ли на динозавра, то ли на еще какого-то мурлакатама. Иногда она смотрела в окно, иногда просила попить. Казалось, внутренняя Катькина батарейка немного подсела, чему Витек был даже рад: нет ничего более паршивого, чем болтливый спутник в дороге. А путешествовать лучше всего молча, потому что из-за болтовни не остается времени зорко смотреть по сторонам и думать.

Полулежа в кресле, Витек тихо грезил. Если, конечно, можно было так назвать его неуловимые, ни на чем конкретно не задерживавшиеся мысли, жившие в нем на правах бедных родственников, которых можно без всяких церемоний изгнать, как только закончится их время. На этот раз мысли прогонять не хотелось.

Витек думал, как много странного приключилось с ним за последнее время, и о том, о чем у него не хватало времени подумать, словно у спринтера, бегущего по живописной дороге, но не имеющего возможности любоваться пейзажами — позади соперники наступают на пятки. Теперь же он притормозил, потому что даже мальчишки иногда устают, у них сбивается дыхание, а ноги превращаются в вату. Стоп, машина!

И он остановился. Мысли, такие стремительные и неудержимые, вдруг потеряли направление, бестолково сбиваясь в его голове.

Он думал о матери. О том, как они жили бы, не заглядывай она в рюмку. Наверное, хорошо бы жили. Она работала бы, а он учился в обычной школе. Как все дети. У них обязательно было бы приличное жилье, а не та хатка в пригороде, принадлежавшая когда-то ее мужу, «погибшему на рыбалке», как она уклончиво объясняла Витьке.

Он думал о женщине, которую мать назвала его бабушкой. Это было очень давно, но Витек помнил ее строгое, непроницаемое лицо, помнил отрывистые фразы, которыми она довела мать до истерических слез.

Вообще с родственниками у Витьки получалась полная лажа. Он знал, что они были, и даже несколько раз видел их при разных обстоятельствах, но теплых чувств они у него не вызывали. В основном счастье видеть родственников ему выпадало тогда, когда мать брала его на выходные из интерната и таскала по всему городу, выпрашивая у них деньги — унизительная процедура, из-за которой Витек никогда больше не соглашался гулять с матерью.

Потом он думал о том, как удивится Клара Ивановна, когда он сам появится на пороге ее кабинета. «А вот и наш Путешественник вернулся», — вероятно, скажет она, пытаясь скрыть радость. Хотя радость — не совсем то чувство, которое она может испытывать в отношении Витька. Слишком много безобразий он учинял в школе и в интернате, чтобы встречать его с распростертыми объятиями. Иногда это была дохлая крыса в портфеле учительницы, иногда классная доска, натертая парафиновой свечой, иногда бумажка с обидным прозвищем, виртуозно приклеенная к спине жертвы, иногда петарды в коридорах, иногда яблоко с «сюрпризом», которым полагалось угостить понравившуюся девочку. Яблоко обычно начинялось горьким стрептоцидом. Девочка, откусившая такое яблоко, с воплями бросалась в туалет и там долго полоскала рот. Взрослые с помощью словарного запаса убеждали его, что подобные выходки — это плохо, но он-то знал, что без них жизнь становится не такой забавной. И куда же деваться ребенку, которого жизнь вдруг перестанет забавлять? Витек знал ответ на этот вопрос. Он знал одного повесившегося пацана, которого жизнь уж точно не забавляла. Старшие мальчишки, распаленные его безответностью и покорностью, так издевались над ним, что «слабак и тормоз» Ванечка Чуфаров пришел ночью в туалет, привязал к трубе над окном ботиночный шнурок и спрыгнул с подоконника. Даже после того, как Ванечку сняли и увезли, несколько дней на побеленной стене можно было наблюдать следы его ног.

Поэтому жизнь не стоила того, чтобы относиться к ней слишком серьезно. И именно через такое отношение к жизни Виктору надо было переступить, чтобы осуществить свое решение вернуться в интернат. В глубине души это его беспокоило. И не только потому, что Витька-путешественник никогда не возвращался добровольно. Но еще и потому, что он не знал, как жить с этим меняющимся мировоззрением. Как жить дальше ДРУГИМ в той же среде? Как пробить себе дорогу? Настоящую дорогу, в которой есть место правильным вещам и правильным мыслям. И что скрывалось в этих переменах, которые он ощущал в себе благодаря Катьке? Поумнел ли он или просто повзрослел за это время? Витек не знал, но хотел бы в этом разобраться. Спокойно и без спешки. А для этого надо где-то остановиться.

В Минск они приехали рано утром. Катька сонно волочила ноги, держа его за руку. Любопытство ее дремало, иначе она непременно забросала бы его вопросами, на которые Витек не мог пока ответить. Оставался без ответа и главный вопрос, преследовавший его уже несколько дней, — что дальше? Каждый новый шаг предварялся именно этим вопросом. Возможно, вся жизнь теперь пройдет под его знаком. И это не могло не беспокоить Витьку, никогда раньше не утруждавшего себя решением глобальных задач и даже не подозревавшего о существовании таковых.

По пути от автовокзала «Центральный» к стоянке такси у него появилась слабая идея относительно дальнейших действий. Крохотная такая идейка. Недалеко от их интерната находился небольшой дачный поселок. Новые хоромы за высокими заборами там соседствовали с обычными деревянными домами, которые всецело оправдывали свое звание дач — с верандами, дикими кустами сирени под окнами и дверьми, которые так легко открыть. Однажды, устав от интернатовской жизни, Витек целых два месяца прожил на такой даче. Правда, приехавшие на выходные хозяева поймали его, но он наплел им про бомжей, которые хотели дачу ограбить. Витек выставил себя спасителем хозяйского добра и высказал пожелание и дальше охранять дачу. Так как имущество оказалось в целости и сохранности, его оставили на «хозяйстве», привезли продукты и теплые вещи. Даже номер телефона в городе дали, чтобы звонил в случае чего. Впоследствии Витек несколько раз пользовался благосклонностью этой пожилой пары и сбегал от всех на облюбованную дачу, о чем ставил хозяев в известность телефонным звонком. Тетя Тамара так привязалась к нему, что привозила кастрюльки с домашней готовкой. На даче он научился колоть дрова, а от скуки немного пристрастился к книгам, коих в шкафу нашлось предостаточно. Да и вообще у него именно там привился вкус к вольной жизни, не отмеренной никакими распорядками, — как хочу, так и живу.

Итак, Витек выбрал путь на знакомую дачу. Никак иначе не получалось. Он отчаянно хотел добраться до воображаемого «ДОМИКА», как в детской игре, где он был бы недоступен. Там отдышаться, осмотреться, оценить обстановку. И уж потом принять окончательное решение.

Только третий таксист согласился с ним говорить. И то лишь тогда, когда Витек показал деньги.

— Ох, и нарвусь же я на свою задницу, малец, — покачал головой таксист. — Куда везти-то?

— На рынок для начала. Бабушка у нас старая, продуктов хотим ей привезти, — улыбнулся Витек.

— Бабушка, говоришь? А как же вас одних родители к ней отпустили?

— А мы всегда одни к ней ездим. Родители заняты, вот мы и ездим к бабушке сами. Правда, Катька? — Витек толкнул локтем свою сонную спутницу.

— Ага. Все работа и работа, — кивнула та и добавила с очаровательной детской непосредственностью: — Пашут, как лошади. Божьего света не видят.

Таксист захохотал во все горло и завел мотор.

Витек не понял, чем его так рассмешила реплика Катьки, вероятно, слышавшей такие фразы дома, но был доволен ее способностью поддержать игру. Значит, она могла прижиться на новом месте, не испугаться и не отступить. А это главное.

* * *

Итак, что она знала о Димке? По сути, все. Но чего-чего, а таких сюрпризов от него Дашка никак ждать не могла. Конечно, он над ней насмехался, но насмехался как-то уж очень изощренно. Что ж, пусть так. Место в первом классе самолета и поездка в Лондон могла компенсировать эту насмешку.

— Девушка, — позвала Даша стюардессу. — Мне еще шампанского. Если можно.

— Конечно, — профессионально улыбнулась та, не удивившись, что эта молоденькая пассажирка в четвертый раз делает такой заказ.

Дашка в подробностях вспомнила их последнюю ссору. Все указывало на то, что у Димки на ее счет большие планы. Когда парень начинает говорить серьезно и ревновать не на шутку — это сигнал к тому, что девушке надо приготовиться к переменам в своей судьбе. Если она сама, конечно, захочет таких перемен.

А хотела ли она? Вот вопрос дня! Разумеется, она оценивала Димку с разных точек зрения. Не могла не оценивать. Большой Димкин плюс — его веселость и умение поддержать игру. О, сколько таких игр у них было! Особенно когда он помогал ей репетировать роли и повторял реплики ее партнеров в театре. И не просто повторял! Он играл! И играл лучше некоторых профессиональных актеров. Во всяком случае, ей так казалось. Но ее мнение могло быть слишком субъективным. Взять хотя бы Сашку Колосова. Простое актерское дело и то не смог нормально выполнить. Все, что от него требовалось, — подарить богомолке Инессе Михайловне французский поцелуй, а он принялся ей руки целовать! Ну не идиот ли? Для женщины с таким мировоззрением, как у Инессы Михайловны, французский поцелуй незнакомца — одно. А целование рук — совсем другое. «Я тебе этого никогда не прощу, — сказал он Дашке, спрятавшись от преследовавшей его Инессы Михайловны в чьей-то гримерной. — Ты знаешь, что я в театр вынужден пробираться черным ходом? Эта маньячка караулит меня в фойе!»

«Это потому, Шурик, что ты не воплотил режиссерского замысла», — отвечала Дашка со смехом.

«Да иди ты со своими замыслами!»

Разумеется, Димка не допустил бы такой оплошности.

Но большой Димкин минус — его двойственность.

Диму в разные жизненные промежутки одолевали два прямо противоположных стремления: первое — плыть по течению, пока что-нибудь стоящее само не попадет в руки; второе — действовать с бешеной энергией, «крутиться», «рубить «бабки» и «добывать «капусту», так как примеров успешности среди друзей было у него предостаточно.

Обычно эти два состояния плавно перетекали у него из одного в другое.

Бороться с чем-либо или с кем-либо изначально не имело смысла, приходил он к выводу однажды вечером (а именно по вечерам нас чаще всего посещают тоскливые мысли о собственном предназначении в этом мире). «Пойми, это все равно, что затыкать руками пробоины на «Титанике, — с безнадегой выносил окончательный вердикт Дима. — Все и всегда стремится и приходит к тому состоянию, которое является естественным для природы вещей. Это надо понять и не стараться запрыгивать в воду с размаху. Можно спокойно войти, не рискуя сломать шею о незнакомое дно». Осознав это, он некоторое время воспринимал эту истину как не имевшую альтернативы. Он воображал себя частью общего движения и старался по возможности не тормозить его своими самонадеянными планами. Он переставал о чем-либо сожалеть. К примеру, о невозможности реализовать себя в несколько более широком качестве, сулившем все блага цивилизованного общества. Живут же другие люди себе спокойно, ходят на работу, ездят в жутком общественном транспорте, едят на кухне щи, водят детей в садик и снова утром идут на работу. Та же бабка Люба живет себе, хлебает молочный суп, молится и смотрит «Поле чудес» по телевизору. Ничего такого от жизни ей не надо. Вот и он так же.

Но через неделю Дима вдруг встречает приятеля, которого давно не видел. Приятель цветет и пахнет дорогим мужским парфюмом. У него новая машина, новая девушка и новый бумажник, набитый новыми, хрустящими купюрами. Приятель с радостью делится своими успехами в бизнесе. Жизнь, оказывается, прекрасна!

Тем же вечером меняется Димин взгляд на мир.

Что? Плыть по течению? Какая нелепость! Какая слепота! Под лежачий камень вода не течет. Надо немедленно что-то делать! Действовать! Грести из всех сил к своей прекрасной цели. Как можно сидеть и ждать, будто кто-то что-то принесет тебе на блюдечке с голубой каемочкой?

Сейчас же достается записная книжка и целый вечер посвящается звонкам.

Если первая травоядная истина не приносила Диме ни дивидендов, ни особых убытков, то вторая, хищническая, рожденная капитализмом, бросала его в глубокое финансовое расстройство. Если он продавал пейджеры, то они ломались у покупателей на следующий день. Если закупал косметику, которая, судя по уверениям опытных сетевых маркетологов, должна пользоваться бешеной популярностью у дам бальзаковского возраста, то именно к этой косметике неожиданно все категории женщин проникались упрямым недоверием и покупать наотрез отказывались.

И вот этот человек, побуждения которого легко читались, как рисунок на ладони, ждет ее в Лондоне в странном амплуа то ли агента 007, то ли подпольного Корейко. В любом случае ее Димочка либо ловко притворялся бедненьким и несчастненьким молодым человеком, либо его изменили какие-то странные обстоятельства, объяснить которые в данный момент она не могла при всем желании.

Ну и пусть все идет своим чередом! Как говорил Димка, следовало расслабиться и получить удовольствие.

В аэропорту Димки не было. Она уже хотела разозлиться, но вдруг в толпе встречающих увидела человека в красивой черной униформе, фуражке и черных перчатках. В руках он держал табличку с надписью:

«ДАША! СЛЕДУЙ ЗА ЭТИМ ЧЕЛОВЕКОМ!».

— Боже! Что еще такое? — простонала она, подходя к нему. — Я Даша. Уберите это.

— What?[16]

— Май нэйм из Даша!

— Follow me, please[17], — незнакомец в униформе широким жестом пригласил ее за собой.

— Ах, я бедная овечка, — пробормотала Дашка хмуро.

— May I take your baggage?[18] — предложил ее провожатый, похожий на немца времен Второй мировой, только без знаков различия.

— Нет уж. Я сама, — спрятала Дашка свою сумку за спину.

— As you like, miss[19], — безропотно согласился «немец».

Пройдя весь зал, они вышли через стеклянную автоматическую дверь. У входа стоял серебристо-серый «роллс-ройс».

Когда «немец» подошел к машине и, почтительно сняв фуражку, открыл заднюю дверь, Дашка застыла на месте.

— Please, miss[20].

— Я не верю в это, — произнесла она потрясенно. — Этого просто не может быть.

Водитель «роллса» молча ждал.

— Наверное, я сплю, и мне снится особенно издевательский сон. Так не бывает. Что, вы хотите везти меня в ЭТОМ? Да? Ну, ладно. Поеду. Только…

— Are you ОК?[21] — чуть склонил голову водитель.

— Нет, ничего. Не обращайте внимания, — махнула рукой Дашка, осторожно усаживаясь в салон и тут же ощутив себя в нем неловко и одновременно сказочно. Неловко в основном из-за того, что в такой машине, как ей казалось, нельзя ездить в простых джинсиках, кроссовках и китайской курточке. К этой машине весьма кстати оказалось бы вечернее платье, меховое манто и бриллиантовое колье на шее. И если все это еще ждет ее впереди, она просто сойдет с ума. Минские Новинки[22] ждут не дождутся бедную девочку Дашу.

Водитель в это время аккуратно надел фуражку, захлопнул дверь, обошел машину, сел за руль с правой стороны. И все это методично, с неподражаемым достоинством хорошо вышколенного дворецкого.

Даша сжалась в уголке мягкого дивана, ошеломленно оглядываясь. Салон был обит, судя по всему, кожей. Здесь имелся телевизор, музыкальный центр и бар. Все строго, но изящно. Салон машины наводил на мысль о джентльменах в смокингах, спускающих миллионы одним движением руки, и о женщинах, не поднимавших в своей жизни ничего тяжелее бокала мартини.

Когда машина мягко откатилась от здания аэропорта, под Дашей что-то запищало. Она вскрикнула от испуга. Водитель и ухом не повел, так как был отделен от пассажирского салона прозрачной перегородкой. Иначе была бы беда.

Дашка вытащила из-под себя бумажный пакет, издававший громкую трель. Внутри оказался телефон.

— Да? Кто это? — спросила она осторожно.

— Это я, — голос Димки.

— Если ты сейчас же…

— Джордж отвезет тебя в «Лондон Хилтон» на Парк Лейн. Твой номер 315. Не потеряй телефон.

— Что это зна…

Трубка отозвалась длинным гудком. В полном недоумении Дашка некоторое время смотрела на телефон, а потом в сердцах бросила его на сиденье.

Какой-то сплошной бред! Невозможно, чтобы это было на самом деле! Джордж! С каких это пор у Димки завелись знакомые водители «роллс-ройсов» в Лондоне?

Она в отчаянии уставилась в окно, за которым проплывали типичные английские пейзажи. Во всяком случае, ей хотелось думать, что пейзажи типичные. В противовес нетипичной ситуации. Весьма нетипичной.

* * *

Витек любил смотреть на огонь. Просто смотреть на призрачные, но от этого не менее живые язычки пламени, дававшие и свет, и тепло, и ощущение уюта даже в самые слякотные, холодные дни, когда из носа течет непрерывным потоком и одежда промокла. Но стоило протянуть руки к огню — и тоскливое бессилие отступало.

Витек специально оставил дверцу печи открытой. Дрова в ней потрескивали и плевались крохотными огоньками. Огонь нежно лизал их, мягко обволакивал ярким своим жаром и потом жадно поглощал, отдавая тепло кирпичному телу печи, уже успевшей нагреть одну из двух комнаток дома, в котором поселились Витек с Катькой.

Витек еще в городе купил телефонную карточку и честно позвонил хозяевам дачи. Правда, трубку никто не поднял. Наверное, старички отправились погулять или за покупками.

В домике почти ничего не изменилось с тех пор, как Витек был здесь в последний раз. Старенький диван, два больших кресла, холодильник «ЗИЛ», похожий на неправильной формы яйцо динозавра, совсем древний буфет с витыми колонками, дверцами с замочками и толстыми стеклами, за которыми прятались старые газеты и журналы, платяной шкаф, темные масляные пейзажи в простых рамках, изгнанные из квартиры именно из-за своей мрачной невнятности, и круглый стол с потрескавшейся столешницей, которую Витек скрыл под немного рваной, но чистой скатертью, найденной в шкафу.

За столом сидела Катька. Она нашла в буфете оберточную бумагу и несколько карандашей и теперь с завидным упорством изображала из себя юную художницу, специализирующуюся на абстракционизме.

Хотя они привезли с собой довольно много продуктов, ели всего раз в день. Да и приготовить, кроме как на печи, их было не на чем. А печь топили ближе к вечеру.

Сразу по прибытии Витек натаскал воды в большую пластмассовую бочку, стоявшую возле умывальника, принес из сарайчика дров, смел листья со ступенек, а потом вместе с Катькой вытер в доме пыль и вымыл полы.

Витек никогда не думал, что простая, обычная работа по дому вызовет в нем такой прилив сил и деятельной радости. Он поймал себя на мысли, что не отказался бы пожить в таком месте. Не всю жизнь, конечно, но достаточно долго, чтобы привыкнуть и хотеть вернуться снова и снова. Здесь было тихо, спокойно, красиво и просто. Дачный поселок прятался среди огромных сосен и кленов. Некоторые старые дачи, как та, в которой они жили, заросли кустами сирени и бузины, будто хозяевам, уставшим от городского асфальта, было жалко рубить зелень ради благопристойного вида, которого требовала цивилизация. Из-за этих зарослей создавалось впечатление полной оторванности от жизни со всей ее суетой, маетой и дрязгами. Может быть, поэтому именно этот дом приглянулся Витьку в его странствиях.

Так он и сидел перед открытой дверцей печи, смотрел на огонь, в котором мысленно сжигал все свои тревоги и сомнения. Витек думал об осеннем холоде за этими стенами, об усилившемся к вечеру ветре, о слякотном городе, к которому он стремился из самой Америки, но в котором у него не было никого. Он наслаждался теплом, покоем и своей ролью взрослого, которому необходимо о ком-то заботиться. А заботиться о Катьке было совсем не трудно. Привыкшая к полуподвальному существованию, она ни на что не жаловалась, безропотно выполняла все, что он говорил, тихонько находила себе занятия по душе и болтала о своих детских глупостях, свойственных шестилетнему ребенку. Ни малейших капризов, никаких жалоб он от нее не услышал за все это время.

Конечно, в какой-то момент его посетило отчаянное сомнение: а правильно ли, что он взял ее с собой? Витек был не дурак и отлично понимал, что в глазах некоторых людей Катьку он просто-напросто украл. Но у него имелись оправдания. Во-первых, ни с кого требовать выкуп он не собирался. Во-вторых, спившейся родительнице до ребенка, по всей видимости, не было уже никакого дела. Все равно в один прекрасный день к ним в квартиру заявились бы официальные дамы с милицией и увезли бы Катьку в детский дом. А там ее ждала жизнь еще более непредсказуемая. Специально для новеньких, если за них некому заступиться, изобретались особые сюрпризы, никого еще не порадовавшие. А он, будучи рядом с Катькой, мог проследить, чтобы некоторые умники и умницы не слишком старались испортить ей жизнь. Воспитатели и учителя ведь не все видят. А если и видят, то не хотят замечать. А если и замечают, то только в крайних случаях.

Витек поворошил отливавшие червонным золотом угли и решил: пора делать то, что давно, очень давно хотел сделать. Рядом дожидались приготовленные прутики, а на буфете — свежий порезанный хлеб.

Витек насадил ломоть хлеба на прутик и сунул в пышущий жаром квадратный зев. Сначала ничего не произошло, а потом по всему дому разнесся невыразимо сладостный, родной запах. Печеный хлеб! С ним не мог сравниться никакой кондитерский деликатес. Не было для Витьки лакомства вкуснее и желаннее. Запах его напоминал ему дом. Не какой-то конкретный дом, а просто место, в котором все в порядке. Запах напоминал о теплом свете за окном, о вкусном обеде, приготовленном умело и от души, о чистом белье и главное — о хороших, искренних людях, на которых все это держится. О людях, с которыми он еще не сталкивался в своей жизни. Периши могли ими стать, но не стали, потому что искренности в них не было ни на грош. Иногда ему казалось, что американские семьи просто копировали штампованные голливудские семейные фильмы со всеми их фразочками, интонациями, полезными сухими завтраками по утрам, нотациями по поводу учебы…

Нет, это не те люди. К тому же они все пытались сделать как можно проще и быстрее. Но это совсем не значит — лучше. Например, Витьке вот так же, как сейчас, захотелось печеного хлеба. Он съездил на Брайтон-Бич и купил настоящего черного хлеба, которого нигде в Нью-Йорке нельзя было достать. Ну не едят америкашки черный хлеб! Хоть тресни!

Возиться с тяжеленным ящиком для барбекю не хотелось, поэтому он развел огонь в камине гостиной. Дебора, вернувшаяся к тому времени из магазина, пришла в ужас, увидев, как он с помощью длинного ледокола поджаривает хлеб в ее распрекрасном камине. «Боже! — завизжала она. — Боже Иисусе! Что ты делаешь?! Для этого же есть ТОСТЕР! Что это за варварство? Разве в твоей стране принято готовить еду на огне?»

Разумеется, тостер был. Но ведь надо понять человека, которому совсем не хочется куска идеально подрумяненного электричеством хлеба, уже нарезанного в упаковке. Пусть хлеб в огне подгорит с одной стороны, пусть измажется золой. Но такой он во сто крат станет вкуснее! Разве Штирлиц не мог просто испечь картофель в духовке? Мог. Но тогда он не почувствовал бы того необъяснимого кайфа, тех странных, непостижимых движений души, которые пробуждают надежды и мгновенно открывают глаза на вещи, к пониманию которых люди идут годы и годы.

Учуяв запах, к нему подошла Катька и безбоязненно обняла за шею.

— А ты чего тут такое делаешь?

— Хлеб жарю. Хочешь?

— Ага, — довольно кивнула она, усаживаясь прямо на пол перед открытой дверцей печи.

Витек достал из огня прутик с чуть опаленной горбушкой, исходившей ароматным паром, и подал ей.

— Только осторожно. Горячий, — предупредил Витек, отправляя в печную пасть очередной кусок.

— Вкуснятина! — заулыбалась она. — Я такой не ела.

— Совсем?

— Совсем. Сушки ела. Сухарики ела. А такой нет. Тебя мама научила?

Вопрос был настолько наивным, что Витек не сразу нашелся.

— Нет, не мама. Сам как-то научился. Или у пацанов увидел.

— С которыми ты в том подвале жил?

Она говорила так, словно не жила там сама. Для нее этот подвал был уже за миллионы километров.

— Нет, у других. Они на свалке жили. Готовили себе в консервных банках. В городском мусоре даже колбаса попадалась. И рыба, и шоколад. Однажды они так объелись, что даже срали, наверное, им. Шоколадом то есть.

Катька рассмеялась, прикрыв рот рукой:

— Я тоже хочу срать шоколадом!

— Ну и дурочка же ты! — улыбнулся Витек, покачав головой.

— Нет, не дурочка. Просто я, — она откусила кусок хлеба, прожевала и добавила с не детским глубокомыслием, — в своей жизни мало ела шоколада.

— Это потому, что ты слишком много болтала. Кто много болтает, тому всегда меньше вкусного достается. Поняла?

— Поняла. А дома мне так и так ничего не доставалось. Дядя Леша все сжирал. Такая скотина! И еще он кричит все время. И писает в постель, как напьется. Даже я не писаю! Можно еще хлеба?

— Бери, — он подал ей еще ломоть.

— Здесь хорошо. Мы будем тут жить?

— Пока да.

— А потом?

— Еще не знаю. Но, скорее всего, нет.

— Жалко. А рассказать тебе анекдот?

— Давай.

— Он без мата, — предупредила она. — Вот. Про Крокодила Гену и Чебурашку. Крокодил Гена и Чебурашка едут в автобусе, а на сиденье лежит пирожок, а на пирожке написано: «Кто этот пирожок съест, тот будет вместо Р говорить Г». Они разделили пирожок и съели его. Выходят, Гена говорит: «Чебугашка, а Чебугашка, ты что будешь, могоженое или пигоженое?» — «А мне все говно!»

Витек рухнул на спину и так треснулся головой об пол, что звук разнесся по всему дому. Но боли не почувствовал — его раздирал на части дикий хохот. В последний раз он так смеялся года четыре назад, когда они с пацанами пугнули двух собак, активно продолжавших свой род за мусорными баками. От испуга собаки не смогли разъединиться и, отчаянно визжа, бегали по двору, словно сочлененные суперклеем.

Катька тоже смеялась. Звонко и радостно.

— Вить, Вить, а я еще знаю! Раз Вовочке поставили двойку. Он высунул из кармана пистолет и говорит училке: «А может, подумаешь?». Та поставила пятерку. На следующий день приходит Вовочка в школу, а ему опять двойка. Он высовывает пистолет и говорит: «А может, подумаешь?». Училка тоже высовывает автомат: «А здесь и думать нечего».

Он, конечно, знал эти анекдоты. Знал, но смеялся так, словно слышал их впервые. Вот уж действительно, для смеха иногда не нужна причина. Смех просто выскакивает из горла. Его не остановить, не удержать, как не удержать ветер. Оставалось только распустить паруса и двигаться вместе с ним.

Вдруг на улице что-то затрещало, а потом с шумом начало падать. Небо вспыхнуло, как от молнии, брызнуло в темноту искрами.

Дети испуганно притихли и осторожно выглянули в окно. Сосны, скрывавшей соседний двухэтажный дворец, больше не было. Часть ее обвисла на заборе, разделявшем два участка. Над крыльцом дворца потух фонарь, и окна погрузились в темноту.

«Вот уж интересно, как они там без света теперь?» — подумалось Виктору. Он видел пару дней назад, как Верка, дочка хозяина шикарной дачи, очень повзрослевшая за эти три года, привела с собой высокого, как жердь, парня. Дело обычное. В своих странствиях Витек всякого понавидался. Но Верка… Он помнил ее в строгом сарафане, белых гольфах и вечно с книгой в руках. Она с серьезным видом пыталась наставить его на путь истинный, убедить, насколько пагубны побеги из детского дома. Говорила, как взрослая, правильными словами. А он слушал и смеялся.

Три года прошло — и вот правильная Верка уже водит на пустую дачу дружков. Как поется в одной песне, «а жизнь не стоит на месте». Это точно!

Она даже не смутилась, когда увидела его. Помахала рукой. Сказала: «Привет, Витя! Все бегаешь?»

«Бегаю», — ответил он тогда, продолжая чинить калитку, совсем расшатавшуюся у стариков.

Парень даже не взглянул на Витьку. Шел, как бычок, тупо глядя в землю.

«Этот в первый раз, — подумалось снисходительно и задорно. — Вот тебе и Верка!»

В последние дни он видел только парня, гулявшего по лесу. Верка не показывалась.

А ветер продолжал бушевать, не оставляя в покое остальные деревья, крепче ухватившиеся за землю.

Некоторое время Витек и Катька смотрели в окно, прилепив носы к стеклу.

— Наверное, упала на провода, — предположил Витек. — Хорошо, что не на наши.

— Страшно, — поежилась Катька. — А тебе?

— Нет, — немножко соврал он, потому что в первый момент действительно испугался, но не признаваться же в этом маленькой девчонке. — Просто дерево грохнулось.

— А почему оно грохнулось?

— Сильный ветер.

— Ветер, — повторила она вслед за ним, словно не слышала раньше этого слова. — А у нас тепло и хорошо, правда?

— Да.

— Вот всегда бы так!

— Так и будет, — сказал он.

— Откуда ты знаешь? — повернулась она к нему.

— Если чего-то очень сильно хотеть, это сбывается.

Она просияла.

— Знаешь, чего я хотела?

— Нет, не знаю.

— Братика! Сильно, сильно хотела! Я думала с ним играть, одевать его и кормить. Но ты лучше. Ты будешь моим братиком? Будешь?

Наивнее всего было бы ей возражать сейчас. Объяснять что-то. Да и что он мог объяснить ей? Ей, увезенной им самим в неизвестность? Как сказать «нет» человеку, который, может быть, впервые что-то значил в его жизни, заставил понять нечто важное только одним своим существованием. Как посмеяться над его доверчивостью?

— Если хочешь, буду…

Она обняла его и поцеловала в щеку.

— Ты мой самый лучший брат. Хоть у меня ни одного еще не было.

— Ладно, ладно, — смущенно зарделся Витек и поднялся с пола. — Давай хавать готовить. Плита вон нагрелась. Тащи из шкафа сковородки и кастрюли.

— Сковородки и кастрюли! — завопила она. — Будем хавать!

Не сказать, чтобы Витек был большим кулинаром, но уж картошку с салом пожарить мог. Яичницу опять же. Макароны сварить. Жизнь всему учила понемногу. Так уж получилось — мамочка не вскакивала по утрам, чтобы приготовить завтрак, не беспокоилась по поводу обеда. Мамочка в этом участия не принимала. Жила сама по себе. А он сам по себе. От еды никогда не отказывался, если была возможность. Не понимал разбалованных маменькиных сынков, которые морщились от одного слова «суп». Встречались ему и такие. Ухоженные, привередливые, ладненькие хлопчики, каждый день ложившиеся спать на чистых простынях, но исходившие завистью по Витькиной свободе. Презирал он их. Наверное, так уличные собаки презирают домашних псов со всеми их прививками, сытной кормежкой и уютным местом в углу. Они не смогли бы прожить на улице и дня.

На раскаленной плите уже уютно ворчал огромный и тяжелый солдатский чайник Константина Ивановича, хозяина дома. «Надежная посуда, — говаривал он иногда, — не жалко и на костерок поставить. Не то что эти эмалированные моей старухи». На сковороде под крышкой шипела картошка, чуть схватившаяся золотистой корочкой. Грудинка плевалась жиром, и Катька, далеко отставляя руку с вилкой, неловко пыталась перевернуть ее, ойкала, если жир попадал на руку, морщилась, но не жаловалась.

Тарелки в доме тоже были солдатские. «Не страшно, если и украдут», — поясняла Тамара Григорьевна. Их Витек аккуратно расставил на столе, решив сделать все по-человечески. Вытряхнули из банки маленькие итальянские огурчики в маринаде, селедку достали из пластиковой упаковки, сок перелили в кувшин, предварительно вытащив из него букет сухих полевых цветов. Катька нашла в шкафу свечи и тут же потребовала установить их на столе, объяснив, что это красиво, она так в кино видела. Витек возражать не стал.

Некоторое время они неловко стояли возле стола и смотрели на дело своих рук. Дело это выглядело очень аппетитно и очень по-человечески.

— Ну, садимся? — спросил Витек.

— Садимся! — радостно согласилась Катька. — Начнем пир. Как взрослые, — хихикнула напоследок.

Вот уж не самое лучшее сравнение. Взрослые решительно все вокруг себя портили. Нотациями, указаниями, советами.

Сели. Осторожно и чинно взяли себе по ложке жареной картошки из чугунной сковороды, все еще сердито шипевшей. Каждый выудил из маринада по огурчику.

Потрескивали свечи. Пахло елкой, лапками которой они подметали полы, и волшебством. Волшебством надежды на лучшее, предчувствием его. Сладкое и таинственное ощущение неповторимости происходящего накатывало на Витьку. И что он мог сделать, чтобы удержать этот вечер, не дать угаснуть этому блаженному спокойствию в сердце? Кому заплатить за все это? И чем? Чем?

Он смотрел на Катьку, вполуха слушал ее рассказы и понимал, что его жизнь отныне будет связана с ней, с его нежданной-негаданной сестренкой.

— Мне раз приснился сон про ведьму. Мы с Таней играли в каком-то лесу в пятнашки. И Таня вдруг нашла поляну. Я Тане кричу: не ходи туда! Но она все равно пошла. А там было маленькое озерцо, а в нем плавали маленькие шарики разноцветные. Они были волшебные. И вдруг кто-то закричал какие-то слова. А потом приказал: скажите три слова! И мы сказали три слова с Таней. И потом убежали домой. А мы не знали сперва, что это была ведьма. Она стала невидимой и побежала за нами. И мы появились вместе с ведьмой дома. Потом эта ведьма превратилась в Лену Фанасьевну. И их оказалось двое. Одна нормальная, а вторая с клыками. Потом ведьма превратила три черные кошки. Я постучалась к Лене Фанасьевне. Я вошла, и мы с ней закрылись…

Катька принялась повествовать таинственно испуганным голосом. Сюжет сна Витьку не интересовал. Да и сюжета-то не было. Так, детский лепет.

В это время и раздался несмелый стук в окно. Катька, испуганная собственным рассказом, вскрикнула и закрыла ладошками лицо. Даже у Витьки холодок пробежал по спине.

— Вить, скажи, что нас нету! Скажи, что нас нету! — пропищала Катька.

— Тихо! Пойду посмотрю. А ты сиди, — нахмурился он.

Никогда Витька не допускал в себе такого страха. И уж тем более мистического. Верить в Черную Руку и Деда Мороза он разучился давным-давно.

— Кто там? — спросил он, подойдя к запертой на крючок двери.

— Извините. Э-э… у меня свет пропал. Может, у вас свеча будет? — раздался ломкий мальчишечий голос. Низкий для ребенка, но совсем еще не мужской. Наверное, тот самый Веркин парень. Остались голубки без света из-за упавшей сосны.

Страх мгновенно отступил.

Сбросив крючок, Витек открыл дверь. На пороге неловко топтался старый знакомец. Года на два-три, не больше, старше самого Витька.

— Здрасте, — кивнул парень. — У нас свет пропал.

— Мы видели, — ответил Витек. — Заваливай.

Вот уж было любопытно посмотреть, что за фрукт выбрала Верка.

— Ага. Спасибо.

Катьки за столом уже не было. Она выглядывала из другой комнаты, как испуганный, но очень любопытный зверек из норки.

— Наверное, провода оборвало. В доме темнота. Я смотрю, у вас свет горит… Вот и подумал, что у вас, может, свечи есть.

— Есть, — кивнул головой Витек.

Наступило неловкое молчание.

Витек настороженно относился ко всем пацанам старше себя. Но, судя по всему, этого домашнего мальчика опасаться не стоило.

— Тебя как зовут? — спросил он, давно научившись перехватывать инициативу.

— Коля. Можно просто Ник.

— Хавать будешь?

Никому и никогда Витек не отказывал в гостеприимстве, из-за куска не жался, не чморился, как некоторые, прятавшие печенье или конфеты в укромных уголках, и терпеть не мог тех, кто отказывался то ли из-за ложной стеснительности, то ли из пренебрежения, что еще хуже. Дают — бери, бьют — беги.

Парень почесал макушку, посмотрел на накрытый стол и кивнул.

— Можно. Почему нет?

— Я Витек, — улыбнувшись, протянул руку Виктор. — А она Катька, — показал он на вышедшую из своего укрытия названную сестру.

* * *

Колька пожал крепкую руку.

«Дети», — подумал он снисходительно, увидев девчонку.

Вера, судя по всему, давно их знала. По крайней мере, этого паренька.

«Кто это?» — спросил Колька у нее, когда они прошли мимо Витька, возившегося с калиткой.

«Так. Друг детства. Иногда живет у соседей наших, Тамары Григорьевны и Константина Ивановича. Твой, кстати, коллега по побегам. Он детдомовец и обожает жить в подвалах с бомжами».

Вера язвила, но не зло, а как-то устало.

Ник взглянул на стол и тут же почувствовал, что сосет под ложечкой. Банально хотелось есть. На китайскую лапшу, которую ему оставила Вера, он смотреть уже не мог. А тут такое роскошество!

По правде говоря, Ник непременно отказался бы, будь в доме взрослые. А коль малявки расщедрились… К тому же им, наверное, страшно одним, потому с такой легкостью и пригласили его.

Девчонка тут же поставила перед ним странную металлическую тарелку и вилку с отломанным зубчиком. Потом села на свое место, пристально посмотрела на него и спросила:

— А сколько тебе лет?

Такого вопроса он не слышал с шестилетнего возраста, когда каждая мамина подруга считала своим долгом поинтересоваться у маленького Коленьки о его летах, хотя каждая прекрасно все знала. Кажется, для Кати этот вопрос представлял живой интерес.

— Много, — ответил он с наивозможной краткостью.

— Много — это сколько?

— Тебе не сосчитать.

— А вот Вите тринадцать. Он может тебя легко побить.

— Он прямо сейчас меня бить будет? — улыбнулся Ник, почувствовал себя неловко из-за такого неожиданного поворота беседы.

— Катька, закрой рот и не капай человеку на мозги. Ешь, — одернул ее брат (хотя эти двое совсем не походили друг на друга, но Ник уже воспринимал их как брата и сестру).

— Ты ведь его побьешь? — не унималась Катька, которой, видимо, очень понравилась такая мысль.

— Я за просто так не бью, поняла? А бить надо за что-то.

«Это уже интересно», — подумал Ник, накладывая себе картошки из сковороды. Пацанчик, пригласивший его, выглядел худощавым, но серьезным. Да и рукопожатие у него, как успел заметить Ник, крепкое и слишком независимое. Многие знакомые ему пацаны лишь мягко совали свою ладошку при встрече и как-то рассеянно пожимали, словно само рукопожатие не имело смысла, а являлось лишь данью традиции, отличавшей мужиков от женщин. Вера говорила, что он детдомовец. Что ж, вполне очевидно.

Странная парочка малолеток молча принялась за еду. Катька только поглядывала на него — видно, жаждала одарить новым вопросом. Но не смела.

Что за странные детишки попались! Хотя все вокруг него стало странным, и детишки эти вполне вписывались в общий антураж последних дней.

Сначала мать, а потом Вера…

Если бы Вера, позвавшая его за собой несколько дней назад, начала что-то объяснять или уговаривать вернуться домой, Ник нашел бы десяток доводов, чтобы отстоять свою обидчивую решительность. Из одного упрямства, из одного желания слушать ее уговоры — ведь это признак откровенного внимания к своей особе. Но нет! Ничего не стала говорить. Всего лишь одно слово — пошли! И сказала-то как! Словно пацан, вызывавший другого пацана для выяснения отношений. А потом молчание. Отрешенное молчание, которое он не мог нарушить. Почему не мог? Видно, того требовал имидж полного равнодушия к себе, который он блестяще разыграл перед Верой. Мол, плевать я хотел на все! Мне даже безразлично, куда мы едем! Вот такой я крутой пельмень! Но Вера будто и не замечала его больше. Ничего не говорила, ничего не спрашивала. Просто шла, а он вынужден был тащиться следом. Сначала в метро, потом на железнодорожный вокзал. Она сама купила два билета на молодечненскую электричку и сидела всю дорогу, отвернувшись к окну. Он тоже молчал, сожалея о своей телячьей покорности. А ведь так и подмывало спросить, что она задумала. Так хотелось разрушить эту молчаливую стену! И все равно рта не раскрыл: рано или поздно все и так выяснится. Должно выясниться.

Вера с Ником вышли из электрички на третьей или четвертой остановке, перешли пути и углубились в мокрую рощу. Вокруг то и дело перед глазами возникали домики за заборами. Один забор из белого кирпича тянулся, казалось, целый километр.

Вера остановилась только у железных ворот с калиткой. Отперла калитку ключом и посторонилась, дав ему пройти. Ник прошел, увидев большой дом, прятавшийся за соснами.

— Ну и куда ты меня привезла? — не выдержал он. — И вообще, что ты задумала, хотелось бы знать? Че тут такое?

— Наша дача, — ответила Вера, закрывая калитку и с независимым видом проходя мимо него по дорожке к дому.

