Блонди Елена

Инга

Маме и папе — с любовью и благодарностью

1

Через сверкание далекой воды пролетела черным силуэтом чайка, чиркнула по серебру крыльями, пронесла по камням легкую тень.

Петр прищурился, потер лицо рукой, отшагнув, покачнулся, когда из-под ноги выскочил камень, катнулся по неровностям и поскакал вниз, исчезая за серым краем скалы. Сбоку кто-то вскрикнул. Петр, поморщившись, тут же широко улыбнулся, кладя кисть на край этюдника. Нашел глазами светлую фигуру, кивнул, мол, все нормально. Девушка, спрыгнув с камня, подошла, торопясь и округляя свежий рот.

— Я та-ак испугалась!

Он пожал плечами, вытирая руки мягкой тряпкой. Щеки уже болели от улыбки.

— Не стоит, что вы…

А она, ласково поглядев, вдруг замахала тонкой рукой кому-то за его плечом.

— …милая, — закончил Петр вслед быстрому мельканию светлого платья.

В рамке изогнутых иголок, почти черных на фоне сверкающей синей воды, двое уходили в сторону, вот мужчина придержал девичью руку, спутница ойкнула. Повернулась, найдя глазами художника и улыбнувшись ему, спрыгнула. Исчезла. Как тот камешек, что канул вниз по склону.

— Зато она тебе улыбнулась, — пробормотал Петр, отпуская, наконец, скулы, — со значением…

Вяло посмотрел на рисунок. Полная чушь, чушь и хрень. По сравнению с тем, что торжествующе деется вокруг, слабо и ненастояще. Что случилось с тобой, Петр Игоревич, свет ты мой, Каменев? Где твои фирменные смелые линии, где то, что кричит цветами и оттенками?

— Кричало.

Он сгреб кисти, собрал этюдник, кинул на плечо кожаный ремень. Хмуря брови и шевеля губами, пошел к узкой неровной тропке, укрытой разлапистыми зеленями можжевельника. Ругался.

Инга выдохнула и медленно встала, провожая глазами высокую фигуру в цветных шортах и испачканной на боках белой майке. Мужские плечи перекосились под тяжестью ноши. И она, так же, как он, шевеля губами, машинально рукой поправляла свое плечо, пустое, без ремня, будто помогала нести.

Отводя ветки с плоской неколючей хвоей, Петр вдруг оглянулся. Успел увидеть быстрый взгляд, темные волосы, непонятно мелькнувшие, движение чего-то белого на загаре. Закачалась густая ветка, опушенная тысячью длинных иголок. Пожал плечами, ступил по тропе вверх, и ветки закрыли все, кроме загорелых голеней, щиколоток, обхваченных кожаными ремешками, шлепнула подошва и тоже исчезла.

Инга, не удержавшись на корточках, упала спиной на острые каменные края и снова выдохнула. Успела. Не заметил. Закрыла глаза и стала идти вместе с ним, прослеживая узкую тропку шаг за шагом.

Вот двадцать шагов вверх, через сосновые ветки. Потом по извилистому асфальту через старый парк, там стволы высокие, и между ними слышны голоса и море. Дети кричат. Взрослые переговариваются. Смех прыгает между коричневых стволов, укрытых понизу тонкими ветками кустарничков.

Три поворота, на одном беленький киоск с мороженым и пирожками. И снова тропинка, уже на улицу, где снимает жилье. Жалко, что это не ее улица, а соседняя. А может и не жалко. Потому что из Ингиного двора, если залезть на крышу сарайчика, и пробраться к самому краю, а там оттянуть толстую ветку дуба, виден угол дома теть Тони, и рядом с ним — колонка. Наверное, он умывается там, у колонки, как это делают мужчины, плеская в лицо и на плечи серебряные горсти воды, фыркает, как молодой конь. А ни разу не видела. Не сидеть же на сарайчике целый день, Вива быстренько ее вычислит. Станет спрашивать. Но разве можно говорить с ней — о нем.

Инга открыла глаза и выпрямила спину. Корявый камень надавил лопатки, кожу дергало и пекло. И что она про сарайчик, ведь не додумала, как дошел!

Оттянула краешки шортов, и села, по-турецки скрещивая ноги, сложила руки на блестящих коричневых коленках. Серьезно закрыла глаза, опушенные по тяжелым векам жесткими ресницами. Значит, так… Он уже прошел мимо трехэтажного дома Ситниковых, потом поздоровался с теткой Фэрой, она весь день во дворе. Помахал рукой толстой Надьке, которая сидит под вишней, тряся ногой красную коляску. И, наверное, как всегда делает, понюхал розу, закатил глаза, чтоб Надька гордо захихикала. Вроде она сама эти розы сажала. Отличные розы, штамбовые, алые, как те паруса у Грина, и пахнут. Это Вивин Саныч привез и посадил сперва у себя, а потом уже у него весь поселок растаскал. Тут все так. Посадит тетя Маруся клематис, сезон погордится, какие дивные фиолетовые цветки, с ладонь размером, легкие, как бабочки. А на следующий уже год по всем заборам такие же цветы. Так что, зря он Надьке восхищается.

…А теперь он зашел во двор. Свалил свое волшебное добро на ступеньки крыльца.

Инга вздохнула. Вот сейчас бы ей на крыше сарайчика. Но на веранде их дома сидит Саныч, сьорбает чай, ведет с Вивой умную беседу, а та ахает и ждет Ингу. Конечно, на их глазах на крышу не полезть. Ну, зато можно представить себе, как он там, у колонки. Наверное, и майку снял. Руки у него красивые. И плечи.

Она открыла глаза. И вздрогнула, когда в плечо больно ударилась сливовая косточка. Сжала губы, посмотрев на каменную грядку с краю поляны, встала, отряхивая шорты.

— Что, Михайлова, не выходит каменный цветок, а?

Инга подхватила брезентовую сумку, кинула на плечо.

— Заткнись, Горчичник, — посоветовала узкому лицу над ссутуленными плечами. И пошла к той же тропке, по которой ушел Петр.

— Мечты мечты, — кривляясь, закричал сзади Серега Горчик, выступая из-за камня и суя руки в карманы штанов, — где ж ваша сладость, мечты ушли, а Михайлова?

Еще две косточки щелкнули Ингу по голым плечам, и еще одна ударила под коленку. Она замерла на секунду, раздувая ноздри крупного носа. Медленно повернулась.

— Я тебя, Горчик, рано или поздно убью, понял?

— Не врешь, что ли? — парень оскалился, дернул руками в карманах, так что бедра подались вперед, в сторону девушки.

Она холодно улыбнулась. И, отвернувшись, скрылась за пушистыми ветками.

Горчик смотрел, сузив серые глаза, как они качаются. Выплюнул в руку косточку, прищемил двумя пальцами и пульнул в путаницу ветвей.

Инга быстро шла, ступая по тем воображенным ею следам. Двадцать шагов вверх по тропке…

Скотина Горчик, ведь знает, про вранье, потому и тыкает ей этим. Да именно, не врет. Потому что не умеет. Или, ну как сказать про такое? Вы встречали человека, который ни разу в жизни, ничегошеньки не соврал? А представить себе можете, как живется такому человеку?

Вот идет Инга Михайлова, ученица девятого класса, и за свою жизнь ни разу не соврала. Такое вот Инге Михайловой проклятие на ее стриженую под каре голову. В начальной школе ее за это били, дралась с мальчишками, потому что учительница Анна Петровна, чуть что, сразу «Михайлова, а ну-ка скажи, кто это сейчас хрюкал за моей спиной, или кто это заплевал всю доску на перемене?». Инга не могла врать. Потому сперва как послушная дурочка, отвечала училке. Потом дралась за маленьким стадионом, там, где камыши и болотистая лужа. Потом вылавливала из вонючей воды портфель. Дома сушила учебники. Когда в третий раз сушила, решила — а буду молчать. Тогда Анна Петровна вызвала в школу Виву.

Сворачивая по асфальту дороги к белому киоску, Инга усмехнулась, поправляя на широком плече сумку. Зря она это. Баба Вива надела свое лучшее платье в мелкую клетку, туфли с пряжками, и шляпку с перышком. И предупредительно улыбаясь, раскланиваясь в гулком школьном коридоре с завучем, учителями и даже техничкой, вплыла в пустой класс и там звонко наорала на училку, не давая той вставить и слова. Инга торчала в коридоре, положив потные ладони на холодный крашеный подоконник, и вздрагивала в восхищении, когда через плотно закрытую дверь долетало и разносилось по всему этажу:

— Вы педагог, милочка! Пе-да-гог!

— Бу-бу-бу, — невнятно возражала учительница, но тут же смолкала.

— Ваша обязанность бережно растить вверенных вам детей!

— Бу… — безнадежно пыталась собеседница.

— Не смейте меня перебивать!

«Перебивать, перебивать» — гулко неслось по коридору эхо.

Потом Вива вышла, крепко взяла потную ладонь Инги и увела ее домой. В своей комнате повалилась на диван, сунула под локоть вышитую подушку-думочку и откинула на спинку затейливо причесанную голову.

— Детка, где мой ментоловый карандашик? Боже, какая дикая головная боль!

Инга принесла бабушке лекарство, села на маленькую скамеечку и, наконец, отпустив себя, зарыдала в голос, басом, кривя большой рот и размазывая слезы по щекам кулаками.

В светлой комнате резко пахло мятой, платье на коленке Вивы было шершавым и мокрым от ингиного носа, и рука лежала на ее густых волосах.

— Все, детка, все, не плачь. Теперь она спрашивать о поведении всяких Горчичниковых не будет. Уверяю тебя. А сейчас на тебе рубль, поди, купи нам пирожков, что-то есть хочется.

Готовить Виктория Валериановна не умела и не любила. Так что Инга сбегала за пирожками, и они пообедали чаем.

Белый киоск остался за поворотом и воспоминания кончились тоже. Инга свернула на узкую кривую улочку, напрочь спрятанную под яркой листвой и темными сосновыми иглами. И вошла в калитку, снимая с плеча сумку.

— Детка, — обрадовалась Вива, аккуратно ставя на скатерть пузатый заварочный чайничек, — а я думала, вдруг побежишь на танцы какие, мы с Санычем будем волноваться.

— Еще ж день, ба. Позже пойду, когда стемнеет, на дискотеку, — честно ответила Инга, кивая дяде Санычу. Тот приподнял вместо шляпы чашку с висящим хвостиком чайного пакетика.

Инга обошла стол и нырнула в узкий коридорчик. Пробежала в свою комнату. Если Вива начнет спрашивать, чего это она на дискотеку, если раньше не ходила, придется или молчать, или сказать, что надеется увидеть там Петра. Петра Игоревича, квартиранта теть Тони. А не надо. Чего зря волновать. А то еще спросит дальше.

Босые ноги твердо ударяли в половички, полосато нагретые солнцем. Дальше. Дальше и самой Инге страшно подумать, что там дальше-то. Она стащила шорты и маечку. В трусах и лифчике подошла к зеркалу, высокому, старому, с темными пятнышками амальгамы. Внимательно оглядела отражение. С веранды слышался мерный голос Саныча и такие же мерные ахи Вивы в нужных местах. Нужные места Саныч заботливо отмечал паузами.

— И тада мужики трал вытягнули, на палубу. А оно и выскочило. И пастью тока клац!..

— Ах!

— Ну! И хвостом по сетке, и снова — клац!..

— Ах…

— А то! И рыло у ней, как у свиньи, тока длинное, как у… у муравьеда, вот как он «в мире животных»…

— Ах…

— И зубов ряда три, а то и четыре. Мишка себе взял, как сдохло оно, и исделал чучело. Но что-то там не соблюл, и пока обратно шли, извонялось все и сгнило. Так что вот тока фотографий и навезли. Теперь они в лаборатории, на биостанции…

— Ах. Вы берите пирожок, Саныч. Инга деточка купила, утром, свежие.

Из зеркала на Ингу смотрела, по ее мнению, совершенно никудышная девица. Плечи широки, талия не тонкая, колени костлявые, будто шишек набила на них.

Она подняла руку, вспоминая, как изогнувшись, спрыгнула с камня красавица в светлом платье — беленькая, воздушная, с тонкими запястьями. Тряхнула копной мелких кудряшек и побежала прямо к Петру. Конечно. Если бы ей, Инге, такие ручки, с такими пальчиками, она б тоже к нему побежала, и уже никуда от него бы.

Встряхнула рукой, изгибая кисть. С ненавистью посмотрела на крепкие смуглые пальцы, косточку на сгибе запястья. Умоляюще глядя в зеркало, забрала руками густые волосы, стянула их на затылке. Глаза сощурились, и лицо стало похоже на медный тазик с распяленным носом.

— Корова, — шепотом сказала Инга отражению. Отвернулась и, сев на кровать, медленно стала снимать белье, стараясь не смотреть на грудь с темными сосками и твердые мальчишеские бедра. Был бы он хоть не художник! Ну, пусть бы летчик какой. А еще лучше ученый. В очках. И разбил бы их в самый первый день, полез купаться и хлоп — кокнул об камень.

Она накинула ситцевый халат и повалилась на теплое покрывало.

И вот он без очков, ничего почти не видит, только руку протягивает, в темноте. Вечером. Это вы, Инга? Это ваша рука, да?

Она зажмурилась и правой рукой коснулась запястья левой, стараясь понять, а какая она, ее рука. Подержав, отпустила, и тихо поведя руку выше, коснулась ситцевой оборки на вырезе халата. Пальцы легли на грудь, шевельнулись.

— Детка!

Вива шла по коридору, предупредительно взывая издалека.

— Детка, ты сейчас будешь дома? Саныч нам рыбы приготовил, надо забрать.

Инга стремительно села, пряча за спину виноватую руку, потом зашарила ею по халату, краснея и стягивая его пояском. Прокашлялась.

Вива, деликатно постукав, возникла в дверях. Оглядываясь в коридор, зашептала:

— Инга, деточка, а давай ты пойди? Я ужасно устала, такая жара, прилягу, а Саныч меня утомил донельзя, и всю дорогу ведь снова станет, об этих своих, со свиными рылами. Он Тоне обещал пакет, и нам. Вот и…

— Я пойду, ба. Ты ложись.

Инга кивнула обрадованной Виве и, дождавшись, когда та выйдет, кинулась к шкафу. Цепляясь за вешалки, вывалила изнутри ворох летних вещей. И мысленно застонав, пихнула все обратно, сваливая без разбору. Черт бы побрал крошечное село, жизнь на глазах у всех. Смотрите, наша Инга среди дня нарядилась, а что ж такое-то, деточка, чего вдруг платье напялила, когда уже два месяца одни и те же шорты не снимаешь?

Загорелой ногой она поворошила брошенные на пол вещи. Да и спрашивать не будут. Просто начнут шептаться, провожая глазами…Гляньте, Света Малыхина платье надела с вырезом, ну так у них же, у Малых, снова тот приехал, с Питера, что тем летом крутил с Валькой из Судака. Валька замужем, так теперь Светка на вахту, значит.

Присев на корточки, Инга вытащила майку, черную, с золотым вышитым цветком на груди. Натянула и влезла в старые шортики. Осмотрев себя, схватила щетку и резко расчесала прямые густые волосы. Ну вот, как это там — компромисс. Достигнут компромисс, как в телевизоре всякие политики говорят. Майки ее сама Вива заставляет менять каждый день. Не забывай, детка, раньше белье покупали дюжинами, не потому что так богаты были, а потому что каждый день вечером сняла и в стирку. Сняла и в стирку. Вот бы еще волосы не лежали дурацкой копной, вроде на голове стог темного сена. Ну ладно.

Инга в последний раз посмотрела на лицо с широкими скулами и квадратным подбородком, на темные глаза, всегда немного прикрытые тяжелыми веками, большой рот с пухлыми губами. И неплохо бы — пухлые, но почему такой прямой, как две сосиски рядом положили!

Чтоб не расстроиться еще больше, отвернулась и, сунув ноги в шлепки, ушла, старательно задирая подбородок. Если ей повезет, Саныч пакет для теть Тони тоже всучит, чтоб отнесла. А если повезет еще больше, сам Петр откроет калитку. Скажет что-нибудь. Улыбнется. Он всем улыбается, пощипывая красивыми пальцами короткую темную бороду. И зачем ему борода, ведь вовсе не старый…

Повезло ровно наполовину. Саныч пакет, нестерпимо воняющий рыбой, ей отдал, но калитку открыла сама Антонина, подхватила, ползая накрашенными глазами по золотому цветку на груди, и ушла, крича в дом сладким голосом:

— Петр Игорич, а вам рыбку пожарить или ухички завтра наварить?

Инга совсем было собралась уходить, не дождавшись даже голоса, но вдруг вышел на крыльцо сам. Улыбнулся яркими в темной бороде губами, кивнул (ей, Инге!), и, вытирая руки полотенцем, ответил, все так же глядя на нее:

— А пожарь, Тонечка, к ужину. Вечером по набережной прогуляюсь и после с удовольствием рыбку схарчу.

Инга повернулась, шагнула одной ногой, другой, следя, чтоб не упасть, так вдруг ослабели колени. И пошла медленно-медленно, повторяя и повторяя про себя эти его слова, что говорил, а смотрел на нее. Вечером. Набережная.

2

Дневная жара, накрывшись темным одеялом сумрака, притихла, легла сверху, вдумчиво дыша в горячие уши, обхватывая влажные плечи невидимыми мягкими лапами. Только комары бодро пронизывали ее неподвижную толщу, зудели, прицеливаясь, но, вспискивая, отлетали, испуганные резковатым запахом лосьона, что испарялся с кожи вместе с потом.

Инга, стоя перед высоким зеркалом, аккуратно вытерла мокрый лоб и повесила руку перед собой, соображая, обо что вытереть теперь пальцы. Нахмурилась и решительно провела ладонью по заднице шортов, тех самых, что днем.

Ну да, она уже померила два своих платья, сурово разглядывая в зеркале непривычную Ингу. В белом показалась сама себе похожей на сигаретную пачку, из которой торчали снизу черные ноги, а в стороны такие же черные руки. А лицо просто исчезло, равняясь цветом с волосами. Сняла, сокрушаясь, ну что ж такая квадратная вся.

И надела то, что привезла ей два года тому мать, из Питера. Встала, неловко повесив руки и раздумывая над отражением. Платье, зеленое, переливчатое, будто собранное из узких ивовых листочков, красивое. Вырез такой, длинненький, шея потому тоже кажется длинной. И плечи так сделаны, что родные ингины плечи сразу не как у штангистки. Хорошее платье. Когда мать вынула его из пакета и торжественно раскинула на коленках, поглядывая на Виву, та покивала задумчиво. Сказала ехидно:

— К такому платью, Зоинька, к нему дополнения нужны. Аксессуары. Туфельки, с сумочкой…

Выставила ухоженную ладонь, пресекая возражения дочери.

— … автомобиль — туфли не побить по нашим-то буеракам. И мужчину, чтоб руку подавал, когда выходит. На ковровую дорожку. Красную, да? Как там у вас принято. Ну и сама понимаешь, все это не в четырнадцать лет!

Зоя тогда закатила серые глаза, красиво подрисованные, с серебряными точками на верхних веках и по вискам. Бережно складывая подарок, ответила матери:

— Тысячу раз я уже! У меня там даже угла своего нет, мама. Как устроюсь, пусть приезжает. Через два года как раз поступать, вот и…

Повторила задумчиво:

— Два года…

И успокоенная названным сроком, сунула Инге нарядный пакет, откинулась, как сама Вива любила, плечами на спинку дивана, чуть запрокидывая красиво причесанную головку.

— Положи пока в шкаф, Ини. Это вечернее, такие из моды не выходят. Я его сама шила. Тебе.

На последнем слове открыла глаза, проверяя, точно ли услышали. Вива саркастически улыбнулась, но промолчала. Инга потом поняла почему, когда нашла спрятанную материну фотку, где она в этом самом платье, зеленом, будто из листочков собранном, стоит за шнурами и столбиками, а в центре по красной дорожке идут, сверкая зубами, какие-то актеры-актрисы в вечерних нарядах.

Мама Зоя там гордо стоит, грудь выпятила, плечи расправила, правда, сбоку, и почти закрывает ее большая спина охранника в черном костюме. Ну и верно, она ж просто костюмер, даже и не дизайнер, сидит в цехе, шьет этим самым актерам-актрисам киношные тряпки.

Инге сперва было интересно, — как мать приезжала, она за ней ходила хвостом, и все спрашивала, а как там, а для Золушки, мам, ты шила для Золушки? А вот если шкуры какие первобытные или, например, железяки на рыцаря…

Но мама Зоя терпеть не могла этих разговоров и сразу начинала о другом. Как заходил к ним однажды Шон Коннери (сам Джеймс Бонд, Ини, представляешь, да куда тебе, совсем еще цыпленок), и всем улыбнулся, а ее, Зою, нашел глазами и уходя, специально еще раз улыбнулся… А в другой раз, когда было вручение…

Тут приходила Вива и, сунув внучке денег, отправляла ее за пирожками. Шлепая вьетнамками по плиткам дорожки за расшатанной калиточкой, Инга слышала за ажурными ветками альбиции голоса:

— Зоя, ну что ты голову ребенку морочишь? Тебе мало, что сама живешь, как воробей, ни семьи, ни угла, будто цыганка?

— Мама, о чем ты? Должна же она знать, что кроме этой курортной провинции есть столицы! И вообще она еще бессмысленный детеныш, да все равно не понимает. Успокойся!

…Когда в комнате надела в первый раз подаренное матерью платье, та вошла, и, оглядывая крепкую невысокую фигуру дочери, сказала с холодноватым удивлением:

— А ты и правда, совсем выросла. Жаль, красавицы из тебя не получилось.

С тех пор еще не приезжала, да и почти не писала в последний год. Звонила раза два, на телефон Ситниковым, и Вива потом молчала, растирая по вискам многострадальный ментоловый карандашик, — злилась. А Инга и не спрашивала особенно. Она потихоньку училась жить со своим проклятием честности и понимала — меньше знает, меньше расскажет любопытным соседкам. Скучать не скучала, все равно мать никогда с ними не жила. Приедет, знала Инга, не в этот год, так на следующий, приедет на свою дежурную материнскую неделю, как ее визиты называла Вива.

И вот она снова стоит в зеленом платье перед темным пятнистым зеркалом, ей шестнадцать, через полмесяца — последний год в школе, а потом поступать. Как раз поехать в Питер, привет, мамочка Зоя, а вот и я, твоя взрослая дочь. Правда, денег на билет нету. Ну, это еще нескоро.

Постояв перед зеркалом, Инга платье сняла и снова в пакет сложила. Потому что умная Вива оказалась права. Старые туфли торчали из-под нежного подола как два черных крокодила, а еще в них жарко, тут в шлепках открытых бы вЫходить. И еще нужно куда-то девать фонарик, чтоб не свернуть шею на темных тропинках. Ну и конечно, сумочка — не пакетом же шуршать, прижимая его к боку.

Инга представила, как плывет она в толпе гуляющих, босиком, колыхая зеленый подол, и помахивает прицепленным к запястью фонариком. Вздохнула и платье сложила в шкаф.

Надела рубашечку синюю, с кармашками на груди, и все те же шорты, сунула фонарик в задний карман, деньги и ключ рассовала по карманам рубашки. Оглядела себя в тысячный раз и ушла. По веранде прошла на цыпочках и от самой калитки крикнула негромко в раскрытое окно, забранное сеткой:

— Ба, я погуляю, ключ взяла.

И быстро выскочила, канула в темноту, пока Вива не стала задавать вопросов.

Набережная внизу горела цветными огнями, бумкала лихорадочно перемешанной музыкой, в которую вплетались вскрики и смех, завывание сирены на маленьком прогулочном катере, откуда надсадно орал мегафон усталым хриплым голосом:

— Вечерняя прогулка! Есть места, через десять минут отправляемся…

Инга шла, привычно отводя ветки, с разным запахом, вот сосна, покалывает ладони, а вот прощекотали руку резные кружева альбиции. На поворотах нижние звуки стихали, потом прорезывались снова. В один из приступов относительной тишины, когда свет с набережной померк, отгороженный купой кривых древних хвойников, она замедлила шаги и пошла тихо, прижимаясь к самому краю тропинки и чутко прислушиваясь к разговору в кустах.

— Да ла-а-адно, — уверенно протянул хрипловатый мальчишеский голос, и цвиркнул, сплевывая.

Инга передернула плечами под синей рубашкой. Вот это пацанское, со слюнями на изжеванных окурках, специально такое, мокрое, грязное…

В ответ зашелся пьяненький девичий голос, что-то доказывая через испуганное хихиканье. И парень, не дослушав, снова сказал с ласковой и равнодушной угрозой:

— Да ла-а-дно тебе. Не боись, провожу потом.

Два голоса удалялись, девушка ойкала, шуршали кусты. А совсем рядом, Инга вздрогнула от неожиданности, сказал третий, деловито, еще кому-то в темноте:

— Щас Толян ее, ну и мы подойдем. Как раз и покурим.

Инга прокралась мимо, не дыша, стараясь не узнавать голосов, поводя руками, нырнула в кусты, чтоб пересечь полянку и выйти на другую тропинку. И сбежав ниже, встала, тяжело дыша и вытряхивая из волос сухие листочки. Кажется, это Горчика банда. Снова бухали с приезжими девчонками. Те к ним липнут, вроде они медом намазаны. Вроде таких уродов мало и надо приехать в крымский поселок, чтоб напоили и после творили всякое. С ними. И ладно б еще одна, или парни ловили, насиловали. А то ведь сами лезут, сами ищут. Потом всякие скандалы. А чего докажешь, если наутро девахи даже не помнят, с кем бухали и что, и как оно было.

Свет набережной приближался, плыли по черной воде цветные зыбкие столбы и дорожки. Ревела моторка Сереги Панченки. Вся в фонарях, как комета на небе, выписывала по черному круги белой пеной. А небольшой, стиснутый с краев черными гребнями гор променад, толкался и дышал нарядной толпой гуляющих. Все вперемешку — дети, взрослые, старики с палочками. Сидят за столиками, идут густо — в одну сторону, к ресторанчику Ахмета, что прилепился уже к склону горы, в другую, где к самой воде спускаются полотняные навесы кофейни «У Гамлета».

И рядом с ней, огороженная по кругу железными коваными прутьями, площадка дискотеки, «пятак». Прутья увиты густыми листьями ипомеи, с торчащими сверточками спящих цветков.

Инга прошла мимо, поглядывая вверх, на ступеньки у раскрытых ажурных ворот. Там колыхалась небольшая толпа, кто-то входил, суя тете Марии билетик, кто-то выскакивал, хватая за руку смеющуюся партнершу, отцы тащили на плечах детей, показывали, смотри, мама наша танцует. Вряд ли он тут, хотя на южных маленьких дискотеках все возрасты смешаны, но не представляется как-то, что он, с его темной курчавой бородкой, в шортах по колено и белой рубашке, прыгает, поднимая руки и тряся ногой, или стоит под листьями, разглядывая танцующую толпу. Правда, если он не один, и она захотела потанцевать…

Инга, поколебавшись, медленно обошла приподнятый над асфальтом пятак. У заднем части огороженного круга, где прутья примыкали к каменной коробке эстрады, валялись пустые ящики, несколько поставлены лесенкой. Инга проверила, хорошо ли фонарик в кармане, не выпадет ли. И поднялась на шаткий ящик, схватилась за прутья, оплетенные нежными листьями. Внутри мелькал свет. Скалились цветные зубы, сверкали глаза, волосы менялись, из красных в зеленые. Бегала под ногами танцующих крошечная девочка, с мороженым в руке. И на самом краю, в зарослях, почти рядом с Ингой невозмутимо умывался серый большой кот с порванным ухом. Отрывал лапу от спокойного лица, поворачивал голову, взглядывая, и снова мылся, глядя через лес скачущих ног.

Она вздохнула, отпуская прут. Была бы котом, подняла трубой хвост и пошла себе, через ноги, разыскивая знакомые черные сандалии с пряжками, а над ними — загорелые колени. Угу. Нашла бы, и дальше — очень приятно, кот, очень приятно… Хотя, можно же сразу превратиться обратно, в себя. Нет, лучше в сегодняшнюю, кучерявую. Вот уж он удивится. И обрадуется.

Ящик качнулся, и Инга, взмахивая рукой с оторванным пучком зелени, обрушилась назад, успев за долю секунды представить, как падает и валяется с задранными ногами, красным лицом, и рубашка съехала на животе…

— Черт!

Выпрямляясь на слабых ногах, открыла глаза, с удивлением уставясь в чье-то лицо в сантиметре от собственного. Дернула плечами, ниже которых чужие руки жестко обхватили локти.

Глаза вдруг сошлись к переносице, брови задрались, и все чужое лицо вдруг стало мультяшным, полным дурацкого восторженного веселья.

— Пьяная муха! — сказал знакомый голос. Пахнуло крепким вином и дешевыми сигаретами.

От неожиданности Инга расхохоталась, одновременно не понимая — да кто ж это? Руки на локтях придавили ее сильнее, приближая к себе, грудь Инги уперлась в ребра, плющась.

— Теперь ты, — предложил голос, а лицо превращалось снова из мультика в человека.

— Пусти! — она отступила, выворачивая локти, в ярком свете высокого фонаря, наконец, узнала, — Горчик? С ума сошел совсем? Да пусти ты!

Руки исчезли. Горчик сунул их в карманы, сузил серые глаза и сразу стал самим собой, парень среднего роста, с невнятным ленивым лицом и зачесанными назад выгоревшими русыми волосами.

— Ну, пустил.

— Ну… и все…

Она отвернулась. И вдруг он шагнул ближе, схватил ее руку, дергая к себе. Другой обнял за плечи, чтобы не вырвалась. Рядом грохнула музыка, завыла певица, всхлипывая.

— Ищешь, да? А может показать? Хочешь, покажу? Попозже!

— Что? Да убери лапу свою!

Она вырывалась, тяжело дыша и не понимая, о чем он шепчет, а потом кричит ей в ухо, перебивая тяжелые ритмы из высокой колонки. Это «попозже», оно как там, на тропе, когда один увел девчонку, а двое попозже, придут попозже, когда он ее уже…

— С-скотина!

— Ладно… Я тебя сегодня найду. Как обратно пойдешь.

Она наступила шлепком на его ногу, выворачивая, чтоб побольнее.

И тут увидела его. Он, и правда, водил свою девушку — потанцевать. Спустился с края длинного крылечка, подавая руку, увлек за собой, смеясь и оглядываясь, как послушно бежит следом, откидывая беленькие стриженые волосы, мелькают загорелые коленочки из-под мини-платья.

Инга застыла, замерев на полувыдохе. А он, скользнув по ее красному лицу взглядом, полным радостного ожидания, прошел мимо, таща за руку блондинку, и — скрылись в кустах, укрывающих склон.

Прыгающая песня кончилась, Том Джонс запричитал что-то печальное, вкусно жалуясь, пары за переплетенными лианами затоптались послушно.

— С ноги сойди, — Горчик резко выдернул ступню, и отпустил Ингу.

Та качнулась и встала, механически одергивая рубашку, поправляя волосы. думая с ужасом, он сейчас спросит, этот скотина спросит ее, о Петре, он и так знает, видел же, а сейчас, надо просто побежать, от него…

— Бухнуть хочешь? — деловито спросил Горчик совсем о другом. Инга усмехнулась, ну да, Серега есть Серега.

— Нет.

Развернулась и пошла, стараясь не думать, о том, что там за кустами на склоне натыканы лавочки, такие странные, широкие и низкие, и парни, посмеиваясь, называют их «еблавочками», хвалят архитектора, что придумал и не испугался. Все равно там все, всегда, в этих кустах-то…

— Нет, — шептала Инга, продираясь через фланирующую толпу, кивая и даже улыбаясь кому-то, — не он, нет, он не такой.

Спасаясь от музыки и смеха, от яркого света, что без жалости всматривался в лицо, сбежала по узкой лесенке на пляж. Скинула шлепки и, подхватывая их рукой, быстро пошла по узкой полоске теплого песка, взрытого тысячами ног. Справа валилась на нее праздничная летняя набережная, помахивая ночному бризу полосатыми и белыми навесами, а слева, за широкой полосой галечного пляжа лежала черная вода, терпеливо отражая огни, плела из них зыбкие дорожки.

Тут тоже бродили люди, окликали друг друга, женщины спотыкались на гальке каблуками и мужчины придерживали их под локотки. Или вместе валились, хохоча и разбрасывая ноги.

Инга шла и шла, к зонтикам ресторанчика, а после ушла за них, в темноту, где и песок и галька сужаясь, смыкались и пропадали, уткнувшись в гору. Тут стояла кромешная темнота и казалась еще чернее, из-за яркого света, что остался за спиной.

Оглянувшись, она вытащила фонарик и, проводя по камням узким слабым лучом, полезла вверх, на небольшую седловину, отделяющую самый нос мыса от горного массива. С виду и недалеко, но через десять минут Инга уже тяжело дышала и с беспокойством смотрела, как помигивает слабая батарейка. Нашла сбоку от тропы крошечную полянку, заросшую упругим спорышом, шагнула к черным кустам и села. Выключила фонарик и повалилась навзничь, глядя на сочные мохнатые звезды. Волосы мешали, щекоча скулу и она, поправляя, вытащила оборванную плеть вьюнка со спящим цветком. Подержала в руке, ощупывая. И положила рядом. Ипомея. Как в том романсе, что мурлыкает Вива, когда протирает пыль на комоде, тяжелом как деревянный танк. Как дойдет до портрета в серебряной витой рамочке, так Инга уже знает, сейчас ей слушать про ипомею.

— Белых лилий ипомеи

Белый венчик цвел кругом,

запевала Вива, протирая тряпочкой крупный нос и квадратный подбородок парня с густыми темными волосами, что стоял, обнимая за плечики хрупкую красавицу в платье с большими цветами.

Замолкала и после пела снова, поправляя сама себя, с силой произнося нужное слово:

— Белых лилий Идумеи… Идумеи!

Белый венчик цвел кругом…

А после, задумавшись, снова меняла Идумею на ипомею.

— Ба, — спросила ее Инга, — а почему ты, то так поешь, то другое? А правильно как?

Вива села на диван и, держа в руках фотографию, похлопала рядом, подзывая внучку.

— Видишь, на моем платье цветы какие? Оно белое было, как снег, и большие цветы — сиреневые, с тонкими красными и синими прожилками. Когда совсем истрепалось, я даже заплакала, так его любила. Такая красота, глаз не оторвать от цветков. Они теперь кругом растут, на всех заборах. И для меня — самые лучшие. Это мне было свадебное платье, детка, твой дед Олег мне утром сделал предложение, ждал в коридоре, я надела платье, единственное свое. Мы с ним поехали в загс и расписались. Целый день гуляли вместе. Вернулись к нему, у него комната была, как инженеру, ему дали отдельную. Я вошла, и стали мы — семья. А потом Зойка родилась, в этой самой комнате я ее купала, а платье висело на стене, укрытое простыней, потому что шкафа не было.

Баба Вива на фотографии была очень красивая, и Инга, присмотревшись, вдруг поняла — совсем-совсем молодая.

— Так ты что, поженились, и через девять месяцев уже и родила? — жалея о бабкиной юности, уточнила Инга.

— Почему через девять, — рассеянно отозвалась Вива, отскребая пятнышко от своего юного подбородка под стеклом, — через шесть. Ой. Гм. Инга, детка, там кажется, чайник…

В светлой комнате, — Вива очень любила, чтоб светло, — некуда спрятаться, Инга увидела, как у ее самостоятельной, уверенной в себе аристократичной бабки покраснели щеки. И поспешно спросила, меняя тему.

— Ты его очень любила, да?

— Олеженьку? Обожала! Он меня старше был, на десять лет, я его обожала и все, что вокруг нас, все до чего дотрагивался, обожала тоже. Господи, да я и платье это любила в сто раз больше, потому что Олегу оно ужасно нравилось.

Вива положила портрет на диван и повернулась к внучке.

— А что касается беременности, то именно поэтому за тебя переживаю, детка. Я родила в семнадцать лет, твою маму. Мне бы в куклы играть, а я уже с ребенком, и через полгода — вдова. И твоя мать родила тебя в семнадцать! Я помнила себя и потому попыталась стать тебе матерью, потому что какая из нее мать, она же девчонка была. Совсем. Тебе сейчас столько же, сколько ей было.

— Ба, перестань. Вы с мамой вон какие — красавицы. А я? Да кому я…

— Не смей! Ты именно дурочка, совсем не понимаешь, что мелешь сейчас!

Вива встала, по-королевски распрямляя красивые плечи. Уставила в Ингу тонкий палец:

— Если будешь так думать, кинешься к любому, кто ласково посмотрит! И точно так же получишь ребенка-пеленки, только без всякой любви! Поняла? Достоинство и еще раз достоинство, Инга! А дурное дело, оно — нехитрое, как вон Феля говорит, Надькина мать, и она совершенно права со своей мужицкой присказкой. Секс — дурное нехитрое дело. Полчаса, даже и непонятно, удовольствия или нет, и после этого на руках у тебя живое существо, живая душа! Ох…

Вива вернулась на диван и протянула руку. Внучка послушно вложила в бабкину ладонь ментоловый карандашик. И та, проводя по виску, вдруг спросила:

— Кстати. А ты не знаешь, какое у Фели полное имя? Я все стесняюсь спросить, и все думаю, неужто Офелия?

Инга фыркнула. Феля Корнеева была женщиной толстой и круглой, румяной, как колобок на низеньких ножках, на мужа орала так, что с алычи падали ягоды, и по субботам, выпивая с гостями, пела низким голосом протяжные северные песни. Офелия. О, нимфа!..

— Знаю. Мы в школе стенд оформляли, к юбилею. И там смотрели старые фото и дипломы всякие. Фелицада Максимовна Кушичко.

— Боже мой! — Вива откинулась и замахала рукой, повторяя громче:

— Божже мой!!! Где был ум у родителей, а? Фелицада Кушичко! Детка, а ты не сваришь ли сегодня супчик?

И когда Инга встала, тоже смеясь и радуясь, что сложный разговор о сексе, невинности и беременностях сошел на нет, Вива вдруг сказала, не меняя тона:

— Только сперва поклянись мне, детка. Поклянись, что до семнадцати никакого секса.

— Ба!

— Я немного прошу. Это честно. Я сама не дотянула, и мама твоя Зойка в шестнадцать сломалась. Поклянись мне, что до семнадцати я могу спокойно спать.

Вива ждала и Инга с чистой совестью кивнула, сердясь на бабку за то, что мелет пустяки, ну, какой секс, да кому она… (стоп, хватит):

— Клянусь. Правда, честное слово, клянусь, ба, никакого секса до семнадцати. Ну, хочешь, до двадцати поклянусь?

— Нет-нет, — испугалась Вива, — еще чего, иди, иди уже. И спасибо, золото мое. А супчик сделай грибной, там сушеные остались, что Саныч приносил.

Лежа на теплой траве под теплым небом в крупных звездах, Инга думала о том разговоре. Потому что думала о кустах и еблавочках, о том, что он совсем взрослый, а та, что ушла с ним — такая красивая. И он повел ее туда не целоваться. Если бы не дурацкая клятва, еще неделю назад можно было самой взять его за руку, молча. И повести самой. Потому что, это недавно она думала, да кому нужна-то, но когда полюбила его, у нее будто изменились глаза и стали видеть другое. Этими новыми глазами Инга увидела — все делают это. Все и всегда. И делали. И если в саду под вишней сидит толстая Надька Корнеева, тряся ногой коляску, то значит, кто-то делал это даже с Надькой, у которой редкие зубы и пахнет от школьных рубашек. А до того делали с Надькиной матерью, шепча ей — Фелицада, о нимфа, или что там еще. Или не шепча, но — делали!

Теперь он уедет. А семнадцать исполнится ей только в самом конце июля следующего года! Ну, какая же она дура, дура, поклялась и вот теперь все упустила!

Нынешней ночью он снова ей снился.

Она повернулась на бок и поджала колени к животу. Обхватила их руками. Теперь ей казалось — голая, потому что не видно, что за спиной, потому что лежит, а не сидит или стоит, и ведь не пляж и не солнце. Ночь, темнота, она лежит посреди мира, чутко слыша, там за ее спиной — он. И сейчас бережно тронет плечо, разворачивая лицом вверх, и вместо звезд будут его широкие плечи и очертания темных вьющихся волос.

Потому, когда плечо тронула рука, Инга послушно и медленно повернулась, глядя внутрь себя дремлющими глазами. Открыла губы, поставляя их поцелую.

3

Под лопатками мягко подавалась упругая травка, издалека бумкала музыка, пища и вскрикивая. Проревел катер, выходя на вираж.

А на темном и неожиданно тихом склоне к еле видному лицу склонялась мужская голова. Вот кашлянул неловко и взял за плечи, ласково прижимая к траве.

Инга открыла глаза, с трудом поднимая потяжелевшие веки. Сердце бумкало так же сильно, как дальняя музыка. И ахнув, забилась, выкручиваясь из чужих рук.

— Нет, нет, что вы, не нужно так, — забормотал голос, стараясь быть убедительным, — ну что вы, я так, я подумал…

Силуэт откачнулся. Что-то булькнуло, звякнуло стекло. Инга, опираясь руками, дернулась, отползая к черным кустам, напружинила ноги — вскочить. Еле различимый в рассеянном зыбком свете силуэт отвернувшись, хлопал рукой вокруг себя.

— Да где же… А, вот. И не разлил! — засмеялся тихо, срываясь в хихиканье. И блеснув стеклом в руке, снова обратился к ней, выставляя белеющую пустую ладонь:

— Я просто. Я познакомиться хотел. Простите. Вы шли и шли, я смотрю, такая вот идет. И я пошел. Потому что один, а знаете, как оно печально. Один когда. Вы не бойтесь. Я тут. Я вот, — он отполз подальше, почти на самую тропу, сел там, опираясь на руку и закрывая черной фигурой слабый свет на дальней воде.

Инга незаметно выдохнула. И горячо покраснела, вспоминая — вот дура, лежала и уже рот открыла, целоваться. А он хоть и пьяненький, но похоже, не опасный.

— Какая?

— Что? — силуэт подался вперед, с готовностью ловя внезапный вопрос.

— Вы сказали, смотрю, она такая. Я. Какая такая?

— А… — мужчина завозился, перехватил удобнее снова блеснувшую бутылку, сел прямо, помавая в ночном воздухе неверной рукой.

— Ну… такая вот. Вся. Та-кая в-воз-душная. К поцелуям зо… зовущая…

Икнул и сокрушенно добавил:

— Из-вините.

Инге стало нервно смешно. Кровь толкалась в живот и в руки, то горяча, то холодя кончики пальцев, тело казалось вставшим на дыбы чужим и опасным зверем. Вдруг мелькнула мысль, о матери и Виве, остро, мгновенным пониманием, вот они, их шестнадцать. А сейчас — ее.

Она прогнала дрожь и постаралась сосредоточиться на словах собеседника.

— Это вы меня путаете. С кем-то другим. Воздушная, ага. Сказанули.

— Да? — послушно удивился мужчина и согласился, — ну, да, наверное. Но все равно. Вы тут одна. И я — один! — голос его задрожал, купаясь в жалости к себе, одинокому, — д-думал, скрасим, скрашу, то есть. Или ты, ну вы, скрасите.

Еблавочки, подумала Инга. Петр, стриженая блондинка, мини, еблавочки. Черт и черт, лучше бы она сидела дома, слушала Саныча, варила суп. Тоже мне, романтику поперлась искать, на глаза попадаться. Набережная, вечер. Идиотка, корова в облезлых шортах.

— Ну, так как? — с надеждой спросил невидимка и потряс булькающую бутылку.

Инга оглядела пропадающий в темноте склон, нащупала рукой шлепки, подтащила их на всякий случай поближе, если вдруг бежать вниз. Ответила:

— Я б скрасила. Но вы же ко мне полезете? А я несовершеннолетняя. Можете сесть.

— А я и сижу же? — удивился мужчина, умолк и, осознавая, сказал почти трезвым голосом, — а… а-а-а… ну…

Инга ждала. Силуэт поворочался, вглядываясь в яркий пласт набережной, светя распахнутым воротом светлой рубашки. И махнул блеснувшей в руке бутылкой.

— А, — сказал с интонациями «гори оно все», — я тогда… просто выпью тут, с вами. Если не против. Вы. А то совсем тоска.

— Я тоже выпью, — решительно согласилась Инга. Устроилась удобнее, обхватывая руками колени.

Мужчина подумал и кивнул, протягивая бутылку.

— Вы глоточек, да? А много не надо, а то посадят за с… за…с-с-с…

— Спаивание несовершеннолетних, — подсказала она, отобрав бутылку, сделала большой глоток, вернула владельцу, — я даже с вами знакомиться не стану. Чтоб вы не боялись. Лица не вижу, как звать не знаю.

— Я не боюсь, — возмутился тот, припадая к горлышку, — но спасибо.

Вино было сладким и тягучим, будто его наплавили из конфет.

— Мускат? — спросила Инга после второго глотка.

Мужчина закивал, вытирая рот.

— У вас тут вино! Настоящее. Мускат, да. А у нас вот борьба с пьянством. Трезвые свадьбы. Вот…

— У нас тоже. И виноградники вырубают. А там элитные сорта, жалко.

— А я был секретарь. Комсомольской организации секретарь, — похвастался внезапный собутыльник и пригорюнился, — прямая дорога была. Светлая! В осво-божденные идеологические работники. Институт. Дальше снова секретарь, коммунистической значит, организации. И бабах — перестройка. Теперь вот продавец, в комке. Лерочка заведует овощебазой.

— Все равно устроились.

— Ну… да.

— А чего ж без жены приехали? — продолжала допрашивать Инга. Думала про себя, вот сидит, такой же, приезжает на юг, трясет тут кошельком, снимает девиц. Потом обратно к жене поедет. У Петра тоже, наверное, жена там, в его Москве.

— А была, — обрадовался мужчина, — мы вместе тут. Были. Поехала раньше, чтоб Кольку забрать от бабушки, а я завтра. Неделю я без нее, ну и… Извините, меня, вас как зовут, я не знаю. Как?

— Инга.

— Божественно! Вот я решил, ну надо, наверное, как все. Приеду когда и рассказать там, мужикам. Было! Приключение значит, было. Девушка. Вся такая…

— Воздушная, — подсказала Инга. И оглянулась. Нервное возбуждение прошло, от выпитого стало ей совсем печально и невыносимо одиноко.

Мужчина гулко глотал, запрокидывая бутылку к звездам. Отнял пустую от губ и аккуратно положил рядом. И стал мягко валиться набок, невнятно договаривая:

— К поцелуям… зовущ…

Инга встала, держа в руке шлепки, осторожно обошла скорченную фигуру, лежащую головой на изгибе тропинки. И медленно пошла вниз, нащупывая тропу босыми ступнями. В голове легко кружилось, глаза закрывались и резко распахивались сами. И снова накатило изнутри, сильное, злое, захотелось стать огромной, как ураган, пронестись, руша навесы, расшвыривая столики, протекая ледяными пальцами в распахнутые входы ресторанчиков. Найти там его, оторвать от хихикающей блондинки, которая вся воздушная, зовущая. И прижимая к ветреной груди, унести, забрать вверх, чтоб закричал, ужасаясь ее силе.

Глотая пересохшим ртом, она спрыгнула на песок. Быстро поправила рубашку, провела руками по бокам, отряхивая шорты. И сунув ноги в шлепки, побежала по лесенке в усталый свет вечернего променада. Сейчас она дойдет до первой тропы вверх, к поселку, укрытому густой листвой, пробежит по узкой асфальтовой дорожке и нырнет на свою улицу. Прокрадется в комнату, открыв калитку и дверь своими ключами. И кинется спать, выгоняя этот дурацкий день в прошлое, пусть уже скорее закончится.

Горчик догнал ее на первом повороте лесной дороги. Она и не слышала шагов, остановилась резко, когда обошел и встал, освещенный узким лучом фонарика. Покачивался, держа руки в карманах. Сверху на русые волосы падал свет фонаря, прикрытый листьями.