— Погоди! Нафиг мне нужна твоя дача? Что я тут забыл?

— Ничего. Ты же хотел сбежать. Почему бы не на нашу дачу?

— Ты что, обалдела совсем?

— Кто бы говорил, — иронично усмехнулась она.

— Я не пойду.

— Ты еще ножками потопай.

— Слушай, кончай прикалываться!

— И не думала даже! Просто я хочу, чтобы ты тут остался. На какое-то время.

Все! Он мог трещать любыми словами и дальше, но знал уже, что останется. Ник вдруг осознал, что остался бы и в чистом поле, если бы она указала на какой-нибудь валун и сказала: «Сиди тут!». Характер и своевольство он давно научился показывать, утверждать свое Я в любых ситуациях. И вот раскис отчего-то. Ни возражать не хочется, ни сопротивляться. Ничего с собой поделать не мог. Словно путы на ногах. Откуда? Отчего? Да еще и виноватым себя почувствовал.

— Зачем? — тихо спросил Колька у нее.

— Пойдем в дом. Но если хочешь, можешь ехать обратно в город. Если хочешь.

Вера решительно пересекла пустую площадку перед домом и поднялась на крыльцо, увитое голой виноградной лозой.

Минуту помедлив, Ник последовал за ней. Он не хотел в город.

Огромный дом был почти пуст. Немногочисленная мебель в просторных комнатах скрывалась под чехлами. Но ощущалось тепло, исходившее от батарей. В ожидании хозяев дом жил своей скучной осенне-зимней жизнью. Хотя сохранялась в нем совсем не скучная атмосфера. В самом деле, Колька сразу почувствовал уют и покой. Здесь почему-то все настраивало на умиротворяющий лад. В этом доме, судя по всему, привыкли отдыхать, оставляя все заботы и проблемы за порогом. И отдыхать не просто, развалясь на диване перед телевизором в неизбежных трико и футболке, нуждавшейся в «Тайде», а с увлечением. Это Колька понял сразу, как только бросил взгляд на стены в прихожей и в коридоре. На них нашли себе место непонятные, но очень красивые композиции из веточек, шишек и других природных даров, собранных на прогулке в парке и в лесу, а потом собственными руками превращенных в необычайные украшения. И все это, видно, делалось с терпением, теплом, под неспешные разговоры с тихими интонациями, в которых нет и намека на недовольство или истерику. Кольке сразу представилась Вера, весело и легко болтающая со своими родителями, катавшаяся с ними на лыжах, дававшая слизнуть потекшее мороженое отцу, обсуждавшая с матерью новое платье. И хотя Вера всеми силами старалась не походить на образ домашней девочки, одного взгляда на этот дом Кольке хватило, чтобы понять: у каждого образа есть обратная сторона, не менее правдивая, чем та, которую мы привыкаем видеть.

Вера возилась на кухне, очень похожей на те, которые показывали в американских фильмах, — от общей гостиной ее отделяла лишь стойка бара.

Сама гостиная искусно сочетала западный стиль и дух старорусской дачи с огромным круглым столом и надежными стульями из орехового дерева, заменявшими привычные белые табуреты, оккупировавшие миллионы кухонь по всей стране, и отличалась тем же уютом и теплотой. Видно, здесь не привыкли к тому, чтобы с легкостью соскользнуть за обеденный стол, перехватить бутерброд или зарубать борщ из двухлитровой эмалированной миски.

— Сигнализацию я отключила. В подвале автоматический газовый котел. Будет тепло. Здесь есть кофе, чай, печенье, галеты. Сахар, кажется, тоже есть. В морозильнике креветки и рыбные палочки. Есть китайская лапша.

— Зачем ты меня сюда привела? — усевшись на высокий табурет перед стойкой, снова спросил он, но уже с надеждой получить более-менее удовлетворительный ответ. — Зачем?

Она молча поставила на стойку две большие белоснежные чашки и бросила в каждую по пакетику чая. Знакомым движением отбросила за спину косу и отвернулась к уже шумевшему электрическому чайнику.

— Ты чего молчишь, Вер?

Никогда в его жизни не случалось таких откровенных, странно-расплывчатых, неопределенных ситуаций, когда хочется получить ответы на все вопросы и верится, что положительные ответы будут даны, но что-то мешает быть настойчивым. Может быть, отсутствие опыта?

Некоторые его ровесники, явно или косвенно дававшие понять о собственной практической осведомленности в некоторых тайнах человеческого бытия, не растерялись бы в такой ситуации. Они казались счастливчиками, которым удалось переступить границу детства и найти некое стопроцентное лекарство от этой глупой ломкости в голосе, предательской краски на щеках, от дрожащих и потеющих рук, от убежденности в своей уязвимости и неловкости.

Вот что сделал бы в такой ситуации тот же Костик Игнатьев, близко познакомившийся с бритвой год назад и, кажется, тогда же (по его словам) лишившийся самой своей незаметной особенности, отличавшей юношей от мужчин? Наверняка, он нашел бы слова гораздо более интересные для девушки, чем это почти беспомощное: «Ты чего молчишь, Вер?». Уж он осмелился бы прикоснуться к этой желанной косе, устроившейся у нее между лопатками, казавшимися такими хрупкими. Ник замечал, как Игнатьев говорит с девчонками. Он не просто подойдет, не-е-ет. Водой просочится к заинтересовавшей его особе даже сквозь плотный строй подруг, проскользнет угрем, змеем извернется. Шепнет что-то на ушко, пальчиками придержит за талию легонько, поймает взгляд, ответит с лукавой улыбкой, чуть прикоснется к плечам, заденет то, что обычно задевать девчонка не позволит, — и вот она уже хихикает вместе с ним, лениво трепыхается в его не то объятиях, не то еще в чем-то неуловимом и невидимом, как муха в паутине. Она отталкивает его, но сильно расстроилась бы, если бы он оставил ее в покое. Она ужасается, как актриса, которой по сценарию положено ужасаться. И вот уже обещана тетрадь для списывания — прямая цель всех этих заигрываний Костика в школьном коридоре. Похоже, он постиг «за границей» особые приемы, а знание предметов, преподаваемых в школе лишь с анатомической точки зрения, сделало его смелее.

О какой же смелости говорить Нику, не переступавшего запретной черты дальше поцелуев? Да и какая нужна смелость, если уж и за волосы девчоночьи сколько дергано, и тискано смешливых одноклассниц достаточно? Только все это в шутку, несерьезно. Баловство, одним словом. Ни чувств, ни интереса глубокого.

А тут его будто током ударило: «О ЧЕМ ОНА ДУМАЕТ?». Что за мысли вертятся в ее голове, пока она стоит так и смотрит на закипающий чайник? Ведь думает о чем-то! Должна думать! Сам-то он думает. О ней. И если она думает о нем, то что думает? Каким его видит? А если думает, то как может одновременно заниматься этим дурацким чайником?

И ведь не догадаешься! Не прочтешь на лице ни единой мысли. Не почувствуешь, не уловишь ее запаха. Скрыто все. Впору пожалеть о том, что нет в мире такого «меилофона», как у Алисы Селезневой, который позволял бы читать мысли.

Чайник щелкнул и отключился. Вера повернулась и начала разливать кипяток по кружкам.

«А я ведь ее совсем не знаю!» — пронеслась в голове дикая, обжигающая мысль, пока лился кипяток. И это было правдой. Он знал, какую музыку она слушает, какие фильмы любит, во что предпочитает одеваться. Знал все ее жесты и любимые словечки. И вместе с тем представить не мог, о чем она думает, когда не говорит, когда в глазах ее появляется эта отрешенность. Какая-то неимоверная тайна скрывалась во всем этом существе, ставшем ему отчего-то глубоко родным и близким, несмотря на загадочность и непроницаемость.

«О ЧЕМ ОНА ДУМАЕТ?»

«О ЧЕМ?»

Спросить? Не ответит. Никто не ответил бы. Или он просто боялся услышать не то, что хотелось. Ему показалось, должно случиться что-то необыкновенное, чтобы иметь возможность получить на этот прямой вопрос бесхитростный ответ.

И еще эта робость, словно засор в трубе! С места двинуться не дает. Слов в голове уйма, но все они нелепые, ненужные и безнадежно чужие.

— Перестань смотреть на меня так, — сказала она, помешивая чай сначала в его кружке, а потом в своей.

— Как? — вырвалось, наконец, у него.

— Как баран на новые ворота. Только не обижайся, пожалуйста. А то у тебя в последнее время появилась дурная привычка вспыхивать по любому поводу.

— Я не собирался вспыхивать, — пробормотал он.

— Очень этому рада. Пей чай.

— Он горячий.

— Да, горячий, — она нервно засмеялась, отставив свою кружку.

Вот! Первый признак того, что и она волнуется. И, может быть, даже больше, чем он мог предполагать.

Снова спросить, почему мы здесь? Это все равно, что спросить: «О чем ты сейчас думаешь?». Ответ будет дан, но не такой, какого он внутренне ждал.

— Поживи здесь несколько дней, — сказала она, протирая темно-фиолетовую стойку салфеткой.

— Зачем?

— Это же лучше, чем шляться по подворотням. Разве нет?

— Наверное, — вынужден был согласиться он, потому что перспектива триумфального побега под названием «всем назло» несколько померкла и уже не манила своей яростной самоотреченностью. Поздняя осень, как злая мачеха, то и дело раздражалась холодными дождями и пронзительным ветром.

— Когда мне хочется побыть одной, я приезжаю сюда на целый день, — сказала она, снова придвигая к себе кружку с чаем.

— И часто это у тебя? — попытался пошутить Ник, но она не ответила улыбкой.

— Время от времени. Мама с папой называют это «краткосрочным отгулом».

— Родаки не боятся отпускать?

— Привыкли. Говорят, что иногда просто устают мне возражать. Так вот, я тут гуляю, читаю, дышу свежим воздухом и думаю. А потом приезжаю домой и рассказываю, о чем хочу рассказать.

— Я бы так не смог, — покачал он головой.

— А ты пробовал?

— Нет.

— Тогда попробуй. Если что-то хочешь сделать, иногда об этом полезно сначала подумать.

— А о чем мне думать? — моментально взъерошился он, уже пытаясь найти в ее словах подвох.

— Разве не о чем? Совсем, совсем не о чем? — пристально, так пристально, как никогда раньше, взглянула она ему в глаза.

«Плюнуть и уйти! — вспыхнуло в нем сердитое. — Послать все! И ее…»

Нельзя! Удрать нельзя, потому что выглядеть это будет по-мальчишески.

И почему он дал себя увезти?! Почему пошел за ней?

— Вот потому мне и кажется, что тебе тоже надо побыть одному, — сказала Вера. — Одному, понимаешь?

Он взглянул на нее исподлобья и снова промолчал.

— Не куксись, пожалуйста, — неожиданно улыбнулась она, протянула руку и взъерошила его волосы.

В тот же миг все тело Кольки охватила волна нервных покалываний. Он все отдал бы за то, чтобы рука ее еще задержалась в волосах. Вдохнуть боялся, лишь бы все не разрушить. Отчего так?

— Я матери твоей звонить не буду. Сам позвонишь. Обязательно позвонишь. И не дури больше.

— Вер…

— Что? — тепло отозвалась она, отпивая чай из своей кружки.

— Зачем ты все это делаешь?

— Я еще ничего не сделала. Но сделаю, если опять будешь вести себя, как дурак. — Вера на секунду задумалась и добавила: — Прибью, наверное. И закопаю в лесу. Чтобы не мучился. И других не мучил.

«ДУМАЕТ! — с восторгом завопило все внутри него. — ОБО МНЕ!»

— Я тебя мучаю?

Какие корявые, бесстыдно-прямолинейные слова! Не надо их! Но как без них? И куда от них деться?

— Меня в том числе. Только не воображай, пожалуйста, что я из-за тебя ночей не сплю. Сплю. И очень даже хорошо.

А ВСЕ РАВНО ДУМАЕТ!

— Мне мать твою жалко. Мама у тебя хорошая.

— Это она при тебе хорошая. А если что не так, может и врезать чем-нибудь.

— Заслужил, значит. Ведь заслужил?

— Может быть. Только я все равно не вернусь. Она еще, наверное, не знает, что я сделал…

— Не знаю, что ты там сделал, только не надо изображать из себя мальчика, который думает, будто спрячется под столом и все о нем забудут. Не забудут, не обольщайся. Ладно. Не хочу сейчас говорить ни о чем. Ты сам обо всем хорошенько подумай пару деньков. Просто подумай.

Она натянула вязаную шапочку и подвинула ему свою кружку.

— Помой потом. Не устраивай тут свинарник. Спать можешь на диване или наверху. Как хочешь. В доме много книг. Я знаю, ты, конечно, не член общества книголюбов, но других развлечений тут нет. Ни телевизора, ни радио, ни магнитофона, ни компьютера.

— Что?!

— То! Летом мы здесь отдыхаем. Телевизор только мешает. Иногда мы сидим и просто слушаем сверчков.

— Вы ненормальные!

— И это говорит человек, примчавшийся ко мне в одном свитере и расшнурованных сапогах?

— Точно говорю!

— Тогда добро пожаловать в наш клуб. Вполне может быть, что ты здесь из-за своего свитера. Мне нравятся решительные и сумасшедшие.

Вера пятилась до тех пор, пока не оказалась у двери.

— Все, Ник. Хороших тебе мыслей, как говорил уважаемый мистер Стивен Кинг. Пока.

Ее шажки прозвучали в коридоре, потом на крыльце. Колька подошел к окну и увидел, как она идет к воротам. Обернулась, помахала рукой и исчезла.

Вера позвонила через два дня с единственным вопросом:

— Что ты натворил?

— Натворил? — со смешанным чувством страха и любопытства переспросил он.

— Натворил, устроил, выкинул, учинил, отколол, отмочил, отчубучил. Достаточно ясно?

— Вроде.

— Во-первых, к нам чуть не вломился друг твоей мамы. Ты так ей и не позвонил?

— Нет.

— Ясно.

— А во-вторых?

— Он ведь не просто так тебя ищет?

— Нет, не просто, — эхом отозвался Колька.

— О тебе сегодня в школе спрашивали какие-то люди. Кажется, из милиции. А вчера я посмотрела «Зону X» по БТ. Знаешь такую передачу? Там говорили о компьютерном взломе базы данных одной фирмы. То ли из хулиганства, то ли еще почему-то. Теперь ищут взломщика. Очень интересный сюжет.

В трубке повисло напряженное молчание. Потом он услышал:

— Это… ты сделал?

Соврать было бы лучшим выходом, но что потом?

— Я, — тихо признался Ник. — Я только…

— Не надо. И никуда не выходи. Будь на месте.

Трубка захлебнулась короткими гудками.

Весь вечер он провел в каком-то отрешенно-тревожном состоянии. Вдобавок ко всему на провода упало дерево и весь дом, весь этот огромный дом погрузился во мрак, как в воду полярного моря. Стало как никогда тоскливо. Даже тоскливее, чем от жутковатой книги Гюго про уродцев, которую он терзал целый день, сидя в зачехленном кресле. Захотелось позвонить матери.

Телефонная трубка снова была снята. С помощью зажигалки он рассмотрел цифры на кнопках и набрал номер.

— Да? — услышал он голос матери.

— Это я, мам.

— Коленька! Господи боже, где ты?! Что же ты со мной делаешь, а? Я тебя спрашиваю?! Три дня я как на иголках! Слышишь?

— Слышу, — буркнул он.

— Немедленно приезжай домой. Как ты можешь вот так, ничего не сказав матери?

Мать всхлипывала и задыхалась.

— Мам, прости.

— Где ты? Можешь мне сказать? Я приеду за тобой.

— Не надо.

— Почему не надо? Я места себе не нахожу!

— Я сам приеду. Но не сейчас.

— Как это не сейчас?! На улице холодно, а ты в одном свитере!

— Со мной все в порядке.

— Мы все волнуемся! И папа, и тетя Таня. Пропал с концами! Что делать, ума не приложу. Все из рук валится. Ни сесть, ни встать. Ты хоть раз о матери подумай. Хоть раз! Что ж ты за дите у меня такое?

— Мам, не плачь, ладно?

— А что мне еще остается? Я что, по-твоему, каменная? Ведь доводишь! Трясусь вот вся! Уж наказал так наказал!

— Мам, ты видела… Олега?

— Да пропади он пропадом, Олег этот! Никто нам, сыночка, не нужен. Дура я была. Ты уж прости меня. Каюсь, каждую минуту каюсь. Я только тебя люблю, родной мой.

В глазах у Кольки защипало, а в горле застрял горький комок.

— Мам, не надо.

— Приезжай, родненький. Все у нас теперь будет хорошо…

— Мам, что Олег говорил?

— Говорил, что ты у него на фирме что-то испортил. Но он постарается все уладить. Так что не бойся.

— Я не боюсь. И тем более его! Не боюсь! Вот так! — выкрикнул он, дав петуха.

Сама мысль о том, что кто-то думает о нем как о трусе, полоснула хуже острого ножа. Он и представить не мог, что его гордое исчезновение обернется трусливым побегом. Маленькая шутка с фирмой Олега того не стоила. Зачем было поднимать такую шумиху из-за того, что сотрудники фирмы, включив утром компьютеры, вдруг увидели на экранах забавную заставку — голенького Олежека, обнимающего такого же голенького мужика? Картинку не составило труда найти в Интернете и немножко подкорректировать, подставив лицо мамкиного ухажера из фотографии, которую он обнаружил в альбоме. Получилось хоть и неприлично, но смешно. Как раз то, что надо.

— Коленька, сынок, возвращайся домой. Я тебя прошу.

Действительно, надо было что-то делать, но возвращаться именно теперь не хотелось. Потому что представился язвительный Олежек: «Что, решил вернуться и просить защиты у мамочки?» Он должен был сам во всем разобраться.

— Ну что ты там молчишь, Коля?

— Я сейчас не могу. Но как только смогу, сразу вернусь. Со мной все в порядке. Все в порядке! Пока, мам.

— Коля…

— Пока!

Он положил трубку и нервно заходил по гостиной, погруженной во тьму.

Из-за чего, из-за чего весь сыр-бор? Ну, положим, передача по телевидению не про него, да и у Олежека есть причина жаждать встречи с ним. Но отчего так тревожно, так гнусно на душе? И вообще, правильно ли он, Колька, сделал, вмешавшись в отношения матери с Олежеком? Ведь любит же он Веру (кажется). Почему мать не может? Какой черт вселился в него, преподнося все в черном свете?

Все последние дни он только об этом и думал. Тишина вдруг многократно усилила мысли, словно голос в пустом спортзале. Тишина и безделье вынудили задуматься о вещах, которые он раньше игнорировал или о них подумать было некогда. В голову полезла философская чушь про звезды и смысл жизни. Вдруг поперли стихи, которые могли бы сложиться в поэму, но оборвались на четвертой строке:

Подумать в жизни я не мог,

Что полюблю тебя я,

Прочти, любимая, меж строк:

Как без тебя страдаю!

Капризная рифма ускользала, заставляя мучиться и хвататься за какую-нибудь книгу.

Постепенно им овладевало тоскливо-меланхоличное настроение с глобально-умозрительным состоянием ума, когда хочется думать обо всем и ни о чем конкретно.

Иногда он спускался на землю и размышлял о людях, которые ему были дороги. Захотелось оправдать все чужие несправедливости только потому, что Вера проявила такое участие к нему.

Ветер на улице усиливался.

Тоска не уходила.

Отвратительно в такой момент находиться в огромном и темном доме одному. Совсем одному. Ни звука. Да бледные лунные пятна на полу и на стенах вносят какую-то кладбищенскую нотку в и без того нерадужное настроение.

Коля почувствовал себя на другом конце вселенной, где нет уже ничего — ни людей, ни городов, ни машин.

Сразу куда-то ушло раздражение и подспудное высокомерие, с которыми он относился к толпам народа, штурмующим общественный транспорт и наступающим на новые ботинки. Строчка из песенки группы «Авария» — «соседи, вешайтесь, подонки!» — не казалась уже на 100 % верной и на 200 % забавной. Ему вдруг остро захотелось оказаться в битком набитом автобусе и уступить насиженное место какой-нибудь усталой тетке. И простое пожатие руки соседу Антону, жившему этажом выше, с которым Колька без устали собачился, не казалось таким уж невозможным.

Захотелось к людям. Оказалось, мизантропия легко лечится одиночеством.

Колька остановился у окна, привлеченный отблесками света, источник которого был где-то за забором, окружавшим участок. В одной из дач кто-то жил! Там люди!

Не раздумывая ни секунды, Ник мгновенно нашел куртку и выскочил из дома. Перелез через забор рядом с упавшей сосной и действительно обнаружил аккуратненький дачный домик, освещенный изнутри. На всякий случай заглянул в окошко. За столом сидели дети и с аппетитом что-то ели. Взрослых видно не было.

* * *

— Вы тут одни? — спросил Ник.

— Одни, разве не видно? — ответил Витек. — А тебе что?

Нагловато ответил, но чего не стерпишь в гостях?

— Так. Странно просто, — пожал плечами Ник.

— Странно у мухи в жопке. А у нас родители разводятся. Мама от папани нас тут спрятала. Он хотел, чтобы мы с ним поехали в Америку. А чего мы в той Америке забыли? Нас и тут неплохо кормят. Правда, Катька?

— Да, чего мы там не видели? — засмеялась она, выронив маринованный огурец под стол.

Колька усмехнулся.

Вот ведь врет парень. И не задумался даже!

— А я бы на вашем месте поехал, — заметил Ник с явной провокацией. — Чем плохо? Везде баксы. Да и вообще жизнь другая. Клевая. Не то что у нас.

— Фигня у них там, а не жизнь.

— Совсем фигня! — веселилась вовсю Катька.

— Вы-то откуда знаете? — снисходительно спросил Ник.

— Знаем. Полно педиков, толстых и черных. Всяких уродов тоже хватает.

— Ты что, в самом деле там был? — уже с интересом взглянул на него Ник.

— А что такое? Бывал. С папаней. Он там этим… бригадиром на стройке работает. Получает дофига. В отпуск на Гавайи. У него там дом с двумя этажами, как твой почти. Медицинская страховка, две машины…

— О! А ты говоришь фигня!

— Фигня. Дурные они. На законе помешанные. Посрать не сядут без адвоката. То нельзя, это нельзя. А фараоны там знаешь какие? Попробуй скажи ему что-нибудь, как нашему. Мордой к стене и «браслеты» на руки сразу. Потом такой штраф всобачат, офигеешь!

Ник слушал этого странноватого задиристого парня, который превратился вдруг из молчуна в неудержимого трепача. Но слушать его было интересно. Настолько интересно, что Ник даже про еду забыл. Витек рассказал о том, как нью-йоркские бомжи спят, едят и облегчаются прямо в подземке. Как на сотню простых машин на стритах и авеню приходится двести желтых такси. Как бесконечно воют полицейские сирены. Как в Центральном парке собачники, выгуливая своих питомцев, ходят с лопаточкой и пакетиком, собирая какашки. Как негры торгуют поддельными часами у витрин шикарных магазинов «Картье» и «Буре». Как дети из «черных» районов играют в баскетбол на пустующей замасленной автостоянке. Какие есть удивительные многоярусные мосты между Манхэттеном и Городом, откуда обожают спрыгивать самоубийцы. Как кричат китайцы у своих лотков, демонстрируя плохие зубы и жуткие кипящие чаны с чем-то малосъедобным. Как можно запросто, без всякой причины напороться на ножик в «плохом» квартале. Как копы выписывают штрафные талоны…

Ник, слушая его, и поражался, и смеялся, и недоверчиво хмыкал.

Забылись тревоги. Забылись тоскливые предчувствия. Наверное, Ник этого и хотел — отогнать подальше гнусное ощущение собственной неправоты. Неправоты во всем.

Потом они заметили, что Катька спит, положив голову на руку, в которой была зажата шкварка.

Витек удивительно легко подхватил ее на руки и отнес в темную комнату, где, судя по всему, была кровать. Потом вернулся и достал из шкафа несколько свечей.

— Держи.

— Ага, спасибо. Ну что, пойду к себе?

— Заходи, если что.

— Ладно. А вы долго тут будете?

— Не знаю. Может, и нет. Как получится.

Ник уже открыл было дверь, но обернулся и спросил:

— Ты правда в Америке был или выдумал, как про родаков?

— Тебе Верка рассказала? — недобро прищурился Витек.

— Она. Скажи, круто, наверное, вот так в Америку махнуть? Ты как туда добрался-то? В грузовом отсеке самолета?

— Зачем? Как белый человек — в салоне первого класса. Мне стюардессы шампанское предлагали, но я пью тока виски «Джек Дениэлс».

— Кончай заливать-то! — не выдержав, засмеялся Ник. — Кто тебе, малолетке, шампанское даст, а уж тем более виски?! Ну ты и чудила!

— Сам ты малолетка! Небось, сам еще в рот не брал.

— Вино однажды пил. На дне рождения. Кислятина!

— А водку?

— Что б меня маманя прибила? Мне еще жизнь дорога как память.

— Да уж, — двусмысленно усмехнулся Витек, вытаскивая сигареты и прикуривая в темноте. — Будешь?

— Давай, — примирительно кивнул Ник, вспомнив, что за последнее время не выкурил ни одной сигареты. Как-то не до того было. — У тебя вообще родичей нет? — поинтересовался из вежливости.

— Почему? Есть. Мамка есть. Дядька. Даже бабушка имеется. Только я сам по себе, а они сами по себе.

— И давно ты так?

— С детства.

— Ну и как?

— А ты попробуй, узнаешь.

Мужской разговор перешел на короткие реплики.

Покурили молча, чуть затягиваясь и сплевывая в сторону.

Ночь шумела ветками. Где-то вдалеке слышался перестук и подвывание набирающей скорость электрички. Было холодно и сыро.

Ник вспомнил тепло домика, из которого только что вышел. Живое, пахнувшее дымком тепло, отличное от парового отопления. Из-за него, а может быть из-за чего-то другого в этом простом домике чувствовался уют.

— У вас с Веркой уже что-то было? — раздался неожиданный вопрос.

Некоторые вопросы иногда требуют немедленного ответа. Хотя, скорее, их не следует задавать вовсе. Но понимание этого обычно приходит с годами. А собеседникам лет было не так много, поэтому обоим хотелось представить как можно больше доказательств своей взрослости.

— А то! — с едва скрытым торжеством соврал Ник.

— Ну и как?

— Клево!

Оба загоготали.

— А у меня в Америке была одна латиночка, — похвастал в свою очередь Витек. — Классная. Ее пацаны из квартала доставали. Пришлось кое-кому рожу начистить.

— Ты вообще чего там делал, в Америке?

— Если по правде, жил у приемных родителей. Такие чморные! Блин! Особенно тетка! Прикинь, не успел приехать к ним, а она поволокла меня сразу в ванную. Показывает, типа, давай раздевайся. Совсем двинутая! Мужик еще ничего, а она… как шило в заднице. Туда не ходи, это не трогай, постриги ей лужайку. Короче, лажа полная. Не говоря уж об их спиногрызах. Тупые, как валенки. Ну, я им и устроил напоследок.

— Что устроил? — заинтересовался Ник, погасив сигарету.

— Так. Намазал им ночью рожи зубной пастой и удрал в аэропорт.

— Ну ты даешь! Нафига?

— Чтобы помнили!

Они снова расхохотались.

— А Катька тебе кто?

— Сестра, — ответил Витек резко, однако спустя минуту добавил уже чуть спокойнее: — Но если без туфты, я ее в Москве подобрал. Жила в подвале. Совсем пропала бы девчонка. Думаю, вернусь с ней в детский дом. Ей же в школу скоро. Буду за ней присматривать. Уродов разных везде хватает.

— Она что, совсем ничья?

— Она моя сестра, разве не понятно?

— А если станут искать?

— Не станут, — уверенно ответил Витек, сплевывая в темноту. — Всем до фени такие, как мы с Катькой. Это у тебя есть папочка с мамочкой, которые тебе шарфик в куртку заправляют. А у нас — только мы. И нахрен нам никто не нужен. Вот так.

Когда дверь закрылась, Ник побрел к своему забору, стараясь не выронить свечи.

Он думал об этом забавном парне и его «сестре». Думал с каким-то смущением как человек, внезапно обнаруживший свою безнадежную наивность в отношении некоторых важных вещей, некую патологическую, неистребимую и очевидную детскость в себе. И если уж смотреть правде в глаза, то этот Витек был намного взрослее его, Ника, считавшего себя до этого стреляным воробьем. И не потому, что тот мог победить в драке (а ведь мог, как смутно догадывался Ник), а потому, что в глазах его пряталась настоящая решимость, которая никогда не будет отягощена лишними словами. Вот поэтому все сказанное и сделанное Витьком будет иметь свой смысл. Из этого пацана получится настоящий мужик, за спиной которого любая баба будет как за каменной стеной. Если надо, он насмерть станет за кого-то, руки в кровь разобьет, а достанет; боли своей не заметит, не прислушается к осторожному голоску, призывающему каждого из нас к благоразумию. Все преодолеет. Если… Если не попадет в тюрьму. А ведь такие и попадают.

Входя в свое темное убежище, Ник поежился. Будто бездна открывала свой нелицеприятный зев. Жизнь без правил — так называлась эта бездна. Витек и ему подобные умели жить вот так, словно туземцы в малярийных болотах. Они лавировали в темной глубине, не задумываясь, быть может, даже находили приятные стороны в такой жизни, когда ни за что нельзя ухватиться и не у кого попросить помощи. Но что он, Николай Захаров, привыкший к туалетной бумаге и чистым носкам в нижнем ящике бельевого шкафа, мог противопоставить бездне, в которую совсем недавно готов был с радостью броситься со всего разбега? Что бы он делал эти три дня, если бы не Верка? Шлялся бы по осеннему городу, ежеминутно шмыгая простуженным носом. Ну, поехал бы к отцу и выпросил деньги под каким-нибудь благовидным предлогом. Сел бы в какой-нибудь поезд и приехал в чужой город. И куда потом девался бы его решительный энтузиазм? Куда? И куда деться от друзей, от матери, от того же отца, от школы с привычно-надоевшими учителями и уроками, от трепа с пацанами по телефону, от дискотек, от знакомых пиццерий на проспекте, от Верки… Куда? В какую мусорную корзину все это можно выбросить и не пожалеть об этом через пару дней? И как жутко быть никому не нужным, кроме себя! Не иметь возможности позвонить и весело прокричать в трубку: «Привет, насос покоцанный! Хватит лупить по батонам[23]! Вали ко мне давай. Я тут программку одну надыбал. Надо покумекать». Как страшно от сознания того, что вечером не будет ужина от мамы, привычного абажура на столе, который он еще в детстве расписал фломастерами и теперь на нем до сих пор красовались какие-то монстры, считавшиеся в свое время лошадками и собачками. Как ужасно не догадываться, что будет завтра!

Бездна! Бездна! Незнакомое состояние неприкаянности и потерянности. И от этого чувства у Ника не было иммунитета, как у Витька, жившего бог знает где и черт знает как. И у которого, кстати, достало решимости приволочь за собой совершенно незнакомого ребенка из Москвы. В этом тоже виделся характер. Настоящий мужской характер, способный брать на себя непосильную, казалось бы, ответственность. И за себя, и за других.

Ник стянул сапоги и лег в гостиной на укрытый чехлом диван, походивший в темноте на неясных очертаний облако.

Нет, он не смог бы так жить. Какая самонадеянность полагать, что любую проблему можно решить, улизнув от нее, переложив на других! А ведь он улизнул. Или думал, что улизнул. Но все осталось по-прежнему: мать, не находящая себе места, Олежек, который и внимания-то не стоил, но занявший все мысли Ника в последние несколько месяцев.

Думая о матери, ему становилось стыдно, думая об Олежеке — досадно.

Хотел ли он всего этого на самом деле? Наверное, нет. Не хотел. Ни мать огорчать, ни с Олежеком ее связываться.

Глупо, иначе не скажешь. Ссоры эти — глупые. Мысли о мести — глупые. Глупо даже то, что детство нечаянно задержалось в нем, когда он сам всеми силами изгонял его из мыслей и поступков. Не получилось. Застрял, запутался в своей гордости, замешанной на ревности и обиде.

Ничего не скажешь, хорош беглец! И что теперь Вера о нем думает? ВЕРА!

Вот уж не предполагал, что такой необыкновенно жгучий стыд может обрушиться на душу от упоминания одного имени. Наверное, и перед матерью не будет так стыдно, не говоря уж об отце.

Только теперь Ник понял, насколько глупо он должен выглядеть в глазах той, чье мнение о себе ценил больше всего. Как будто разом слетели с глаз шоры, мешавшие ему увидеть собственную неприглядную натуру.

ВЕРА.

Как же она была иронична с ним вначале! Но ничем не оскорбила, не отмахнулась. Пошла с ним. Вернее, повела его, как маленького, и тактично показала то, что он не хотел видеть. Какая же она умная! И будет большой удачей, если она не посмеется над ним, не расскажет всем в школе, как он прятался у нее на даче. Нет, не скажет. Ничего и никому. Она из Витькиной породы, хотя у нее есть папа и мама и ей тоже кто-то из них заправляет шарфик в куртку.

И зачем он солгал Витьке о том, что они с Верой?..

Вот еще одна глупость! Желание казаться взрослым и есть детство. Причем самое уродливое — позднее детство, осознаваемое как тяжкий груз и всеми силами отвергаемое.

Вот дурак!

Он уткнулся лицом в спинку дивана. Засопел тяжело, зажмурился.

Горечь подкатила к горлу вместе со страшным осознанием собственной слабости и никчемности. Он заплакал. Не плакал с семилетнего возраста, когда Женька Новиков вместе с пресловутым Костиком Игнатьевым оторвали ему красивый помпон на вязаной шапочке. Пускал потом слезу пару раз, но не плакал уже вот так отчаянно, навзрыд, с ощущением безграничного горя в душе.

Плакал долго и с удовольствием. А потом успокоился. Все внутри утихло, как после грозы.

«Я вернусь домой», — решил он с удивительной для себя ясностью.

* * *

«В городское управление по борьбе с компьютерными преступлениями поступило заявление от руководителя одной из столичных фирм. Потерпевший заявил, что неизвестный взломал базу данных его фирмы и нанес ей ощутимый ущерб. Также было заявлено о похищении крупной суммы со счетов фирмы. Сотрудники управления проводят расследование по данному факту. Мы же отмечаем, что за последние несколько лет преступления в компьютерной сфере становятся все более распространенным явлением. Причем преступники применяют самые разные схемы — от подсоединения к чужим телефонам до воровства номеров кредитных карт, с помощью которых в Интернет-магазинах закупаются компьютеры, комплектующие к ним и иные дорогостоящие товары…»

Валентина выключила телевизор и опустилась на диван. Никогда еще она не ощущала себя такой бессильной. Жизнь, привычная, устоявшаяся жизнь рушилась, и как бы она ни старалась собрать воедино ее осколки, ничего не получалось. Работала с трудом, хотя именно на работе забывала о проблемах. С ума, наверное, сошла бы, если бы пришлось сидеть без дела и думать о том, скольких проблем можно было бы избежать, не будь она такой безмозглой дурой. Дошло до того, что даже бывший муж Захаров взял моду говорить с ней укоризненно и свысока. «Ты, Валентина, уж извини, конечно, за прямоту, всегда была женщиной недалекой. Я тебе не раз говорил: каждый сверчок знай свой шесток. Тебе сына растить надо, а ты за мужиками гоняешься!»

Ох и разозлилась она на него! «Не твоего ума дело, за кем я гоняюсь! — кричала в ответ. — И не тебе о сыне говорить! В одном городе живем, а от тебя звонок раз в полгода! Что он от тебя, кроме алиментов, видит? А сам: бу-бу-бу, бу-бу-бу — не так воспитываешь, не так говоришь, не то делаешь. Больно умный? У самого не жизнь, а сплошная карусель. Баба там, баба здесь, баба еще где-то. И ты меня учить вздумал?!»

Танька, эта вечная свидетельница всяких скандалов в семье Захаровых (как будто носом чуяла!), еле спасла бывшего мужа Валентины от оскорблений действием, потому как та в пылу разборок имела обыкновение использовать в качестве довода любой предмет, попавший под руку.

А после Колькиного звонка так сама себя, что называется, завела, аж в груди закололо. Подруга Танька, взявшая добровольную обязанность каждый вечер «заскакивать на огонек», тут же принялась хлопотать в квартире, как в своей собственной. Достала аптечку, перерыла все кухонные шкафы в поисках целебного чая, который она, «как сейчас помнила», был где-то у Валентины.

— Вот, видишь, какие они, мужики-то, — полушепотом наставляла она, капая в стакан корвалол. — Все как один друг друга стоят. Мы для них — пустое место. Принеси-подай. Только о себе, только о себе.

Валентина, лежа на диване с мокрым полотенцем на лбу, с неприязнью констатировала, что всего две недели назад подруга восторгалась жизнью вообще и жизнью рядом с мужчиной в частности. Говорила о грустной, одинокой старости и стакане воды, который обязательно подаст в нужный момент любящий мужчина. И было совершенно непонятно, когда она была искренней — сейчас, хуля все мужское население, или две недели назад, когда мужики в ее устах представали самыми полезными созданиями, сотворенными природой.

В любом случае Валентине никого не хотелось винить в том, что болит сердце и назойливая Танька шарит по квартире. Хотелось только, чтобы сын снова вернулся в свою комнату. Забыть обо всем, вычеркнуть из памяти последние полгода.

Да вот выйдет ли?

— Так он хоть что-нибудь тебе сказал, Колька-то? Пять, шесть, семь… — выпытывала подруга, одновременно считая капли.

— Все хорошо, сказал, — в который раз повторила Валентина.

— И где это ему так хорошо, интересно? — зло пробормотала Танька. — Вот ведь, растишь, растишь, силы тратишь, головой об стенку бьешься, а где, спрашивается, благодарность? Десять, одиннадцать… Где хоть капля уважения, чуткости? Нету! Хоть ты умри тут. А что Олежек твой?

— Да я слышать о нем не хочу! — зарыдала Валентина. — Олежек! Дура я дура! Любви захотелось! Несчастья одни от нее!

— Несчастья, несчастья, — шепотом соглашалась Танька, поднося стакан к ее губам. — Не говори, подруженька. Я бы с радостью век в девках просидела, если бы не мать. Та все жизни не давала. Выходи замуж, выходи замуж! Не поверишь, каждый божий день хоть в гроб ложись! За день намаешься, а вечером эти мне выкидывают номера. Прихожу с работы — ужина нет, мой лоботряс сидит, ручкой щечку подпер, на книжки смотрит. Спрашиваю: чего делаешь? Готовлюсь, говорит, вот только закончил. Это цельный день! Представляешь? Ну, говорю, и сиди дальше! А сама на диван, ноги кверху. Думаю, жрать припрет, сами все сделаете. Точно! Слышу, тихонько картошечку уже чистит на кухне, кастрюльки загремели. Во! Пока сама на себя махаешь рукой, они здорово устраиваются у тебя на шее. О себе думай, подруга. Я тебе всегда это говорила. А что? Имеем право. Мы не каторжные. Никто нас в кандалы не заковывал. Только дашь им это понять, такие становятся внимательные! А Олежека ты правильно бросила. Молодец. Все они с виду положительные, а на самом деле…

Треп Таньки обладал одним-единственным полезным свойством — если не сильно вдумываться в его смысл, то он успокаивал. Успокаивал своим фоном, словно бурное городское движение за окном — свидетельство того, что жизнь продолжается вопреки всяким напастям. Жизнь катится вперед, как поезд. Она не ждет отстающих, не делает поблажек безбилетникам. В ней за все надо платить. И, вероятно, так и должно быть.

От этого открытия Валентине стало легче. У нее возникло ощущение, что все вот-вот готово вернуться на свои места. Должно вернуться. Не будет только одного — томительной радости внутри, ощущения сокровенной жажды чьих-то ласковых рук, нежных слов, ищущих губ. Все это было, но рухнуло в один миг, оставив за собой пепел и разрушения. И ее слезы.

Но все! Все! Все! Забыть! Ради сына. Ради него…

Она тихо заплакала.

— Валечка, золотко, ну не надо! — причитала над ней Танька. — Что ты в самом деле? Явится Колька. Никуда не денется. Явится. Ох, горе, горе с вами. А мне! Думаешь, мне легко? Как лошадь, всех тащу! Где, какая тут любовь? Пожрали, телевизор посмотрели, ну и ладно. Ну а если разок в месяц мое сокровище соизволит супружескую обязанность исполнить, так это большая удача. А ты говоришь — любовь! Я, может, тоже когда-то мечтала обо всяком таком. Стишки, дура, про любовь писала в тетрадку, навоображала себе с три короба. Но то мечты, а жизнь — она все по-своему перекрутит. Ничего уже не захочешь, лишь бы не дергали. День за днем, год за годом одно и то же. Ни просвета, ни продыху…

Подруга Танька сама вдруг заплакала в три ручья, сморкаясь в крахмальную салфетку.

— Ты-то чего ревешь? Какой-никакой, а мужик у тебя есть, — простонала Валентина, держась за голову.

— Господи! Да какой это мужик? Стручок гороховый! Толку с него! Больше вынесет, чем в дом принесет.

— Так чего не разведешься?