— Чего тебе? — хмуро спросила Инга, делая шаг в сторону, обойти. Горчик тут же ступил, загораживая дорогу.

— Бухала? — холодные глаза осматривали ее рубашку и растрепанные волосы.

— Не твое дело!

— Я обещал? Показать. Ну?

— Что ну?

— Ты, Михайлова, дура или прикидываешься? Пошли, тут недалеко.

— Не пойду я с тобой! — возмутилась Инга, начиная тяжело дышать, — дай пройти!

— Не боись. Не трону. Хахаля покажу твоего и иди, куда шла, — Горчик внимательно смотрел в сердитое лицо. И кивнул с досадой, когда она, замерев, беспомощно переспросила:

— Хахаля? Моего?

— Каменева твоего. Еще скажи, не хочешь увидеть, как он там сейчас…

Инга молчала, ловя разбегающиеся мысли. Дорога была пуста, тускло светили редкие фонари, Горчик ждал и только время от времени дергал плечом, когда особо громкий комар зудел у щеки. Не отрывал глаз от ее растерянного лица. И Инге захотелось его убить, за то, что этому, с прицельно узкими глазами и говорить ничего не надо, ври или не ври, а он смотрит и все на ее лице читает.

— Не хочу, — честно ответила она, — но покажи, все равно.

Серега усмехнулся и длинно сплюнул в сторону.

— Пожалеешь ведь, — предупредил, отворачиваясь и идя впереди.

— И пожалею, — угрюмо сказала она в узкую спину, — тебе-то что.

И пошла следом, свирепо злясь, что проклятый день никак не кончается.

У спящего закрытого киоска Горчик не повернул наверх, а пошел дальше, не глядя, идет ли она следом. Она шла, держа в руке выключенный фонарик. Эта дорога, что виляла меж старых сосен парка, вела в другую часть поселка, еще три поворота и откроется горсть неярких огней, в небольшой долинке — домики, все с пристроечками и крошечными верхними этажами. Тоже три небольших улочки, прихотливо вьющихся по лесистым склонам, днем и не поймешь, что тут не одна дача, а много домов настроено, только красные крыши кое-где торчат над темной зеленью, а другие спрятались и не видно их. Но все тот же поселок Лесное, но прямого выхода к морю там нет, сплошные кручи. Так что купаться все идут через парк, мимо Ингиного Лесного и дальше вниз, к набережной.

Из-за поворота выступили три черных фигуры, и она, отвлекшись от рваных размышлений, остановилась, по спине поползли нехорошие мурашки. Соврал? Специально завел подальше от домов, и сейчас они ее окружат, и тут уже кричи не кричи, да и крикнуть не дадут…

Она не успела в очередной раз мысленно обозвать себя дурой, а Горчик оглянулся и, кивнув, сказал:

— За дерево встань. Погодь, я щас.

Разболтанной походкой прошел дальше, не вынимая рук из карманов, заговорил о чем-то негромко, спросил, выслушал ответ. Кивнул, и, отвечая на невнятный вопрос, смешанный с гыгыканьем, отрицательно покачал головой, засмеялся тоже. Инга стояла за шершавым стволом, смотрела на краешек плеча и отставленный острый локоть. За ним переминались фигуры парней, так далеко и ветки загораживают, не поймешь кто. Но скорее всего Мишка Перечник, и Валька Сапог. Они всегда с Горчиком ходят. Черт, да что она делает тут!

Пока оглядывалась, соображая, не убежать ли, Горчик вернулся.

— Пошли?

Дорога впереди была пуста. Высовывались на нее тонкие ветки кустарника, поблескивали в асфальте слюдяные крошки.

— Чего молчишь? — он шел рядом, шаркая по блесткам старыми сандалетами.

— Я думала. Думала, специально ждут. Когда я…

— Дура ты, Михайлова, — задушевно сказал Горчик.

И она согласилась, кивая:

— Угу. Я знаю.

— Ладно. Пришли уже.

Он свернул в гущу черной зелени и полез куда-то вверх, треща ветками. Инга подумала секунду и полезла следом, наклоняя голову, чтоб не цепляться за путаницу ветвей и листьев. Сердце застучало сильнее. Во рту снова пересохло.

— Тихо, — вполголоса сказал Горчик и, нащупав ее руку, подтащил к себе, — забор сейчас, не ломись, как медведь.

Крадучись, они прошли вдоль штакетника, увитого непременной ипомеей. Инга трогала на ходу спящие цветки, просила их, пусть все не так и страшно, сидят, пьют чай. Но сердце мрачно стучало, укоряя — зачем пошла, ведь знаешь, что он тебе сейчас покажет, не маленькая, каждое лето видишь всякое, на то он и южный поселок, куда едут, как этот сегодняшний на полянке, чтоб — приключение.

И, отпуская равнодушно исчезающие в темноте цветки, знала, все равно дойдет. И посмотрит.

— Вот, — хрипло сказал Горчик и, толкнув ее к белой неровной стенке, поставил перед окном, завешенным складками кружевного прозрачного тюля. В небольшой комнате мерцала свеча, одна створка была открыта, занавеска висела криво, наискось открывая теплое красноватое нутро, и оттуда, вместе с резким дымком травяной китайской спирали, исходил тихий шепот и смех, тени вскидывались, перекрывая свечу, и упадали, блестя мокрой от пота кожей на обнаженной спине. И кладя розовые блики на белые волосы женской головки, еле видной за мужскими плечами.

Инга стояла, не замечая, что Горчик держит ее за локоть. Занавесь, открывая плечи и головы, прятала в тонких прозрачных складках, одновременно показывая — продолжение голой мужской спины и напряженные стройные ноги, скрещенные над загорелой поясницей.

Пламя свечи запрыгало, замелькало, будто подстегнутое тихими стонами, что все убыстрялись, повторяясь и повторяясь.

— Ах-ах-ах, — говорил маленький огонек, и сердце Инги дергалось, в такт ударяясь в ребра, больно-больно-больно…

И вдруг замерло все, закаменело. И, застыв сама, она вязко припомнила, вот только что был крик, тихий, сдавленный, но крик, и поверх него — мужской стон, со смехом. А нет уже, и осталась только цепкая рука на ее запястье, дергала, шепот тыкался в пылающее ухо:

— Пошли. Быстро!

Быстро никак не получалось, и будто плывя в киселе, она сделала шаг назад, вяло повинуясь цепкой руке. А глаза все были в комнате и, на острие взгляда, он отлепился, потягиваясь и вставая в полный рост, пошел прямо на нее, сверкая зубами и яркими губами в темной бородке, блестя свежим потом на широкой груди, и еще было там, ниже, что она, оказывается, и не видела никогда живое, а только на картинках… Протягивал руку, говоря вполголоса. Что-то про комаров, поняла, отступая за Горчиком и мягко валясь в кусты, когда дернул сильнее, другой рукой пригибая ее голову.

Длинно прозвенели кольца на карнизе, снова колыхнулся за кружевами теплый свет, смешиваясь с тихим довольным смехом.

И когда прошла целая вечность, свет заслонило хмурое лицо, еле видное, окруженное по ушам красноватой каемкой.

— Пошли? — сказало лицо, и она послушно кивнула, вставая и отступая дальше, за деревья.

Дорога снова ложилась под ноги, вдали изгибалась первым своим обратным поворотом. Еще два и забелеет под кривой сосной спящий киоск, а от него тропинка вверх. Вива спит. Или не спит, слушает, когда придет ее глупая Инга. А если влезть на крышу сарайчика, пробраться к самому краю и отвести лохматую ветку дуба, что навалился на их забор со стороны соседней улицы, то можно увидеть край белого дома. И не увидеть колонку рядом, потому что темно. Но она там, и тетя Тоня там, нажарила рыбки, чтоб схарчил на ужин. Только его там нет. У него — приключение.

— Она у Мишкиной тетки снимает комнату, — сказал Горчик над ухом, — уезжала вот на юбэка, каталась по дворцам всяким. Он за ней еще неделю назад бегал. Да уехала. Сегодня вернулась.

— Да, — пусто сказала Инга. Свернула на тропку, пошла вверх, не оглядываясь.

— Слышь, Михайлова. Подожди.

Не оборачиваясь, она встала, и Горчик шепотом ругнулся, натолкнувшись на ее спину. Обошел, заваливаясь в густые кусты. Помолчал, ожидая вопроса или хоть как-то проявленного интереса. Не дождавшись, сердито сказал:

— Вопрос есть. А ты чего на дороге испугалась, когда пацаны подошли?

— Думала, ты меня обманул, — вяло ответила Инга. Ей очень сильно хотелось домой, чтоб совсем одна. Но все же Горчик хлопотал, отвел и вот провожает. Надо быть вежливой…

— Думала, сейчас отведете куда…

— Обманул? Тебя? — он усмехнулся. Она не видела в темноте, но услышала, сердитую в голосе усмешку, беспомощную какую-то.

— Тебя, Михайлова, обманывать, все равно, что с калекой драться. Ты же у нас только правду говоришь, так?

— Да…

— А вот скажи мне…

— Сереж, дай я домой пойду, а?

Она терпеливо ждала, когда отступит, пропуская.

— Сейчас пойдешь. Провожу до калитки. Скажи, как это — никогда не врать?

— Хреново это. Сам знаешь.

— Откуда ж?

Она будто проснувшись, вгляделась в черный силуэт, смазанный листьями и тенями. Сказала, вдруг разозлившись:

— А ты попробуй! Слабо, да?

— Нет, — медленным голосом сказал Горчик, — спроси.

— Что?

— Что хочешь…

Оба замолчали. Он ждал. Инге стало неуютно. Ждет, будто понукает ее. И ответит — правду. Кажется, и дышать перестал, ждет.

— Он… он ее любит?

Горчик ссутулился и выдохнул с досадой.

— Нет! И она его — нет! У нее муж, нормальный такой, бизнесмен.

Внутри Инги будто сорвались, развязываясь, жесткие ремни, разрешая легким дышать, сердцу стукать. И глазам смотреть, не боясь, что совсем больно. Она нерешительно улыбнулась. Он такой взрослый. Мужчина. А она — девчонка с клятвой. Это ведь не навсегда, пройдет год, и она тоже станет взрослой. Главное, чтобы он вернулся! Вот! Это сейчас самое главное!

— Ладно, — угрюмо сказал Горчик, — пошли, провожу.

— Подожди! Сереж, еще…

— Пошли, сказал!

Она толкнула его в плечо, наступая и сверкая глазами.

— Что? Все, спекся? Попробовал, да? Не понравилось? Зато знаешь, как я живу. Слабак ты!

— Ну. Раз тебе надо, спроси еще! — он отступил, ингина рука провалилась в темную пустоту. Торопясь, она быстро проговорила:

— Она когда уезжает? Когда?

— Завтра, — неохотно ответил тот.

Завтра… завтра она уедет! А Петр еще целую неделю будет тут. Значит, все может получиться?

— Завтра… — подступила, поймав руку Горчика, притянула его к себе. И поцеловала, настойчиво найдя губы, чмокнула от души. Он вывернулся, ругаясь, и Инга засмеялась, встряхивая головой. Обошла, цепляясь за его рубашку и ойкая, когда нога соскальзывала с неровных камней. Потащила за собой, вверх по тропе.

— Обещал проводить, иди теперь. Осторожно, тут камень. Не влезь в шиповник. Ты, Горчик, совсем дурак, ну, чего ты с этими босяками, тебе поступать надо через год, ну, не в институт, куда тебе в вуз, ты ж весь учебный прогулял, но в техникум пошел бы, а? Жалко, если пропадешь, Сережа, сейчас еще время такое — бандиты кругом, стреляют. А ты бы получил диплом, механик там, к примеру, или вот лаборант на биостанции, а еще можно в туристический, фирму свою откроешь, будешь по горам всяких девочек таскать, на яйлу, на Карадаг. Прикинь, даже ты можешь стать человеком, и всем нос утрешь.

— Угу. Даже я…

— Не обижайся. Ты ж знаешь, я просто вслух говорю, что другие думают. А еще хуже думают, разве не так? Слу-ушай, я вот что придумала! А давай мы с тобой с этого дня друг другу только правду будем говорить? Ну не обязательно постоянно трепать языком, как я сейчас, но если я спрошу, ты мне правду. И ты если спросишь, я, конечно, тоже. Чтоб будто обмен. Хочешь так?

— Та не знаю.

— Пришли. Тихо. Вдруг Вива не спит.

Она отпустила его руку и повернулась, глядя в хмурое лицо разгоревшимися глазами. Из кухонного окна падал мягкий свет — Вива не гасила его, чтоб Инге было удобнее совать ключ в замок.

— Мне это важно. Очень-очень. А то я получаюсь все время одна, совсем. Понимаешь?

Он пожал плечами. Подумал и отрицательно качнул головой.

— Не. Не понимаю. Но если хочешь, давай. Попробуем.

— Детка? — послышался из окна встревоженный голос Вивы, — ты там? Это ты?

— Ба, все хорошо.

Инга покачала ладонью, прощаясь, и открыла калитку. Мелькнула в квадрате света темная лохматая голова, синяя рубашка. Хлопнула дверь, щелкнул изнутри замок. Горчик ждал, покачиваясь на подошвах и держа руки в карманах. В кухне невнятно заговорили. Он вытянул шею, прислушиваясь. Но тут вспомнил, как стояли под теткиным окном. И Инга смотрела, а лицо ее сминалось, тяжелея и темнея на глазах, будто кто мнет его жесткой рукой. Так бывает, когда слишком много видишь? Или — слышишь…

Он отвернулся и канул в темноту, неслышно ступая по каменной тропке.

4

Перед самым рассветом на море приходила тишина, зеркальная, такая спокойная, что всякий раз, стоя на площадке между серыми валунами, набросанными вперемешку с темной круглой зеленью спящих невысоких можжевельников, Петр утишал дыхание, боясь, что оно разнесется над гладкой водой. И обещал себе, глядя вокруг расширенными жадными глазами, непременно каждый день буду вставать до света, чтоб еще и еще раз увидеть, как еле заметно на неподвижных деревьях и спинах камней появляется тонкий металлический отблеск, слегка золотистый, тяжелеет, наливаясь силой изнутри, будто сами камни разгораются тайным светом.

За спиной чирикнула птица, ей ответила другая, проплакала над гладью воды чайка, упадая вниз, отразилась, но, не смея нарушить совершенства, резко взмыла вверх и ушла в сторону, за его левую скулу.

А камни лежали, постепенно набирая света.

Петр закрыл глаза, медленно досчитал до десяти и открыл снова. Рассмеялся тихо, глядя, как скалы еще потеплели на вид. А солнца нет, оно скрыто, но из-под тонкой и четкой линии жемчужной воды пристально смотрит на ватки облачков, чередой идущие посреди неба, и они, нетерпеливые, не камни, — сияют радостной светлой бронзой. Нет таких красок, подумал, как думал тут часто. И снова успокоил себя, но все равно можно написать, а после, когда память побледнеет, глаз привыкнет, и сознание адаптируется, будет казаться, оттуда, из зимней Москвы, да все верно ухватил, сумел. Надо только еще завтра, и послезавтра встать, и снова дождаться на склоне, когда из воды появится плавленый краешек, солнце полезет вверх, таща за собой дневную жару и прогоняя это мимолетное, гладкое и одновременно зыбкое, послушно ускользающее время полутонов и оттенков.

Сейчас грохнут птицы, разрывая реальность предутренней тишины, и в разорванную ими щель ворвутся дневные звуки, будто сразу, будто толпой. Хотя вот сейчас, пока нет его, светила, их можно услышать, но почему-то они совсем не такие, будто ходят на цыпочках. Протарахтела моторка. Мерно лает сонная собачка за спиной. Плещет вода далеко внизу под камнями. Выше на склоне, за макушками деревьев тихо шумит дальнее шоссе. Все это превратится почти в какофонию, щедро сдобренную нестерпимо синим, сочно-зеленым, ало-красным, металлически-серым, пятнами резкого белого и цветного. Но пока все полу-, все приглушено и тончайше.

Прищуриваясь на краешек солнечного диска, от которого поползли по воде змеи и полосы расплавленного света, Петр стал вспоминать другие состояния тонкого. Это как самые первые листья, когда они присаживаются на ветки зимних деревьев тончайшей зеленой кисеей, и мир кажется окунутым в зеленоватую воду. Всего два-три дня и нежность уходит, до следующего апреля. Еще так бывает вечерами после заката, очень коротко, если снег нетронут грубыми линиями, он плавный, тени ложатся без резких линий, будто плывут, и глазу не за что зацепиться, только расшириться, заболеть, в попытках объять все, что вокруг, сразу, целиком, до краев бескрайнего мира.

Снизу, с полусонной набережной послышались деловитые крики и стук молотка. Обрушилось что-то, под недовольную ругань. Солнце высунулось еще, будто укладывая на затвердевшую воду каленые локти. И по лбу из-под темных волос сбежала щекотная капля. Петр ее вытер, и, отвернувшись от резкого, твердо-яркого открыточного пейзажа — белый далекий парус на синей воде, зеленые кудри на скале сбоку — стал спускаться со скалы к парку.

Шел быстро, улыбался рассеянно, припоминая мелочи бессонной ночи. Внутри было спокойно и какое бы слово подобрать, сыто? Удовлетворенно и сыто, подумал и кивнул, радуясь, что слова подошли. Именно так. Будто поел вкусно и вовремя. И очень хорошо, что перед этим слегка поголодал, успел упасть духом, слегка разозлиться на мир, и даже испугаться. Нельзя кормить себя с запасом. Пусть будет этот легкий время от времени голод, иначе он заплывет жирком. А так — сама нашла, когда собрался уже (вполне по-стариковски, подумал о себе, кокетничая) просто пройтись по набережной, разглядывая гуляющих, а после уйти на скалы, сесть там, аки демон в изгнании, и следить за ходом небесных светил, и может быть встретить рассвет, если не разболится спина. Но тронула руку, и он, поворачиваясь, совершенно умилился ее виноватой мордочке, такой уже коричневой под гладкой белой стрижкой. Леночка-Еленочка, такая вся чка-чка, такая небольшая и тоненькая, один сплошной уменьшительный суффикс, ручки, ножки, коленочки, юбочка, маечка… Вернее, платьячко там какое-то, правильное очень, чудесно облегающее маленькие, почти детские грудки, да и не скажешь, что замужем — сколько там, семь лет, и дочери уже пять. Вспоминая, как вскидывалась под ним и как вдруг стали железными стройные блестящие ножки, обхватившие его бедра, снова умилился, радуясь, что идет один, и никто не видит, как складываются губы под аккуратно подстриженными усами. Тютютюшечка, загорелочка. Беленькая кошечка. Голод это, конечно, хорошо, но жаль, что уезжает сегодня, на дневном автобусе. Пусть бы вечерним, тогда можно было бы увлечь кошечку под сень. Хотя какая тут сень, вокруг тропинки протоптаны густой сеткой, за каждым кустом кто-то торчит, заниматься любовью не в доме, значит обязательно накормить чей-то жадный глаз. А хозяйка Тоня не сильно празднует, если ее квартирант кого-то приводит в комнату. Пару раз попробовал. Получил на завтрак несъедобную горелую кашу.

Петр расхохотался, отводя ветки. Нет уж, на следующее лето он сюда не вернется. Надо поискать место просторнее, и чтоб какая времянка стояла в густом саду, с отдельным входом, чтоб привести и упасть в очередной медовый месяц, ну ладно, пусть неделю, не вылезая из койки до полудня, гуляя по комнате без одежд, валяясь на сбитых простынях. А после уходить вдвоем на пустынный берег и там не одеваться тоже — пусть смотрят со скал те, кому повезло меньше. Милые летние удовольствия, бочоночек золотого меда, витамины, что продержат его длинной северной зимой, когда будет разглядывать в зеркале исчезающий загар, храня в себе воспоминания и перебирая их. А здесь — тесные улочки, где соседский дом стоит выше и потому весь Тонин двор на виду, а за окнами качаются ветки и время от времени слышны близкие голоса. И пляжик, галечный и тесноватый, выставка полуголых тел, ах, здравствуйте, как ваше здоровье, привет-привет. Идешь, а снизу провожают тебя внимательные взгляды. И все про все знают.

Наклоняясь, ступил под густые ветки, отвел их и вышел на извитую дорогу. У крашеного киоска гремела замком сонная продавщица, распахивая белые железные ставни. Рядом переминалась с ноги на ногу девушка, смуглая и темноволосая, ждала терпеливо, свесив руку с пустым пакетом, а другую сжимая в кулак, видно, приготовила деньги.

Вокруг уже все звенело и трещало, плакал ребенок за деревьями, смеялась мать, громыхая пластмассовой погремушкой и укоризненно веселя плаксу. Потому, проходя и радуясь легкости тела после ночи без сна, Петр поздоровался в полный дневной голос:

— Доброе утро, девчата! Хорошего дня!

Кивнул на кивок толстой продавщицы, подмигнул хмурой покупательнице, и прошел, не остановившись. Шел, по-прежнему пружиня суставы и хмурился, с ощущением внезапной помехи, будто жвачка пристала к подошве и приклеивает ногу при каждом шаге.

Киоск скрылся за поворотом, вместе с новыми зеленями окутали его утренние звуки маленькой улочки. А он, машинально выкручивая облезлую железную рукоятку на старой калитке, открывал, кивал Тоне, кинув несколько незначащих слов, и, выстраивая вдруг припомнившиеся мелочи, перебирал их, проходя через тесный дворик к колонке.

Глазами полыхнула, на темном лице, чуть не сожгла. Издалека подумал, совсем цыпленок, вблизи, ну, лет двадцать, наверное, барышне, ноги сильные, мускулистые, шея крепенькая, крупное лицо. И не глянул бы, но сама так посмотрела, вроде сейчас пырнет ножом и сядет рядом — оплакивать и себя после — тоже.

Это ее он видел пару раз, на скале, когда писал этюды. Смотрела мрачно, и исчезала на тропе, там многие ходят, верно, спускалась на пляж. А еще в парке, стояла за деревом, он тогда мельком подумал — ждет кого-то, ах, юг. И еще засмеялся, припомнив слова таксиста, который его вез в Лесное и балаболил без конца, масля глазами зеркало. А потом сказал с веселым надрывом, некрасивый, с тонкими кривыми ногами под широкими шортами, с впалой грудью и жиденькими потными волосиками на висках:

— Мне брательник говорит, да как вы там живете у своем этом Крыму, там же на каждом пляжу песок на три метра в глубину проебан, тьфу, дрянь какая.

И сложил сушеные губы куриной гузкой, брезгливо и одновременно сладко соглашаясь со словами брательника.

Петр тогда расхохотался в зеркало, говоря что-то о близости к природе, о том, что есть такие места, специально для этого созданные… Но насчет трех метров в голове засело, и после то веселился, а иногда злился, беря с собой покрывало поплотнее, чтоб на песок не ложиться. И с тех пор каждая женская фигурка виделась ему на таком песке лежащей.

Да. Он стащил рубашку и небрежно кинул ее на толстую выгнутую ветку. Покрутил блестящий от множества рук барашек крана и, набрав воды в горсти, с наслаждением плеснул в горящее лицо. Да, ее он и видел. Подумал еще, нет, показалось, она не любовника ждет. И выкинул из головы.

Вода кидалась из рук, швыряла себя на горячую кожу, и было это так здорово, сейчас казалось — да так же, как ночью, когда придавил Леночку-Еленочку к смятой простыне и зарычал, наполовину играясь, чтоб она испугалась, ах услышат… Да, свет Каменев, когда станешь совсем стариком, будешь вместо секса умываться ледяной водой, фыркать и рычать, наденешь семейники по колено и пойдешь лапать снег босыми ногами, как какой-то порфирий иванов. И следом засеменят последователи, преданно глядя…

Он забрал с ветки рубашку и пошел в дом, мимо Тони, что чистила за дощатым столом алычу, скидывая в помятый таз красные и желтые шарики с острым запахом лета.

— Успею вам варенья, Петр Игорич, — доложила, жарко разглядывая капли воды на плечах квартиранта, — будете зимой меня вспоминать, за каждой ложечкой! — и захихикала, быстро отрывая хвостики от ягод.

— Замечательно, Тонечка! А как насчет жареной рыбки? А то я как мальчишка, всю ночь прогулял, на дискотеке даже был.

— Неужто, плясали?

Он закивал с крыльца, услужливо подхватывая ернический тон беседы:

— Плясал, Тоня, как молодой.

— Ойй, да вы не смешите, про себя-то. Как молодой. Вы молодой и есть. Вон ни животика, ни морщиночек. Чисто спортсмен.

Петр сокрушенно вздохнул, выпятил живот, прищемляя складку загорелой кожи, показал хозяйке. Она зашлась мелким смехом. Осторожно вытирая жирно накрашенные глаза, ответила:

— Рыбка в холодильнике. Щас и погрею, если хотите. Нет? Ну, тогда к вечеру Саныч еще принесет, или вот Инку попрошу, она к нему сбегает. Ну, Инку, что вчера ж приносила, от Саныча.

И тут Петр вспомнил. Точно так и посмотрела, когда улыбнулся с крылечка. Тоже про рыбу говорили. Держась за дерево калитки, полыхнула глазами, как темным пламенем. Он еще что-то говорил, а она уже отвернулась, блеснув золотой вышивкой на полной груди, исчезла. Интересно…

Тоня молчала, и перестали шлепаться в таз тугие шарики алычи. Петр увидел — смотрит выжидательно и чертыхнулся про себя. Не надо у нее спрашивать, что за барышня, а то глазами дырку проест, за каждым шагом следить будет.

«И вообще, Петр Игорич, ты же вроде попоститься хотел, поголодать. Вот и пусть жгет глазами кого другого, да и сочная такая барышня, уж наверняка там без тебя все в порядке, с любовями».

Он кивнул, улыбаясь:

— Сделайте как удобнее, Тоня, чтоб вам без хлопот. Вы ж знаете, я простой, чего сготовите, того и съем.

И ушел в душный коридор, к своей запертой двери.

— Ладно, — разочарованно согласилась Антонина.

В комнате в первую очередь распахнул окно, досадуя, что ушел и забыл открыть. Но тут же и успокоился, густая зелень за створками не пускала внутрь жару, цедила чуть заметный, но прохладный сквознячок.

Дожидаясь, когда духота уйдет, Петр прошелся по комнате, рассеянно оглядел сложенный этюдник. Вытащил из филенчатого шкафа свежую майку и новые шорты, разложил на табуретке, а старое кинул на стул в углу, Тоня заберет и постирает, как договаривались, за отдельную небольшую денежку.

И зевая, прикрыл окно, чтоб отрезать себя от набирающего силу дневного шума. Свалился на простыни и почти сразу заснул, забирая в сон загорелые плечики Леночки-Еленочки и то, как поднялся кругленький маленький подбородок, а ротик раскрылся, показывая розовый язычок. Заснул, недоумевая, почему вдруг на милом тонком личике распахнулись глубокие страдающие глаза, такие темные, а были ведь — голубые, кукольные…

На веранде дома, за старым дубом, что отгораживал соседнюю улочку, пили чай. Завтракали. Вива медленно намазывала кружки батона, укладывая на плоскую тарелку. Масло таяло и по краям впитывалось в белую ноздреватую мякоть. Три кусочка, для трех едоков. Вива поставила в центр стола стеклянную вазочку с вареньем и вопросительно посмотрела на двух, что сидели молча. Внучка Инга, наклонив темную голову, свешивая густые пряди по щекам, глядела в скатерть перед собой. И напротив Вивы — ее дочь Зоя, что внезапно приехала час назад, поцеловала молчаливого спутника в небритую щеку и отправила вниз, к магазинам, вручив нацарапанный на листке список.

Спутник послушно исчез, затыркал на парковой дороге мотор старого потрепанного автомобиля. А женщины сели пить чай, с домашним вареньем и купленными Ингой свежими пирожками.

— Может, еще розового достать? Ты любила, в детстве. Инга, детка…

— Мама, не надо. И так сладкого слишком много, — Зоя улыбнулась, поправляя белую майку под широкой белоснежной рубашкой. Отставила в сторону ногу, обхваченную по бедру короткой полотняной шортиной.

— Успела загореть-то, — отметила Вива, аккуратно кусая свой бутерброд, и отпивая из фарфоровой чашки.

— Ах, мне так внезапно дали отпуск. Я даже не смогла вам сообщить. У Миши горела путевка, в санатории, в Саках, представляешь, всего десять процентов, как в старые времена, но нужно было мгновенно собраться и выехать. Три недели.

— Вот и позвонила бы, детка бы съездила, навестить, побыла с тобой недельку! — Вива положила надкусанный хлеб и мрачно посмотрела на дочь. Та независимо и одновременно виновато рассмеялась.

— Ну да. Да! Но вы тоже меня поймите. Миша сейчас разводится, у него стресс, и вдруг рядом со мной дочка, практически взрослая. Если бы лет пять, чтоб как-то веселила, а то — девушка в сложном возрасте. Ну, куда?

— Ну, конечно! — язвительно подхватила бабка.

— Мама! — укорила Зоя, и наконец, взяла бутерброд, ложечкой укладывая на него праздничный янтарь варенья.

— Ба, — хмуро сказала Инга, — не надо.

— Видишь, вот Ини меня понимает. Да, Ини? Между прочим, Миша — подающий надежды сценарист, у него гениальные просто лежат сценарии и как только…

— Угу, лежат…

Зоя положила на свою тарелку недоеденный бутерброд. Отодвинула чашку.

— Знаешь, мам… Ты одним словом умеешь так ударить. И как мне после такого хотеть сюда? Как скучать? Если я постоянно виновата!

Вива вертела тарелку. Подняла лицо, сказать что-то, но махнула красивой ладонью с серебряным витым кольцом и промолчала. Опустила глаза, разглядывая надкусанный хлеб.

Зоя встала, посмотрев на часики.

— Ини, ты покушала? Пойдем детка, мне нужно с тобой посекретничать. А бабушке все равно после расскажешь, я ведь знаю. Нам с Мишей ехать, после обеда. А то не успеем. Пойдем в парк, покажешь мне свои места, да?

Говоря, поправляла широкие плечи модной рубашки, тронула озабоченно хитро переплетенные прядки светло-русых волос, и те качнулись завитыми кончиками под белой соломенной шляпкой, кидающей на красивое лицо ажурную тень. Взяла Ингу под руку и прижалась к ней, как делают это подружки, собираясь рассказать секрет.

— Пойдем, пока Миша там покупает.

Молча прошли в парк, Зоя мурлыкала что-то, крепко ведя дочь, и под старыми высокими соснами остановилась, оглядывая ее. Сказала слегка разочарованно:

— Удивительно, как ты на нас не похожа. Сплошная михайловская кровь. Ничего от нас с мамой нет. Ну, ничего, ты главное, ножки вовремя депилируй, и, наверное, руки, ну-ка покажи…

Взяла послушную руку дочери, повертела, подставляя тонкому зеленоватому свету.

— Пока нормально. Лето, пушок выгорает. Если зимой будет темнеть, то тогда и нужно…

— Мам. Перестань.

— А что? — возмутилась Зоя, отпуская руку и поправляя волосы, — внешность для женщины самое важное, и не потому что я такая пустышка, а потому что мужчины, Ини, они любят, что рядом была красота. Будь хоть тыщу раз умной и доброй, но если за собой не смотришь, так и будешь одна торчать, всю жизнь.

— Баба Вива смотрит. За собой, — отозвалась Инга, глядя через плечо матери на гуляющих.

— Понимаю. Красивая, и всю жизнь одна? Наша бабушка Виктория, это исключительный случай невероятной любви, Ини.

Зоя снова подхватила дочь под руку, повела ее дальше, извилистыми дорожками, плавно ступая красивыми ногами и с удовольствием разглядывая прохожих.

— Ее только пожалеть. С такой внешностью и всю жизнь променяла на воспоминания. Конечно, мой отец и твой дедушка Олег прекрасный был человек, но нельзя же укладывать на алтарь всю жизнь!

— Она еще меня растила, пока ты там… в столице, — тяжело сказала Инга.

— Ну и что? А кто виноват, что меня она родила так рано? Выше нос, Ини, смотри, ты выросла, не Венера Боттичелли, конечно, но вполне милая свеженькая девочка, загар какой прелестный. Вива еще молодая женщина, ты посчитай, ей ведь всего пятьдесят один? Или два? Да в ее возрасте питерские тетки знаешь, как зажигают? И я, у меня получается, вся жизнь впереди!..Господи!

Зоя вдруг удивилась и, смеясь, осторожно влезла на валун, свисающий над сверкающей пропастью:

— Мне казалось когда-то, сюда полдня ходу. А мы с тобой за десять минут и дошли. Какое же тут все маленькое стало.

— Ты хотела секрет, — напомнила Инга матери, которая, изгибаясь, красиво стояла и махала вниз тонкой рукой, отягощенной индийскими серебряными браслетами.

— Что? Какой секрет? А. Это я так, чтоб бабушка меня не пилила. Иничка, ты меня простишь ли когда-нибудь?

Спрыгивая, говорила серьезные слова, и смеялась, посматривая по сторонам — видят ли, какая легкая, красивая, в свои тридцать четыре — на двадцать семь, не старше.

— Я тебя люблю, мам. Чего мне тебя прощать. Это ты к бабушке, за прощением. А я и так…

Зоя перестала улыбаться и, подойдя, обхватила понурые плечи дочери. Поцеловала в темную макушку.

— Как все по-дурацки, Ини. Я ведь честно хочу, чтоб сложилось. И чтоб ты приехала, хочу. А тут стали прыгать цены, и совершенно ни на что не хватает. А этот, помнишь, дядя Слава, я с ним приезжала, он три года обещал, что распишемся. И так и не развелся со своей. Потом просился, давай, чтоб все по-старому, чтоб он, значит, приходил, а знаешь, как это, когда вместо тридцать первого декабря всегда — второе января, а вместо восьмого марта — девятое. И по телефону шепотом, а потом громко так — ах, Василий, это я, значит, Василий… Иничка, я так не могу, и вот снова одна, а хорошие мужики все расхватаны, и даже такой, как Миша, он хороший, но женат и, вообще, посмотри, на кого похож-то…

— Мам. Ты не плачь. Ну, пожалуйста. Тебе ехать скоро, а ты плачешь, а я как тут останусь, год буду вспоминать, как ты плакала да?

— Моя честная Ини… Вот уж скажешь, так скажешь. Не хуже бабки твоей.

Зоя засмеялась, вытирая слезы на щеках так, как это делала сама Инга, кулаками. И та стояла напротив, смотрела, мучаясь, что вот нужно бы обнять самой, прижаться, а дурацкий характер, не умеет она… Надо хоть сказать.

— Ты мам, поезжай. И если он не разведется, гони его. Наплюй. Ты красивая, ты живи там. Хорошо живи.

— Ты моя добрая девочка. Вот и секретики, да? Вот и поговорили, о женском.

Зоя раскрыла сумку, выкопав платок, вытерла нос и глаза. Доставая кошелек, пошуршала бумажками, соображая.

— А знаешь. Я хотела тебе из Питера прислать, но давай лучше сейчас прям пойдем, на променад. Мало ли, вдруг я к твоему выпускному не соберусь. А надо, чтоб ты красивая.

— Мам, там же дорого все. Летние цены. Ну, хочешь, дай, я потом в Симферополь поеду, в универмаг. Получится в два раза почти дешевле.

Зоя решительно подняла подбородок, хватая дочкину руку.

— Пока ты соберешься, цены еще вырастут. Да и денежки потратятся. Пойдем. Главное, на Мишку не наткнуться, пока он там помидоры и яблоки выбирает.

Инга засмеялась, сбегая за матерью по тропинке.

Два часа они провели в полутемных магазинчиках набережной, два прекрасных женских часа. Зоя перебирала летние платьица, прикладывала их к дочкиной майке, откидывала, вспоминая, что главное — будущий выпускной, и смеясь, тащила ее к вешалкам с кружевными лифчиками и трусиками. Болтала, рассказывая, что носят нынче в столицах, и что она Зоя, одобряет, а что ей ужасно не нравится. И как же хорошо тут на югах, можно всю зиму пробегать в осенних ботиночках, «а там, Ини, иногда такой морозище, хоть валенки натягивай, и не до красоты уже»…

И наконец, покачав на руке пухлый пакет, в котором лежали картонки с колготками, коробочки с трусиками, и глянцевая упаковка с тем самым депилятором, изрисованная турецкими надписями, остановилась перед обувными полками. Сказала задумчиво:

— Вива, конечно, права. Насчет туфелек. К тому платью они нужны. Особенные. А тут. Ини, ты слушаешь?

Инга подошла, отворачиваясь от светлого входа. Там, подпирая косяк и сунув руки в карманы, стоял Горчик, внимательно смотрел на Зою, таким взглядом, что Инге стало неловко за материно щебетание и за ее молодость. Взгляд парня прошелся по длинным ногам, распахнутой рубашке, помедлил на груди с тонкой золотой цепочкой и вернулся снова, к бедрам, обтянутым белыми шортами.

— Нужны бы светленькие, и легкие, но с каблучком.

— Тут нету таких, мам. Пойдем, а?

Зоя отвлеклась от полок, посмотрела на Горчика.

— Что, молодой человек, нравимся вам?

Инга горячо покраснела, чувствуя, как запылали уши. Сказала хрипло, вспоминая, как ловила его ночью, поднимаясь на цыпочки — поцеловать, ткнулась в губы, а он уворачивался и кажется, ругался.

— Мам, перестань. Пойдем.

— Да не переживай, ушел уже. Сам испугался. А что, бегает за тобой? — она толкнула дочь локтем.

— Он? — изумилась Инга, — да ты что?

— Неважно. Их сейчас таких будет у тебя вагон и маленькая тележка, поверь. Главное, почувствуй себя женщиной, Ини.

Она стояла совсем близко, говорила девчачьим сдавленным шепотом, и веяло от нее свежими какими-то духами. Инга качнулась в сторону, зашарила глазами по полке, надеясь отвлечь мать. И схватила сбоку повисшую на каблуке босоножку, всего-то подошовка и тонкая перепонка жемчужного серебра.

— Вот! — оглядела внезапную находку и вдруг обрадовалась, выкинув Горчика и материн шепот из головы, — смотри, ну вот же!

Зоя усадила ее на низкий табурет и, присев рядом, сама торжественно надела босоножки на пыльные ноги девочки.

— Встань. Потопай. Угу, пройдись. Прекрасно! Вот что-что, а вкус у тебя наш, мой и бабушкин. Среди этого хлама и такое нашла!

Поглядев на ценник, она с юмором закатила глаза, но быстро рассчиталась с продавцом и выскочила из темноты магазинчика, довольная, что покупки хороши. Весело пробираясь через негустую толпу гуляющих, щебетала, снова рассказывая о том, как «у нас там в Питере» и «а давай тряхнем мошной, Ини, да выпьем по холодному коктейлю, у Гамлета, гулять так гулять»… И вдруг замолчала, сжимая дочкину руку.

Навстречу шел Петр, улыбался рассеянно, кивал прохожим, покачивал в руке авоську, видно у Тони взял, старую, вязаную из веревочек. В ней круглились насыпью яркие яблоки, торчали хвостики груш.

— Боже мой, — прошептала с Вивиными интонациями Зоя, — божже мой, какой мужчина!

И расправила плечики, сильнее распахивая рубашку.

Проходя мимо, Петр улыбнулся им тоже, кивнул и пропал в толпе вокруг овощных навесов. Зоя мечтательно проследила, как уплывает над кепками и шляпками темноволосая голова.

— В такие моменты, Ини, мне охота все бросить, всех этих Миш, и да гори оно все огнем. Ты видела, а? Какие плечи и улыбка какая? Видела? Ему, наверное, лет сорок? Прекрасный для меня возраст. Ох…

Инга сбоку в панике смотрела на разгоревшееся и такое красивое лицо матери, на улыбку под ажурной тенью соломенной шляпки.

— А может, мне и правда, остаться? Пусть Миша едет и сам там разводится. А я еще недельку побуду. С вами. Будем с тобой ходить на пляж, а?

На лице ее задумчивость постепенно сменялась решительностью. И Инга с ужасом подумала, она останется, она правда останется, ее решительная мама Зоя, которая выгнала своего очередного дядю Славу и сейчас точно так же откажется от дяди Миши, потому что мимо прошел Петр. Просто прошел. И улыбнулся. А еще, если сейчас она поглядит на Ингу, и что-то поймет и спросит…

— Зоинька! — из толпы на них вывалился Миша, смущенно улыбнулся, вытирая пот со лба, и покачал в руке пузатый пакет с вытянутыми до предела ручками.

— Зоинька… Я все купил. И еще там продавали фейхоа, так я купил и фейхуи, извините, девочки… Мне сказали, там йод.

— Миша, знаешь, мы тут с Ини говорили, — начала Зоя, нервно откашлявшись.

И Инга поняла, что нужно быстро что-то предпринять. Если б она могла что-то соврать. Ну, хоть что, придумала бы как-то, отвлекла. Но не получится!

— Мам? Я сейчас. Мне нужно, с Михаилом… извините вас как по отчеству?

— Васильевич, — растерялся Миша, ставя пакет на пыльную землю.

Инга кивнула. Это он хорошо, про пакет, правильно.

— Мама, постереги овощи. Мы быстро.

Она толкала Мишу в плечо, отводя его к прилавку, на котором в картонной коробке пищали крошечные нежно-пуховые утята. Поставила в угол и загородила собой. Мрачно глядя в Мишино растерянное лицо, сказала вполголоса:

— Вы, Михаил Васильевич, разводитесь поскорее, потому что моя мама, она такая красивая, у вас никогда такой не будет. А еще она как огонь. Вы понимаете? Вы, конечно, можете испугаться, выберете себе телевизор и кресло, будете там храпеть и газеткой живот прикрывать, ну майку свою, то есть. Но пока не помрете, так и будете жалеть, что вот была у вас самая лучшая женщина, а вы дурак испугались.

Она замолчала, обдумывая, что еще сказать, с тоской понимая, да и так уже наговорила, сейчас гениальный сценарист руками закроется и кинется в кусты, от страстей-то.

Но Мишиной растерянное лицо вдруг осветилось улыбкой. Вполне гордой и ласковой.

— Какие страсти! А я и не очень-то понимал. Думал, ну такая, веселая.

— Ага. Веселая. Вот сейчас она попросится остаться. И закрутит роман с мужчиной, которого я люблю. Потому что вы, Миша, кажется мне, тюфяк. Вы простите, я мало вас знаю, конечно, но похожи. И всем тогда будет паршиво. И мне, и вам. Да и ей тоже, она ведь вас выгонит, точно, не сможет она, врать всю дорогу. И вообще… я…

Миша кивнул, приосанился и твердой рукой отодвинул Ингу, пошел к Зое, которая томилась над овощами.

— Зоинька, — сказал опять то же слово, но по-другому, и женщина вдруг перестала водить глазами по головам, посмотрела на спутника удивленно.

— Лапа, мы сейчас все в машину погрузим и уже время, пойдем, попрощаемся с Викторией Валериановной. Пообедаю я тебя по пути, в ресторанчике, есть там один. Инга, хотите с нами? Потом мы вас посадим на автобус. Или на такси?

— Н-нет. Спасибо, Михаил Василич. Я с вами до главного шоссе доеду и после вернусь пешком.

— Пообедаешь, — задумчиво сказала Зоя, послушно идя следом за нескладной фигурой, — а может еще и потанцуешь?

Тот кивнул.

— Обязательно. И шампанское.

— Ого… — она чуть отстала и наклонилась к уху дочери.

— Ты что ему там сказала, а? Чего он такой викинг сделался?

— Правду, мам, — честно ответила Инга.

5

Вива сидела на веранде. Руки положила на белую скатерть и смотрела, как солнце пятнает пальцы, изрисованные мелкой тенью листвы, и зажигает яркие блики на серебряном кольце с хризолитом. Камушек такой прозрачный, веселый, как зеленое солнце. Жаль, ей понравилось, что хризолит огранен, и она выбрала его, грани чуть стерлись, надо было брать кабошоном. Но так весело сверкали…

Обручальное тонкое колечко лежало в шкатулочке на комоде. Его Вива не носила. Олега она помнила и без кольца на пальце. Удивительно, как петляет время. Сейчас Виве казалось, она сама девочка, не старше Инги, а когда в свои восемнадцать осталась одна с орущей Зойкой на руках, то ощущала себя совсем взрослой. Самостоятельной. И тянула лямку жизни, потому что впряглась сама, чего ж жаловаться… Родители были против замужества. Умница и красавица, после школы могла бы уехать в институт, лучшая ученица в классе, вечно фотографии Виктории на всяких стендах в полутемном вестибюле старого школьного здания с колоннами. Сажает цветы, ведет строй октябрят, читает доклад на слете юных биологов. Геологов. Математиков…

Бегала на танцы в Дом офицеров. Все очень благородно, вальсы и мазурки, светлые платья, смешные белые носочки и туфельки с перепоночкой, застегнутой на пряжку. Подруга Валентина, ее просторная комната в большой квартире, к ней ходили одноклассницы — плоить волосы чудесными заграничными щипцами, блестящими никелем. Валька ее и познакомила с будущим мужем. На танцы шли, через парк с фонтанами. Увидела издалека, глаза подкатила, мол, ох, надоел. Оказалось, приехал в командировку, и к родителям заходил, посылку привез от родни. Пил чай. Как поняла позже Виктория, из обрывочных рассказов самой Вальки, та ему глазки пыталась построить, а он как-то никак. Теперь вот ходит, пиджак на плече, в парке раскланивается. И ближе не подойдет, вроде я какая заразная, обижалась Валька, стукая каблуками и поводя плечом в пышных крепдешиновых оборках.

А подошел. Сам. Увидел их и подошел, с Валентиной поздоровался, а смотрел на Викторию. Так в тот день она на танцы и не попала. А мороженое было вкусное. И вода с сиропом.

На стол с мягким шепотным стуком свалилась сверху увядшая пуховка альбиции. Вива подцепила ее, похожу на розовую маленькую медузку, понюхала и уронила вниз, на горячие доски пола.

Там, в небольшом северном городке такие деревья не росли. Липы были, березы. Красивый в парке рос шиповник, белый и еще алый, с тугими атласными лепестками. Летом чудесно. Но такие длинные зимы…

Когда осталась с Зойкой одна, родители помогали, конечно, но мать привозила в ее комнату банки с огурцами, сумку картошки, пакет макарон, оставляла три-четыре купюры, и вместе с помощью наваливала на Вику тонну упреков, негодования и сожалений, и от себя, и от отца передавала. Уж не знала Вика, правда ли ее отец говорил такое, или мать сама выдумывала, чтоб посильнее ударить. Но хватило Вике и того, что однажды, стоя на табуретке перед стеной, куда забивала гвоздь — протянуть веревку для пеленок, а в коляске заходилась плачем красная сердитая Зойка, снова с температурой, вдруг поняла — отец ни разу не появился в их комнате. После свадьбы — ни разу. И гвозди вот она сама, и воды натаскать, и колесо к коляске заново приладить.

Потому, когда вдруг предложили ей поехать в Крым, где требовались работницы в лесничество, она долго не думала. Тепло, море, воздух. Самое оно, что нужно вечно простывающей дочке.

Все вещи уместились в два чемодана. И Зойка на руках.

А что касается легенды о неземной любви к Олегу, из-за которой, мол, и замуж в другой раз не вышла, так это сейчас Зоинька переиначивает. Да и пусть, конечно, если так поглядеть, получается ее мать прямо героиня романа. Тоже своего рода богатство, пусть своим поклонникам рассказывает историю красивой любви.

Конечно, Вива любила Олега. И никого так никогда. Но романы, когда осталась одна, были, да все какие-то бестолковые, короткие и кончались, оставляя ее в недоумении. К примеру, на черта был ей мужчина, что ее хотел, а мелкую трехлетнюю Зойку в упор не замечал? Вика тогда испугалась просто, вроде ее дочка — привидение или умерла. Нет-нет, не надо так. И не один ведь такой.

И стала везде ходить только с дочерью. А на танцы с ней не пойдешь. Так что оставались Виве парки, детские площадки, да лесничество, где всех мужиков — директор и два водителя, а остальные — бабы.

А еще открытием оказалось для Вивы, что вынужденно взрослела сама, — не любят мужчины самостоятельных женщин. Но позволить себе трогательно скончаться от того, что рядом не оказалось помощника с крепким плечом, она не могла, кто ж тогда Зойку накормит да погуляет. И чем самостоятельнее она становилась, тем дальше маячили предполагаемые вторые мужья. Вместо них случались в Вивиной жизни мимолетные встречи, которые она от дочери скрывала. А зачем смущать распаленного курортного кавалера детским взглядом, в котором вопрос — ты мой папа, да?

Конечно, провинция — южная, курортная — предполагает большое количество приезжих, ищущих мимолетных удовольствий, понимала Вива. Но вдруг как-то незаметно наступил еще один женский возраст, и она без колебаний в него вошла. Она вообще редко колебалась, потому что всегда решения приходилось ей принимать самой, так уж вышло. Вошла, огляделась, полная зрелой и спокойной женской красоты. Которая, как яблоко, что налилось и манит, такое, что почти косточки видны через томную мякоть… Сама так себя чувствовала и понимала, способна сотворить рай, эдем, без обязательств, из одного лишь наслаждения. И… усмехнулась, получив к прекрасному возрасту новое знание. Тем, кто едет сюда, им такое не нужно. Незачем. У них и дома в этот же возраст вошли жены, и если уж кидаться в приключения, то надо попробовать оседлать машину времени, ему сорок, ей двадцать, ему пятьдесят, ей — семнадцать… Соломоновы игры, согревание постели на пороге старости.

Возмущало ли это Виву? Не особенно. Так странно случилось тогда, с Олегом, в ее шестнадцать, что после она думала — не все от нас, и миру бывает наплевать на наши возмущения или обиды. Можно ли обижаться на дождь, думала Вива, или на летнюю жару? Так, наверное, устроен мир. И в этом мире десять женщин обязаны пропасть, стеная и плача без мужского плеча, чтоб одиннадцатую он, наконец, подхватил и спас. А что же эти десять? Вива не пожелала быть одной из пропавших и решила жить ту жизнь, которая досталась ей. И судя по тому, что каждый день приходит к ней счастье, просто так, от того, что в парке кричат дети, а ветки альбиции выросли и торчат под крышей веранды и потому чудесный ее запах полнит жару… А еще придет Саныч и расскажет свои одному ему удивительные истории о морских чудовищах… Судя по этому, она идет своей, правильной дорогой, пусть неяркой и тихой.

Интересно, это уже все, подумала Вива, сплетая руки и прислушиваясь, прозвучит ли внутри ответ. Я почти вырастила внучку, девочка влюблена, но клятву сдержит, я вот — живу, просто живу там, где нам с ней хорошо. Волнуюсь за нее, и всегда буду волноваться, но это волнение — часть моего покоя. Значит, я достигла, чего там надо достигать простому среднему человеку? Или суждено еще что-то?

Из куста форзиции выдрался общий кот Василий, воздел хвост, согнув самый кончик. И презрительно оглядев Виву, чайник и розетку с вареньем, дернул белыми усами. Сел, отрешившись.

— Ладно тебе, — примирительно сказала Вива, — я же не знала, когда будешь. Сейчас из холодильника достану.

Василий соизволил откушать специально для него сваренной рыбы. А Вива, убрав пустую мисочку, ушла в дом. Инга на пляже, вернется к ужину. Скоро сентябрь, и обе займутся делами. У девочки выпускной класс, а Вива пойдет работать на биостанцию, где последние десять лет она старший лаборант в оранжерее. Зарплату все время задерживают, но вдруг, все же, что-то будут платить. И славно, что за спокойное время у нее накопилось немножко ценных вещей: пара колец, три цепочки тонкие золотые с кулончиками, было четыре, но одну уже продала, как и десяток красивых раковин, что дарил ей Саныч, и ветки кораллов, а еще — безделушки, мать присылала, бронзовый колокольчик на подставке, вазочки из древесного капа. Разворачивая посылки, Вива раздраженно досадовала, чего шлет всякий пусть красивый, но не очень нужный хлам, а вот, поди ж, пригодилось. И в тяжелые недавние времена Вива уносила сувениры на рынок, где на багажнике потрепанного жигуленка бродячий, вернее, проезжий скупщик ставил табличку «покупаю часы, барометры, раковины, сувениры». К нему же ушли и две странные бумажки-ваучеры, которые нарядной вязью сообщали, что Вива и Инга теперь владеют некоей частью государственной собственности. Вырученных за госсобственность денег как раз хватило, чтоб накрыть праздничный новогодний стол и это была такая радость — пить шампанское и есть настоящий сыр и копченую колбасу.

Выжили, и ладно, усмехнулась Вива, и села на веранде в тени — чистить картошку на ужин.

Ингу не волновали мысли о том, как они будут жить осень и зиму. Сейчас только одно было в ее голове и в сердце.

Она сидела на маленьком коврике, поджав ноги и обняв их коричневыми руками. Смотрела на голову Петра, за чужими голыми плечами и мокрыми, блестящими после купания головами. Когда он садился, ей были видны макушка, изгиб шеи, плечи. Иногда пропадал, и Инга знала — прилег. Наверное, лежит на спине, раскинув руки вдоль тела, а мокрая грудь подымается и опускается — плавал. Солнце палило сильнее и сильнее. Значит, скоро встанет и снова пойдет купаться. И тогда она увидит его в полный рост.

Когда вставал, она крепче обнимала колени, укладывала голову на них подбородком и из-под длинного козырька следила, боясь, вдруг повернется и увидит ее.

Вокруг было громко и становилось все громче. Очень много людей, бегают дети, и галька не успевает высыхать, от воды, принесенной на босых ногах. Инга никогда тут не загорала и не купалась, а сейчас сидит, караулит.

«Я просто смотрю» попыталась оправдаться перед собой. Но поняла сердито — вовсе не просто. Ну, уехала мини-блондинка к своему бизнесмену. А других вон полный пляж и полное море. И все красивые такие. Рядом с ней, на чудом расчищенном от тел клочке песка бегают, взвиваясь, прыгают за мячом, ударяют звонко и так же звонко смеются. Вдруг он захочет сюда, играть в волейбол, и что ей тогда — уползать ящерицей? Или подскочить и тоже махать руками, ловя мяч?

Из-за сложения Ингу вечно принимали за спортсменку, спрашивали, в какую секцию ходит, чем занимается. И она злилась. Быстрая, она была неловкой, часто что-то роняла, задевая локтем, а на коленках вечно цвели синяки — ушибалась, когда резко сворачивала на ходу. Хорошо под загаром не видны.

Петр встал. Кому-то рядом засмеялся. Инга вжала подбородок в колени, одновременно кося глазами вверх, так что лоб собрался морщинами. И подняла голову, сбивая бейсболку на затылок. Ну, все, досиделась. Идет к воде, а рядом снова такая — тонкая, худенькая, высокая. Ноги поднимает, как цапля, смеется, касаясь мужского локтя. И что делать Инге?

Провожая взглядом две черные на серебре воды фигуры, она разлепилась, наконец, вытирая ладонями мокрый живот и грудь. Дикая совсем жара. Все купаются, одна она сидит пнем. Партизанка…

Встала, подхватывая коврик, сунула его в полотняную сумку с мультяшным выгоревшим котом на боку. Туда же отправила шлепки, чтоб не тащить в руке. И уже не оглядываясь на черные головы, что потерялись среди множества таких же черных голов, пошла между лежащих к набережной.

И пусть, думала, кусая губы. Да и черт с ним, и пусть, ну его. Козел. И еще старый. Мать сказала — сорок. Наверное, и правда сорок. Может даже сорок пять, у него борода. Пусть плещется со своими русалками. Зато Инга знает такое место, где нет никого. И никогда не было, от начала веков. Она ему хотела подарить это место. Но если не надо, то и фиг с ним.

— Эй, Михайлова!

Возглас проскочил мимо ушей, кажется, повторился. Инга оглянулась, сказала с сердцем:

— Слушай, отстань. Понял? Плевала я на все, и на тебя тоже. Пойду и убьюсь.

— Дура, что ли? — Горчик пошел рядом, расталкивая горячих прохожих.

Она не смотрела на него, сузив глаза, только краем видела, как мерно движется коричневое колено и иногда мелькает острый локоть.

— Топиться будешь? — деловито спросил Горчик, шаркая сандалетами.

— Я? Дурак, что ли?

— Сама сказала. Убьюсь.

— А… Да я так. Серега, уйди, правда, не могу я сейчас, разговоры эти.

— Ага. Ответь только.

Она подвела глаза. Дернула плечом с качающейся сумкой.

— Точно не убьешься?

— Нет.

— Ладно. Понял. А куда идешь?

— Не скажу.

Он хмыкнул, поддал ногой легкий стульчик, отбежавший от столиков летнего ресторанчика.

— А как же правда?

— А я вру, что ли? Просто не скажу и все.

— Ну и…

Инга совсем собралась накричать на него, чтоб отстал со своими вопросами, но не успела. И он не успел договорить. Из-за столика вскочила одна из таких, тонкая, в леопардовом крошечном бикини, с черными волосами из-под нарядной кепки в стразиках.

— Сережа! А я ищу тебя, ищу! Ты ж обещал на скалы?

Схватила Горчика за руку и потащила куда-то, на ходу весело упрекая и маша кому-то рукой. Тот оглянулся, худой, с мокрыми светлыми волосами, зачесанными назад со лба, свободной рукой помахал Инге, будто извиняясь. И ушел, скрылся в горячей раздетой толпе.

— Вот и отлично, — прошептала она, прибавляя шагу. На сердце стало еще паршивее. Весь мир, показалось ей, состоит из прекрасных болтушек в бикини, тонких, высоких и длинноногих. Идут сомкнутыми рядами, надвигаясь на Ингу, а она стоит одна-одинешенька, толстая корова с квадратным лицом. В дешевом купальнике, ухваченном по случаю в спортмагазине, сто лет назад.

За скалой было почти безлюдно. Небольшая бухта острилась сброшенными в воду камнями и обломками скал, пляжа не было и потому только несколько рыбаков торчали на камнях ближнего к цивильной бухте края.

По верхней тропинке Инга обошла каменные россыпи. Углубилась в небольшую рощицу можжевельника, и вышла еще дальше. Тут вниз вела еле заметная тропа, и кончалась у бока скалы, выкатившей в море острые края. Вроде бы тупик. Не сойти в воду, чтоб выкупаться. Но Инга знала, если взобраться на скалу, то с другой стороны, переходя с уступа на уступ, можно спуститься к самой воде. С площадочки размером с табуретку.

Так и сделала. Передохнув, оставила на площадке сумку. И, осторожно нащупывая ступнями подводные валуны, затянутые скользкой травой, повалилась в свежую воду, застонав от удовольствия. Наплававшись, вылезла обратно. Расправив коврик, села, глядя, как сверкает бесчисленными солнцами плавная штилевая рябь.

Это был не весь секрет. Мало ли среди каменных осыпей и нагромождений тайных тропиночек к свежей воде. Нет. У Инги был еще один, настоящий. И о нем не знал никто. Кроме нее самой. Надо обсохнуть и заново согреться, решила она. И если одна, так одна. Сумку спрячу. И поплыву. Пока не пришел вечерний бриз, гоня волну.

— Прекрасный вид, — сказал за спиной знакомый голос.

Инга медленно повернулась, изгибая плечи и вывертывая шею, чтоб снизу увидеть — стоит на макушке скалы, черный отсюда, но — он. Его широкие плечи, его такая знакомая фигура. И голос — его.

Время замедлилось и одновременно ускорилось, зашоркало боками, стираясь о встречный ход, будто два поезда идут рядом по параллельным рельсам, которые неумолимо сдвигаются и скоро станут одним, но перед тем сотрут себя до пустоты.

Она еще не успела привыкнуть к мысли, что, вот он, пришел, заговорил, крался следом, держал ее глазами за спину (черт, смотрел, как я тут корячусь, перелезая), а он уже маячил совсем близко, неловко сгибаясь на острых камнях, дышал тяжело (я его слышу, это он дышит тут, совсем рядом) и смеялся, взмахивая рукой…

— Какой у тебя тут насест. Только одно место в партере?

— Что? (дура, дура непонятливая, да ответь же что-нибудь умное…)

— Позволишь, я тут рядом присяду? — спустил ногу и осторожно к ней вторую, коснулся ее плеча, балансируя на краешке площадки.

Инга подвинулась, сжимаясь. Кивнула, не имея сил ответить.

(сбоку глядит, а профиль, у меня…)

Но и повернуться не смогла. Его лицо было совсем рядом. И локоть касался ее колена, когда уселся, наконец, и выдохнул.

— Уф. Думал, сорвусь в воду, пока спускался. Ты не против, что я тут?

— Я?

Она горячо покраснела. И в панике думала, ну вот, теперь — помидор помидором.

— Тебя ведь Инна зовут?

— Я просто так, — хрипло ответила она, — я не подглядывала. Правда. Тут рядом все. Я мимо… случайно…

— Что? — на этот раз удивился он. Уточнил, укладывая подбородок на колено, — ты приносила Тоне рыбу, помнишь?

Инга замолчала, мучаясь новым стыдом. Он не знал. Не понял, что она за ним ходила, как привязанная. И говорит сейчас только о том, что они соседи. Ей захотелось срочно вернуться на минуту назад, убить свои дурацкие слова и вместо них сказать другие. Ну что же ты, медленная улитка, ну, про вид прекрасный или еще…

— Инга. Зовут.

— О! Чудесное имя. А меня Петр. Ты, наверное, это знаешь.

Она снова кивнула. От него нестерпимо хорошо пахло. Морской водой, просоленной кожей, намокшими и высушенными солнцем чистыми волосами. Господи, какой он прекрасный.

— Я собирался уходить. Мне это пляж уже поперек горла, там вечно толпа. Увидел тебя, с этим твоим мушкетером, думал, вот хорошо, как раз спрошу, куда тут можно еще прогуляться. Думал, ты же наверняка тут все знаешь. Но вы разговаривали, и я просто пошел следом…

Он развел руки, коснувшись ее колена ладонью, засмеялся немного смущенно. Мол, ну вот, повел себя, как мальчишка.

— А я и хотела. Хотела вам показать, только боялась, думала, вдруг не нужно.

— Мне? — не удивился, принимая, как должное, кивнул, — да, спасибо, тут прекрасно. Жаль, этюдник я сюда не дотащу. Ну, насмотрюсь и зимой обязательно напишу это вот — кусок скалы, солнце, девочку на краю вод. Смуглую девочку с темными волосами. Будет очень хорошо.

— Нет.

— Нет? — теперь удивление в голосе было настоящим, — как нет, ты не хочешь? А все обычно просят.

— Я не это хотела. Есть еще.

Она, наконец, решилась и повернула к нему лицо. Захотелось зажмуриться, так близко он сидел, так рядом были губы и красивый нос, глаза, серые и веселые под спутанными темными волосами. Но раз взялась…

— Если вы не забоитесь, я вам покажу еще. Только туда надо плыть. Я сумку тут спрячу. И ваш пакет. Но только если хотите. Плыть надо сейчас, потому что потом может подняться ветер, и мы не сумеем попасть внутрь. Ну… если хотите, конечно.

Нашарив рукой сложенный пакет с кошельком и ключами, он подал ей, внимательно глядя в суровое лицо.

— И не боюсь, и хочу, и конечно. Командуй, Инга. Приказывай.

Отваливая камень, прикрывающий неглубокую дыру, она запихала туда вещи, снова закрыла тайник. Неловко поглядев, как он шутовски топчется, вытягивая руки по швам, в ожидании приказаний, спустилась вниз, к воде. И отплывая на пару метров, сказала:

— Все. Вы вдоль стены сможете сто метров, или побольше проплыть? Там до дна не достать.

И крикнула, увидев, как приготовился прыгать:

— Нет! Не смей!

— Что?

Был бы Горчик, подумала быстро, уже б орала ему — дурак, что ли? Но Горчик не стал бы…

— Нельзя тут, под водой кругом скалы. Осторожнее надо.

— Понял.

Блестя мышцами, сполз ниже и, так же как она, медленно погрузился в зеленую воду, толкнулся ногами, отплывая на глубину.

Инга успокоенно кивнула. Дальше поплыли рядом, вдоль каменного обрыва, что высоко над водой щетинился кривыми сосенками и можжевельниками. И становился все выше и неприступнее.

6

Голоса и другие звуки остались за спиной, уплыли вместе с мелкими рядами волночек, и улетели вверх, за край высокой каменной стены, стали маленькими и неясными. А на их место пришел плеск воды о мокрые каменные стенки, выглаженные понизу вечным прибоем. И шум ветра в неглубоких расщелинах.

Петр плыл рядом, посматривал с интересом на озабоченное лицо Инги, ее мерно движущиеся плечи, а руки под тонким слоем воды казались изломанными, будто без суставов, вывернутыми не в тех местах. Светлели, вода вместе с теплом забирала их цвет. Но пока что была не холодна, ласково остужала нагретую кожу, и Петр с удовольствием пошевеливал ногами, не торопясь, держался рядом.

— Ты, наверное, круглый год тут плаваешь, русалка русалкой…

Но она глянула сбоку, мокрыми пальцами убрала с щеки черную прядь, а та тут же вернулась на место, и ответила неохотно, стесняясь:

— Не нужно говорить.

Он быстро поднял лицо. Скалы, казалось, нависали, склоняясь на фоне выбеленного зноем неба.

— Что, неужели обвал?

— Что? Не-ет. Силы берегите.

И он послушно замолчал, недоумевая, а к чему их беречь, сто метров проплыть — это же семечки. Телу в летней воде было радостно. Хорошо.

Медленно плывя, они придвинулись ближе к стене, она еще вознеслась, забирая в высокую даль низенькую щетинку зелени, казалось, не сосны там наверху, а короткая травка. И солнце, такое яркое, каленое, вдруг потускнело, трогая зелень белым краем. От скальной стены на воду падала глубокая тень. И когда двое пересекли ее границу, мир ощутимо изменился.

Тут жило смутное эхо, плеск и шумы воды усилились, пересекаясь и скрещиваясь. Не так, как на ласковом просторном пляже, когда вода бежит послушно, волны блюдут очередь, закрываешь глаза, а за пределами зрения продолжается неустанная ритмическая работа: накатило, шлепнуло, отступило.

Петр закрыл глаза и сразу открыл их. В уши кинулись шепоты, вскрики, их следы и тени, перекрываемые новыми шепотными словами воды. Улыбнулся Инге мокрым ртом. Хотел поделиться открытием, но промолчал, решил, расскажу после. Она озабоченно поглядывала за него, в сторону солнечного света, и он тоже на ходу оглянулся.

— Ого…

Посреди неба надувала сама себя белая туча с серыми впадинами, не так, чтоб огромная, но тяжелая с виду, вытягивалась столбом с плоской, сдвинутой набок макушкой.

— Вот, — сказала Инга, и он отвлекся, рассматривая теперь уже совсем близкую, только руку протяни, каменную поверхность в гладких, шлифованных водой наплывах.

— Что вот? — удивился, поводя руками в прохладной свежей воде.

— Не надо близко, может стукнуть, — она протянула из воды руку, останавливая его в паре метров от стенки. Мокрая голова ее опускалась и подымалась, а он, находясь совсем недалеко, опускался и подымался тоже, как на качелях — она вверх, он вниз.

— Надо нырнуть. Нырнете?

Петр смерил взглядом огромную стену. Не стал оборачиваться, чтоб посмотреть, далеко ли уплыли от скалы. Но плечам стало щекотно. Прогоняя мурашки, пожал плечами.

— Конечно. Давай.

Инга еще раз глянула на тучу, и, вдохнув неглубоко, свернулась комком, разворачиваясь почти у его ног, мелькнули внизу белые пятки над черным пятнышком купальника. Петр тоже вдохнул. С легким раздражением огляделся, запоминая. Стена, будто из твердого серого неба, белая над ее краем и синяя выше — пустота, в ней туча, торчит бракованным грибом взрыва. Слепящее серебро плоской воды до самого горизонта.

И вдруг испугавшись, что промедлит и придется болтаться на воде, ожидая, когда девочка вынырнет, а то еще плыть обратно одному, тоже сложился, стараясь не толкать себя в сторону стены. И под водой открыл глаза. От неожиданности булькнул, увидев прямо перед собой темную кривую дыру, а в ней болтающуюся ногу, похожую на коричневую водоросль.

В два гребка вошел в черное пространство, развернулся, поднимая голову, и почти ослеп — над ним, совсем рядом блестела изнанка зеркальной глади, ртутная, живая. Пробивая ее макушкой, с шумом выдохнул и заоглядывался, цепляясь руками за острые стенки подводного колодца.

— Ни-чего себе! — голос усилился и гулко улетел вверх, ударяясь о неровности стен, — себе-себе-себе…

Колодец светил верхним крошечным, как пятачок, светом, и выбраться на края не было возможности, их просто не было. Держась пальцами за маленькие уступы, и пошевеливая в воде ногами, чтоб оставаться на месте, Петр шепотом спросил:

— Значит, у него в боку дыра, под водой? И мы в нее пронырнули?

— Да.

«Да-да-да» подхватило эхо. Перебирая руками, Петр осматривался. Неровная стена сворачивала, там, за ней вода журчала, куда-то вливаясь и выливаясь снова. И за уступом стена снова возвращалась к ним, висящим над глубиной.

— Если отдохнули, давайте дальше?

— Дальше?

Инга покусала губы, раздумывая. Туча не нравилась ей, но она невелика, а день еще не повернул на вечер, может, солнце выжарит ее, превратит в горсть мелких облачков, и они растают. Вряд ли они вместе поплывут сюда снова. У него такое лицо. Кажется, испугался. Или нет? Ведь не скажет. Но второй раз может просто не захотеть.

— Дальше, — решилась и отпустила каменный краешек, — сюда.

Прохладная вода заструилась по его боку и ногам, когда проплыла мимо, исчезая за уступом. Петр двинулся за ней, задирая голову и стараясь покрепче запомнить — изрезанные временем высокие стены, пятно яркого света вверху, темную поверхность воды и свои руки в ней.

Уступ оказался широкой расщелиной, уползающей в толщу скалы. Вверх расщелина сужалась, криво стекаясь в черный зигзаг на коричневом камне. А Инга ждала его, стоя на черном фоне, выше уровня воды, прямо в середине трещины, держалась за стенки руками.

Петр подплыл, с удивлением схватился рукой за мокрую, намертво вбитую краями в камень, дощечку, и девочка подвинула ступню. Под водой белела еще одна вбитая в камни ступенька.

— Я пойду, и вы идите за мной. Голову не ушибите только.

Повернулась, мелькнула пяткой перед его лицом и, поднимая ногу, ступила на следующую деревянную ступеньку. Мужчина выбрался, потопал недоверчиво. Мокрое дерево равнодушно приняло удары, края вросли в камень, видимо, очень давно. Следующая ступень, вколоченная в пространство, висела перед ним на уровне коленей. Ставя на нее ногу, он изогнулся, чтоб не треснуться головой о нависающий козырек.

Так, изгибаясь то в одну, то в другую сторону, приседая и снова поднимаясь, они уходили в скалу все глубже, и вокруг не было ничего, кроме почти неразличимых стен и шепотного плеска воды внизу.

Пять ступеней вверх, еще три дощечки прямо, и после снова вниз, а колени уже дрожали, и он виновато усмехнулся, пробираясь следом за еле видимой спиной, и правда, болтал, а силы понадобились. В основном из-за постоянного напряжения, чтоб оберечь голову и локти от внезапных острых выступов.

Вперед посветлело.

— Вот, — сказал девичий серьезный голос, и Петр встал на последней ступеньке, чуть выше поднятого к нему лица. Спрыгнул, держа протянутую к нему руку. И не отпуская ее ладони, затоптался в восхищении.

— Вот это да-а-а…

Небольшая, размером с комнату пещера с высоким куполом потолка, разорванным сверху, скрипела и звенела крупным песком под их медленными шагами. Далекое отверстие в куполе лило солнечный свет, он ложился горячим пятном, чуть сдвинутым от центра, и песок в пятне горел мелкими драгоценными искрами. А в тени нежно светился, будто его настрогали из серебра. Кое-где у стен лежали черные и серые валуны. В стенах змеились тонкие трещины, и оттуда посвистывал тонкий злой сквознячок.

Петр отпустил руку Инги, и пошел вдоль стен, наклоняя голову, чтоб лучше слышать поющие шаги. Задирал лицо, разглядывая стены. Засмеялся, выходя в солнечный свет. Вернулся обратно, смеясь и покачивая головой.

— Просто восточные сказки. Вот спасибо, красавица, вот это подарок!

— Вам правда, нравится?

Ее лицо менялось на глазах, как меняется небо, с солнцем и облаками. Уходила мрачная тень из темных глаз, и пухлые губы, складываясь в нежную улыбку, стали совсем детскими. Он кивнул, подходя совсем близко, бережно обнял ее одной рукой, а другой тронул смуглый подбородок, приподымая счастливое лицо, наклонился, чтоб лица соединились.

— Очень. Очень и очень…

Говорил шепотом, чтоб не спугнуть. И с холодком, таким знакомым холодком первого прикосновения к новому, еще им ни разу не потроганному, мягко привлекал ее к себе, плечом к груди, одновременно чуть поворачивая, чтоб не плечо, а грудь, так ненадежно спрятанная тонкой тканью купального лифчика, вот за ним соски, даже на вид твердые, сейчас все и случится, все будет, она уже…

— Н-не надо.

Она вдруг затвердела вся, подаваясь назад, медленно вывертываясь из его рук, а глаза прикрыты тяжелыми веками, и рот пересох, раскрыт, и он ведь видит, пылает вся. И вдруг…

— Нет. Не надо. Пожалуйста.

С тайной досадой опустил руки, повесил их вдоль бедер, застыл, показывая — не собирается ничего. Помолчал, а она все стояла рядом, но отдельно, тоже каменно свесив руки со сжатыми кулаками. И не открывала глаз.

Недоумевая, мягко спросил:

— Ты уверена? Ведь хочешь.

Открылись черные глаза, снова полыхнули знакомым ему уже темным светом. Лицо смялось, искривились пухлые губы. Стала совсем девочка, не старше десяти, вот заплачет сейчас, потому что не дали мороженого, а так хочется. Хочется…

Руки, сжатые в кулаки, поднялись, притискиваясь к груди. Он моргнул мокрыми ресницами — над краешком лифчика появилась смуглая тонкая впадинка, как над корсетом, сжимающим полные сочные груди.

— Я не могу. Поклялась. Дура, да. Но нельзя же клятву. Я сказала, до семнадцати — нет. Не буду. Простите меня.

Он с усилием отвел глаза от смуглых грудей, недоуменно уставился на отчаянное лицо.

— Семнадцати? Ка-ких сем… подожди. Тебе сколько лет, Инга?

Она заплакала, шмыгая носом и кривя рот, губы дрожали, руки прыгали на тяжело поднимающейся груди. Плакала и молчала.

Он с досадой рассмеялся, оборвал смех и стал серьезным. Поднял свои руки, раскрывая ладони, показывая, как индеец, пусты, безоружен.

— Ладно. Не волнуйся. Ты меня прости, я думал, тебе двадцать, не меньше. Там на базаре, когда с подругой шла, ну такая, шляпка, шортики…

— Ма-ма… Это моя мама!

— О Господи.

Он расхохотался. И, положив руки на вздрагивающие плечи, привлек ее к себе, стоял неподвижно, чтоб не испугалась, говорил в темную мокрую макушку.

— Ну, все, хватит. Не реви, Инга, девочка. Все в порядке, ну? Успокойся, дрожишь вся. Подожди. Ты чего?

Тронул мокрые ледяные волосы, провел рукой по плечу, покрытому мурашками. Тело девочки колотила крупная дрожь.

— Да ты замерзла вся! Волосы мокрые, и купальник еще. Давай на солнышко.

Потащил к светлому пятну у стены, с беспокойством и удивлением видя, оно сереет, размывается, равняясь цветом с затененными участками. Встал в центре неяркого света, запрокидывая голову к высокой дыре. В неровно разорванном камне толпились белые и серые клочья. Не слушая, как мягко и нерешительно вырывается, обнял сильнее, прижимая к холодному животу.

— Там туча, — невнятно сказала ему в грудь Инга, тепло дыша и перестав вывертываться, но все еще сильно дрожа, — она уйдет. Только хорошо бы быстрее, а то если принесет шквал, или долго будет, нам до темноты надо выйти.

— Тут только один выход? Где шли?

Она кивнула, упираясь лбом. И затихла, по-прежнему дрожа.

Петр повел закоченевшими локтями. Когда солнце не светило, сквозняки становились совсем ледяными. Сильно мерзла задница в мокрых плавках. И ее грудь, прижатая к его груди, леденила мокрым трикотажем.

Не отпуская, он переступал, разыскивая место, где меньше дует. И не находил его. Со всех сторон поднимались тонкие злые ветры, кидались, прошивая странный, напоенный серебряной пылью воздух.

Она отодвинула голову от его груди, посмотрела снизу.

— Надо обратно. А то вдруг вода.

— Что вода? — он испугался и прогнал испуг. Но тот вернулся, смешанный со злостью. Поперся за несмышленой девчонкой, теперь снова окунаться в ледяную воду, спрятанную в глубокой тени, а сперва ползти через черные трещины, приседая и наклоняя голову, чтоб не убиться.

— Ладно. Пошли, да?

Он подсадил ее на первую деревяшку, подталкивая в крепкую задницу, такую холодную. Забрался сам. Подумал, да чего мельтешу, через полчаса будем сидеть на скале, жариться на солнце, и я буду ее дразнить…

— А…

Короткий вскрик впереди выбил из головы успокаивающие мысли. Он качнулся вперед, ставя босую ногу на ступеньку и неловко подхватывая Ингу. Потащил ее обратно, снова мокрую насквозь, а ступеньку уже заливала дикая, злая, нервно кидающаяся вода. Стиснутая узкой трещиной, ахала, поднимаясь, спадала и снова лезла вверх, суетясь и огрызаясь.

Поддерживая и обдирая локти о стенки, тяжело спрыгнул первым и дернул на себя, падая на песок под ее телом. Вывернулся, садясь и ощупывая голову девочки.

— Ушиблась? Сильно?

Та затрясла головой, упираясь руками в песок. Мокрые пряди повисли, закрывая лицо.

— Нет, нет, чуть-чуть. Нога сорвалась, скользко. Там вода.

— Да уж видел.

Он оглянулся. Солнечное пятно сместилось к самой стене, заползая на нее самым краешком. Снаружи время идет к вечеру, до него еще далеко, но закат со стороны гор, значит, с этой стороны стемнеет намного раньше. Как они будут ползти в кромешной темноте, разыскивая дурацкие деревяшки? И это если пройдет шквал. И вода опустился ниже ступеней.

— Он уйдет, — ответила на его мысли Инга, обхватывая плечи руками, — это туча, гнала перед собой ветер, он короткий. Если час подождать. Или полчаса…

Петр встал. Поднял ее за руку.

— Раздевайся.

— Что?

— Тряпки свои мокрые сними. И я сниму. Час в этой холодрыге, еще пережить надо. Тебе нужен ревматизм и всякие на всю жизнь женские болячки?

— Я…

— И мне не нужен.

Поворачивая девочку, дернул мокрые завязки, бросил на песок тряпочку лифчика, стащил с нее трусики. Она послушно и молча поднимала ноги, ну как ребенок, подумал сердито, отбрасывая трусики и стаскивая свои плавки.

— Глаза можешь закрыть, если стесняешься. Иди сюда. Ну? Я кому сказал!

Потащил ее, послушно зажмурившую глаза, к солнечному пятну, поставил в центр и обнял, плюща об себя ледяную грудь.

— Так теплее?

— Д-да…

Она притихла, тепло дыша в его кожу. Холодная грудь при каждом вдохе прижималась крепче, и она трепыхнулась было, отодвинуться.

— Чего крутишься? — наигранно строго прикрикнул, не отпуская ее плеч.

— Вам же холодно. Там. Тут, где…

— Переживу. Стой.

Она прерывисто вздохнула. И руки, нерешительно поднимаясь, обняли его спину чуть выше поясницы.

— Ниже, — подсказал он, делая шаг следом за медленно уползающим солнечным пятном, — где плавки были, задница стынет.

Руки послушно сползли и замерли на холодной коже.

Уставшие, они стояли, не шевелясь, сверху тепло падали солнечные лучи, а по сторонам свистели длинные иголки сквозняков, но уже было достаточно сделать общий шаг, чуть поворачиваясь и не выходя из света, чтоб застывшая кожа снова набирала тепла.

Он дышал в ее мокрые волосы. Набирал воздуха сбоку и выдыхал его, согретый собой, на темную макушку. Прижимал к себе крепко и мягко, чувствуя, как стихает дрожь — ее и его тоже.

— Вы… меня простите, — глухо сказала она.

И Петр, умиляясь приключению, поправил:

— Давай на ты. Идет? Какое ж «вы», если стоим тут, голые.

— Я… попробую.

— Да. Мы с тобой, как два индейца под одним одеялом. Знаешь да? Вместе не замерзнем.

Она тихо засмеялась. И Петр, прижимая к себе, поцеловал темные мокрые волосы. Засмеялся в ответ, с укоризной в голосе.

— Чего каменеешь. Сказал — не трону. Да и не хочу.

И почувствовал — соврал… Кашлянул, соображая, о чем бы таком говорить сейчас, чтоб не заметила. А в голове прокручивались бешеные картинки. Ну, когда бы еще такое — в тайной пещере, с дикой смуглой девочкой, что стоит, замерев, держит горячие руки на его холодной заднице. И ведь хочет сама! Да еще как. Клятва у нее…

— Ты что? — еле успел подхватить сползающее вниз тело, с изумлением глядя в обморочно запрокинутое лицо. Рот раскрывался, дрожали губы, груди с темными, как у индианки, сосками смотрели вверх.

— А-а-х, — произнес низкий, совсем женский голос, и Петр ужаснулся в восторге, вдруг увидев ее через десять лет, лежащую под мужским телом, с этим вот низко сказанным «а-ах»…

Бережно держал под спину, не отворачиваясь, ждал, когда стихнет судорога, которой свело по очереди ее руки, бедра, шею, натянув по нежной коже тугую жилку, лицо с нахмуренными бровями и распахнутый рот…

И кивнул, здороваясь с медленно открывающимися глазами, что будто проснулись, глядя в его склоненное лицо.

— Я… — без голоса прошептала она, перетаптываясь на слабых ногах, — я…

— Ты, — сказал он в ответ, — да. Ты. Здравствуй.

Понял, сейчас она покраснеет горячо, не зная, что делать и говорить. И гордясь своей мужской бережностью, обнял, позволяя спрятать лицо на своей груди.

— Люблю тебя, — через время сказала она, не поднимая головы от его кожи.

— Конечно, — согласился он, умиляясь, — Инга, девочка.

Солнечное пятно совсем заползло на стену и отправилось в медленное путешествие по серым извивам и черным трещинам.

Инга опустила руки и шагнула от него, отвернулась, прикрываясь ладонями.

— Я оденусь уже. Надо идти.

— Конечно…

Молча натянули мокрые вещи. И снова ступили в черную щель, где дул холодный ветер, и вода, опустившись, наконец, в свои пределы, шептала и плескалась, разглядывая снизу, как идут, нащупывая ногами скользкое дерево, вбитое в стены.

Через полчаса сидели, не на скале, которая уже накрыла маленькую площадку темной прохладной тенью, а на верхней полянке в низких зарослях можжевельника, молчали, иногда взглядывая друг на друга и отводя глаза. Петр кусал травинку, прислушиваясь к странному внутри себя покою, какого никогда раньше не было. У нее клятва, подумал снова, уже без всякого раздражения. Ну что ж, да, клятва. Кажется, сейчас он стал лучше понимать аскетов и подвижников, и стискивающие их запреты, что превращают тончайшее — в огромное, мелочи — в нестерпимые горные вершины. Через неделю он уедет. И его золотой мед этой зимой будет не только из загорелого личика кошечки Еленочки. В нем будет еще это смуглое лицо с пухлыми губами, упрямая невысокая фигура, уже совсем женская, созревшая раньше горячего сердечка, густые, непослушные, как у мальчика, волосы. И темные глаза, когда открыла их, и может быть они не врали — не тронув женского тайного нутра, он стал первым ее мужчиной. Потрясающе. Если писать с такими мыслями, то есть надежда — напишет шедевр, хотя внешне будет простая, вечная как жизнь картинка: сверкающее море, слева спускается к нему грубый край серой скалы с зелеными пятнами трав. И в самом низу, обхватив руками коленки — сидит она, и темные волосы свесились, закрывая лицо. Только гибкая спина с глубоким желобком позвоночника, локти, колени. И шея под густой путаницей волос.

Нужно удержаться и не променять это ценное на обыденный летний флирт. Он видел, он ее чувствовал. Чуть-чуть нажать, и ее клятва развеется в жарком, ленивом, все разрешающем воздухе южного лета. Такой соблазн… Даже сейчас, когда солнце присело на край далекой горы, и все вокруг тихое, бронзовое и такое значительное.

Искоса посмотрел на ее согнутую спину. Такой соблазн. Может быть, он успеет, и она скажет ему, после плавного быстрого приручения это свое дивное «ах», наверное, так берут своих косматых мужей дикие красивые медведицы, заламывая им спины сильными лапами…

— Согрелась? — широко улыбнулся в ответ на настороженный взгляд. Ну что тут скажешь, почувствовала! Услышала мысли.

Инга нерешительно улыбнулась. Кивнула.

Петр свалился на теплую траву, и, глядя в небо, сказал серьезно:

— Инга, девочка. Вот такое у меня предложение. То, что было — оно было. И пусть оно нам дальше не мешает. Поняла? Давай дружить ровно семь дней, будешь помогать мне писать этюды, будем болтать, есть мороженое. Купаться. Если мама тебя отпустит, метнемся куда на денек, в совсем другие места, утром раненько выедем и к ночи обратно. Хочешь так?

— Да. Только…

— Помолчи. Я сказал — не буду к тебе приставать. А если захочешь сама — только скажи. Поняла?

Повернулся на бок, чтоб видеть ее. Она сидела, опираясь на руку, и смотрела недоверчиво, а глаза разгорались сильнее, пока, наконец, не прикрыла их, кивая.

— Я согласна.

— А теперь скажи, чтоб я знал, ты умеешь меня на ты. Скажи, Петр, я буду с тобой.

Инга открыла глаза. Совершенно счастливые. Пошевелила губами, будто пробуя слова на вкус.

— Петр. Я буду. С тобой!

И тоже упала на спину, смеясь в еле заметно темнеющее небо.

Он лежал, касаясь ее локтя. «А уж сделать так, чтоб сама сказала мне — да, хочу — это я сумею, времени еще полно»…

— Ай! — дернулся, садясь и хватаясь за бок. Кожа горела, будто кто-то злой куснул и исчез.

Инга вскочила, бросила быстрый взгляд на Петра, и, оглядевшись, крикнула звонко, с угрозой в голосе:

— Горчик, балда! Я тебя утоплю, ну вот… точно!

— Ага, — согласился из зарослей ленивый голос, — щаз, разогналась…

Еще одна косточка щелкнула Петра в лоб, и он, потирая его, захохотал, вставая.

— Экий грозный у тебя мушкетер.

— Да ну его.

— Пойдем, Инга, девочка. Я голодный, как черт. Устал.

7

Инга бежала вверх, по крутой бетонке, ведущей к шоссе, сумка оттягивала плечо, колотясь о бедро, и она придерживала ее рукой, улыбаясь. Любила весь мир, и в нем любила высокие кипарисы, что строем провожали ее, небо с распластанными облаками, пятнающими зелень и серые камни гор. Любила Петра, который будет ждать ее наверху, у них та самая, обещанная им поездка. Вдвоем. И с тянущей сердце благодарной болью любила Виву, которая все поняла, выслушала, и — разрешила.

Ведь не соврешь. Конечно, Вива знала, что с внучкой случилась любовь. И посматривала, пока та мучилась ожиданиями вопросов, испуганно предполагая — какими они будут. Проходя мимо окна комнаты Вивы, перебирала все, что случилось, в пещере и на скале, думала, пугаясь, ну как отвечать, а вдруг спросит о самом тайном. И когда бабушка, утром, сидя на веранде, окликнула и сказала, положив красивые руки на скатерть:

— Инга, детка, сядь, пожалуйста, не убегай…

Та села, как приготовилась к казни. Сейчас Вива спросит. Неумолимо вытаскивая из внучки подробности. А та и сама боялась их вспоминать, чтоб не взорваться от счастья и ужаса. Но бабушка, помолчав, мягко предложила:

— Детка. Расскажи мне. Сама. А дальше подумаем вместе.

На стуле Саныча, там, где сидела за чаем недавно Зоя, сейчас спал общий Василий, наелся, сосредоточенно умылся и лег, обернув себя полосатым хвостом, но спал так сладко, что хвост свесился, и лапы раскрылись, обнимая горячий, напоенный запахами цветов воздух.

И Инге стало стыдно, что она так боялась. Кого? Самую свою родную Виву, которая умная и хоть боится за нее, все равно остается умной. Позволила ей — самой. Вздохнула, села, сцепив на коленках руки. И медленно рассказала Виве главное. О том, что любит. Что он знает о клятве. И уедет через неделю, но клятву Инга не нарушит, ты же знаешь, ба, я поклялась, а он взрослый и понял. Он как ты. Он хочет меня рисовать, сказал, что я совсем другая и это очень хорошо. Для него хорошо, для его творческого кризиса. И впереди целых шесть дней. Всего шесть дней! Он уедет. А дальше, я не хочу думать про какое-то дальше, ба. Пока они не прошли. Я начну думать про это через пять дней. А ему я расскажу, что ты про нас знаешь. Сама расскажу.

Она говорила, сжимая пальцы и разжимая их. А Вива напротив смотрела как пылает темным румянцем смуглое лицо и любовалась. Как она хороша сейчас. Этой девочке для красоты нужно счастье. Сейчас оно вот такое. Запрети, и она погаснет, станет жесткой и некрасивой. Замкнется и замолчит. Все равно уйдет, разве в силах Вивы запереть ее в комнате, и толку с этого? Пройдет неделя, начнется работа, и девочка будет сама по себе, а впереди жаркий сентябрь, ласковый тонкий октябрь, не зима с валенками. На год повзрослевшие одноклассники. Она все равно уйдет, протечет между пальцев песком, да еще будет молчать, чтоб не врать своей Виве. И в маленьком доме с солнечной верандой и тихими комнатами наступит вязкая холодная тишина.

— Мы обе с тобой очень рискуем, детка.

Она махнула рукой, останавливая возражения.

— Выслушай. Я ведь выслушала тебя. Ты иногда бываешь слишком серьезна, я даже злюсь. Но сейчас это кстати. Выслушай очень серьезно, и ничего из моих слов не забудь, ладно?

Инга кивнула.

Вива расправила на коленях светлые складки длинной юбки. Снова положила руки на скатерть, так же как внучка, переплетая пальцы. Нельзя говорить много, только главное. Сплетенные пальцы держали мысли, будто узлом.

— Я могу тебе все запретить. Ты можешь не послушаться. И так и будет. Но я могу поверить тебе. И тогда тебя, и меня тоже, будет держать только твоя клятва, Инга. Ты понимаешь это? Хорошо, что ты рассказала, кто он. И хорошо, что он будет все знать. Это удержит его от нажима, на тебя.

— Ба…

— Молчи! Он мужчина, детка, они — другие. Может, наступит ситуация, когда ты решишь себя подарить. Подумаешь, ах, я сама решила и захотела.

Губы Инги шевельнулись, произнося с упреком новое «ну, ба», но вслух не сказала. А голос бабушки возвысился и стал громче. Василий открыл глаз, прислушиваясь.

— И неважно, он подведет тебя к этому или ты правда решишь так сама…. Только клятва сможет тебя остановить. Потому у меня одна просьба, пока не уедет твой художник. Не забывай о ней и сумей остановиться. Поняла? Прочее — твое дело и твоя жизнь.

За столом встала тишина, хорошая тишина летнего утра, с кружевными тенями на скатерти, с далеким шумом и говором людей на пляже. Василий снова смежил глаза и повернулся животом вверх, раскидывая теперь уже и задние лапы — жарко, хорошо…

— И все? — не веря, спросила Инга, разжимая руки и кладя их на стол.

Вива кивнула. Поворошила горку печенья в вазочке, выбирая себе любимое — с кунжутом. Скорее откусила, и запила теплым чаем. На языке вертелись тысячи наставлений и предостережений, ну хоть печеньем занять рот, чтоб не болтать…

Инга встала и, обходя стулья, обняла Виву, прижимая ее голову к своей груди.

— Ты у меня самая золотая бабушка, нет ни у кого таких.

— М-м. Угу, — согласилась та, жуя печенье.

— Спасибо тебе, — поцеловала русые волосы, убранные заколкой в тугой завиток, — так я пойду?

— Иди.

И через минуту Вива осталась на веранде одна.

«С Василием», усмехнулась, доедая безвкусное печенье. Хоть бы Саныч пришел, что ли, рассказал про своих морских чудовищ.

— Я дура? — вполголоса спросила у спящего Василия, — но я правда не знаю, что сделать еще. Девочки, они такие. Да сам знаешь, ты мужик и боец. А если, как видно, заведено у нас в роду, девка моя решит завести себе ребенка, ох-ох-ох, Василий, ну что делать, я еще не старуха. И Зойка поможет. Но ты не думай, что это так прямо обязательно! Вдруг она все же не такая, как мы! Что? Думаешь, еще рисковее?

Она вспомнила пылающее лицо Инги и ее темные глаза. Кивнула со смирением, соглашаясь с мнением кота. Да уж, там, где ее Зойке ляляля и семечки, этой — трагедия жизни и смерти. И получается, все только внешне похоже, а приглядишься — разное. Вивина стремительная любовь к Олегу и сразу замуж… Зойка, когда села вот тут же, за этот стол и заявила ошеломленной Виве:

— Ну да, беременная, и что? Через год снова буду на танцы бегать, и на свидания. А что отец? Какой из него муж — объелся груш, фу и фу, знать его не хочу! И не проси. Все, нету, прогнала нафиг!

И вот теперь эта — темная, как грозовая тучка, пойдешь поперек, так и кинется со скалы в море, а уж лучше тогда пусть принесет в подоле, тоже мне несчастье, еще одна живая душа. И разве оно плохо, вон какие живые женские души, сплошное украшение мира. Но все равно жалко девочку, и тут же, как бы и не жалко, а снова откуда-то счастье. Что — выросла, что так хороша. И надо узнать, что он там ей будет говорить, этот Тонькин Каменев, пусть хвалит ее почаще, чтоб перестала себя сравнивать с Зойкой и Вивой. Совсем ведь другая, тем и прекрасна. А не будет хвалить, ну что ж, возьму Зойкины портновские ножницы и бороденку обкорнаю, а может и еще что, на всякий-то случай.

Василий дернулся, разбуженный женским смехом. Укоризненно посмотрел, как красивая женщина с русыми, убранными в прическу волосами, вытирает пальцами глаза, и — смеется… И вздохнув, снова заснул. Ему тут было хорошо, в этом доме. Лучше, чем во дворе Фели Корнеевой, которая часто орала на Надьку и мужа. Лучше, чем в богатом доме Ситниковых, где наоборот, все молчали, занятые и деловитые. Хорошая получилась бы из тебя кошка, думал Василий, сладко вывертываясь на теплом стуле, из тебя да еще из этой, Фэры, что наливает в блюдце смешного кислого катыка, и поет заунывные песни себе под нос. Умные, хорошие, когда надо правильно ленивые вы кошки…

Петр сидел на горячем валуне у обочины дороги. Увидев, как снизу почти бежит, держа локтем сумку, встал, улыбаясь и махая рукой. Залюбовался густой гривкой волос, растрепанных жарким ветром, сияющим лицом.

«Я — делатель ее счастья. Поразительно и хорошо».

— Привет!