— А куда я денусь? Завязла, как в болоте, — послышался вздох и последнее сморкание. — У каждого свое болото, подруга, а мы там как лягушки сидим. Не всякой повезет с Иваном-царевичем, а вот с Иваном-дураком — сколько угодно. И в самом деле, вот так подумаешь-подумаешь, да и плюнешь! Как есть, так и ладно. Лучше-то не будет, Валечка. Где оно лучше-то? Где нас нет? Вот и все. Не переживай так. Ну, обожглась с Олежеком своим. С кем не бывает? Сволочей вокруг пруд пруди. И что, из-за каждого гада волосы на себе рвать? Лично от меня не дождутся.

Валентина и вправду начала успокаиваться. Пролившиеся горькие слезы затуманили сознание, заставили глаза сомкнуться.

— Вот и правильно, вот и хорошо, — бормотала Танька, укрывая ее пледом. — Поспи немного. Корвалол я на табуреточку, вот тут поставлю. И телефон сюда же. Вот. Поспи, зайка. Поспи…

Голос подруги уплыл. Через минуту хлопнула входная дверь.

Одна. В тишине и под спудом тревоги, похожей на занозу, которую нельзя вытащить, но со временем даже к ней привыкаешь.

* * *

Рыжий взмок от пота, как только понял, что с компьютерами фирмы происходит что-то непонятное. И самое ужасное, что в офисах «Органа-Сервис» он остался один. Никто помочь ему не мог, а он сам ничего не в силах был сделать. Сервер фирмы отправлял один запрос за другим. На экранах мелькали страницы электронных документов, которые он совсем не запрашивал. Многие из них на английском. Кто-то явно вторгся в систему, но совершенно непонятным образом.

Руки тряслись, когда он набирал номер телефона Бархатова.

— Да! — услышал он резкое.

— О-олег Анатольевич, это не вы работаете с документами?

— Что?

— Тут что-то с компьютерами… Я ничего не могу понять. Кто-то сидит в системе. Я…

— Где Павел и Женя?

— Их нет. Женька заболел, а у Паши менты машину забрали. Бегает ищет.

— Вызывай обоих! Я вылетаю первым рейсом в Минск!

— Что мне делать?

— Я же сказал, идиот! Всех в офис! Быстро! Все!

Вызвав своего болеющего коллегу, Рыжий подвинулся к экрану компьютера, на котором отражались все действия неизвестного хакера. Кусая губы, он думал о том, что в этой фирме он вряд ли останется работать.

* * *

Тимофей во время работы установил несколько своих хитрых программ, и Рыжий, потеряв контроль над системой, запаниковал. Тимофей отметил несколько его слабых и непрофессиональных попыток перекрыть ему доступ к серверу. Сразу видно, что Рыжему еще многому надо учиться, чтобы стать настоящим админом. Тимофей не ошибся в выборе противника. Любой опытный системный администратор мог вышибить его из системы за считанные минуты. А этого Рыжего наверняка взяли с испытательным сроком. Но следовало поторопиться. Рыжий уже мог вызвать подкрепление. А бросать взлом, когда стали открываться такие любопытные вещи, Тимофею не хотелось. Ситуация с фирмами Старика начала проясняться, стоило только пристальнее присмотреться к «ИТФ Компьютере Лимитед», с виду вполне благополучной, но вот на самом деле…

Ох уж эти акулы капитализма! Как оказалось, им совсем не чужды пороки социализма в самом своем уродливом варианте.

В связи с этим стоило вспомнить ряд скандалов, которые разразились в США и Европе с крупнейшими корпорациями. Первым на скандал нарвался энергетический гигант «Энрон». Компания объявила себя банкротом, потому что вынуждена была признаться в банальных приписках собственной прибыли, составивших 600 миллионов долларов. «Энрон» использовала запутанные схемы взаиморасчетов с дочерними структурами для улучшения своего финансового «имиджа». За ней последовала аудиторская фирма «Андерсен», покрывавшая приписки гиганта.

Потом в лужу шлепнулась телекоммуникационная группа «Уорлд Ком», «ошибочно» записывавшая расходы по статье «вложения в капитальные активы». Надо ли говорить, что никаких вложений не было, и объявленные прибыли, так магически действовавшие на биржевые показатели (Насдак), в один миг превратились в гигантские убытки. Аудитором «Уорлд Ком» являлась все та же злополучная фирма «Андерсен». Генеральный директор «Уорлд Ком» Берни Эбберс и финансовый директор Скотт Салливан были немедленно уволены, а потом приглашены на заседание комиссии Конгресса для дачи показаний. Но оба тут же сослались на Пятую поправку[24]. Сама же «Уорлд Ком» объявила о своей неспособности платить по счетам.

Знаменитый «Ксерокс» пошел еще дальше, приписав себе в течение пяти лет около полутора миллиардов долларов прибыли. Его спас только десятимиллионный штраф, увольнение нескольких менеджеров из руководящего состава и заново заключенные соглашения с кредиторами.

Европа тоже засветилась на поприще мировых скандалов. Французская компания «Вивенди» влезла в долги примерно на 33 миллиарда евро, пустившись во все тяжкие, приобретая компании «Юниверсал Мюзик» и «Юниверсал Студиос», а также целый ряд американских сетей кабельного TV. В конечном итоге несколько банков отказались предоставлять «Вивенди» новые кредиты. Генерального, как водится, уволили, а компания вынуждена была начать подготовку к продаже своих активов.

Судя по всему, английская «ИТФ Компьютере Лимитед» вскоре могла стать очередным членом мирового клуба нечистых на руку компаний. Первым свидетельством тому была статья «Таймс» об агрессивной и не совсем оправданной экспансии «ИТФ Компьютере Лимитед» на «восточных рынках». С этим Тимофей готов был согласиться. Два последних года «ИТФ Компьютере Лимитед» вела довольно странные финансовые «взаиморасчеты» с дочерними структурами в Чехии, Польше, России и Беларуси. В основном Тимофея интересовали ее отношения с «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис». Ему удалось отследить круговое движение капиталов с лицевых счетов «ИТФ Компьютере Лимитед» на счета сначала «Ориджн Компьютинг», потом «Органа-Сервис» и снова на счета «ИТФ Компьютере Лимитед». И все это без какой-либо финансовой логики. Английская компания проявляла лихорадочную активность и с другими партнерами. Тут явно пахло порохом. Любая утечка информации, любое неосторожное движение — и компанию ждет разбирательство с Комиссией по биржам и ценным бумагам. Ее радужные прибыли подвергнут сомнению. Начнутся независимые аудиторские проверки. Это было очевидно. Тогда что…

— Блин, — вслух произнес Тимофей, когда наконец догадался о замысле Старика. Дерзком, смелом, на грани фола хитроумном замысле, прибыль от которого могла составить…

— Вот черт! — не удержался он от восхищения, когда оценил текущее состояние счетов «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис». — Красиво! Ничего не скажешь, ребята. Придумано красиво.

Все части мозаики нашли свои места. И как только это произошло, Тимофей понял суть роли, отведенной ему Стариком во всей афере. Все та же незавидная роль пешки. Что ж, Старик плохо знает Тимофея, если думает, что она его устроит.

Ах, братцы, братцы! Предупреждал же, что не стоит связываться с дядей Тимофеем. Честно предупреждал…

— Оба-на! Не ждали, не гадали, — услышал он у себя за спиной через некоторое время.

В приемную Бархатова зашли старые знакомцы-качки.

— Ой, ребята, извините, не удержался. Решил вот в игрушку поиграть… — попытался он сымпровизировать, но получил резкий удар ногой одного из охранников Олежека. Слетев со стула, Тимофей сбил на пол монитор компьютера. В его глазах заплясали красные пятна из-за резкой боли в области почек.

— Ну, здорово, недотрога. Мы же тебе, мля, обещали небо в алмазах? Вот и получи!

Тимофей всегда удивлялся, что герои в фильмах могли после неожиданного удара встать и как ни в чем не бывало продолжать драку. Глупости! Одного-двух правильных ударов хватит, чтобы перебить у человека дыхание, оглушить, ослепить, лишить всякой способности к обороне. А эти двое били правильно. Потому и недолго.

Сквозь волну боли Тимофей еле различал мир, но был в сознании. Никогда еще ему не приходилось испытывать состояния, близкого к полному невладению собой. Наверное, его можно сравнить с легкой дремотой, когда устанавливается зыбкое равновесие между настоящим сном и способностью человека реагировать на окружающий мир. Если бы не боль. Она сдавила мозг Тимофея плотным кольцом, заставлявшим внутренне сжиматься, как сжимается продрогший до костей человек, пытаясь сохранить в себе хоть частичку спасительного тепла.

Боль…

Боль…

Боль похожа на холод. Теперь Тимофей знал это точно.

* * *

Дашка на негнущихся ногах подошла к стойке портье в отеле «Лондон Хилтон». Портье был в красивом костюме, на правой стороне груди которого был вышит золотом герб отеля. Портье пугал своей неприступностью.

— Я могу вам помочь, мисс? — обратился он к ней, озарив неожиданно приятной улыбкой.

— Да. Наверное… — заикаясь, ответила Дашка. — Мне сказали, что… у меня тут номер. Заказан… Забронирован. Да? Нет?

— Могу я узнать ваше имя?

— Даша Игнатович.

— Одну секунду. Я посмотрю… — он защелкал клавиатурой компьютера. — Если вас не затруднит, еще раз повторите вашу фамилию.

— Игнатович.

— Да, мисс… Игнатович, все верно. Ваш номер 315. Могу я попросить ваш паспорт?

Дрожащими руками Дашка выдрала из кармана курточки свой паспорт и положила на стойку.

Через пару минут, заполнив несложную форму, она получила на руки пластиковую карточку.

— Вот ключ от вашего номера, — пояснил портье и посмотрел внушительно куда-то поверх Дашкиной головы. Этого оказалось достаточно, чтобы рядом с ней, как по мановению волшебной палочки знаменитого Гарри Поттера, оказался «бой». «Бою» было лет под тридцать, но выглядел он совсем как в кино — коротенькая красная курточка со стоячим воротником, брючки, белые перчатки и круглая шапочка, залихватски сдвинутая набекрень.

— Прошу, мисс, пройти за мной. Позвольте ваш багаж.

У Дашки просто не хватило настойчивости отказаться. Если у «боя» такая работа, то с этим ничего нельзя поделать. Она отдала ему свою сумку и направилась с ним к лифтам.

У лифта в сопровождении еще одного «боя» стояла старуха в мехах и широкополой шляпе. Старуха бросила мимолетный оценивающий взгляд на Дашку и отвернулась.

Далее все произошло в какие-то секунды. К даме в мехах приблизилась интеллигентного вида девушка в очках. Из своей сумочки она достала какой-то продолговатый предмет, встряхнула его, после чего вытянула руку в направлении мехов, в которые куталась дама. Из предмета с тихим шипением вырвалась струя ярко-красной краски, покрывая шикарные старухины меха. В воздухе разлился слабый запах ацетона.

— Боже!!! — отшатнулась пожилая дама, почуяв неладное у себя за спиной.

— Убийца животных, — со всепрощающей улыбкой вынесла вердикт девушка, пряча баллончик в сумку и удаляясь к выходу.

— Сделайте что-нибудь!!! Арестуйте ее! Не стойте как истуканы! О! Мое манто! Оно испорчено! Посмотрите, что она сделала! — визжала старуха, когда Даша, мало что понимая в произошедшем, уже вошла со своим «боем» в кабину лифта. Дверь закрылась, отрезав их от старухи, бившейся в истерике.

«Бой» прятал улыбку, покачиваясь с носков на пятки.

— Защитники животных, — соизволил он прокомментировать это занятное событие. — Эту американку предупреждали, что такое у нас бывает.

— Да? И часто? — нервно поинтересовалась Дашка, шкала ценностей которой за последнюю минуту претерпела существенные изменения. Во всяком случае, меховое манто она решительно вычеркнула из гардероба современной женщины.

— Не часто, но бывает, — ответил «бой», получивший, видимо, изрядное удовольствие от созерцания сцены опрыскивания старухи.

— Скажите, сколько стоит номер в вашем отеле? — решила выяснить Даша весьма злободневный вопрос, а заодно сменить тему разговора.

— Дорого, мисс.

— Можно конкретнее?

— Ваш номер обойдется вам около тысячи фунтов. В день, разумеется.

— Мама, — прошептала Дашка по-русски.

«Бежать! — мелькнуло в голове. — Немедленно бежать! Димка решил мне отомстить. Точно! Заказал номер в этом отеле, а заплатить я не смогу. Меня схватят и посадят в тюрьму».

Как мило! Всего четыре часа назад она была вполне добропорядочной белорусской девушкой, студенткой, пусть не комсомолкой и не спортсменкой, но тоже хорошим человеком, даже в мыслях не державшей нарушать закон. И вот пожалуйста! Обманута своим ревнивым другом, который засадит ее в английские не столь отдаленные места, где она разделит судьбу с наркоторговцами и ирландскими боевиками. Великолепно!

Но как отсюда выбраться? Ведь неудобно просить «боя» вернуть ее вниз. Она терпеть не могла, когда у официантов и других людей, подобных этому «бою», на лице появлялась такая вот снисходительная ухмылочка. Нет, пусть пока все идет своим чередом, а потом она что-нибудь придумает.

Номер был восхитителен. Выдержанный в розоватых тонах с добавлением бежевого. Везде цветы в вазах. Ковры, стулья в стиле какого-то там по счету короля Людовика, зеркала, шторы, кровать, ванная комната — все вопило о многотысячных счетах за проживание.

— Здесь останавливалась Софи Лорен, — вонзил иголку в сердце Дашки ожидавший у порога «бой». — Вы знаете, кто такая Софи Лорен?

— Я что, по-вашему, из ледникового периода приехала? — разозлилась она. — Я знаю Софи Лорен.

— О, извините, мисс, — потупился тот и тут же произнес вопросительно: — Мисс…

— Да? Что?

«Бой» многозначительно промолчал. Дашка вспомнила про чаевые.

Спустя минуту она осталась одна-одинешенька в дорогущем номере отеля, где вас за ваши деньги могли обрызгать красной краской. От одной этой мысли ей страшно захотелось домой.

Она осторожно присела на кровать, невольно отметив, насколько приятно было бы на ней поспать. Хотя бы одну ночку. Но ее совокупный годовой доход равнялся семистам долларам, и это не могло не отравлять все удовольствие.

Господи! Зачем ей все это? Зачем, когда так плохо, так одиноко и так тревожно на душе? Зачем, когда хочется сорваться и бежать, бежать, бежать сломя голову по мостам, по тротуарам, ничего не видя и не слыша. Да, может быть, она попала бы в беду. С ней обязательно случилось бы что-нибудь нехорошее, но тогда пусть вся вина ляжет на Димку, который устроил ей такие приключения.

В ее сумке, которую гостиничный «бой» аккуратно положил на стул, снова ожил телефон.

— Да! — ответила она. Разумеется, это был снова Димка.

— Ты на месте?

— Я? Совсем нет. Я не на месте. Понятно? Я совсем не на месте!

— Тебе не понравился номер? — озадаченно спросил он.

— Мне все понравилось! Спасибо! Только я не пойму, что тут делаю.

— Это мой тебе подарок.

— Ничего себе подарочек! В честь чего, хотелось бы знать?

— В честь того, что лежит в верхнем ящике тумбочки. Это возле кровати, посмотри.

— А если я не хочу никуда смотреть! — воскликнула Дашка.

— Хочешь. Иначе не приехала бы.

— Терпеть не могу, когда из меня делают подопытного кролика, мой дорогой. Вот так! Я ухожу отсюда. Понял?

Она отключила телефон и, подхватив сумку, выскочила из номера.

В холле отеля все проводили ее удивленными взглядами, потому что она почти бежала, чего за здешними постояльцами никогда не водилось.

Дашка и сама не могла понять, что двигало ею. Скорее всего, страх перед тем, кого считала хорошо знакомым. Она ненавидела это чувство, так как почитала себя смелой девушкой, которую давно ничем нельзя испугать. Любому могла дать словесный отпор и никому не простила бы издевательства над собой. А тут все так непостижимо! И зачем она только прилетела сюда? Действительно, зачем? Наверняка в этом виновато ее проклятое любопытство и жажда чужих тайн. И вот теперь тайн предостаточно, но разгадывать их у Дашки пропало всякое желание. Особенно Димкину. В самом деле, иногда стоит отказаться от желания узнать секрет фокуса, который показывает иллюзионист в цирке, чтобы не разочароваться в самом цирке. А сама она сколько раз повторяла Димке, что чужие секреты с детства вызывают у нее болезненное желание все раскрыть. Вот тебе и раскрыла! Только ей был привычнее знакомый, уютный Димка, пусть даже с этими его неустойчивыми двойственными жизненными стандартами, делавшими его забавным простаком, — но она его тогда могла по крайней мере понять. Нынешнего Димку, приславшего за ней в аэропорт шикарную машину с шофером и заказавшего номер в престижном отеле, она совсем не знала.

Душа в себе слезы, она быстрым шагом шла к центру города. Куда идти, ей было абсолютно все равно. Никогда еще такого с ней не было. Дашка всегда знала, куда идти и зачем. Но на этот раз безразличие к себе оказалось привлекательнее. Где-то внутри ее сидела актриса и с упоением следила за всем происходящим. Побег она одобрила, так как он вполне отражал трагическое состояние души.

Сама не помня как, Дашка оказалась на улице со знакомым названием Пикадилли Шафтсборн Авеню.

— Даша! — окликнули ее. Окликнуть в этом городе, кроме Димки, ее было некому. Она замедлила шаг, но не оглянулась, чтобы не выдать неожиданную радость.

— Даш, постой!

Вот он совсем рядом. Она даже слышит позади его дыхание. Слышит несмотря на то, что кругом масса прохожих.

— Ты что, Дашка? — спросил ласково, с виноватой интонацией.

И тогда она обернулась.

Димка был прежним! Прежним! Не в дорогом костюме с бриллиантовой булавкой в галстуке, а в джинсах и ветровке, не с обалденной прической, какие бывают только в журналах мод, а со своей собственной, чуть небрежной и вечно нуждавшейся в расческе, не в туфлях от Гуччи, а в обычных китайских кроссовках с вещевого рынка «Динамо». И вид у него был совсем не победителя. Он выглядел скорее озадаченным. Очевидно, шел за ней все это время.

— Ты испугалась?

— А ты как думаешь? — у нее сорвался голос.

— Думаю, испугалась.

— Конечно! Любая испугалась бы, получив такое письмо! Какие-то агенты, «жучки»! Что я, по-твоему, должна была подумать, когда появилась эта жутко дорогая машина, этот номер в отеле? Ты что, подпольный миллионер?

— Нет.

— Тогда как это понимать?

— А так и понимай. Я тебя это… типа люблю. Люблю вот.

— И что это значит? — воскликнула она, напугав джентльмена с пуделем на поводке. — Ты, наверное, считаешь, что меня можно купить? Ведь, по-твоему, так просто ошеломить простую девушку, сняв для нее номер в одной из дорогих гостиниц Лондона! Так? Что она на все готова ради этого?

— Я тебя не покупаю, — открыто улыбнулся он. — Я просто хотел сделать подарок любимой девушке.

— Странная манера выражать свою любовь к девушке, запугав ее при этом до смерти.

— Так получилось. Извини. Захотелось стать «таинственным мушчынам». Да и денег появилось немного…

— Откуда появилось? Нет! Не говори! — воскликнула она, перебив сама себя. — Мне это хочется знать, но ты не говори. Все равно соврешь. Скажи только одно — тебя зовут… Дима? Или еще как-то?

— Да Дима, Дима! А почему ты спрашиваешь? — удивился он.

— Потому что я не была уверена в этом. У меня голова кругом от всего этого! Я уже ничего не понимаю!

— Ты заглянула в тумбочку?

— Нет. Никуда я не заглядывала.

— Почему?

— Потому! Мне ничего не надо, Димочка. Ни-че-го. Мне вполне хватило бы пакетика с жареным картофелем, и если ты этого не понял, то мы с тобой, как говорят, не сошлись характерами. Увы, Димочка, ты назначил за свою Дашку слишком высокую цену. Даша того не стоит, — она картинно повернулась и пошла прочь, словно ей было куда идти. Маленькая, упрямая, решительная девчонка, которая вела себя совсем не так, как он ожидал.

— Даш, этот номер на одни сутки. У меня денег больше нет. Только на обратную дорогу.

Что бы Дашка о нем ни думала за последние несколько часов, но на этот раз она не удивилась. Весь Димка в этом! Именно тот Димка, которого она знала.

— Правда? — переспросила Даша, останавливаясь у ярко-красной телефонной будки.

— Правда, — виновато кивнув головой, ответил Дима. — Это я для тебя. Как ты мечтала. Ведь ты мечтала? А мечты хоть иногда должны сбываться.

— Ну и дурачок же ты! — засмеялась она.

— Дурачок, — охотно согласился он.

— Ты же мог машину на эти деньги поменять.

— Мог, — кивнул Димка. — Так как с отелем быть? Попросить счет?

— Еще чего! Должна же я узнать, что ты спрятал в тумбочке.

Стоя в пяти шагах друг от друга, они смеялись, как ненормальные, привлекая к себе внимание лондонской публики, а потом долго целовались в самом центре улицы Пикадилли, бурлившей жизнью и сияющей светом.

* * *

Утром Анжелика Федоровна вдруг с отчетливой ясностью поняла, что этим вечером или ночью все закончится. Словно увидела конец шелковой пряжи, тянувшейся из темноты будущего и исчезавшей во мгле прошлого. И от этого почувствовала облегчение, как после тяжело проделанной работы. Так легко по утрам ей еще никогда не было. Кости безмолвствовали, в глазах не разливались мутные пятна, в голове ясность, кишечник не пучит. Во всем теле покой и полное отсутствие каких-либо желаний и забот. Возможно, не всем старикам дарована такая безмятежность в теле в их последний час. А она боялась мучений из-за нестерпимого груза хворей, в последнее время давившего на грудь монолитным камнем. Но нет. Все будет так, как она хотела — уйти от жизни на цыпочках сна. Тихонько, украдкой, как она, бывало, в детстве пробиралась к елке за новогодними подарками. Ей было около пяти или шести, когда снова разрешили проводить новогодние праздники с елками. Все было так сказочно, так невероятно таинственно и красиво. Да, она помнила. Иные детские годы помнятся лучше, чем то, что было позавчера. Наверное, потому что каждый день в детстве — открытие, каждый час — нетерпеливое ожидание чего-то. Не важно чего. А потом все проходит. Открытия сами собой заканчиваются, ждать становится нечего. И некого. Дни превращаются в серую карусель, вертящуюся по заведенному кругу. И частенько ты катишься на этой карусели в полном одиночестве.

Впрочем, одиночество Анжелике Федоровне не грозило. В комнату грузно ввалилась Зойка. В руках она несла детскую лейку с водой. Про свою проклятую герань на подоконниках Зойка никогда не забывала.

— Проснулась уж, что ли? — спросила она, одергивая шторы.

— Доброе утро, Зоенька, — сказала старуха.

— Вставать-то будешь? — поинтересовалась Зоя, и по ее голосу Анжелика Федоровна определила, что сегодня домоправительница в нейтральном настроении.

— Полежу, наверное.

— Полежит она, — буркнула Зоя, обрывая на цветах засохшие листья. — На горшок сначала сходи, а уж потом лежи сколько влезет.

По комнате поплыл приторный запах герани.

— Я всегда не любила герань. Зачем ты ее разводишь, Зоя?

— А чтоб ты спросила. Надо, значит, и развожу. У тебя тут все другие цветы в неделю погибают. А геранька стойкая. Все выдерживает. Как и я, — пояснила Зоя, не меняя нейтрального тона. — Так дать горшок что ли?

— Не надо мне.

— Сейчас не надо, а через пять минут, глядишь, и подопрет.

— Ты живешь в Минске почти сорок лет, а так и не научилась обходиться без вульгарностей.

— Уж какая есть. Другой не стану.

— Что верно, то верно, — задумчиво согласилась старуха. — Ты как утес, о который разбиваются волны времени и людские усилия. Несмотря ни на что ты удивительно цельная натура. Монолит. Из тебя получилась бы замечательная революционэрка, — хохотнула Анжелика Федоровна. — Как Вера Засулич. Тебе бы только бомбы бросать в эксплуататоров.

— А ты вместо того, чтобы языком чесать, определялась бы с горшком-то. Все ж какая-то польза. Я уж и овсянку сварила. Скоро есть сядем. А ты еще никаких своих дел не сделала.

— Вот пристала же. Говорят тебе, не надо. Я сегодня, Зоенька, в путь отправляюсь.

— Это куда ж ты собралась? — обернулась к ней настороженно Зоя. — На улице вон дождь. Снежок мокрый обещались к обеду.

— Там, куда я уйду, Зоя, нет ни дождя, ни снега, ни ночных горшков. И герани твоей, слава богу, тоже нет.

— Помирать, никак, собралась? — с иронией отозвалась Зойка, разрыхляя гвоздиком землю в вазонах. — Артистка! Рановато ты что-то в этом месяце. Обычно аккурат к двадцатому числу начинаешь помирать.

— Ты не понимаешь, Зоя. Ты еще молода.

— Ага. Молодуха хоть куда. Может, еще и замуж успею.

— Вот ты сейчас иронизируешь, а ведь потом плакать будешь. Ведь будешь.

— Ни слезинки не пророню. Ни единой слезинки.

— Как бы там ни было, это случится сегодня вечером. Может быть, ночью. Хочу легко уйти. А сейчас мне легко, как никогда. «Желания ушли, ушло страданье, ушла печаль, что дев и юношей все дни терзает напролет. Пришла пора, когда могильный стылый холод к порогу дома тихо подойдет». Не помню, кто написал. Поэтому ответственно заявляю, что ссориться с тобой я сегодня не хочу. И не буду, душа моя. Хочу прожить этот день так, чтобы не было стыдно ни за себя, ни за других.

Рука Зои замерла над очередным вазоном, а сама она невидящим взглядом уставилась в окно.

— Ты, старая, ерунду-то не городи. Все бы тебе каркать попусту. Вот натура дурная.

— Говорю, как есть, Зоя. И ты не в силах ничего изменить.

— Так болит у тебя что-то или как?

— Если бы болело, я бы не умирала. Хуже нет покидать этот мир в страдании. Хватит того, что в страдании мы появляемся на свет. Хорошо еще, что не помним этого.

— Ну, ладно. Завелась, смотрю, ты что-то с утра, — нетерпеливо махнула рукой Зойка и критически осмотрела шторы. — Сниму-ка я их к субботе, перестираю. Да и темные они у тебя тут. В шкапу посветлее есть.

— В шкафу, а не в этом твоем «шкапу»! Нет, не научу я тебя уже говорить, как надо. Не успею. И оставь шторы в покое. Ни к какой субботе ты их не снимешь и не перестираешь. В субботу будут поминки. Не собираешься же ты учинять стирку на моих поминках? Это, по меньшей мере, ненормально. Все решат, пожалуй, что ты умом тронулась.

— Тьфу ты, господи! Уж и поминки приплела! — несильно разозлилась Зойка, видимо, больше обеспокоенная словами старухи.

— Да, поминки. Я и денег подсобрала. В шкатулке с моими побрякушками найдешь. Должно хватить. Эта инфляция даже умереть спокойно не даст. Все думаешь, как бы не пропали деньги. Смешно, Зоя, получается. Вроде деньги на месте, а каждый день словно ворует кто-то. Не волнуйся, я не о тебе.

Зойка скептически хмыкнула.

— К твоим рукам деньги никогда не прилипали. Копейку, бывало, найдешь, так тут же в вазу на трюмо бросишь. Михаил Степанович за это называл тебя Плюшкиным в юбке. Кстати, похоронишь меня рядом с ним. Хорошо еще, что я первая умираю. А так ты улеглась бы с ним и на погосте. С тебя станется.

— Что, сама бы взяла и легла, да? — со злым весельем поинтересовалась Зойка.

— Ну, я уверена, ты что-нибудь придумала бы. Ты девица разумная. Хотя, признаться, и выглядела полной дурой. Ты всегда находила способ, как с ним улечься и где. Но здесь я тебя опережу. Уж прости, я его вдова. Имею полное право.

— Ты есть-то сегодня будешь или голодной помрешь?

— Есть? Да, я буду есть. Но твоей овсяной каше я нынче даю отставку. И твоему гадкому детскому морковному пюре тоже. Удивляюсь, как бедные дети его едят. Я, моя хорошая, хочу чашечку горячего черного кофе с капелькой рома или коньяку. Ни в коем случае не растворимого! На дух не выношу это урбанистическое «лакомство»! К кофе, пожалуй, можно пирожное. Да, «корзиночку»! С белейшим кремом безе, под которым прослойка масла и джема. Сегодня я могу позволить себе пороскошествовать.

— Больше ты ничего не хочешь? — подбоченилась Зойка. — Кофе ей подавай! От кофе у тебя изжога и давление. Забыла?

— Глупости. Маленькая чашечка не повредит. И хорошо бы нам позавтракать всем втроем. А где, кстати, Кристина?

— Которую ночь не появляется Кристина твоя. Все они, кошки драные, на один манер. Только грязь в дом.

— Перестань ругаться. У девушки ее возраста должны быть увлечения. По крайней мере, ей будет что вспомнить в старости. И не смей прогонять Кристину с моих поминок. Я прослежу.

— С того света?

— Это уж мое дело. Ну, чего стоишь? Ступай за пирожными. Ни крошки в рот не возьму, пока не выпью кофе с пирожными. Ступай же!

Зоя вздохнула и пошла в прихожую, бормоча на ходу:

— Господи, не дай такую старость.

— На похороны пригласи Семена Григорьевича с его новой супругой, — неслись вслед наставления Анжелики Федоровны, — а также нашу почтальоншу Леночку, нашу медсестричку Жанночку, Амалию Карловну не забудь…

— Так Амалия умерла давно!

— Да? Тогда ее не надо. Так, кто же еще живой-то остался? И не вспомню сразу. Ты не помнишь, Зоя?

— Мне вспоминать или идти за твоими пирожными?

— Иди, иди! А я, пожалуй, подумаю сама в тишине. Не может быть, чтобы все вот так… Впрочем, мне не нужны кортежи и вереницы безразличных людей, которые даже не знают, кто я такая. Пусть это будет небольшой кружок. Возможно, кто-то вспомнит в театре и пришлет венок. Это было бы очень кстати. Когда все твои друзья и знакомые в могиле, Зоя, каждый венок на счету. Согласись, могила с одним-двумя венками смотрится жалкой и неинтересной.

— Господи, какой интерес в могиле-то? — зычно и раздраженно вопросила Зоя из прихожей, невольно втянувшись в дискуссию на заданную Анжеликой Федоровной тему.

— В жизни и смерти все должно быть красиво, Зоя. Во всяком случае, к красоте надо стремиться, потому что уродства и без наших стараний хватает. Да! Вспомнила! Обязательно позови Мишеньку и Анюту.

Застегнув молнию на сапоге, Зоя тяжело опустилась на диванчик перед дверью. Она слышала, как Фифа говорила еще что-то, но не могла сосредоточиться на ее словах. Какое-то страшное понимание проникло в душу, заразив ее самыми черными, самыми острыми предчувствиями.

— Ты уже ушла, Зоя? — спросила старуха.

— Да! — резко ответила она и вышла на площадку.

— Нерасторопное созданье, — проворчала Анжелика Федоровна, откидывая одеяло. — У меня времени осталось всего ничего, а она копошится.

Сидя на постели, она немножко позлилась на Зою, но скорее по привычке, чем по необходимости. Потом принялась думать о белье, которое на нее наденут. Тут уж она никаких возражений не допустит! На теле у нее будет нежнейшая французская рубашка. Лет пять назад Анжелика Федоровна лично выбрала эту рубашку и отложила в специальный ящик комода, запиравшийся на ключ… Боже! А где ключ-то? Позабыла! А ведь там не только рубашка, но и остальные предметы последнего туалета, выверенные, рассчитанные и подобранные соответственно событию. И духи. Пузырек, как сейчас помнила, стоил что-то страшно дорого. На него ушла половина всей пенсии. Но перед запахом она не могла устоять. Анжелика Федоровна хотела уйти в облаке чудного аромата, а не тлена. И вот пожалуйте! Ключ спрятала, а куда — не вспомнить! Проклятая старость! Как было бы прекрасно не стареть, а в расцвете сил просто лечь и уснуть. Но нет. Время так и норовит поиздеваться, поиграть с вами в кошки-мышки, исцарапать кожу морщинами, изжевать кости, так что они от любого движения скрипят, словно несмазанные петли, наделать в памяти дыр в самый ответственный момент, когда ничего забывать не следует, иначе ты уже не человек, а пустое ведро из-под мусора!

Накинув халат, Анжелика Федоровна подошла к комоду и подергала ящик. Нет, заперто. Все! Конец. Хоть и не умирай сегодня вовсе. А ведь такого хорошего дня может уже и не быть, или смерть придет нежданно-негаданно, когда не сделаны распоряжения, не улажены дела и мира в сердце нет.

Надо найти ключ, будь он неладен.

Анжелика Федоровна принялась вытряхивать содержимое шкатулочек, коробочек с вязанием и ваз, в которых за долгие годы накопилось много всякой всячины.

Она не услышала, как в старом замке повернулся ключ, и входная дверь приоткрылась. В квартиру осторожно вошел человек.

* * *

Подходя к своему детскому дому, Витек постепенно начал волноваться. В его волнении разом смешалось несколько чувств — любопытство, разные опасения, всегда сопровождавшие необходимость говорить со взрослыми, и крайне неприятная мысль о том, как в детском доме отнесутся к Кате. Нет, он не взял ее с собой. Витек шел в детский дом «на разведку». Новое дело всегда требовало ориентировки на местности. Чтобы потом было легче принять решение в ту или иную сторону. Сама Катька осталась под присмотром их нового знакомого Николая и Веры, приехавшей на выходные. Ох, намечалось у этих двоих что-то! Сильно намечалось. Насмотрелся Витек, как такие дела между парнями и девчонками закручиваются. Их взгляды, реплики, подчеркнутая внимательность друг к другу — все это было знакомо ему. В его кругу над «женихом» и «невестой» всегда смеялись, но на самом деле испытывали невольное почтение к ним, вдруг очевидно и безусловно выбивавшимся из общей массы людей, живших исключительно собственными интересами. Пусть даже двое сходились на короткое время. Витек давным-давно знал, как все случается. В его памяти хранилось бессчетное множество анекдотов, похабных историй, жестов, прибауток и четверостиший. Но весь этот багаж знаний в некоторых случаях не помогал понять происходящее между парнем и девчонкой на самом деле. И даже скорее был лишним. И уж кто-кто, а Вера никак не вписывалась во все эти анекдоты. Она была умнее тех шалав, с которыми в подвале московского дома имел дело Эдик. Она не курила, не ширялась, не материлась через слово и уж наверняка не пила водку. Что-то подсказывало Виктору, что этому Кольке повезло встретить такую девчонку, как Вера. Любому парню повезло бы.

Впрочем, сейчас его заботили не шуры-муры между Колькой и Верой, а совсем другие вещи, касавшиеся его и Катьки.

Детский дом, сколько он себя здесь помнил, был наполнен топотом, голосами малолеток и еще запахами. Особыми запахами. Это уж точно. В холле и коридорах всегда слегка пахло хлоркой. Совсем чуть-чуть. В столовой — молоком и манной кашей. В спальных комнатах — сухим теплом батарей и немножко стиральным порошком, которым пользовалась прачечная. Это были запахи обустроенности, раз и навсегда заведенного распорядка. Запахи общих завтраков, полдников, обедов и ужинов, а еще одеколона, которым воспитательницы в игровой комнате изредка заправляли фломастеры. Такие знакомые и такие тоскливые запахи. Так пахло одиночество. Да, именно одиночество. Когда Витек был маленький, он всегда искал для себя укромный уголок. Однажды целый день он просидел за стоявшим в углу пианино, выстраивая из кубиков замок и представляя себя владельцем этого замка. Чуть позже Витек обнаружил удивительную комнату возле кабинета медсестры, а в ней — разные ненужные вещи, которые завхоз Петр Адамович все никак не мог вывезти. Обычно комнату запирали, а тут она оказалась открытой. В ней было тихо, светло и спокойно. Витек тут же вообразил себя пилотом космического корабля. Для оборудования «кабины» как нельзя более кстати пришлись старый телевизор, сломанная пишущая машинка, громкоговоритель и тяжелый электронный калькулятор, стоявший раньше в кабинете Клары Ивановны. Когда все это соединилось в его воображении, он неожиданно получил долгожданную свободу. «Капитан! Из реакторного отсека передают, что там случилась авария!» — «Немедленно вызвать ремонтную бригаду!» Стоило только представить себя кем-то, как не оставалось никаких преград.

А потом он обнаружил комнату закрытой. Это стало едва ли не самым большим разочарованием в его жизни. Он привык к ней, привык к играм в одиночестве. Но сделать, разумеется, ничего не мог.

Витек шел по знакомым коридорам, которые покинул три года назад. Он отметил, что на стенах появилось больше рисунков, намалеванных хоть и неумело, но от души. Его разглядывали, иные узнавали, иные смело подходили и радостно здоровались. Все-таки здесь его помнили.

Из одной комнаты вышла Клара Ивановна, располневшая за это время еще больше, а с ней — еще одна женщина, чуть помоложе и постройней.

— …Лучше всего Танечке Зайцевой. Не успеешь глазом моргнуть, как растащат по тумбочкам. Вот так и живем, дорогая Наталья Романовна. Все самой приходится. Да вы, наверное, и сами знаете… О, Герасимович! — изумилась директор. — А ты каким ветром?

— Здравствуйте, Клара Ивановна, — вежливо улыбнулся Витек.

— Здравствуй, здравствуй, друг любезный. Путешественник ты наш. Документы-то твои к нам уже давно пришли. Думали, привезут, а ты сам явился. Что, надоело гулять? А?

— Так я ненадолго, — махнул рукой Витек.

— Вот видите, Наталья Романовна? Наш Джек Восьмеркин. И в Америке побывал, и в Москве. Где его только не было.

Незнакомая женщина заулыбалась, глядя на него.

— Неужто убегает?

— Только пятки сверкают. С пяти лет бегает. Никакого сладу с ним нет. Как зима, так к нам. Как лето, снова бежит, — объясняла Клара Ивановна. — Его три года назад такие замечательные люди усыновили. Человека из него могли сделать. Так он снова сбежал!

— Они меня сами обратно отправили.

— Вот! Пожалуйста! Я же вам говорила!

— Это тот самый Витя-путешественник?

— Тот самый, — подтвердила директор. — Нигде ему не сидится. И везде утворит что-нибудь эдакое. Тебе, заяц мой, когда четырнадцать стукнет? В следующем году? Ну, вот вам готовый клиент в колонию.

— А я туда не пойду, — заявил с прежней улыбкой Виктор. — Я, Клара Ивановна, за ум возьмусь. Как вы советовали.

— Да? — удивилась она. — С чего это вдруг?

— А надоело по подворотням шататься. Учиться буду. На переводчика. Я и английский знаю. Буду много денег зарабатывать.

— А зачем тебе много денег? — поинтересовалась Наталья Романовна.

— Чтобы Катька тоже могла учиться.

— Какая Катька? — насторожилась Клара.

— Девчонка одна. Она ничья. Я ее в Москве подобрал. Катька рисовать умеет.

Обе женщины переглянулись.

— А сейчас ты чего хочешь? — спросила Наталья Романовна.

— Вернуться хочу. Вместе с Катькой. Я ее в обиду не дам.

— Сам вернешься? — с сомнением качнула головой директор.

— Сам.

— К нам?

— А куда еще?

Тут незнакомая женщина обратилась к Кларе, чуть прикоснувшись к ее руке:

— Разрешите, Клара Ивановна, я с ним поговорю минутку.

— Да, пожалуйста! — мгновенно согласилась та, как будто они обе о чем-то мысленно договорились. — Мальчики, марш с подоконников! Сколько раз повторять!

— Давай присядем, — указала Наталья Романовна на стулья у стен. — Для начала меня зовут Ядвигова Наталья Романовна. А тебя, как понимаю, Витя?

— Ну. А вы что, тоже усыновить меня хотите? Зря. Я неуживчивый.

— Неуживчивый? — засмеялась она. — Это ты сам придумал. Неуживчивых людей не бывает.

— Вы меня просто не знаете.

— Немножко знаю.

— Клара напела? — хмыкнул Витек.

— Не напела, а рассказала. Ты тут, оказывается, настоящая легенда.

— Да ну, — смущенно пожал плечом Витек, не совсем понимая, куда клонит эта тетка, как-то по-интимному взявшая его руку. Руку он не отнял, но решил быть настороже.

— Ты правду говорил про учебу? Или лукавил? — прищурилась она с улыбкой.

— Правду. А чего мне врать?

— Очень хорошо, что ты сам это понимаешь. Молодец. Ты мне понравился, Витя.

— Тетя, я еще маленький. Подождите лет пять.

— Ты, конечно, уже обо многом осведомлен, — с терпеливой улыбкой ответила она. Но давай договоримся, что обойдемся без грязных двусмысленностей. Ни мне, ни тебе они не к лицу, согласись.

— Ладно, — может быть, впервые за очень долгое время он покраснел, почувствовав себя не совсем в своей тарелке, и отвел взгляд. Ее терпеливая внушительность что-то тронула в нем. В один момент Виктор проникся к ней невольным уважением за тихий, вежливый тон. Клара в такой ситуации обязательно раскричалась бы. А эта — нет.