— Здравствуйте… здравствуй…

Она смущенно засмеялась, поправляя сумку.

— Давай сюда. Чего набрала, говорил же налегке поедем, — он повел плечом, на котором болтался полупустой рюкзак, в нем альбом и пара карандашей, бумажник, выданное Тоней чистое полотенце.

Инга отрицательно покачала головой.

— Я сама. Не надо. Там платье у меня. И босоножки. Ты же сказал, ужин будет, потом, я подумала, надо, чтоб красиво.

Переступила пыльными сандалетами, проводя руками по выгоревшим шортам. В распахнутом вороте голубой рубашки темнела загорелая крепкая шея.

— Ага. Молодец, правильно, я мужик, не подумал. Купальник взяла?

— Ойй… забыла!

Он засмеялся, поднимая руку. Синий жигуленок проехал и тормознул, поджидая их.

— Ладно, разберемся. Два индейца, помнишь?

И оглядываясь, снова порадовался тому, как она краснеет жарко, опуская глаза. Милая, какая милая девочка, со своей влюбленностью. Будто взяла на ладошки и держит. И я, взрослый мужик, нежусь, почти мурлычу.

Усаживая на заднее сиденье и садясь рядом, а у нее от счастья запылали щеки, взял дрогнувшую руку в свою. Чуть сжал смуглые пальцы.

А ведь давно уже никто не обожал тебя так, свет Каменев…

— Вы нас подальше, куда сами едете. Пока не надоедим.

Шофер, трогаясь с места, ухмыльнулся, поглядывая в зеркало.

— Та я аж до Черноморска еду. К Оленевке.

— Это где дайверы и красивые скалы? Отлично!

Дорога вилась, показывая с левой стороны сверкающее внизу море, кружево зелени на скалах и горушках, белые поселки с игрушечными отсюда домами под цветными крышами. А справа поднимались невысокие мощные горы, несли на себе темные сосновые рощи и просвеченные солнцем лиственные лесочки. Ложились на макушки перья и комки белых облаков, иногда уползали выше, оставляя вместо себя темные пятна теней.

В маленькой придорожной кафешке пили кофе, невкусный, в картонных стаканчиках, и кормили стаю котов вываренными до белесого цвета сосисками, Инга смеялась тому, как вежливо ели, гладила одного, что пришел не есть, а гладиться. После мыла руки, когда Петр прикрикнул шутливо и стоял, держа наготове салфетку, а она, плеская водой в горящее лицо, через капли на ресницах смотрела вниз, на прыгающие по скалам деревья и на цветные парашюты с подвешенными отдыхающими.

Ехали дальше, слушая мерный говор шофера, сами почти не говорили, только переглядывались иногда так, что шофер крякал и умолкал на время, но, соскучившись, снова рассказывал, как плохо с бензином, но все ж хорошо, что народ таки едет, и зимой будет что пожрать, у мене вот бывшая сдает весь дом, на лето ко мне переезжает, так я, чисто султан, живу с двумя женами, чтоб их, соберутся вместе и вдвоем меня пилят, вот же бабы, чтоб их…

Тут Петр хохотал, что-то шутил, а Инга не слушала, прижимаясь к его плечу головой, закрывала глаза, дыша его запахами, и вдруг, покачиваясь, улетала в то странное и опасное счастье, что случилось с ней в тайной пещере, да как же здорово, что она привела его туда, и как все сложилось, хотя боялась из-за дурацкой этой тучи, и вдруг бы он разозлился, что мокро и холодно.

Тогда, ночью, вернувшись домой, она улеглась, закрыла глаза и снова улетела туда, где стояли раздетые, одним целым, и с ней случилось это, такое… То, что не раз бывало с ней одной, ведь не маленькая, и когда ложишься спать, то от своего тела никуда ведь не убежишь… Бывало так, что совсем невозможно заснуть, сердце громыхает в самое ухо, прижатое к подушке, и под кожей по всему телу бродят щекотные сладкие мурашки, Инга знала, достаточно тронуть себя рукой и подумать о чем-то. Таком вот. Увиденном в кино. Или прошлой осенью — была немножко влюблена в биолога Костю, смотрела на него тайком, приходя на биостанцию, как он — рыжий, длинный, в белом помятом халате, выходит и садится покурить рядом с пожарным щитом. Костя, конечно, не знал, что иногда по ночам он приходит к Инге и с ними приключаются всякие приключения, совсем короткие, чтоб успеть после придумать, как он берет ее за плечи, целует. И еще делает всякое…

А когда видела его днем, то краснея, недоумевала, да как могла и придумать такое. И вовсе не хотелось ей, чтоб увидел, подошел и вдруг стал приглашать куда-то. Ночной придуманный Костя — одно. Дневной настоящий — вовсе другое. Потому, когда стал он ходить с Ларисой из Судака, и уезжать к ней ночевать, Инга с легким сердцем выкинула его из головы и в ночных мечтах заменила на Микки Рурка. Микки был намного удобнее, потому что в кино все вранье и там он притворялся влюбленным в других женщин, а Костя с Ларисой крутил вполне по-настоящему. Инга сперва колебалась, не назначить ли вместо него Дольфа Лундгрена, но тот был уж слишком красив, и ей казалось, пригласи она его в свои ночные мечты, он фыркнет и отвернется. Так что между Кристофером Уокеном и Рурком победил Рурк. И не потому что оба не особенно красивы, а — всерьез нравились ей, и призналась сама себе, даже и побольше красавчика Дольфа. Красивые мужчины какие-то все ненастоящие, так думала. Пока не появился Петр. Игоревич. Каменев. Красивый и настоящий. В нем все сошлось.

Но когда стояли там, в пещере, и он держал ее под спину, она кончила вовсе не от того, от чего случалось с ней такое же ночью. Нет-нет-нет. Было совершенно нестерпимо понимать, что она раздета и он ее видит. Голую. А его руки, осторожно трогающие ее, они ничего не значили, вернее, значили, но другое. Он был далеко и вдруг стал рядом. Его глаза смотрели на других, и вдруг стали смотреть на нее. Там, на скале, когда сказал первые слова, и она поняла — ей сказал, к ней пришел, такая же была нестерпимость, как и внизу, когда была в его руках. Одинаковая нестерпимость счастья. Вива говорит, мужчины совсем другие. Им нужно другое, это все знают, и знает Инга, не маленькая. Знала головой. А теперь немножко поняла сердцем. Он, наверное, подумал, что ей это наслаждение, когда обнял и прижал к себе. А ей было счастье. Зато она знает, что может подарить ему себя — для его наслаждения. У нее больше ничего нет. Но клятва…

Машину дернуло, Петр, улыбаясь, потормошил ее плечо.

— Да ты заснула? Вставай, соня, тут в закусочной обалденные чебуреки. Перехватим, потом еще полчаса и приехали.

Чебуреки были ужасно вкусные, и, наверное, страшно дорогие, думала Инга, осторожно кусая и тайком следя, как Петр выкладывает на стойку цветные купюры. Лето, отдыхающие, все сейчас для них и по летним ценам. Местные не покупают такого. Но что-то сказать постеснялась, подумала, до вечера теперь ничего есть не буду, а то ведь еще ресторан, там, в Оленевке.

Довезя их к пыльному обрыву, покрытому короткой сушеной травой, а под ним разворачивалась волшебной красоты прозрачная лазурная глубина с плоскими цветными садами подводных камней, шофер вышел, отирая ладонью потный лоб. Спрятал отсчитанные Петром деньги. Помявшись, чего-то ждал, поглядывая на толпы гуляющих. И когда Петр, вскидывая на широкое плечо рюкзак, отошел, маня рукой Ингу, и уже заглядывая вниз, куда улетали ласточкой с обрыва загорелые пацаны в мокрых трусах, шофер вдруг сказал хмуро вполголоса:

— У меня дочка, на тебя похожая. Чуток помладше. Светлана.

— Да? — удивилась Инга, уже поворачиваясь уходить.

— Да, — сварливо согласился шофер, — так ты, это. Поаккуратнее с мужиком-то. Больно старый он для тебя.

Она не успела ответить, сел, захлопнул дверцу и поехал, вздымая клубы белой пыли.

Позже, когда нагулялись по скалам, насмотрелись красот в прозрачной голубизне, накупались в воде, то ласково теплой, а то почти родниковой, там, где холодили ее тайные течения, Петр, сидя рядом с лежащей навзничь Ингой, спросил:

— И что он тебе поведал, наш добрый возничий?

— Шофер? Про дочку сказал. И еще, что ты для меня слишком старый, — Инга рассмеялась, трогая рукой высыхающие черные трусики, радовалась, что белье у нее спортивное, одного цвета — считай купальник.

— Н-да. Какой добрый.

— Он волнуется. Ты же и, правда, сильно старше меня.

— Мне всего тридцать семь, — обиделся Петр, — самый прекрасный возраст для мужчины.

— А мама думала, тебе сорок. Ты не обижайся. Какая разница, я ведь все равно тебя люблю.

Теперь улыбнулась она, садясь рядом и заглядывая в хмурое лицо.

— А я вообще думала, может, тебе сорок пять. Ну и что? Это, наверное, из-за бороды. Она красивая, но все равно — борода ведь.

— Инга, да что ты заладила, старый, сорок пять, борода! Могла бы соврать для моей радости. Сказала бы — Петр, совсем мальчишка.

Девочка с удивлением смотрела, как хмурит брови. Испуганно ответила.

— Я не могу. Я не вру. Никогда.

Мимо, ойкая и шипя сквозь зубы, балансируя на острых камнях, пробрался пацанчик в обвисших шортах, встал на самом краю скалы, подмигнул Инге и исчез за краем, только мелькнули пятки.

— Ладно, — протянул Петр, — не врешь. Так не бывает. Все врут, девочка.

— Я не умею. Правда, — она пожала плечами, — не получается никогда, извини.

— Не верю. Все врут, — повторил он раздельно, как глупому ребенку.

— И ты? — она испугалась своего вопроса и, потянувшись, сорвала веточку с мелкими цветиками, заговорила быстро, чувствуя, как на глазах закипают слезы:

— Смотри, это кермек. У нас его примерно сорок видов растет. Этот называется кермек Гмелина, его можно ставить в вазу и даже зимой очень красивый. А еще им лечат всякие желудочные болезни. Ну, это не очень интересно, а вот интереснее, что из него делаются перекати-поле. То есть в разных местах перекати-поле бывают из разных растений. Я думаю, из кермека самые красивые. Он катится по степи, несет свои фиолетовые цветочки. Мне еще очень нравится из местных ковыль, но не тот, что все любят, лохматенький, который называется ковыль перистый, а другой, смешно зовется — ковыль волосатик. У него осенью стебли растрепываются на много тонких ниток и те сворачиваются колечками. Очень красиво, когда целое поле, будто в кружеве желтом. Мы когда с ребятами на яйлу ходили, там степь. Она под самым небом, представляешь? И на ней травы и маки.

И добавила, вдруг поняв, что увлеклась сама:

— Тебе, наверное, не интересно. Извини, я…

— Очень интересно. Ты откуда подробности знаешь? В школе рассказывали?

— Не-ет. Вива, ну бабушка моя Виктория, она в оранжерее работает, я к ней прихожу, помогаю. Но там все такое, слишком садовое. Большое, яркое. Овощное такое. Фруктовое, ладно. А мне нравится другое, чтоб дикое совсем.

Он встал, закрывая солнце. И она замолчала, поднимая коричневое лицо с яркими темными глазами.

— Пойдем. Пойдем поплаваем, дикая девочка, и уже время готовиться к ужину. Зря, что ли, ты таскаешь в сумке платье.

8

В небольшом зале, уставленном легкими столами и тонконогими стульями, было темно и прохладно. Так что, у сидящей на гладкой скамье Инги, крупные мурашки подняли на руках тонкий выгоревший пушок, и она испуганно сложила руки на коленях, радуясь, что Петр выбрал не столик в зале, а этот уютный угол с массивными лавками и дубовой столешницей. Посредине стола прыгал крошечный огонек свечи, и было странно, отводя от него взгляд, видеть резкий дневной свет в проеме дальнего входа. Через него иногда проходили полуголые люди, смеясь, и исчезали, забранные черной линией — как живая картинка, налепленная на темную поверхность.

Она переоделась в просторном пустом туалете, куда Петр ее завел, мягко втолкнул, подавая сумку и сунув в руки свое полотенце. Сам ждал снаружи и она, умывшись, оглядываясь на закрытую дверь, быстро сняла рубашку, натянула платье и после вытащила из-под него шортики, неловко стягивая их и балансируя на смятых сандалетах. Босоножки мягко обхватили ступни поверх пальцев тонкими ремешками. Инга переминалась перед зеркалом, думая еще с одним маленьким испугом — не поскользнуться бы, на кафеле, и там, в зале, на невидимом полу. Но то, что он стоял снаружи, ждал терпеливо, подстегивало, и она, машинально, совсем по-женски покусала губы, сунула пакет со снятыми вещами в сумку, и, держа ее в вытянутой руке, вышла, улыбаясь. Огляделась в пустом зеркальном холле. Одна. В испуге подумала, ну вот… У стены стулья, надо сесть и ждать, вдруг пошел в туалет сам.

Но мимо пробежали два мальчика, громко споря, за ними прошел, вздыхая, толстый мужчина в майке-тельняшке, а рыхлая женщина села на присмотренный Ингой стул, и раскинувшись, стала разглядывать зеленое вечернее платье и сумку в руке, вздымая черные полукруглые брови.

Спасаясь от любопытного взгляда, Инга медленно прошла к боковой двери в ресторан. Встала в проеме и тут он замахал ей, поднимаясь с широкой скамьи.

— Хотел посмотреть, как идешь, — сказал с улыбкой, отбирая смешную сумку.

Она с облегчением улыбнулась тоже, усаживаясь в самый темный уголок, за стол, на котором уже стояли запотевшие высокие стаканы с соломинками и плоские тарелки с кружочками огурцов и помидоров, присыпанные веточками зелени.

Темная мужская рука обхватила стакан. Другая придвинула Инге — другой. У стойки мурлыкала тихая музыка, в центре зала кормились мороженым молодая мама с туго забранными в хвост волосами и маленькая кудрявая девочка, очень болтливая.

— Прекрасно выглядишь. Удивительно просто, после девчачьих твоих шортов и вдруг такое платье. Тебе идет, яблочная зелень и смуглый загар.

— Это мама шила. Для меня.

— Красавица…

В стакане соломинка утыкалась в кубики льда, они толкались, ныряя, и мягко постукивали. Сок. Со льдом. Чуть горьковатый, грейпфрутовый. Инга любила апельсиновый, он будто она на островах, в океане. Но сейчас ей нравился тот, что выбрал Петр.

— Она? Да. Она…

— При чем тут она. Я о тебе.

У него на загорелой шее распахивался ворот рубашки и когда улыбался, зубы блестели так, что у Инги заходилось сердце, и становилось трудно глотать. Но тут она рассмеялась.

— Я? Да ты что. Какая же я красавица. Я низкая. И без фигуры. И еще шея короткая. Лицо квадратное. Как… как квадрат. Волосы никак не ложатся. А еще…

И замолчала, глядя — не слушает, хохочет и машет рукой. Отсмеявшись, Петр вытащил соломинку и в два глотка почти опустошил свой стакан.

— Вот и видно, что ты совсем девчонка. Только зеленые девочки так храбро рассказывают мужчинам о своих недостатках. Которых нет.

— Как это нет, — обиделась Инга.

А Петр кивнул официанту и когда тот исчез, подвинул ей маленькую пузатую рюмочку:

— Ну-ка, для тепла, а то дрожишь вся. Спаивать тебя не буду, но шестнадцать уже есть, надеюсь, меня не посадят, за тридцать грамм коньяка девушке. У всех есть недостатки, даже у знаменитой Венеры Милосской их находят, и в каждом веке разные. Важно не то, что они есть, важно, что вышло в целом, понимаешь? Индивидуальность, человек, уникальный и неповторимый. Есть высокие женщины, есть маленькие. Ты — среднего роста. Ну и что? Есть разные типы сложения — астенический, он сейчас в моде, да. Тощенькие барышни с худыми ногами. Как думаешь, такая барышня смогла бы утащить меня в подводный колодец и нырнуть меня в прекрасную пещеру? Смеешься… Ты не кукла, ты человек. Темная женщина с крепкими ногами и быстрым телом. С глубокими глазами на прекрасном трагическом лице. Тебе в античной трагедии быть. Федра. Или Пенелопа. Ну вот, опять смеешься.

— Вспомнила. В школе, когда русачка нам читала, о Пенелопе, пацаны потом орали, имя кругом, смешное оно.

— Это нам смешное. А у греков — прекрасная история любви и самоотверженности. И насчет талии не ерунди, все у тебя на месте, я видел, забыла?

Смотрел пристально, как темный румянец заливает лоб и щеки. Кивнул.

— Когда станешь женщиной, Инга, девочка, то будешь одним только взглядом убивать мужчин. Не Пенелопа, нет. А вот была такая титанида — чудодева Ехидна, повелительница животных и трав. Самая сильная и самая земная. Ее боялись даже боги Олимпа. Хотя после коварством все же извели. Рот закрой.

Инга засмеялась. Петр подвинул к ней тарелку с салатом.

Под тихую музыку сидели и болтали, больше говорил Петр, но иногда, задавая вопрос, ждал ответа, и она, отвечая, разгоралась, рассказывая, смеялась, пока он снова не указывал ей на тарелки и горшочки, чтоб не забывала о еде.

— Скоро закат, пора и ехать, — сказал, глядя на все еще неподвижный, неизменный свет в проеме двери, — чтоб успеть вернуться к ночи.

— Да.

Потом танцевали, смеясь и бережно обходя бегающих по залу детей, которых распаренные жарой родители втаскивали в зал, кормили и уводили обратно. Столики потихоньку заполнялись народом, и Инга радовалась, что они не поехали в саму Оленевку, остались тут, в туристической зоне, куда, рыча и пыля подкатывают автобусы: тут все такое цветное, разномастное и ее лиственное платье не кажется странным посреди дня.

Петр покачивал ее в танце, время от времени легко целовал в макушку, и это было — счастье…А еще ехать обратно, молча, в темной машине, лежать головой на его руке.

Он усадил ее за стол, смеясь сонно моргающим глазам. И ушел в туалет, заказав по пути кофе.

Скоро уходить. Инга села прямо, оперлась подбородком на руки и разглядывала зал, полный усталых от отдыха людей. Наслаждаясь тем, что она сейчас — часть их, будто приехала тоже, будто в отпуске, на курорте. Оказывается, это здорово — отдыхать вот так.

А вернулся Петр не один. И ее спокойное счастье, съеживаясь, уползло куда-то за локоть, потерялось, испуганное возгласами и громким смехом.

— Петруша, мужик! — орал лысый потный дядька, хлопая Петра по плечу и тряся в воздухе ладонью, — ничего себе, наплавал плечищи, я себе лапу чуть не отбил! Ты чего тут? Ты ж вроде на юбэка собирался пожить? Пасторали, то се, невинные пастушки среди кипарисов и елок? Ирка, зови подавалу, сейчас мы это дело отметим, ну кто б подумал-то, встретиться посреди диких скал, а?

Тут же стояла Ирка — длинная и плотная, как кухонный шкафчик-колонка, с непонятного цвета волосами, сползающими по широким плечам. Усмехнулась Петру и тут же перевела взгляд на Ингу.

— Познакомишь, Пит?

Подошла и уселась рядом, кладя на стол голый локоть, повернулась, разглядывая Ингу почти вплотную.

— Рыбки тушеной, кефалечка у вас, — распоряжался за ее спиной крикун, время от времени взвизгивая свои «петруши», — шампанского бутылку, надо встречу обмыть, а? И коньячку, крымского, а как же. Как это не будешь? Что значит, не будешь?

Голос его повышался, заглушая тихую музыку. И снова стихал, уходя в деловитое бормотание:

— Фруктиков, что там у вас. Хлебушка, а что насчет мяска? Ирка, ты будешь по-крестьянски мясо? Помнишь, мы тут жрали, вполне съедобельное. Ну давай, брат, садись, рассказывай. Помнишь, как во студенчестве присказка была — заходи, раздевайся, ложись, рассказывай!

И захохотал, все так же с подвизгиванием.

— Не обращай внимания, — сказала Ирка, закончив осмотр, и откидываясь на спинку, закрыла обведенные черной линией маленькие глаза, — Вадик — вечное трепло, как говоришь тебя зовут?

— Это Инга, — сказал над их головами Петр, уселся напротив, сдвигая на край стола пустые тарелки с недоеденным хлебом, — девушка Инга из поселка Лесного, под Судаком, и если ты, Вадя, будешь плоско шутить, я тебя на дуэль вызову.

— Хо-хо, — с готовностью согласился Вадя, бросил на стол крупные руки с белыми пальцами, — рискни здоровьем, подорванным портвешком. На чем будем драться? На вилках или на ложках?

— Драться не будем, — рассмеялся Петр, подхватывая шуточки, — я тебя сразу прирежу, пластмассовым ножичком.

Вадя нагнулся над столом, старательно вытягивая к Инге толстую шею, стал похож на большую нескладную черепаху.

— Не обращайте внимания, девушка Инга из поселка Лесного, этот бородатый тип всегда был пошляком. Не то, что я — скромник.

Инга скованно улыбнулась, с тоской глядя на бесчисленные, как ей показалось, тарелки, что ставил и ставил на стол официант.

— Вадя, не трогай девочку, — Петр посмотрел на часы и поднял бокал с шампанским, — ну за встречу, да нам пора уже.

— Как это пора? — загремел Вадя и воздвигся, обходя стол, навис, протягивая над Иркиным плечом руку, — а потанцевать девушек? Инга, разрешите…

— Обойдешься, — сказал Петр и, поманив девочку, подхватил ее, когда она выбралась, держа длинный подол вспотевшими пальцами, — я ее сам потанцую.

Топчась в центре зала и сжимая ей руку, проговорил вполголоса сокрушенно:

— Слушай. На часок еще придется остаться. Вадя мастерскими заведует в фонде, у него мое заявление лежит, полгода уже. Посидим, я немножко с ним выпью. И сразу машину возьмем, отсюда прямо. Приедем ночью, ну скажешь бабушке — сломались по дороге. Не поймет, что ли…

— Петр. Я не могу. Я же говорила. И ей обещала, к одиннадцати дома.

— Да ладно тебе. У меня судьба решается. Бабушка, я так понял, у тебя умница, ну хочешь, позвоним ей отсюда?

Инга подумала о телефоне в доме Ситниковых, тетя Валя будет стоять рядом и сторожить ухо, жарко слушая Вивины короткие слова.

— Не надо звонить. Но ты обещаешь, всего час?

— Конечно, Инга, девочка! Ну, не печалуйся. А хочешь, я бороду сбрею? Завтра же. Для тебя.

Она подняла к Петру лицо и засмеялась. Прижимаясь, поднялась на цыпочки:

— Я тебя люблю. И с бородой тоже. Ты как сам захочешь, так и сделай.

— Решено! Значит, сегодня — проводы бороды! Секретные…

Вадя, откидываясь от Ирки, захлопал одобрительно:

— Во! Приятно смотреть на счастливую пару! За это и выпьем!

Ирка снова загородила девочку от ресторана, будто загоняя в угол, подала ей бокал, внимательно глядя своими обведенными глазами:

— Давай. За Петра. Мы с ним учились вместе. Я, Вадя и жена Петькина. Они развелись три года назад.

И сделав паузу, все так же держа Ингино сперва потускневшее, а после обрадованное лицо глазами, добавила:

— Потом еще два раза сходились. Цирк, короче, сплошной у них с Натальей. Ну что, чин-чин?

— Чин-чин, — механически ответила Инга и опрокинула в себя шампанское.

Время рвалось и перемешивалось, сталкиваясь кусками и обрывками. Вадя, орущий тосты и размахивающий фужером. Ирка, смеется, тыкая в пепельницу сломанную сигарету, а та уже полна почему-то. Петр, обнимает Вадю за толстые плечи и что-то горячо ему толкует. В руках Инги новый фужер, и она уже почти пьет, но рука Петра выдергивает его и на зеленом платье, на коленках, расплывается темное пятно.

Вдруг за их столом еще какие-то люди и вдруг они все поют, и почему-то машут бокалами, показывая на Ингу, а она встает и, прижимая к груди вилку, раскланивается, смеясь.

— Ребенку не наливать! — грозно командует Петр, и снова отбирая у нее фужер, выпивает его сам, ставит на стол — пустой, — выпила один, и хватит!

Один, думает Инга, собирая в горсть рваные от усталости и напряжения мысли. И, правда, всего один, конечно, очень большой, как тот стакан с соком, но все равно ведь — всего один. Как маленькая…

Ей ужасно приятно, что Петр следит, чтоб не пила. Но страшно, уже выпил сам, а она не подумала и вот испугалась сейчас — а вдруг он напьется, что тогда? У нее нет денег. Только сумка с нарисованным котом и тот вылинял. От усталости кружится голова.

Внезапно становится тихо. Нет никого, только Ирка рядом, потянувшись, перебирает темные волосы Инги и говорит укоризненно:

— И зря ты их так постригла. Смотри, если забрать высоко и тут заколоть, сразу выглядишь совсем молоденькой, лет семнадцать, не больше. Тебе сколько лет?

— Шестнадцать, — отвечает Инга, — в июле исполнилось.

Волосы снова упали на скулы. Ирка встала, ухватываясь за край стола, и мрачно оглядев собеседницу, вдруг исчезла среди снующих и танцующих людей.

Инга обвела усталыми глазами разоренный стол. Что ж они никак не уедут отсюда? Бутылки пусты. Только одинокий фужер просвечивает догорающей свечкой. В нем суетливо бегут мелкие пузырьки. Надо его выпить, решила она, и тогда можно сказать им всем — извините, нам пора. Если он не умеет, она скажет сама. Вот только выпьет, чтоб совсем на столе было пусто. А еще чтоб эта Ирка не смотрела, как на младенца. И чего у нее такие некрасивые глаза, зачем их рисовать таким черным?

Морщась, она выглотала кислое шампанское. Стукнула фужер об стол и встала, оглядываясь. Покачнулась. Сердце сильно колотилось, в голове крутилась бесконечная лента дороги, которую еще надо проехать, чтобы вернуться к Виве. Она повела глазами, разыскивая светлый проем входа. И испугалась — в прямоугольник толкался электрический свет фонаря.

Вылезла из-за стола и пошла, обходя танцующих, медленно, чтоб не подламывались на каблуках уставшие ноги.

В холле стояла тишина, было пусто, из туалета, отрезая дверью шум воды, выскочили две барышни и тут же исчезли в зале.

Инга прошла мимо большого зеркала на стене. Испугалась проплывающей там тени — женщина в зеленом платье, с темными волосами и смуглым лицом. И глаза, горят как у кошки.

Услышав голоса, встала, держась за спинку подвернувшегося стула. За небольшой полуоткрытой дверью, через свет другого фонаря вился сигаретный дымок. Иркин голос сказал со злостью:

— Ты слушаешь, черт, да ты слушаешь меня? Сесть хочешь? Притащил в кабак соплячку, школьницу. Ты блин столичный художник, у тебя выставки. Тебе нужен скандал? Тоже мне, Франсуа Вийон.

— При чем тут Вийон, Ирочка? Он поэт. А Инга чудесная девочка. Как… как родник. Может быть, я… через нее… а у тебя такие мысли!

— Какие вы, такие и мысли! Козлы вы, Каменев, и ты и Вадя твой. Морочишь голову девчонке, что твоей дочки ровесница. Кстати, что там Наташа с Лилей, как они?

— Прекрасно Наташа. Снова вернулась. И я очень надеюсь, что ее выкрутасы уже позади. Да хватит меня пилить уже!

Инга повернулась и ушла. Не стала заходить в зал, прошла мимо, к другой двери. Там, на асфальтовом пятачке разворачиваются машины и автобусы, стоят таксисты. Надо попроситься и поехать к Виве. Уже очень поздно. И она тут совсем одна. Потому что у него, оказывается, Наташа и Лилька. И ему с ними вполне прекрасно… а когда она приедет, то Вива заплатит водителю.

Шла, между пустых автобусов, к стайке облитых электрическим светом машин на краю черноты. Стараясь не думать о том, что, наверное, уже полночь, а еще ехать и ехать. Наклонилась к полуоткрытому окну жигуленка.

— Извините. Мне в Лесное, вы отвезете?

Дремлющий шофер открыл глаза, осмотрел испуганное лицо.

— Деньги покажь.

— Я… я заплачу, когда вы…

— Нет, — глаза снова закрылись, руки сложились на коленях.

— Извините…

Инга выпрямилась, смахивая рукой слезу со щеки. Губы кривились. Нерешительно шагнула дальше.

— Опаньки, — произнес за спиной ленивый голос, — опаньки, какие жопаньки! Эй! Эй, я кому сказал?

Она рванулась в сторону, но волосы натянулись, схваченные цепкой рукой.

— Чего, киданул ебарёк? Посидели, поплясали, а теперь ночевать ищешь?

Как пегая луна проплыло и встало перед глазами широкое лицо.

— Пусти, — злым шепотом сказала она, — пусти, а то я…

— А то, что?

— Пустили б девку, — вступил из другой машины невидимый шофер, — крутитесь тута, ментов на вас нет. Охо-хо… — и скрипя, окошко закрылось.

— Пусти! — Инга рванулась, подвертывая ногу и повисая на заломленной руке.

— Пу-усти-и-и, — проблеял обидчик, кривляясь.

— Стой, Пахота, — раздалось из-за спины. И с угрозой еще раз, — я сказал, ну?

Широкий неохотно отпустил руку. Второй подошел, загораживая Инге путь к отступлению.

— Ты с Лесного, что ли? Чего молчишь? Ты же Горчика баба, да?

— Я? — она непонимающе смотрела в темное, неразличимое лицо над широкими, обтянутыми футболкой плечами.

— Не я же, — ждал, разглядывая. И руки в карманах длинных светлых шортов.

— Нет, — ответила Инга, свирепо казнясь, ну вот же, могла бы просто кивнуть, да мол, баба, да Горчика. Так даже кивнуть соврамши и то не может.

— Нет? Ты ж Михайлова, да?

— Да, — крикнула с облегчением, — да, Михайлова, с Лесного.

Парень кивнул.

— А чего Серега в субботу не приехал? Были тут пара спортсменчиков, он их на раз сделал бы. Пролетел мимо бабок.

— Сюда?

— Ну да. Все лето мотался, а тут нету, я звонить уже хотел.

— Я скажу. Скажу ему. Я тут…

От ресторана раздался грозный крик. Петр мчался, размахивая ее сумкой, скалил зубы в темной бородке.

— А ну отошли от нее, мудилы!

— Чего? — сильно удивился парень в шортах, не вынимая рук из карманов, повернулся к подбегающему Петру, — тебе чего, дедушка? Давно за паклю не таскали?

Петр зарычал, кидая сумку и вздымая над головой сжатые кулаки.

— А-а-а, — радостно заревел сбоку толстый Пахота, — давай, я давай, Ром, щас я его!

— Нет! — Инга кинулась наперерез, выставляя руки в сторону тяжело прыгнувшего врага, — не надо!

— Пахота, остынь! — рявкнул тот, кого назвали Ромом. И толстяк неохотно остановился в метре от Инги, уже обхватившей Петра, что отталкивал ее, все еще замахиваясь кулаком.

Наступила короткая тишина, полная тяжелого дыхания.

— Нам пора, — сказала девочка сердитым и звонким голосом, — давно уже пора, я все жду-жду тут.

— Пора, так поехали, — угрюмо отозвался Петр и поднял сумку, настороженно глядя на парней. Пошел, крепко держа Ингину руку, к машине. Там сразу быстро заскрипело оконце, опускаясь.

— Не надо к этому! И к тому не надо тоже, — она дернула подбородком в сторону первого отказавшего ей водителя.

— Да? А к тем вот? — Петр потащил ее дальше, вдоль ряда автомобилей.

— Слышь, Михайлова, — окликнул ее Ром, — передай Сереге, пусть приезжает. Как обычно.

— Да. Да! — она почти упала в полутемный салон, дрожащими руками бросая рядом сумку. Нащупала руку Петра и, сжав, уложила к себе на колени.

— Черт, Инга, я тебя потерял. Как раз прощался с ребятами, тащили нас с тобой в Оленевку, ночевать, а я уперся, говорю, Инге нужно домой. Пришел, а там пусто. Я еще ждал, под туалетом, думал, ну, может ты там. Ирку отправил. Проверять.

— Ты меня искал? — она привалилась к вздрагивающему плечу, — испугался? Правда? Не верю.

— Не веришь, что искал? — обиделся Петр, и над ее головой провел рукой по курчавой бородке, пощипывая.

— Не-ет, что испугался. Не верю. Ты меня спас.

— Куда там. Сама справилась, чудодева. А что, знакомые твои?

— В первый раз вижу их.

Она закрыла глаза, прижимая его руку к груди. Господи, как хорошо, что едут, наконец, что не случилось драки, что бросили Вадю с Иркой, и Петр не пьяный, оказывается. Ну, совсем чуть-чуть. И она тоже от испуга совершенно протрезвела. Только очень хочется спать.

Она заснула, мягко валясь на его колени. И Петр, задремывая сам, время от времени смотрел, как фонари плывут, проводя светом по пухлым губам и смеженным векам, поправлял темные прядки на ее шее. С досадой пощипывал ухоженную бородку. Пакля… как сказал этот сопляк в шортах, давно за паклю не таскали, дедушка… тьфу ты.

Когда Инга проснулась, машина все еще ехала, ровно шипя колесами по тихому асфальту, и мерно вполголоса говорил свою песню мотор. А над серой водой медленно светлело небо, золотилось пышное облако, ловя сонные лучи не вставшего еще солнца.

Инга выпуталась из рук крепко спящего Петра, села, с мольбой глядя на светлую линию горизонта и сглатывая пересохшим ртом. Утро. Какой кошмар, уже утро, и Вива там, в доме, конечно, не спит, сидит, положив руки на колени, и слушает, когда же стукнет калитка. Отмотать бы время на час, всего на час обратно, чтоб еще было темно, а она уже подбегала к дому, тихонько вошла бы, и сказала, мы задержались, пожалуйста, ба, прости меня.

Ей казалось, пока ночь, даже опоздать на несколько часов не так ужасно, как возвращаться ранним утром.

А вдруг Вива спит? Вот было бы счастье.

Но покачиваясь и придерживая плечом спящего Петра, подумала мрачно, да где там, спит. Дай Бог, чтоб не пошла в милицию, звонить и искать.

У начала улицы Петр прижал ее к себе, но Инга вывернулась, испуганно глядя по сторонам.

— Выспись, — сказал тот, — а я потом зайду и все объясню твоей бабушке, — если буду прощен, на закате выйдем к скале, сделаю пару этюдов.

Поцеловал ее в макушку, улыбнулся и ушел, скрылся за деревьями.

В доме Инга остановилась у открытой двери в комнату Вивы. Сказала в напряженную спину, опущенную над столом голову:

— Ба? Ну… прости меня, ба. Я… так получилось вот…

— Иди спать, детка, — Вива встала, проходя мимо, вышла в коридор, не дотрагиваясь до внучки. Та, потянувшись, чтоб обнять, опустила руки. Но Вива, сделав пару шагов, вернулась и сама обняла Ингу, прижала к глухо стукающему сердцу.

— Господи. Я думала, может, авария какая. Или убежала ты. Как Зойка вот.

— Ба, куда я от тебя. Мы в Оленевке были.

— Занесло вас. Туда же три часа ехать?

— Четыре почти.

Вива кивнула, отпуская девочку.

— Понятно, почему задержались, считай, полдня в дороге. Ну, зато платье выгуляла. Иди спать, потом расскажешь, что было хорошего.

— Я тебя люблю, ба, — сказала Инга в прямую спину. И побрела в комнату, села, бережно стаскивая измятое платье с подсохшим пятном на лиственном узоре. И повалилась ничком на прохладную простыню, вздыхая от счастья. Заснула.

9

Горчик сидел на склоне, устроившись так, чтоб между густой зелени, в разрыве далеких хвойных веток видеть выбежавшую в море скалу, круглую, как обгрызанный с одного бока хлебный каравай. К скале вела пунктирная дорожка из разновеликих валунов. Он знал, идти по ним нелегко, надо знать, куда ступить или прыгнуть. Проще проплыть рядом, выбираясь у старого железного трапа с проломленными временем перильцами. Но художник припер с собой бебехи — сложенный мольберт или как там оно называется, да еще пузатую сумку. Потому маленькая фигурка Инги медленно шла впереди, перепрыгивала с камня на камень, рука, отсюда, с горы, тонкая, как спичка, поднималась, указывая правильные для шага места. Художник жуком, сгибаясь и выпрямляясь, лез следом, однажды (тут Горчик привстал заинтересованно) поскользнулся, взмахивая рукой, а другой держа свою складуху, но девочка, крутанувшись, изогнулась, подхватывая сумку, и он устоял. Горчик разочарованно сел снова.

— Да? — Валька Сапог округлил толстый рот с мокрыми губами, выдыхая, хапнул воздуха и заглотил комок светлого дыма, прищуриваясь. Замолчал, слушая себя.

— Что? — Горчик протянул руку, беря измусоленный остаток самокрутки. Осторожно затянулся. Не глядя, передал окурок Мишке и помотал головой, мол, мне больше не надо.

— Я говорю, Танька уезжает скоро, снова звала нас.

Сапог открыл темные глаза, хихикнул, покачиваясь, как буддийский монах и потирая ладонями широкие коленки.

— Тока просила, чтоб ты тоже пришел. Как тогда. Ну?

— Что?

— Еб, что что? Что да что? Забыл, что ли? Серый ну ты чо, она ж, если ты придешь, снова нам цирк покажет. Сказала, завтра. А?

Горчик хотел еще раз сказать «что», потому что Валькино настойчивое бормотание ему уже надоело. И на скале, он сузил глаза, стараясь разглядеть, что они там копошатся… целоваться, что ли, к ней лезет?

— Так что?

— Сапог, ты достал. Чтокаешь, как магнитофон.

— Я? — возмутился Валька, перестав качаться и хлопнув себя по коленям, — я? А что я? Что?

И поняв, что в эту секунду подтвердил слова Горчика, зашелся смехом, тыкая локтем Мишку и пытаясь ему пересказать:

— Слышь? Он что, а я сказал, и вроде теперь я, и я тут а, что? Ы-ы-ы…

На полукруглый пляж наползала тень, в воде насыпаны были цветными зернышками головы купальщиков. Но на скале и тут, на склоне, все было залито мягким бронзовым светом. И в нем (Горчик с облегчением расслабил плечи, садясь удобнее) было видно — художник, посуетившись около темной фигурки, полез в сторону, раскладывая там свой прикид и становясь рядом.

Куда там, усмехнулся про себя Горчик, прям гений чистой красоты. Левитан с Шишкиным.

С трудом отвел глаза и посмотрел на Сапога, что отсмеялся и ждал ответа. Густой, нагретый за день и напоенный хвоей воздух резали крыльями стрижи, попискивали, охотясь. Танька… да. Сапог спросил про Таньку. Ей двадцать пять, старая уже кошелка, но фигура вполне себе. Лицо подкачало, блестит все время, она его мажет какой-то дрянью бабской, вынимает зеркальце, возит там поролоном и после, некрасиво вытягивая губы, промакивает пористый нос, и лоб, весь в прыщах каких-то. В море без перерыва полощется, а морда такая, вроде она жрет одни пирожные. Это мать вечно как сядет с соседками на веранде, обложатся журналами, и начинают базарить, про диеты и про — вредно, не вредно. Ах, бананы, ах, разгрузочный день, ах, водно-жировой обмен. Чи сало-жировой, как его там, да ну. И не слушать бы, но в комнате такая жара, окно не закроешь. Один раз Горчик сказал матери, у вас что, с Лоркой и теть Валей, о другом и поговорить не о чем? И быстро ушел, когда мать заорала, прикрывая сильно накрашенные глаза, и он видел — уже и не помнит, что орет, на кого. Просто тащится от своего визга. А что орала, ну как всегда, ах вы казлы все, вылитый папаша, да на что мне такое горе, растить еще одного урода, что глаза пялишь, на, посмотри, бывают нормальные женщины, а не какие-то поблядухи, что чужих мужиков из семьи. Та ну…

Вот у Таньки такое лицо, какое мать боится, у нее станет. Потому вечно дома всякие огурцы киснут в марле в холодильнике, листы алоэ лежат на блюдцах, в баночках-стаканчиках какие-то мазилки самодельные. Не поймешь, то ли еда, то ли снова мать квасит для морды. Лучше б картошки хоть когда пожарила.

Горчик сплюнул в сторону и лег, глядя на быстрых птиц. Передернул плечами. И чего как про Таньку вспомнит, так сразу и мать лезет в башку? И непохожи они вовсе. Танька про внешность никогда и не говорит, у нее другие интересы. Третье лето с пацанами хороводится. В первый год как приехала, закадрил ее Толик Быстрый. Она с ним месяц таскалась, ну со всеми познакомилась, такая своя в доску, бухнуть с ней нормально, и дунуть тоже. Тем более, приезжала с России, бабло всегда есть. Покупала винишко сама. И тут хоба, Толика замели. Подрался на дискаре, а навесили грабеж с тяжкими телесными. Куда там, грабеж, подобрал после драки бумажник, что у козла этого с кармана выпал. А застегивать карман надо, когда лезешь махаться. Ну, вот. Все ж пацаны думали, ну щас Танька развернется и уедет. Ага. Она огляделась, и на другой вечер уже еблавочку спиной протирала с Толика корешем, Павлюсей. Павлюся тогда с рейса пришел, гордый весь, в коттоне, через губу не плюнет. И вдруг собрал мелких, ну да, им же по четырнадцать тогда было. Сапогу и Мишке. И Горчика тоже позвал. Выпили. А потом, улыбаясь, сказал, Танька отвальную ставит, просила мальчиков привести, хочет, мол, циркануть. И не звала же больших, а сказала вот эти, босявки, что у тебя на подхвате. Ну… пошли. Конечно, интересно же.

По-прежнему пристально глядя на потного Вальку, ожидающего ответа, Горчик стремительно вспомнил картинками. Павлюсю в кресле с бутылкой на волосатых коленях. И Таньку — голая, изогнулась на диване, рука на Мишкиной заднице, а другой к себе Вальку прижимает и поверх его волос глядит на Горчика, смеется. Выворачивается, чтоб ему виднее было. После, когда уже засыпала, то его оттолкнула от себя, и говорит, мол, хороший мальчик, смотришь, аж мурашки, сто лет так не тащилась.

На другое лето Павлюся в рейсе был. А она снова приехала, на свой блядский месяц. И уже никого не искала, собрала мелкоту, и с ними хороводилась, на пляж, на скалы прыгать. Бухать к себе таскала. А его все дразнила, будто бесилась чего-то. То нравится, иди сюда Серенький, на тебе на, или сядь, Сережка, вон там сядь. А то напьется и ну орать, чего смотришь, а чего?

Вот почему мать вспоминается… Обе когда орут, себя не помнят. А потом проспится и снова, ах, Серый, а пошли туда, а давай то. Хорошо, не местная, а то перекаламутила б весь поселок.

— Ты чего, Серега? — спросил Сапог, дергая плечами под пристальным взглядом Горчика, — я чо такого сказал-то?

Горчик отвел глаза и, проверив, что там внизу, на скале (а там ничего не изменилось, сидит Михайлова у самой воды, послушно, куклой, ручки вокруг коленей сложила, голова темнеет, а гений помахивает локтем, шедевр свой мажет), повалился на сухую траву. Кинул руку в сторону, вырвал травину и, щекоча подбородок, наконец, ответил:

— А чего ж не пойти. Скажи, придем. Завтра.

Стрижи летали все ниже, резали воздух топорами крыльев, приближали к лицу горошины черных глаз и те становились огромными, как шары. Горчик уставил в небо травину и ткнул. Засмеялся, когда гигантский стриж, уколотый в глаз, раззявил пасть-пещеру и крикнул, громко, как годзилла какой в кино.

Пять дней еще. И козел бородатый уедет. Ну, святое дело, может еще позвонит пару раз, ах, моя муза, ах, девочка с поселка. Как вон матери звонят ее летние хахали. А потом она ему станет названивать. Сперва каждую неделю. Потом, когда нарвется на бабский голос в трубке, разок в месяц, и уже с Судака, чтоб никто не знал. А к лету забудет. И отлично. Пять дней. Скорее бы. Сегодня пройдет, завтра вот Танька. Останется — четыре.

— Чето трава слабая, — пожаловался Сапог и худой молчаливый Мишка кивнул, соглашаясь.

Валька встал, отряхивая обрезанные выше колена старые джинсы.

— Пошли, что ли? Вечером на дискарь слазим? Горча, ты как?

— Идите. Тут побуду еще.

Ленивые голоса удалялись, вроде их заметали густые ветки. Горчик сел. Воздух постепенно темнел, надо конечно, пойти бы чего пожрать. И скалу почти не видно. И что вообще происходит-то? Тоже мне, счастье, Михайлова, с первого класса он ее знает. Толстая, как кирпич (была, поправился тут же). Черная. Даже зимой, вроде татарка какая. Губы, как у негритоски.

Вспомнил, как во втором классе ее поднимала Анпетровна, и Михайлова, глядя на училку, послушно перечисляла, кто на перемене напакостил. Конечно, главная фамилия — Горчичников. Ох, он взбесился тогда. Получила по первое число. Ревела да, когда книжки свои из болота вылавливала. А на другой день, зрасти вам, опять тоже самое. Он конечно, снова пацанов подговорил, уж очень был возмущен, вот же шестерка растет. И снова слезы, снова домой пошла, в руке портфельчик свой тащит, а с него капает.

На третий раз Горчик как-то не понял ничего. Ведь никакого ей толку, одно горе. А все равно — спросят, рот открывает и рассказывает, а у самой уже губы трясутся и глаза мокрые. Удивился и конечно, еще раз поучил.

Вспомнив, как горел справедливым негодованием, тыкая кулаком куда там пришлось, и, пиная ногой растрепанный портфель, Горчик поежился и выругался вполголоса. Вот же дурак. Ну и ладно б дурак, но носился же со своей дуростью, типа ах она скотина мелкая. И только когда встала и в ответ на вопли училки уже ничего не говорила, а в хмуром лице — такое облегчение, тогда он подумал, да что-то тут не так.

Как ее бабка Вива орала на Анпетровну, он не слышал. Прям, до сих пор жалко. Это потом дежурная Светка Паланчук рассказала, ой что было-то, ой, она ей кричит, моя девочка, она ни слова соврать не может, ой вы ей всю психику попортите, педагог вы такой.

Горчик не поверил, конечно. Ну как это — ни словечка не соврать. Лежал дома, смотрел, как за окном качаются колючие шарики платана, думал. Мелкий, а думал, и хорошо, а то сейчас вообще не знал бы куда деваться от стыда — воевал с девкой. Думал, а сам сможет ли? Прикидывал. И получалось, с утра встает и сразу врать. И мать врет, и батя, когда звонит раз в год, тоже конечно, привирает. И в школе та же фигня. Ясно, почему она одна все время. Кому надо, чтоб она потом по первому вопросу все и рассказала.

На другой день Анпетровна, та еще сволочь, подняла ее и сказала громко, на весь класс:

— С нынешнего дня, Михайлова, по просьбе твоей бабушки, я тебя ни о чем спрашивать не буду. Раз ты у нас такая… такая вся че-естная.