— Вот и прекрасно, — пожала его руку Наталья Романовна. — Так вот о чем я веду речь. Дело в том, что я МАМА.

«А я ПАПА», — чуть не сорвалось бездумное с его языка, но он вовремя сжал зубы.

— Я мама в большом доме, в котором живут такие же дети, как и ты.

— Другой детский дом, что ли?

— Не совсем. Это обычный дом. И в нем живет обычная семья. Только большая. Мы живем все дружно, мирно. Никто никого не обижает. Для всех находится интересное занятие. Как ты смотришь на то, чтобы приехать в этот дом и жить там? Твою Катю я тоже могу взять.

— Зачем вам это?

— Когда мне задают такой вопрос (а задают мне его постоянно), я отвечаю, что просто люблю детей. Но тебе скажу больше. Я все отдала бы, только бы как можно больше вас, детдомовских, узнало, что такое семья. Говорю тебе это откровенно. Всех вас приютила бы, — засмеялась она, потрепав его по волосам, — да все не поместитесь. Хорошие вы мои! Я ведь прихожу сюда — плачу. Ухожу — тоже плачу. Все такие умнички. И на глазок и на умок острые. Все подметите, все поймете. А душа у каждого болит не по-детски. Вот такое, Витя, у меня предложение. А ты думай. Никто тебя насильно не потащит.

— А где ваш дом?

— В детской деревне. Не очень далеко. Я тебе адрес напишу. Приезжай, посмотришь, как мы живем. Ладно?

Витек неопределенно пожал плечами.

Когда она писала на листке бумаги адрес, он с интересом рассматривал ее. Обычная женщина лет сорока. Не полная, но и не худосочная. Волосы не крашенные, собранные в простую, без изысков прическу. Морщинки под глазами. Руки расторопные, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки, не боящиеся работы. Простое пальто с меховым воротником. На такую мужики вряд ли оглянутся, чего уж скрывать. Но что-то было в ней невероятно привлекательное и теплое, домашнее что-то. Витек это чувствовал. Оттого смутился еще больше, вспомнив свои первые слова. Так с ней нельзя было. Нельзя и все!

Только сейчас он понял, как легко обидеть человека и как удивительно, если он не обижается, не вспыхивает, будто порох, а просто говорит с тобой, как с равным. Не презирает тебя, не показывает свое превосходство. И даже ее жалость не была Витьке противна.

— А где же вы с Катькой обитаете? — спросила она ласково.

— Километрах в трех отсюда. На одной даче.

— Поди, холодно там?

— Не. Дрова есть. Печка тоже.

— И ты печку умеешь топить?

— А что тут такого?

— Ну, молодец!

— Я много чего умею, — похвалился он, самому себе удивляясь, так как стремления к похвальбе никогда за собой не замечал.

— Вот и прекрасно. Приезжайте к нам. Ладно? Я с Кларой Ивановной тоже переговорю. Все уладим. Не беспокойся.

— Мы подумаем, — кивнул он, поднимаясь со стула.

— Подумай, подумай, Витенька, — согласилась она.

Идя обратно к дачному поселку, он действительно думал. И думал серьезно. Да любопытно ему стало, что за «детская деревня» такая? И что там за «семья»?

Витек шел по шоссе, пиная кроссовками попадавшиеся камни. По обе стороны дороги, как и полагалось за городом, раскинулся лесок. Машин было немного, но из-за тех, что мчались в одну с Виктором сторону, ему приходилось сходить на обочину: из-под колес брызгала грязная вода, а Витьке не хотелось пачкать джинсы. Но один пролетевший мимо черный мерс все же ухитрился оставить на них темные метки. Нехорошо ругнувшись ему вслед и изобразив неприличный жест, Витек принялся их отчищать. Мерс, осветившись задними габаритными огнями, притормозил метрах в трехстах от него. Витек настороженно замер, с некоторым беспокойством думая, не пожелал ли водила расспросить о его жестах. Но мерс некоторое время просто стоял на обочине. Потом из салона вышли двое и вытащили еще кого-то. Этот «кто-то», судя по всему, сам передвигаться был не в состоянии. Спустя мгновение двое спихнули третьего с обочины и вернулись в салон. «Мерседес» быстро рванул в сторону города.

Даже если бы Витька направлялся в другую сторону, он все равно подошел бы посмотреть, кого это выкинули из машины. Но ему было по пути.

Осторожно приблизившись к месту, где остановился мерс, Виктор поискал взглядом того, кому так не посчастливилось в этот день. В сухой траве лежал человек в оранжевом рабочем комбинезоне. Волосы на его затылке слиплись от крови.

Виктор несколько раз видел людей в таком состоянии. И все они, как правило, не имели ничего общего с миром живых.

Нельзя сказать, что Виктор ничего не чувствовал, когда видел такое. Еще как чувствовал! Покойники в пацанском фольклоре вообще занимали особое место. Что и говорить, радости в смерти мало, и потому это было жутковато-благоговейное чувство, граничившее со страхом.

Тело, скатившееся с обочины, оставило в придорожном сухостое след. Витек спустился в канаву к бедолаге, так бесславно окончившему свой жизненный путь. Страшно это — умереть вот так, бродячим псом, некстати перебежавшим дорогу. Неправильно как-то.

Витек присел на корточках рядом, не отдавая себе отчета, зачем ему вообще здесь находиться. Этот дурацкий яркий комбинезон мертвеца могли заметить из проезжавших машин. А тут Витенька сидит. И попробуй доказать потом, что ты не верблюд.

И тут рука покойника дернулась. Витек вскрикнул от внезапно нахлынувшего ужаса и приземлился на задницу, теперь уж точно испачкав штаны. Послышался стон и явственный скрип зубов. А покойничек-то жив! Надо же так вляпаться!

Успокоившись, Витек подошел ближе и потянул парня за рукав, чтобы перевернуть его на спину. Это удалось только с третьей попытки, так как парень был крупный. Виктор взглянул на бледное лицо с потеками крови, и его посетило удивленное узнавание.

Вот уж не думал он, что встретит того самого Клоуна, который веселил их в детском доме, при таких обстоятельствах. Витек узнал парня, помахавшего ему на прощание.

Сняв с себя куртку, он укрыл Клоуна, потом нарвал сухостоя и забросал его ноги. Все это лихорадочно, ежеминутно оглядываясь на дорогу.

До дачного поселка оставалось всего ничего, и Витек припустил бегом. Никогда в своей жизни он не был так решителен, как в эту минуту. Никогда.

* * *

Человек вошел в квартиру и закрыл за собой дверь, после чего медленно направился по коридору к комнате Анжелики Федоровны.

— Кто есть дома? — с ласковой осторожностью поинтересовался пришелец, заглядывая в каждую комнату.

— Там кто? Ты что, Зоя, еще не ушла? — недовольно спросила хозяйка квартиры.

— Это я, Анжелика Федоровна. Миша.

— Миша?

Старухе показалось, будто сердце кто-то обложил влажной жаркой ватой. Она тяжело опустилась на стул у окна.

Миша. Пришел. За ней. Рано. Не все успела. Вот так и получается, когда нужное откладываешь на последний момент.

— Я здесь, Мишенька, — почти теряя сознание, произнесла она слабым голосом. — Я здесь. Здесь, родной мой…

На пороге ее комнаты возникла мужская фигура. Знакомые, очень знакомые черты лица, но из-за пелены в глазах не рассмотреть хорошенько.

— Ты… Пришел? — спросила она, в изнеможении протягивая к нему руки.

— Ага, — отозвалась испуганно фигура. — Я, мама Лика. Ну как ты тут?

Мама Лика… Так ее называли Зойкины дети. Мама Лика.

Анжелика Федоровна совсем запуталась. Все перемешалось в ее бедной голове от странного, двоякого ощущения. В ушах появился шум, природу которого она никак не могла определить. Впрочем, этот шум напоминал аплодисменты. Да, бурю аплодисментов. Овацию! Вспышки света вокруг! Радость в душе и запах цветов, которые ей дарили! Она увидела себя на афишах…

Засл. арт. БССР и РСФСР

АНЖЕЛИКА ЗАБОЛОТСКАЯ

поет арии из опер и оперетт:

«Кармен»

«Чио-Чио-сан»

«Сильва»

«Летучая мышь»

«Веселая вдова»

«Браво! Бис!» Гром! Свет! Крики! Было! Было! Было!

Она вспомнила! Как она могла забыть самое прекрасное в своей жизни — признание и радость публики? Нет! Все это с ней! И все в ней! Ничего не пропало, не растворилось, не исчезло! Господи, какое же это счастье — помнить и хранить былой свет, былые чувства, былую радость так, словно не существовало лет, опускавшихся на память плотной, непроницаемой завесой. Теперь занавес упал, и она видела себя прежней! Во всем блеске молодости и счастья. Счастья… С ней Михаил Степанович. С ней дети. Дети. Она и дети. Их имена… Аня и Миша. Ее дети. Такое забыть непростительно для матери!

— Мама Лика, ты что? Что? Плохо? Тебе плохо? — сквозь грохот в ушах услышала Анжелика Федоровна. — Это я, Миша. Сынок твой. Помнишь? Что тебе дать? Таблетку? Где таблетки?

— Я… не… готова, — произнесла она, с трудом выговаривая слова. Так странно. В голове слова стройные, а вот выговорить не получается. — Не готова, Мишенька. Be… чером приходи. Вечером…

— Вечером? Что вечером?

— Я уйду с тобой ве… вечером. Спокойно… уйду. Не сейчас. Умоляю…

— Так я тебя никуда не заберу, мама Лика. Ну что ты?! Послушай, мама Лика. Мне поговорить с тобой надо. Слышишь? Ты квартиру на кого отписала? На Зойку? Или не отписала еще? Не надо на нее, мама Лика! Она только и ждет этого! Мама Лика, родненькая, у нас совсем с квартирой беда! Ни развернуться, ни повернуться! Внуки, внуки-то твои, слышишь, в одной комнате! Нам квартирка нужна, мама Лика! А мы уж за тобой как следует присмотрим, — жаркий, непонятный, неприятно пахнущий шепот лился в ее ухо. Она не понимала.

Спустя минуту странная фигура отлепилась от ее уха и отошла к окну.

— Наинка! Нету времени объяснять! Старухе плохо. Тащи сюда нотариуса! Да, да, скорее, пока сука эта не вернулась! Живо, говорят тебе!

Вспышки одна другой ярче сверкали перед глазами. Анжелика Федоровна пожалела, что никто этого не видит. Мир пустился в красочный, безумный пляс, похожий на карнавал в Рио-де-Жанейро. Били барабаны, гудели трубы. Вихрь южных звезд, вдруг вздумавших падать с неба, закружился в вальсе вокруг нее…

— Мама Лика, тебе надо подписать несколько бумаг. Слышишь? — раздался в пустоте напряженный, лихорадочный голос. — Вот ручка. Подписать… Держи крепко ручку, не роняй.

— Анжелика Федоровна, хорошенькая вы наша, подпишите. Бога за вас будем молить! Сама лично каждую неделю по свечке… Или по две… Родненькая вы наша, мы же вас так любим. Все для вас…

Она заплакала, как маленькая девочка, ничего не в силах с собой поделать, потому что откуда-то пришла неожиданная жалость к самой себе. Жалость слабого, маленького человека, очутившегося на пороге самой большой Неизвестности, какая только существует в мире. И переступить этот порог она должна была в полном одиночестве, не неся с собой ничего, кроме своей памяти и своих чувств, страстно стремившихся удержать тело от этого последнего шага. Такой малой показалась жизнь! Она растратила ее, словно азартный картежник состояние, за одну вселенскую ночь. Это только кажется, что жизнь — долгая дорога. Стоя у порога Неизвестности, ее можно измерить дюймовой линейкой. Все ее повороты, все ухабы и овраги вдруг оказываются крохотными и незначительными, как на топографической карте, и от этой незначительности собственного пути становилось страшно…

— Вы, простите, кто такие? — новый голос.

— Мы родственники! Не могли бы вы уйти, девушка? Вы здесь чужая.

— Может быть, но я вижу, что Анжелике Федоровне плохо. Вы вызвали «скорую»?

— Это не ваше дело!

— Человеку плохо, а вы говорите, что это не мое дело?! Интересные люди!

Ускользающее сознание Анжелики Федоровны отметило движение рядом с собой.

Кто-то яростно спорил.

— Кто это?

— Откуда я знаю? Со старухой живет. Квартирантка, наверное.

— Выпроводи ее!

— Как?

— Бляха-муха, ты мужик или кто?! Вытури ее вон!

— Нету времени! Сейчас Зойка может вернуться!

— Тогда делай что-нибудь! Не стой истуканом! Последний шанс! У твоей мамочки потом зубами не выгрызть эту квартиру! Все ей, как всегда! А старуха, кажется, в самом деле кончается. Ты что с ней сделал?

— Она сама уже такая была!

Послышался всхлип.

— Так я и знала, что не успеем! Надо было раньше. А ты — погоди, погоди!

— А ты попробуй, когда тут Зойка круглыми сутками! Что я мог сделать?!

— Вечно ты…

— Что я?

— Да иди ты!

Снова движение.

— Я вызвала «скорую». Вам лучше подождать в другой комнате.

— Мы сами знаем, что нам лучше. Не вмешивайтесь!

— Я не могу позволить…

— Уйдите, девушка!

— Кто вы такой?

— Я Миша, сын Анжелики Федоровны.

— Вот как? А вы мамой, случайно, не ошиблись? Кажется, ее Зоя зовут.

— Ну что ты смотришь на нее? Выгони!

— Господа, может, мне подождать на площадке, пока вы тут выясните отношения?

— Не уходите, Павел Владимирович. Мы сейчас… Ой, Зоя Филипповна?

— Чего тут происходит такое… Анжела? Анжелика, что с тобой? Да что же это такое?! Вон все!!! ВОН, Я СКАЗАЛА!!! А ты, сынок, первый! И ты, курва, следом за ним!

— Мы тоже право имеем…

— ВОН! Пока я космы тебе не повыдирала! Вон! Право они имеют! Я вам покажу право! Что, подкараулили? Обрадовались, крысы поганые?! Глаза б мои вас не видели!

«Боже, сколько шума», — подумала Анжелика Федоровна, окончательно теряя связь с реальностью.

* * *

Осень… Почему-то у Кристины не находилось слов, чтобы выразить свою тоску и безуспешные попытки понять природу и самое себя именно в это время — время угасающих в стылом воздухе дней; когда весь мир, кажется, прощается с жизнью, с весельем, с солнцем и теплым ветром. От этого сладкая тоска разливалась в сердце, жаждавшем одиночества как какого-то чудодейственного лекарства, способного спасти от суеты, от гнетущих мыслей о собственном предназначении.

Для нее не было ничего печальнее и одухотвореннее этой поры. Не было ничего столь же глубокого и таинственного, как осень. В чем же загадка ее? В чем прелесть? В удивительных ли ярких красках, которые вдруг расплескались по листьям; или во флёре усталой, тихой обреченности, присущей любой жизни на самом ее закате; в прозрачном хрустальном ли воздухе, искристо наполняющем пространства; в капризном ли небе, извергающем то ледяной дождь, то ослепительное, но уже неласковое солнечное сияние, — все непонятно, непознаваемо, но осязаемо душой во всех неуловимых для пристального внимания деталях.

Иногда женщина действительно сродни осени. В ней все — и странная, беспричинная ностальгия, и стремление к уюту маленького дружеского кружка с его неповторимой откровенностью и сердечной теплотой, и изменчивость настроений — от доверчивости до глухого отчуждения, и удивительное, необоримое желание оглянуться назад, в прошлое, в поисках собственных ошибок, разочарований, давних и забытых…

А возможно, осенью ей было просто легче сбросить с себя маску мнимой деловитости и стать самой собой — немножко банальной, немножко сентиментальной, немножко чудаковатой.

Два выходных пролетели быстро. И все эти два дня Кристина думала, как там Анжелика Федоровна, которую увезли на «скорой» после отвратительного скандала с родственниками Зои. По большей части из-за этой жуткой свары Кристина и сбежала к матери.

Она слышала, что мать встала еще засветло. Слышала, как затрещал огонь в печке. И все это под тихий перестук бабушкиных часов с кукушкой. Правда, кукушка давно молчала. В детстве Кристине до смерти хотелось заглянуть в дверцу, из которой она высовывалась, чтобы отсчитать положенное время. Эта тайна волновала ее, как никакая другая. Кукушка жила в часах своей таинственной жизнью, не желая никого посвящать в детали.

Кристина сейчас ощущала себя такой кукушкой за плотно запертой дверцей. И что хуже всего, дверцу эту не хотелось открывать и перед матерью. Хотя Кристина ехала к ней в деревню в надежде на другое. Ехала, чтобы рассказать все-все — и радостное, и печальное. О загранице, о тюрьме, о Тимофее. Но на печальное у Кристины не хватило мужества. Она знала мать. Многого Лидия Сергеевна просто не поняла бы. Да и сама Кристина никогда не делилась с ней ни сокровенным, ни проблемами. Не заведены у них интимные шушуканья, как у некоторых матерей и дочек. Ничего не открывали друг другу. Теперь Кристина жалела об этом, потому что перед матерью приходилось показывать только половинку себя, а не всю до конца. Но ничего уж не исправить.

Впрочем, и расстраивать ее Кристине не хотелось. Особенно теперь. Уехав от отца в деревню, в отчий дом, мать словно ожила. Двигалась спорно, улыбалась, смеялась. Как-то быстро вспомнила деревенскую «трасянку».

Домик достался им от бабушки аккуратненький, без гнили в срубе. Разве что на крыше кое-где дядя Вася шифер сменил.

Мать постаралась, отмыла пол так, что каждая жилочка на дереве стала видна. Потолок покрасила белоснежной эмалью. Пыль, копившуюся годами, нещадно уничтожила. Шторы на окнах развесила. Самовар старый, ведерный, отчистила песком и поставила на столе как величайшую драгоценность. Дом — унылый, грязный, тоскливый, каким его помнила Кристина, когда в последний раз они приезжали все вместе к могилкам бабушки и дедушки, — преобразился, стал смотреть на мир светлыми окошками с приязнью и теплом. А ведь в этом доме Кристина проводила все свои летние каникулы. И, повзрослев, возвращалась сюда всегда с дрожью в сердце. Все помнила. И дядькиных голубей, и соседских мальчишек, с которыми воровала клубнику (за что получила от бабушки по первое число), и стадо коров, устало плетущихся вечером по улице, и собаку Рекса, любившего зарывать косточки. Помнила веселые вечера, когда соседки рассаживались на лавочке и начинали обсуждать все деревенские дела, помнила запах сена на сеновале и вкус парного молока с пенкой, помнила огненные закаты. А еще помнила себя счастливой. То чувство трансформировалось с годами в нечто несказанно светлое и надежное. Сейчас она тоже была счастлива, но — иначе. Если в детстве счастье неощутимо, как воздух, и прожитый день вмещает в себя всю жизнь, то повзрослев и, главное, полюбив, Кристина с необычайной остротой осознала, как мимолетны такие мгновения, как дороги они сердцу, как не хочется их терять. Как быстро проходит хорошее, нужное, по-настоящему важное. И как иногда на это хорошее, нужное, важное не хватает времени обратить внимание, недостает сил удержать.

Но ведь она решила жить с начала! И жить хорошо. Без тревог. Без сожалений. Жить. И любить Тимофея. В любви к нему, в безграничной приязни заключалось спасение. Кристина это знала. А мать тут же одобрила, как только Кристина рассказала ей о нем.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — прослезилась мать. — Я тебе, доченька, только всего самого лучшего желала. Слова поперек не скажу, если хороший человек.

— Он очень хороший, мама, — радостно обняла ее Кристина. Они проговорили почти весь день так откровенно, как только могли. Возможно, мать была даже откровеннее. Многое рассказала, о многом проплакала. И успокоилась. Ушла из глаз настороженность, потаенная, казалось, неизбывная, невысказанная печаль. И Кристина совсем не пожалела, что приехала. Даже несмотря на то, что сама не могла излить душу до конца. Может быть, когда-нибудь…

Мать же очень быстро вписалась в деревенскую жизнь. Словно и не жила больше двадцати лет в городе. Устроилась работать на почту, прикупила пару свинок, разузнала, кто с кем переженился, переругался, одним словом, кто чем на деревне дышал. Жизнь ее текла просто и тихо. Как и мечталось.

— Доча, ты картошечку будешь? — позвала мать из кухни. — Я подогрела.

— Нет, мам. Чаю выпью и буду собираться на электричку.

— Как, уже? — подхватилась испуганно.

— Завтра на работу. Я же тебе говорила.

— Так чего ж ни свет ни заря ехать?

Кристина в самом деле торопилась в Минск. После того, как Анжелику Федоровну увезли на «скорой», она почувствовала острое желание увидеться с матерью. Всегда так бывает — чужое несчастье заставляет вспомнить о самых близких. Но все это время она не могла не беспокоиться о человеке, приютившем ее в самый трудный момент.

— Ну, как знаешь… — вздохнула мать в ответ на Кристинино молчание и тут же выскочила из дому. Вернулась с десятком белоснежных яиц.

— Своих-то курочек пока нет, у соседки одолжила. Деревенские, они повкуснее городских-то! Бери без разговоров!

До железнодорожного полустанка брели по раскисшей дороге километра два.

— Ты, дочка, зла на меня не держи, — сказала мать, когда электричка подкатила к остановке. — Жила, как могла. Может, и неправа была в чем-то…

— Все в порядке, мам. Все в порядке, — обняла ее Кристина.

— А половину квартиры у отца отсуди. Тебе тоже где-то жить надо. Слышишь?

Вот о чем она не думала, так это о квартире. Как-то не до того было. Да и встречаться с отцом не хотелось.

Электричка, натужно гудя своими электрическими мускулами, увозила Кристину назад в город. К Тимофею. Только это обстоятельство сейчас радовало ее сердце. Только это.

Кажется, она действительно нашла в жизни что-то важное. То, перед чем отступала циничная правда жизни, стремившаяся отчертить все границы, раскрыть все потаенные мотивы.

Спустя несколько минут Кристина задремала, прислонившись головой к оконному стеклу. Ей привиделся зыбкий сон. Будто окно открывалось на цветущий луг. Она в чистом клетчатом переднике ставит на подоконник блюдо с горячими пирожками, потом выглядывает в окно. За ним только солнце, трава и деревья. И еще запах земляники. Насыщенный, густой, кисловато-сладкий аромат дикой земляники. В сравнении с ней даже самая крупная и сладкая садовая кажется непривлекательной и завистливой родственницей, которой вечно чего-то недостает в жизни. Кристина почти почувствовала этот дикий запах. Ведь и пирожки у нее с земляникой. И руки пахли ею.

Пирожки с земляникой, открытое окно с видом на луг и где-то невидимый Тимофей, любящий земляничное варенье…

В такой чуткой дремоте она провела всю дорогу до Минска.

* * *

Только открыв дверь квартиры, Кристина все поняла.

Большое зеркало в прихожей было закрыто темной тканью.

Такой незначительный и такой окончательный символ чьего-то безвозвратного ухода.

Кристина, даже не раздевшись, опустилась на маленький диванчик. Тихая, бесконечно соленая слеза обожгла ее щеку.

Вот и все.

Куда-то ушел человек, дышавший, смеявшийся, любивший, говоривший, думавший. Мир этого не заметил. Как будто человек просто покинул оживленную многолюдную комнату.

И именно эта простота потрясала.

Да, потрясала.

* * *

Туман…

Густой, словно патока, туман окружал Тимофея. Бороться с ним он не мог. Туман всякий раз оказывался сильнее.

«Ни проблеска! Ни искры малой!» — вспомнились чьи-то слова. Кажется, их говорил Димка. Но Тимофей не помнил, в связи с чем.

Да, вначале действительно не было ни одного проблеска. Вероятно, он удосужился заработать сотрясение мозга. Гадкая, оказывается, эта штука — сотрясение мозга. Врагу не пожелаешь. Хуже самого свинского опьянения. Гораздо хуже. Сознание словно заключено в почти непроницаемый кокон, который вращается вокруг своей оси с ритмичным ускорением. От этого к горлу подступает тошнота, а перед глазами вспыхивают фейерверки.

«Я возьму его под эту руку, а ты бери под другую…» — услышал Тимофей сквозь толстые стенки «кокона».

«Ты че?! Мы же его не поднимем! Смотри, какой верзила! И вообще, нафиг он тебе сдался? Давай «скорую» вызовем…»

Кажется, говорили о нем. Сквозь кровавую пелену Тимофей угадал две фигуры, склонившиеся над ним. Он не понимал, что им надо, но прогнать не мог. Проклятый туман не давал сосредоточиться и привести в действие мышцы.

Потом он почувствовал, как его подняли. И подняли очень уж неловко.

«Блин, да он пьяный, наверное».

«Тебя бы долбанули так по голове, ты бы тоже так валялся. Держишь? Потопали…»

Вертикальное положение несколько рассеяло туман в голове Тимофея. Он понял, чего хотели от него незнакомцы. Надо было включить в дело ноги. Это получилось у Тимофея, хотя и с большим трудом.

«Хоть бы одна сволочь остановилась подвезти».

«Жди! Наоборот объедут. Автостопом ездить — хуже нет. Иногда за целый день ни одна «тачка» не тормознет».

«А ты ездил так?»

«Не раз. С дальнобойщиками классно. Они часто подбирают. Они мужики. Не то что эти «чайники».

«Тяжелый, блин…»

«Крепче держи!»

Шли, как показалось Тимофею, целую вечность. Но благодаря ходьбе заработали его мышцы. А вот с головой все не так просто. Голова кружилась, как будто он был на карусели, которую забыли выключить. А потом сознание снова ему изменило.

Он слышал плеск воды и чувствовал теплые прикосновения ко лбу и губам. Слышал чей-то шепот…

«А кто он такой? Ты его знаешь, Вить?» — спрашивал детский голосок.

«Катька, отстань! Не до тебя сейчас! Ник, притащи еще дров…»

«Откуда?»

«Из сарая».

«Витя, тут еще тряпки какие-нибудь есть? Или я могу принести. На нашей даче, правда, только чехлы для мебели».

«В шкафу посмотри».

«Вера, а как этого дядю зовут?»

«Понятия не имею. Ты лучше из шкафа тряпок каких-нибудь принеси…»

«Ладно».

«Мне кажется, Витя, ему в больницу надо».

«Когда кажется, крестись. Они же его не добили. Мы его в больницу, а завтра к нему заявятся в палату, и все. Доделают дело».

«Кто заявится?»

«Откуда я знаю? Может, он кому-то «бабки» должен или еще что-то в этом роде».

«Его надо раздеть».

«Это зачем?»

«Надо осмотреть. У него могут быть переломы. Тогда шины придется накладывать, потому что гипса у нас нет».

«Катька, одевайся и погуляй во дворе!»

«Я уже гуляла».

«Погуляй еще, пожалуйста».

«Я куртку застегивать не умею».

«Аптечка… Я принесу».

«Рана…»

«Йод…»

«Больно, наверное…» «Тихо…»

«Вот тут немножко…»

«Переломов, кажется, нет. Но я ведь не медсестра…»

«Здоровый… Такого поездом не перешибешь…»

«Я развела в стакане две таблетки аспирина. Как ему дать?»

«Наклоняй…»

«Вода нагрелась?»

«Все-таки я принесу чехлы».

«Тебе помочь, Вер?»

«Я сама…»

«Вить, я есть уже хочу. На бедного ребенка никто внимания не обращает».

«Уже обратили. Сейчас будем есть. Тащи картошку…»

Голоса отдалились, но все равно Тимофей их слышал. Правда, слов не разбирал. До него доносился лишь некий фон, который успокаивал и ослаблял цепкую хватку чувства опасности. Эти люди явно зла ему не желали. Уже хорошо, если учесть, что везения в этот день было явно недостаточно.

Кое-что из последних нескольких часов Тимофей вспоминал отрывочно, и в этих фрагментах явственно проступала угроза. Понадеялся на свое чутье. Хватку потерял. Увлекся. Расслабился. И вот результат — дал себя поймать мальчикам Олежки Бархатова. Одно хорошо — память, хоть и отрывочная («дефрагментированная» — нарочно произнес он мысленно), но осталась при нем. Наверное, только в бразильских сериалах бывает так, что человек легонько ударяется головой — и все, память у него отшибает начисто! А то еще и в кому впадает лет эдак на пять. Дураки безграмотные режиссеры эти. Конечно, для сюжета нужен трагический поворот, но жизнь в трагичности им все равно не переплюнуть. И в стечении обстоятельств судьба даст фору любому из них.

Бывают моменты, когда жизнь явственно ощущается самой большой драгоценностью. Дороже ее только чувство собственного достоинства, делающее человека человеком, а не скотиной с набором инстинктов. Вспоминая свой разговор с Олежеком, Тимофей понимал, что в этом смысле ему не в чем себя упрекнуть. А Олежек, судя по всему, хотел добиться обратного.

С самой первой своей встречи под началом Старика они друг друга терпеть не могли. Олежек понимал в компьютерном деле столько же, сколько его нынешняя секретарша Мариночка, если не меньше. В их квартете он играл так льстившую ему роль красивого, утонченного жеребца, обольщающего паспортисток, секретарш и иных нужных для дела представительниц слабого пола. На большее он не способен. И потому Старик редко к нему прислушивался. Ира и та могла сказать больше дельного, чем Олежек. Наверняка это бесило его.

Тимофей постарался вспомнить разговор с ним до того, как оказался в канаве.

«Ну, как делишки, Тимофей?» — спросил Олежек, появившись из темноты.

«Нормально. Не жалуюсь», — ответил он, пытаясь понять, куда же его затащили два мордоворота. Местечко действительно не очень приятное. Видимо, какая-то подсобка, в которой институтские уборщицы держат свой инвентарь. Руки Тимофея приковали к батарее наручниками.

«Да, ты всегда был оптимистом, — радостно констатировал Олежек. — И твой оптимизм особого, я бы даже сказал, завидного свойства. Что бы с тобой ни происходило, ты всегда спокоен. Как человек, который регулярно платит налоги. Жизнь тебя не мучает бессонницей. Ведь не мучает, верно?»

«Тебе интересно, как я сплю?»

«Ни в малейшей степени. Хотя та, с кем ты спишь, меня, возможно, заинтересовала бы. Правда».

«Тебе до нее, как до неба».

«Разве? — почему-то засмеялся Олежек. — С каких это пор шлюхи стали так высоко котироваться?»

У Тимофея не было ни малейших сомнений, что наручники держат крепко, но он нарочно дернулся в сторону Бархатова. Это сработало. Олежек испуганно отшатнулся, однако через мгновение заговорил зло, мстительно и ехидно:

«Как? Неужели она тебе ничего не рассказала, эта двоя подружка? Впрочем, неудивительно. О таком не говорят любимому мужчине».

Тимофей снова промолчал, справедливо полагая, что Олежек не остановится на этом и продолжит вне зависимости от того, хочет Тимофей слушать или нет.

«Уж если у нас зашел разговор о твоей новой знакомой, то позволь мне дать тебе один маленький совет. Не спи со шлюхами слишком долго. К этому привыкаешь и на приличных девушек не остается желания. А твоя Кристина…» — Бархатов покачал головой.

«Меня не волнует, что ты думаешь о ней».

«Я о ней не думаю. В отличие от тебя. Потому что знаю о ней кое-что. Я, например, знаю, что она работала одно время учительницей. Но не сложилось у нее в школе. Зарплата маленькая, работы много, дети-паршивцы нервы мотают. Ее можно понять. И подалась твоя Кристина на заработки в Германию. Три года отпахала. У некоего Хайнса Вейбера, которого совсем недавно полицейские арестовали за торговлю нежными, хрупкими, очаровательными славянскими девочками, наивно полагавшими, что фатерлянд осыплет их золотым дождем. Увы! У Хайнса для них была только одна работа — лежать на постели с раскинутыми ногами. Чем и твоя Кристина занималась. Уж не знаю, с удовольствием или без, но факт остается фактом — ты имеешь дело с отменной шлюхой».

Умение собирать сведения о людях отличало не только Тимофея, но и Старика. А Олежек не отказал себе в удовольствии эти сведения озвучить.

Дорого бы дал Тимофей за то, чтобы не услышать такое от Бархатова. Или услышать не от него.

Кристинка…

Она пыталась сказать, но испугалась. Испугалась. Потому что слишком долго имела дело с такими, как Олег Бархатов.

Да, теперь все становилось на свои места. И ее пугливость, и ее страх.

«Тебя что, это совсем не задевает?» — раздраженно поинтересовался Олег.

«А ты мне Америку не открыл. Я знаю о Кристине все. И то, что я знаю и вижу в ней, мне нравится».

«Если ты думаешь, что я тебя просто ненавижу, — прошипел Олежек, заглядывая ему в глаза, — то ошибаешься. Я дышать одним с тобой воздухом не могу, так ты меня достал! Понимаешь? Ненавижу эту твою терпимость ко всякой твари! Твою самоуверенность не выношу, заумность поганую презираю! Из дерьма конфетку не слепишь! Нет. Не твоими мужицкими лапами и не с твоей саратовской рожей! Выучись ты хоть в Кембриже, останешься таким же Иваном-дураком. Удел таких, как ты, — лопата, кирка, топор и «Беломор» в зубах. Вы — быдло, и ваша прямая обязанность — чистить сараи! Так нет! Всюду лезете, всюду копошитесь, умных корчите! Такие, как ты, мужланы и митьки в вонючих «матросках», будто бы пожалевшие обиженных и угнетенных, в семнадцатом году всю страну к чертям пустили».

Олег изобразил на лице презрение.

Тимофей знал о его увлечении своим генеалогическим древом. Олежек даже платил нескольким архивариусам, чтобы они «раскопали» всю его родословную. Те отработали деньги по полной программе, «докопавшись» до Олежкиного родоначальника — какого-то там боярина, состоявшего на службе у Ивана Грозного. Потомок, видно, тоже почувствовал вкус к опричнине.

«По-моему, тебя твои архивариусы обманули, — ответил Тимофей с издевкой. — Что-то и в тебе есть рязанское или тамбовское. Ты ведь родом, кажется, из тех местечек?»

По знаку Олежека один из мордоворотов со знанием дела ударил его по почке. Боль на некоторое время загнала сознание в какую-то темную резервацию, из которой его вскоре вывели, плеснув в лицо водой. И Тимофей снова видел перед собой торжествующего Олежека, строившего из себя крутого босса.

«Откроешь еще свой поганый рот, и они тебе что-нибудь сломают», — пообещал Олежек, усаживаясь перед ним на стул.

Тимофей понимал, как неуместна в такой ситуации его веселость. Но новое амплуа Олежека действительно смешило его, он ничего не мог с собой поделать и тихо смеялся, преодолевая почечные колики.

«Вот и хорошо, — сказал Олежек, уже не знавший, как реагировать на поведение Тимофея. — А теперь мы поговорим подробнее о деле. Хотя мне это не доставляет никакого удовольствия. Итак, почему ты вернулся из Лондона так скоро?»

«Меня там погода не устроила. Дожди, знаешь ли. Туманы. А я терпеть не могу туман. В тумане черт знает что может произойти, и никто знать не будет».

«Где конверт, который ты взял у нашего человека?»

«В Темзу уронил», — хохотал Тимофей.

«Как узнал про «Органа-Сервис»?»

«Радистка Кэт шепнула, господин группенфюрер. Такая умная! Про все знает. Сам не пойму откуда».

Олежек хлопнул его по щеке. Именно хлопнул, а не ударил.

«Ты хоть раз в жизни дрался, мужик? — насмешливо спросил Тимофей. — Как погладил, в самом деле».

В тот же момент на него посыпались новые удары. Олежек отодвинулся со своим стулом чуть дальше, боясь запачкаться кровью.

«Ну, все еще охота веселиться?» — услышал Тимофей через некоторое время.

«Не-а. Петь хочу. Нам песня жить и любить помогает. Давай на пару споем, Олежек. А эти двое подпоют, если ты своим козлиным блеяньем не вытянешь».

«Что, ну что ты партизана тут изображаешь? — прошипел Олежек, схватив его за подбородок. — Ты оглянись вокруг, посмотри получше, умник! Видишь, до чего доигрался?»

«Это ты доигрался, — произнес Тимофей. — Вернее, заигрался. Детство золотое, наверное, вспомнил. Ты, наверное, когда в «казаков-разбойников» играл, любил мальчиков-девочек пытать. Опыт чувствуется».

«Тебе крышка, идиот! Крышка, ты это понимаешь? — захлебываясь от злости, судорожно цедил слова Олежек. — Тебя ведь просили сделать все правильно! Просили!»

Тимофей сидел с закрытыми глазами, но слышал, как он вышагивает по подсобке. Спустя минуту Олежек приблизился к нему и яростно проговорил:

«Ты знаешь, о каких деньгах идет речь? Ты себе этого даже не представляешь, дурачок недоношенный! В этом деле интерес имеют БОЛЬШИЕ ЛЮДИ! Понял? И теперь вообрази, что с тобой сделают эти люди, если денег не будет».

«Каких денег?» — решил не выдавать свою осведомленность Тимофей.

Олег растерялся.

«А разве ты сделал работу в Лондоне?»

«А почему ты решил, что не сделал?»

«Ты не мог! Тебя не было в их офисе!»

«Кто сказал? Ваш дядя из обслуживающего персонала? — едко спросил Тимофей. — Ему-то откуда знать, был я там или нет? Он передал мне конверт, и все. Его дело сторона. Или я чего-то не знаю об этом вашем заграничном шпиене?»

«Тогда почему деньги не поступают на счета?»

«Программе надо время, чтобы собрать значительную сумму, кретин. Она не станет отсылать вам каждый раз по пенни. Только вот не пойму, о каких деньгах ты мне тут лепечешь? «Салями» соберет вам 10–20 тысяч фунтов. И то хорошо, если через месяц. Не бог весть какие «бабки». Что-то вы со Стариком мелочиться стали».

«Заткнись! Помолчи немного!»

Олежек снова заходил по узкой подсобке. Судя по всему, он усиленно думал.

Тимофей настороженно выжидал.

Конечно, Бархатов — напыщенный, самовлюбленный и недалекий молодой человек. До встречи со Стариком он только и делал, что переезжал из одного модного клуба в другой и о жизни вне тусовки таких же бездельников мало что знал. Но если дело касалось его интересов, то тут Олежека Бархатова нельзя было недооценивать.

Мысль его, хоть и со скрипом, но работала. И Тимофею очень хотелось, чтобы она у него работала в нужном направлении, иначе… Иначе все могло действительно плохо закончиться. Следовало признать, что за время общения со Стариком Олежек превратился в игрока со своей манерой, своими приемами и со своими целями. И то, что с Тимофеем в данный момент говорил не сам Старик, только подтверждало наличие у Олежека своих резонов. Боялся ли Бархатов того, что Старик узнает, как он сплоховал с охраной своей «Органа-Сервис»? Или просто хотел заполучить с помощью Тимофея какие-то дополнительные козыри в большой игре Старика? Нет, все-таки трудно искать ответы на любые вопросы, будучи прикованным к батарее парового отопления.

Но главное, что следовало сделать, — убедить Олежека, будто лондонский вояж состоялся, программа «салями» запущена на сервер и все идет так, как задумано. Иначе будет плохо и самому Тимофею, и тому пацану, которого они решили подставить. Старик всегда исполнял обещания. Особенно если это касалось дела.

«Что ты делал в моем офисе?»

Олежек задал именно «не тот» вопрос! Да, он ничего не понимает в технических деталях компьютерного взлома, но нюх-то у него уже натаскан Стариком!

Отвлечь! Во что бы то ни стало отвлечь!

«Тебя решил проведать. Считаешь, что нам не о чем было бы поговорить? Лично я хотел поговорить об оплате».

Черт! Грубо сляпано! Грубо!

«Ты же сказал Ирине, что тебе ничего не надо».

«Принципы принципами, а кушать хочется три раза в день. И желательно не докторскую колбасу».

«Зачем тогда весь этот маскарад?»

Логично. Действительно незачем. А если Олежек последует за логикой дальше, то обнаружит, что Тимофей просто не мог не знать, что он в это время должен был находиться в Москве.

Ах, как же все-таки иногда логика бывает некстати! Особенно если дело касается жизни. Или смерти.

«Я же клоун. Люблю повеселиться. Твои сотрудницы, оказывается, терпеть не могут тараканов. Удивительное бессердечие! И это в то время, когда Гринпис из кожи вон лезет, чтобы защитить фауну и флору».

Олежек молчал. Тимофей наблюдал за ним и видел его колебания. Бархатову явно не давал покоя тот факт, что Тимофей работал с компьютерами его «Органа-Сервис». И все время ждал чего-то. Вполне возможно, информации от своих умных мальчиков — Очкастого и Болтуна (Рыжего в расчет принимать не стоило). Кое-какие следы Тимофею удалось замести, но кое-какие просто не успел. Плохо, если так. Ребятки у него достаточно умные. Поймут, что к чему.

«Я хочу поговорить со Стариком», — сказал Тимофей.

«Зачем?» — немедленно последовал встречный настороженный вопрос.

«Спросить, свободен ли от обвинений пацан, которого вы подставили».

«Пока нет, такие дела сразу на тормозах не спускаются. Ты ведь знаешь».