Сказала так, вроде это какая гадость, и на всех поглядела. И все, конечно, стали ржать и пальцами в Михайлову тыкать. Та голову опустила, красная вся, буряк буряком. На перемене отошла и стояла у подоконника, одна совсем. А девки собрались в кучку, хихикали и на нее смотрели, и снова шептались и хихикали. По уму надо было тогда еще оттаскать за волосы, ту же Паланчучку, и Пестиху тоже. И Кривуху. Но мелкий был. И не верил все равно. Потом поверил…Потом привык. И она вроде привыкла — одна. Самостоятельная такая. Его только обходила десятой дорогой, ну ясно, боялась. А еще портфель этот…

Горчик вздохнул. Все равно никто не видит, как он тут. Сидит. Типа волосы на себе рвет. Это уже после было, в четвертом. Он тогда уже давно не вспоминал, но вдруг прям как дернуло что-то, каждый день — видит и сразу, как она идет, малая совсем, а с портфеля вода грязная капает. А тут еще кино показали. Там после школы девка идет, а пацан типа за ней, и хоба, портфельчик забирает, и она такая ах, держи, и идут дальше, он два портфеля несет, а она рядом. Прям, как летом, когда приезжие козлы за телками таскают всякие зонтики и коврики. Ну, они ясно зачем таскают-то. Расшаркаешься так, и глядишь, к ночи уже по еблавочкам сопят парами. А тут, в кино, такие же вроде как свои четвероклассники. Горчик когда смотрел, сразу понял — вранье. Попробуй понеси кому портфель. Засмеют. И девку после загнобят, ах цыца какая. Да еще не такими словами ж.

И вот именно от невозможности в жизни такого, у Сереги Горчика и случился в сердце поворот. Он просыпался ночью и думал.

А что, ну раз вранье в кино, но если сделать самому, оно же будет тогда — правда? И тогда получится, он — Серега Горчик, худой южный пацан, сделал такое, что никто не узнает, но оно — правильное. Как будто у веревки расхлестались концы, а он поймает и свяжет. Чтоб не развалилось и не посыпалось.

Конечно, в свои почти одиннадцать хмурый мальчик, с прицельно узкими глазами, что уже стоял на учете в детской комнате милиции, не мог словами точно объяснить самому себе, что это за веревка, которая так ясно видится ему в темноте, когда ворочается он и не спит. Но видение приходило и приходило. Мучило. Пока, наконец, не пришло ясное решение, сказанное не словами. Мужик ты или нет, с упреком шепнул сон уставшему мальчику, чего мечешься, если думаешь — правильно, пойди, и сделай.

И он сделал. На виду у всех догнал после уроков. Она услышала шаги, и испуганно пошла быстрее, колотя портфелем по ноге.

— Слышь, Михайлова, — негромко сказал, догоняя.

И нагибаясь, схватил портфель за ручку, рядом с ее горячими пальцами.

А она, не останавливаясь, рванула к себе. И стояли так, тянули каждый к себе, наверное, целую вечность. Пока не закричала, звонко и сердито:

— Пусти! С-скотина…

И он отпустил, от неожиданности резко. Девочка пошатнулась, отвернулась и ушла, он видел по спине, и быстрым локтям, хотела побежать, но сдержалась.

— Да и ладно, — сказал в спину.

Отворачиваясь, увидел небольшую толпу у крыльца — ржут, стоят. Быстро пошел обратно, улыбаясь, чтоб не поняли и не свалили. И они хохотали, над ним, тыкали пальцами. Тогда он сгреб за шею отличника, Петечку Мальченко, измочалил его с диким наслаждением. Его уже держали, а он вывертывался, чтоб еще и еще раз попасть по ребрам скрученного на травке орущего Петечки.

С тех пор в сторону Михайловой не смотрел. До этого лета.

Горчик усмехнулся, кусая травину. Лежа, вытянул руки вверх и завязал ее узлом, тянул, пока не порвалась, повисла, щекоча нос.

— Паздравляю вас соврамши, Сергей Иваныч.

Не смотрел, как же. Лежит и снова врет себе. Как дурак. Как все.

В седьмом все девчонки будто с ума посходили, когда вернулись с каникул, и на первых уроках физкультуры собирались на облезлой лавочке маленького стадиона, прижимаясь друг к другу плечами, разглядывали мальчиков и хихикали, краснея. Садились прямо, показывая маленькие груди, обтянутые хлопчатобумажными одинаковыми футболками, закидывали ногу на ногу, поправляя волосы. И следили, как бегают по полю пацаны, доигрывая последние десять минут сдвоенного урока. На него показывала пальцем Анжелка Грабец, крупная, белесая девица с нахальными светлыми глазами. И закатывая их, облизывала тонкие губы розовым языком. Девочки хихикали, придвигаясь ближе и слушая.

Ну, Горчик знал, что она им там расскажет, ему тоже пацаны рассказали, которые вместе с Анжелкой попали в одну смену в лагере. Давала всем подряд, ручками работала хорошо, и ртом. Была самая популярная девка в смене. Еще бы. А сейчас вот глаз на него положила, типа влюбилась. Вечером он дома дождался, когда мать свалит на променад, строить глазки последним в сезоне отдыхающим, и стоя перед ее трюмо, как следует себя в зеркале рассмотрел. Пожал плечами. Да нечего и разглядывать. Как был худой, так и остался. Плечи вон качай не качай, вширь не растут. Волосы тонкие, не материны. А как у отца на фотках, он и стрижется так же, длинно, чтоб со лба зачесать назад. Тогда глаза становятся еще холоднее, острые, как в кино, у какого детектива. Мать кричит, похож, глаза б не видели. Ну и пусть похож.

Так что, в седьмом одноклассницы вроде как в девушки собрались. Ну а пацаны попозже. У них зажигание позднее. Это уже в восьмом да в девятом стали влюбляться, вздыхать. Ходить парами. Горчик ни в кого не влюбился. И не переживал особо. В школе скучно, а летние, ну тут лучше с такими, как Танька. Чтоб после зимой не бегать в Судак, не дергать междугородний, ах позовите, ах извините. Зато Танька научила, как резинками пользоваться. И правильно, а то уже двое из их класса на триппердаче свое отлежали.

Мрачнея от воспоминаний, Горчик сел, разглядывая еле видный в легком сумраке берег. Интересно, а художник клеился к Михайловой по-настоящему? Она вон какая стала, не знаешь, так и не скажешь, что шестнадцать. Художнику, конечно, сказала, сколько лет. Не врет ведь…Повел показать, думал, увидит своего Каменева со взрослой девкой и перестанет вздыхать. Но не вышло. И думает ведь только о нем! Дура. Честное слово, дура и все тут. Хорошо, они уговорились правду друг другу. Плохо, что она сама никак нужного не спросит. А без вопроса он не сумеет сказать. Она ж не поверит, подумает, врет. Надо, чтоб спросила сама, тогда уговор сработает.

Над головой заметались серыми уголочками летучие мыши. Стрижи, попискивая, летали реже, видно, куда-то ложились спать.

Горчик поднялся, тряся занемевшей ногой. Резкими движениями убрал со лба волосы, закидывая назад светлые прямые пряди. И побрел вниз, оступаясь на камнях и досадуя, что за мыслями прошляпил, как Инга и Каменев ушли со скалы.

На набережной загорались огни, вкусно пахло шашлыками со всех сторон и у него заныло под ребрами, так захотелось съесть большой кусок мяса. Или картошки там. Интересно, хахаль поведет ее в кабак вечерком? Все тетки уже, поджимая губы, друг другу рассказали, вот, мол, и Вивина Инга поспела, возраст настал, вся в мать, сразу нашла, с кем закрутить, школы еще не закончив. Хотя свои же дочки уже какой год утюжат по вечерам набережную и стоят в кустах у калиток по полночи. Ну, добавляют, конечно, вздыхая, может, и правда, напишет с нашей барышни портрет и будет он висеть в Эрмитаже.

— Горчик? Это ты?

От неожиданности он закашлялся, хватаясь рукой за шиповник, свесивший на обочине парковой дороги длинные ветки.

— Черт!

Тряся рукой, пошел, хмурясь и одновременно удивленно улыбаясь. Инга шла рядом, озабоченно глядя, как щипает себя за ладонь, выбирая обломки колючек.

— Дай я.

— Обойдусь. Чего хотела?

— Поговорить.

Он встал под фонарем, что лил светлую желтизну в жидкий сумрак. Протянул руку ладонью вверх. Инга взяла ее, поднося к глазам и отклоняясь, чтоб не заслонять тенью. Провела пальцем.

— Тут? Колет?

— Угу. Да. Все уже.

Сунул руку в карман. Снова пошли рядом, а их обгоняли и шли навстречу белеющие одеждами люди.

— Так что?

— Давай сядем где-нибудь, — Инга оглядывалась, подыскивая место, — чтоб без народа.

— А что художник твой? На танцы не поведет, что ли? — хотел сказать ехидно, но голос получился скрипучим, будто долго перед этим кричал.

— Он… он сказал, что устал, и ему нужно побыть одному.

Она говорила печально, и Горчик снова передернулся внутри. Другая приврала бы. Сказала бы, та через часок да, свидание. Или там — та заболел, перегрелся. А эту, получается, отшили, она так и говорит. Устал он… Видите ли.

— Ну да, — согласился Горчик, — не мальчик чай, устает быстро.

— Ладно тебе, — мирно отозвалась Инга.

И он перестал злиться и воевать. Просто пошел рядом, вроде они вместе и вот — идут. Разговаривают.

— Пойдем. Есть место. У тебя время-то есть?

— Сколько угодно, — вздохнула Инга, — до самой ночи, пока спать не лягу, времени у меня.

— Хорошо тебе. А я жрать хочу, просто смертельно.

— Домой пойдешь?

— Та нету дома нифига. Рыба замороженная в холодильнике. Ну, хлеб еще.

Она сбоку посмотрела на хмурое лицо, темнеющее под выгоревшими волосами.

— А знаешь что? Пойдем картошку жарить? Наедимся. Потом и расскажу.

— На костре, что ли?

— Нет, — засмеялась Инга, — я тоже есть хочу, то долго — костер, к нам пойдем. Бабушка ждет, тоже сидит голодная.

— Не пойду я к вам, — отказался Горчик, сворачивая с дороги на Ингину улицу, — еще чего, не пойду.

— Да уже идешь. Не бойся, Вива сейчас отдыхает. А мы почистим и пожарим, с салом. А потом быстро съедим и уйдем. Сереж, не могу я одна сегодня. Чокнусь.

Тьфу ты, подумал Горчик, входя следом за девочкой в маленькую калитку. Не может она. А я значит, утешальщик нашелся…

На веранде Инга включила свет, и маленькая лампочка кинула на стол кружевные легкие тени. Они вползали на сахарницу и заварочный чайничек, трогали горстку вымытых поблескивающих ложек. Подвинула с края стола блюдце с комком пластилина и квадратную коробочку с чужими надписями.

— Зажигалка есть у тебя? Вот, зажги спираль, а то комары сожрут. Я сейчас.

Ушла в дом, а Горчик, выбрав себе стул подальше от света, вынул зажигалку, чиркая, подпалил кончик спирали, воткнул в пластилин и замер, прислушиваясь.

Через распахнутое окно слышал невнятный тихий разговор, вздрогнул, когда окно неожиданно загорелось, и пересел со света на другой стул.

Гремя миской, Инга вышла, таща на локте пакет, а в руке ножи. Нагибаясь рядом, сунула миску на стол и бухнула пакет у ноги Горчика.

— Сейчас воды наберу. А ты пока доставай и сюда в ведро чисти. Не бойся, Вива читает, она не выйдет к нам.

Пока за спиной в маленьком дворике звенела вода, Горчик, пошуршав, вытащил гладкую картошку и, прикусив губу, стал обстругивать с нее толстую кожуру. Инга водрузила на стол миску и села рядом, придвигая стул. Улыбаясь, поглядела, как чистит, и молча стала шкурить другую — быстро и аккуратно.

Мирно светило распахнутое окно, над резными, сложенными для сна листочками альбиции мелькали, попадая в свет, летучие мыши. Спираль тянула вверх дымную нитку с резким сухим запахом.

Они работали, вполголоса перебрасываясь короткими словами. А потом, сходив к крану вымыть руки, Горчик снова сел, вытянул ноги под стол и стал смотреть, как Инга, стоя к нему спиной и светя выгоревшими шортиками на мальчиковой крепкой заднице, ворочает на газовой плитке у стены тяжелую сковородку.

— Может, помочь? — спросил, но она отрицательно помотала головой, качнулась над шеей густая грива волос. И он снова замолчал, кивнув. Подумал спокойно, хорошо бы она вечность жарилась, эта картошка. И было б все правильно. Всегда.

Поставив горячую сковородку на деревянную плашку, Инга накидала в большую тарелку жареной картошки, положила сбоку веточки петрушки и кусок хлеба, прихватила вилку и унесла Виве. Горчик расслабился и тихо выдохнул, радуясь, что не придется вести вежливых бесед.

А потом они быстро и жадно ели, запуская вилки в сковороду, заедали серым хлебом и Инга подсовывала ему то горчицу, то блюдце с петрушкой и укропом, нащипанным с грядки у крылечка. Он мычал набитым ртом и, смеясь, отрицательно качал головой.

— Фу, — сказала, наконец, откидываясь и держа обеими руками кружку с компотом, — ну, ты меня хоть остановил бы, наелась, как удав.

— Занят был, — коротко ответил Горчик.

И оба внезапно расхохотались, держа компот на вытянутых руках, чтоб не плескать.

Когда снова вышли на освещенную фонарями дорогу, Инга снова пожаловалась:

— Теперь не беги, я обожрамшись.

— Сам такой. Вкусно. Ты молодец. И Вива твоя классная тетка.

— Она лучшая. Куда ведешь-то?

— Увидишь, — загадочно сказал Горчик.

10

Дом Горчика, белый, в два окна, с пристроенной сбоку стеклянной верандой, стоял на крайней улице, вернее, в переулке из трех домов, что выходил на склон, заросший кривыми низкими соснами. У забора, увитого диким виноградом, Горчик помялся.

— Ты подожди тут. В кустах. Не маячь на виду, а то мать вдруг. Вернется.

Инга кивнула, послушно отступая в густой гибискус. Через переплетение веток смотрела на худую фигура мальчика. Пройдя за железными прутьями, обошел толстый ствол платана. Чуть слышно загремел ключ. И загорелся свет в одном из окон.

Ей захотелось писать и она, быстро оглядываясь, полезла глубже в кусты, досадуя, что не подумала об этом дома, а вдруг он уже вернется и что — окликать, со спущенными шортами?

Но успела и, застегивая пуговицу, снова встала меж двух толстых кустов, усыпанных крупными белыми цветками.

— Ты тут? — мальчик, возникнув внезапно, вдруг втолкнул ее дальше, закрывая собой, — тихо!

По дорожке, смеясь, прошла женщина в коротком платье, шлепнула себя по ноге, сгоняя комара и опираясь другой рукой на подставленный мужской локоть.

— Никого. Не бойтесь, Витя, — проговорила, прижимаясь и смеясь, — я одна, да. Вот, с вами.

Заскрипела калитка, Витя хохотнул, проходя следом. Горчик, дождавшись, когда окно снова загорится, уже другое, сказал:

— Пошли, что ли?

Они молча прошли мимо горящего окна, откуда доносился женский смех, и так же молча полезли в гору, по узкой тропинке между корявых ветвей. Горчик светил фонариком, и свет прыгал по белым в луче камням.

Инга открыла рот, спросить — это твоя мама да? А с кем… И благоразумно промолчала, понимая, не у всех дома так, как у нее с Вивой.

Комары прилетали, радостно зудя, и обиженно исчезали в темноте, не садясь на Ингины щедро намазанные лосьоном ноги. Самые умные возвращались к Горчику и он шлепал себя по шее и щекам ладонью.

— Чего не сказал, — упрекнула Инга, — я б тебе дала намазаться.

— Переживу.

Они шли по старому лесу, который танцевал вокруг, кривя стволы и раскидывая в темноте ветки, с метелками игл на концах. Пятно света прыгало, выхватывая то одно дерево, то другое. И наконец, впереди забелел забор с темными старыми воротцами. К ним вела заросшая колея дороги, спускаясь откуда-то с верхнего склона.

— О! — удивилась Инга, — это же трансформаторная, да? С той стороны вышки. С изоляторами.

— Угу. А тут старый корпус, пустой. Щас.

Гремя висячим замком, открыл узкую дверцу в воротах. Выключил фонарик и, взяв девочку за руку, повел через темноту вдоль каменного забора. В дальнем его углу, за стволами деревьев, белела встроенная в забор коробка сторожки.

— Не свались, тут ступеньки.

Она послушно поднимала ноги, натыкаясь на узкую спину в тонкой рубашке. И зажмурилась, когда щелкнул выключатель, заливая все вокруг ярким светом. Открыла глаза.

В узкой и длинной комнате с занавешенным окном стояла плотная духота. У окна — старый стол, окруженный стульями. На полу облезлый ковер и на нем сбоку рядок пухлых кожаных подушек, Инга видела такие — продавались в сувенирных рядах. У длинной стены стоял большой диван, почти антикварный, с горбатой спинкой и круглыми подлокотниками, накрытый парчовой шторой. Она подошла ближе, разглядывая — даже петельки сохранились с одной стороны.

— Ничего себе! Это твое?

— Не. Это когда практика была на биостанции, приезжали студенты, помнишь, с Новгорода? Ну, позатем летом еще?

Горчик подошел к окну, проверил, хорошо ли закрыто шторой, вернулся к дивану и кинулся на него, заскрипев пружинами. Инга, пройдя вдоль стен и разглядывая прикнопленные картинки из журналов, какие-то карикатуры и репродукции, порадовалась — ну без голых женщин, вытащила стул и села, складывая руки на коленках.

— Вот… я тогда на посадках работал. И Евгений Палыч уезжал и мне отдал ключи. Сказал, чтоб я тут присматривал. В прошлом году он был. А в этом не приехал. Позвонил, сказал, ну пусть все будет. Только чтоб я не водил никого.

Инга внимательно посмотрела в узкое лицо.

— И ты не водил?

— А зачем? Мест, что ли, мало? Женька отличный мужик.

— Меня же привел?

Горчик кашлянул и пнул ногой подушку.

— Тебе ж надо было. Место. Вот и место. Сюда даже сторож не ходит. Я только не хочу, чтоб свет видели. А то влезут, подумают, может что своровать.

— Сереж, а давай свет выключим тогда. И окно чуть-чуть откроем. А то духотища.

Горчик поднялся и ушел к выключателю.

— Садись на диван, темно будет совсем. Тут нет фонарей нигде.

Она села, трогая неожиданно прохладную штору у бедра. Затарахтели колечки на карнизе. Из темного леса послышались тихие мерные ночные звуки — шелест, писки, ририканье сверчков.

— Вот, — сказал Горчик шепотом, аккуратно садясь, чтоб не скрипеть громко, — только говори в ухо, чтоб под окном никто не услышал, ну мало ли.

Он застыл, слушая ухом, плечо, локтем и напряженной ногой, как она в темноте, совсем рядом, вздохнула и, скрипнув, придвинулась ближе. К запаху лосьона примешивался теперь запах ее кожи — легкий пот, морская вода, солнце на волосах. Вздрогнул, к его локтю, рядом с завернутым рукавом старой рубашки прикоснулось — горячее, легкое.

— Ты тут? — шепот растаял в темном жарком воздухе.

Горчик кивнул. Спохватившись, ответил хрипло:

— Ага. Да.

Пока она собиралась с мыслями, думал, рвано, неровно. У нее губы такие, в уголках складочки, как… как у цветка. Фу, какие мысли, а что? Ну да. Да. Разок всего и видел близко, когда у пятака схватил и прижал, а она не поняла кто. А так раньше далеко все. И еще вот волосы, над шеей густо и прямо сострижены. Да черт, почему ее локоть это вовсе не так, как все Танькино, и сразу оно само внутри. Но совсем не так. Не для того…

— Они меня схватить хотели. Ну, этот, большой, он уже схватил, за волосы. Больно. А другой…

— Подожди. Кто хотел?

— Не слушал, что ли?

— Плохо слышно, — Горчик напряженно наклонился, думая, сейчас ее губы у самого уха, дышит.

— В Оленевке, — с дыханием пришло прикосновение, и он положил руки на колени, взялся крепко. Чтоб слушать.

— Мы там… в общем мы были в ресторане, ужинали.

— Называется как?

— Я… я не посмотрела. Там еще всякие кафе и вниз можно спуститься, и везде ставники, растянуты в скалах.

— А. понял, да. Это «Джанга» кабак. Рафик его держит.

— А я вышла. Хотела домой. И тут они меня. Пахота. Ему так сказал другой, темный такой. Ты чего?

Горчик сглотнул, собирая кулаками старые штаны на коленках. Голос его был глухим и спокойным. Таким спокойным, что Инга вдруг испугалась.

— Нормально. Они не сделали с тобой ничего?

— Не-ет. Да нет же. Пахота хотел. А другой спросил, ты говорит Горчика, наверное, баба? А он откуда так подумал, а?

— Ты расскажи сперва.

Инга, клонясь и стараясь не наваливаться на худое неподвижное плечо, рассказала, как темный парень спросил. И что передал.

— Я только не смогла сказать, что я твоя баба, ты извини.

— Ладно. А художник твой что? Он где был-то? Совсем дурак да? Ночью, у кабака на стоянке бегала! А ты знаешь, что тебя увезти могли?

— Куда? — не поверила Инга.

Мальчик толкнул ее плечом.

— Куда-куда! Тот, что с тобой говорил, это Ром, Ромалэ кликуха. А Пахота… Он специально шарится там, ищет телок. Ну, девок. Тьфу. Короче, когда совсем пьяные, он их уводит. Тачка там уже ждет. И до утра. Бегает в шестерках у крутых.

— Петр меня спас. Он выбежал и…

— Как же. Да если б не Ром, он тебя и не нашел бы. Блин. Ты чего вообще в кабак пошла? У тебя бабка классная такая, ты хочешь, как все да? Как все тут?

— Не кричи. Услышат.

Она отодвинулась и села прямо, кусая губы и моргая через подступающие слезы. Передала, называется, привет Сереге.

Молчали, сидя рядом и по отдельности. Смотрели перед собой. Инга обиженно, а Горчик, маясь тем, что почти произошло. И еще, как-то сразу придавленный сильным испугом. Эти пьяненькие девки, да он сам был там два раза, нет, блин, три! Правда, делать не стал ничего. Ну… два раза не стал. А один раз — было.

…Когда Ромалэ ее ведет, а она шаркает, лямки с плеч попадали, смеется и ничегошеньки не понимает. Никого не помнит потом. Ром красивый, он в кабаке их выпасал, но сам не велся, пока совсем не запьянеют. Даже танцевать отказывался, такой весь романтичный, простите, я свою девушку жду. Девки к нему все время клеились. Сами. А потом, когда в темноте, где все сопят и толкают, и чья-то рука зажимает рот, что она там видит? Только над собой черные головы. И плечи. И потом уже к шоссе выползает с кустов, босая, в рваненьком платье. И что интересно, молчат ведь после. Когда на склоне в сосняке отказался, стоя поодаль, Ром докурил вкусно, растоптал ногой красную точку. Сказал, посмеиваясь:

— Ну и дурак. Они все потом снова в кабак прутся. Несколько дней пройдет, опаньки, снова сидит, винишко глотает, смеется. Не стерлась, ну и хорошо.

Дурак, конечно, дурак. Поверил потому что. И только сейчас вдруг, будто сам побежал там, в платье, в босоножках дурацких, мимо машин под фонарями. Просить, чтоб увезли. А вместо этого, в кусты.

Его вдруг затошнило, так ярко кинулась в голову картинка, где она — Инга, ее лицо и раскрытый рот, а сверху толстая рука Пахоты. Если бы не Ром, то вообще увел бы к большим. Там все серьезно. Могли увезти на дачку, три дня не отпускали бы.

— Извини. Ну я…. Я злюсь. Испугался за тебя. Ну и умнее ж должна быть! Этот твой…

— Что ты опять!

— Все-все! — он поднял перед собой еле видные руки, — не буду. Ты только не ездий с ним в кабаки, а? Всего-то дотерпеть пять дней.

Она тихо вздохнула. Мальчик повернул голову на еле заметный блик, рисующий опущенный профиль. Ну да, печалится. Пять дней. Это он ждет, а она думает, ах, всего пять. И уедет.

— Обещаешь? Ну, пусть даже вы с ним, — он сглотнул, снова укладывая на колени руки.

— Что? Ты про секс? Сереж, про секс, да?

— Ну… да.

— Нет. Я Виве поклялась. Что ничего до семнадцати. А значит, до следующего лета. Я еще поэтому так обрадовалась потом, когда снова думала. Ну, что Ром этот правильно спросил и обошлось.

Они тихо засмеялась, и Горчик удивленно поднял брови.

— Нет, говорю, не баба. А он — ну Михайлова же? И я такая — да, да! С Лесного я! Михайлова! Наверное, подумал, что я дурочка какая.

Горчик хмыкнул и нерешительно засмеялся тоже. Сидели, привалясь плечами, и смеялись, цыкая друг на друга, чтоб не громко.

— О-ох, — Инга вытерла глаза и поправила волосы, отмахиваясь от случайного комара, — вот и рассказала. А теперь ты мне скажи. Правду, да? Ты чего туда ездишь? Ром сказал, бабло какое-то, спортсменчики.

— А вот возьму и промолчу. Как ты.

— Хитрый какой. Не скажешь? Мне знаешь, как интересно!

— Имею право. Или молчу или правду.

Она помолчала, обдумывая, и согласилась, признавая его правоту:

— Как я. Да. Я тоже молчу, если никак не сказать правду. Она бывает такая, кажется ненужная совсем. Противная. Или злая.

— Я не потому. Давай так. Я тебе покажу, вместо, чтоб говорить. Щас…

В темноте он пошевелил губами и пальцами, прикидывая.

— Вторая суббота. В сентябре. Там будет, ну сама увидишь, что будет. Типа сюрприз. Если поедешь, со мной.

— В Оленевку? Но это, оно не противное? Не злое?

Горчик рассмеялся, весь вдруг в скором, внезапно открывшемся будущем. Конечно, на такси откуда бабки, но еще будут ходить автобусы, если проголосовать на шоссе, то успеют добраться. И потом, к вечеру назад. Никаких же кабаков, зато мороженое, уже тут, у Гамлета.

— Ты какое любишь? С апельсином или вишней?

— С апельсином, — быстро ответила Инга и уточнила, — ты про мороженое ведь? Смотри, я поняла.

Кивнула, откидываясь на горбатую спинку старого дивана. Было ей спокойно и хорошо. Оказывается, он друг. А никогда не было, друзей. Она и сама не хотела, чтоб после никаких неприятностей, а то с одной подружкой пойдет, а другая после начнет спрашивать. Только Виолка была, смелая, не боялась, целый год дружили. Инге десять, а той — пятнадцать. Но Виолка закончила восемь классов и к матери в Москву умотала. Теперь только открытки шлет. Замуж вышла. А мальчишки. Они на нее и не смотрели особенно никогда…

— О! Чуть не забыла. Так почему этот Ром думал, я твоя баба? Горчик, и не молчи, а то обижусь насмерть. Обещал правду, ну?

Помолчав, Горчик неохотно ответил.

— Они в мае приезжали, с пацанами. У школы крутились, ну им нужно было там, кой-чего (он замялся, и не стал говорить, что обещал подогнать им травку от своего приятеля), а тут ты вышла. И на стадион вы все двинули. В майках, в трусах. Ром стал меня спрашивать, а кто такая, идет отдельно, сбоку. Черненькая.

Он снова сделал еле заметную паузу.

…

Ром тогда присвистнул, прикрывая глаза и ползая ими по невысокой фигуре:

— Нихренасе у телочки доечки, небось, пилится уже со свистом. Люблю таких, они орут классно, ах-ах, Ромчик.

— Михайлову не трожь, — мрачно ответил ему тогда Горчик, и быстро, не думая, продолжил, — я сам ее, она моя телка.

…

— Я и сказал. Чтоб они тебя не задевали.

— И все?

— Что?

У Инги слегка изменился голос. И, сама недоумевая, какого продолжения ждет, она уточнила:

— Только поэтому сказал?

За открытым окном пробежал легкий ветер, смутный край шторы надулся, медленно опадая. Сонный стриж цвикнул, а далеко-далеко шумели на верхнем шоссе машины, и было их слышно, только, когда совсем тишина. Горчик подумал, ну вот, ты же ждал вопроса-то. Хотел, чтоб спросила. Правду сказать хотел. Говори.

Но тут же понял, что правда, настоящая правда, она получается немножко другая и снова сейчас был готов соврать. Да черт и черт, как же жить, если совсем не врешь. И казнясь, но помня о данном обещании, упрямый (как черт упрямый, в отчаянии говорила мать), хмуро ответил:

— Только поэтому.

— А…

Инга будто проснулась, понимая — секретный разговор, наполовину игра, что ее увлекла, закончен. И вокруг все перестало быть сказочным, наверное, это потому что она ужасно соскучилась по Петру, и все тянет время, чтоб оно было занято, хоть чем. Вот, Горчиком. Который сказал Рому и пацанам, что она его баба, ну ладно, девушка, только чтоб не трогали. А не потому что…

— Фу. Жарко тут совсем. Пойдем, да?

Она поднялась, одергивая рубашку. Горчик тоже встал. Прошел к окну, закрыл и задернул штору.

— Свет не включай, — скучно сказала Инга, — так выйдем, я уже вот, у двери.

Она еще ждала, вдруг скажет что, и тут же на себя злилась. И, конечно, была права, что злилась, сравнила тоже, нестерпимо прекрасного Петра, с его широкими плечами, белозубого, интересного, с пацаном, худым и узкоплечим, да еще почти уголовником. Это еще Вива не знает, что они вдруг внезапно каждый день разговаривают и даже прятались в тайном месте с диваном. И хорошо, что не знает, спрашивать не будет подробности. А пугать Ингу Серегой Горчиком и не надо, сама знает — совсем безнадежный пацан. Может быть, потому с ним так легко, что никаких на будущее надежд.

Когда Инга кивнула и ушла в свою калитку, Горчик сунул руки в карманы и вдруг понял, мысленно стукнув себя по дурному лбу. Тогда. Надо ей сказать, что правда, она относилась к маю, и к разговору, одно слово только добавил бы — да, поэтому я Рому так сказал… тогда — поэтому.

Да-а-а, Горчик, ну ты птица-говорун, обругал себя, и ушел, не глядя по сторонам, вниз, на набережную. Найти Сапога и Мишку, узнать, что они там. И может напиться. Все время быстрее пройдет.

11

— А Михалыч, он тогда механиком ходил. Ну, ты знаешь, Михалыча, потом был конной школы директор, в Судаке. Так они раз выловили рыбину, большую. Типа какой-то тунец. И так было им тошно со скуки, пять месяцев уже болтались в морях, что взяли и наклеили тунцу этому плавники. От летучки отрезали. Да покрасили еще. И хвост.

Саныч покрутил в чашке ложечкой, осторожно положил ее на блюдце. Рассмотрел вазочку, чтоб не шерудить в ней пальцем, зацепив, вытащил посыпанную сахаром звездочку — почему-то звездочки нравились ему больше всего. Откусил лучик.

— Фотографий наделали, и самую рыбу выкинули. А картинки привезли, вот, говорят, значит, смотри, Костя, чего выловили было. Костя как увидел, за голову хватается, в крик, вы чего чучелу не сделали или там, в формалин ее? Как же мне теперь описать, то ж неизвестное науке существо! Три дня убивался. Все справочники перерыл. Пока уже Михалыч не пожалел бедную его ученую голову. Рассказал.

— Выжил?

— А? — Саныч с готовностью подставил чашку под носик блестящего чайника, одобрительно глядя на рубиновую струю, исходящую паром.

— Механик ваш, выжил после признания?

— Да что ему. Он всю жизнь такой, чисто пацан, тока б шутки шутить. Царство небесное.

— Не выжил, значит, — Вива налила себе красного чая каркадэ и поморщившись, взялась за виски.

— То давно было. А помер он вот, той зимой, я на похороны ездил. Что, снова голова болит, Валера-янна?

— Какая я вам Валера, Саныч! — Вива махнула рукой, — это отца моего имя. А я Виктория.

— Да я знаю, чего там. А вот скажи, мое-то имя помнишь хоть? — Саныч ощерил крупные прокуренные зубы с блестящей коронкой на клыке.

— Помню, не старуха, — с достоинством ответила Вива, — тем более, у тебя, у вас, оно точно такое, как отчество.

— Да, — Саныч откусил еще один лучик, и засмеялся, — а Маша еще хотела Витьку нашего, тоже назвать Александром. Не, ну вот как? Саныч Саныч сын Саныча? Хорошо я отговорил, топнул прям. Эх, знал бы, что недолго нам вместе, не топал бы. Зато Витька вон в МГУ учится, молодец.

Вива посмотрела на густые сильно битые сединой волосы, и крупный, как у индейца нос. Бедный Саныч. Как похоронил свою Машу, так и жил с сыном один. А теперь раз в год собирает сумку, с вяленой рыбой, с медом горным, салом, да сушеными ягодами и везет в Москву, подкормить своего Витьку. Вот прибился, тяжело ему, одному в доме. Ну, пусть, чего уж. И ей полегче, Инга только ночевать и прибегает. Послезавтра едет ее художник, даже похудела девочка от своей любви и переживаний. Скорее бы уже уехал.

— Да. С дитями тяжело. Я понимаю. Маленькие детки — мелкие бедки, большие детки — большие бедки, Валера-янна. Твоя вот выросла. А кажись, вчера тока Зойку на рыбалку брал. Это сколько? Двадцать уже лет тому, что ли? Двадцать пять. Или тридцать? Да…

От звездочки в большой руке Саныча осталась одна серединка и он, покрутив, положил ее на стол.

— Так я что хочу сказать. Уедет этот ее хахаль, и хорошо. Ты и сама знаешь. А от Сереги Горчичникова ее держи подальше. Не будет там толку, вот точно — не будет.

У Вивы похолодели виски, будто прошлась по коже ментоловым карандашиком.

— Саныч. При чем тут Горчичников, ты о чем?

Густые брови Саныча поползли вверх. Снимая очки, он внимательно глянул на расстроенную соседку.

— Думал, знаешь. Каждый день вижу, то вместе куда идут, то стоят, болтают. Она его — Сережа, Сережа. Ну, ты не волнуйся так. Оно может просто…

Фраза повисла в воздухе. Что именно просто, Саныч не придумал и потому стал доедать печенье. А Вива отпила чаю, обдумывая новые напасти.

Кто ж в Лесном не знает Серегу Горчика. Худой, быстрый, руки вечно в карманах, глаза такие, как ножичком режет, и сразу в дырках сквознячок. На таких в кино хорошо смотреть, из темного зала ахать, экий, мол, острый негодяй. А в жизни от Горчиков одни неприятности. И чем к нему ближе, тем их больше.

— В отца пошел, — рассказывал Саныч, стараясь Виву успокоить, и получается, вроде как защищая мальчика, — отца его жена, Валентина, прям со свету сживала. Есть такие дурные бабы, рот откроет и с визгами. А с Иваном рази ж так можно? Я с ним на судоремонтном работал, ну то давно еще. Когда Сережка еще в коляске ездил. Сидим, курим, и тут оп — тащит она коляску, за проходной. И Ванька аж на глазах с лица спадает. Окурок кинет и бегом к ней, чтоб значит, подальше увести, чтоб мы не слыхали. А попробуй не услыхай. Что сирена пароходная. Так что у них одно за другое цеплялось. Чем громче Валька орет, тем Ванька позже домой, а чем он позже, тем больше орет. Ну и сбежал он от нее. С буфетчицей, что на прогулочном на практике была. Молодая девка, большая, молчала все время. Глаза телячьи, опустит, подымет, и — молчит. Я так думаю, этим своим молчанием она его и приклеила. Ну, може и любовь. А Валька как с цепи сорвалась, докажу сволочу бывшему, что я краля хоть куда. Так что, пока Серега слезьми заходился, она все по набережной бегала. И щас вот. Тоже.

Саныч положил на скатерть большую руку и растопырил пальцы. Мерно перечисляя, прижимал к ладони по одному.

— Драться в школе — ну то с первого ж класса. Так? Кажен год убегал, пока вот не вошел в возраст. Думаю, к отцу стремился. А где ж его щас найдешь уже — отца-то. Еще что? Мелочь воровал в раздевалке. Подрос, стал ганжу толкать, ну, пару раз прищемили, вроде перестал, а то ж и сесть можно.

Он посмотрел на четыре прижатых пальца. Сообщил дальше:

— А дерется так до сих пор. И как начнет, себя не помнит, упрямый что отец, а злой, получается, весь в мамашу.

Большой палец все еще торчал и Саныч, прижав и его, договорил неловко:

— С девками там еще возня.

— Какая возня? — упавшим голосом спросила Вива.

— Ты вроде с неба свалилась, не помнишь, тем летом милиция приезжала? Спрашивали тута всех. Какая-то аж там, за Евпаторией, прибежала в милицию, писала вроде заявление.

— Ну, сказал. Где мы и где та Евпатория!

— Ага. Тока она написала, что с поселка Лесного парни. Пацаны ж все лето ездиют туда, к дайверам. Мол, словили ее, и хотели на дачи утащить, да она удрала, упросилась в машину и от них в самый Симферополь, сразу там в милицию. Гоняли парней в ментовку. А не узнала никого.

— Вот видишь!

— Вижу, — согласился Саныч, — а только Горчик тогда, узнал, что приехали, так на неделю и пропал. Девка ж что, она домой поехала, на севера куда-то. Станут они его ждать?

Вива покрутила полупустую чашку. Радостный красно-алый чай переливался от одного белого краешка к другому. От слов Саныча беспомощно сжималось сердце. Она-то, раззява, волновалась, художник, коварный столичный соблазнитель, клятву брала, дни считала. И вот он уедет, а куда денешь своего, который в том же классе сидеть будет? Весь год.

— Может и не он вовсе, — неуверенно возразила, — мальчишка же совсем? Шестнадцать лет.

— Семнадцать, — поправил Саныч, — позже в школу пошел, да худой. Как отец. Ладно. Ты меня прости, добавил тебе головную боль. Но лучше ж если знаешь? За чай спасибо. Инке скажи, пусть придет, я с утра хорошо сходил на лодке.

— Наверное. Да. На здоровье.

Она не поднялась, только смотрела, как тень пятнает белую рубашку, Саныч всегда надевал свежую, когда приходил чай пить.

Из-под стула вышел Василий, зевнул на уходящее к закату солнце и мягко прыгнул на колени, укрытые цветным летним платьем. Сразу же завелся, дрожа пушистой грудью. Вива погладила полосатую спину. Тронула пальцами большую кошачью башку. Сказала коту:

— Как же я устала. До невозможности. Кажется, только все стало налаживаться, и сразу еще. И еще.

— Ба? Ты с кем говоришь?

Инга пролетев мимо, плюхнулась на стул, хватая печенье и заглядывая в чашки.

— Ага. Саныч был? Привет, Василий! А ты чего такая? Смотри, даже я не печалюсь. Петр сегодня писал этюды, там, за Корабельной бухтой. Он нам подарит один. Только без меня, пейзаж. Еще сказал, если Виктория Валерьяновна хочет, пусть придет посмотреть, он все покажет, чтоб ты не думала чего. Голова болит, да?

Смуглые плечи блестели на свету, и блестели зубы, когда, улыбаясь, обгрызала поджаренные краешки круглой лепешки. Волосы падали на лоб и она пальцами, как редкой гребенкой, убирала, закидывая, а они снова свешивались, закрывая скулы. В круглом вырезе платья нежно светила загорелая кожа.

Вива облокотилась на стол, глядя. Вот нарисует ее Петр Каменев. И останется светлая смуглая девочка, навечно такая — вся из жаркого летнего солнца. А в жизни пойдут чередой всякие ей женские вещи… как Виве. Как матери Зойке. И надо все это вытянуть. Да если б Вива могла на себя взять, и не пикнула бы. Но ведь тащи не тащи, ее судьбу не отнимешь.

— Тебе нужно лаванды в комнату поставить. Или попить розмарина. Я читала, поможет. И еще всякие есть травы, хочешь, мы соберем?

Она глотнула остывшего чаю и стала собирать чашки и ложечки. Шагнула к ступенькам во двор.

— С кем соберете? С Петром? Или — с Горчичниковым?

Вива прислушалась, не поворачиваясь. Чашки тонко прозвенели, звякнула ложечка.

— При чем тут Горчик? С Петром, конечно. Мы завтра на яйлу хотим поехать. Как раз. А знаешь, ба, в Москве есть университет медицины, а там кафедра фар-ма-ко-гнозии! Ты знаешь это что?

— Про лекарства что-то?

Инга засмеялась.

— Не просто лекарства. Там изучают травы и как ими лечить. И еще с учетом антропогенного фактора. Ты знаешь, что такое…

— Антропогенный фактор, детка, это мы с тобой. И твой Петр. И еще — Сережа Горчичников. Люди.

— Да.

У крана зазвенела посуда, полилась, шлепая, вода. Инга напевала, и у Вивы вдруг резко отлегло от сердца. Ну что она паникует? И чего пытается все на себе вывезти?

На стол легла салфетка. На нее стайкой — вымытые чашки.

— Ты опять не пообедала, — расстроилась Инга, — горе с тобой, ну хоть бы яичницу сделала, разве ж можно одним каркадэ питаться? А еще Петр сказал, от головы помогает харроший кусок мяса. Чтоб его зубами грыммзз…

— Инга! Сядь, пожалуйста.

Та села, положив на скатерть темные руки. Послушно-послушно. Неудержимо улыбалась, глядя на Виву.

…Она вся в надеждах, Господи, совсем ребенок. Думает, поступит и будет там с ним, рядом. Планы. И странно, но это не кажется смешным или жалким.

— Детка. Ты пришла и у меня не болит голова. Так удивительно, я недавно это заметила. Это не в переносном смысле. Так и есть.

— Вот. Значит, у меня получится! Буду врач. Лечить травами. Ба, это счастье, счастье.

— А этот Сережа? Ох… так ты его картошкой потчевала? А я ленива, и не встала поглядеть.

Но внучка ничуть не встревожилась скованному вопросу, замотала лохматой головой, закидывая руки и потягиваясь.

— Он так. Друг. Ба, я о нем все знаю. С ним нельзя. Потому что ходит по самому краешку и разве я его спасу? Только сам если. А влюбляться в него — и вообще нельзя, ну и я же не его люблю, ты забыла, что ли?

Какой жестокой может быть правда, думала Вива, глядя на счастливую внучку. Хорошо, что быстрый и злой Сережа Горчик не слышит ее слов. Это просто мысли, которые есть у всех, только ее странная девочка проговаривает их вслух. И они тяжелеют на глазах, обрастают острыми краями, становятся камнем, что может утянуть на дно. Как она сумеет там, в Москве, если уедет? Все снова — новые люди, и ее правда, о них и о себе.

— Детка, ты меня успокоила. Только Сереже не говори, таких слов. И вообще не говори с ним. Мне через три дня на работу…

— Я с тобой.

— Не поняла. Куда со мной?

— После школы буду работать, ба. На полставки или там на треть. В оранжерее. Если возьмут. Мне нужны специальные знания. Раз. И через год на билет деньги. Два. Потому что на маму надежда не очень.

— Инга, год последний. Ты справишься ли? Экзамены. Аттестат.

— А ты хочешь, чтоб я болталась по набережной с Серегой Горчиком? — Инга рассмеялась испуганному лицу Вивы, — да шучу я.

— Не хочу, — тут же отбросила сомнения Вива, — поговорю с директором, да.

— За это будет тебе сейчас жареная курица. Хочешь?

Девочка поцеловала бабушку в щеку. И исчезла в доме, хлопая в кухне дверцей холодильника. Вива снова положила руку на спину дремлющего кота. Ну вот, все само как-то и разрешилось. А голова и правда, не болит, перестала.

На веранде маленького дома, у стены на газовой плитке жарилась курица, разделанная на куски, шипела и брызгала горячими мелкими каплями.

А Петр, свалив в своей комнате на стол альбом и небрежно прислонив к стулу этюдник, валялся на кровати, закинув руку за голову и мрачно глядя в потолок. На столе, укрытом цветной скатеркой, лежали россыпью акварели, такие же цветные, и, он поморщился, перебирая в голове их одну за другой — не то, все не то! Хотя, конечно, народу понравится. Ярко, красивенько, зелено-сине, с беленьким и красненьким. Все есть, для глаза. Нет только того, что чувствовал сам, когда смотрел, быстро переводя взгляд с рисунка, что проявлялся на шершавой бумаге под его рукой, на девочку, сидящую у края вод. Или — стоит, трогая пальцами крепкой ноги воду, пожимается, обхватив локти ладонями…Смеется, поднимая из мелкой зеленой воды мокрое лицо.

… Когда был там, рядом с ней, улыбаясь, слушал болтовню, любовался яркими глазами, меняющим цвет — задумается над его вопросом, они темнеют, засмеется и вроде по капле вливается в черные зрачки солнце, — там казалось — вот, вот оно пришло снова, пробежало по спине холодком, кинулось в локти и оттуда в кончики пальцев, и остается лишь послать поток, выплескивая его на лист, мучаясь от восторга перед необъяснимостью. Но после смотрел на то, что получалось. И на нее — живую. И понимал, не сумел. Опять не сумел, как все последние годы, наполненные тяжелыми выяснениями отношений с Натальей, какими-то проходными романами, что по ощущениям похожи были на блестящие комки грязи на подошвах, издалека блестят, и после тянут за ноги, не давая идти. Идти. Даже и не лететь.

Он согнул ногу и положил на нее другую, покачал, разглядывая коричневый загар, пошевелил пальцами.

… А как понадеялся! Дурачина-простофиля, из книжек вдруг припомнилось это все — аскеза, отшельничество, ах, буду рядом с чистым — и сам чист. И придет Боженька, с наградой за чистоту, на тебе, свет Каменев, возвращаю отобранное, то, что ты, дурья башка, думал, навечно тебе дано, всегда с тобой будет. Помнишь, Петруша, как в мастерской размахивал рюмкой, косил глаза, разглагольствовал, о том, что талант и умение оно, как на велосипеде, раз научился, после уже не забудешь. Помнишь, как топил в себе эти приступы восторженного холода, когда все кричало в сердце — пиши, быстро, все бросай и пиши, не подымая головы. Но так не вовремя. То заказ хороший, то Лилька болеет и деньги нужны. То увлекся этой, с которой поехал, как же звали ее? Томочка? Нет, Танечка. Даже имя улетело, а ведь столько всего накрутил, изоврался весь дома, лишь бы себе неделю в Прибалтике отвоевать, а там вышел ли хоть раз на пустынное побережье, под серый длинный ветер на блестящий песок? Вышел да. Когда с Томочкой-Танечкой поругался, удрал из гостиничного номера, и ходил, ничего вокруг не видя, кроме своей злости.

В комнате стояла жара, давила на лоб и виски, по ребрам сбегали неприятно щекотные капли пота. Петр медленно сел, оглядываясь и прикидывая, как устроиться получше. Весь день на жаре, в нестерпимо сверкающем августе, с девочкой, которую не победил по-мужски, чтоб хоть на короткое время почувствовать себя снова на коне, опять победителем. Лимонад за красным столиком, хлопающая на ветру маркиза, легкая тень под скалой, где кривые какие-то елки. Устал.

Со двора доносилось мурлыканье, Тоня ходила туда-сюда, напевала модный шлягер, путая слова. И не уйдет никуда, торчит во дворе, в тени густой, будто пластмассовой от зноя, виноградной листвы. Сверху, расталкивая резные листья, вываливаются, повисая, пирамидки зеленых ягод, еще мутно-непрозрачных, неспелых. Жалко, уедете, Петр Игорич, посетовала хозяйка раз сто, и виноградику моего не поедите, он только в сентябре и созреет. Хороший виноградик, белый мускат, не ягода — мечта. И Тоня щурила небольшие, жирно накрашенные поплывшей тушью глаза, пряча их за валиками щек. И невидимые почти, узкие глаза зорко следили, провожая квартиранта, куда он, туда и Тонин внимательный взгляд. Нет, баста, никаких больше маленьких поселков, никаких комнат в хозяйкиных домах. И вообще…

Сидя на кровати, поднял руку, привычно пощипать короткие завитки бороды, и опустил, хмурясь. Еще эта борода. Кризис среднего возраста, что ли?