Если чувство опасности у Тимофея до сих пор молчало, то теперь, глядя на шныряющие глазки Бархатова, оно заговорило в полный голос. Он почти читал его мысли: дело сделано, в Тимофее нет надобности, я Тимофея ненавижу, почему бы ему не исчезнуть с лица земли?

Соблазн осуществить свою давнюю мечту искажал его лицо странными гримасами, в которых без труда угадывались и удовольствие, и колебание, и страх перед неясными пока для него последствиями. Ни дать ни взять живое воплощение одного из героев Достоевского. Бархатов ощутил вкус близкой победы над врагом. Этот сладко-ядовитый вкус не мог перебить даже оставшийся без ответа маленький вопрос: что Тимофей делал в компьютерной системе «Органа-Сервис»? И еще не известно, что было хуже для Тимофея — чтобы Бархатов узнал ответ или остался в этом же нетерпеливом состоянии со сверкающими наполеоновскими глазами, в которых пряталось убийство.

В дверь подсобки неожиданно постучали. Нет, даже не постучали, а яростно прогрохотали по обитой жестью двери.

Три мучителя настороженно переглянулись. Потом Олежек брезгливо стряхнул что-то с рукава пальто и выскользнул за дверь. Что происходило в коридоре, Тимофей не слышал, но замер в тревоге. Это вполне могли быть Болтун и Очкастый, прибежавшие доложить о результатах расследования, проведенного с компьютерами фирмы.

Два гестаповца Олежека тихо переговаривались между собой. Тимофей слушал их краем уха, не отмечая ничего интересного.

Через несколько минут в кармане одного из драчунов, обожавших избивать скованных наручниками людей, сотовый телефон сыграл кусочек американского гимна. Односложно ответив несколько раз «да» и «не вопрос», драчун отключил телефон и пошептался с товарищем. Потом оба подошли к Тимофею.

Тимофей уже начал было прикидывать, как бы половчее наподдать этим двоим, если только они освободят ему руки, но сзади на его голову обрушилось нечто невидимое и тяжелое.

«Это и в самом деле больно», — подумал он и потерял сознание.

И вот Тимофей каким-то образом оказался в безопасности, хотя все могло закончиться более чем плачевно. Ныли саднящие раны. Голова продолжала болеть и кружиться, но исчезло чувство тревоги. С этой мыслью он спокойно уснул.

* * *

После совместного ужина Витек выложил на стол несколько предметов.

— Это его? — спросила Вера, кивнув в сторону комнаты, где лежал избитый незнакомец.

— Его, — подтвердил Витек.

— Как не стыдно рыться в чужих карманах!

— Не стыдно. Я же его грабить не собираюсь, — пожал плечами Витек.

Колька приподнял связку ключей, на которой болтался фирменный фордовский брелок, и сделал ответственное заключение:

— У него есть машина.

— Ну и что? — спросила Вера.

— По машине можно узнать имя владельца.

— Ты проявляешь чудеса сообразительности! — съехидничала Вера. — Только где мы найдем его машину?

— Я просто сказал, — надулся Колька и бросил ключи обратно на стол.

Здесь же лежали бумажник, шариковая ручка, несколько смятых бумажек, визитки фирмы «Комбат и К°» и рекламный листочек «ПРИГЛАШАЕМ НА РАБОТУ» из тех, что раздают в подземных переходах.

За бумажник взялся Витек. Домашние ребята не решились. Он вытащил оттуда мелкие белорусские купюры и фотографию немолодой пары.

— Я думаю, ему все же надо в больницу, — сказала Вера. — У него может быть сотрясение мозга или внутренние ушибы. Знаете, как это опасно?

— Нет, нельзя, — покачал головой Витек. — Пусть побудет здесь.

— Да кто он тебе такой?! — изумился Николай.

— Никто. Просто человек, — пожал он плечами, не желая рассказывать о Клоуне и о том, какие мотивы им двигали, когда он побежал за помощью. Возможно, о глубине этих мотивов он и сам не догадывался.

— Человек, — повторила задумчиво Катя, вырисовывая что-то в подаренном Верой альбоме.

Одно это слово повисло в воздухе, словно какое-то очень серьезное напоминание о вещах, с которыми они сталкивались лишь изредка. Это слово имело смысл, о котором они не думали до этого момента.

— Если он до сих пор не помер, значит будет жить, — уверенно сказал Виктор.

— Я не согласна, но с тобой спорить бесполезно. Ты упертый, как… вот как Колька.

— А причем тут я? Это его дела. Мне бы и в голову не пришло вытаскивать из придорожных канав разных доходяг… — Колька осекся, понимая, что сказал не то. А все из-за взгляда, который на него бросила Вера. Не любил он такой ее взгляд. Как будто она его видела впервые и молча очень удивлялась этому обстоятельству.

— Тебе не приходило в голову, Коленька, что у любого человека есть родители, родные люди, которые могут беспокоиться? Нет, не приходило? А если бы ты лежал в той канаве? Или я? У каждого есть кто-то, кому не все равно, что с тобой происходит. Как было бы хорошо, если бы кое-кто не забывал об этом.

Вера встала из-за стола и вышла из дома.

— Вот за меня точно никто переживать не будет, — сказал Витя.

— Я буду, — немедленно отозвалась Катька, оставив рисование.

Витя улыбнулся.

— Я вырасту и пойду за тебя замуж, — добавила она, подумав немного.

— Еще чего! — покраснев, поморщился он. — Мне что, до конца жизни тебе сопли вытирать?

— А тогда соплей у меня не будет. Я буду красивая и интересная.

— Все, Катька, кончай ерунду молоть! Рисуешь себе и рисуй. Не суйся в разговоры старших!

Во время их маленькой перепалки Колька успел более тщательно изучить содержимое бумажника незнакомца.

— Смотри, что я тут нашел, — подал он Витьке какую-то бумажку. «КРИСТИНА. Ул. Маркса 36–20» — значилось на ней. Находку изучили. Молча осмыслили текст.

— Знакомая какая-то, наверное. Надо ей сообщить, — предложил Колька. — Кому-то же сказать надо. Хотя бы имя его узнаем. И потом ему лекарства нужны. А у нас ничего нет. Вот и пусть сама его лечит.

— Я съезжу. Завтра.

— Я с тобой. Заодно домой забегу. Маманю успокою, — как бы оправдываясь, сказал Колька.

* * *

Кристина удивлялась тому, какой поразительный нюх на похороны иногда бывает у людей. Не у всяких, разумеется. Обычно чудеса осведомленности и сочувствия к чужому горю проявляли маленькие, сухонькие, набожно-строгие старушки, одетые во все черное. Они возникали в доме при первых признаках несчастья и бесследно исчезали во время поминок. Самое удивительное, что их никто не знал, хотя старушки вели себя так, словно усопший им был роднее всех на свете. Они обладали обширными знаниями в области похоронных ритуалов. Они знали, как, что и куда ставить, класть или вешать. Шепотком читали молитвы и громко вздыхали: «Господи, Господи, упокой душу усопшей. Хай хоць на тым свеце ей будзе добра».

И особенно жаловали старушки те похороны, где было мало родственников.

Зоя, все эти дни пребывавшая в траурных хлопотах, судя по всему, не имела ничего против присутствия посторонних людей в квартире. А может, она их просто не замечала. Зоя превратилась в наглухо задраенный танк, переправлявшийся через реку. Какова бы ни была сила горя, она упорно двигалась вперед, попутно взяв на себя весь груз проблем, связанных с похоронами. Впрочем, о ее чувствах трудно было догадываться. Мрачным, решительным вождем выступила она перед теми, кто присутствовал в квартире. Если старушки знали о похоронах все, то она знала больше. Зоя действовала тихо, почти незаметно, но распоряжалась всем именно она. Кристина едва ли перебросилась с ней десятком слов, но каким-то непостижимым образом Зоя и ей нашла занятие. Кристина готовила вместе с соседками поминальный стол и была рада хоть в чем-то быть полезной.

Венков навезли на удивление много. Прибыли представители из Оперного театра и из Театра музыкальной комедии. Приезжали какие-то важные благообразные старики с министерской выправкой. Заявилась даже парочка журналистов с телекамерой. Они искали тех, у кого можно взять интервью. В конечном итоге перед камерой выступили важные старики и представители, говорившие о вкладе Анжелики Федоровны в культуру страны, которой давно не существовало.

А вообще в квартире толпилось много народу. Приторно пахло цветами и подгоревшими в соседней квартире котлетами.

Горевала ли Зоя? По ней трудно судить. Слез ее никто не видел. И у гроба она не бдела с невменяемым видом. Вот только у могилы что-то промелькнуло на ее лице. Что-то жутковатое и безумное, как если бы она на мгновение очнулась и удивилась: что делают здесь все эти люди, со скорбью склонившие головы, и как она, Зоя, попала в их число? Она тревожно всматривалась в лица, будто искала кого-то, и оглядывалась. Но истерики старушки от нее так и не дождались.

— Вишь, як каменная, — шептались они друг с другом потом. — Сердце-то, видать, не больно жалючее.

— Мне суседка ихняя говорила, что уморила-то она старушку, саўсем уморила. Уж стольки на нее покойница жалилась, стольки плакалась слезьми горючими, стольки усяго от яе натярпелась…

— Да што вы кажате!

— Ага, ага! За што купила, за тое и прадаю, даражэнькая мая.

— Але ж будзе Суд Божы. Ничога не сакрыецца.

— Ваша праўда, даражэнькая, ваша праўда.

Кристину раздражал этот невольно подслушанный шепот, но спорить с кем-то она не считала нужным. Еще не хватает скандала из-за глупых старух, живущих за счет таких событий. Но Зоя в самом деле поражала окружающих своей выдержкой.

— Ты бы отдохнула, Зоя, — попросил ее Семен Григорьевич, явившийся с женой и дочкой. — В самом деле. Шатаешься уже. Не спала, наверное.

— Я отдохну, — кивнула она с каким-то мрачным значением. — Отдохну, Сема. Потом.

Такая Зойка пугала еще больше. И сдержанность ее, как подозревала Кристина, шла вовсе не от бесчувствия. Просто Зоя иначе не могла. Привыкла не выставлять свои чувства напоказ. Так и жила в своей скорлупе, недоступная, неуязвимая и непоколебимая. Как крепкое дерево, с которым ничего не могут сделать ни стихии, ни людская рука, ни людская молва.

Кристина это поняла, когда в какой-то момент осталась с ней наедине. Она следила за уткой в духовке, а Зоя резала огурцы для салата.

— Сядем-ка, — услышала Кристина ее усталый голос.

Зоя достала из холодильника бутылку водки и поставила на стол пару маленьких рюмочек. На лице ее лежала тень. Только теперь, присмотревшись, Кристина заметила ее припухшие, покрасневшие глаза.

Зоя аккуратно разлила водку Кристине и себе. Подняла рюмку, да так и застыла с ней.

— Тридцать восемь лет, — произнесла она, глядя куда-то в одну невидимую точку. — Думаешь, я ее ненавидела? — спросила и помолчала, покачав головой и как-то отстраненно улыбнувшись сухими губами. — Я и сама так думала. Столько раз желала напастей разных Фифе-то моей. Самой иногда жить не хотелось, так она мне душу выворачивала наизнанку. А вот нет ее, и словно вырвали что из души-то этой. Привыкла и к капризам ее, и к выходкам дурным, и к словам непонятным. Любила она слова непонятные говорить… — Зоя опрокинула содержимое рюмки в рот, поморщилась, закусила огурцом.

Кристина последовала ее примеру. Водка обожгла горло, горьким комком прокатилась вниз и упала.

— Все ей отдала. Все! Себе ничего не оставила. А мне ничего и не надо было, — голос Зойки задрожал. — Жила… Работала, как могла. К работе-то я с малолетства приучена. Мачеха чуть свет уж будит коров доить. А мне семь годков только стукнуло… — Зоя опять помолчала. — Ни у кого ничего не просила. Даже у Михаила Степановича. И любила его сильно. Никого я так не любила. Даже отца Анютиного. А его любила. И Фифу его, наверное, жалела. Несчастная она была. Все вроде бы имела. Немногие так жили, как она. Но все равно несчастная. Отсюда и придирки, и выволочки… Только когда дети появились, стало с ней полегче. Я так с ними не нянчилась, как она. Мишка-то мой вообще до самой женитьбы здесь жил. Фифа сыном его называла. Не при мне, но я все равно знала. А сынок вот что утворил… Ни ей, ни мне благодарности никакой. На похороны, видишь, даже не явился. Уж не говорю про Анюту. Эта стерлядь лет пять не показывалась. Так одни мы с Фифой и остались на старости лет. Шли, друг за дружку держась, — она горько усмехнулась. — Вот такая жизнь у нас была. А что теперь? Чего мне делать-то теперь? — Зоя полными слез глазами взглянула на Кристину.

Кристина и хотела бы ответить, но не могла. Ответить на такой вопрос было невозможно. Да и расплакаться боялась. Безудержно, так, что не успокоиться потом долго.

Вместо ответа Кристина снова разлила водку.

— За Анжелику Федоровну. Чтоб земля ей была пухом.

Выпили. От горечи слезы потекли у обеих.

— Спасибо тебе, Кристина, — сказала Зоя. — Спасибо, детка.

— За что? — сквозь слезы засмеялась она.

— За то, что ты ее порадовала. Радости-то у нее было мало в последнее время. А я дура… Жизнь проморгала. Детей, внуков… Все пропустила. Злобилась попусту. Наука мне старой. Видно, Бог не зря наказал.

Еще минута — и разревелись бы обе. Но тут соседка привела какого-то паренька. Пареньку было лет тринадцать-четырнадцать. Блондинистый чуб выглядывал из-под черной вязаной шапочки. Одет неброско, но хорошо. В глазах решимость. Такой через годика три-четыре мог вызвать неровное дыхание многих девчонок.

— А, вы тут! — обрадовалась соседка, подталкивая парня вперед. — Вот, Кристину ищет. Говорит, срочно нужна.

— Я Кристина, — удивленно отозвалась она, так как этого парня никогда раньше не видела. Хотя он мог быть от Тимофея. Почему-то именно такая мысль пришла ей в голову в тот момент. — Тебе чего?

— Поговорить надо.

— Говори.

— Выйдем, — хмуро кивнул парень в сторону прихожей.

— Давай выйдем, — согласилась Кристина.

Пройдя по коридору, где черными воронами расселись старушки, ожидавшие приглашения к столу, они вышли на площадку.

— Ну?

Парень неожиданно потерял всю решительность и затоптался на месте, не зная куда девать руки.

— Что ты хотел сказать? — подбодрила его Кристина.

— А тут типа кто-то умер?

— Ты этим поинтересоваться пришел?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Тут такое дело… — он почесал затылок. — Мы парня одного нашли. Его… ну, из машины выбросили.

Сердце Кристины забилось так сильно, что она вынуждена была прислониться к косяку двери.

— В его кармане было это. Мы подумали…

Кристина выхватила из его рук бумажку и быстро прочла.

— Где он?

— У нас.

— У кого у вас?

— За городом, на одной даче. Его по голове чем-то стукнули.

— Что с ним? Почему на даче? — лихорадочно спрашивала Кристина, в один миг предположив самое мрачное. — Ну, что, что ты молчишь?

— Так вы его знаете?

— Ну а зачем я тогда спрашиваю?! — воскликнула она, бросаясь к лифту. — Так. Едем. Куда? Ты проводишь, да?

— Вы так и поедете? — кивнул на ее обутые в тапочки ноги.

— А, конечно! Сейчас оденусь. Жди здесь! Жди! На такси туда доехать можно?

— Можно.

— Хорошо. Тогда я вызову такси. Жди меня, слышишь?

— Да не волнуйтесь вы так! С ним все нормально. Вроде.

— Почему «вроде»? — снова бросилась к нему Кристина. — Почему «вроде»?

— Он спит все время.

— А «скорую»… Нет. Все правильно. Что надо взять? Йод? Бинты? Что?

— Берите, чего не жалко. Там сами разберетесь, — он направился к лифту.

— Да, конечно. Только не уходи, я тебя прошу! — ухватила она Витька за рукав куртки.

— Никуда я не уйду. На улице подожду.

Кристина оставила парня и ринулась в квартиру.

«Не опаснее, чем переходить дорогу на зеленый свет!» — сказал тогда Тимофей. Как же мужики любят врать! Не важно, из каких побуждений. И если хотят увлечь — врут, и если хотят успокоить — врут. Просто неисправимое племя, полагающее, что женский пол не может справиться с правдой. Какая самонадеянность! Еще как сможет!

В самом деле сможет?

Кристина на мгновение замерла, вдруг ощутив внутри себя какой-то нестерпимый темный ужас, сковавший руки и ноги. Загипнотизированная этим ужасом, она не замечала подозрительных взглядов, которые бросали на нее старушки.

«Хватит! — резко одернула она себя. — Хватит!»

Напихав без разбору в мешок разных лекарств из аптечки, Кристина вызвала по телефону такси и выбежала из квартиры.

Парень, имени которого она даже не спросила, ждал ее у подъездной скамейки.

— Рассказывай, — потребовала она. — Я хочу знать, как ты его нашел.

* * *

Зоя осталась на кухне одна.

Этот мальчик…

Какое-то смутное воспоминание промелькнуло в ее сознании. Но она никак не могла ухватить его суть. Это воспоминание было связано с дочкой Аней. Когда же это было? Да, кажется, несколько лет назад. Анюта приходила за деньгами. Зоя еще поразилась, насколько дочь изменилась за тот прошедший год. Лицо опухшее от пьянки, под глазом сходящий синяк, мочка уха заклеена пластырем, одежда неряшливая и грязная. И это была молодая еще женщина! Сначала она пришла с таким же потрепанным кавалером.

«Вот, маманя, знакомьтесь, это мой новый муж», — заявила дочь, выталкивая перед собой плюгавое созданье лет на пятнадцать старше ее.

Оба гнусно хихикали и обменивались игривыми взглядами. Зоя промолчала.

«Ну, чего стоишь пнем? Поздоровайся с мамой!» — Анюта зло толкнула «мужа» в бок.

«Здрассе», — кивнул тот, показав блестящие коронки.

«И до свидания», — ответила Зоя.

«Че такое? Зять не понравился?» — недовольно качнулся плюгавый. — А вы мне очень даже нравитесь.

«Все, поздоровался и иди. На скамейку сядь. Куда пошел? Да вон там скамейка! Козел! — Аня произнесла это, растягивая букву «з». — Ну, мама, надо же отметить это дело».

«Когда ты последний раз смотрелась в зеркало? — холодно спросила Зоя. — Тебе не стыдно так по городу шляться?»

«Ой, да не начинай ты снова! Ты уже как наша Фифа стала. Ну точь-в-точь, как она! Ц-ц-ц! — передразнила она, повертевшись из стороны в сторону, а потом вульгарно расхохоталась. — Скоро вас и не отличу друг от дружки!

«Хватит! — оборвала ее Зоя. — Чего тебе надо?»

«А денег на свадьбу! Представляешь, зарплату задержали на неделю. Я вчера ходила к директору. Говорю, дай хоть авансом! Совсем, что ли, страх потерял? Так фигу! Я, говорит… так и так, денег дать не могу пока. А мне, говорю, как жить? Ни копейки в кошельке! Чем мне семью кормить? Ничего, говорит, не знаю, ждите. А я женюсь… Тьфу! Замуж выхожу! Как он тебе? Слесарь-сантехник! Там сходит починит, тут подкрутит, Здесь воду перекроет. Денежный человек!»

«Что же твой «денежный человек» на свадьбу не заработал?»

«А в отпуску он сейчас! Денег ни шиша! Хлеба не на что купить, — Анюта мгновенно впала в слезливость. — А у тебя всегда есть. Я знаю. Че теперь, родной дочке с голоду помирать?! Да?»

«Ах, вот ты когда вспомнила, что у тебя мать есть! Понятно. Не дам я тебе денег. Пропьешь, знаю. Пошла бы лечиться, дала бы. А так нет».

«Сама иди лечиться! Вместе со своей старухой! Чтоб вы обе окочурились!» — завопила Анюта.

«Замолчи, или ты меня знаешь», — пригрозила Зоя.

«Ну хоть сколько дай!» — снова зарыдала Анюта, но Зоя ее уже не слушала.

Через несколько дней дочь пришла с маленьким насупленным мальчиком. На мальчике была простенькая рубашка в клетку, шорты с Микки-Маусом на кармашке. Белобрысую головку его покрывала смешная панамка. Да и сама дочь выглядела поприличнее — юбка, более-менее чистая кофточка и кожаный пиджак, чуть порезанный на рукаве.

Зоя узнала мальчика. Это был Витя, сын Анюты. У Анюты его забрали, едва ему исполнилось три года. Зоя сунулась было с усыновлением, но ей тут же дали от ворот поворот.

«Вот, поздоровайся с бабушкой, Витенька, — сюсюкала Анюта. — Бабушка у нас добрая, бабушка даст нам денежек, правда? Скажи: «Бабушка, дай нам денежек. Мы теперь будем жить хорошо-хорошо. Лучше всех на свете».

Зоя тогда еле сдержалась, чтобы не закричать на эту поганку. Руки ее дрожали, а в горле застрял давящий комок.

«Иди, поиграй в песочнице, а мама с бабушкой поговорит».

«Как ты его забрала из детского дома?» — тихо спросила Зоя.

«Не украла, можешь не волноваться. Я мать. Имею право гулять с сыном», — надменно заявила Анюта.

«Ты не мать. Ты… ты… тварь ты подзаборная, вот ты кто! Ты же себя погубила, жизнь свою обгадила! Как ты живешь? Как? Боже, боже, Аня, сколько раз просила тебя…»

«Ты денег мне дашь? Мне не с чем в парк с ребенком сходить».

Зоя рывком открыла сумку, достала кошелек и вытащила оттуда все купюры.

«На! На! Пропади ты пропадом! Все забирай! Лучше бы я тебя не рожала, паскуду такую!»

«Наверное, и правда, так было бы лучше, — ответила Аня, пряча деньги в карман. — Витенька! Пошли, сынок! Будем кататься на каруселях».

Витенька, Витенька, Витенька…

И личико, и волосы…

Сам пришел.

А если не он? Показалось? Ведь сказали же, что усыновили.

Спросить! Надо спросить!

* * *

Когда Кристина уже открывала дверцу такси, из подъезда выбежала Зойка.

— Стойте! Стойте! Подождите!

Никогда еще Кристина не замечала в ней столько беспокойства и тревоги, будто она упускала что-то важное.

Зоя подошла к парню, пристально разглядывая его.

— Тебя не Витя зовут?

— Витя. А что?

Зоя прикрыла рот рукой. Глаза ее сделались страшными. Столько боли, столько скрытого понимания, столько отчаяния — одним словом, столько чувств разом Кристина никогда не видела на ее обычно бесстрастном лице.

— Я Зоя. Баба Зоя. Помнишь меня? Твою маму Анютой звали? Да?

— Ну? — нахмурился парень, краснея с каждой секундой.

— Деточка, — простонала Зоя, протягивая к нему руки. — Деточка ты моя золотая! А где ж ты был, родненький? Господи! Мне же сказали, что ты уехал. Отправили тебя далеко, к чужим людям… А я, дура старая, позволила! Как же я позволила? — она прижала его, окаменевшего и безмолвного, к себе. — Ничего у меня не осталось, родненький! Одна я. Ни кола ни двора на старости-то лет! Витенька, внучек мой родной, прости меня! Прости меня, бабку-то свою дурную! Жила, ничего не видела! О суете пеклась. Детей упустила… Ой, не могу!

Зоя бухнулась перед ним на колени, обняла, рыдая в голос, уже ничего не в силах говорить.

Ошеломленный Витя поднял руку и осторожно погладил ее по седеющим волосам.

— Я узнал, — тихо сказал он, шмыгнув носом. — Слышишь, я узнал. Не надо, ба… Вставай. Ну что ты?

— Господи, не дай никому такой судьбы, как мне! — уткнувшись ему в живот, голосила Зоя, не замечая, что стоит коленями в воде. — Все по ветру! Ни жизни, ни веры, ни радости! Как проклял кто! Господи, прости! Прости! Прости! Прости! Прости зло мое, прости за детей моих! Прости за дитятко это! Я его к сердцу прижму, никому не отдам больше! Только прости старуху!

Таксист вышел из машины и озадаченно спросил у Кристины, прижимавшей к глазам платок.

— Что у вас тут такое?

— Все нормально, — ответила она. — Все абсолютно нормально.

— Чего ж все плачете?

— Хотим — плачем. Хотим — смеемся. Жизнь такая у нас.

— Н-да, — двусмысленно покачал головой таксист и закурил.

«Жизнь, — подумала Кристина, — и в самом деле удивительная штука».

* * *

— Ты, братец, глуп, как консервная банка, — тяжело и устало сказал Богдан Сергеевич потупившемуся Олегу, стоявшему напротив стола, за которым тот сидел. По причине позднего времени в офисах «Органа-Сервис» было пусто и тихо. Только в приемной сидели три системных администратора, с которыми Старик поговорил в первую очередь.

— Как сказал Равароль: «Будь дураки способны понять, какие страдания мы из-за них претерпеваем, даже они прониклись бы к нам жалостью».

— Богдан Сергеевич, я…

— Я! Я! Я! Доякался! — гаркнул Старик. — Браво! Да кем ты себя возомнил, сосунок?! Кем, я тебя спрашиваю? Что, трудно было мне позвонить? Трудно? Ну конечно! Захотелось вспомнить старые обиды, руки зачесались! Иди в спортивный зал и там выпускай пар! Но в деле ты должен быть как хрусталь! Сколько раз повторял! Боже мой, это же так просто! Почему не проконтролировали отлет и прилет Тимофея? Почему не ходили за ним по пятам? Приклеиться к нему надо было! Намертво! Чтобы ни один шаг без нашего ведома он не смог сделать! Можно было организовать такое? Можно. Почему не сделали?

— Кто же мог предположить…

— Надо было предположить! Надо, Олеженька мой дорогой! Тимофей — это не ты. Он как угорь. Его только в ежовых рукавицах и можно удержать.

— Я думал, он нам больше не нужен…

— Что?! — снова воскликнул Старик, приподнимаясь в кресле. — Ты думал? Знаешь, в Ирландии есть замечательная поговорка: если у тебя череп, как яичная скорлупа, не езди на ярмарку в Дублин. Так вот с прискорбием констатирую, мой дорогой, тебе с самого начала не стоило ездить на ярмарку в Дублин.

— Я туда и не ездил, — хмуро сообщил Олег, ковыряя ногтем кожу на ближайшем кресле.

— Это иносказание, идиот, — устало сказал Старик, прикрывая ладошкой глаза. — Я имел в виду, что тебе нельзя было доверять это дело. Тимофей оказался не по твоим молочным зубкам.

— Да что такого случилось-то? — чуть осмелел Олежек. — Работу в Лондоне он сделал. Вот и пусть катится на все четыре стороны.

— Спрашиваешь, что случилось? — взглянул на него с отвращением Старик. — А почему раньше это не выяснил? Только не говори, что ты снова думал. Меня это сильно насмешит.

— Что я должен был выяснить, Богдан Сергеевич?

— Я тебе скажу. Ты должен был выяснить, что Тимофей здесь делал. В первую очередь это! Но нет! Тебе же хотелось показать себя, свою силу, свою власть! Разве нет? Тебе бы почитать Публия, сказавшего: «Безумен тот, кто, не умея управлять собой, хочет управлять другими». Замечательно сказано! В самую точку! Хотя… Куда тебе понять, красивое, но глупое ты животное. Как я жалею, что на твоем месте не Тимофей. Зачем ты его отпустил?

— Это все Ира, — буркнул Олег.

— Что Ира?

— Сказала, что его нельзя трогать. Сказала, что все вам расскажет. Ну, что он тут был…

— Господи! Ясли, детский сад какой-то! — хлопнул Старик ладонью по столу. — Ей-богу, так невозможно, положительно невозможно работать. Ну, с Ирой я еще поговорю, но сейчас меня другое волнует. У тебя что, не возникло совсем никаких подозрений относительно того, что он делал тут с компьютерами несколько часов? Нет? Ладно. Можешь не отвечать. Я тебе сам доложу, голубь мой сизокрылый. Он перевел все банковские активы с наших счетов на счета, к которым мы доступа не имеем. Понимаешь, что это значит? Он знает все. Абсолютно все. Во всяком случае, я делаю такой вывод из отчета твоих компьютерных гениев, которых он так ловко провел. И скажу даже больше. То, что Тимофей работал именно из этого, вот этого твоего офиса, — Старик яростно постучал пальцем по столешнице, — уже поставило нас в положение букашек, которых вот-вот распнут иголками. Он нас подставил под удар. Не сегодня-завтра «ИТФ Компьютере Лимитед» распорядится вернуть им деньги. А этого мы сделать не сможем! И не сможем поднять шум по поводу хакерской атаки на них, потому что его программа «салями» еще не начала работу. Если она вообще когда-нибудь начнет. У меня большие сомнения по поводу того, что он побывал в офисе «ИТФ Компьютере». Резюмирую, драгоценный мой: мы не можем ни забрать денег, ни отдать их. Мы ничего не можем предпринять дальше. Если, конечно, не решим смотать удочки прямо сейчас, пока наши лондонские партнеры не потребовали свои деньги обратно. И пока наши московские партнеры не пронюхали о провале.

— Может, свалим все на пацана?

— Ты дважды дурак. Сказкой о малолетнем хакере мы можем обмануть директоров «ИТФ Компьютере», но не наших любезных московских друзей. Только не их! Стоит нам заикнуться о твоем Кольке, как на нас откроет охоту рота киллеров.

— И что, мы ничего не получим? — наивно изумился Олежек. — Это за два года работы?

— Нет! Мы получим! По свинцовой пуле в голову. Вот что мы получим. И все по твоей милости! Да-с, молодой человек. Вы сильно прокололись. И я вместе с вами. Мне-то что, я свое пожил. А тебя, мой дорогой, вряд ли ждет старость.

— Богдан Сергеевич, — жалобно простонал Олежек и ослабил узел своего галстука.

— Ладно, не скули. Тимофей явно что-то задумал, когда шел сюда… Где его оставили эти два остолопа?

— Где-то за городом, — пожал плечами Олежек.

— Дурак! Где, по какому направлению?

— В сторону Минского моря. Я точно не знаю.

— Сильно вы его били?

— Ну…

— Сильно?!

— Говорят, по голове ударили. Потом выбросили на обочину.

— Тебя бы на обочину вместо него! Кретины! Проверьте больницы, морги. Все, как полагается. Надо его найти. Иначе не сносить нам наших замечательных головенок. Иди работай. И позови мне этих костоломов. Я им вдую без вазелина.

* * *

Неделя выдалась хоть и пасмурная, но удивительно теплая для начала ноября. Земля покрылась толстым, мягким ковром из опавших листьев, по которым так приятно было бродить. Ни одна веточка не шелохнется в этом невероятном осеннем штиле. В воздухе бездвижно зависла дымка от далеких костров. И только глупая синица порой нарушит тишину загородного леса.

Небольшому домику в дачном поселке никогда еще не приходилось принимать столько жильцов. Он стал походить на островок, на котором нашли спасение потерпевшие кораблекрушение пассажиры огромного лайнера. Иногда оттуда доносился счастливый визг Катьки, а иногда раскатистый ребячий хохот. Долгими вечерами окна призывно светились в сырой темноте, слышалось шипение ужина на плите и тихий, неспешный разговор.

То была жизнь робинзонов, которым вовсе не хотелось покидать свой «остров». Робинзонов, наслаждавшихся обществом друг друга, которым было о чем рассказать.

В городе Виктор закупил несколько раскладушек и одеял. А Вера и Кристина привезли посуду. Кольке было поручено съездить на квартиру, снятую Тимофеем, и забрать ноутбук с мобильным телефоном.

Сам Тимофей, бледный и осунувшийся, с перебинтованной рукой и повязкой на голове, походил на героя Гражданской войны. Он отпустил бородку и категорически отказывался бриться, несмотря на уговоры Кристины. Катька же заявила, что Тимофей ей нравится таким больше и что она еще подумает, не выйти ли ей, кроме Витьки, замуж и за него.

Благо, в школе начались каникулы, и Вера целыми днями бродила с Катькой по роще, рассказывая ей что-то и терпеливо отвечая на ее многочисленные вопросы, так волновавшие шестилетнего ребенка, впервые попавшего из города на природу. Веру вначале ужасало, что Катя не знала элементарных вещей, известных любому в таком возрасте. А потом все поняла. На следующий день Вера навезла кучу ярких детских книжек, раскрасок и альбомов для рисования и принялась обучать ее азбуке.

Тимофей большую часть времени проводил за компьютером. Колька, Вера и Тимофей иногда тихо что-то обсуждали, глядя на экран. Их таинственные действия привлекли Виктора, никак не решавшегося спросить о чем-то. Но однажды, когда Вера со своим кавалером уехала в город, Витек подошел к Тимофею, сидевшему по своему обыкновению за компьютером.

— Мне спросить кое о чем надо, — сказал он.

Тимофей молча пододвинул к столу табурет.

— А отсюда можно написать письмо? Электронное или как там оно называется?

— У тебя есть адрес?

— Вот, — Витек протянул бумажку.

— Samanta_Rt@brit.uk, — прочел Тимофей и кивнул. — Не вопрос. Теперь смотри сюда. Сейчас я зарегистрирую тебя на портале tut.by, и у вас, сэр, появится собственный электронный почтовый ящик. Там ты можешь отправлять письма и получать ответы. Все просто. Я покажу.

Через несколько минут Витек стал гордым обладателем адреса viktor_tr@tut.by.

— Вот специальное «окно», в нем ты можешь набирать письмо, — пояснял дальше Тимофей сосредоточенному Витьке. — В эту строку вводишь адрес получателя. Нажимаешь на надпись «ОТПРАВИТЬ», и все. Твое письмо отправится туда, куда надо. Будешь писать сейчас?

— Если можно, — почему-то покраснел Витек.

— Почему нет? Садись, — предложил Тимофей свое место и позвал Кристину: — Сестра милосердия, пошли погуляем что ли, пока молодой человек напишет любовное послание.

— Ты это чему, интересно мне знать, ребенка учишь? — отозвалась Кристина, заканчивавшая мыть посуду под маленьким рукомойником у двери.

— Я не ребенок. Я пацан, — запротестовал Витек. — И это никакое не любовное послание. Просто привет.

— Давай, пиши свой «просто привет», пацан, — усмехнулся Тимофей, потрепав его белобрысую макушку.

— Только это… она по-русски наверняка не прочитает, а я по-английски пишу совсем херово.

— Напиши сначала. Я потом помогу перевести.

— Ладно.

— Только разреши мне задать тебе один маленький вопрос. Все хотел спросить, да не получалось. Ты почему мне помог?

Витек пожал плечами.

— А все-таки? — настаивал Тимофей.

— Не все ли равно?

— Мне нет.

— Человек не должен умирать на обочине. Любой человек. Я так думаю.

— Ты думаешь, как настоящий мужик, — улыбнулся Тимофей, подавая ему руку.

Витек руку смущенно пожал.

— Ладно, пиши, а погуляем, чтобы тебе не мешать.

Кристина и Тимофей вышли из дома. Витек остался один. Он придвинулся к компьютеру и отстучал на клавиатуре одним пальцем, долго выискивая каждую букву.

«Привет Саманта!»

Дальше письмо не пошло. Мысли стали непослушными и верткими. Он никак не мог собрать их в нужную цепочку. Но написать хотелось. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, что из этого всего выйдет. Самое трудное в письме, как оказалось, — начать. Все события казались главными, а все слова первыми. Поди тут выбери!

Во-первых, наверное, следовало признаться, что он обманул ее в аэропорту. Так будет правильно. Потом рассказать о себе, о Катьке, о детской деревне и о Наталье Романовне, к которой они собирались на днях отправиться, о том, как он нашел бабушку, и что она оказалась не такой злой, какой ее помнил…

Витек снова начал писать:

«Привет Саманта!

Ты помнишь меня? Я Виктор. Так звали тваего дядю. Мы пазнакомились в аэрапарту в Нью-Йорке. Я бы хател тебе сразу сказать што я из Беларуси а не из Нарвегии. Извини што абманул. Так была нужна. Я сирата. Но у меня есть бабушка. Ее звать Зоя. И еще есть Катька. Она девчонка. Маленькая еще. Тоже сирата. Я привез ее из Масквы. Я был рад што ты дала мне свой адърес. Вот я и пишу. Патаму што хачу дружыть. Эта здорава. Скора мы с Катькай паедем в детскую деревню. Там в бальшом доме живет Наталья Рамановна. Она хорошая. С ней живет многа детей. У нее своих трое и еще сирот как я пятеро. Целая арава. Но у нее лучше чем в детском доме…»

Дело спорилось. Хотя он изрядно вспотел.

С удовольствием прочитав написанное, он принялся строчить дальше.

* * *

Тимофей почему-то вспомнил свой последний разговор с отцом. Последний потому, что на следующий день отца с матерью не стало. Они отправились в своей старенькой «Волге» на дачу. В тот страшный день двое пьяных подростков за рулем белоснежного «форда» катили в ту же сторону. И не просто катили. Они с гиканьем и с дебильным ржаньем (как утверждали потом очевидцы) подрезали другие машины, внося на своем пути панику и вышибая холодный пот у водителей, видавших виды. Кончилось тем, что «форд» буквально взлетел в воздух, упал на машину родителей и скатился вместе с «Волгой» в кювет. Молодчики отделались царапинами, а вот отец с матерью…

Крышу «Волги» буквально впечатало в кресла. Спасателям, без преувеличения, пришлось выковыривать тела из салона.

«Человек сам себя не знает. И глубоко заблуждается, если думает иначе. Самонадеянно заблуждается. И главное — искренно», — сказал ему отец за день до этого ужасного события.

Тимофей любил говорить с отцом на разные темы, потому что тот был собеседником терпеливым, умным и красноречивым. В нем было что-то из давних времен, когда на телевизионных экранах властвовал Ираклий Луарсабович Андроников, умевший заражать слушателей верой в свои слова. Вероятно, именно из-за этого Тимофей симпатизировал Старику, очень походившему на отца манерой держаться и говорить.

«Мы таскаем с собой бездну, но лишь скользим по ней поверхностным взглядом. И это похоже на убеждение приверженца древней теории о том, что небо — твердый хрустальный купол. Трагическая ошибка, непременно отражающаяся на внутреннем мире. Потому что самые опасные заблуждения — заблуждения искренние. И первейшее из заблуждений человеческих — это необходимость делать мучительнейший выбор между потребностями своего внутреннего Я, привыкшего к поверхностности и однозначности того, что видят глаза, и действительностью, такой, какая она есть. Касается это ложности хрустального небесного купола или всеобъемлющего понятия Добра. Я ведь далек от мысли, что инквизиторы, заставившие Галилея отречься от теории Коперника, считали себя посланцами Зла на земле. Совсем напротив. Посему я, физик до мозга костей, говорю тебе, сын: глаза иногда обманывают, а разум подводит, как только ты попытаешься сделать выбор между собой и Реальностью. Твое Я может ошибаться, и тогда Реальность рано или поздно сокрушит тебя своими доводами. Но и Реальность бывает иногда так ужасна, так глубока, так прагматична и так безнадежна, что только отвергнув выбор между этими монстрами современного мира, человек может найти спасение».

«И ты тоже отвергнул?» — наивно спросил у него Тимофей.

«Вряд ли я женился бы на таком замечательном человеке, как твоя мать, пойди я на поводу этого выбора, — засмеялся отец. — Мое Я желало свободы и самоотверженного научного труда, а Реальность убеждала меня, что брак — нерациональное расходование времени и сил. И что же было бы, упрись я в этот проклятый выбор? Полагаю, ничего хорошего. Вот потому и говорю, что есть третий, четвертый, пятый, десятый путь к тому, что называется простым человеческим счастьем. А всего-то и надо, что забыть о собственном Я и наплевать на Реальность. Любую Реальность, которая раскидывает перед тобой засаленные карты и говорит, что все обстоятельства против тебя. Не верь этой грязной цыганке, которая прячет от тебя карту со знаком твоего собственного выбора».

«Что же мне делать?» — с жаром думал Тимофей, украдкой поглядывая на Кристину, эту трогательно-наивную и одновременно решительную рыжую девчонку, которая упорно шла вместе с ним к бог знает каким опасностям. Потому что все еще было впереди. И Старик, и те, кто за ним стоял. А уж последние не станут церемониться, как Олежек. Так что если хорошенько вдуматься, Кристину следовало немедленно отправить в город, так как она находилась рядом с миной замедленного действия. То есть с ним.

Собственная подлость, пусть даже из лучших побуждений, стала так очевидна и так бессовестно обнажена, что Тимофея окатило удушливое отвращение к самому себе.

«А всего-то и надо, что забыть о собственном Я и наплевать на Реальность».

Всего-то…

Что-то удивительное было в их нынешнем положении. Что-то неправдоподобно умиротворяющее окружало их, и от сознания того, что так не может продолжаться слишком долго, между всеми ними возникла какая-то особая взаимная нежность и предупредительность. Еще вчера они друг о друге и не знали, а сегодня чувствовали себя одной семьей, сплотившейся в силу странного стечения обстоятельств, только подтверждавших чье-то изречение о том, как тесен мир.