Утром, когда подстригал, разглядывая себя в зеркале, то совсем уже собрался к чертям ее сбрить. Целую минуту представлял, как раскроются яркие Ингины глаза, увидит — обещал и сделал, и может быть после этого ему будет легче… ее…. Но, держа у щеки бритву, подумал вовремя — черт и черт, морда загорелая, подбородок будет белый, смешной. А через день уезжать. Выдохнул с облегчением и убрал станок.

— Даже глупостей наделать ты разучился, Петр Игорич, — резюмировал вполголоса и снова напряженно задумался.

В чем же дело? Почему тупик, откуда? Где то блистательное прошлое, когда любая вещь толкала тебя под локоть, буквально — любая. Угол стола с завернутой старой газетой, нитка бегущих капель из водостока, рваное отражение в грязной сверкающей луже. Холодела спина, стучали виски, и все превращалось в фирменные, узнаваемые каменевские мазки — щедрые, летящие, безоглядно смелые. Они и сейчас такие. Мир огромен и не хватит жизни, чтобы весь его пересказать фирменными, каменевскими… Но он-то знает, внутри, мерно зафырчав, давно включился конвейер. Можно, конечно, врать себе, как давно уже врет всем, и миру врет тоже. Да и себе врал, чего уж. Пока не встретил эту малявку, школьницу, да ее всего шестнадцать лет назад не было на земле, она вообще не имеет права что-то менять в нем, не доросла. Но вот поменяла, признайся хоть себе, попробуй быть честным. Как это делает она.

Сначала ему казалось, и хватит, этого юного обожания вполне хватит, чтоб возвыситься, почувствовать себя полубогом, как раньше. Склониться к ее любящему лицу, оберегая, чтоб видела, как милостив может быть полубог. Но его милость превратила темное загадочное лицо, полное страсти, в обычную счастливую девичью мордочку. Ей, оказывается, хватило того, что он будто старший брат. С невинными вполне поцелуями и объятьями. Она с ним в безопасности. И теперь нежится она, не он. Будто ребенок, что вертится на отцовских руках, трогая листья и предметы, спрашивает, слушает, заливаясь счастливым смехом. Разве этого он хотел от смуглого лица с глубокими глазами античной страдалицы? От быстрого тела, такого взрослого в своей непоколебимой невинности. Там в пещере подумал, да она такая же. Как прочие. Задрожала, прикрывая тяжелыми веками глаза, выгнулась, обмякая в сильных руках. Думал, это начало. Шаг за шагом, пока он будет рядом — изображать из себя старшего брата, она станет сгорать, приближаясь сама, трогая лапкой и замирая, лукаво проверяя — отзовется ли. И если нет, нужно сделать еще один шажок и тронуть еще раз. Теплее, еще теплее, откровеннее… Это Наташка так кричала, когда ревновала его к первым, к девочкам, которых писал. Не видишь, что ли, кричала, и хватала на руки ревущую Лильку, она уже начала, трогает лапкой. Ходит кругами и трогает. А он смеялся, довольный, купался в женской любви. Женском внимании.

— Черт! — встал и заходил по комнате, вытирая пот, выступающий на груди, — черт и черт!

Только сейчас подумал, сейчас дошло. Эти, почти ровесницы Инги, что трогали лапкой, часто дышали, закрывая глаза, клонились к нему, когда подходил, мягко поправляя руку или выставленную ножку, и они, наверное, врали? Если при созревшем женском теле, ей — девочке хватает просто влюбленности, почему он решил, что в этом она тоже странная и особенная? Девчонки, студентки, каждой было что-то нужно. Кому-то статус любовницы столичного художника, кому-то спасение от скуки и походы в пафосные кабаки, поездки, а кому-то — замолвить словечко в институте… А эта — просто не врет.

— Приятные открытия…

Нет, попытался убедить себя, отражаясь по пояс в зеркале у двери. Я молод, красив. Широкие плечи, хороший торс, бедра сильные, ноги прямые. Ну, тридцать девять, да. Девочке-то соврал, убавив пару лет.

Он криво улыбнулся отражению.

Но помнится, пятнадцать лет тому был точно такой же! Абсолютно такой! А легкая седина, еле заметная, нитками, даже прибавляет шарма. Так думал еще вчера.

В дверь деликатно постукали.

— Петр Игорич… Вы ужинать будете ли? Или позжее сделать?

Антонина топталась в коридорчике и, спросив, притихла, видно, пытаясь услышать, что он делает.

Каменев метнулся от зеркала к столу, чтоб голос не прозвучал у самого ее уха.

— Попозже, Тонечка, спасибо. Я еще прогуляюсь выйду. Через часок.

За дверью шумно вздохнули.

— Вы поспите пока, — с интимным смешком сказала хозяйка, — оно же жарко, ляжьте и поспите. А я и разбужу…

Петр промычал что-то невнятное, вроде уже лег и спит. Оседлал стул и мрачно уставился в стену. Уговаривай себя, старый кокет, угу. А вот хозяйка, сорокалетняя Тонечка отчаянно стреляет глазами, и в тот день, когда узнала про их дружбу с Ингой, он торжественно получил на ужин смертельно пережаренные и пересоленные баклажаны. Ах да, еще хлопанье дверями и кислый тонечкин вид, ледяные взгляды мимо. Было б тебе двадцать, думаешь, предъявляла бы права?

Петр стащил шорты и снова лег, закидывая руки за голову и с беспокойством осматривая живот. Втягивая его, надул щеки. Так, прекратить на ночь жрать, вообще. И бегать, что ли… Но это все дома, как приедет.

Спохватившись, со стыдом подумал, мысли снова убежали в какие-то мелочи, и вместо высоких страданий об утерянном вдохновении он, оказывается, страдает по впалому мальчишескому животу. И снова — черт и черт.

… А ведь было у нее такое лицо, на которое он повелся. Тогда, на стоянке, когда перепугалась и кинулась, черной с зеленью птицей, взмахивая руками и защищая его, своего любимого. Ты говорит, меня спас. А сама бросилась отчаянно, сведя темные брови и раскрывая рот, будто сейчас закричит, нет, исторгнет вопль. Она создана для страданий. Их ему пить с прекрасного, искаженного болью лица. А не щенячье счастье влюбленной и обласканной девочки. Оказывается, все просто? А главное, в его, Каменева, силах. И не просто в силах. Кто еще наполнит ее сверкающим могучим горем, сделает значительной и великолепной? Кто, как не тот, кого она полюбила всем своим честным горячим сердечком…

Петр сладко потянулся, напрягая ноги и поджимая пальцы, обмяк, глядя в окно на зеленый с желтым вечерний свет, пронизывающий виноградные листья. Зевнул. Закрыл глаза и задремал.

Тоня разбудит. И через пару часов он будет с Ингой. Впереди еще две ночи. Нынешняя, и — последняя. Так значительно звучит — последняя ночь. Вот прекрасный сюжет для мощной картины.

12

С невидимого моря налетал ветерок, и пламя на двух факелах в руках полуголой танцовщицы пригибалось и снова вспыхивало, освещая неподвижное лицо, щедро расписанное театральным гримом.

Музыка в колонках ахала, стонала, продлевалась и вдруг резко оборвалась, и, отточенным движением угадав, девушка замерла, выгнувшись непостижимой дугой и вздымая к черному небу руки с горящими факелами.

Полминуты стояла тишина, содержащая в себе шепотный говор зевак, что столпились у цепей, огораживающих площадку ресторанчика, и тяжелое дыхание танцовщицы, слышное только тем, кто сидел совсем рядом. Замерев живой статуей, она была неподвижна, даже обнаженная грудь не поднималась и потому звуки дыхания казались пришедшими откуда-то извне. Будто их принес ветер.

Медленно скрещиваясь, факелы соединили два пламени в одно. Кто-то захлопал, его подхватили другие. И через мгновение танцовщица, пробираясь через стоящих и сидящих за столиками, кивала, улыбаясь блестящими перламутровыми губами. Проходя мимо столика, где сидела Инга с Петром, кивнула тоже. Помахав ей рукой, Инга сказала:

— Это Настя. Она в том году закончила, в Ялте поступила в цирковое. Летом приезжает, сезон работать.

— Она прекрасна, — Петр откинулся, вытягивая ноги, с восхищением смотрел вслед блеснувшему треугольнику маленьких трусиков, — я бы ее написал. Вот так, с грудью, глядящей в небо и пламенем в руках.

Инга молчала и он, выдержав паузу, обратил взгляд на нее, будто просыпаясь. Жадно смотрел на смуглое расстроенное личико. И вдруг застыдился, мучаясь этим состоянием фальши, в которое пытался загнать себя целый вечер, пока гуляли по пляжу, сидели у темной воды, и ее белое платье казалось, сидело само по себе, так сливались с темнотой смуглые руки и лицо, обрамленное гривкой черных волос.

Выругался мысленно, презирая себя за мелочность и суетность действий. И добавил вслух:

— Но напишу я тебя, Инга, девочка. Совсем по-другому.

— Ты же. Ты писал меня, там, на скалах. И в бухте. А еще в воде. Наверное… надоело уже, да?

Белое платье ей совершенно не шло, делая невысокую фигуру почти квадратной, а плечи слишком широкими. Но это все неважно, подумал Петр, слушая грусть в ее голосе.

— Не надоело. Это все были только этюды, милая. Жаль, что я уезжаю. Мне бы еще дней десять с тобой. Поработать.

Переждал ее вздох, поднимающий грудь под жестковатой на вид тканью.

— И я тебя бы просто измучил… Еще просила бы, да уезжай скорее, чертов Каменев.

Слово «измучил» сказал так, что девочка вздрогнула. И он снова пораженно умилился, какая же она, как струна натянутая, и даже сама не замечает этого. Камертон. Отзывается на отзвуки и намеки, высказанные одной интонацией. А может и правда, залучить ее к себе, в Москву? Пусть учится там, прибегает в мастерскую, светя глазами и лицом. Звучит. Подхватывая его мысли, настроения, принимая, смягчая, и щедро давая в ответ эту свою земную чудодевную силу. У него там никого такого нет. И возможно, не будет. Всем что-то надо. А ей — только отдать себя. Ему. Если сумеет накрепко привязать.

Она не покачала головой, отрицая свои возможные слова и просьбы насчет отъезда. Вместо этого спросила с жаркой надеждой, поднимая к груди темные на белом кулаки:

— Ты, правда, можешь остаться?

Он развел руками.

— К сожалению, нет. Дела. И тебе ведь в школу, первая неделя сентября.

— Я не ходила бы. Если ты…

— Нет, Инга. Но зато у нас с тобой, ночь сегодня, целый день завтра. И еще ночь. Последняя. Давай не будем расставаться все это время? И я сделаю столько, сколько успею.

Темные кулаки раскрылись и легли на стол. Инга опустила лицо, глядя на вазочки с растаявшим мороженым, и снова подняла.

— Как же, ночью? А Вива? И потом, это где будет? Ко мне никак нельзя, Вива нас услышит. Наверное. И к тебе тоже нельзя, там теть Тоня. Ты уедешь, а она будет тут. Рассказывать всем.

Он постукал пальцами по теплому пластику столешницы.

— Но ты согласна? Если я тебя украду, ночью? Ты ляжешь спать, скажешь Виктории Валерьяновне спокойной ночи. А твое окно выходит на склон, так?

— Петр. Я не смогу ей соврать, — в голосе девочки звучала усталость, — я же тебе говорила.

— И не надо. Ты просто промолчи. А если спросит, ну что же, значит не судьба Петру Каменеву написать прекрасную картину, которая ему спать не дает уже неделю.

— Правда, не дает?

Он еле заметно передернул плечами. Было в этом что-то такое, такое сладко и противно тянущее нутро, новый смысл, который проявлялся в обычных бездумных словах. Правда, не дает? Правда? Новый старый утерянный смысл. Слово «правда» для нее значит правду. Охренеть. И он, глядя в полное тревоги и надежды лицо, с наслаждением торжественно солгал:

— Правда!

И с таким же торжествующим наслаждением, будто доказывая что-то мирозданию, смотрел, как сказанная им ложь заставляет смуглое лицо расцветать неудержимой улыбкой.

«Вот ложь… А что будет, если я сейчас скажу ей — правду? О том, что не люблю и что использую, крутя в руках и обдумывая, как бы успеть до отъезда выжать побольше, для себя. О том, что могу, не прикладывая особенных усилий, сорвать ее с места, вынудить полететь в столицу и там служить мне, пока не иссякнет эта дивная сила, которую она привезет с собой. Как изменится ее лицо — от правды? И разве я буду виноват, ведь скажу — правду!»

Инга кусала губы, обдумывая то, что сказал. Он художник, он мучается, пока рисовал свои этюды, так много рассказывал ей о том, как нелегко ему, о кризисе, о поисках. И как помочь? Могла бы, все отдала, лишь бы у него все наладилось. Конечно, она убежит ночью из спальни. Можно просто поговорить с Вивой, но после той беседы насчет Горчика, Инга вдруг поняла, ее безропотная бабушка уже на пределе. Вдруг она просто запретит? Если бы Инга делала это для себя, но страдает Петр, ему нужно помочь.

— Я выйду, — сказала она, — и не буду говорить с Вивой. Мне только до света надо вернуться, чтоб ничего ей не объяснять. Она поздно встает, но когда светло, меня увидят, понимаешь? Так что я могу до четырех, наверное, утра. С тобой. И сегодня. И — завтра.

— Ты моя героиня, Инга, храбрый цыпленок. Чудесно.

Он хотел еще говорить, но вдруг замер, увидев внутри себя — ее, эту картину, о которой наспех придумывал. Сбитые простыни на постели, окно, цедится через виноград зеленый утренний свет. И смуглая фигурка, обрисованная этим зеленоватым светом, сидит, поджав ноги и опираясь на руки, подалась вперед, глядит на невидимого зрителю мужчину, что конечно — уходит, не остается, с ней, такой еще маленькой, с вырванным сердцем. Темное, полное страдания лицо, глубокие глаза, следящие за уверенными шагами (одевается, приглаживает волосы, стряхивает с рукава перышко), груди, чуть некрасиво повисшие от того, что ссутулены плечи. Взгляд исподлобья и сильно прикушенная пухлая губа.

Если сумеет, выйдет шедевр. Надо суметь!

— Что?..

— Я говорю, я не знаю, где. Только если ты найдешь, наверное, сегодня уже не получится, — она говорила виновато, перебирая край платья пальцами.

Музыка играла тихо, вокруг топтались парочки, покачиваясь, как на палубе.

Медленно, в такт музыке к Инге пришло воспоминание о недавнем. Узкая пустая комната, скрытая от всех. Кроме Сережи Горчика, у которого есть ключи. Который друг. Он обязан понять, если она попросит, скажет правду о том, для чего ей. И что очень-очень нужно. Для Петра. Для его картины.

Она открыла рот, а горячая краска кинулась в лицо, заливая скулы и шею. Но не успела, с облегчением обмякая на легком стуле.

— Почему же не получится, — раздумчиво проговорил Петр и вдруг встал, нетерпеливо жестом поднимая и ее, — ну-ка, пойдем.

Быстро шел вдоль столиков и вывесок, она почти бежала следом, и у входа на поперечную улицу, уходящую к склону, тоже нарядную, освещенную цветными фонарями, остановился.

— Сколько сейчас? Десять, одиннадцатый час. Беги домой, когда бабушка ложится?

— Наверное, уже легла. Читает. В одиннадцать она гасит свет, ну если я уже дома.

— Прекрасно. Вон тот отельчик, как его, «Прибой» да?

— Это Никиты Алешина был, он его продал, теперь там чужие.

— Я сейчас пойду и сниму там номер, на пару дней. Все одно деньги остались, не потрачу, думал, с собой увезти остатки роскоши. А у него в номерах все входы отдельные. У меня там друзья жили, тем летом. Тебя никто не увидит. Я за тобой приду, к окошку.

Он снова посмотрел на часы.

— Допустим, в двенадцать. Пойдет? Ладно, в полпервого. Выскочишь, поймаю. А к утру доставлю обратно. В целости и сохранности. Поспишь и потом днем снова, будешь позировать.

Он нетерпеливо переминался, ерошил волосы, пощипывал бороду. Спохватившись, спросил:

— Тебя сейчас-то проводить?

Она помотала головой.

— Еще не поздно, я дойду.

— Отлично. Беги.

Поймал ее руку, дурачась, прижал к губам, целуя. И уже поднывая внутри от нетерпения, мягко оттолкнул.

Инга шагнула, отпуская его пальцы. И Петр зашагал в гору, выходя в свет фонарей и пропадая в тени. Встал у кружевной чугунной калитки с полукруглой нарядной вывеской сверху. И открыв, пропал в просторном дворе, где уже были убраны навесы и столики летнего ресторанчика при отеле.

Она медленно пошла обратно, пытаясь разобраться, почему внутри стало так нехорошо и кисло. Наверное, это из-за Вивы. Бабушка ей доверяет, как никто. Любая мать или бабка в поселке давно бы уже наорала, запретила, пугая «в подоле принесешь, через соседей потом как жить!». Ее Вива не такая. И разве же можно ей все это снова, что было когда-то с мамой Зоей? Но если бы не было тогда Зойкиного нахального упрямства, не было сейчас и ее — Инги. Ее любви, ее счастья. Как так? И точно это правильно? А может, все равно было бы, но чуть-чуть попозже, как у всех? Или тогда родилась бы совсем не Инга, а другой у Зои ребенок?

Она шла все быстрее, с каждым шагом оставляя позади эти мысли и навстречу ей торопились другие, новые. Картина. С ней. Она так важна Петру, он напишет с нее картину, которая вытащит его из бездны. Для этого нужно было родиться. И даже если ее все будут проклинать, упрекать и ругать, она все равно не пожалеет, что помогла ему.

Быстро постукивая подошвами шлепок, Инга летела по парковой дороге, размахивая руками.

И еще… Он не говорит, я устал, мне нужно побыть одному. Он хочет, чтоб до самого отъезда они — вместе. Жаль, что все это время она будет неподвижно сидеть, с затекшей спиной, как там на скале. И он будет морщиться, покрикивать на нее, если неверно поставит ногу. Его руки, когда поправляет, они совсем другие. Не те, что в пещере. А как у парикмахерши или зубного врача — уверенные, сильные. И такие — чужие, без жалости. Делают, как надо для дела. Жаль.

Она на бегу закрыла глаза и, споткнувшись, открыла снова, взмахивая рукой. Чего уж там, себе не промолчишь. Она хочет с ним целоваться, изо всех сил, чтоб опухли губы. И ей невыносимо нравится, когда он мягко, но совсем по-мужски, трогает ее руку, или плечо. Или обнимает так, что ее грудь касается его груди.

Мысли вплывали в сердце, устраивались там мягкими кошками. Такими сладкими. Мечтать о нем ей никто не запретит. Так, как ей хочется. И вместо Микки Рурка в ее мечтах уже он. И это так прекрасно. Через год она сможет быть с ним как женщина. Всего через какой-то один бесконечный год.

Она свернула с дороги на свою улицу и встала, с досадой поджидая, когда Горчик отклеится от дерева и подойдет.

— Привет.

— Привет, Сереж. Тебе чего?

— Так…

Пошла медленно, чтоб успел сказать, чего ему, и она успела попрощаться, не рядом с калиткой. Пять шагов, восемь, десять.

— Если так, то может, давай, до завтра?

— А ты что будешь завтра-то делать?

— Я. Ой. Завтра, наверное, весь день меня не будет. А что хотел-то?

— Сказал же — так просто, — с досадой повторил мальчик.

— Тогда мне пора. Ты иди, чтоб Вива не увидала. Она беспокоится.

— Что ты со мной крутишься, да? — он усмехнулся, сплюнул, — ну еще бы, ясен пень.

Инга резко остановилась.

— А ты как хотел? Кто у нас самый самый на учете? Конечно, Горчичников. А кого вызывали в ментовку? Кто со школы убежал и месяц где-то шлялся, мать в больницу угодила, я помню. И как по-твоему, Вива должна? Прыгать и кричать о какое счастье, моя детка Инга крутится с Горчиком. Конечно, она боится!

— Ну и ладно, — угрюмо сказал Горчик и шагнул обратно.

— Она же не знает! И хватит плеваться, тоже мне, верблюд нашелся.

Мальчик с готовностью остановился, снова поворачиваясь к Инге.

— Чего не знает? Ладно, не плююсь.

— Что ты мне друг. Настоящий! Спасибо.

— Э-э… за что?

— Что не плюешься, — остывая, ответила Инга и рассмеялась.

Горчик тоже улыбнулся.

— Пожалуйста. Ну, так я пошел?

Он стоял в паре шагов, сутулился, казалось, хотел руки засунуть в карманы до самых локтей, и Инга подумала, потом еще попрошу, чтоб не совал руки, чтоб прямо ходил, вон лицо какое славное, когда улыбается. И про улыбку тоже скажу. Это хорошая правда, ее можно говорить — для радости. Только не всю сразу, а то обидится, что я его вроде воспитываю.

— Спокойной ночи, — сказала.

Улыбка с узкого лица исчезла. Кивнул.

— Эй, — позвала она, внимательно глядя на пятнистое от веток хмурое лицо, — ты не забыл, вторая суббота сентября. Да?

— Да помню.

С облегчением она повернулась и побежала к дому. Надо сказать Виве спокойной ночи. Хорошо бы голову вымыть, но греметь тазиками в одиннадцать не стоит. Ладно, просто быстренько вымоюсь в летнем душе, а голову расчешу, как следует, решила, трогая жесткие просоленные морем волосы.

13

Вива купалась. Она любила плавать ночью, когда даже не начинает светать, и вокруг стоит сонная, неподвижная тишина, ложится на гладкую серую, как шелк воду. Все спят, и люди и птицы. Даже рыбаки еще не вышли на своих лодках, только некоторые, зевая, гремят у маленьких гаражиков, что приткнулись в черной ночной зелени.

Она полежала на воде, разглядывая крупные, уже бледнеющие звезды, и перевернувшись, медленно поплыла обратно. Как раз успеет, еще до того, как пойдут от берега первые неразличимые лодки, встанут вдалеке черными зернами, и будут торчать до солнца, и еще немного, а после вернутся. К тому времени Вива уже будет спать и проснется к позднему завтраку.

Отпуск, хорошо.

Вода тихо переливалась, гладила щеку, заплетала и снова разбирала на пряди мокрые волосы. Мерно работали руки. Вива плавала хорошо, но не любила торопиться, ей нравилось, что вода сама держит ее, и через каждые несколько гребков она останавливалась, опуская ноги в прохладную глубину, пошевеливала ступнями, и улыбалась тому, как вода протекает сквозь пальцы. Инга не знала, что она уходит ночами плавать. Да к чему девочке, спит она крепко. Пожелав друг другу спокойной ночи, они всегда расходились до самого утра, уважая право обеих на тихое одиночество.

Вива улыбнулась мокрым ртом и, плавно сложившись, нырнула. Пошла в глубину, пока не кончилось дыхание, поводя рукой, не достала дна и вывернувшись, так же плавно, не торопясь работая ногами, вернулась на поверхность, отерла рукой лицо, чтоб капли не щипали глаза.

Сегодня ночью ей приснилось, что она занимается любовью. Хороший такой сон, сладкий. Он снился уже несколько раз, но до сих пор вечно что-то мешало ей и этому молодому, лет ему, наверное, тридцать пять, и с виду нерусский, чернявый и большеглазый, так вот им что-то мешало — то комната вдруг наполняется народом, то кто-то его позвал, то самой Виве принесли телеграмму, и она, тревожась, уходит. А сегодня вдруг все случилось, и это было так плавно, сладко и прекрасно, как вот сейчас, в предутренней воде.

Она проснулась, радуясь, что вовремя — хорошее во сне кончилось, а тревожное не успело насниться. И садясь, закрутила русые длинные волосы, заколола их пластмассовым зажимом. В темной комнате стоял зной, такой же темный, высасывающий силы, и Вива снова порадовалась, что сон так славно завершился, иначе вертелась бы до утра, перебирая воспоминания. Но жара есть жара. Август.

Потому она взяла с собой полотенце, завернулась в кусок тонкой кисеи, расписанной ветками, и тихо ступая вьетнамками, вышла, оглядываясь на темные окна дома. Всего час в общей сложности. Дойти до края бухты, там пробраться по камням к удобному, как древняя лесенка, спуску, бросить вещи и уплыть. Через полчаса вытереться и обратно, домой, пока еще не рассвело.

Она уходила не каждую ночь, но сейчас, в отпуске, еще можно. Нет усталости, и тело так хорошо слушается, и радостно дышат легкие. Будто ей двадцать.

Пошевеливая ногами в глубине, прислушалась к ощущениям. Нет, не то. Не двадцать и не сегодняшние пятьдесят два. А будто женщина без возраста, с одни лишь телом, не отягощенным болезнями, обычным, хорошо работающим телом. И это так удивительно. Если подумать. Потому что женщина всегда осознает себя, будто видит со стороны, и когда ей шестнадцать — мается придуманной некрасивостью (или наоборот, несет себя, красивую, как на подносе), и когда тридцать — тщательно обихаживает себя и тщательно контролирует то, что получилось. И, когда после сорока вдруг приходят всегда неожиданные для каждой и неприятные изменения — лишний упрямый вес, слабеющая кожа на тонких местах, морщинки от славной улыбки, которая так молодит, после коварно оставляя на лице след скорби — женщина снова смотрит на это будто со стороны, без жалости отмечая или делая вид — нет этого, нет….

Конечно, Вива может думать лишь о своих ощущениях, возможно, у деловитой Вали Ситниковой они совершенно другие. Или у румяной круглой Фели (Вива фыркнула, вспоминая — Фелицада Кушичко)…

Но почему бы не обдумать себя. В двадцать ей казалось — все для молодых, а сорокалетние коптят небо, покорно доживая остаток жизни. И вот уже сколько лет после тех глупых двадцати она не устает удивляться тому, как радостно, оказывается, жить, дышать, ходить босиком или в новых красивых туфлях, расчесывать густые длинные волосы, смеяться, тревожиться за дочь, и вот теперь за внучку. А ждать, когда же наступит тот придуманный ей покорный остаток жизни, она давно перестала. Даже помнит, когда. Они сажали елочки, маленькие и пушистые, а Томе исполнилось тридцать шесть, девочки купили ей какие-то духи в нарядной коробке, и в обед сели в тени густых старых сосен — отметить. Некрасивая зубастая Тома, разливая по стаканам белое вино и стесненно улыбаясь шуточкам, вдруг сказала в ответ кому-то:

— А самое, девочки, страшное, что внутри все те же семнадцать…

Вике тогда было двадцать два. И она удивилась, этим удивлением поставив в душе зарубку, надо же — семнадцать, надо же — страшное. Почему страшное — понимала. Наверное, Томе, у которой растут две такие же крупно-зубые девочки, скрипачка и пианистка, а муж ездит на большом грузовике, до сих пор хочется побежать на танцы, и стоять потом у калитки, смеясь тихо, чтоб не услышала мама. А уже — никогда. Понимала. Но все равно удивилась. Но так как сама уже все дальше уходила от своих собственных семнадцати, которые у нее случились на год раньше, в шестнадцать, то решила без четко проговоренной мысли — не проводить никаких границ. — Вот я молодая. А вот я уже взрослая. И вот, о ужас, я женщина средних лет, да что там пожилая уже, бабушка.

Так и жила. И потому приходящий в ее сны жаркий мужчина, моложе лет на пятнадцать ее самой, не смущал и не пугала разница в годах. Пусть приходит, думала мокрая Вива, пусть — для радости. Ей нравились молодые мужчины. И нравились мальчики. Теперь она могла, сложив на коленях руки, смотреть, любуясь, как двигаются, и тела их поют песню мужской силы. И не хотелось, протягивая руки, окружить, сграбастать с криком — мое, не троньте, только мое. Оно и так было — ее.

На скале, рядом с белым пятном полотенца чернело что-то неразличимое. И Вива, подплывая, присмотрелась. Подняла брови, смеясь и хватаясь за мокрый камень с острыми закраинами.

— Саныч? Ты что тут?

От смутной фигуры полетел вниз, на скалу, светлячок окурка. Саныч, неловко вытягивая ногу, наступил, гася подошвой. Кашлянул.

— Рыбалил. За камнем тут. И слышу, плеснуло.

Вива осторожно выбралась, хватаясь за камни, встала, отжимая мокрые волосы.

— Полотенце дай.

Вытерев голову, навертела влажное, неровным тюрбаном и, подойдя, уселась на предупредительно кинутую Санычем ветровку. Обняла согнутые коленки.

— Ах, как хорошо.

— Русалка ты, — Саныч завозился, неловко отодвигаясь.

Вива снова засмеялась. Шлепнула себя по круглому бедру.

— Русалка, куда там. Вон какие наела бока.

— Ладно тебе, бока. На пляжу со спины — чисто девчонка. Помню, с Зойкой вы ходили, ну сестры. Удивляюсь я тебе, Виктория. Такая краса и живешь одна, без мужика все.

— Ума у тебя не сильно много, Саша. Чему удивляешься-то? Сколько уже лет ко мне ходишь чай пить? И ни разу не поухаживал.

— Я? — Саныч так сильно удивился, что дернулся, возя рукой и удерживаясь на каменном выступе, — а чего я-то? Не, ну я, конечно, оно так, да.

— Не нравлюсь, что ли?

Он помолчал, обдумывая подначки. Ответил серьезно, не принимая ее шутливого тона.

— Куда ж мне. Ты ровно королева, идешь, плечи держишь. На голове вроде корона блестит. Умная. Молодая. А я что? Всю жизнь старшим матросом. Ни тебе виду, ни образования. Сама сказала вот — ума и того нет.

— Господи, Саша. Да я тебе старше, на семь лет.

— Как это? А. Ну да, если по Зойке посчитать, так оно и выходит.

— Выходит, — легко согласилась Вива, снова заправляя упавший край полотенца, — неужто, не считал?

— Считал. Сто раз считал. Поперву, знаешь, думал даже — а может ты ее в детдому взяла? Ну, тебе там допустим, семнадцать, и взяла себе, ну… допустим… Чего ты смеешься? Ну да, дурак. В общем, считал, а как увижу то снова — молодая. Вот молодая, и все!

Он выпятил подбородок и несильно ударил кулаком себя по колену.

— Молодая… — рассеянно пропела Вива, — эхх, моло-дая… Я тебе открою, Сашка, секрет. Такие молодые — они ни для кого. Тебе видишь, чересчур хороша. А молодым мужчинам, им — Зойки. А как Зойка в возраст войдет, уже рядом бегает ее дочка. Так и идут женщины мимо вас чередой, а вы с ними, как с яблочками — надкусил, бросил. Или глазами проводил и уже другую ищешь.

— Я не ищу, — открестился Саныч, — у меня жизнь так сложилась. Первая, с дочкой, аж в Южно-Сахалинске. Только вот два раза в году по телефону и говорим. А девке уже двадцать. Три. Я, может, дед уже. А Маша, ну ты сама ж знаешь, про Машу-то. Эх.

Он опустил черную с серым голову. Вива, снимая влажное полотенце и растрепывая волосы, чтоб быстрее сохли, искоса смотрела на индейский профиль. Напомнить ему, что ли, как через год после смерти Маши в его доме воцарилась Ленка Маханькина. На десять лет младше Саныча. Года полтора наводила там порядки, но таки разбежались. И еще одна была, приезжая, все его под руку тащила на променад, тоже вполне себе молодая бабочка. Ту Витька возненавидел и планомерно изводил, пока не плюнула и уехала, да Саныч, кажется и выдохнул тогда с облегчением. Надел чистую рубашку, белую, как водится, одеколоном побрызгался и, тук-тук, я к вам Валера-янна, чаю не нальете ли. Чего же не налить, блудному Санычу чаю.

— Вика… — черная голова поднялась и в сереньком мягком сумраке блеснули глаза, — а ты что, ты, что ли, хотела бы? Я ж и не думал. Не знал.

Она снова обняла руками коленки, с наслаждением вдыхая запах подсоленной чистой кожи.

— Не знаю, Саш. Наверное — хотела бы, не сказала б так вот — легко. Я сама предлагаться не умею. Потому меня вечно быстрые обходят.

— А сейчас? — Саныч осторожно придвинулся ближе. Легкий ветерок метнул к Виве запах крепкого табака и мужской одежды. И почему ей все время хочется смеяться? Странный какой-то август. Наверное, это из-за Инги, из-за ее любви, которая так сильна, что наполнила собой все вокруг. Господи, как же я люблю эту девочку, мою, мою чудную, быструю упрямую светлую девочку…

— Что? — она чуть отклонилась, и Саныч деревянно выпрямился, сел неподвижно.

— А-а-а, извини. Я про Ингу думала сейчас. Саша, мне от мужчин сейчас ничего не нужно, понимаешь? Ни денег, ни мужского плеча, ни зашиты. Я давно уже сама. И получается, мне теперь нужно только одно, как девчонке, вот как Инге моей. Чтоб глянуть и сердце зашлось. И про все забыть, кроме него.

— На меня, значит, так не глянешь…

— А может я такая и была все время, — утешила его Вива, — потому и одна. Ты сам-то подумай, ты меня так хочешь ли? Или стал старый и забыл, как это — ахнуть и все забыть? Слушай, какая жара. Еще солнца нет, а душно.

Она встала, и, нащупывая ногами ступеньки, сошла в воду. Погрузилась по шею, глядя на растерянного Саныча смеющимися серыми глазами.

— Пойду мокрая, — решила вслух. И, набрав воздуха, повалилась навзничь, снова разметывая в воде длинные волосы.

Вынырнув, ойкнула, взмахнув руками. Перед лицом торчала мрачная голова Саныча и его облепленные старой рубашкой широкие плечи.

— Ты что?

— Я тоже. Мокрый пойду, — гордо отозвался тот и тоже нырнул, показывая задранные штанины и мелькнув пятками.

Вива оскальзываясь, выбралась на камни, слабой от смеха рукой уперлась о смятую ветровку. Хохоча, вытирала волосы, следила, как Саныч, фыркая, выныривает и снова обрушивается в воду, разводя вокруг суетливые волночки.

Медленно шли обратно, Саныч морщился, поводя плечами в мокрой рубахе.

— Хочешь, зайди, чаю налью, обсохнешь.

Он подумал и покачал головой.

— Та переоденусь уже в дому. Мне сегодня снасти починить, Колька в обед придет, я ему обещал. А после обеда приду. Если пустишь. Вика…

— Приходи, Саша, — нежно-спокойно ответила Вива, — конечно, приходи. Ты нам с Ингой тут самый родной человек. Чего нам с тобой менять? Ты свой дом разве бросишь? И я свой люблю очень, душой к нему прикипела.

— И только вот чай? — помявшись, уточнил Саныч, забирая рукой широкую штанину и сжимая кулак. На асфальт потекли быстрые капли.

Вива подумала. Ну почему не попробовать. Вот тебе, Валера-янна, вполне молодой мужик, на семь лет моложе. А то, что выглядит старше тебя, так то потому что еще далеко он. Ты себя знаешь, вечная женщина Вика, Виктория, победа. Как Инга меняет вокруг себя все, своей неосознанной женской силой, так и ты можешь изменить его, всю жизнь старшего матроса Сан Саныча. Если конечно, тебе этого захочется. А не попробуешь — не узнаешь…

— Ну почему же только чай, — ответила медленно. И Саныч поежился от того, что прозвучало в обычных словах. Смешавшись, кивнул и ушел в переулок, оглядываясь.

Вива постояла еще минуту, глядя ему вслед. Солнце подступило к самой воде, снизу. И все вокруг полнилось еле заметным недвижным туманом, что, кажется, тихо светился сам.

Ну что, женщина, как думаешь, он испугался?

Уходя на боковую тропку, улыбнулась, сначала грустно, думая — испугался. Вон как сбежал. А потом — уже просто улыбалась, вспоминая, как торжественно и мрачно плюхнулся в воду одетый. Не побоялся совершить глупость.

Шла мимо спрятанных в зарослях домиков. Это самые дальние номера «Прибоя». Хороший отельчик, романтичный. Будь у Вивы много денег, она, наверное, разок сняла б такой номер, привела туда совсем молодого мужчину. Провела с ним жаркую ночь, не спрашивая, как зовут. И намеренно не узнавая потом на вечернем променаде.

Улыбаясь шальным мыслям, прошла мимо ярко горящего окна, занавешенного плотной шторой. Не подозревая, что там, на постели, среди художественно и точно сбитых простыней сидит Инга, светит под электрической лампой смуглым обнаженным телом. Опираясь на руки и подавшись вперед, смотрит исподлобья на Петра, закусив пухлую губу. И в темных глазах стоят слезы.

14

Инга быстро шла, держась за мужскую руку, и знакомый до последнего камушка и поворота поселок казался ей новым незнакомым местом, будто он — джунгли. Внутри снова было тягостно, и она торопилась, стараясь с каждым шагом оставить позади тянущие мысли о том, что она снова обманывает Виву, которая пожелала ей спокойной ночи, подставила для поцелуя щеку и ушла к себе — читать. А внучка, еще посидев на веранде, с виду спокойная, а внутри все тряслось и дрожало, тихо ушла в летний душ, наощупь открыла кран, встала под теплые, нагретые августом струи, через минуту уже торопясь, а вдруг не успеет — вернуться к себе, вытереться и переодеться. Чтоб ждать, поглядывая на часы.

Успела. И еще долго сидела, устав от медленности минутной стрелки, выключив свет и в ужасе думая, а вдруг бабушка внезапно зайдет, хотя никогда ведь раньше, но мало ли — сильно разболелась голова, или что-то забыла сказать. И увидит ее, в шортах и черной маечке с цветком, на стуле у края окна, а на столе перед сложенными руками — будильник, повернутый так, чтоб ловить заоконный рассеянный свет. Она даже подумала — лечь, укрывшись простыней до горла, но это показалось ей уж совсем враньем и было невыносимо думать, что все же зайдет, а Инга лежит тут, прячет майку и шорты. От Вивы. Потому просто сидела, сцепив руки, вздрагивая от каждого шороха в доме и на улице. Пока не услышала в темноте тихие шаги и через короткую паузу легкое постукивание о подоконник.

Ватно, будто упадая в кисель, вскочила и высунулась, боясь, вдруг начнет что-то говорить или постучит громче. Но темная фигура маячила молча, протягивая к ней руки.

Инга сглотнула. Встала на приготовленную табуретку и неслышно вылезла наружу, спрыгивая в руки Петра. Сжимая ее пальцы, он тут же шепнул в ухо:

— Обратно я подсажу, не бойся.

Эти слова, торившие дорожку к обычной, нормальной жизни, обещающие, что все закончится, и она снова вернется, и не надо будет молчать и мучиться ожиданиями внезапных вопросов, успокоили немного. На остаток ночи. Днем она и так будет с Петром, и Вива это знает. А последняя ночь… Ну, до нее еще далеко.

В маленьком номере, куда они прокрались по каменистому склону, и Инга сперва стояла в кустах, пока Петр звякал, отпирая двери, он сразу прошел к окну, проверить плотно ли занавешено. Как недавно, в другой пустой комнате сделал это Горчик, и так же зажегся следом свет, подумала мимоходом. И перестала, потому что дальше уже было другое.

— Поможешь сейчас, — деловито сказал Петр, обходя ее. Щелкнул на входной двери замок. Он мягко толкнул девочку внутрь, мимо встроенного шкафа и плетеных стульев у легкого стола. Мимо прислоненного к стене сложенного этюдника.

Взялся руками за спинку одной из пары узких кроватей.

— Берись там, надо подвинуть.

Вдвоем они перетащили кровать под окно. Петр прошелся, наклоняя голову к голому плечу — он был только в легких полотняных брюках.

— Угу. Вторую тоже надо.

Вторая кровать, поскрипывая деревянными спинками, встала вплотную к первой, так что получилась широкая, двуспальная, с двумя торчащими уголком подушками. Нагибаясь и раскидывая по узорчатым покрывалам свежие простыни, сказал отрывисто, не поворачиваясь:

— Раздевайся.

— Я… — Инга сглотнула и оглядела себя, проводя руками по бедрам.

Петр выпрямился, держа в руке подушку. Поторопил с легким раздражением:

— Что я? У нас времени всего-ничего, три часа, ну, четыре. Снимай все, покажу, как сядешь.

— Все?

Он бросил подушку на простыни и рассмеялся. Подошел, беря ее руки.

— Ах, вот что. Стесняешься? Я не подумал, прости. Привык, это же работа, цыпленок. У нас в студии девчонки и женщины часами сидят на подиуме. Голые. И кстати, не всегда красивые. И мужики тоже сидят, натура художнику всякая нужна. Давай, вроде ты у врача.

Говоря, подцепил маечку, а она снова послушно подняла руки, как там в пещере. И он опять умилился, и, прислушиваясь к себе, порадовался, что в брюках, и она не поймет, он снова врет ей. Врач, куда там.

Смуглые руки опустились, свесились черные волосы, закрывая скулы. Инга вздохнула и, отведя руки за спину, расстегнула лифчик, а Петр снял и его, кладя на сиденье стула.

— Давай сама, — сказал, отходя и гремя ненужным сейчас этюдником, но пусть уж сама, чтоб не упала совсем в свой девичий стыд.

Когда поднял голову, она стояла, опустив руки вдоль бедер. Свет ярко блестел на округлостях плеч и трогал бедра, коленки. Петр за локоть подвел ее к постели, мягко поворачивая, усадил, располагая ее руки в складках простыней.

— Смотри. Ты только что лежала и вот села, смотришь. Обопрись на руки, наклонись чуть-чуть вперед. Удобно так? Лицо поверни. Будто он там стоит.

— Кто? — спросила девочка хриплым голосом.

— Я, — Петр засмеялся, — там, у шкафа стоит твой мужчина. Первый мужчина, Инга. Вы с ним были вместе, в первый раз. И вот он уходит.

Он говорил, сомневаясь, а надо ли, ну, посадил девочку, и хватило бы. Но увидев, как ссутулились плечи, и напряглись руки, упертые в белые складки, успокоенно понял — да, надо. Иначе не выйдет этого вот молящего напряжения. И пока хватит, а то она не выдержит.

— Я сейчас набросаю фигуру, все в общем отмечу. Можешь не слишком напрягаться, пока. А свет, это днем. Штора зеленая, солнце пройдет через нее, будет как раз нужное.

Держал на руке альбом, набрасывая коротким карандашом штрихи. Отступал на шаг, сдвигался в одну сторону и в другую, выбирая нужную точку. Что-то говорил, и время от времени командовал, когда она поворачивала за ним лицо.

— Не крутись. Молодец. Сиди. Так.

Под грифелем появлялись очертания плеч, линия волос, четкий тяжеловатый подбородок. Один лист лег на столик, на него сверху — другой. И третий.

Наконец, прервав себя на полуслове, рассмотрел альбом и кивнул.

— Ну вот. Так сделаем.

— Я…

Поднял голову, снова с легким раздражением. Улыбнулся.

— Устала? В туалет? Беги, и скорее давай.

Сел на легкий стул, скрипнувший под его телом. И откидываясь на плетеную спинку, опустил глаза в альбом, слушая, как она, поколебавшись, слезла с постели и, не решившись взять простыню, прошла мимо горячей смуглой тенью. Щелкнул выключатель. Подняв голову, Петр успел заметить, как входит, и дверь закрывает от него плечо, руку, светлые по сравнению со спиной ягодицы и темную голень.

Пока в ванной комнате царила осторожная тишина, он, снова умиляясь, представил, как сидит там, на унитазе, прикусывая губу и стараясь не шуметь, изо всех сил. И разглядывая смятые простыни, снова захотел ее, такую голую, с круглой женской грудью и мальчиковыми бедрами. С этим вот испуганно-доверчивым личиком, с которым она кинулась ему помогать и совершает один за другим свои маленькие подвиги. Убегает от бабушки, раздевается ночью, в снятом номере, перед мужскими глазами (ты художник, Петруша, напомнил себе, как недавно ей, да сколько их перед тобой раздевались, но тут же с юмором и покаялся, да художник, но сейчас — мужик), и еще эти простыни. Будто они, и, правда лежали на них тут, жарко, и он добывал из нее женщину, ту самую, что после будет говорить под требовательным мужским телом свое низкое «а-а-ахх». И все они, те, что будут брать ее, не замечая, что это она берет их, скажут спасибо ему, Каменеву, за то, что добыл. Повернул ей судьбу. Оттащил от другой, где сопящие слюнявые пацаны с грязными взглядами и гыгыкающими рассказами, скучный муж, которому — стирать и готовить, орущие в коляске дети. Нет, надо ее забрать. Пусть через год, но забрать, швырнуть в то горько-сладкое месиво, в котором она вспыхнет, раскрываясь темным цветком, станет такой, каких писал Климт. Женщина, цветущая губами и темными сосками полных грудей. Порочная, страстная. Потом, может быть, она пропадет, пойдет по рукам или сопьется. Но останется в его картинах, прослеживающих шаг за шагом…

Зашумела вода. Открылась дверь. Он снова заинтересованно стал перебирать наброски, ожидая, когда заберется на свое место. И вставая, положил альбом. Подходя, мягко взял руку, устраивая, как нужно. Вдохнул запах соли от жестковатых волос. Встал на колени, заглядывая снизу в опущенное лицо, потому что она вдруг задрожала, так что плечи дернулись под его руками. Почувствовала. Его прикосновения изменились. И она…

— Инга, — еле слышно сказал, трогая пальцами, проводя, обхватывая и притягивая, снова пробегая пальцами, там, где никто до него, и свирепо пьянея от этого, — Иннн-га…

Она обмякала, стоя на коленях и подаваясь к его груди и лицу, а руки все так же держала на постели, упираясь пальцами в складки.

— Инн-га…

Альбом за его спиной лежал молча, показывая потолку наброски смуглой фигуры на белом бескрайнем пространстве. Петр повел плечами, ощущая, как они смотрят в потолок, и тот смотрит на них.

Забирая с ее скул пряди волос, притянул к себе и поцеловал в губы, которые, дрожа, раскрывались под его губами, поцеловал долго и сильно, будто хотел перелиться в нее сам или позволить ей перетечь в себя.

И мягко отводя ее лицо, оторвался, разглядывая зажмуренные глаза. Какой темный мед. Какой… Потом он научит ее — смотреть. Не закрывать глаз, никогда, чтоб было острее. Когда первое останется позади. И нужно будет еще что-то, сделать острее память об этом, темном, вынимающем нутро.

— Все, — шепнул ей, поднимаясь, — все, прости. Не смог удержаться.

Она так и не открывала глаз, послушно ставя плечи, как надо, послушно следуя уверенной руке, поворачивающей голову. Изогнула спину, чуть склонила лицо, темные волосы гривкой свесились на голое плечо.

За плотно занавешенным окном бледнели в предрассветном сумраке звезды. С моря наползал туман, еле заметной дымкой, устраивался в кустах и среди камней, маленький, как ватки под наряженной крошечной елкой. От воды, за деревьями, медленно шла Вива, слушая мокрого Саныча.

Инга открыла глаза, и Петр мысленно поморщился тому, какой счастливый свет излился из темных зрачков. Он рисовал ее лицо. Сейчас, пока свет электрический, яркий, его хорошо видно, а днем, в контровом зеленоватом освещении останутся лишь темные тени и блеск, намеки на линии. Которые нужно наметить сейчас.

— Ты сиди, я буду работать, хорошо, Инга, девочка?

Она еле заметно кивнула, глядя на него полными счастья глазами. Петр снова поморщился. Они точно сговорились, его альбом и этот цыпленок. Как удобно — дядя художник, посадил голенькую и не нужно бояться, поцеловал как надо, сладко, вкусно и снова убежал — вершить бессмертный шедевр. Но сговор как раз и мешает идти дальше.

— Ты слышала. Вадя говорил про Наталью мою. Мы учились вместе. Она первая красавица была на курсе. Да что там на курсе. На нее до сих пор мужики смотреть не могут спокойно, на улице в тумбы врезаются, когда мимо идет. Выбрала — меня. Вернее, я решил — будет моя женщина. Спать не мог, глаза закрою и вижу — ноги длинные, гладкие, как, ну как говорят про цвет — лилейный. Такая у нее кожа. И очень большие глаза. Я из-за глаз дышать в ее сторону боялся, все казалось — сейчас лицо рассыплется и улетит, а за ним остальное — тонкая шея, плечи хрупкие такие, и видны светлые косточки ключиц. Та знаешь да, ключицы? Мужики просто разум теряют, когда оно такое вот, кажется, сомни в руке и убьешь только движением. Пальцев.