Держась за руки, Тимофей и Кристина шли по дорожке вдоль домиков в сопровождении Катьки, то убегавшей вперед, то отстававшей, чтобы поднять и рассмотреть особенно красивый желтый лист.

— Хорошо, — вздохнула Кристина, запрокинув голову и глядя на голые кроны деревьев. — Чувствуешь, как пахнет?

— Ничем особенным. Сыростью и дымом.

— Ничего подобного! Особенно если сказано таким тоном! Это фирменный запах осени, — улыбнулась она. — И еще она пахнет землей. Обожаю, когда пахнет землей. Я в деревне у бабушки специально в погреб забиралась, чтобы почувствовать этот запах. Там стояли банки с разными бабушкиными маринадами и хранилась картошка, а на потолке росла белая плесень. Эту плесень мне нравилось трогать пальцем. Она была похожа на мокрую вату. Помнится, она была притягательно-противна.

— Ты и в детстве отличалась странностями.

— Смейся, смейся. Я уверена, в твоем детстве странностей обнаружится не меньше.

— Может быть. Я любил пускать пузыри в ванной.

— Фу! Какая гадость! — захохотала она. — Только попробуй устроить что-то подобное при мне!

— Я теперь взрослый. И у меня другие забавы.

— Гораздо менее невинные, хочу заметить.

— Ты так считаешь?

— Стоит только взглянуть на твою забинтованную голову. Удивляюсь, как это в ней не оказалось дырки, — Кристина говорила это веселым тоном, но в голосе ее слышалась тревога.

— У меня крепкая голова.

— Сказал краб, падая в кипяток. Прекрасная жизненная позиция. Ничего не скажешь!

— Боишься за меня? — с самодовольным видом спросил Тимофей.

— Ох, расцвел-то как! — иронично покачала головой Кристина. — Не стыдно?

— Ни капельки. Приятно, когда за тебя боятся. От этого жить хочется.

— Да? А мне показалось, что ты вознамерился побыстрее с ней расстаться. С жизнью, я имею в виду.

— Еще чего! Я ни за что не лишу тебя своего общества, которое на тебя благотворно влияет. Ты стала больше смеяться.

— Это потому, что ты меня постоянно смешишь. До тебя я была серьезной девушкой. А с тобой просто какая-то ненормальная дурочка, хохочущая от разных глупостей. Как это у тебя выходит?

— Хочешь знать?

— Сгораю от нетерпения!

— По правде говоря, все люди смешливы. Потому что все умеют смеяться. Смех, как молитва, очищает. Но не всякий смех. Злорадный, торжествующий, ехидный и, главное, неискренний смех так же губителен, как и все смертные грехи, вместе взятые.

— Удави меня сразу, как только с ехидцей захихикаю.

— Нет, я заставлю тебя посмеяться над своим ехидством.

— Иди-ка ты сюда, мой обожаемый клоун, — вздохнула она, притягивая его к себе за пояс брюк.

Они поцеловались. На сей раз без оглядки, потому что детей рядом не было.

Тимофей наслаждался ее дыханием, ее мягкими губами, запахом ее пушистых рыжих волос. Он обожал ее веснушки. Все вместе и каждую в отдельности.

В последние дни он размышлял о том, кого же она ему напоминает. Эта мысль преследовала его с необъяснимым упорством комара, который все никак не может пристроиться на руке и не дает себя поймать. А здесь, в этом осеннем лесу, он как будто ухватил и зажал эту мысль в кулаке. Кристина была тем, кого он когда-то в детстве хотел поймать, спрятать и сохранить… Столько лет прошло, а тут вдруг вспомнилось, хотя все эти годы он интуитивно отстранялся от памяти о родителях, как отстраняются от слишком обжигающего огня, который незаметно может опалить.

Тимофей помнил старую дедушкину дачу, помнил какой-то темный парк с высокими деревьями, под которыми не росла даже трава, помнил сгнившую беседку, к которой ему строго-настрого запрещали подходить, и помнил живой светлый кругляшок на земле, прытко убегавший от него, скакавший то по деревьям, то по траве, то по земле. Маленький Тимофей и не догадывался, что зайчик — всего лишь зеркальце в руках отца, выглядывавшего в окно. Все, чего ему хотелось в том большом мире, это поймать солнечного зайчика. Тут ему помогала даже мама, и когда совместными усилиями «зайчик» был пойман, Тимофей бережно хранил его в коробке два дня. А на третий день коробка оказалась пуста. Никогда потом Тимофей не испытывал такого отчаянного, такого бесконечного горя, которое он и выразил в нечеловеческом вопле, переполошившем весь дом. Мать долго его успокаивала, убеждая, что утром его пропажа снова будет скакать по земле. Он плакал и не верил.

И вот теперь он снова поймал своего неуловимого солнечного зайчика. И не просто поймал. Тимофей мог ощущать его тепло, мог рассмотреть во всех деталях. Кристина явилась в ясном свете своих солнечных волос, и он пообещал себе не терять этот свет, спрятать его в сердце и ни за что больше не выпустить.

— Ты снова это делаешь? — шепнула она.

— Что?

— Смотришь.

— И что же?

— От этого взгляда у меня в крови повышается адреналин.

— Принимаю это как комплимент, — церемонно поклонился он.

Кристина сурово хлопнула его по плечу, но тот скорчил болезненную гримасу, и она тут же испуганно залепетала:

— Ой, Тимофейчик, прости, прости! Совсем забыла, что ты у нас ранен на врангельских фронтах. Сам виноват! Нечего с плохими людьми связываться.

— Я больше не буду, — продолжая морщиться, ответил Тимофей.

— Так я тебе и поверила.

— Серьезно! Мои мушкетерские времена прошли. Я теперь хочу тихого семейного очага, жену на кухне и детей на горшках.

— О детях я еще подумаю, но намек на кухню меня не слишком вдохновляет.

— Ладно, тогда у нас будет хорошенькая пухленькая кухарка.

— Ага, сейчас!

— И няня лет восемнадцати. Тебе какие нравятся? Блондинки или брюнетки?

— Опять получишь, — предупредила она.

Тимофей засмеялся и обнял ее.

— Знаешь, на кого ты похожа, когда вот такая?

— На кого? — буркнула Кристина.

— На сердитую маму-утку.

— Очень интересно. Считаешь, я должна быть счастлива от такого сравнения?

— Не расстраивайся, потому что я похож на раненого селезня.

— Ты забыл добавить, что похож на ободранного, самодовольного, наглого и глупого селезня, которому, совершенно непонятно как, сильно повезло в жизни.

— Что ж, мне так больше нравится.

Они и не заметили, что за ними давно пристально наблюдала Катька.

— Ну давайте! Целуйтесь уже. Я почти не буду смотреть, — сказала она, закрывшись букетом больших желтых листьев.

— Нахалка, — констатировал Тимофей, и они засмеялись, держась друг за друга.

Катька, подбросив листья вверх, убежала к дому, крича на ходу: «Жених и невеста, тили-тили тесто!».

Листья с шелестом спланировали на землю. Кристина подняла ярко-красный кленовый лист, рассеянно повертела его в руках. Тимофей взял ее за руку и поцеловал кончики пальцев.

— Так жаль, что все это скоро закончится, — сказала она.

— Через год начнется снова. И еще через год.

— Но все будет не так, как сейчас.

— Мы останемся. А остальное приложится.

— Ты так в этом уверен? — пристально взглянула на него Кристина.

— А ты нет?

— Я не спрашивала у тебя, что происходит, но я же все вижу и понимаю кое-что. Тебя ведь избили не просто потому, что ты кому-то не понравился. И ты не просто так продолжаешь прятаться.

— Я не прячусь. Я выжидаю.

— Что это меняет?

— Не знаю. Наверное, я привык к опасности.

— А я хочу отвыкнуть. Понимаешь? Я не хочу ничего бояться. Ни за себя, ни за тебя.

— Так ты не бойся.

— Не могу. Теперь не могу. Я жду самого худшего и никак не могу избавиться от этого ощущения. Ведь эти покой, тишина, листья, осень только напоминают, что станет нестерпимо холодно. И страшно, как ночью в лесу. Я не могу так.

— А если я скажу, что все очень скоро станет по-другому, ты мне поверишь?

— Как по-другому?

— Лучше.

— Ты уже говорил про улицу и зеленый свет. Чему я должна верить?

— Верь мне. Потому что ничего другого я предложить не могу. То, что ты видишь сейчас, — отголосок моего прошлого, от которого я никак не могу избавиться. Как и ты от своего… — он осекся и отвел взгляд. — Извини.

— Что ты знаешь о моем прошлом? — побледнела Кристина. — Что ты можешь знать?

— Кристина…

— Я задала простой вопрос! — она отстранилась и отступила на шаг.

— Совсем не важно, что я знаю, Кристина. Поверь, это не имеет никакого значения.

— Ты… — она покачала головой, не в силах подобрать слова, — ты, наверное, теперь жалеешь меня, да? Жалеешь?

— Я ничего не знаю. Ничего.

— Не лги! Умоляю, только не лги, Тимофей. Неправда все покрывает спасительной, на первый взгляд, пеленой, но под ней — гной и смрад, от которого захватывает дух. Можешь мне поверить, я это проходила. Особенно когда лгут близкие люди. Не смей мне лгать никогда, потому что тогда я перестану думать о самом хорошем между нами. Я далеко уже не наивная девочка, которая верит всему и всем. Я слышу ложь и вижу ложь. Потому не лги. Как ты узнал? Как? А, я догадалась! Ты же у нас специалист по компьютерам! Что тебе стоило отследить путь Кристины из Беларуси в Германию, посмотреть отчеты полицейских о том, в каком интересном заведении они нашли ее, и о том, как посадили Кристину в тюрьму на два месяца, прежде чем отправить домой? Ах да! Ты же подробностей не знаешь!

— Кристина, пожалуйста…

— Я тебе расскажу, не волнуйся! Я жила в большом двухэтажном доме с видом на автостоянку. Это была гостевая автостоянка. Вечером там парковалось от пятнадцати до двадцати машин. Сам дом был окружен высоким забором, почти копией Берлинской стены. Когда меня впервые привезли в этот дом, то сказали, что это специальный пансион для русских гувернанток, что в нем царит прекрасная атмосфера, много просторных комнат и все условия для проживания. А потом дверь захлопнулась. У меня отняли паспорт и поселили в полутемной комнатке с одной большой кроватью посередине. Я еще подумала: какая милая кроватка в форме сердечка мне досталась. Уже через час в мою комнату вошел какой-то араб и принялся раздеваться. Я вышвырнула вон его одежду и вытолкала за дверь. И тогда пришел Хайнс. Первое, что он сделал, — ударил меня в живот. И пока я валялась на полу от боли, не в силах даже заплакать, он ласково объяснял мне, кто я такая и что должна делать в его доме. Так было три раза подряд, потому что я не считала себя проституткой. Хайнс был иного мнения. После третьего раза он сказал, что просто убьет меня несмотря на то, что заплатил за меня круглую сумму. И я сдалась, потому что поверила ему. Мне… мне ничего не оставалось делать, как последовать примеру других девушек. Я хотела жить. И если это плохое желание, то пусть оно останется на моей совести. — Кристина минуту помолчала, потом продолжила. — В первый раз я сбежала через несколько месяцев, спрятавшись в тюке грязного белья, который отвозили в прачечную. Но выбраться из машины не удалось, и меня вернули обратно. Хайнс был так поражен моим поступком, что даже не стал бить. Просто на пять дней оставил без еды и питья. «Хотите ПОХУДЕТЬ? Спросите меня КАК!» — Кристина рассмеялась страшным, безжизненным смехом, от которого у Тимофея мурашки поползли по коже. — Второй раз я все продумала. Подготовила одежду, парик и деньги… Нас иногда выводили за покупками. Я попросилась в туалет в одном из кафе, переоделась там и проскользнула незамеченной. Некоторое время просто ехала в сторону Польши автостопом. Два полицейских на границе попросили у меня документы. Я ничего не могла им показать. Они забрали меня в участок. Утром приехал Хайнс. Он сказал, что я его ненормальная русская жена, которую он очень любит и хочет забрать домой. Я орала так, как никогда раньше, но ни одна паршивая сволочь даже пальцем не пошевелила, чтобы выяснить, почему я так кричу и почему меня волоком тащат в машину. Именно после этого Хайнс выбил мне передние зубы. Он сказал: «Теперь они не будут тебе мешать делать основное твое дело». Вот тогда мне захотелось умереть. Но я не успела ничего сделать, потому что на заведение Хайнса нагрянула облава. Так я вернулась домой. Ты об этом хотел знать? Об этом? Только не говори мне, что тебя это не волнует. Я могу в это поверить.

Она прислонилась к стволу березы, водя пальчиком по бугристой коре.

Тимофей подошел и осторожно обнял ее.

— Кристина, мне очень жаль.

— Чего тебе жаль? Чего? — попыталась вырваться она. — Что ты не был в той комнате с кроватью-сердечком? Боюсь, ты не стал бы меня вызволять, как благородный принц из сказки. А снял бы штаны и стал делать то, что делали все они! Да пусти ты меня!

— Не пущу. Потому что хочу тебе кое-что сказать.

— А я не хочу это «кое-что» слушать! Понятно? Не хочу! Пусти сейчас же! Ну! Видеть тебя не хочу! Все! Довольно!

— Кто-то просил меня не так давно, чтобы я был настойчивым. Я выполняю эту просьбу. И еще я хочу найти свою Кристину. Не ту, которая лжет, говоря, что не хочет меня видеть. Хочу видеть другую Кристину. Ту, которая была со мной час назад. Ту, что примчалась по грязи сюда, в этот непонятно чей дом. Ту, что ночами сидела рядом и следила, не станет ли мне хуже. Ту, что бродила по парку, счастливо вдыхая запах осени. Ту, что любит трогать пальцем плесень в бабушкином погребе. Ту Кристину, которая не похожа на библиотечную книгу с уродливым штампом на первой и семнадцатой страницах. Кристину, которую я люблю всем сердцем и которую ни за что не отпущу, как бы мне ни было больно. Вот так.

Кристина больше не вырывалась. Она повернулась к нему. Прикоснулась пальцами к его колючей бородке, к нежным, жарким губам, искавшим ее губы…

Все закружилось перед ее глазами. Мир, серое низкое небо, в которое воткнулись голые березовые ветки, земля, украшенная осенним ковром, — все вдруг исчезло и перестало иметь значение. Все, кроме этих родных губ, глаз, рук и этой отвратительной бороды, которую она тоже полюбила.

— Вы тут целуетесь, а там Вера плачет, — услышали они звонкий Катькин голос.

— Почему плачет? Они с Колькой что, уже приехали из города?

— Кольку я не видела. А Вера плачет под деревом. Сильно плачет.

— Где она? — с тревогой спросил Тимофей.

— Вот там! Я ее нашла, а она даже говорить не хочет.

— Пошли, Катена, посмотрим, что там случилось, — сказала Кристина, беря ее за руку.

Вера действительно сидела под деревом недалеко от своей дачи, скорчившись и уткнувшись лицом в колени. Плечи ее подрагивали.

— Вера, Верочка, что случилось? — присела рядом Кристина и попыталась заглянуть ей в лицо.

Вера распрямилась, как пружина, и обняла ее.

— Они забрали его… — рыдала девушка. — Пришли… и забрали. А он не виноват! Не виноват! Никаких денег у этого Олежека не брал! Он только пошутил над ним! И все!

— Ничего не понимаю, — прижимая ее к себе, покачала головой Кристина. — Кто забрал, кого забрал?

— Ми… лиционеры Кольку, — захлебывалась Кристина. — Мы поехали к нему домой. Потом сели… обедать. Тут звонок в дверь. Валентина Ивановна открыла, и тут ворвались они. Сказали, что он будет отвечать по закону. Забрали его компьютер и бумаги. А его самого посадили в машину и увезли. Но он не виноват! Он мне все-все рассказал!

— Катя, принеси, пожалуйста, кружку воды из дома, ладно? — попросил Тимофей и с трудом присел рядом с Верой и Кристиной.

Когда Катька убежала, он спросил:

— Сам Олег был с ними?

— Нет, — отрицательно покачала головой Вера.

— Они были в штатском?

— Кто-то в штатском, а кто-то в форме. Штатский на кухне протокол писал. Валентина Ивановна так разволновалась, что у нее даже сердце прихватило.

Вера снова заплакала, уткнувшись в плечо Кристины.

— Ну, ну, успокойся. Ничего с твоим Колькой не случится.

Через минуту примчалась Катька, расплескав половину воды себе на рукав. С ней пришел и встревоженный Витек.

— Че тут такое? — спросил он.

— Ничего, — махнула рукой Кристина. — Вы с Катей идите. А то Вера тут у нас совсем расклеилась. Ей зрители не нужны.

— Может, еще чего принести?

— Нет, нет, идите. Мы тут сами разберемся.

Дети нехотя удалились, поминутно оглядываясь.

Тимофей с досадой ударил кулаком по стволу.

— Так! Началось. Старик сделал свой ход.

— Вы что, с ним в шахматы играете? — недовольно поинтересовалась Кристина.

— Вроде того.

— И как, интересная партия? — в ее голосе появился сарказм.

— Все как обычно.

— Может быть, ты вот этой девочке объяснишь, в чем состоит обычность? Потому что лично я не нахожу ничего обычного в том, что четырнадцатилетнего парня милиционеры забирают прямо из дому неизвестно за что.

— Пятнадцатилетнего, — гнусаво поправила ее Вера.

— Не важно.

Тимофей ничего не ответил. Он уже быстро ковылял к дому.

— Ты куда? — окликнула его Кристина.

— В город. Надо завершить одно дело.

Кристина и все еще хлюпающая носом Вера остались под деревом одни.

— Твой Колька такой же невыносимый или такое сокровище только мне досталось? — спросила Кристина.

Вера неожиданно прыснула со смеху.

— Что ты! Колька бывает еще хуже.

— Значит, я не одинока, — вздохнула Кристина и поцеловала Веру в макушку. — Ну что, успокоилась немного? На-ка выпей воды. Вот… И не надо больше плакать.

— А если хочется? — взглянула на нее Вера.

— Если хочется? Что ж, можно и поплакать. Чуть-чуть. Иногда это полезно. Шлаки из организма выводятся. А заодно и ненужные мысли.

— А как понять, какие мысли ненужные?

— Трудно сказать. У каждого они свои. Лично у меня это пустые сомнения и домысливание. Например, скажет человек мимоходом какое-то слово незначительное, ничего не стоящее, но которое заденет тебя чем-то, и ты начинаешь «раскручивать» в уме, что он имел в виду, почему он это сказал и зачем. Все мы тратим слишком много времени на то, чтобы думать о разговорах и событиях, которые, возможно, никогда не произойдут в действительности. Вот ты настроила себя на то, что с Колькой произойдет что-то нехорошее. Передумала, наверное, о всяких жутких страстях-мордастях, а потом окажется, что страсти-то яйца выеденного не стоят.

— Мне мама о чем-то похожем всегда говорит, — улыбнулась Вера.

— Вот и слушай маму. Ей виднее. Ну, теперь можем идти? А то сейчас этот контуженный скроется, только его и видели. Мне же его отпускать не хочется. Отпустила один раз, и пожалуйста — он уже в канаве валяется.

Они помогли друг другу подняться и, держась под руки, направились к Витькиной даче (другое определение домику они выдумать не могли).

* * *

— Теперь он обязательно даст о себе знать, — сказал Старик, с довольным видом раскуривая дорогую сигару. Эти сигары в аккуратном деревянном ящичке ему присылал из Гаваны какой-то давний друг.

— Вы думаете? — хмуро спросил Олежек, постукивая по столу ручкой «Паркер».

— А тут и думать нечего. Вы же его не нашли. Значит, он жив.

— Откуда он узнает, что пацана забрали?

— Узнает. Обязательно узнает. Тимофей всегда находит способ узнать то, что ему надо. А судьба пацана его заботит. И он будет следить за ней пристально. Впрочем, судьба — слишком громко сказано. Как сказал Шопенгауэр, то, что людьми принято называть судьбою, является, в сущности, лишь совокупностью учиненных ими глупостей. На 100 процентов верно подмечено. Очень верно, — Старик пустил в сторону Олежека ядовито-сизый клуб дыма.

Олежек украдкой поморщился, и спросил:

— И что он сделает? Тимофей то есть?

— Что сделает? Вообще, если думать логически, мой дорогой, то он должен позвонить нам. Или дать о себе знать иным способом. Это очевидно. Странно, что ты спрашиваешь меня о таких элементарных вещах.

— Откуда я могу знать, что делается в его голове?! — раздраженно воскликнул молодой собеседник Старика.

— Ты не знаешь этого, потому что не даешь себе труда подумать. Увы, мой друг, ты недалек, как и основная масса твоих ровесников. За вас теперь думают машины. Вы живете одним днем, удовольствиями. Вы увлечены приобретением новых электронных игрушек, потакающих вашему потребительскому эгоизму. Вы готовы часами обсуждать достоинства какой-нибудь… как вы там говорите? «Навороченной»? Да, «навороченной штуковины», умеющей много часов подряд вливать в ваши уши глупую и бессодержательную музыку, от которой у нормальных людей давно разболелась бы голова. Вы страшное поколение. Я чувствую себя среди вас динозавром.

— Мы нормальное поколение. Не надо ля-ля.

— Сумасшедший никогда не признается в своей болезни. Он просто ее не замечает, — вздохнул Старик. Я положительно задержался среди вас. А тут еще Тимофей свои фортеля выкидывает, дело затягивает. Не очень-то это хорошо с его стороны, если учесть, сколько я для него сделал. Но умен! Как черт умен. Вот это меня и беспокоит… — задумчиво потрепал он свою нижнюю губу. — Я могу предугадать его очевидные шаги, но не скрытые побуждения. Здесь, милый мой, как в шахматной игре, в которую он, кстати, играет намного интереснее и лучше тебя. Я могу видеть варианты ходов, но не смогу сказать, какой из вариантов он выберет.

— О каких вариантах вы толкуете? — нахмурился Олежек.

— О разных, драгоценный мой, о разных. И в нашей ситуации есть один очень опасный для нас вариант, связанный с нашим дорогим гостем Геночкой Остерманом.

— А он тут причем?

— Боже мой! Какой же ты счастливец! — всплеснул руками Старик.

— Я? Почему? — опешил Олег.

— По определению Флобера, всего три условия делают человека счастливым. Если он дурак, эгоист и обладает отменным здоровьем. Ты, без сомнения, подходишь по всем трем условиям. Не дуйся. Подумай лучше, как побыстрее сплавить Остермана обратно в Лондон.

— Зачем?

— А затем, чтобы у Тимофея не возникло желания с ним встретиться!!! — приподнявшись в своем кресле, неожиданно заорал ему в лицо Старик. — Пошевели извилинами, Олежек! Хоть раз в своей… замечательной молодой жизни! Наш Тимофей в своем скафандре из принципов способен на неожиданный выпад. И этот выпад я могу предугадать только потому, что знаю, на что способны моралисты, если их загнать в угол. Из послушных агнцев, готовых подставлять поочередно все свои щеки, они превращаются в демонов с совершенно непредсказуемой траекторией поступков. Поэтому я и хочу предупредить этот ход.

— Он что, не может ему просто позвонить? Или вообще выйти напрямую на «ИТФ Компьютере Лимитед»?

— Наконец-то твоя логика заработала! Поздравляю.

— Так я прав?

— Отчасти. Только Тимофей на это не пойдет.

— Почему?

— Нет времени. Это во-первых. Во-вторых, представь себя на месте некоего ответственного лица в «ИТФ Компьютере Лимитед». Ему звонит какой-то человек и сбивчиво начинает объяснять положение дел в каких-то восточных дочерних фирмах. Он знать ничего не знает и просто положит трубку. То же самое он сделает с электронным посланием, если, конечно, прочтет его в ближайшие две недели. Весь фокус в том, что Тимофею надо обратиться к человеку, который ДЕРЖИТ РУКУ НА ПУЛЬСЕ и может мгновенно отреагировать на изменения. В данный момент руку на нашем пульсе держит Остерман. В «ИТФ Компьютере Лимитед» его звонка всегда ждут с нетерпением. И если Тимофей додумается до встречи с ним… Особенно если предположить, что он раскопал кое-что… Ты тепло под собой не чувствуешь, нет?

— Нет, — покачал головой Олежек.

— Почувствуешь. И не просто тепло. Это будет жаркий испепеляющий огонь. Запахнет палеными попками. Вот я и спрашиваю тебя: как можно его отсюда выпроводить?

— В ближайшие два дня ничего не выйдет. Приехали его дочь и внучка. У внучки завтра день рождения. Пять лет отмечают. Они решили устроить прием…

— В милом дворянском стиле русских князей. Я и без тебя это знаю. Он созвал всех секретарей Британского посольства с женами и детьми. Для него это прекрасная возможность завести нужные знакомства, потому что в карьере секретарей бывают разные перемены и не обязательно к худшему. Черт! После дня рождения что-нибудь еще из местной экзотики у них запланировано?

— Поездка в Дудутки. Шашлыки на природе и все такое.

— Отмени. Скажи, приехала делегация африканцев и заняла территорию. Что еще?

Олежек заглянул в блокнот.

— Посещение озера Нарочь.

— Обойдутся. Лето кончилось. Нечего им там делать. Еще?

— Мирский замок.

— Боже! Не поселиться же они здесь решили! Хватит им Троицкого предместья. Все?

— Все, — кивнул Олежек.

— Замечательно. Итого два дня, — размышлял Старик. — Сам Остерман отсюда не уедет… Напомни, где его дочь живет?

— В Нидерландах. Город Роттердам.

— Понятно. Значит, зять Геночки там же. Но ты на всякий случай уточни. Придется нам попортить местным полицейским статистику дорожных происшествий. Как ты думаешь, расшибленный лоб зятя заставит его уехать?

— Дочь с внучкой уедут точно.

— И он должен, — уверенно кивнул Старик. — Что ни говори, а семья — великая вещь. От-ли-чно! Пошли туда Логойко. Пообещай двойную оплату. За срочность. И пусть не берет машину напрокат, как в прошлый раз, а угонит у какого-нибудь добропорядочного нидерландца. Остальное ему, я надеюсь, объяснять не надо.

— А что с этим приемом?

— Смотреть в оба! В оба! — погрозил пальцем Старик. — Чтобы ни одна мышь не проскочила!

* * *

— Ну, спаситель, давай свою пятерню, — протянул Тимофей руку Виктору. — Ты настоящий мужик.

Тот широко улыбнулся и протянул свою.

— Ты тоже не девочка, — шутливо парировал он.

Они стояли все пятеро у порога дома, понимая, что никогда больше сюда не вернутся. Их маленькая коммуна не могла существовать слишком долго.

— А куда Тимофей уезжает? — встряла Катька.

— Не Тимофей, а дядя Тимофей, — одернул ее Витек. — Вот еще! Нашла себе ровню!

— Он мне сам разрешил, правда?

— Иди сюда, Катена, — засмеялся Тимофей, обнимая ее. — Называй меня, как хочешь, только в печку не ставь.

— Почему в печку?

— Подрастешь, узнаешь. Давай, что ли, прощаться?

— А я не хочу. Ты мне нравишься. Поехали с нами в детскую деревню. Ты будешь нашим папой.

— Катька, не приставай с глупостями! — вмешался Витек.

— Так ты решил ехать? — спросил у него Тимофей, отпуская Катю.

— Завтра. Мы поедем туда завтра.

— Больше не будешь бегать?

— Не знаю. Посмотрим, — криво улыбнулся Витек. — Хотя не должен.

— Что ж, ладно. Может, еще увидимся.

— Ага. Может.

— Удачи тебе. Ты хороший парень. Такие, как ты, в жизни не пропадают. Если сам пропасть не захочешь. Все в твоих руках.

— Понял, — смущенно отвел взгляд Виктор. — За письмо спасибо.

— Не за что. Да! Совсем забыл! Это тебе, — Тимофей протянул ему сумку с ноутбуком.

— Мне?

— Подарок. На память. Главное — учись. Не так уж это и плохо. Ну, бывай. — И посмотрел на девочку. — Пока, Катька. Не шали!

— Пока!

— Пока!

Распрощавшись, Тимофей, Кристина и Вера вышли из калитки на дорогу.

Витек притянул к себе Катьку и тихо сказал:

— До свидания, Клоун.

Тимофей оглянулся, словно услышал, и помахал ему рукой. Виктор помахал в ответ.

Никогда еще он не сожалел так о тех, кто уходил. Никогда в его сердце на закрадывалась такая тоскливая, такая безудержная печаль о ком-то. Эти беззлобные, простые, веселые люди, говорившие правильно и умевшие многое понять без слов, ему очень понравились. Такими, наверное, и должны быть те, кого всегда приятно видеть и чувствовать рядом.

Так Витек с Катькой и стояли на пороге дома, потерянно и долго глядя им вслед.

Он и подумать не мог, что так быстро способен привыкнуть к кому-либо. И теперь страдал. Страдал от понимания того, что у каждого своя дорога в жизни и что все они — попутчики, рано или поздно расстающиеся где-то на перекрестках больших и малых людских тропинок. Тимофей был совершенно прав, когда однажды вечером говорил ему об этом. Тогда они хорошо поговорили, как два настоящих взрослых мужика. О жизни, о ее «превратностях», о том, как иногда правильно она сталкивает людей, какие обстоятельства ни вызвали бы такие столкновения. Каждый получал после таких встреч что-то нужное и полезное. И хотя Витек до конца слов не понимал, но интуитивно верно определял их смысл, благо не был обделен некоторым жизненным опытом и долгими наблюдениями за людьми, чаще всего его не замечавшими.

Что-то несомненно менялось в жизни Виктора. Менялось значительно и, скорее всего, бесповоротно. Всего несколько недель назад он был один в этом мире, в котором нигде нельзя чувствовать себя спокойно. В противостоянии чужой воле он закалил свою собственную. И его воля не знала ни жалости, ни страха, ни привязанности, ни любви, ни особой ненависти к кому-либо.

Теперь же у него появились друзья, появилась Катька, которую он уже не отделял от своих забот, и по-настоящему родной человек — бабушка, оказавшаяся не такой плохой, как он думал о ней все свои детские годы. Из-за последнего обстоятельства Витек ощущал уж совсем необычную для него теплоту в груди и совершенно необъяснимую радость.

— А баба Зоя нас к себе может взять? — как будто угадав его мысли, спросила Катька.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она уже старенькая. Не разрешат ей нас взять.

— А она приедет к нам? Пусть она приедет! Я ееные булочки люблю. Они вкуснее магазинных. Правда?

— Тебе бы только лопать, — усмехнулся Витек.

— Просто я расту, — вздохнула она.

«Наверное, я тоже», — подумал он.

* * *

Генри Остерман жил в Броневом переулке в аккуратном особнячке под номером 3, арендованном по соседству с коттеджами одного из посольств.

— Я ненавижу гостиницы, — сказал он Старику, гуляя с ним по дорожкам, витиевато проложенным среди травяных газонов, не потерявших зеленой свежести даже в ноябре. — И особенно гостиницы, доставшиеся нынешнему эсэнгэшному капитализму от бывшего Советского Союза.

На лужайках нанятые рабочие устанавливали качели, маленькие белые столики, что-то вроде небольшой сценической площадки и уменьшенную копию старинного замка. Погода уже целую неделю держалась безветренная, сухая и теплая, поэтому Остерман решил организовать часть праздника для внучки на свежем воздухе.

— Как вам нравились накрахмаленные и выглаженные наволочки, подчеркиваю — накрахмаленные и выглаженные! — но с дырами во всех местах? А? — хохотал Остерман, по-стариковски держа собеседника под руку. — И попробовали бы не сдать эту проштампованную тряпку кастелянше! О! Какой бы она вам закатила замечательный скандал!

— А репродукции с картин Айвазовского! — поддержал его воспоминания Старик. — Из десяти гостиниц они висели в семи.

— А отсутствие розеток не хотите?

— Неужели и вам в таких номерах приходилось бывать, дорогой мой? — умилился Старик.

— Разумеется! Исключительно из наивности и любопытства я пошел к заведующей, чтобы узнать насчет розеток, на что она мне заявила: «А шоб вы тунда кипятильники не сували!».

Оба оглушительно расхохотались.

— Боже, этот изумительный советский фольклор! — вздохнул Остерман. — И этот изумительный советский сервис! Накушались мы его в свое время вдосталь. В славные брежневские времена был я, уважаемый Богдан Сергеевич, снабженцем. Представляете, что такое, да? Весь Советский Союз вот этими ножками истоптал. Командировки, гостиницы, столовки, буфеты, сквозящие поездные тамбуры. Вся экзотика! Вся! Вот она у меня где! — провел он ребром ладони себе по горлу. — А здешние гостиницы слегка залакировали косметическим ремонтом свою убогость и полагают себя европейскими отелями. Лицемерие!

— Совершенно с вами согласен, любезный Геннадий Маркович, — со счастливым видом поддакнул Старик.

— В связи с таким положением мне ничего не оставалось, как снять этот домик. Хотя денег с меня содрали, доложу я вам… Вот скажите мне, когда эти нынешние советские капиталисты научатся толково вести дела, а не выдирать каждую денежную единицу наглым нахрапом? Как на азиатском базаре, ей-богу! Заломить цену в три раза и упорно ждать, когда кто-то сможет заплатить. Вот вам пример. Зашел я тут в один салон светильников. Как, бишь, его?.. А! «Сиреневая луна», вот. Хотел дочери подарок сделать. Боже! По ценам они дадут сто очков вперед любому самому дорогому дизайнерскому магазину на Пикадилли. И это в стране со средним годовым доходом в 1200 долларов на человека! Смешно и глупо так вести бизнес. Остается только удивляться, как они до сих пор не вылетели в трубу.

— Да, да, невозможная страна, невозможные люди, — кивал Старик. — Лишь бы побольше урвать и поменьше вкладывать. А ведь инвестиции — основной двигатель экономики. Нет инвестиций, значит, нет развития. Если нет развития, то остается базарная кустарщина и сиюминутная выгода. Молодежь не смотрит в будущее, вот что печально. Как сказал Вордсворт: «Что есть юность? Вздымающаяся волна. Позади ветер, впереди скалы».

— Именно, именно! А какие времена были у нас, Богдан Сергеевич! У нас все тайком, все ползком, все с оглядкой. Тут тебе и КГБ, и ОБХСС, и КПСС. Это ж какие чудеса смекалки нам надо было проявлять, чтобы лавировать между этими всевидящими монстрами! Потому мы и выжили. И будем жить!

Гена Остерман и Старик с умилением взглянули друг на друга, словно два представителя старого, отжившего, но тем не менее близкого и понятного им мира.

Несмотря на поток воспоминаний и ностальгических откровений, оба пристально наблюдали друг за другом. Остерман, которому крупная компания поручила курировать деятельность своих восточных филиалов, нюхом чуял в Старике крепкого, хитрого и опасного противника. Обратись к нему менеджеры «ИТФ Компьютере Лимитед» в самом начале, он настоятельно порекомендовал бы им не связываться с таким субъектом. Впрочем, и у самой компании не все шло благополучно, если она решилась на такое рискованное сотрудничество. Но это обстоятельство уже не касалось Остермана. Компания являлась его клиентом, и он должен был отстаивать ее интересы. В Богдане же Сергеевиче Остерман усматривал, хоть и неясную пока, но все же угрозу этим интересам. Особенно в последнее время, когда Остерман почувствовал повышенную о себе заботу со стороны Богдана Сергеевича. Что-то определенно-неопределенное происходило с этими его странными фирмочками. Опыт ловкача наводил на мысль о ловкости других. Один иллюзионист почти всегда может догадаться о секретах другого иллюзиониста, потому что принципы у них почти всегда одни и те же. Но разгадать, какой именно фокус прятался в рукаве Богдана Сергеевича, он пока не мог.

— Что ни говорите, раньше было интереснее. Азартнее, что ли, — говорил Старик.

— Ну, скажу я вам, азарта и теперь хватает. Главное — не упустить ничего из виду. Держать, так сказать, нос по ветру, — поднял палец Остерман.

— Это верно.

— А если не держать нос по ветру, того и гляди, облапошат, обчистят да так ни с чем и оставят. Ушлый сейчас народец. Особенно на просторах бывшего «великого и могучего», — Остерман, хитро взглянул на Старика, потом вдруг посерьезнел и прищурился. — Могу ли я спросить у вас кое о чем, дражайший Богдан Сергеевич?

— Разумеется, Геннадий Маркович.

— Скажите мне, к чему тут все эти молодые люди, которые приехали с вами и вот уже 20 минут с умными видом изучают заборы? Что случилось?

— Открою вам тайну, многоуважаемый Геннадий Маркович, — ни на секунду не смутившись, ответил Старик, нежно притянув собеседника за пуговицу пальто к себе. — Все дело в журналистах.

— В журналистах?

— Да. Мне стало известно, что в Минск прибыли две съемочные группы от российских телеканалов. Они намерены сделать репортаж об этом приеме.

— Что вы говорите?! — притворно ужаснулся Остерман, теперь уже окончательно уверившись в том, что в нынешнем деле появились темные подводные течения. — И чем же моя скромная персона заинтересовала российских журналистов?

— Не в обиду будь сказано, но их интересуете не вы, Геннадий Маркович, а посол.

— Посол Соединенного Королевства вряд ли посетит наш маленький семейный праздник. У нас будут только секретари посольства с детьми.

— Кто-то распустил слух, что он приедет.

— Какая наглость! — возмутился Остерман.

— Сами понимаете, насколько нежелательно внимание журналистов к вашему здесь пребыванию. Поэтому я взял на себя смелость нанять людей, которые оградили бы вас от назойливого любопытства пишущей и снимающей братии, которая черт знает что наплетет в своих репортажиках.

— Может, было бы лучше пригласить их и объяснить, что это просто семейное мероприятие и посол по своему статусу не может присутствовать на нем? — осторожно предложил Геннадий Маркович, следя за реакцией Старика.

— Ни в коем случае! — в ужасе взмахнул руками тот. — Стоит им сказать только одно слово «нельзя», как они из вредности начнут копаться в причинах отказа. Боже сохрани! Самое действенное средство — держать их на расстоянии и полностью игнорировать.

— Ну, если вы так считаете…

— Именно, именно считаю! Поверьте, я больше всех заинтересован в сотрудничестве с «ИТФ Компьютере Лимитед» и не хочу, чтобы какие-то писаки все испортили своими неумными и громогласными выводами.

— Что ж, разумно, — кивнул Остерман, не видя пока причин для такой опеки, но уверенный, что у собеседника немало оснований желать оградить его от чего-то или кого-то. Богдан Сергеевич был явно чем-то озабочен и уж никак не визитом выдуманных журналистов.

— И как вы себе представляете наше спасение от телекамер?

— Я предлагаю разместить моих людей по всему периметру участка и еще несколько человек будет у ворот. Вы приглашали кого-то со стороны?

— Да, будут артисты для детей и несколько скрипачей для взрослых.

— Это плохо…

— Что?

— Журналисты очень изобретательны, поэтому следует предусмотреть ненавязчивый осмотр…

— Даже не думайте! — запротестовал Остерман, потешавшийся в душе над предосторожностями Старика. — Я вам не позволю никого осматривать! Ни в коем случае! Не хочу превращать день рождения внучки в полицейскую операцию по отлову незваных гостей. Если у кого-то хватит изобретательности проникнуть сюда через строй ваших молодчиков, так тому и быть. В конце концов, меня с детства учили гостеприимности, из-за чего я останусь русским до гробовой доски, даже имея паспорт подданного Ее Величества. И все. Ни слова больше об этом! Иначе я обижусь, любезный Богдан Сергеевич, так и знайте. А теперь соблаговолите пройти со мной в дом и отведать преотличнейшего шотландского виски, который я купил на аукционе за 1300 фунтов. Я дрался за него с неким рыжим джентльменом по имени О'Гастери. Этот недорезанный английскими королями потомок шотландских горцев позорно капитулировал перед моей решимостью заплатить за бутылку какую угодно цену. Мы, русские, когда дело касается спиртного, за ценой не постоим, верно?

Старик расхохотался вместе с ним, думая, однако: «Ты, голуба, такой же русский, как я англичанин! Что б ты подавился своим виски!».

* * *

Зоя неспешно собирала чемоданы в каком-то жутком, почти ступорозном состоянии. Мыла ли она посуду, выбивала ли ковры, чистила ли картошку — неожиданно все в ней замирало, а на глазах неудержимо выступала влага. Мысли вдруг становились легкими, прозрачными, неуловимо-воздушными, убегавшими вдаль, как облака. И никогда нельзя было сказать, куда они уплывут, где остановятся.

Иногда она думала о том, что жизнь ее пролилась, как вода сквозь сито. Все время чего-то желала, чего-то добивалась, а в конечном итоге всем и везде чужая. Тогда охватывали сожаления, что не осуществила свою мечту, не стала деревенской учительницей. Никем не стала. И свою судьбу проморгала, и детей потеряла.

А иногда ее посещало теплое, светлое смирение. Ей казалось, что все случилось так, как и должно. Все к лучшему. Кто она такая, чтобы роптать?

В таком состоянии Зоя ходила по пустой квартире, перекладывала с места на место вещицы и безделушки, припоминая, когда и откуда их привозила Фифа. Призраки прошлого окружали ее, давно угасшие голоса пробуждали чувства и воспоминания.