Посматривая на темнеющее лицо, говорил, а рука работала, схватывая и закрепляя прикушенную губу, горестно сведенные брови, и это вот, снова появилось в плечиках, такое, убитое, и стало еще сильнее, выразительнее.

— Любил. Да что там. Я и сейчас. Эй, ты чего? Не вздумай плакать, мне нужно твое лицо. Инга, не смей реветь.

Не двигаясь, она сказала хрипло:

— Мне пора. Уже.

— Еще чего. Я только начал.

— Я…

— Помолчи. Ты можешь нормально помолчать сейчас?

Шагнул в сторону и вдруг пнул подвернувшийся стул, тот отлетел к стене, упал, задирая тонкие ножки.

Петр снова вернулся на место, продолжая набрасывать летящими линиями трагически искаженное лицо. Вот, отлично. Потом все поправится. И будет хо-ро-шо…

Недалеко за окном прошла Вива, улыбаясь своим шальным мыслям, и колыхая вокруг стройных щиколоток прозрачную, расписанную цветущими ветками, кисею. Не зная, что за бессонным окошком, затянутым зеленой шторой, сидит ее внучка, ее Инга, девочка. Мучаясь увиденными картинками своего Петра и его прекрасной Натальи.

Он рисовал, уже молча, торопясь успеть схватить. А Инга, свешивая волосы, с мольбой глядела на него полными слез глазами. Руки занемели, кажется, сейчас сломятся в локтях, и она упадет, головой в пол, загремев коленками о край кровати. Болели плечи и спина, но еще больше болело сердце. А за окном, она это чувствовала ноющей спиной, неумолимо высвечивался рассвет. Следом придет утро. Полное солнца, звуков. И людей. Она бы выдержала это, если бы не стоящая перед глазами прекрасная Наталья, лилейная женщина. Вот она подошла к Петру, обнимая тонкой рукой за плечи, глянула на рисунок. И рассмеялась, прижимаясь.

Петр опустил руку, услышав тихий всхлип. Бросил на стол карандаш и заходил по комнате, ероша темные вьющиеся волосы.

— Черт. Да что за черт-черт, ты не можешь просто посидеть, без своих соплей?

— Утро. Мне, правда, пора уже.

Она заплакала, уже не скрываясь, пальцами вытирала слезы, спохватываясь, снова укладывала руку, как надо, и на простыне под ладонью темнело еле заметное влажное пятно. Петр остановился рядом, глядя сверху на темную макушку и опущенные плечи. И правда, хватит. А то бабка не пустит ее днем, а нужно еще поймать правильный свет. Поработать красками.

Он снова сел на корточки, смеясь, поднял за подбородок упрямое горестное лицо. И качнувшись к ней, упиваясь своей властью, опять привлек к себе мягко подавшееся навстречу обнаженное тело.

— Ну. Перестань. Вот такие мы, с нами ужасно тяжело, маленькая. Прости. Иди сюда. Иди. Сейчас…

Сел рядом, с кружащейся от недозволенности игры головой. Сгибая ногу, придвинулся, чтоб обнять всю ее, подхватывая ладонью тяжелую грудь, чувствуя сгибом локтя, как колотится за ребрами сердце. Целовал лицо, собирая губами слезы, трогал языком жесткие густые ресницы, одновременно трогая пальцами грудь, прихватывая твердый сосок и весь извертываясь внутри от желания повалить ее, распахивая жестким бедром ноги, между которых вот оно, совсем рядом. И его пальцы уже побывали там, а она, не успевая за его прикосновениями, кажется и не заметила. Уложить, сделать так, чтоб заметила, дрожа от того, что сейчас произойдет.

«Я сделаю это. Закончу с набросками и сделаю, в самый последний момент, когда у нее не будет сил. И уеду».

Подхватывая ее, усадил ровно, с трудом отрывая руку от ее талии. Встал, резко проведя рукой по своему лицу.

— Все. Черт, да ты что со мной делаешь? Пацанка, ты кто?

Она молчала, закрывая грудь накрест сложенными руками. Петр отошел к столу, стал собирать листы, складывая их стопкой.

— Одевайся, цыпленок.

Вышел первый, рассеянно и внимательно оглядывая уже светлеющий сумрак. Махнул и она, маяча в полуоткрытой двери, сбежала по трем ступеням, быстро прошла в заросли кустарника, где вилась еле заметная тропка вверх на склон.

Шли молча, на одном из поворотов, подавая ей руку, Петр сказал вполголоса:

— Ну, чего дрожишь? Да просто войди в калитку, скажи, плохо спала, пошла прогуляться. Ах, да, ты ж не скажешь, это неправда получается.

Хмыкнул, удивляясь. Как мальчишка Сережа Горчичников, который когда-то в десять лет не спал, пробуя, а как это — жить и ни разу не соврать.

Но в роще на склоне стояла сонная тишина. И за невысоким забором маленького дома тоже было тихо и никого. Петр сплел руки, подтолкнул девочку вверх, и она, цепляясь за его шею, взлетела, коленкой на подоконник, упала на руки и, переползая, скрылась внутри. Колыхнулась кружевная занавеска. Петр, улыбаясь в усы, ждал. Через минуту занавеска откинулась. Серьезное лицо склонилось над подоконником.

— Выспись, — сказал он шепотом, — выспись и приходи, ну к двенадцати, через рощу. С задней стороны номера. Дверь будет открыта. Поняла?

Инга молча кивнула.

— И еще…

Он поманил ее, поднимаясь на носках. Обхватил за шею послушно склоненную голову. Поцеловал в губы.

В номере еще раз пересмотрел наброски, радуясь. Кажется, все получается. И это просто отлично, что он так свирепо ее хочет. И не берет. Тогда каждый, кто увидит, почувствует это желание. Будто сладкий и темный туман, ползущий из сумрачной комнаты на холсте. Для каждого.

15

Измучил бы…

В последний день Инга не раз вспоминала это слово Петра и как именно он его произнес. У себя в комнате, повалившись на постель, она заснула, тяжело и без сновидений, и вышла, когда Вива уже давно позавтракала и сидела на веранде с книгой, время от времени с беспокойством прислушиваясь — не зазвучат ли в доме шаги.

Проснулась резко, от того что сильно заколотилось сердце, полное тревоги. Села на постели, хватая слабой рукой будильник, увидела на круглом его глазу — одиннадцать утра. И снова упала навзничь, прижимая к себе тикающие часы и облизывая шершавым языком сухие губы. Не поздно. А думала — проспала весь день. И Петр там, в маленьком домике, укрытом деревьями, ждет, раздражается с досадой, швыряя альбом с набросками, ходит из угла в угол, как большой зверь.

Надо вставать. Выйти, улыбнуться Виве, быстро выпить чашку красного чая. Или молока с печеньем. Взять пакет с заботливо приготовленными бабушкой бутербродами. И уйти, старательно избегая вопросов о том, где будут весь день, да не забудь, Инга, детка, надевать кепку, чтоб не напекло голову, и вы уж вернитесь до темноты…

Вернутся. Конечно, они вернутся. Потому что еще через несколько часов наступит их с Петром последняя ночь. А так устала.

Инга удивленно прислушалась к ощущениям. Вот, ты же хотела как раз этого. Он все время с тобой. Не сводит глаз, говорит…целует, а еще неделю назад это было немыслимым каким-то счастьем. Мечтой. Исполнилась мечта. И оказалась такой… такой…

Она села снова, поставила будильник на стол. Спуская ноги, нашарила тапочки и медленно накинула на плечи ситцевый халатик. Устала или нет, надо выйти. Сделать все и пойти к нему. Ведь обещала. Наверное, это все потому, что так быстро и так сразу. Она не успевает понять, и не успевает привыкнуть. Даже порадоваться не успевает.

Проходя мимо улыбающейся Вивы в туалет, что прятался в дальнем углу маленького сада, у самого забора, Инга тоже улыбнулась ей, сонно моргая.

Разглядывая в щели старых неплотных досок стены яркий солнечный свет, вдруг сильно захотела уйти далеко, в Старую бухту. Там неудобно купаться, но есть среди камней над морем замечательные сидушки, тайные. Сядешь в гладкую выемку, и сверху никто не видит, а тебе видно все, что перед глазами — большая просторная вода, небо, край бухты серой корявой рукой с пучками зелени на локте. И если сидеть медленно-медленно, никуда не торопиться, то солнце станет из белого желтым, потом уйдет за спину, совсем краснея. И делая воду гладкой и совершенно тихой. Тогда очень здорово кидать в это гладкое камушки. Тоже медленно, смотреть, как идут от булька во все стороны гладкие ровные круги, исчезают. И только после этого кинуть другой.

Умываясь у трясущейся трубки крана, она вздохнула. Хорошо было бы сидеть там с Петром. Молчать. Если молчать, он не будет рассказывать про лилейную Наталью. С тех пор, как она появилась, вырастая из его слов, Инге стало неуютно. Будто она совсем маленькая и потерялась.

Прохладная вода ласково остудила кожу. И выпрямляясь, девочка улыбнулась. Ну что же. Когда он уедет (уедет, тоскливо сказало сердце, и она стала еще меньше, еще более потерянной), она уйдет в Старую бухту сама. Еще долго простоит летняя осень, два месяца. Инга будет уходить туда, когда сможет, и так время пройдет быстрее. А еще она будет работать и много учиться. Нет времени на тоску. Ей много нужно успеть за год без него.

Садясь за стол на веранде, протянула руку к тарелке с блинчиками.

— Валя Корнеева угостила утром, — подсказала Вива, усаживаясь на подогнутую ногу.

Инга вздохнула и руку убрала. Надо похудеть, на пять, нет на десять кило. Стать тоненькой, чтоб — ключицы.

— Не хочется. Я чаю только.

— Инга, детка. Съешь что-нибудь. Вам так долго добираться!

Вива поглядела на тени под темными глазами. Девочка поспешно поднесла ко рту чашку.

— Или вы передумали и на яйлу не поедете? Знаешь, это хорошо. Погуляйте вокруг. Покажи своему художнику поляны. Там, у старых посадок. Но бутерброды все равно возьми с собой.

— Хорошо, ба.

Вива положила книгу на край стола. Встала, потягиваясь и закручивая конец длинного хвоста, кинула на плечо.

— Я пойду по магазинам. На рынок загляну. Будь умницей, ладно? И славно, что первое сентября вдруг суббота. У тебя будут целых два дня — собраться в школу.

Поцеловала внучку в макушку и ушла в дом — переодеваться. Инга выдохнула в горячее нутро чашки. Обошлось. Быстро дохлебала чай и вернулась в комнату, одеться. Ей было слышно, как Вива, напевая, ходит у себя. Наверное, примеряет соломенную широкополую шляпу, которую ей оставила мама Зойка. И как всегда, улыбнувшись в зеркало, снимет и наденет любимую белую бейсболку, кинет на плечо косу.

Инга поворошила вещи на полках. Вытащила цветной сарафанчик на пуговках спереди. Там раздеваться, напомнила себе. Его удобно снимать и если что, сразу надеть снова. Резко расчесалась, смурно разглядывая темное лицо с глубокими глазами. Повела плечами с цветными лямочками. Да, куда тебе до лилейной. Посматривая на часы, а сердце уже подстукивало — опаздываешь, дождалась, когда хлопнет дверь и Вива, пропев в коридоре:

— Детка, я ушла. Не забудь замкнуть.

— Хорошо, ба, — отозвалась.

И вышла следом, пошла мимо заборов, кивая соседям и улыбаясь.

На всякий случай сперва спустилась к набережной. Пусть видят, она тут, гуляет, рассматривает сувениры на прилавках. Дойдя почти до конца, свернула к пляжу, на узкой тропинке ступила в сторону и ушла в густые заросли на склоне. Там повернулась и побежала обратно, чтоб обойти улицу по лесной стороне. Пробираясь среди корявых сосенок и пластающих длинные ветки можжевельников, старалась не оглядываться вокруг. Как-то это было слишком по-хитрому, и казалось, начнет вертеть головой, все кто увидит, сразу поймут, ага, прячется партизанка. И выйдя к домику, увидела приоткрытую дверь. Ее ждали там внутри. Петр ждал ее.

Вся усталость, вся нерешительность испарилась, утекла под старые каменные осыпи, осталась там, отпуская Ингу. Неудержимо улыбаясь, юркнула сбоку на ступеньки, влетела в двери, и он поймал ее, обнимая и другой рукой захлопывая дверь.

В крошечной прихожей, темной, с полосой зеленого сумеречного света из комнаты, они целовались, так как мечталось ей, и губы саднило от его жестковатых губ, а тело обмякало в сильных руках.

— Иннга, — шептал, отрываясь на секунду, и снова молчал, целуя ее.

И она ничего не могла сделать и не хотела, только вот стоять тут, в душной темноте, и пусть время совсем умрет. Нет его. Не нужно.

— Работать, — напомнил, чуть отодвигая от себя и блестя зубами в улыбке.

— Да… — она сама не услышала своего голоса.

— Я не тебе, дурочка. Себе. А то простоим тут весь день.

Он обнял ее, уводя в комнату. Не отпускал, усаживая на те же простыни. Встал на колени перед постелью, протягивая руки к пуговицам на ее груди.

— Дай я. Еще немножко, перед работой. Еще чуть-чуть, будто мы с тобой любовники. Да?

— Да…

Медленно расстегивал пуговки, стаскивал с плеч лямочки, а она вытягивала руки, привставала, опускала голову, закрывая глаза — его руки, подцепив, тащили по бедрам тонкие трусики — одни из тех, что купила ей мама Зойка, на выпускной. И раздев, сел рядом, жарко целуя лицо, шею, трогая плечи, обнимая, и вдруг опустил голову, и она почувствовала его губы на своей груди. Подумала урывками, вся дрожа, ну такое, оно ведь… это нестрашное… девчонки давно уже… все. Только я, все еще. И вот.

— Это не секс, — услыхав ее мысли, сказал Петр, — не бойся, цыпленок, это поцелуи. И все.

— Да…

Он встал, снова, как в прошлый раз резко проводя по лицу ладонью и тряся головой.

— Все. Теперь только работа.

Помог ей сесть, уложил на простынях руки. Пальцами, всматриваясь в разгоревшееся лицо, поправил волосы на скулах. И отошел к этюднику, стоящему у стола трехногой цаплей. Смешивая краски, смотрел на темную девичью фигурку, облитую по контуру зеленоватым, процеженным через штору солнечным светом. Хорошо. Удивительно, как хорошо. Осторожно кладя мазки, уже видел будущее. Как разглядывая, ахнут. И станут подходить, тряся его руку, повторяя бессвязное, ну Каменев, вот это ты дал, Петруха, черт кучерявый. И Лебедев подойдет, тащимый за руку кем-то, крякнет и по своей привычке молча поглядит на автора, не говоря ни слова. Но и взгляда будет достаточно.

Работал, радуясь, и говорил-говорил, смеялся, подшучивал и умолкал, сосредоточенно выписывая детали.

За окном орали птицы, а вдалеке — люди. Тихо гудел кондиционер и Инга, сидя, как надо, радовалась — за него, и что не жарко, и пот не мешает. И что она такая вся — как надо ему, и поэтому легкая, красивая, с правильными руками и верно изогнутой спиной.

— Соломон, когда стал совсем стариком, приказал вести к себе девственниц, чтоб согревали постель и его старые кости. Знаешь, я только с тобой понял, какой он мудрец. Ты совсем ребенок. И одновременно — женщина. И потому в тебе есть удивительная, волшебная сила. Чистая сила чистоты.

— Ты вовсе не старый.

— Молчи, глупая. Тебе не понять. Дело не в годах. Дело в том опыте, что висит на загорбке. Мешает лететь. А ты летаешь без разума, просто потому что ты еще не отягощена. Понимаешь? Да вряд ли.

— Понимаю. Наверное.

— Нет, чудодева. И это как раз хорошо. Понимала бы, пыталась лететь осторожно, и тогда ничего бы не вышло. Есть много женщин, у которых такая же кожа, такая вот крепенькая сильная фигурка. И волосы черные густые, как у тебя, будто такой упрямый жеребенок. Но посади сюда такую вот, отягощенную опытом жизни, познавшую и пережившую страдания, ничего не выйдет. У тебя все — в первый раз.

Он положил кисть и, вытирая руки, подошел, сел рядом, кивком разрешая ей поменять позу, отдохнуть.

— Первое счастье. Первая любовь. И первые настоящие страдания. Думаешь, не видел, как больно тебе было, когда я про жену? Я ведь нарочно говорил, прости. Так надо, чтоб все получилось.

Инга вдруг ощутила себя легкой и — далеко. Удивляясь странному, порхая внутри себя, как бабочка вокруг лампы, открыла рот, уже зная из этого своего состояния, что спросит и даже что он ответит, и заранее грустя, собралась спросить. Ты меня любишь, так складывались слова, что скажет сидящая на постели смуглая девочка. А маленькая, мелькающая над ее головой, уже подсказывала ответ — нет, милая, извини. Или соврет… да-да, люблю, скажет, смеясь, и снова поцелует. Но она будет знать, что это ложь, как игрушка ей — маленькой, чтоб не заплакала. Но все равно не могла удержаться…

— Ты…

Он мягко закрыл ее рот рукой. От пальцев пахло краской, резкий, рабочий запах.

— Молчи. Не надо говорить глупостей. Я старше, намного. Я лучше знаю, как сделать, чтоб нам до самого прощания было с тобой хорошо. Хо-ро-шо, понимаешь?

— Да, — послушно ответила она.

— Тогда еще поработаем.

Он встал. Высокий, широкоплечий, с длинными сильными руками. Не такой, как мальчишка, вон живот все старается втянуть, а потом забывает и тот мягко выпячивается над ремнем старых брюк. И грудь заросла черными курчавыми волосами. Такой взрослый. Немного смешной. И такой любимый.

— Чего улыбаешься? Смешной старый дядька да? Тебе — пацанке. Тебе бы еще с камней нырять, за ракушками. И косточками пуляться, как этот твой мушкетер. Сядь правильно. Скоро спина заболит, знаю. Тогда просто поваляемся, поболтаем.

И она задохнулась от счастья, представляя обещанное. Мысль о Горчике мелькнула, обеспокоив, и правда, не видно его что-то, и исчезла.

Через час они валялись рядом, лежа ели бутерброды. И Петр передавал ей бутылку лимонада, забирал, глотая и вытирая с бороды капли.

— Ты похож на грека, — сказала Инга, садясь и суя на подоконник за штору пакет из-под бутербродов, — правда. А я думаю, зачем борода, а это как в мифах. Там у всех бороды. Такие же курчавые.

— Да, — величественно согласился Петр, — я Одиссей. А ты моя Пенелопа.

— Она его ждала. Я знаю. И кино еще было. Она так долго ждала.

— Думаешь, так не бывает? Это легенда, что есть у многих народов. Про Сольвейг слышала? Она тоже ждала своего Пера, жениха, всю жизнь. Но это все сказки, цыпленок. Мужские сказки, мечты о том, что кто-то будет ждать и значит, где-то есть тихая пристань, куда можно вернуться хоть в конце жизни.

— А если не сказки? — она легла навзничь, кинув руку на пушистый треугольник лобка, а другую согнув под головой.

Петр навис, опираясь на руки, разглядывая ее только прирученную им смелость.

— Ты поразительно хороша. Черная маленькая пантера. Сейчас я наклонюсь еще, и ты меня загрызешь, так?

— Перестань! — смеясь, она отталкивала его лицо, уперлась рукой в грудь. А он, отведя ее руки, навалился сверху, целуя шею.

Туманными глазами Инга видела поверх его волос отошедший край шторы. Подумала, если кто рядом пройдет — увидят. И наплевать. Пусть видят да хоть все.

— Я могу тебя ждать, — сказала. И он замер, дыша ей в грудь и касаясь губами соска.

— Хоть всю жизнь. Хочешь, я поклянусь тебе.

Петр сел, качая головой.

— Нет. Нет и нет. Ты маленькая и глупая. Может, они тоже были такими же, а? Ну, не Пенелопа, она царская жена. Но вот Сольвейг. И кто там еще, ага, Кончита, юная невеста графа Резанова. Девчонки, давшие клятву. Мне хватит того, что ты дождешься меня, я приеду следующим летом. Дождешься?

Она лежала, глядя снизу в красивое и такое серьезное лицо. Он сам просит? Он… да что же она может дать ему, за это немыслимое, невыносимое счастье?

Она протянула руки.

— Да. Я люблю тебя. Я дождусь.

Руки тянулись двумя темными ветками, раскрывался рот, и она ощутила — шевельнулись, как чужие, ее ноги, раздаваясь, а рядом с ее голым бедром его старые штаны, и она прижимается, чуть поворачиваясь.

— Люблю. Иди сюда. Мой…

Он мягко взял ее дрожащие пальцы.

Победил. Так просто и так быстро. Взять ее сейчас, и она, дрожа и пугаясь, радостно подчинится всему, что он, отягощенный опытом и многими мужскими знаниями, сделает с ней. Наполнит до краев свой зимний бочонок меда. И он будет с ним весь год.

Но напротив терпеливо стоял этюдник, маяча белой изнанкой недописанной картины. Той, от которой все ахнут и снова увидят, это Каменев, только он может такое.

— Милая. Лапушка моя, мое темное летнее солнце. Не сейчас. Мне нужно закончить. Все, что успею. Ты понимаешь?

Поворачивал ее лицо, к себе, трогал закрытые глаза, проводил пальцами по горящей темным румянцем щеке. И нещадно ругая себя, не мог удержаться — умилялся. Будто маленькой теплой зверушке, что научилась вдруг милому трюку, в благодарность за терпение и доброту.

Она человек, напомнил себе. Прислушался, и не понял, а так ли это. Какой из нее человек. Нет его еще. Мягкая чудная кукла, его пластилин. Захотел и вот, вылепил. И может лепить дальше.

Садясь рядом, приподнял ее за плечи, тоже усаживая. Бережно поцеловал зажмуренный глаз.

— У нас еще ночь впереди, ты не забыла?

— Да, — сказала она, прерывисто вздыхая.

— И славно. Я совсем тебя замучил. Вредный старый дядька Каменев. Еще часок поработаем и побежишь. Мне тоже надо поспать. А то намажу черти чего.

Инга медленно села, мучаясь стыдом. Заученно уложила руки. Открыла глаза и нерешительно улыбнулась в ответ на его улыбку поверх светлой изнанки картины. Вот же глупая. Он такой, такой… Бережет. Как она и сказала Виве. Он — как она. И надо радоваться. Это счастье. А еще впереди ночь. Конечно, лучше всего было бы поспать вместе. Она готова нарушить клятву, да, это ужасно плохо, но если придется, она нарушит и будет всю жизнь виновата перед любимой Вивой. Пусть бы он сделал с ней то, что нужно мужчине. Чтоб после вместе заснуть, и чтоб она дышала его запахом. Но раз он не хочет, она потерпит. Поспит сама. И вернется сюда, в их последнюю ночь. А через год начнется их настоящее счастье. Счастье любви. Он сам сказал. Даже не нужно оказалось просить.

— Красавица, — вполголоса сказал Петр, — какая же ты красавица, моя темная девочка.

Она улыбнулась. Пусть так. Раз ему нравится.

16

В углу комнаты стояли уже сложенные сумки. Большая на колесах. И туго набитая спортивная, которую через плечо.

Петр повернулся, мучительно сладко потягиваясь. На стуле у двери сложен ворох чистого белья и повешены на спинке выглаженные рубашки. Спасибо Тоне, не запозднилась. Гладила зря, все равно в сумке помнутся. Но старалась. Надеется, что он вернется следующим летом, хорошие жильцы ценятся в эти нелегкие смутные времена. А он хороший жилец. Спокойный, правильно заплатил. Пару раз приносил с базара заморских желтых бананов, удивляясь радости хозяйки, у которой полный сад вишен, абрикосов и празднично-желтой медовой алычи, но раз нравится, угостил. И ведерко мороженого тоже пошло ему в плюс. Конечно, не стоит ей говорить, вряд ли он вернется. И да, перед вечером, сесть попить с Тоней чайку. Поболтать. Теперь уже без всякого риска. Потом он извинится и уйдет, пошутит, мол, последний раз погуляю, Тонечка, подышу южным морским воздухом, и к себе — в столичные севера. А сам — в маленький домик. Доделать, что успеет и перед самым рассветом проводить девочку домой. Она думает, он поедет после обеда. Ну, не стоит ей знать, что такси заказал на семь утра. Записку что ли, в карман ей сунуть. А вдруг увидит раньше, примчится, станет прятаться за деревья, глядеть оттуда печальными глазами. А не предупредить, промается все утро и опять же, явится к Тоньке, спрашивать. И та всю ее насквозь протрет глазами. Может, и фиг с ним? Девочка сильная, справится.

Он пошарил на столе, поднес к глазам часы. Уже темно, она, скорее всего, спит. Есть еще пара часов, на чаек с Тоней, да прогуляться, и правда, по набережной.

Сел, потирая голые колени. В комнате стояла жара, и он порадовался тому, что в номере кондиционер. Чего ходит вокруг да около. Надо главное решить, с Ингой. В маленьком кармашке брюк лежали яркие упаковочки презервативов. Никто ничем не рискует. Конечно, у нее дурацкая клятва, если она не придумала ее сама. А еще, он (усмехнулся, отягощенный многим опытом, да) прекрасно понимает, что есть риск. Москва далеко, но, все же, реальна. И у девочки где-то там, в Питере, обретается мать. Вдруг ее понесет среди зимы, навестить милого дружка Петра Каменева, что принял в подарок самое дорогое, да что там — единственное сокровище, ее девичью невинность. И получается, взял этим на себя некую ответственность. Это те, что опытнее и умнее, сто раз обжегшись, на сто первый научаются не требовать от мужчин ничего, и не ждать. А с ней ее первая, такая беззаветная и горячая любовь может сыграть злую шутку. И возись тогда свет Каменев в столице с маленькой испуганной провинциалкой, ври Наталье, откуда взялась и почему. И ври девочке, про Наталью, почему живут вместе, почему семья.

Но…

Он встал, стягивая с себя трусы. Подумал, идти ли в душ, слушая, как рядом вдоль грядок ходит Тоня, напевая и хихикая за тонкой фанерной стеночкой. И решил, да черт с ним, ополоснусь ночью, зря, что ли, деньги за номер плочены.

Но, — напомнил себе о недодуманном, прыгая на одной ноге и натягивая свежие трусы. Ты хотел решить главное, Петруша. По логике не нужно трогать девочку. Но хочется так, что может, ну ее, логику?

Поворачивать. Шептать. Трогать и заходить все дальше. Научить, растерянную, некоторым стыдным вещам, о которых потом будет думать жаркими ночами. Знать, в ее мечтах ты, злодей, голый, могучий, повелитель. Не какой-то прыщавый однокорытник. А ты!

Тьфу, как она тебя взяла в оборот, удивился, разглядывая в зеркале блестящие глаза. Экие лезут в голову тонкие сладчайшие извратики, на уровне мысли, а не на уровне жеребца. Наверное, все же становишься стар. И вот уже кайфуешь от того, что представляется тебе, больше, чем от самого процесса.

И возразил, почти сердясь, да нет времени на процесс-то. Что можно успеть за пару последних часов? Продуманно правильно взять, расставляя в ее душе и по всему телу нужные коды. И самому после думать их, перебирая в памяти. Нет в этом старческого. Это умно — недожрать всегда вкуснее, чем обожраться, сам знаешь.

Он тщательно расчесал короткую бороду. Сунул в карман рубашки купюры и вышел, репетируя улыбку для Антонины и тему для чайной беседы. Подумал еще, удивляясь тому, что развел тут антимонии, — ты художник, Петруша, богема, чего стелешь, как математик, пусть все идет по вдохновению. Само и решится. Так интереснее.

Ночью Инга снова сидела, глядя на тикающий будильник. Вива ушла спать, еще час назад, или больше. Посмотрела испытующе, кажется, хотела что-то спросить, но вздохнула и промолчала. Только, уходя с веранды в дом, сказала:

— Если надо, утром разбужу.

— Не надо, ба. Я сама.

— Хорошо.

В комнате Вива села перед большим зеркалом, расчесать волосы. На подзеркальной полочке стоял в маленькой вазе цветок, вернее, гроздь белых цветков на толстом зеленом стебле, клонились вниз нежно-собранные в белые кулачки лепестки. Саныч принес. Тащил гордо, перед собой, громко прокричал по дороге через забор «драсти, Валюша!» и Вива с веранды слышала, как Валя Ситникова ахает, разглядывая трофей.

Ставя в вазу и улыбаясь, упрекнула мужчину:

— Саша, куда за ним лазил-то? Это же краснокнижный вид, пыльцеголовник длиннолистный. Я тебя, как работник лесничества должна оштрафовать, прям сразу.

— В старой дубраве растет, — мрачно сказал Саныч, расстроясь из-за промаха, — та, а шо ж, думал орхидея, пацаны говорили.

— Правильно, орхидея. Охраняется законом. Спасибо тебе, герой-ботаник.

Вива обошла стол и поцеловала Саныча в жестко выбритую щеку, поставила вазочку подальше от горячего чайника в тень.

— Вместо штрафа сводишь меня туда, покажешь, где нашел. Идет?

— Завтра? — вдохновился Саныч, — а давай, завтра. Я пива куплю. Рыбки возьмем.

— Нет. Пусть уже начнется сентябрь.

Вива подумала — пусть уже все успокоится. И тогда можно будет жить светлую крымскую осень. Саныча вот обольщать потихоньку, не утруждая себя особенно. За Ингу не волноваться.

Она тронула пальцем лепестки, растерла легкий порошок пыльцы, что с готовностью высыпалась из нежной серединки. Куда там пиво и рыбка. Завтра горе у ее девочки. Надо молчать. Но быть поблизости, вдруг захочет прийти, скажет, мне плохо, ба.

Прислушиваясь к тишине, Вива легла, кладя на грудь раскрытую книгу. Она сегодня ночью наверняка убежит. Не может не убежать. Сама Вива точно убежала бы. И шатоломная Зойка тоже. Господи, не дай ей наделать глупостей.

Может быть, пойти к ней, к комнату. И запретить? Запереть до утра…

Усмехнулась, кладя на пол книгу и выключая свет. У нее на двери и замка нету. Какая-то ты неправильная бабка, Виктория. И девки твои неправильные какие-то…

Засыпая, вспомнила красивую свою Зойку, как та, шести лет от роду, грозно кричала на Саныча — тогда совсем пацана, сколько ему было-то? Господи, пятнадцать!

— Дядя Саныч, — кричала Зойка, забираясь в кривобокую старую лодку, — утопнешь меня, мама тебя потопит тоже! Понил миня? Поехали!

Саныч гремел цепью, что-то возражал, сердясь. И шлепая по воде веслами, смотрел, как молодая Вива машет им вслед с берега и смеется. Да пусть хоть сто мужиков сменяет ее шебутная дочка, все равно она — девочка-праздник и правильно Вива сделала, что отпустила ее, хоть после и поругивала, что редко приезжает. Тесно Зойке тут, с ее темпераментом весь поселок на уши ставила бы. Пусть лучше там совершает свои женские приключения. А если надо, как вот три года тому, и еще пять лет назад, снова прилетит, мочить материно плечо соплями и слезами, ой, да что же они все такие дураки, ма-а-ам…

Пусть Инга справится. Любая дорога, которую выберет, пусть будет ее дорогой, а не Вивиной, той, что, может хотела пройти сама, да не получилось.

Ночи августа похожи на черные розы. Стоят на стеблях ушедшего дня, клонят большие головы, спеленутые чуть влажными, живыми лепестками в упругие и одновременно рыхлые, мягко подающиеся комки. Задень пальцем слой темноты и, поводя чутким носом, вдохни. Сонно пахнет сомлевшая морская вода, запах теплый, без прохлады и свежести, парной. Серьезно сгибая руки черных ветвей, пахнут собой игольчатые сосны и древние хвойники, обрисованные по контурам звездным небом. Человеческим жарким потом, парфюмами, вином и тревожно-дерганым смехом пахнет беспокойно засыпающая набережная. Летом она не спала до рассвета, но вот жара осталась, а лето почти ушло, балансирует на носках, как темная воздушная балеринка, взмахивает сумрачными руками. Один раз ему оступиться и следующий шажок — уже в сентябре.

У Гамлета убраны столики, что выбегали почти на песок, только три их жмутся к желтой витрине буфета. И сама витрина, летом длинная, яркая, теперь светит одним холодильником, чего зря тратить электричество, все, что нужно немногим отдыхающим, помещается тут, в ярком пространстве за покатым стеклом — вазочки с десертами, горки фруктов, россыпь цветных шоколадок.

Дальше — совсем темно, сразу два кафе закрываются в полночь, и в темноте смутно белеют маркизы над запертыми входами, скоро и их свернут, сложат в кладовку до следующего сезона.

Две фигуры на скамье, что стоит над песком. Неясно поблескивает свет на сережках в женских ушах. На круглом боку бутылки в его руке и двух фужерах в ее. Если кафе закрыты, посидим так, решили двое, и тихо болтают, забыв о времени.

На слабо освещенном променаде медленно ходят редкие гуляющие. И после того, как выключили музыку в ресторане со смешным названием «Бурунчики», встала над темнотой совсем ночная тишина. В ней — шум машин с верхнего шоссе, уже не такой, как летом, непрерывный, а тоже рваный, накатами. Прогудит машина-другая, и — тихо. Через тишину — еще одна.

В маленьком номере отеля «Прибой» пропадал московский художник Петр Каменев. Бился с собой, как лев, побеждал сам себя и тут же сдавался. Этюдник устало торчал у стены, альбом и начатая картина покоились в большой папке, увязанной в чехол с брезентовыми ручками. И вместо яркого света верхней лампы комната смутно виднелась в бликах пары свечей, оплывающих на столе.

Черную розу видел мужчина, держа в руках горячее, то мягкое тающее, то снова напряженное женское тело, и не она была розой (он, было, поморщился, когда видение пришло к нему, но сдался, засыпанный теплой влагой лепестков), нет, она была девочкой и он прекрасно это осознавал. Но то, что случится через мгновение, вдруг шибануло в голову, в сердце, ослабило ноги, и — победило. На несколько бесконечных секунд. И он застыл, стискивая ее, тоже замершую чутко, пока внутри себя художник пытался выбраться из лавины хлынувших на него видений. Черная роза, толкающая упругой башкой чьи-то руки, что окружили и стерегут. Волны теплого меха, раздающиеся под быстрой женской ногой, и кое-где в нем, пушистом, когти давно убитого зверя (шкуры, мягкие шкуры, для тепла — ей). Тень, плывущая через ночное небо, след чего-то, форма, лишенная признаков, но существующая, пока она закрывает звезды.

Пытаясь запомнить, он лихорадочно быстро искал слова, назначая их гвоздями — удержать тающие картины, но они таяли, величественно насмехаясь, утекали, а на их место уже шли другие. И слова были плоскими, резко-белесыми, убивали увиденное, делая его мелким и ненастоящим. Ну, роза. Ну, мех. Тень среди звезд.

Ты-ся-чу раз! — Закричал он себе, барахтаясь там, в теплой и чуть влажной круговерти лепестков, что плавно сыпались, превращаясь в шелковое мягкое под босой ногой (не моей ногой!), вздымались, очерчиваясь тенью, и она тоже была очерчена — звездами. Ты-ся-чу раз! Словами. Рисунками. Разговорами. Было! Зачем мне это? Мне — зачем?

Оглядывался, не понимая, что прикоснулся к сути. Той, что давно погребена под досками плоских слов, под каменными насыпями болтовни, тяжелыми надгробиями с одинаковыми для всех надписями. Вместо проговоренной розы (роза-роза-роза, запищало в голове) — увидел ее. Ро-зу. Вместо нарисованной картинки ощутил кожей босой ноги — мягкое, шелковое… Вместо…

А жизнь стояла рядом, нетерпеливо переминаясь, готовая потеснить то, за что уцепился истертый ею же человек, в панике перебирая три образа, как три заветные карты, — стояла грозной стеной, готовая хлынуть и утопить в своей настоящести.

— Что с тобой? — Инга отвела в сторону голову, всматриваясь в его неподвижное лицо над собой, — что?

Мгновение назад она сама обхватила руками голую спину. Подалась бедрами навстречу его обнаженному животу. Закусывая губу, упрямо сводя брови, понукала отчаянно, уже нарушив внутри себя клятву. И он только что, сгребая ее и застонав, рванулся навстречу, когда вдруг случились два события одновременно, и оба — внутри.

Не изменился свет. Ровно стояли над прозрачными свечами столбики пламени, лишь на остриях смигивая черные ниточки копоти.

С дальнего шоссе все так же мерно накатывал и стихал шум катящихся мимо машин.

На променаде толстый Гамлет, оглядев пустынную набережную, выключил лампы под маркизами и загремел ставней, запирая холодильник с десертами.

А Инга, летя обнаженным телом к мужскому, тоже раздетому, жаркому и жесткому, пахнущему мужским желанием, вдруг увидела перед собой Виву, ее озабоченные глаза. И что она там — градусник держит в опущенной руке? Горло. В пятом у Инги всегда болело горло. Так противно.

Это моя клятва, вдруг поняла девочка, уже прижимая к себе Петра, выгибаясь под ним так, чтоб — вошел. Она такая — из детских болезней, маминых редких звонков, заботы в красивых глазах Вивы, и из слов, что всегда — правда. Ее нельзя нарушать, она сказана, и значит, она есть.

А Петр, отчаянно оглядываясь внутри мира, где вместо слов побеждали его правды — большие и малые, ужаснулся тому, что стоит за истертыми словами, потерявшими суть. Я дала клятву… Гремели настоящие слова. Я люблю тебя… Ударял в уши гонг, огромный, как вселенная. Хочешь, я…

И ненаписанные картины, те, что убьют ложь всех, кто встанет напротив, глядя широкими глазами, кружились и ждали. Он заставит ее нарушить клятву. И — убьет ненаписанное. И эту, начатую картину, с доверчивой девочкой на смятой постели, убьет, сделает ложью, провозглашая — я прав, в своей привычной незамечаемой лжи, которая так помогает. Прожить и дожить. Скоротать. Перекантоваться.

«Ты можешь и не суметь написать их, эти картины» усмехнулось в нем.

«Я могу хоть попытаться»…

Два события, случившиеся внутри, остановили одно, неумолимо совершающееся внешне.

— Тебе плохо?

Она расцепила руки, уперлась в потяжелевшие плечи, отталкивая, чтоб увидеть лицо. А сама уже собиралась комком, вдавливаясь в постель, в разведенных коленках тюкало и ныло, болели ступни, нащупывая простыню.

Но…

«Сколько их было, попыток. Забыл? А это — вот оно тут. Она подо мной. И что же, сдаваться?»

— Нет. Иннга. Моя. Да.

Сламывая ее руки, навалился, закрывая глаза и снова резко открывая их, чтобы прогнать дурные видения, злых бесов, что ржут и хохочут — старый, старый ты, Каменев, стал, девчонку поиметь не можешь, которая — сама к тебе…

Она не успела крикнуть «нет». И не успела забиться под ним, а ужас уже накатывал из середины головы, ужас того, что сейчас произойдет: ее «нет» будет раздавлено его ртом, его ожиданием обещанного, его сильным телом большого мужчины.

Не успела.

В темное окно с косо висящей шторой, открывающей узкую, черным карандашом блестящую щель, поскреблись. И сразу же постучали. Сперва тихо и тут же погромче, требовательнее.

— Что? — беспомощно не поняла Инга, замирая с поднятыми согнутыми руками.

Петр метнул в сторону окна злое лицо, придавливая девочку телом.

— Михайлова, — послышался приглушенный стеклом голос, — слышь, Михайлова!

— Что? — снова сказала Инга, вывертываясь из-под Петра, и села. Возя рукой по спинке кровати, цепляла скомканный сарафан, дергала, стараясь быстро надеть.

— Черт, — прошипел Петр. Вскочив на колени, как был голый, рванул на себя зеленую штору. Звякнуло окно, распахиваясь. Одна из свечей, мигнув, погасла.

Прижимая к груди сарафан, Инга рванулась к столу, хлопая ладонью вторую, и та, обжигая кожу, упала, переломившись о блюдце.

— Какого хрена? — Петр выматерился, нависая над подоконником.

— Михайлову позови, — донесся снаружи мрачный голос.

— Горчик? Это Сережа? — она потными руками ловила пуговки, криво застегивая их в темноте.

Петр снова выругался, но голос снаружи стал громче.

— Та хватит уже. Михайлова, это Валька. Сапог. Ну, Сапоженко. Выйди, дело есть.

Петр с треском захлопнул окно. Повалился на край постели, спуская ноги и нащупывая одной рукой снятые брюки. Другой резко тер горящее лицо.

— Детский сад какой-то. Сейчас я выйду и вздую этого Сапога, сиди.

— Не надо! Он… Я спрошу.

Подошла, быстро обнимая и виновато ища губами уворачивающуюся щеку.

— Пожалуйста. Ну, пожалуйста, Петр. Я на минутку.

Пылая щеками, прошла в прихожую, повозила язычком замка и вышла, босиком, стягивая на груди сарафан. Сердито красная, топталась, набираясь решимости. Лежали там, а это подлец, снаружи, видел, наверное. Придурок. Какие же они все придурки. Подглядывают. И не надо его бить, она сама ему сейчас. Скажет. Уж так скажет.

Из-за стены показалась черная тень. Инга быстро сбежала вниз и свернула за угол, не давая толстому Вальке выйти к крыльцу. Сжала кулаки, наступая. Сейчас она скажет!

— Где Горчик? Что случилось?

— А, — растерялся Валька, шумно дыша, — а знаешь, что ли?

— Нет. Говори.

Сапог вытер лицо и уныло длинно выругался. Инга ждала, переминаясь босыми ногами. Валька был на год младше ее — толстый и всегда улыбался, дурак дураком.

— В ментовке он. В городе. Короче телка, Танька которая. Заяву написала. На Серегу. Ну, что он, это…

— Что это, Сапог?

Валька повесил еле видную голову.

— Попытка изнасилования. В пьяном виде. Ну, вроде, напоил значит. И вот. Горчу и повязали, на дискаре. Вечером сегодня. Он там сейчас. В городе.

Не слыша, как рядом с ними скрипнуло, приоткрываясь, окно, Инга прислонилась к шершавой стенке. Вот… вот же…

Не было связных мыслей и ругани не было, и вообще непонятно, что сказать, только рот открывался и закрывался. А в голове мелькали все эти рассказы и про Настю тоже, у которой старший брат сидит уже три года, потому что было их пятеро, и девчонка была, а сам он ничего и не помнит. И еще ему четыре года сидеть. Господи, простонала, наконец, мысленно, да что ты такой дурак, Серега Горчик!

И, вторя внутреннему воплю, хрипло сказала, опуская руки и забыв о расстегнутом сарафане.

— Да что ж такой…

— Не было ничего, — хмуро сказал Сапог, — вот точно. Не было.

— Ты откуда знаешь?

— А знаю!

Она постояла секунду. И вдруг, схватив Вальку за рубашку, потащила к крыльцу.

— Ты что? Михайлова, ахренела, что ли?

Но Валька был хоть и толст, но на полголовы ее ниже, и потому пинками она загнала его и впихнула в полуоткрытую дверь.

Петр, уже в брюках и распахнутой светлой рубашке, молча прошел мимо сопящего Сапога и щелкнул выключателем. Слабо засветился на стенке ночник, бросая желтенький свет на смятые простыни и раскиданные подушки.

— Драсти, — Сапог покосился на беспорядок, хотел ухмыльнуться, но вспомнил о Сереге и сел на плетеный стул, кладя на коленки сжатые кулаки.

— Рассказывай, — Инга села на постель напротив, подалась вперед.

— А чо рассказывать? — охотно начал Валька, — она нас позвала. Приходите говорит, только чтоб Серега ж был. Она, ну это. Тащится от него, третий год уже.

В другом углу комнаты Петр насмешливо присвистнул.

— Да, — обиделся за друга Сапог, — за ним давно телки уссыкаются. Кипятком.

— Ты говори.

— Я говорю. Он… в общем, он согласился. Ну, Мишка Таньке и сказал, да, придем. Мы и шли уже. А тут Горчик плюнул, та ну, говорит, идите сами. А мы сами что? Мы ей, что ли нужны?

Инга обмякла, разжимая кулаки.

— Не пошли? Ну, так…

— Он от нас ушел. Один. А мы к Таньке, и она нас послала. Она когда пьяная, ругается, хорошо так ругается. Короче мы свалили, искали его. А потом видим, уже ночью почти, они стоят за аллеей. Она орет. Он молчит.

— Руки в карманы, — машинально сказала Инга. Петр хмыкнул и сел на постель, беря ее руку.

— Что? — Сапог отвел глаза от сцепленных рук и, глядя в угол комнаты, продолжил, — ну, мы и ушли.

В открытое окно прошелестел теплый ветерок, колыхнув штору.

— А дальше?

— Все.

Петр снова хмыкнул, сжимая руку Инги.

— Хорош гусь ваш Горчик.

— Так вы не знаете, что там дальше? — упавшим голосом спросила Инга.

— А что тут знать, — вмешался Петр, — все ясно. Поорали друг на друга, взяли выпить и ушли. Вместе. И вляпался твой мушкетер. По своей же дурости. А не надо к бабам лезть, без их согласия.

— Сапог! Валя. А ты почем знаешь, что не было ничего?

— Так сам сказал, — удивился Валька, — на другой день говорит, та пошла она, я ее послал и ушел. Мы ж не видели его, мы на пятак ходили. Его там не было. Но я ж спросил, и он говорит, та ушел просто. Гулял сам. А через два дня она в город приехала. Накатала заяву. Мне, говорит, уезжать, но я даже отгулы возьму, чтоб его падлу…

— Он сказал! — свирепо возмутился Петр, — он сказал, и вы ему, значит, поверили!

— Угу, — голос Вальки стал совсем угрюмым. Он поднял голову и посмотрел на Ингу, — вот блин, все плохо, да?

— Валя… — Инга моргнула и правой свободной рукой вытерла щиплющий от слезы глаз, — ну, допустим, он правду сказал…

— Чего, допустим, — обиделся Сапог.

— Заткнись, наконец! Я говорю, если не было ничего, но никто ж его не видел. Значит что, его посадят, да?

— Если попытка, то это не пятнашка, конечно. Но семь лет могут впаять. Если б хотя бы в том году. Тогда наоборот же — ее могли прижать. За растление несовершеннолетнего (эти слова Валька произнес заученной скороговоркой, и Инга вспомнила — одна из школьных шуточек старшеклассников, что хвалились отношениями с настоящими, взрослыми женщинами)… Но ему ж уже семнадцать.

Инге казалось, что от говоримых им слов у нее мягко, как гнилой кочан, разваливается голова. Ее затошнило.

— Так, — сказал Петр, вставая, — рассказал и вали отсюда. Ты что думаешь, будете бухать, с бабами тереться, а после бежать плакать в жилетки нормальным людям, которые честно живут, по закону?

— Угу, — ехидно отозвался Сапог, снова обращая взгляд к смятым простыням.

Тут уже возмутилась Инга, сказала дрожащим голосом:

— Ты в наши дела не лезь, Сапог. Мне тоже семнадцать. Почти. Я уже имею право замуж выйти. По закону.

— Да я что. Я бы и не пришел. Просто… Ты, Михайлова, поехай туда, в ментовку. И скажи, что он у тебя был. Ну тогда, — Сапог возвел к потолку круглые глаза и пошевелил губами, — двадцать восьмого августа, с десяти, ой, с двадцати двух ноль-ноль до двадцати четырех. Потому что Танька, она как раз это время написала. Я там был сегодня, у меня дядька в ментуре, разрешил повидаться. Ну вот, дядька и сказал, вот говорит, если бы кто написал бумажку, что свидетель. Ее бы тогда бортанули, это ж обычное дело, летнее, таких бумажек телки пишут сто штук за лето. Нажрутся с местными и после ой-ой, мене снасиловали, и с пальца сосут, что там было.