Всю жизнь Зоя о ком-то заботилась. Эта потребность в заботе проникла в кровь ее, в кости и нервы. Фифы не стало, а потребность сохранилась. В ней она видела смысл своей жизни. Если бы не внук Витька, Зойка и не знала бы, что делать дальше. Телевизор, кухня и работа — вот с чем она оставалась. Да еще унизительная участь приживалки в чужой квартире. Уж соседки, бывшие в курсе всех событий в доме, постарались бы расписать смерть Фифы в красках, а саму Зойку смешать с грязью — это для них раз плюнуть. Уж и участковый приходил, интересовался. Спрашивал, на каких основаниях она, Зойка, занимает квартиру покойной Анжелики Федоровны Заболотской. Вежливо, правда, спрашивал, но от этого не легче. А потому она решила заранее собрать чемоданы, чтобы не забыть чего впопыхах. Да и вещей у нее не особо много. В комнате, где когда-то жил ее сын Мишка, она забрала только несколько картин и вазу, подаренную Фифой на Зойкино сорокалетие. И еще томик Шекспира, с которым не расставалась. Больше ей ничего не надо.

В самый разгар сборов она услышала переливчатую трель дверного звонка. Открыв дверь, Зоя обнаружила на площадке Семена и какого-то незнакомого, хорошо одетого человека.

— Как ты тут, Зоя Филипповна? — ласково спросил ее Семен.

— Помаленьку, — ответила она, снова начиная плакать.

— Ну вот. Что же ты слезами гостей встречаешь? — ободряюще обнял ее Семен.

— Так кроме слез ничего и не осталось. Ты не обращай внимания. У меня теперь глаза на мокром месте.

— А мы к тебе по делу.

— По какому такому делу? — насторожилась Зойка.

— Добрый день, Зоя Филипповна, — чуть поклонился молодой человек в костюме и с красивым маленьким чемоданчиком в руках.

— Добрый, — кивнула она.

— Мое имя Добруш Павел Эдуардович. Я нотариус. Вот мои документы. У меня к вам несколько исключительно формальных вопросов, после ответа на которые я смогу огласить последнюю волю Заболотской Анжелики Федоровны.

Зоя неприкаянно стояла перед ними, может быть впервые в жизни растерявшись от такой официальности.

— Ну, чего стоишь-то? — весело подбодрил ее Семен. — Приглашай гостей на чай.

— Положим, на чай у меня времени не будет, но вот если где-то найдется стул и стол, я буду очень благодарен, — улыбнулся молодой нотариус.

— Да, конечно, проходите, — опомнилась Зойка, открывая двойные двери в зал. — Я и сто грамм могла бы предложить.

— Нет, нет! — сразу отказался тот.

— А я бы принял, — вздохнул Семен, — если бы не был за рулем. Но от чаю не откажусь. С твоими булочками.

— Так не пекла.

— Тогда просто чаю. Чай у тебя, помнится, тоже особый получался.

— Так лимонник в заварку кладу, чебрец опять же летом собираю, цвет липовый. А то ты не знаешь! — суетилась Зойка, вытаскивая из буфета чашки. — Я сейчас…

Через несколько минут они чинно сидели за столом и следили за тем, как нотариус неспешно просматривает бумаги. Потом он попросил ее показать паспорт, задал несколько анкетных вопросов и уже после этого достал какой-то конверт.

— Итак, уважаемая Зоя Филипповна, — сказал нотариус после паузы, — перед вами завещание покойной Анжелики Федоровны Заболотской, которое я вскрываю в присутствии свидетеля. Опуская официальную преамбулу, которой предваряется каждый подобный документ, я должен сообщить вам, что все свое движимое и недвижимое имущество Анжелика Федоровна дарит вам без всяких условий, отчуждения и ограничений. В этом суть завещания. Вкратце.

— Как же так?.. — непонимающе уставилась на него Зойка.

— Тебе все старушка наша отписала, тебе! — воскликнул Семен.

— Так мне от нее ничего и не надо. Что же люди скажут? — растерянно спросила она.

— С точки зрения закона никаких нарушений в данном завещании нет, — сказал нотариус. — Все остальное несколько иная сфера. Распишитесь вот здесь, здесь и здесь. Вам надо будет посетить еще домоуправление и налоговую инспекцию, но можете с этим не торопиться.

— Погодите! Я ничего не понимаю… Как же она могла? Как успела? Когда? — подхватилась Зойка.

— Это она меня попросила, — ответил смущенно Семен. — Когда мы с ней и этой вашей девочкой по городу катались, тогда она и попросила отвезти ее к нотариусу. Ну что ты так заволновалась, Зоюшка?

— Я же ни слова ей не сказала. Ничего не просила. Зачем же?.. Ничего мне не нужно! Ничего! Мне же жизни не будет тут. Скажут, что свела ее в могилу ради квартиры этой проклятой! — Зоя заплакала, прижав платок к лицу.

Нотариус невозмутимо собрал бумаги в кейс и поднялся из-за стола.

— Еще Анжелика Федоровна просила меня передать вам это. Он положил перед Зойкой узкий длинный конверт, надписанный несколько прерывистым старухиным почерком.

Зоя повертела конверт в руках, словно не знала, что с ним дальше делать, или боясь написанного внутри.

— А теперь прошу прощения, но мне надо ехать. Дела. Будет время, загляните в мой офис. Вот визитка. Всего доброго, Зоя Филипповна.

Проводив нотариуса до двери, Семен вернулся в зал, где по-прежнему плакала Зойка.

— Ну и чего ты опять разревелась? — ласково потрепал он ее по плечу. — Что тебе люди? Много тебе эти люди дали? Много? А что ты квартиру эту заслужила, так я хоть на Страшном суде присягну. Вот так. Пахала, как проклятая, света белого не видела. Тут все по справедливости.

— Не хочу… Не могу… — всхлипывала она, качая головой.

— Дурочка ты! Прям как не от мира сего. Ведь не заставила же ты ее бумаги эти подписать! Нет. Так что ты разоряешься? Ты вот лотерейный билет купишь, а на нем выигрыш мильен! Что, тоже будешь плакать: «Что люди скажут? Что люди скажут?»

— Я ведь не просила, Сема! Не просила ее ни о чем!

— Ну, не просила. Так Анжелика Федоровна всегда такая была. Вроде стерва стервой, а на самом деле добрейшей души человек. Уж мы-то с тобой это знаем! И тебя она любила. Зоя, говорила она мне, единственная опора в моей жизни. Во как!

Зойка, закрывшись платком, качала головой.

— Так что ж теперь, государству жилье отдать? — разозлился Семен. — Дело, в общем-то, твое, мила моя. Только ты не о себе-то думай сейчас. Внуки у тебя имеются? Имеются. Тот же Виктор. С ним как? Что он от жизни этой, сирота при родной матери, получит? Шиш с маслом. Чай без заварки. Дырку от бублика. Рассопливилась вся, понимаешь… Где у тебя валерьянка? Тут? Или тут? Ага, нашел… Не время, Зоенька, сейчас совеститься. Ты-то пожила на свете, слава богу, повидала всякого… На, пей вот. И не наводи тоску, а то у меня у самого уже руки трясутся! Во, видишь? — он демонстративно вытянул ладони.

Зоя выпила микстуру и замерла, уставившись взглядом в пустоту.

— Все одно не буду тут жить, — произнесла тихо. — Не мое это. Не мое. Только вот если Витеньке…

— Ну и хорошо! — обрадовался Семен. — А то я уж ненароком подумал, что у тебя совсем с головой плохо.

— За своей головой следи! — сердито взглянула Зойка на него.

— Ох, узнаю! Узнаю Зойку! — обнял он ее за талию и чмокнул в щеку.

— Иди, иди уж, окаянный! — слабо отпихнула она его. — Дай хоть в себя прийти. В мыслях все кувырком.

— Ну, тогда бывай здорова. Эх, не было бы жонки, точно к тебе бы посватался! Завидная ты теперь невеста, Зоюшка!

— Сгинь! — хлопнула она ладонью по столу.

В ответ из коридора донеслась задорная частушка:

— Моя милка хороша!

Было бы хотенье.

Но вот денег ни шиша,

Сплю теперь отдельно!

Когда за Семеном закрылась дверь, Зойка осторожно надорвала конверт и вытащила бумагу.

«Дорогая моя Зоя!

Если у тебя в руках это письмо, значит, мой путь закончен.

Горевать об этом не стоит, потому что смерть — такое же естественное явление, как и рождение. Хотя мне будет приятно, если ты, вопреки своему обещанию, прольешь о своей Анжелике пару слезинок».

Зоя надрывно всхлипнула и продолжила чтение.

«Я не хочу каяться перед тобой, потому что все, что я делала, я делала из доброго к тебе отношения. К тебе и к твоим детям. И моя вина лишь в том, что доброта моя была горделива и слепа.

Даже самые непростые судьбы содержат в себе поучительные уроки для окружающих. Ты была моим уроком, моей совестью и моей подругой, в чем я всегда боялась признаться даже себе.

Теперь, когда все наши разногласия в прошлом, я хочу оставить тебе подарок, о котором скажет нотариус. Это самое меньшее, что я могу тебе предложить. Прими его. И попробуй только отказаться! Ты со своей деревенской щепетильностью «мое — не мое» и «что люди скажут?» вполне способна остаться у разбитого корыта.

Вот и все, что я хотела тебе сказать.

Прощай.

Твоя Анжелика».

Зоя перечитывала письмо снова и снова, не в силах успокоить непонятную душевную боль и печаль, рядом с которой все беды мира кажутся лишь бледными призраками, не способными причинить вреда.

* * *

Если бы Кристина хоть что-то понимала в приготовлениях Тимофея, она чувствовала бы себя спокойнее. По крайней мере ей так казалось. Но, как Кристина подозревала, понимание все равно спокойствия ей не прибавит. И в этом она оказалась права.

Они жили в полупустой однокомнатной квартире на Романовской Слободе, которую, как Кристина поняла, Тимофей снимал. И если уж говорить начистоту, то жила только она, потому что сам Тимофей надолго исчезал куда-то с маленьким цифровым фотоаппаратом, а вечером переводил сделанные где-то фотографии в компьютер и долго их изучал.

На все ее вопросы он отвечал: «Не волнуйся, скоро все утрясется», или нежно целовал, или ловко менял тему разговора. Одним словом, всячески уходил от ответа. Но Кристина не могла просто смириться с его молчанием.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — потеряв всякое терпение, спросила она его однажды вечером.

— Кого?

— Канатоходца под куполом цирка, балансирующего без страховки. Мне даже смотреть на тебя страшно. Каждую минуту я жду, что ты сорвешься вниз, и я ничем не смогу тебе помочь. Скажи мне, что происходит, Тимофей? Пожалуйста. Даже эти дети — Вера с Николаем — что-то знают. А я должна только догадываться. Знаешь, меня это нервирует. Я не могу вот так сидеть и ничего не знать.

— Не бери в голову, — улыбнулся он.

— Не брать что? Скажи мне.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за моих проблем.

— Пострадала? Ты говоришь «пострадала»? Я не первобытная женщина, которую надо прятать от саблезубого тигра в дальнем уголке пещеры! — воскликнула Кристина. — Если бы ты был мне безразличен, я спала бы спокойно и ни на что не обращала внимания. «Не брала в голову», как ты изволил мне посоветовать. Мне было бы плевать, чем ты там таким страшным занят. Но все, что касается тебя, теперь касается и меня. Или ты считаешь иначе? Скажи мне.

— Ты не понимаешь, Кристина, о чем просишь.

— Я прошу только о том, чтобы ты не делил свою жизнь на две части, одна из которых будет называться «Я с Кристиной», а вторая «Я без Кристины». Так не пойдет, мой дорогой. Я так не хочу.

— Сейчас не самое подходящее время для откровений, — сказал он твердо, отворачиваясь к компьютеру.

— Ну уж нет! — возмутилась Кристина, разворачивая его к себе. — Я здесь, и ты здесь. Времени у нас полно. Что нам мешает говорить? Или ты считаешь, что я о тебе должна знать меньше, чем ты обо мне? Так?

— Нет, не так. Я обязательно расскажу тебе, когда все закончится.

— Закончится? Это что, какое-то особое условие в наших отношениях? Некий пункт в программе твоей жизни? Мне не нужны условия, Тимофей. И если ты намерен всякий раз держать Кристину в неведении до тех пор, «когда все закончится», то она с этим никак согласиться не может. Она не комнатное растение, которое погибнет от сквозняка, и не дама из XIX века, способная падать в обморок от любой глупости. Я вообще, знаешь ли, многое могу выдержать. Мне, конечно, приятно, что ты меня оберегаешь от неприятностей, но это не тот случай. Говори, иначе тебе будет плохо. Обещаю.

Она лукаво улыбнулась. А он не смог побороть ответной улыбки.

— Ладно, уговорила.

— Стоп! — подняла она руку и убежала на кухню.

Через минуту появилась с двумя кружками кофе. Отдав одну ему, Кристина устроилась, поджав ноги, со своей кружкой на диванчике.

— Вот теперь я тебя слушаю, радость моя. Со всей внимательностью.

— Боюсь, ты пожалеешь, что связалась со мной.

— А ты не бойся, — она отхлебнула кофе и с полным вниманием приготовилась слушать.

— Я совершил ошибку. Возможно, самую большую ошибку в жизни…

Тимофей рассказал о своей женитьбе на женщине, которая его не любила; о том, как ради денег начал работать со Стариком; о том, как они воровали в компьютерных системах деньги и важную коммерческую информацию. Напомнил о маленькой дочке своего друга, для лечения которой срочно понадобились деньги, и как Старик отказал в этих деньгах. Рассказал о своем разочаровании в жизни и в людях.

Говорил он неспешно, как будто слова были уже давно написаны и спрятаны в темном уголке сердца.

Тимофей рассказал, как ушел из команды Старика и как они нашли его через три года, чтобы снова заставить работать на них.

— Для того, чтобы я согласился, они и использовали Кольку. Они вынудили его совершить попытку взлома компьютерной системы одной из фирм, контролируемой Стариком, а потом обвинили в порче программного обеспечения и краже денег со счетов фирмы.

— Ты что, знал Кольку раньше? — удивилась Кристина, забыв про свой кофе.

— В том-то и дело, что нет. Но для меня это вопрос принципа. Я их предупреждал, чтобы меня не трогали, не лезли в мою жизнь ни прямо, ни косвенно. И раз уж они не поняли, то я вынужден объяснить им, как они неправы, более агрессивным методом.

— И как же ты им объяснишь?

— Я их похороню. Образно, конечно, выражаясь. Лучшая защита — это нападение. Я применю метод, который изобрел Иосиф Сталин.

— ГУЛАГ в миниатюре, что ли? — засмеялась Кристина.

— Нет, это Обвинение. Чем больше поток обвинений, чем он чудовищнее, тем больше теряется обвиняемый. Кроме того, мои обвинения не будут безосновательными.

— Например?

— Что ты знаешь о «Насдак»?

— А я что-то должна знать?

— Это биржевой индекс деловой активности крупнейших мировых фирм и компаний.

— Интересно, какое отношение «Насдак» имеет к парню по имени Тимофей?

— На первый взгляд никакого. Но нас связывает одна и та же цепочка обстоятельств. Итак… — Тимофей взял со стола лист бумаги и нарисовал в середине кружочек. — Представь себе крупную компанию X, у которой за последние несколько лет возникли серьезные финансовые проблемы. Проклятый Майкрософт и не таким жизнь портил. Прибыли падают, рентабельность стремится к нулю. Для любой компании такое положение дел грозит потерей доверия инвесторов и акционеров. И как следствие — снижение котировок акций и еще большие потери. Короче, что делают менеджеры компании для улучшения дел? Надеясь на это в будущем, они просто замалчивают размеры убытков, пытаясь с помощью дочерних структур создать впечатление «расширения производства», которое, естественно, требует все новых вложений. Но по сути никаких вложений нет. Есть простая перекачка денежных активов по электронным сетям. И тут на сцену выступают эти самые дочерние структуры — фирмы Y и Z. — На листке появилось еще два кружочка, которые Тимофей соединил стрелочками в треугольник. — Допустим, что компании X не повезло и она связалась с мошенниками, которые специально из своих мошеннических целей создали фирмы Y и Z. Из компании X на их счета с оговоренной периодичностью поступают и с той же периодичностью убывают деньги. Огромные деньги. Перемещение этих денег тщательно контролируется эмиссаром компании X. Этот эмиссар (назовем его мистером X) — кость в горле для руководителей Y и Z. Мистер X — барьер между ними и вожделенными деньгами, так как он уполномочен следить за всеми банковскими операциями. Поэтому руководители Y и Z придумали один хитроумный план, который позволил бы им спокойно завладеть кучей денег, проплывавших до этого мимо их алчных ручек. В этом плане главная роль отводилась твоему покорному слуге, — Тимофей шутливо поклонился, — так как раньше он отлично справлялся с проблемами подобного рода. Но я, как ты понимаешь, поломаю им все удовольствие. Для этого мне надо только одно — поговорить с мистером X с глазу на глаз. Всего несколько минут. Этого будет достаточно, чтобы посадить Старика и его присных в глубокую лужу. Им уже будет совсем не до Кольки.

— Я ничего не поняла, но мурашки по коже у меня уже бегают, — покачала головой Кристина, кутаясь в плед. — И ты знаешь этого мистера X?

— Знаю, — кивнул с улыбкой Тимофей.

— И почему просто не пойдешь к нему?

— Тут нужна осторожность. Не хочу снова оказаться в придорожной канаве. При этом без дыхания и пульса в моих молодых членах.

— Скорее, скорее иди сюда! — потребовала она, распахнув плед. Потом прижала Тимофея к себе и уткнулась носом в его шевелюру.

— Господи, господи! Что же вы, мужики, за Дон-Кихоты такие? Вечно с мельницами воюете.

— Скорее, это мельница со мной воюет.

— Нет, в твоем случае это не мельница, а дракон, — вздохнула Кристина. — Самый настоящий. Не боишься, мой дорогой рыцарь?

— Не боюсь, потому что знаю его уязвимое место.

— А он знает?

— О чем?

— Где твое уязвимое место?

— Наверняка. Но я ударю первым.

— Уж не для этого ли ты притащил свой клоунский реквизит? — кивнула она на большие сумки в углу комнаты.

— Ага. А ты догадливая.

— Просто у твоей Дульсинеи соображалка работает.

— Я очень рад этому обстоятельству.

Она хлопнула ладонью ему по лбу и спросила:

— И когда ты намереваешься поговорить с этим распрекрасным господином, который у кого-то в горле застрял?

— Завтра.

— Так скоро?! — испугалась Кристина.

— Другого случая может не представиться. У него намечается праздник, который я намерен почтить своим присутствием.

— Ты самый ненормальный Дон-Кихот из всех Дон-Кихотов.

— Если ненормальность означает неординарность мышления, расчет, изобретательность и принципиальное неприятие зла, тогда я согласен быть самым ненормальным.

— И самым пижонистым, хотелось бы мне добавить! — засмеялась Кристина, укрываясь вместе с ним пледом.

* * *

— Богдан Сергеевич, почему вы считаете, что Тимофей тут появится? — осторожно спросил Олежек, наблюдая вместе с ним за машинами с дипломатическими номерами, въезжавшими через ворота на территорию особняка.

— Он упрямый парень. Появится, — уверенно ответил Старик. — Обязательно появится.

— Лично я не уверен. Он не рискнет сунуться сюда.

— Я всегда говорил тебе, чтобы ты не судил о людях по себе. Собственное Я — не та мера, которой измеряются характеры других.

Они стояли возле маленькой беседки на краю участка, в стороне от резвящихся детей, голоса которых звучали резко и пронзительно в густом теплом воздухе запоздавшего бабьего лета, решившего одарить горожан последними своими прелестями. Иногда сквозь слой облаков проглядывало солнце и разливало по городу мягкую дымку во всех тонах оранжевого и синего. День обещал быть просто прекрасным.

Старик щурился, отыскивая взглядом своих людей, неспешно прогуливавшихся вдоль забора. На них обращали внимание только дети, которым всегда и до всего дело. Под натянутым тентом начали рассаживаться скрипачи. Из дома для гостей вынесли закуски и напитки. Слышалась бойкая английская речь, смех и стук крокетных молотков. Если бы не вздымавшаяся на горизонте бело-красная телевизионная вышка, можно было бы подумать, что все действо происходит на окраине Лондона, в поместье какого-нибудь эсквайра, созвавшего родственников на обед.

— Где Ира? — спросил Старик.

— Не знаю, — пожал плечами Олежек. — Она свой телефон отключила.

— Нюхом чует, маленькая негодница…

— Чего вы говорите?

— Ничего! — отрезал Старик.

Струнный квартет начал свою программу с «Канона» Пахельбеля. Тонкая ритмичность скрипок разлилась вокруг, подобно запаху меда. Именно в такие моменты жизнь теряла всю свою надуманную замысловатость и мрачность. Все становилось на свои места, как шестеренки в часовом механизме.

Старик, прикрыв глаза, улыбнулся.

— Чертовски хорошо. Правда?

— Чего ж хорошего? Эти едят-пьют, а мы тут торчим, дурака этого караулим! — заметил недовольно Олежек.

— Ты неисправим, юноша, — тихо засмеялся Старик. — Оглянись вокруг, вдохни этот воздух и почувствуй редкость момента. Ибо, как сказал Цицерон, все прекрасное редко. Ах, бедное, бедное вы племя! Вы с такой недоверчивостью относитесь к вещам отвлеченным, что жизнь ваша напоминает серый, унылый холст, который вы упорно стараетесь украсить быстросходящими адреналиновыми красками. И когда адреналин исчезает, холст снова становится серым. Помни, друг мой, радость душе иногда приносят самые простые и незамысловатые явления. Будь то этот прекрасный осенний день, наполненный замечательной музыкой, или тонкие струйки воды, стекающие по оконному стеклу, или первый утренний луч солнца, только пробившийся из-за кромки горизонта. В буйстве чувств, как в наркотике, сначала много удовольствия, но потом ты превращаешься в раба, ищущего все новых острых впечатлений, и не можешь остановиться, пока судьба сама не остановит тебя простым щелчком пальцев. Раз! И все. Оглянешься назад — и не увидишь ничего, что согрело бы душу теплом от сознания познанной когда-то красоты.

— Ну, красоты мне и в бабах хватает, — буркнул мрачный Олежек, ненавидевший такие лекции.

Богдан Сергеевич с огромным сожалением взглянул на него.

— Боюсь, ни возраст, ни опыт не помогут тебе понять столь очевидных вещей. Так и останешься комком первобытных инстинктов.

— Главное — не помереть раньше времени, а остальное мне пофигу, — ухмыльнулся Олежек.

Их беседа была прервана сигналом сотового телефона из кармана Старика. Старик вытащил трубку, взглянул на экранчик, на котором появился номер звонившего, и раздраженно поморщился. После этого отошел от Олега в сторону и ответил:

— Слушаю.

— Я от Владимира Ивановича, — пробасил незнакомый голос.

— Да, я так и понял.

— Буду краток, Богдан Сергеевич. Нам известно, что вы немножко потеряли контроль над ситуацией.

— Не могу согласиться с этим…

— Не перебивайте, — оборвал его собеседник. — Так вот, в связи со сложившейся ситуацией в город прибыл наш человек. Хороший, опытный человек, который поможет вам решить проблему.

— Я же настоятельно просил не доводить до крайностей! — сдавленно прокаркал в трубку Старик. — Просил! Мы сами со всем справимся.

— Владимир Иванович не очень в это верит. Слишком много проколов с этим вашим протеже.

— Где ваш человек? — с неприязнью спросил Старик.

— Вас это не должно заботить. Скажу только, что этот человек уже осмотрелся на местности и выбрал удобную позицию.

— Позицию?

— Да. С которой прекрасно виден дом вашего гостеприимного хозяина. Мне поручено передать вам, что если вы сами изыщете возможность найти и остановить носителя проблемы — прекрасно. Если нет, этим займется наш человек. Он в курсе всего. Несколько минут назад он позвонил мне и сказал, что у вас прекрасный сиреневый галстук и он очень вам идет. Он даже вполне ясно различает рисунок на нем.

Старик тревожно вскинул голову и, нервно поправив галстук, всмотрелся в крыши высившихся вдали домов.

— Я так не работаю. И вы это знаете!

— А мы работаем. И вы тоже об этом знали. Так что не будем зря сотрясать воздух.

— Черт возьми, но не здесь, не сейчас! Здесь полно иностранных дипломатов!

— Что ж, им будет на что сегодня посмотреть, — хохотнул собеседник и отключился.

Старик судорожно выдохнул и подошел к Олежеку.

— Ну, чего там? — полюбопытствовал тот.

— От наших московских друзей. Они надумали перерубить гордиев узел одним махом.

— Чего перерубить?

— Не важно! Господи, неужели можно быть таким тупым!

— Да чего стряслось-то?

— То, чего я боялся, вот что! — прошипел Старик. — Я же просил их не вмешиваться! Просил! Мне все это крайне не по душе.

В этот момент Олежек что-то услышал в своем маленьком наушнике, и улыбка сошла с его лица.

— Да. Да. Понял. Нет, не трогайте никого, — проговорил он в микрофон.

— Что там такое? — спросил у него Старик.

— В микроавтобусе артисты прикатили, — объяснил Олежек.

— Целый микроавтобус? — ужаснулся Старик, спеша по дорожке к дому. — Этому чертовому Остерману что, одного-двух не хватило? Проклятый дурак, вообразивший себя широкой русской душой! Небось, еще и медведей с цыганами нанял! Совершенно невозможно работать в такой обстановке!

— Может, пару человек от дальнего забора отзовем?

— Никого не отзывать! Только пусть кто-нибудь все время держится рядом с Остерманом. Пусть глаз с него не спускает.

Быстро пройдя мимо игроков в крокет, они приблизились к Остерману, отдававшему распоряжения нанятой прислуге на широкой открытой веранде позади дома. Все вместе они безуспешно пытались разжечь огонь в большом самоваре.

— Какой из ваших умников, Богдан Сергеевич, привез сырые шишки? — засмеялся Остерман, увидев Старика. — Я хотел показать этим джентльменам настоящий русский самовар в действии, а тут просто жуть какая-то выходит! Нам всем уже глаза дымом выело. У нас, конечно, есть дрова для камина, но самовар по правилам надо разжигать только шишками. Вот, видите? Один дым — и никакого огня! А еще говорят, дыма без огня не бывает.

— Да, да, ужасная неприятность, — несколько поспешно согласился Старик. — Я накажу этих олухов.

— Что там с нашими журналистами? — неожиданно заговорщицки подмигнул ему Остерман. — Поймали хоть одного?

— Пока все спокойно. Принятые меры дают о себе знать, — вымученно улыбнулся Старик. — А теперь, прошу прощения…

Он не успел договорить. На лужайку в окружении восхищенной детворы выбежала целая толпа ряженых и скоморохов. Они все свистели в дудки, плясали, кричали и смеялись. Одним словом, изображали бригаду сумасшедших на выезде. Их крики даже заглушили Пятую серенаду Гайдна, исполняемую скрипачами.

— Я уверен, он о чем-то догадывается и пригласил эту банду переодетых студентиков назло мне, — сквозь зубы процедил Старик.

— Не переживайте, Богдан Сергеевич, если Тимофей среди них, мы его найдем, — так же тихо ответил Олежек.

— Боюсь, теперь наши действия не будут иметь никакого значения, — вздохнул Старик и оглянулся на веселящуюся толпу. — Надо же! Все как один рожи разукрасили, поганцы!

— Да уж, таких чудиков поискать.

Вся публика пришла в движение, уследить за которым больше не представлялось возможным. Игроки в крокет бросили свои молотки и мячи. Просто прохаживавшиеся по дорожкам с бокалами в руках тоже подошли посмотреть, с чего такой переполох.

Неожиданно к Старику подскочила какая-то дама в жуткой шляпе и нелепых очках. Она потащила его за собой, крича ему в самое ухо почему-то по-немецки:

— Gehen Sie zu uns! Gehen Sie zu uns![25]

— Entschuldigen Sie. Ich kann nicht. Ich kann nicht![26] — упирался Старик, но дама утащила его за собой в толпу, собравшуюся поглазеть на скоморохов.

— Какой милый старичок! — вопила она, цепко держа его за руку. — Какой прекрасный праздник! Я обожаю Россию! Я здесь впервые, но уже успела полюбить ее всей душой! Как ваше имя? Я Марта. Здесь великолепно! Смотрите, мы будем водить хоровод! Какая прелесть! Дети, дети, все беритесь за руки! Все! Все! Какие глупые дети! Ничего не понимают.

У проклятой немки, бог знает как затесавшейся среди англичан, были некрасивые передние зубы, крашеные волосы и жуткий темперамент. Она немедленно вовлекла Богдана Сергеевича в хоровод и при этом смеялась громче всех. Ему ничего не оставалось делать, как скакать с ней под руку.

— Смотри в оба! — успел он крикнуть Олежеку, еле сдерживавшему смех.

— Как весело! Только русские умеют так веселиться! — с энтузиазмом сообщила Богдану Сергеевичу немка. — Кстати, вы так и не сказали, как вас зовут, проказник!

— Богдан, — процедил Старик, не в силах вырваться из хоровода.

— О! Красивое славянское имя. В нем есть что-то румынское. Вы румын? Признайтесь! Я знала одного румына! Он был великолепен… А в чем великолепен, я вам потом шепну на ушко! — тараторила немка.

Остерман, за которым Олежек решил приглядывать лично, подхватил на руки свою пятилетнюю внучку, пробегавшую мимо, и спросил:

— Как вам нравится эта маленькая именинница? Поздоровайся с дядей. Только по-русски! Ну…

— Здаствуте, — выговорила девочка с акцентом то ли по причине своего малолетства, то ли из-за долгого пребывания за границей.

Олежек вежливо улыбнулся. В семейном антураже он чувствовал себя неловко.

— Вы женаты? — поинтересовался у него Остерман.

— Нет. Эта беда со мной еще не случилась.

— Почему же беда?

— Хорошее дело браком не назовут.

— Ну, это банально, дружище. Женитесь. Нет, сначала полюбите, а уж потом женитесь, и все у вас в жизни будет хорошо.

— А мне и сейчас неплохо! — Олежек, глядя на веселящуюся публику, с независимым видом сунул руки в карманы брюк.

— Неужели? — удивился Остерман. — Что ж, вид у вас действительно цветущий, но вид бывает обманчив. Как адвокат, я знаю это лучше многих.

Олежек хотел сказать в ответ что-то резкое, но сдержался. К тому же его вызвали по рации парни, дежурившие у ворот.

— Олег Анатольевич, к вам тут пришли.

— Кто?

— Баба какая-то. Поговорить с вами хочет.

— Сейчас иду! Не отпускайте ее!

Извинившись перед хозяином дома, Олежек поспешил к воротам.

Потом он жестоко корил себя за свою поспешность и неосмотрительность. Но в тот момент Олежек, увлеченный мыслями о поимке Тимофея, никак не думал об осторожности. А подумать следовало бы, потому что, выскочив из калитки, он нос к носу столкнулся… с Валентиной, бедной парикмахершей, которую он бросил сразу, как только отпала в ней нужда. Вид у Валентины был строгий и шикарный. Похоже, она нацепила на себя лучший наряд.

Олег вздохнул и приготовился к привычным намекам на невозможность дальнейших отношений.

— Ну, здравствуй, Олеженька, — заговорила она первой, вальяжно подходя к нему и снимая темные очки.

В то короткое мгновение ему показалось, что все обойдется без женских слез, упреков и истерик.

Он развел руки и ласково улыбнулся, давая понять, что прощает все и желает мирного расставания.

— Ты хорошо выглядишь, — ответил он привычной формулой.

— А ты нет, — последовал неожиданный ответ.

— Почему? — удивился Олежек и в следующее мгновение получил в нос крепким парикмахерским кулачком, обтянутым в черную перчатку.

— Это тебе за Кольку, за сына моего. Ну а заодно и за всех нас, — услышал он сквозь кровавую пелену боли и увидел удаляющиеся по дорожке ножки в черных туфельках и чулках.

— Дура! — заорал он, ползая по тротуару. — Мое лицо! Мои губы! Мой нос! Боже, ты мне нос сломала!

К нему подбежали, подняли на ноги. Кто-то даже заботливо отряхнул пальто, забрызганное кровью. В ужасе за собственную внешность Олежек потребовал везти себя в больницу. Садясь в машину, он плакал и стонал, воображая жуткие раны, перед которыми медики могут оказаться бессильны. Это обстоятельство испугало его больше всего на свете.

Богдан Сергеевич, окрученный приставучей немкой, слишком поздно заметил суету у ворот. Его внимание привлек один клоун, который подошел к Остерману и что-то сказал ему. Тот кивнул и жестом пригласил его в дом.

— Черт! — поморщился он, отдирая от себя Марту, кормившую его тарталетками и историей про горячего румына. — Да где же вы все! Сквозь землю, что ли, провалились?

— Куда ты, Богдан, дорогой?! — кричала ему вслед немка. — Я тебе не рассказала самое интересное! Вернись немедленно! Как некрасиво бросать даму!

Но тот, не оборачиваясь, спешил к дому.

Проследив за ним, немка подхватила свою сумочку и направилась к воротам.

— Auf Wiedersehen, Jungen![27] — игриво помахала она рукой охранникам и очаровательно улыбнулась кривыми лошадиными зубами.

Когда она скрылась за поворотом, кто-то из них сплюнул.

— С такой я только после двух бутылок смог бы.

Его поддержали сдержанным смехом.

* * *

Кристина очень надеялась на то, что хоть чем-то помогла Тимофею. Вообще идея с переодеванием принадлежала исключительно ей самой. Несмотря на упорное сопротивление Тимофея.

«Даже не думай!» — внушал он ей за день до этого.

«Даже не возражай, — отвечала она ему. — Я тебя одного туда не отпущу. Ни под каким видом».

«Кристина, пойми, это опасно!»

«Вот потому я и пойду с тобой. Ты можешь сейчас говорить все, что угодно, но это ничего не изменит. Я уже решила».

«Она решила!» — возмутился Тимофей.

«Да, решила. Мне к разным передрягам не привыкать. Ко всему прочему тебе все равно понадобится помощь, — Кристина напялила парик задом наперед и сказала по-немецки с наигранным кокетством: — Ich bin zum erstenmal in Ihrem Land. Sagen Sie bitte, wo befindet sich das nachste Kaufhaus»[28].

«Господи! Там будет ни одного немца!» — теряя терпение и одновременно смеясь, воскликнул он.

«Значит, я буду одна в своем роде. Неповторимая и замечательная немка Марта. Вот так вот, Lieber Freund!»[29]

«Хорошо. Только прошу об одном. Уходи оттуда сразу после того, как я войду в дом. Сразу!»

«Почему?»

«Так надо. К тому же после того, как я переговорю с Остерманом, может произойти все, что угодно».

«Мне не нравится это определение «все, что угодно». Что это значит?»

«Поговорим об этом после. Я хочу, чтобы ты знала одно — я никогда тебя не оставлю. Что бы ни произошло, я буду с тобой».

Теперь та недосказанность беспокоила Кристину, как беспокоила любая другая проблема, которую можно было решить заранее, но на нее не хватило духу. Увы, иногда с людьми такое случается. Когда неприятные и непредвиденные последствия неминуемы, в их сторону и смотреть не хочется — будь что будет!

Единственное, что она знала: после разговора с Остерманом Тимофею уже не придется свободно разгуливать по Минску.

Кристина перешла на другую сторону улицы, закурила и принялась ждать, поглядывая на лужайку за решетчатым забором, где вовсю шло веселье. Вопреки обещанию она решила остаться.

* * *

Тимофей видел, как увезли Олежека. Вообще-то он рассчитывал на минутное замешательство, которое отвлечет внимание и даст ему возможность подойти к Остерману. Но ярость обманутой женщины и оскорбленной матери была так велика, что бедному Олежеку, судя по всему, крупно досталось на орехи. Что ж, и поделом!

Тимофей отошел от группы скоморохов и приблизился к Остерману, все еще наблюдавшему за весельем с веранды особняка.

— Добрый день, Геннадий Маркович.

— Добрый, добрый, — хитро прищурился тот, глядя на его клоунский наряд.

— Мне хотелось бы с вами поговорить.

— О чем же?

— О компании «ИТФ Компьютере Лимитед». И о том, что я знаю.

— Хм. Интересно, — усмехнулся Остерман. — Ваша изобретательность, молодой человек, изумляет. По правде говоря, я был бы даже напуган этим вашим маскарадом, если бы меня не предупредили о вашем появлении.

— Вас предупредили о моем появлении? — удивился Тимофей.

— Разумеется. Разве вы не представитель настырной журналистской братии, жаждавшей проникнуть сюда?

— Нет.

— Ха! Так я и думал! Кто же вы такой, позвольте полюбопытствовать?

— Я хакер, которого наняли для того, чтобы инициировать скандал вокруг «ИТФ Компьютере Лимитед».

— Молодой человек, вы отдаете себе отчет в том, что говорите и о чем намерены сказать в дальнейшем? — из добродушного хозяина Остерман превратился в адвоката.

— Абсолютно. Уже то, что я сильно рискую, придя сюда, говорит о серьезности моих намерений и важности той информации, которой я располагаю.

— Речь пойдет только об «ИТФ Компьютере Лимитед»?

— Нет, не только, — покачал головой Тимофей.

Остерман задумался на мгновение, пощипывая пальцами толстый подбородок.

В этот момент к ним почти подбежал запыхавшийся Богдан Сергеевич. За ним шли два охранника.

— Одну минутку, Геннадий Маркович! — радостно воскликнул Богдан Сергеевич. — Этого наглеца вышвырнут отсюда в два счета. Ребята…

— А кто вам сказал, что я хочу кого-то вышвырнуть? — ледяным тоном осведомился Остерман.

— Но…

— Я вам об этом даже не намекал. В чем, собственно, дело?

— Геннадий Маркович, мне кажется, ему здесь не место, — покраснел до корней своих седых волос Старик.

— Уж позвольте мне решать, кому здесь место, а кому не место, любезный Богдан Сергеевич.

— Я хотел бы занять всего минуту вашего времени, чтобы объяснить…

— Я уже занят. Посему прошу вас подождать, пока я поговорю с этим молодым человеком.

Последовала напряженная пауза, во время которой Старик сверлил Тимофея уничтожающим взглядом. Тимофей же изобразил губами фразу «все возвращается» и украдкой сделал рукой жест прощания.

— Ладно, — кивнул Старик наконец и нервным движением поправил галстук. — Как знаете. Но на вашем месте я хорошенько подумал бы, прежде чем выслушивать то, что он скажет.

— А разве вы знаете, что он может сказать? Вообще-то журналисты сами спрашивают, а не говорят.

— Не важно. Но, надеюсь, вы, Геннадий Маркович, не будете возражать, если я скажу этому молодому человеку пару слов?

— Если он того пожелает, — сладко улыбнулся Остерман.

После непродолжительных размышлений Тимофей кивнул и отошел со Стариком за угол дома, к решетчатой ограде, выходившей на переулок. «Место как раз для того, чтобы тихо пристрелить», — подумал Тимофей с каким-то азартом. Он не мог не осознавать, что играет в смертельную игру. Особенно если то, что сообщила ему Ира пару дней назад, правда. Но страха не было. Был задор и была злость. Все вперемешку. И еще удовольствие от бессилия, которое читалось во всей фигуре Старика.

Старик достал сигару, откусил кончик, прикурил и выпустил струйку дыма в сторону лужаек, где развлекались гости. В глазах его появилось задумчиво-отстраненное выражение.

— Валери сказал: «Жить — значит походить на кого-либо». А я мог бы добавить — или заставлять походить на себя. И то и другое в равной степени верно и одновременно неосуществимо. Нельзя быть кем-то, кроме самого себя, и нельзя из кого-то сделать свое подобие. В последнем я убедился на своем опыте. В тебе я видел себя, но ты — это не я. Теперь это очевидно более чем когда-либо. Я это осознаю и признаю. Как бы там ни было, ты лучше меня. Но должен тебе сказать, что даже весь набор добродетелей в человеке не спасет его от гибели. Более того, мир крайне жесток к тем, кто взял себе за правило жить без страха и упрека. Таких этот мир ломает первыми. Помнишь, что я тебе говорил о принципах?

— Помню, — кивнул Тимофей. — Сергеевич, у меня нет времени. Можно покороче?

— Дурак! — шепотом рявкнул Старик. — Каждая минута рядом со мной — спасение для тебя! Неужели ты не понимаешь?

— Я догадываюсь, — спокойно ответил Тимофей.

Богдан Сергеевич некоторое время смотрел на него так, словно впервые видел, а потом спросил:

— И тебе не страшно?

— Что изменит мой ответ? Отдашь приказ своим церберам оставить меня в покое?

— Хотя я к тебе относился и отношусь, как к своему сыну, в этом случае изменить что-то не в моей власти.

— А если бы я действительно был твоим сыном?

— Я посоветовал бы тебе выйти отсюда со мной. Немедленно.

— Но я не твой сын, верно?

— Совет в силе.

— Знаешь, Сергеевич, очень соблазнительно последовать твоему совету. Просто жуть как соблазнительно. Но я вот думаю: а что потом? Сделав один шаг назад, я вынужден буду делать такие шаги снова и снова. Назад. Снова и снова. Меня не прельщает перспектива вечно пятиться и презирать себя за это. С меня хватит. Я жить хочу, а не ползать на брюхе перед каждой букой, которая погрозит мне пальцем. И уважать себя хочу.

— Мальчишка! — на лице Старика отразилось яростное отвращение. — Меня всегда поражало, как вы все умеете храбриться на публике, сколько из вас прет напыщенной гордости, сколько досужей самоуверенности! А ведь ничего за этим не стоит! — прохрипел Старик, ткнув его пальцем в грудь. — Ничего! Вы слабаки! Вы щенки, полагающие, что на все проблемы можно поднять заднюю лапку! Вас и выкидывают на обочину только потому, что вы быстро надоедаете мокрыми лужами, кусаетесь там, где надо лизнуть руку, и вечно путаетесь под ногами!

— Ты прав, — перебил его Тимофей. — Тебе не удалось сделать из меня свое подобие. Рук я так и не приучился лизать. Извини, — Тимофей оглянулся на лужайку, где Остерман пил коктейль в кругу гостей.

— Ты не подойдешь к нему, — зло прищурился Старик, проследив его взгляд, но спустя секунду добавил срывающимся от волнения голосом: — Ты не должен этого делать, Тимофей. Послушай меня. Ты стоишь лучшей участи. Если ты это сделаешь…

— Что будет, Старик? Что будет тогда? Меня с детства волновал этот вопрос. И ответ я получал только тогда, когда сам шел и делал. Сам.

* * *

Кристина уже докуривала сигарету, когда почувствовала неладное. Словно какой-то внутренний толчок, похожий на маленькое землетрясение в районе сердца. Причины своего беспокойства она так и не поняла, поэтому поднялась на цыпочки, чтобы разглядеть то, что творилось на территории коттеджа. Но увидела только угол здания и кусочек открытой лужайки, где взрослые чинно прохаживались с бокалами в руках, а дети носились друг за другом и за скоморохами.

Отбросив сигарету, она снова подошла к воротам, у которых дежурили два охранника. Они заметили ее и привлекли внимание друг друга тычками локтей. Кристина приготовила для них самую очаровательную улыбку, какая только нашлась в ее арсенале.

— Verzeihen Sie bitte. Darf ich herein? — спросила она по-немецки и изобразила жуткий акцент: — Ich bin хотеть войтит. Я забыт в туалет ошень дорогой das Armband… э-э, как по-рюски… A, ja! Браслетт! Браслетт забыть в туалет! О, bitte, bitte!

— А приглашение ваше где? — загородил собой проход один из охранников.

— Was? О, не понимай! Я на один минут!

— Без приглашения никак нельзя, мадам, — ухмылялся охранник.

Кристина приблизилась к нему вплотную и прошептала томным голосом:

— Я умей быть ошень, ошень благодарной. Bitte.

Охранник удовлетворенно пожевал губами и, оглянувшись по сторонам, сказал так же тихо:

— У нас вот такого, — он многозначительно окинул ее взглядом с головы до ног, — навалом, мадам. Можете не волноваться.

После этого сделал попытку закрыть калитку, но Кристина проскользнула мимо него и устремилась к дому.

— Эй! Куда?! — заорал охранник и удержал ее за руку.

— Отцепись, козел! — выкрикнула она, пытаясь вырваться.

— Чего? — опешил он от ее чистейшего русского.

— Чего слышал! — Кристина с силой оттолкнула его, а он, в свою очередь, схватил ее за волосы.

— Что за блин? — в руках озадаченного охранника остался только черноволосый парик.

— Стой, коза дурная! — запоздало крикнул второй охранник.

Она не слушала. Она бежала. Двух секунд хватило на то, чтобы сорвать с ног туфли-лодочки. Еще секунды — чтобы разглядеть Тимофея, который шел к толстяку, раскачивавшему маленькую девочку на установленных качелях.

— Тим! — она радостно и одновременно тревожно взмахнула рукой.

Он обернулся.

* * *

— Что будет? — переспросил Старик. — Если тебе действительно не дорога жизнь — иди и делай. Но подумай хорошенько, стоит ли. Ради чего? Ради глупенького пацаненка, который и так отделается легким испугом? Ради людей, которых ты совсем не знаешь и которые плевать на тебя хотели?

— И ради них тоже, Сергеевич.

— Ну, вернешь ты им деньги — и что дальше? Думаешь, они в ножки тебе поклонятся?

— Глупый ты, хоть и пожил много, т покачал головой Тимофей. — Как ты только сам себя выносишь, удивляюсь. От тебя несет, как от старого грифа, который всю жизнь боится упустить свой кусок тухлого мяса. Всю жизнь, Старик. Это много. Самое смешное, что когда-нибудь этот кусок застрянет у тебя в горле и никто тебе не поможет. Потому что ты живешь среди других падальщиков. А вот им на тебя действительно наплевать. Пока, Богдан Сергеевич. Может, еще увидимся.

Тимофей повернулся и вышел из-за дома на лужайку по направлению к Остерману. Увидев его, Остерман шепнул что-то своей внучке и легонько подтолкнул. Девчонка вприпрыжку понеслась к ребятне, поймавшей в плен одного из клоунов.

— Тим! — услышал Тимофей и обернулся. Сердце его в это мгновение сжалось так сильно, что он просто физически почувствовал невообразимую тяжесть в груди. Сердце его стало одинокой планетой в безграничном космосе его внутреннего Я, застывшего в абсолютном холоде.

Он ощутил страх. Но не за себя.

Это был первозданный страх, испытанный, вероятно, первым мужчиной на заре времен. Тем самым мужчиной, который впервые задумался о ком-то, кроме себя и своих нужд. Он посмотрел на свою женщину и неожиданно в его темном мозгу мелькнула мысль-искра! Он представил все морозные ночи, которые провел без ее теплого присутствия. Он вообразил ледяные пещеры, пугавшие его пустотой и незнакомыми запахами. Он вспомнил себя скитальцем, бредущим в одиночестве к гибели, грозившей ему даже от простой ранки, нанесенной разъяренной крысой. Он смотрел на женщину и видел в ней свою вторую пару ловких рук, пару быстрых ног, пару зорких глаз, пару чутких ушей. От этого он сам себе казался сильнее, смелее, ловчее, зорче. И как плохо всего этого лишиться! Подумав так, первый мужчина снял с себя теплую шкуру и протянул первой женщине. Плоть второй половинки нуждалась в такой же заботе, как и собственное тело.

Не в древних ли пещерах человеческого сознания прятался этот страх за вторую половинку? Вернее, страх за то, что она может исчезнуть, и вместе с ней исчезнет двойная сила, уйдет в землю, растворится в облаках, как дым от костра, поблекнет и растает, как тают утром яркие точки на небосводе. И тогда рука сама тянется к руке, глаз к глазу, ухо к уху, губы к губам…

Мысль-искра разгорелась. Свет ее ослеплял благоговейным ужасом, который заставлял придвигаться ближе друг к другу. Это притяжение стало неистребимо, оно лишь усиливалось с расстоянием.

Тимофей увидел Кристину. Она задержалась на краю лужайки, чтобы махнуть ему рукой, а у него не хватило мужества поднять в ответ свою руку. Все в нем дрожало и корчилось в страшной агонии протеста, продиктованного страхом. Страхом за свою вторую половинку, потеря которой сделала бы его слабее, ослепила бы его и превратила в полуглухого и бесчувственного истукана.

И вот чего не следовало второй половинке, так это находиться с ним в эту минуту!

— Кристина, нет!

Секунды на открытой лужайке давили на него невыносимым грузом. Каждой клеточкой своего тела Тимофей ощущал движение самой быстрой стрелки часов. Те мгновения, когда он смотрел на бегущую Кристину, оставляли на его душе огненные полосы, которые, как он подозревал, никогда не заживут.

«Уходи отсюда», — предостерегающе качал он головой, но она с улыбкой продолжала бежать.

«Прошу, уходи… Прошу… Прошу…»

Она все слышала и чувствовала, но не остановилась. С половинками всегда так. Их нельзя просить сделать невозможное.

Земля под ногами Тимофея вдруг обрела электрический заряд, выстреливший в него через подошвы.

Никогда он не был так близок к пониманию своего предназначения в этом мире. И никогда не подходил к разгадке своего существования. Все его невысказанные надежды и стремления, составлявшие суть, корень, потаенный смысл бытия, приближались к нему во плоти и крови. И это было так. Тимофей не мог оторвать взгляда от этого босоногого чуда, спешившего к нему. Чуда, которое он полюбил всем сердцем именно в этот момент прозрения, дарованного людям из неисчерпаемых сокровенных источников, открытых для всех, но не всем доступных.

Тимофей сделал шаг ей навстречу. Обнял, сжал крепко. И тут что-то, чего он ждал, но так и не смог примириться, ударило ему в спину. Силе удара нечего было противопоставить. Инстинктивно рука подалась вперед.

И тут новый удар зашвырнул целую горсть боли в плечо. Мгновенная резкая судорога сменилась липкой, тупой молчаливостью в руке. Его клоунская одежда начала быстро пропитываться кровью. Яркие краски уступали место одной — багрово-красной.

Тимофей отчетливо видел лицо Кристины. Оно превратилось в бледную луну на самой своей исчезающей четверти. А глаза… У кого еще могли быть такие глаза? У кого? Наверное у…

Мысль-искра зашипела и стала гаснуть. Все путалось. Он видел Кристину так близко, что мог пересчитать все веснушки, горевшие на ее бледном лице солнечными крапинками. Он видел ее глаза, которым никак не мог подобрать сравнение. Они сочились влагой, стекавшей по ее щекам полноводными реками прямо на траву. Она лежала рядом с ним — голова к голове — и прикасалась к его губам. Целовала кончики своих пальцев и снова прикасалась. Он ощущал только эти осторожные прикосновения. Ничего больше. Совсем ничего. Только ее глаза и руки связывали его с этим миром.

— Тимофей… Тимофей… Тимофей… — повторяла Кристина.

Проходившая мимо женщина из числа приглашенных громко вскрикнула. Гости на лужайке замерли и разом повернули головы. Еще через несколько мгновений мужчины поспешили к месту происшествия.

— What is it?[30]

— What's happened?[31]

— Is he wounded?[32]

— Take a child. We are leaving immediately![33] — слышалось тихое в быстро редеющей толпе.

— Тимочка, родненький, все будет хорошо, все будет замечательно, — захлебывалась Кристина собственным ужасом и отчаянной верой в чудо. — Ты держись, только держись…

— Уходи, — шевельнулись его губы. — Сейчас.

— Что? — она отказывалась верить.

— Прошу, уходи.

— Нет, я буду с тобой. Я теперь никуда не уйду. Не хочу, не могу…

— «Скорую»! — выкрикнул Остерман. — Звоните в «скорую»! И все в дом!

Кристина понимала и не понимала, что произошло. Она вдруг снова оказалась в каком-то безумном круговороте жизненных узлов и связок, в невероятнейшем, безумном, диком танце, в который ее вовлекла судьба. Что можно было противопоставить ей? Ответа не было. Или он был слишком очевиден. Даже если очень стараться все делать правильно, все равно оказывалось, что от тебя ничего не зависит, не зависело и не будет зависеть. И пусть хоть жилы рвутся от этих стараний, пусть ум заходит за разум, пусть кровь сворачивается от нетерпения и жадного желания жить, любить, дышать и смеяться, а в один миг все рухнет и ничего не сделаешь, не поправишь, не разведешь руками беду. И жизнь замрет, и любовь захлебнется, и дыхание — такое легкое, незаметное — вдруг обернется тяжким бременем, и смех — чистый ручей в летний зной — пересохнет в пустом горле, которое будет рвать на части крик о помощи, крик иногда почти неслышный, но оттого не менее отчаянный.

Что оставалось среди ужаса?

Только они сами.

— «Скорая» не успеет! — орал на крыльце Остерман. — Подгоните кто-нибудь машину! Живее! Quickly, quickly, quickly![34]

* * *

«Тимофейка, сладко спи, сны красивые смотри. Горе, горе — не беда, все растает без следа», — эту фразу мать произносила всякий раз, когда укладывала его спать. И даже когда он повзрослел, слова эти произносились ею иногда со смехом, но всегда именно в тот момент, когда ему было особенно тяжело.

И вот он снова их услышал. Впрочем, услышал ли? Матери давно нет, только голос остался в его памяти. Чтобы вспомнить ее лицо, ему приходилось рассматривать фотографии, а вот голос, интонации, тон, придаваемый голосу настроением, отпечатались в памяти, словно надпись, выгравированная на стекле алмазом.

Голос шел из самого детства, из тех времен, когда счастье родительского внимания окутывало его, будто теплым шерстяным шарфом. Соседские мальчишки, разозлившись за что-то, звали Тимофея «маменькиным сынком», а он не обижался, потому что не понимал, как можно не дать матери поцеловать себя прилюдно, если ей так захотелось.

Все, что касалось родителей, было наполнено светом и приязнью, любовью и радостью. Тимофей пообещал себе, что у него будет так же. Он хотел этого сильнее всего на свете. Все должно было получиться. Эта вера воскресла в нем с появлением Кристины.

Он вспомнил ее слова:

«Я вообще, оказывается, такая женщина…»

«Какая?»

«Которая способна отдать все ради кого-то очень дорогого и не пожалеть об этом. Может быть, я заблуждаюсь на твой счет, и ты совсем не такой, каким кажешься. Но теперь для меня это не важно. Я не хочу упускать это чувство. Оно делает меня сильнее, увереннее, живее, что ли. И впервые мне не хочется ничего попросить взамен».

Он ухватился за этот голос, как за спасительную соломинку, которая помогала ему держаться на плаву, не давала захлебнуться криком боли. Тимофей не хотел потерять этот голос внутри себя. Он злился на каждый посторонний звук, который заглушал его. Но вскоре посторонние звуки стали сильнее. Сначала он различал их с трудом, потом они обрели смысл и насыщенность. Он слышал даже перестук эмалированных емкостей и разговоры в коридоре больных с врачами. Он просто лежал и слушал почти сутки, не желая обнаруживать свое возвращение. Это было все равно что стать невидимым. Люди тогда начинали говорить так, словно его не было рядом.

— Как его состояние сегодня, доктор?

— Без изменений в худшую сторону. А вы вообще, извините, кто?

— Тот, кто, судя по всему, оплатит его лечение.

— Не родственник?

— Нет. Моя фамилия Остерман. Геннадий Маркович. Или Генри. Как угодно.

— Охрана у палаты ваша?

— Да, я нанял их.

— Пусть наденут халаты. Так положено.

— Хорошо, я скажу.

* * *

Кристина заваривала себе кофе, забывала про него и снова заваривала. Иногда, не отходя от окна, лихорадочно затягивалась гнусной сигаретой, которую через минуту с гадливостью тушила в пепельнице.

Уснуть она не могла, как ни старалась, хотя не спала несколько суток. Дошло до того, что Геннадий Маркович заставил ее поехать к нему домой и строго приказал выспаться.

Смешной толстяк! Как она могла спать, когда все свои сладкие сны обменяла на одну только возможность быть рядом с человеком, которого любила больше жизни? Не осталось у нее снов. Не осталось.

В пустом доме Остермана Кристина долго не выдержала. Поехала на квартиру Тимофея, где полдня с остервенением наводила порядок и отвечала на бесконечные телефонные звонки.

«Господи, помоги моему Тимофею!», — с горьким тайным отчаянием суетились ее мысли, отраженные в тенях под глазами, растворенные в кружках с кофе, расплескавшиеся по полу и затопившие, как ей казалось, весь город.

Кристина корила себя за то, что поддалась уговорам Геннадия Марковича и уехала из больницы. И теперь ждала утра, как избавления. Для нее не было ничего кошмарнее этого ожидания. Еще более отчаянным казалось лишь ожидание без надежды в компании с самобичующими мыслями, которые ранили, как отравленные микробами занозы. Что сделано не так? Или сказано не то?

«МНЕ СТРАШНО!!!» — вопило все внутри Кристины. Этот страх делал ее слабой, а ей так необходимо быть сильной, иначе не выдержать этого мучительного беспокойства, не вынести жутких предчувствий, подступавших к ней, словно толпа больных уродцев, на которых и смотреть не хочется, но они все равно привлекают к себе внимание именно своим уродством.

«Как он мог, зная, что может случиться, пойти на эту встречу?! Как? Глупый, глупый, глупый!»

Нет. Она даже злиться на него не могла. Как можно злиться на душу, изливавшую на тебя всю приязнь и искристую пыль надежд? Как непросто смахнуть эту пыль, когда все пропитано ею. Как трудно дышать и думать, когда все чувства, все ощущение жизни сосредоточено на одном человеке, чье имя и образ вызывают в памяти самые приятные, самые сокровенные, самые притягательные моменты. И как жить без этого? Что делать? Куда идти?

«Господи, только бы с тобой все было хорошо! Только бы хорошо!» Кристина свернулась калачиком на диване, закрыла руками голову. Как жестоко… Как жестоко все вокруг. Как страшно! Страшно верить и не верить. Мучительно ждать.

Если бы слезы могли жечь, словно кислота, она этому даже была бы рада. Пусть они прожгли бы ее наконец насквозь и дали пролиться чему-то неизмеримо более горькому, что копилось в ней все это время.

Ее осаждали худшие из предположений. Она ощущала их краем сознания, как ощущается некоторое время после пробуждения ночной кошмар, суть которого растворена в потном ужасе и потому неподвластна детальному анализу. Жуткое чувство потерянности сделало ее больной. Она была связана этим чувством, словно веревками. Ей хотелось разорвать веревки и булгаковской ведьмой улететь в окно. А потом чуткими руками просеять воздух и почуять опасность, уловить ее и тут же ринуться к ней, чтобы заворожить, зашептать, закрутить в колдовском водовороте, который разметает по свету все угрозы, не оставляя от них и следа.

Кристина в своей тревожной полудреме почти видела, как открывает окно, почти ощущала, как тело ее наливается пугающей потусторонней силой, способной на самые жуткие проделки, осязала, как молочный лунный свет, похожий на яд и одновременно на божественный эликсир, струится по стенам и потолкам, потом стекает вниз и плещется у ее ног подобно отъявленному льстецу, замышляющему преступление. Он проникает в ее тело через открытые поры и растворяется в стынущей крови теплым Гольфстримом. Лунный яд внушал Кристине надежду. Подкрадывающаяся городская ночь подбадривала ее, отталкивая нерешительность и страх. Мир готов был преклонить перед ней колени, но она хотела не этого. Она разменивала все возможности на одну-единственную — видеть Тимофея, знать, что с ним все в порядке. Весь мир стоил этого. Ведь в мире, по сути, оказывалось не так много стоящего. Кроме главного — теплого дыхания на плече, слез, слов, сказанных в темноте, смысл которых тает в лихорадочном сознании, познавшем весь ужас одиночества и отрекающемся от него со всей страстью, на которую способен человек, решивший жить иной жизнью, которая потребует от него готовности к немыслимым испытаниям. И эти испытания не испугают его, потому что он встретит их не один и пойдет им навстречу с гордо поднятой головой.

И все это с одним условием — ее рука будет в руке Тимофея.

Он вернется. Не может не вернуться. Потому что он нужен ей, как воздух, как вода, как солнце. И потому что так подсказывала ее колдовская натура и лунные блики, скользящие по занавескам. Об этом твердил город, по которому во всех направлениях текла жаркая лава машин. Об этом нашептывал осенний ветер, одиноко блуждающий среди сиротливых деревьев. На это намекало небо, терзаемое невнятными уличными огнями. Об этом шипели троллейбусные провода, плевавшиеся яростными искрами.

В тревожном полусне Кристина обозревала все, что с ней произошло за последнее время, и не находила ничего, за что могло бы уцепиться сожаление, которое всегда вытаскивало ее крючком на берег разочарования. Все было прекрасно. Прекрасно и… невероятно. И радость, и тревоги, и боль, и ожидание — все сплелось в жаркий клубок жизненной энергии, наполнявшей ее дыханием. До этого она захлебывалась, барахтаясь в темной воде окружающего безумия, сама себе непонятная и противная. Сама себе — жестокий палач. Тимофей бросился за ней в ее собственный бушующий океан и потянул за собой. Он не испугался ее враждебной отстраненности, не отступил перед ее язвительностью, проигнорировал ее рассудочность. И все из-за своей странной убежденности в том, что между людьми, даже в самые циничные времена, может проноситься горячая искра, почти непереносимая из-за томительного обожания, поглощавшего все и вся. Об этом он говорил ей в тишине, и она слышала каждое его слово, внимала ему в счастливом блаженстве, не в силах ни прервать, ни добавить что-то. И слова Тимофея не казались вычурными, надуманными, сплетенными из непрочных сетей сиюминутной страсти.

А вдруг она больше не услышит его слов?

Эта мысль заставила Кристину собраться. Усталость как рукой сняло. Осталась только бредовая боязнь упустить что-то важное.

Она снова отправилась в больницу.

* * *

Тимофей слышал разговор, который, как он понимал, касался его.

— Повезло парню… Гарантированная смерть… Пуля срикошетила от бронежилета и повредила подключичную артерию… Большая потеря крови… Тут у него старые ссадины и сходящие гематомы, как после драки… Но не это главное. Хотя его спас бронежилет, но удар пули пришелся в район шейных позвонков. Вот снимок. Видите смещение четвертого? Это стало причиной тетраплегии.

— Что это значит? Я ничего не понимаю в медицине.

— Мы отметили явное снижение чувствительности ниже линии ключиц, что означает повреждение функций спинного мозга. Позвонок мы вправили. Проведем терапию… Обычно такие вывихи имеют последствия 50 на 50. Возможно полное восстановление двигательных функций, а возможно…

— Я понял.

— Надо время и, разумеется, хорошее лечение. В принципе при оптимистичном развитии событий он способен встать на ноги и жить, как ни в чем не бывало.

— Транспортировка возможна?

— Вообще-то я бы не советовал. Хотя при соответствующем оборудовании и уходе… Вы куда-то хотите его везти?

— Вполне вероятно, в этом возникнет острая необходимость. Он нас слышит?

— Может быть, вы спросите меня об этом? — не открывая глаз, вымолвил Тимофей.

Первые произнесенные после наркоза слова расползались на сухом языке и таяли, как вода на жарком песке, но звук собственного голоса, довольно отчетливый, его успокоил. Тот, кто мог так говорить, не совсем уж потерянный человек.

Через минуту он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Остермана.

— Где Кристина? — вырвался у Тимофея новый вопрос.

— У меня дома. Дочь с внучкой уехали, я предложил Кристине остаться у меня. Ради ее же безопасности. Ты согласен?

Тимофей согласно прикрыл глаза, потому что его голова и шея находились в жестком каркасе, не дававшем даже пошевелиться.

— Она просидела здесь трое суток. Почти ничего не ела. Мне пришлось выпроводить ее отсюда чуть ли не силой. Она твоя девушка?

— Да, она моя девушка.

— Я так и понял. Кстати, ее сюда привезли вместе с тобой. Думали, что она тоже ранена.

— А она ранена? — тревожно нахмурился он.

— Нет, нет, не волнуйся, — успокоил его Остерман. — С ней все в порядке. Чего нельзя сказать о тебе. Тебя спас только бронежилет. Удивительная предусмотрительность.

— Меня предупредил друг. Пришлось принять меры пре… предосторожности.

— Не забудь поблагодарить своего друга при случае.

— Обязательно, — усмехнулся Тимофей. — И вас я тоже благодарю.

— Да уж есть за что! — иронично хохотнул Остерман. — Потому что ты прибавил мне кучу проблем. Я вынужден был использовать все свои скрытые рычаги, чтобы замять это происшествие. Сам понимаешь, как воспринимается стрельба по людям в центре города. Особенно в присутствии дипломатов с женами. Но увы! Этим делом заинтересовались на самом верху. С тобой хотят поговорить следователи.

— Я ни с кем не буду говорить.

— В данной ситуации это несколько, я бы сказал, неразумно с твоей стороны.

— Вы знаете, с чем я к вам шел?

— Понятия не имею.

— Я должен вам кое-что рассказать. Что-то важное…

— Это не может подождать?

— Я и так потерял много времени. Сколько я здесь? Трое суток?

— Чуть больше.

— Скажите, чтобы принесли мои вещи. Там есть кое-что для вас.

— Хорошо, я скажу. Но, в самом деле, может, отложим все разговоры?

— Не надо. Не зря же вы меня так обхаживаете, Геннадий Маркович. Охрану выставили, врачам покоя не даете. Кристинку мою, опять же, приютили. Вам и самому хочется знать, из-за чего меня подстрелили на вашей лужайке. Я буду говорить по возможности быстро и кратко. Надо покончить с этим… Тем более, что чувствую я себя, признаться, странно. Тело, как в соленой морской воде. Или в космосе… Худо дело, верно? Я ведь слышал все, о чем вы тут с доктором болтали.

Остерман, чувствуя ком в горле, нашел в себе силы ободряюще улыбнуться.

Выглядел паренек действительно жутковато. Потеря крови и операция никого не красят, это уж точно.

Передохнув, Тимофей продолжил:

— Я знаю, что у «ИТФ Компьютере Лимитед» года четыре назад начались проблемы. Финансовые проблемы, которые решить самостоятельно она не могла. Я также знаю, что она прибегла к помощи неких дочерних структур здесь и в России. По сути это был и есть сговор, цель которого — замаскировать растущие убытки компании. Сговор выгоден «ИТФ Компьютере Лимитед» и предполагал защиту ее интересов. Моральная сторона пусть остается на совести руководителей компании. Дело не в этом.

— А в чем же? — осторожно спросил Остерман.

— В том, что компания, в свою очередь, связалась с не очень честными, скажем так, людьми. Проще говоря, с мошенниками. Они создали две фирмы — «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис», через которые компания «ИТФ Компьютере Лимитед» прокачивала свои денежные потоки. Просто завладеть проходящими мимо деньгами мошенники не могли. Фирмы изначально создавались как вполне легальные, чтобы не вызвать подозрений у зарубежных партнеров. И потому они придумали план. Как известно, красть всегда легче в суматохе. Возможно, все революции в истории делались гениальными мошенниками. Простите за ремарку.

— Ничего, ничего, — кивнул с улыбкой Остерман. — Ваш рассказ становится все любопытнее. Что же дальше?

— В «ИТФ Компьютере» мошенники нашли человека, который мог обеспечить свободный доступ в служебные помещения. И не только. Мне сказали, что это обычный сотрудник из обслуживающего персонала, но, как я подозреваю, это кто-то из высшего технического состава компании с высоким уровнем допуска. Этот человек брался добыть электронные ключи от дверей, схему здания, в котором располагались офисы компании, и еще кое-что… Достаньте из моей одежды конверт — мне самому тяжело.

Остерман потянулся к окровавленным лохмотьям, которые принесла медсестра, и вытащил конверт «Федэкс».

— Что это? — спросил он.

— Улики. Улики того, что в компании мошенниками завербован «крот». Здесь оформленное электронное удостоверение, ключи от помещений, схема расположения важных офисов. Мечта любого хакера. Технический работник ни за что не смог бы добыть такие вещи.

— Для чего все это? — рассмотрев содержимое конверта, поинтересовался Остерман. — Чтобы добыть информацию? Или деньги?

— Ни то, ни другое. Это мошенникам не надо. Они и не собирались воровать деньги. Вот потому они хотели привлечь к делу меня. Я должен был прилететь в Лондон, встретиться с человеком из компании и забрать у него этот «реквизит» — ключи, схемы и пропуска. После этого мне следовало проникнуть в офис, взломать сервер и оставить на нем программу «салями».

— Это что еще за зверь?

— «Салями» — хитрая, но очень непрактичная программка. Непрактичная для того, кто хочет украсть много денег за короткий срок. Она рассчитана на очень длительное время. «Салями» маскируется под «подпись» менеджера компании и отсылает распоряжение на банковские компьютеры отделять от сумм на счетах пенни, учитываемые компьютерами после запятой. После этого вирусная программа собирает их и автоматически переправляет на отдельный счет.

— Так все-таки деньги! — воскликнул Остерман.

— Ничего подобного, — возразил Тимофей, по-прежнему вынужденный смотреть в потолок.

— Нет?

— Им был необходим сам факт взлома. Меня попросили оставить этому как можно больше свидетельств.

— Господи, помилуй! Для чего же?

— Я так думаю, что некий «стратег» в недрах самой «ИТФ Компьютере» придумал, как помочь компании избежать неприятностей, связанных с аудитом. Все просто. Убытки они списали бы на потери от хакерской атаки. Ведь никто не мог бы сказать, сколько времени действовала программа «салями». Но самой компании крайне невыгодно было бы публично признавать уязвимость своих систем. Скорее всего, они рассчитывали мирно решить эту проблему с аудиторскими фирмами, которые получили бы наглядное свидетельство невиновности руководства «ИТФ Компьютере» в убытках. Мошенникам же крайне необходима была именно громогласная акция. Любой, даже самый мало-мальский скандал привлек бы к «ИТФ Компьютере», у которой и без того проблем выше крыши, пристальное внимание Комиссии по биржам и ценным бумагам. А уж они-то начали бы копать по-настоящему.

Тимофей прикрыл глаза и продолжил:

— Помните, что случилось с американскими «Уорлд Ком» и «Энрон»? В тот же список могла попасть и «ИТФ Компьютере Лимитед». Компанию мгновенно залихорадило бы. Поднялась бы та самая СУМАТОХА, которой ожидали мошенники. Все получилось бы так, как они рассчитывали. На счетах «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис» скопились значительные суммы, принадлежащие компании, сотрясаемой скандалами, аудиторскими проверками и исками кредиторов. Самое время предъявить права на эти деньги. То есть из должников превратиться в кредиторов. И все на законных основаниях. Созданные фирмы никуда и не собирались исчезать, как это обычно бывает. Они все хапнули бы без всякого труда и размолвок с правоохранительными органами…

— Боже мой, — тихо произнес Остерман.

— Здорово, правда? — улыбнулся Тимофей.

Теперь все загадки и тревоги Остермана разрешились.

— Скажи, Тимофей, ты что, все же внедрил эту свою «салями»? — осторожно поинтересовался Остерман.

— Нет. Более того, действуя из офиса «Органа-Сервис», я украл деньги компании «ИТФ Компьютере» со счетов обеих дочерних фирм. И я хочу, чтобы компания обвинила в этом руководителей «Органа-Сервис» и «Ориджн Компьютинг». Я дарю вам их на тарелочке. Берите.

— Как ты все это раскопал?

— Просто я умею копать. Но мне не хотелось бы заниматься чем-то подобным в будущем.

— Верю, верю! Но ты хоть понимаешь, сколько врагов себе нажил тем, что мне рассказал?

— Понимаю.

— И ради чего, скажи на милость, ты все это затеял? Хочешь, чтобы компания тебе заплатила?

— Нет. Мне ничего не надо. Это была не моя игра. Я не хотел в нее играть, но меня заставили. А я терпеть не могу, когда людей заставляют делать то, чего они не хотят. Вообще, это долго объяснять. Что касается денег… — Тимофей кивнул на конверт. — Внутри небольшая визитка. На ней адрес электронного почтового ящика в Интернете. Зарегистрирован на портале tyt.by. Я указал логин и пароль для входа. В ящике вся информация, которую мне удалось добыть. Там же номера счетов. В принципе у меня все. Остальное ваше дело.

Минуту Остерман пристально разглядывал Тимофея, потом произнес задумчиво:

— Н-да. «ИТФ Компьютере Лимитед» практически обречена на скандал. Мне стало это ясно с того самого момента, как они заключили с моей конторой соглашение. Изменить что-либо не в моих силах. Но в то же время я совсем не намерен поощрять мошенников. Совсем нет! Мошенников всегда следует учить уму-разуму. Даже если это и весьма неблагодарное занятие. Что касается тебя… Даже не знаю, как быть. Я простой адвокат, — вздохнул Остерман. — У меня даже в моем нынешнем качестве представителя «ИТФ Компьютере» не так много власти, как это может показаться. Но я попытаюсь сделать все, чтобы помочь тебе, парень, выпутаться. Вот мое слово. А я слов на ветер никогда не бросал. Надеюсь, ты понимаешь, что тебе необходимо скрыться? Хотя бы на какое-то время.

— Да.

— Ну, вот что. Я эту проблему постараюсь уладить, — сказал Остерман, поправляя белый халат, — и ситуация прояснится. Охрана у твоей палаты круглосуточная. Милиция предупреждена.

Потом взглянул на Тимофея с хитринкой в глазах: — Ловкач, ловкач! Думаю взять тебя на работу, как только это станет возможным. Мне ловкачи нужны. Согласишься на меня работать? А?

— Я подумаю, — слабо улыбнулся Тимофей.

— Подумай, подумай, — хохотнул Остерман, прикасаясь к его руке.

— Одна большая просьба напоследок. Я хочу увидеть Кристину. Привезите ее, пожалуйста, сразу, как только она отдохнет.

— Я здесь. Здесь.

Кристина стояла в дверях с большой сумкой в руках.

— Кристина, Кристина, — укоризненно покачал головой Остерман. — Вы же валитесь от усталости. Что же это, в самом деле?

— Ничего. Все хорошо. В меня никто не стрелял, так что я в полном порядке.

— Ну, как знаете. В таком случае разрешите откланяться. Мне надо сделать пару звонков, поговорить кое с кем. Еще увидимся, Тимофей.

— Да. Спасибо.

Больше ничего вокруг не замечая, Кристина приблизилась к Тимофею и с нежностью заглянула ему в глаза.

— Бессовестные, — спустя минуту сделала она вывод, — глаза прожженного авантюриста, который не жалеет ни себя, ни других.

— Тебе так хочется, чтобы я умер от стыда?

— Мне хочется, чтобы ты жил. Тогда я имела бы возможность стыдить тебя до конца твоих дней. Как тебе такой план?

— Совсем не заманчивый.

— А я и не собираюсь куда-то тебя заманивать. Я мечтаю испортить тебе жизнь, мельтеша у тебя перед глазами. При этом постараюсь быть сварливой, обидчивой, любопытной, склочной, подозрительной и ревнивой. Буду ревновать тебя даже к придорожным столбам.

— А вот это уже что-то! К столбам меня еще никто не ревновал.

— Я буду первая. И последняя. Учти это.

Она склонилась и поцеловала его сухие бескровные губы.

— Я мечтал об этом целые сутки.

— Мечты иногда сбываются, — шепнула она. — Они сбываются даже чаще, чем мы думаем. Кстати, о мечтах. Я была в твоей квартире. Твой единственный несчастный цветок мечтал о воде. Еще немного — и он погиб бы в муках. После того, как я его полила, мне пришлось уж заодно и прибраться в твоей холостяцкой берлоге. Очень надеюсь, что ты не возражаешь. Да, тебе от Веры и Кольки большой привет. Они позвонили, когда я была в твоей квартире. С Колькой еще разбираются в милиции, но уже отпустили домой. Потому что руководители некой фирмы «Органа-Сервис» разбежались кто куда. Так что тебе еще один привет от Валентины Ивановны. Господи, ты бы видел, как она двинула этого красавчика Олега в нос! Он вопил на весь переулок, как обиженный мальчик. Она сказала, что в жизни не испытывала такого удовольствия. Еще звонили Димка с Дашкой. Похвалились, что ездят автостопом по Европе. Обещали приехать немедленно, когда я рассказала о тебе. И еще… Тут кое-кто хочет с тобой поздороваться.

Кристина нагнулась, притянула к себе большую спортивную сумку и украдкой вытащила оттуда огромного рыжего кота. На морде Рыжика читались испуг и озадаченность.

— Рыженький, поздоровайся со своим хозяином, — Кристина помахала Рыжиковой лапой. — Как видишь, с ним все в порядке.

— Я не его хозяин, — еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, произнес Тимофей.

— Как? — изумилась Кристина. — Чего ж он тогда в твою квартиру рвался?

— Это соседский кот. Просто он меня любит и иногда заходит в гости.

— Ну вот! Что же ты за человек такой? — спросила Кристина, заглядывая в испуганную морду Рыжика. — Тебя даже соседские коты любят! Блин! Зачем я, спрашивается, такого громилу по всему городу таскала?

Тимофей тихо корчился от хохота и боли. Через мгновение засмеялась и Кристина.

В палату заглянула медсестра и строго шепнула:

— Девушка, немедленно прекратите тревожить больного! Завтра с утра будете смеяться и все остальное делать. А теперь закругляйтесь! Слышите?

— Еще одну минутку!

Рыжик был тотчас отправлен обратно в сумку. Кристина соврала медсестре. Минутки ей было мало. Бесконечно мало.

— Если бы ты знал, как я не хочу уходить. Правда! Я боюсь.

— Не надо.

Она не могла понять, отчего в его взгляде вдруг разлилось столько печали, столько непонятного ей сожаления. На его губах блуждала виноватая улыбка.

— О чем ты подумал, хотелось бы знать?

— Ты слышала когда-нибудь про охоту на лис?

— Даже если и слышала, что из того? — настороженно спросила Кристина.

— Смешная ты. Неужели не понимаешь? Я теперь лиса. И охотники приготовили на меня гончих. Со мной опасно. У меня в последнее время появилось много врагов.

— Ну, я тоже не белая лилия. На меня тоже кое-кто зуб имеет.

— Мне придется уехать. Возможно, надолго.

— А! Теперь поняла. Нет проблем. Я еду с тобой.

— Ты готова к тому, что несколько лет не сможешь появиться здесь? Подумай, Кристинка.

— Интересно, ты хочешь, чтобы я сказала: «Да, дорогой, ты прав. Я останусь»?

— Нет. Не хочу.

— Тогда зачем спрашивать?

— Я не смогу простить себе, если ты пожалеешь, что уехала со мной. К тому же я могу остаться калекой.

— Ты не останешься калекой. Ведь у тебя есть я, твоя вторая половинка. И эта половинка просит тебя закрыть глаза и прислушаться к тому, что тебе нашептывает твое сердце. Слышишь?

— Слышу. Оно стучит.

— А теперь… — Кристина взяла его руку и приложила к своей груди. — Чувствуешь?

— Да, — шепнул он, не в силах побороть волну горькой радости.

— Вот здесь — твое. А вот здесь, — она прикоснулась ладонью к его груди, — мое. Понимаешь? И не смей меня отговаривать. Ни одного слова на эту тему я тебе не прощу. Я сделала свой выбор.

Ее лицо, на котором нашли отражение все тревоги и печали последних дней, вдруг озарилось улыбкой. Он счастливо улыбнулся в ответ, как человек, увидевший наконец в огромных и безжалостных океанских просторах именно тот остров, к коему стремился в своих заветных мечтах.

* * *

Зоя приехала на автостанцию «Московская» рано утром. Купила билет до небольшого поселка, где теперь жил у новых приемных родителей внук Виктор и внучка Катя. К слову сказать, без этих поездок ей и жить бы расхотелось. Пустая квартира Фифы пугала ее призраками воспоминаний.

Она сидела в автобусе у окна и всю дорогу улыбалась своим мыслям.

Она ехала к внукам, к большой и дружной семье, где ее полюбили, не обращая внимания на мрачноватый характер.

Жизнь снова обрела смысл.

Душой она все еще болела, но радовалась собственной болезни. Она страдала и упивалась своими страданиями, как фанатично кающийся грешник, когда ему хочется всем все прощать, снисходить к недостаткам, оправдывать и благодарить, при этом возлагая всю вину на самого себя, бичуя себя нещадно за то, что никогда и никого не любил.

Она устала. Безумно устала, как пилигрим, бредущий по раскисшей, грязной дороге, потерявший цель. В ее жизни оставалось много вопросов, на которые она сама не могла найти ответов. Возможно, никто, кроме Господа Бога, на них так никогда и не ответит.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Прошу, садитесь здесь. О русские! (Нем.).

2

Сколько дней вы собираетесь пробыть в нашей стране, сэр? (Англ.).

3

Три, четыре! Может быть (Англ.).

4

Добро пожаловать, сэр! (Англ.).

5

Спасибо! (Англ.).

6

Лондон? Конечно, сэр (Англ.).

7

Вы что-то сказали, сэр? (Англ.).

8

Отель «Александра», сэр (Англ.).

9

Сэр? (Англ.).

10

В. Лунин.

11

Ф. Тютчев.

12

Рок-группа из Германии.

13

Бигус — тушеная кислая капуста, иногда с горохом или картошкой — признаться, отвратная штука (прим. авт.).

14

Загадочный (Англ.).

15

Уборщик (Англ.).

16

Что? (Англ.).

17

Следуйте за мной, пожалуйста (Англ.).

18

Я могу взять Ваш багаж? (Англ.).

19

Как пожелаете, мисс (Англ.).

20

Пожалуйста, мисс (Англ.).

21

Вы в порядке? (Англ.).

22

Психоневрологический диспансер.

23

Button — кнопка (Англ.).

24

Пятая поправка Конституции США касается прав человека не свидетельствовать против себя (прим. авт.).

25

Идите к нам! Идите к нам! (Нем.).

26

Извините. Я не могу. Я не могу (Нем.).

27

До свидания, мальчики! (Нем.).

28

Я впервые в вашей стране. Скажите, пожалуйста, где ближайший универсальный магазин? (Нем.).

29

Дорогой друг! (Нем.).

30

Что такое? (Англ.).

31

Что случилось? (Англ.).

32

Он ранен? (Англ.).

33

Возьми ребенка. Мы немедленно отсюда уезжаем! (Англ.).

34

Быстро, быстро, быстро! (Англ.).

Content

Анна Климова
Сердце странника

Примечания