Помолчал и добавил возмущенно-благочестиво:

— Суки такие…

— Я… — Инга огляделась, собираясь с мыслями.

Соврать. Спасти Горчика. Который через недолгое время снова куда-нибудь вляпается, таков уж он. Да если бы могла. Но не сможет ведь. Написать. И еще сидеть там, смотреть в глаза под фуражкой и кивать и говорить слова. Да, был со мной. Да, мы ходили, гуляли. До часу ночи.

— Я…

Она вскочила и кинулась в маленькую ванную. Щупая рукой край унитаза, упала на коленки, выворачиваясь в гулкое нутро пустым желудком. Да что же это…

И подняла мокрое лицо, сглатывая горечь и прислушиваясь.

— Иди, — вполголоса говорил Петр, шоркая локтем о приоткрытую дверь, — иди, давай, не видишь, ей плохо, и вообще, чего она будет, из-за твоего Горчика, соваться.

— Михайлова, — от входной двери безнадежно позвал Сапог.

Она встала, покачиваясь и вытирая рукой потное лицо. Вышла, и, прислонясь к косяку, сказала сипло:

— Петр. Не трогай его. Я не сумею соврать, Валька, прости. Только хуже сделаю. Вот Петр, он напишет.

— Что? — удивился Петр, убирая руку с толстого плеча Сапога.

— Э? — Сапог уставился снизу на возмущенное мужское лицо.

— Пожалуйста, — сказала девочка, — ну, пожалуйста. Давай поедем сейчас, туда всего полчаса. Ты напишешь, и у тебя билет. Завтра уедешь. И никто ведь не будет, туда в Москву. А его не посадят. Дядька Сапога так и сказал. Всего нужна бумажка. Одна. Поедем, а? Петенька… Любимый мой!

Каменев молчал. И Валька молчал, переводя с мужчины на девочку круглые глаза.

— Хочешь? Ну что хочешь, чтоб я? Хочешь… — она оглянулась, ища сокровищ, которых у нее не было. И снова повторила, глядя и прижимая к груди руки, зная — поймет, о чем она:

— Ну, хочешь? И мы…

— Черт! — рявкнул Петр, толкая Сапога снова в комнату, — да замолчи уже! Мать Тереза нашлась!

Заходил по комнате, шлепая босыми ногами. Две головы поворачивались, следя, как ходит и ругается вполголоса. Ударился ногой о стул, пнул его. И с размаху сел на постель, нагнулся, натягивая сандалии. Инга рванулась к столу, хватая свою полотняную сумку.

— Ты не поедешь, — распорядился сквозь зубы Петр, — сиди уже тут, правдорубица недоделанная. Нет, сейчас выйдем, и мотай домой. Чтоб бабка тоже не вызвала милицию, если опоздаем к рассвету. Сапог, где тут тачку можно?

— У выезда, — с готовностью отозвался Сапог, спешно прожевывая утащенное из пачки на столе печенье, — там Рафик стоит. Ну не машина, а Рафик, на москвиче. Он всегда ночью таксует. Щас пусто, за двадцать минут доедем.

Петр пригладил лохматые волосы ладонью. Осмотрел комнату, постель, стол с упавшими свечками. Кивнул Инге:

— На выход, маленькая. И не хлюпай, ты там не нужна. Хочешь, чтоб мы вытащили твоего мушкетера?

И снова кивнул, в ответ на ее кивок.

— Тогда слушайся.

— Да, — важно подтвердил Сапог, тоже приглаживая масляно-коричневые волосы.

Сидя в темной машине, рядом с шофером, пока Сапог вертелся на заднем сиденье, припадая то к одному окну, то к другому — наслаждался поездкой, Петр сжимал и разжимал кулак. На правой ладони кожа держала память о босых ступнях — подсадил в окно, и когда высунулась — помахал рукой, молча отступая в кусты.

Вот так, свет ты Каменев, усмехнулся, поглядывая на горбоносый профиль зевающего Рафика, вместо памяти о горячей упругой груди с твердыми сосками, или о тайном влажном, — босые узкие ступни, жесткие пяточки. И снова умилился, с радостной грустью и облегчением думая — из города сразу же на заказанное утреннее такси в Симферополь. И домой.

17

Когда биолог Костя ругался, голос у него становился высоким, почти женским, с протяжными укоризненными интонациями.

— Ну-у, де-евочки, еще вчера рассаду надо было. А в-ы-ы что же? Ну и что не платят зарплату, сказа-али же, в конце месяца дадут сразу. За два. Та-ак, быстро, чтоб к вечеру все торчало и зеленело!

— Чтоб твое торчало позеленело, — вполголоса сказала ему в спину крупная, как дом, Оля, подымая полиэтиленовый ящичек и с грохотом ставя его на доски длинного рабочего стола. Ростки в ящике затрепетали.

— Вы мне, Ольга Викторовна? — проблеял Костя, поворачиваясь под сдавленное хихиканье девочек в серых халатах.

— Нет, миленький. Я чтоб запомнить — торчало, зеленело, — честно ответила Оля, одергивая халат и выставляя в костину сторону необъятную грудь.

Инга тоже улыбнулась, осторожно вынимая из пластика ростки с комками черной земли на нежных корешках и выкладывая их рядом с приготовленными торфяными горшочками.

Костя подозрительно оглядел бригаду и пошел к выходу. По белой спине ползли тени от растяжек каркаса. В дверях остановился, напомнить:

— Завтра тоже рабочий день, не забыли?

— Черт, — выругалась худая чернявая Светлана, — и так денег не платят, да еще по субботам тут торчи.

— И зеленей, — подсказала Оля.

— Все вам начислят, — пообещал Костя, поспешно ретируясь, — и после, ну потом, значит, в бухгалтерии…

Инга нахмурилась, обдумывая разговор. Она три раза в неделю сразу после школы прибегала в оранжерею и была на подхвате, вот эту декаду с бригадой женщин в теплице. И по субботам работала тоже, субботник или нет, у нее по трудовой все равно день рабочий. А в воскресенье — библиотека в Судаке. Хорошо, каждый год меняются правила в школе, и в этом им перестали задавать на дом. Сперва казалось — такая лафа. А придавили ой-ой, успевай только на уроках поворачиваться, голова пухнет. Но раз взялась. И ей так лучше, меньше дурных мыслей, а то впору утопиться. Прыгнуть со скалы, нырнуть в самую глубину, там рот раскрыть и сразу наглотаться. Чтоб не вспоминать снова и снова, как ночью Петр помахал ей и скрылся в кустах. А она сидела на неразобранной постели и заснула, как дура, дура…

Проснулась от жары. И оттого, что Вива сидела рядом, смотрела на нее серьезно. Дождавшись, когда проморгается и вскочит, резко садясь и с испугом глядя на полный день, орущий птицами за окном, подала сложенную записку.

— Детка, от Каменева. Мальчик вот передал. Приходил утром, в десять, но ты спала…

— Ба! — Инга схватилась за лохматые пряди, раскачиваясь, — в десять! Да что ж ты не разбудила меня? Ба!!!

— Он мне написал. Деликатный. Думал, вдруг я твою разверну и прочитаю. Читай. Она мне, но на самом деле — тебе писана.

Размашистые строки пятнало веселое солнце.

«Уважаемая Виктория Валериановна! Передайте, пожалуйста, Инге, что все получилось, как надо. Тысячу ей от меня благодарностей за неоценимую помощь в работе. И пусть не волнуется. Я уехал в Симферополь сразу из Судака, рано утром. Петр».

Вива внимательно посмотрела на поникшую голову Инги. Сказала уверенно, гладя ее руку:

— Он напишет. Обязательно.

И промолчала о дальнейшем «разок напишет, не больше»…

И теперь Инге оставалось вспоминать, как они лежали. Как разговаривали, смеялись и он ее целовал. Но каждое воспоминание заканчивалось черной жирной точкой — уехал сразу же, утром. Не вернулся, чтоб попрощаться.

Она закончила с рассадой и вышла, щурясь на краснеющее солнце. Помыла руки под краном в небольшом, засаженном цветами дворике конторы. Не заходя в подсобку, стащила халат, запихала его в сумку.

Пошла вниз, петляя вместе с тропой по каменистому склону — к ярким крышам Лесного.

Завтра — вторая суббота сентября.

Она не видела Горчика. Третьего пришла в школу и, здороваясь, переговариваясь, искала глазами. На уроке классная, математичка Валентина Федоровна, листая журнал, перечислила пятерых новеньких, те встали, и снова сели, под любопытными взглядами. Захлопывая журнал, добавила:

— Двое забрали документы. Горчичников и Манченко. Хоть я атеистка, но все равно скажу, — она подвела к белому потолку неумело подкрашенные глаза, — и, слава Богу!

На перемене Инга отыскала Вальку и, хватая его за рукав, поставила у широкого подоконника.

— Сапог…

— Та в бурсе он, — сказал Валька, закидывая в рот попку жареного пирожка, прожевал, глотая, — мать сказала, глаза бы не видели урода, пошел вон, ну он и поехал. В бурсу, в Керчи.

— В какую?

— А я знаю? Сказал, приедет когда, скажет.

— А когда приедет?

— А я знаю…

— Сапог!

Валька через ее плечо оглядел снующую по коридору толпу в белых и голубых рубашках.

— Что ты меня мучиишь, Михайлова? После уроков выйди за стадион, расскажу, как там было. А щас звонок вон уже.

Они кивнула, кусая пухлые губы. На физике сидела прямо, глядя перед собой, через написанные мелом закорючки формул видела узкие Серегины глаза, его волосы, откинутые назад со лба, тоже мне, нашелся блондинчик-детектив руки в карманы, девки за ним, видите ли, уссыкаются. Кипятком. Третий год…

— А наша Михайлова наверняка не сможет нам рассказать, — завелся под ее невидящим взглядом физик Степан Сергеич, и она, вставая, перебила:

— Наверняка смогу, — и договорила ненаписанную Петей Мальченко формулу.

Физик хмыкнул и отстал. А Инга продолжила думать о Горчике, все больше сердясь на него. Мог бы и сказать, что уезжает. Какие же они. Все прям. Думала — друг. Думала, с ним ей полегче будет, пережить расставание с Петром. Ходили бы в лес. На скалы. Рассказал бы про эту свою ужасную Таньку. Нет, не надо про Таньку. Ну, что-то рассказал бы… как там все прошло, ночью, в ментовке. Как Петр его спас.

После уроков на длинной лавочке стадиона они сидели с Валькой, совсем одни. Сапог курил, манерно отводя пухлую руку, цыкал и сплевывал в сторону.

— Короче, мы када приехали, я дядьку вызвал. Вот говорю, смотри, я кого привез. Ну ладно, не я привез, вот говорю, смотри, приехал. Свидетель, значит. Дядь Коля обрадовался, а грит, счастье какое, не еб… не морочить мозги мне с этим чортом. Вот вам бланк, садитесь, пишите. Число тока не спутайте. И сам подсказал, двадцать восьмое то се. Ну, твой ха… Каменев, значит, накатал быстро, подписался…

Инга вспомнила размашистый почерк, такой вольный, красивый. И подпись с летящими линиями букв. Виве написал. А мог бы ей. Мое темное солнышко, мой цыпленок, красавица моя, с крепенькой сильной фигуркой…

— Да?

— Что?

— Я говорю, он деловой дядька оказался. Всегда такой? Да?

— Да…

— Ну вот. Дядь Коля бумагу забрал и говорит, вы ехайте. Утром значит, его и отпустим. А твой ху… Каменев твой, говорит, как утром? Если человек не виноват, а вы его держать вздумали? Я сижу, думаю, ну пиз… капец короче, щас Колька психанет, скажет, да вас щас самих, самого значит за лож… лжу…

— Лжесвидетельство.

— Во-во. А он чето сразу, а, ну да. Конечно, а как жеж. И ушел. И через три минуты выходит Серега с ним. Такой деловой весь. Руки…

— В карманах, знаю уже, — Инга грустно усмехнулась.

— Художник последний вышел, когда мы уже на крыльце. Ты говорит, Сапог, мне, значит, ты иди в тачку. Я щас. С этим. Я и пошел. Окно стал открывать, а Рафик развонялся, ви мене все ручке виламали! Сиди так! В общем, они еще стояли, за углом, и говорили. А после Серега головой помотал, вроде отказывался. И ушел сам.

Валька раздавил сандалетом окурок и неожиданно поэтически закончил:

— В ночь.

Вот и все, что узнала Инга Михайлова о бывшем теперь однокласснике Сереже Горчичникове. И ночами, утомясь иногда перебирать жаркие воспоминание о Петре, его сильных руках и таких прекрасных губах и о его… оххх, хватит… старалась придумать, о чем же сказал он Сереге Горчику? Чтоб не подходил к ней, к Инге? Чтоб взялся за ум?

Укладывалась на бок, сильно, под самую грудь, сгибая ногу, и суя под подушку руку. Ватно сердилась в наплывающем сне — хотела увидеть прекрасного своего Петра, и его любящие серые глаза под черными вьющимися прядями, а вместо них — прицельный взгляд на узком, бледном даже под загаром, мальчишеском лице…

С автобусом Инге неожиданно повезло, даже вдвойне. Сначала притормозил рядом, когда на выезде махала рукой, большой глянцевый, с надписью на табличке под стеклом «Судак — Оленевка». И когда уже заезжали в поселок, аккуратно по сказочным крышам припудренный каменной неистребимой пылью, шофер сказал, через длинное зеркало оглядывая почти полный салон:

— Кому на Атлеш, можете не выходить, довезу.

К удивлению Инги в поселке почти никто и не вышел, все зашевелились, вынимая из карманов и кошельком смятые бумажки. И она тоже подала шоферу несколько нужных купюр, когда тот медленно шел по проходу, собирая мзду.

Пока пассажиры переговаривались, и кто-то выскочил, быстро закуривая и топчась в пыли, она заново оглядела сентябрьскую публику. Думала, будет почти пусто, сезон кончился. Думала, ну если не болтается там Горчик, как говорили с ним в узкой комнате на подстанции, то Инга походит одна, ступая по своим летним следам. Своим и Петра…

Покачиваясь, она сдерживала дыхание, чтоб не глотать ползущую по салону пыль. Вспоминала…

Сидели на скале, он подавал ей руку, смеясь. Автобус с прилавком, и Инга сидела на краешке полной народа скамейке, а Петр совал через головы очереди руку с деньгами. Пили апельсиновый лимонад потом…

Далеко от людей, по каменным ступеням, вырубленным в острых скалах, спускались в непостижимо прозрачную и все равно бирюзовую воду, такую — кажется, наклонись и достанешь дно, а до него — несколько метров бирюзы с хрусталем.

Впереди рядом с шофером повис на поручне большой несуразный дядька, обмотанный ремешками фотокамер, заговорил на иностранном, перекрикивая рычание двигателя. Тетечка в коротких шортах на сухих коричневых ногах, очень старых, отвечала ему птичьим голосом, смеясь крупными очень белыми зубами, поверх которых только черные линзы больших очков.

Пролезающий в открытую фрамугу ветер взметывал выгоревшие волосы красивой девушки в середине салона, и она ловила их, прижимая рукой к плечу. Худой парнишка весь в картинках, помогал ей, охлопывая по груди, и она притворно сердилась, отмахиваясь.

А вот еще два автобуса едут навстречу, гудят водителю и он помахивает ладонью. И позади, Инга оглянулась, прижимая нос к стеклу, тоже пылит шлейф.

Ну что ж, если там все как летом, то тем более она побродит, теряясь в цветной толпе. Будто он тут. Еще минутка и выйдет из-за туристов, смеясь белыми в черной короткой бороде зубами…

Выбираясь из салона, топнула занемевшей ногой, оглядывая совсем летние толпы людей, ну, немного поменьше, но все же, кругом они тут. И поправив на голом плече сумку, медленно пошла, по широкому кругу огибая гуляющих над обрывом. Ей не хотелось лезть в толпу.

Шофер высаживая народ, сказал — обратно еду в шесть вечера. И Инга, поглядывая на пластиковые часы, решала, как быть. Есть время выкупаться в стороне, в маленькой, размером с кухню, бухточке, откуда снялся лагерь дайверов, оставив деревянную лестницу вниз, к воде. А после пройтись вдоль длиннющего обрыва, подходя к краю и заглядывая в лазурную воду. Но в туристическую зону, где ресторан «Джанга», она не пойдет. Там Пахота и Ром. Горчик, может быть, как раз там. Но пусть пеняет на себя, сбежал и ей ничего не сказал даже. Не будет Инга его специально искать.

Медленно выкупавшись, бродила в самом романтическом настроении, обходя группки шумных туристов, подбиралась к обрыву там, где не было людей и садилась, на сложенную по размеру попы заплатку коврика. Помнила, собираясь — на Атлеше камни, как бритвы, босиком не побегаешь и на камушке в купальнике не посидишь.

Усмехнулась грустно, подбирая на бедрах повыше цветной подол сарафана. Не забыла купальник. А в тот раз — забыла.

Вот бы сейчас он вышел из-за спин. Подошел, улыбаясь и протягивая руки. Сказал, Иннга, моя девочка, не смог. Без тебя не смог, видишь, приехал.

Она не стала додумывать мысль, почему приехал сюда, на другой конец Крыма, а не в Лесной. Просто улыбнулась в ответ, и обняла его крепко-крепко, прижимая к белой майке горячее лицо.

Солнце жарило тяжко, будто и не сентябрь на дворе. Стояло белым пятном, а ниже ползали, волоча по степи густую тень, плотные, очень хмурые тучи. Когда тень заползала на воду, та из прозрачной и яркой становилась похожей на олово с темно-зеленым оттенком. Кажется, прыгни, и ударишься, разобьешься в лепешку.

Не разбиваются, со вздохом отпуская расплывчатого Петра, отметила Инга, глядя, как становятся на каменных козырьках мальчишки. Сосредоточившись, делают шаг вниз. Летят к оловянной воде. Да уж, тут не разбежишься, красуясь. Остро, криво и ужасно высоко.

Внизу под ныряльщиками время от времени медленно резал воду прогулочный катерок, увозил сахарную горку пассажиров в прогрызенный в скалах тоннель. И капитан привычно орал, ругаясь, когда после нестройного вопля сидящих внизу на камнях мальчишек, перед носом катера или сразу за его кормой, стремительно упадая с высоты, входило в воду коричневое тело, вздымая фонтан сверкающих брызг.

Инга поворошила в сумке, развернула пакет с бутербродами — жареное сало полосками меж ломтей хлеба. Отвинтила крышечку пластиковой бутылки с компотом, поставила рядом. И, кусая, стала смотреть, как прыгают.

Пацаны толпились у среднего уровня скалы, где длинный и широкий козырек был вытоптан босыми ногами в пыль. Сверху им кричали зрители, самые отчаянные вползли на высоту и лежали там ящерицами, забиваясь в маленькие ниши, свешивали головы, следя за прыжками.

Одно за другим вонзались в воду коричневые тела, далеко от Инги пролетая от козырька мимо кричащих на разных уровнях зрителей. На обрыве толкались люди, наводя фотоаппараты, или снимаясь на фоне летящих мальчишек. Резко кричали те, кто сидел внизу, подсказывая ныряльщикам нужный момент для прыжка.

Она глотнула компота и взяла крышечку — закрыть бутылку. Кто-то крикнул, показывая вверх, и все лица поднялись подсолнухами, замахали веточки рук. Люди на обрыве кучно столпились, тоже поворачиваясь и тыкая фотокамерами на каменный язык, выступающий узким и длинным козырьком, и как не обломится, поежилась Инга, глядя на тонкую коричневую фигуру в шортах по колено. Мальчик стоял, опустив стриженую голову, солнце блестело на макушке и чуть отставленных назад локтях.

Внизу, тормозя перед туннелем, плавно подходил катер и в нем тоже десяток людей стояли, задирая головы. Блестели стекла в руках и перед глазами.

Инга застыла, держа крышечку и наклоненную бутылку. Он что, собрался прыгать? Оттуда?

Снизу резко крикнули и мальчик, только что стоявший на козырьке, уже пролетел мимо, вошел в воду почти перед носом катера, ножом вспоров оловянную поверхность. Без брызг. Катер, не тормозя, проутюжил круги на воде и скрылся в туннеле. А сбоку, под радостные вопли зрителей показалась мокрая голова, отсюда не больше крупной горошины.

— Какой дурак, — с досадой прошептала Инга, держа в руке забытую бутылку и глядя, как вылезает на скалы, и вокруг толпятся пацаны и прыгают, отталкивая их, девчонки в крошечных купальниках. Встряхивая головой, ныряльщик пожал пару рук, похлопал кого-то по плечу. И снова полез вверх, гибкий, как блестящая коричневая ящерица.

Открыв рот, Инга смотрела, как забирается выше и выше. И снова, исчезнув на минуту за скальными уступами, показывается на фоне белесого неба в плотных тучках тонкая фигура с круглой стриженой головой.

После крика снизу он снова кинулся с козырька. На этот раз, дважды перевернулся в воздухе, сложился еще раз над самой водой и, в долю секунды успев выпрямиться, вогнал себя лезвием в плотную массу воды.

— Серый! — закричала одна из девчонок, прыгая на скале рядом с вопящими мальчишками. И весь обрыв взорвался криками и аплодисментами.

Инга встала.

Мальчик вылез на камни. Пробираясь через толпу, смеялся, тряся головой и нагибая ее ухом к плечу. Посмотрел вверх и, свернув, полез по боковой тропе туда, где стояла Инга, а из бутылки на камни тонкой струйкой лился красный компот. Вдогонку кричала что-то девочка в надвинутой на лоб кепке, махала рукой другая.

Шел, прыгал с камня на камень, изгибая спину, чтоб не ссадить ноги, иногда взмахивал руками. Глядел на Ингу узкими пристальными глазами под еле видным ежиком выгоревших волос. И, сгибаясь у самых ее ног, выпрямился, поднимая лицо. Шагнул выше, встал на маленьком пятачке, совсем рядом, вплотную, потому что места там было — на одного.

— Привет. Михайлова.

— Горчик…

Она качнулась, бутылка запрыгала по камням, расплескивая красное, и мальчик схватил Ингу за локти, притягивая к мокрой груди.

— Навернешься, черт!

— Пусти.

Пальцы разжались. Она подняла лицо, разглядывая впалые скулы, сощуренные глаза в выгоревших ресницах. Медленно подняла руку и потрогала шею, колючую от еле отросших волос.

— Стриженый. Как… как уголовник совсем…

— Ну… ну да.

— Дурак ты, Горчик.

Он ухмыльнулся. Руки согнулись и прошлись по обвисшим шортам, разыскивая прилипшие мокрые карманы.

— Ты сильно умная.

Глядя на его руки, Инга засмеялась, почти всхлипывая. Взяла его за локоть, чтоб не упасть и кулаком вытерла глаз.

— Ты чего? Чего ржешь?

— Так. Ладно. Привет, Сережа.

Они замолчали, топчась на крошечном пятачке. Глядя на валяющуюся внизу бутылку, Горчик спросил:

— Пить хочешь?

— А? Да. Хочу пить. Сало соленое.

— Пойдем.

Он бережно ступил на каменистую тропку, повернулся, протягивая ей руку. Инга сдернула с камня коврик, сунула в сумку. Идя следом, спохватилась.

— Есть хочешь? У меня остался еще кусок. Хлеб и сало, жареное.

— А у меня чебурек. С сыром. Я сумку заберу только.

— Да.

Стоя поодаль, Инга ждала, когда Горчик пожмет десятки рук, покивает девочкам, что все подходили, тянули его за руку, щебетали что-то. А потом, шагнув вбок, переговорил с медленным потным парнем, и тот, осклабясь, сунул ему что-то в руку, кивая в сторону Инги.

— Все, — сказал, подходя, уже в сандалетах, с майкой, кинутой на плечо поверх ремня спортивной сумки, — теперь до утра вольный.

— А мне уезжать скоро, — печально ответила она, показывая на пыльную стоянку с длинными коробками автобусов, — через два часа уже.

Улыбка на лице Горчика исчезла.

— Как уезжать? — переспросил хмуро, — а… ну да, конечно. Пошли, что ли?

Они медленно двинулись по верху обрыва, уходя от гуляющих в плоскую степь, кинутую к самому каменному краю. Тут, где не было проселков и разъезженных автобусами площадок, наконец, запахло сухой травой, и ветер посвежел, избавившись от пыли.

— А куда мы идем? — ее плечо касалось плеча мальчика, и он иногда поводил локтем, будто отмечая касания.

— Не знаю. Думал, показать тебе тут. Но это далеко. Не успеешь вернуться к автобусу ж. Просто идем. А ты, может, хочешь, ну люди там, и кафешки еще открыты? Коктейль?

Он покачал за ремень сумку:

— Бабки есть у меня.

— Нет. Подожди. Это что, это тебе денег, что ли, заплатили, что прыгал?

Горчик ухмыльнулся.

— Ага. Тут всегда на спор, ставят бабки. На меня вот новеньких разводят. Никто ж не верит, что прыгну. Ну, кто не знает еще. Ром их находит и типа разговор то се…

— Господи. Какой же ты, Горчик, дурак, — с отчаянием сказала Инга и остановилась, — а если убьешься?

— И что? — он сплюнул в сторону степи. И увидев, как темнеет смуглое лицо, поспешно успокоил, — та не. Чего я разобьюсь, я третий год тут летаю. Меня даже приезжали с бибиси снимать. Для кино. Обещали привезти кассету. На тот год, как приедут.

— Ага. Убьешься, и на кассете той только и будешь. Им хаха, а ты…

Они снова стояли напротив, пристально смотрели глаза в глаза. Солнце вышло из-за маленькой плотной тучи и залило серые зрачки мальчика светом.

— Они у тебя зеленые. Я думала — серые.

— Та не. То свет такой. Серые они.

— Хочешь, я останусь? — она слышала свой голос, он что-то говорил, и она удивлялась ему так же, как зеленым новым глазам нового Горчика, что летает с самого неба, в самую воду, — только надо позвонить Виве, обязательно.

Солнце мягко трогало светлые ресницы. Говорило, улыбаясь в самое ухо Инге, грея его теплыми губами лучей, зеленые, смотри сама — зеленые, как вода под скалой.

Мальчик кивнул. Поворачиваясь, коснулся ее локтя.

— Тогда надо к кабакам вернуться. Там телефон.

— Да, — сказала Инга, быстро идя рядом и неудержимо улыбаясь, — да. А где мы будем ночевать тогда? Только ты, Сережа, не пей, не надо, а то я боюсь, одна тут с тобой. И там Пахота этот, наверное? Мне надо бояться? И еще…

— Куда мне пить? Мне завтра прыгать еще. С похмелья буцнусь об воду, и все, кранты. Пахота? Он в бегах, и вообще, ты со мной, не бойся. И мы там не будем, позвонишь и уйдем.

— Да.

— А что еще-то?

— А?

— Ну, ты сказала, и еще…

Девочка замедлила шаги, собирая мысли. Хотела ведь что-то и вот вылетело. Ах, да!

— Ну, я хотела напомнить. Что ты — друг. Не другое. Ладно? Не обижайся.

— Ладно, — тяжело ответил мальчик и его локоть перестал касаться ее руки.

— Обиделся… Мы же с тобой договаривались! И вообще, у тебя тут, ах Сережа, ой, Сережа… вон, скачут по скалам. Чего скалишься?

— Ревнуешь, что ли?

Они уже миновали толпы туристов и быстро уходили на степную дорогу, прямо навстречу солнцу, чтоб после вернуться к берегу, в туристической зоне.

— Я? — поразилась Инга, — тебя? — помолчала и призналась, вздыхая, — ну да, получается, ревную. Ужас какой. А разве бывает так, любишь одного, а другого ревнуешь? Ерунда какая.

— И как ты еще живая, со своей правдой, Михайлова, — снова удивился Горчик, — идешь с одним, ночевать вот осталась, а базаришь все про другого.

— Мне что, и тебя надо бояться?

— Меня — нет, — медленно ответил, подходя к стеклянным распахнутым дверям, — меня тебе — никогда. Поняла?

Она кивнула. Стоя в полутемном небольшом холле, с новым удивлением смотрела, как навстречу Горчику выбежал из ресторанного зальчика пожилой мужчина, хлопая по спине, выслушал и, радостно улыбаясь Инге, провел ее за стойку, вытащил тяжелую коробку телефона и сам набрал номер, который она продиктовала хрипловатым от смущения голосом.

— Тетя Валя? Это Инга, Михайлова. Вы бабушку не позовете? Пожалуйста. Да, спасибо.

Она слышала, как Валя Ситникова кричит, прошлепав к открытой на веранду двери:

— Валера-янна, тут Иночка тебе звонит. Я трубочку ложу рядом, подойди, да.

И через пару минут услышала обеспокоенный Вивин голос:

— Детка? У тебя все в порядке? Когда приедешь? Может тебя встретить на шоссе? Темно ведь будет.

— Ба. Подожди, ба. Я тут…

Она повернулась к мальчику, он стоял, натянув футболку, приглаживая ежик светлых волос, смотрел серьезно. И Инга улыбнулась, когда привычным движением провел пальцами, убирая со лба несуществующие уже светлые пряди. Это казалось правильным и Вива, конечно, поймет, подумала и сказала уверенным голосом в теплую трубку:

— Мы тут с Сережей. Горчичниковым, да. Переночуем и завтра поедем. После обеда. Я домой, а он дальше, в Керчь, учиться. Ба, я приеду и все тебе расскажу.

Горчик пристально смотрел, как светлеет смуглое лицо. И сам слегка улыбнулся, радуясь.

— Тебе привет, — сказала Инга, выбираясь из-за стойки, — и пожелания — быть хорошим мальчиком.

Горчик сдавленно кашлянул и рассмеялся. Снова закашлялся. Инга заботливо хлопнула ладонью по узкой гибкой спине. И расхохоталась сама:

— Пойдем уже, хороший мальчик Сережа-бибиси.

18

Солнце садилось в воду, но край мыса перекрывал свет, и скалы бросали на гладкую поверхность косые тени, что сливались, становясь темнее и глубже.

Двое сидели наверху, их тени тоже ложились на короткую полынь, спрыгивали по обрыву и далеко внизу трогали неровными головами тихую воду.

На плечах Инги лежало, свешивая концы, чуть влажное, но теплое от ее тела полотенце. Девочка доела последний кусок пирожка — они купили целую гору в промасленном пакете, когда уходили сюда, в безлюдную бухточку, окаймленную поверху тихой степью. Вытерла пальцы о край полотенца, взяла протяную бутылку, отпила и вернула мальчику.

— Помнишь, картошку жарили? Тоже наелись, как два удава.

Он кивнул.

— Как сто лет назад, да?

Она засмеялась, подбирая ноги и обнимая коленки руками.

— Ага. Даже странно. Ты был совсем другой Горчик. Для меня. Не такой, как через неделю. И не такой, как сейчас.

— А какой сейчас-то?

Он пошарил рукой, сорвал веточку, растирая пальцами, поднес к носу.

— Дай, — Инга отобрала и стала нюхать сама, — люблю полынь, просто балдею, как она пахнет.

— Я тоже. Там, в Керчи, степи хорошие. Тут видишь, все выгорает, будто коровы топтались. А там травища стоит, рыжая, густая. Пахнет, аж крышу сносит.

— Хочу туда.

— Ну, так… — он незаметно придвинулся ближе, приваливаясь к влажному полотенцу на ее плече, — сюда приехала ж? Приезжай и туда. Все разведаем. На вопрос промолчишь, да?

Она подумала — отодвинуться ли, но не стала. Так было тихо вокруг и никого. Только двое. Нет опасных друзей Горчика и его непонятных дел. Нет потного громкого Вади, Ирки-шкафчика (она очень резко вспомнила их, когда ждала телефон в ресторанчике) и того изматывающего темного желания, полного мучений, связанного с требовательной мягкостью Петра. Только мальчик, девочка, сонное море и запах степи под темнеющим небом. Нет вранья, осталось там, далеко.

— Не промолчу. Ты был просто пацан, никакой, ну противный сильно. Будто вавка на коленке. Заживает и снова. Потом стал, такой… Почему-то нужный. Я думала сперва, это из-за того что я слабая.

— Слабая…

— Подожди. Понимаешь, я его люблю и от этого слабая, как будто заблудилась и вокруг все черное, большое и не убежать. Ну, сны такие бывают, бежишь, а ноги из ваты. И тут ты. И мне сразу легче. У меня не было никогда друзей. Подожди.

Она сама прижалась к его плечу, хотя Горчик молчал и даже дышать старался пореже, чтоб договорила.

— А тут ты третий. Мальчик-бибиси. Я тебя не узнала, когда стоял, вот думаю дурак какой, красивый дурак, ловкий, сильный. И дурак. Как будто это вовсе не ты, понимаешь? Новый. Даже глаза — зеленые. И рот.

— Что рот? — хриплым голосом спросил Горчик, держа закаменевшие руки на острых коленях.

— Красивый рот. Губы красивые.

Она тряхнула головой, роняя на траву полотенце. Смущенно засмеялась.

— Знаешь, я не понимала, когда с Петром там ходили, ну купались, и вдруг он как уставится, на кого и мне говорит, смотри, смотри какой изгиб руки, щиколотка какая, как подол вьется. Я ему — да это же теть Мария, что билеты на пятаке проверяет, а днем пахлаву носит в ведре. Он смеется, вот именно — ты видишь пахлаву, а за ней не видишь красоты бытия. Чего молчишь? Обиделся, что я про него?

— Не знаю.

Она повернулась, требовательно глядя на обрисованный красным светом профиль.

— Это твоя правда? Не знаю? Или так, отмахнулся?

Далеко внизу, куда еще не добралась тень, качались на тихой воде белые горошины чаек. А из степи уже пели свои вечерние песни сверчки.

— Ладно… Скажу. Я, правда, не знаю. Он меня вытащил, я ж дурак. Приехал, написал показания. Если б не твой Каменев, я бы щас под суд пошел. И сам был бы виноват, потому что нефиг с Танькой хороводиться. Как мне на тебя обижаться, если ты его просила. За меня.

У Инги запылали уши. Она там стояла, в этом же сарафане, криво застегнутом и Сапог зыркал, как она его на груди рукой держит. И на простыни смотрел, ухмылялся. А еще она почти сказала вслух, спаси его, Петенька, и тогда я нарушу клятву, только поедь, напиши бумагу. Хорошо вовремя он ей рот заткнул.

— Дурная какая-то жизнь, — отчаялся Горчик, договаривая сложности отношений, — если б не эта бумага, я б его дальше ненавидел. А так — не имею права.

— Но все равно ненавидишь? — грустно уточнила Инга.

— Ну… да…

— Почему?

Кулаки мальчика сжались. И снова разжались, обхватывая коричневыми пальцами блестящие колени. Он уже почти стал говорить, такое обоим привычное — дура ты Михайлова, совсем дура да, не понимаешь что ли… и, падая в отчаяние, понял, скажет все до конца, не остановится, скажет, да люблю я тебя, Михайлова… давно уже люблю. И как ей потом? Какая дружба? Она не из тех телок, что за собой таскают влюбленных пацанов, хвастаются. Хрен он ее потом увидит… И тут же, с облегчением вспоминая ее недавнее сердито-недоуменное признание, сказал другую правду:

— Потому что ревную. Ты же ревнуешь меня, к девкам местным.

— А… — Инга кивнула, обдумывая слова, — точно. Я понимаю. А я думала, ну вдруг ты его ненавидишь, за то, что красивый и талантливый. И из Москвы. Чего? Ты чего ржешь, Горчик? Не поняла?

— Дура ты, Михайлова! — закричал мальчик, и чайки внизу из горошин превратились в белые щепочки, замельтешили испуганно и снова стали садиться, убирая крылья.

— Ты Горчик, совсем дурак, — с упреком ответила Инга, валясь на полотенце спиной и тоже смеясь. Смотрела на совсем реденькие облака, бывшие тучки, улыбалась Серегиному лицу, что вплыло в небо и стало над ней — большим и серьезным.

— Я тебе клянусь, Михайлова, что никого у меня не будет, никаких Танек, пока ты под клятвой. А если нарушу, пусть убьюсь нахер со скалы, когда прыгаю.

Он сказал это быстро, в один выдох, а она все еще смеялась, но уже тише. И когда его лицо качнулось ниже, замолчала и толкнула его в плечо. Села, пихая в бок, чтоб откачнулся.

— Ну, какой же ты! Зачем? Ты разве понимаешь, как оно под клятвой? Дурак! Ду-рак! Ну, вот как, — она огляделась беспомощно, не зная, с чем сравнить Горчикову дурость.

И махнула рукой, сердито сжав губы.

Теперь на спину повалился он, раскинул руки, вольно вздыхая.

— А уже поклялся. Все, проехали.

— Убила бы, — Инга, не отрываясь, глядела сверху в мягкое лицо с прикрытыми глазами. На рот, красивый, неяркий, с четкими губами, чуть раскрытыми посередке. У Петра губы красные, будто немножко мокрые всегда, и это не так чтоб красиво. Она его не за красоту любит, конечно… Но у Горчика — просто красивые. И стоял там, такой коричневый ангел, весь в солнце. Голова стриженая светилась. Она еще подумала, надо же какой красивый мальчишка, как в кино про Италию какую.

— Что? — прошептала растерянно, глядя в серые с зеленью глаза, совсем рядом, когда он еле слышно выдохнул, и выдох тронул краешек ее губ, которые вот только что были вплотную к его губам. И — язык… Языки…

Горчик сел, держа ее плечи. Неудобно сгибая ноги, придвинулся совсем, и они снова поцеловались, медленно, легко и долго-долго.

Полынь. Плавало в голове у Инги слово. По-лынь. Пахнет. Как пахнет хорошо. Как все хорошо.

— Что? — его шепот тоже пах растертой полынью, будто он родился в ней и рос, пока не пришла она — темная девочка с черной жеребячьей гривкой волос.

С кружащейся головой Инга отодвинулась, смущенно смеясь.

— Писять хочу. Давно уже.

— А.

Держа ее руку, встал, оглядываясь.

— В степь беги, вон там боярышник, видишь? Я подожду тут.

Она ушла, стеснительно отворачиваясь и прихватывая полупустую мягкую сумку. А мальчик, постояв и глядя на воду, сел, сгибая коленки. Снова встал и опять повалился на пригорок, хлопая себя по коленям так, что загудели ладони.

Не спросила. Он, конечно, рассказал, в ответ на ее общий вопрос, как он там было-то, в городе, когда приехал Сапог и Петр. Пересказал то, что она уже знала, от Вальки и, вздыхая, выслушал, как честит его за дурную Таньку и снова обзывает дураком. Она не знает, было там еще кое-что. Если спросит, Горчик, а ты мне точно все-все рассказал, придется ответить, нет, не все. И она, конечно, скажет, ну тогда расскажи все.

На крыльце, когда Петр отправил Сапога в машину, он толкнул Горчика к перилам. Оглядывая с головы до ног, процедил сквозь зубы:

— Мушкетер, чтоб тебя. Смотри, допрыгаешься ведь. И ее за собой потащишь, да?

— Нет, — мрачно ответил тогда он, суя руки поглубже в карманы, — ее — нет.

— Любишь ее? — Петр все держал его злым взглядом.

Горчик подвел глаза к серому навесу. Ну, уж ему он не подряжался правду матку.

— Мое дело, — ответил, стараясь, чтоб не сильно грубо вышло. И тоскливо приготовился выслушать очередную нотацию. Возьмись за ум парень да ты вроде не дурак парень шел бы куда что ли учиться человеком станешь и вообще вали от нее подальше…

Но лицо Петра вдруг смягчилось, и будто прислушивался он к чему-то внутри.

— Тогда слушай. И ей ни слова. Я сейчас в Лесное вернусь. Заберу вещи. И сразу поеду в Симф. А ты, если уж такой мушкетер, постарайся, чтоб девочка не грустила, понял? Она себе придумала любовь. Заморочила голову. Год ждать собралась, меня. Ну и зачем, спрашивается? Так вот я тебя прошу, в благодарность, что не сел, что я за тебя тут сказки писал и подписывался, ты ее развлеки. Как сумеешь. Но без уголовщины, понял? Пацан ты фактурный, постараешься, сумеешь. И вот еще…

Он сунул руку в карман и вытащил несколько сложенных купюр.

— Держи. В барчик там ее поведи, мороженое, коктейль. Девочки это любят. Ну, ясно, все под твое честное слово, проверять не вернусь.

Рука с деньгами тыкала его в локоть. Горчик сперва хотел ее ладонью отбить, пусть бы разлетелись его сраные бумажки. Ну и в глаз хорошо бы заехать, что не подмигивал. Но вдруг вспомнил, как валялся дома в койке, и мать на веранде с Лариской кости мыли соседям, и она ругала Виву, вот мол, корова, девке носить нечего, таскает облезлые шорты, а туда же — не хочу квартирантов, пусть будет тихо, тьфу, голь интеллигентская.

Потому деньги взял. А Петр кивнул и по плечу хлопнул.

— Молодца! Поехали, до поселка-то.

Горчик покачал головой и ушел. Ночевал на автовокзале. Куда ж ему с ним ехать, в одной машине. Еще убьет ненароком любименького Ингиного Петра.

— Я все, — Инга помялась и села рядом, взглядывая с вопросом.

Горчик встал.

— А я не все. Сиди. Не волнуйся, я дальше пойду, кусты теперь — твои.

Ушел, слушая, как она за спиной тихо смеется.

Брел, поддавая ногой сухие ветки, торчащие из пушистых клубков сизой полынной зелени. Поцеловались. Она думает, у него все время бабы. И все время он их трахает. Или они его. Да фигня все. Это сдалека кажется, что все вокруг друг на дружку лезут. Если б все так было, не было бы и Таньки-давалки, нашлись бы другие. А по-настоящему если, так по пальцам пересчитать. В это лето вообще никого, ну, кроме того дурного раза с Ромалэ. И Танька еще два раза. И не хотелось особенно. Нет, конечно, если бы прибегали и сами ложились, было бы, разве ж можно пацану нормальному удержаться. Но не прибегали же. А самому лазить, искать, вздыхать типа любовь, таскаться следом на пляже… он потому и поклялся так быстро, что разницы ж никакой, особенно теперь. Теперь ему надо, чтоб или эта, с ее клятвой. Или никого. Да и ладно. Голова яснее будет.

Возвращаясь, стягивал шнурок высохших шортов на впалом животе и с беспокойством искал глазами маленькую фигурку. Сидит. Ждет.

Вот только теперь получается, что он вроде послушался Петра. И делает, как тот просил.

— Я думала, ты заснул там, — она сидела, подняв тихое лицо с яркими глазами. А волосы уже перемешивались с наступающей ночью.

— Не. Пойдем, правда, спать?

Еще только уйдя к этому обрыву, они спустились вниз и Горчик, откинув неровные пластины камня, вытащил упакованную в полиэтилен одноместную палатку. Звонко стуча молотком, ползал по каменному исподу скалы, а Инга ходила следом, подавая колышки. Смеялась и ахала, когда под каменным навесом расцвел алый полукруглый пузырь. И немедленно влезла внутрь — смотреть, а Горчик стоял снаружи, пристально глядя на узкие ступни и загорелые щиколотки меж раскинутых краев полога.

— Да, — согласилась она и встала.

От туристической зоны слышалась невнятная тихая музыка, почти заглушали ее песни степных сверчков.

Горчик подошел ближе, и Инга, сразу поняв, положила руку ему на узкое худое плечо, вложила другую в подставленную ладонь.

Топтались на краю обрыва, черными силуэтами на фоне сверкающей лунным молоком воды. И сама луна, уже посветлев, медленно, незаметно для глаз вплывала выше в черное, мохнатое от звезд небо.

Горчик легко держал руку девочки, не сжимая, не потому что боялся сделать больно, а потому что не хотел с ней, как Петр. Опускал лицо к волосам и медленно вдыхал запах. Соль, ветер, солнце и там, под всем этим — она. Тянущий сердце, ее запах. Темный и свежий.

А она, закрыв глаза, зная, он ее бережет и не даст им свалиться, так же легко прикасалась лицом к его шее. И внутри все таяло, от такой же легкой невесомой нежности, которая паутинками окутывала сердце. Будто она проснулась утром, рано-рано, и входит в воду, такую летучую, что сейчас она унесет ее в небо, такое же — летучее.

Как хорошо, что я осталась…

Почти не открывая глаз, медленно спускалась за мальчиком по скалам. В палатке легла на подстеленный коврик-пенку, как привыкла спать, на бок, согнув ногу и бросив перед лицом руки с раскрытыми пальцами. И только тогда на минуту проснулась, позвать.

— Ты где там? Мне холодно, спине.

Он вдохнул. Выдохнул. И придвинулся, обнимая ее и укладывая лицо к шее под разметавшимися жесткими прядками. Инга повертелась, прижимаясь к нему, локтями и ступнями уворачивая вокруг двух тел, сомкнутых в одно, старое покрывало.

Засыпая, подумала, хорошо бы ненадолго проснуться ночью. И чтоб проснулся он. Совсем ночью, когда вокруг волшебство и можно все-превсе, чего днем никак нельзя. Или пусть это все-превсе хотя бы приснится. Обоим.

19

В библиотеке было тепло. Батареи, спрятанные под подоконниками, заметно грели, и Инга старалась выбрать место, чтоб тепло, но не у самого окна — из окон изрядно сквозило. Хорошо, что по нынешним временам народу тут всего-ничего, и она по воскресеньям привычно усаживалась за третий стол, перед этим пройдя к окну, чтобы прижать пустым стулом потертую бархатную портьеру.

Тускло светили настольные лампы. У стены старушка в облезлой меховой шапочке листала толстую книжищу, поблескивая очками. И за спиной, раскинув на последнем столе огромную подшивку старых газет, бормотал что-то постоянный посетитель, ярый коммунист Петр Иваныч, что вечно выступал на каждом митинге и рвался в школы на уроки мужества. Инга его и запомнила, с первого класса каждый сентябрь — костюм, медальки и полоски орденских планок. Одна и та же речь о неудержимой доблести советского народ в годы великой…

В библиотеку он ходил регулярно, снова и снова перечитывал подшивки «Правды» и «Известий».

Инга выровняла стопку учебников и ботанических справочников. Уходить не хотелось, но уже стемнело, а автобус ходит редко, скорее всего брести ей по серпантину пешком от автостанции до Лесного, все десять с хвостиком километров. Это и не проблема, но чем позже она выйдет, тем позднее придет. Вива станет волноваться.

Она оттянула рукав полосатого свитера, поглядела на часы. Уже семь. Пора. Еще нужно заклеить окна в кухне и в спальне. Уходя в библиотеку, она посадила Виву резать бумажные полоски из старых неиспользованных тетрадок — своих и оставшихся от Зойкиной школы.

— Детка, — попробовала забастовать Вива, перелистывая тетрадь, где шариковой ручкой были нарисованы тонкие принцессы в кринолинах с торчащими из-под оборок уголками маленьких туфелек, — детка, ну к чему эти хлопоты? Пусть как бы проветривается. Свежий воздух.

— Для воздуха у нас есть форточки, — неумолимо возразила Инга, натягивая осенние сапожки, — а через эти щели все тепло выдувает.

— Посмотри, твоя мама в третьем классе уже рисовала платья для волшебных принцесс, — Вива перевернула страницу и засмеялась, — мы тоже таких рисовали. Ротик крошечный, сердечком, глаза во все лицо и сережки до самых плеч.

— Могла бы позвонить, — мрачно ответила Инга, топчась у двери, — сидим тут, как папанинцы на льдине — ни света, ни батарей, — а она открытки шлет, с приветом с кинофестиваля.

Вива вздохнула. Покорно открыла ящик и вытащила ножницы.

Пора. Тепло, тихо, но Вива там сидит одна, со свечкой, кутается в старую шубу поверх двух свитеров. Получается, Инга сейчас, как мама Зойка — сама в тепле, и на прочее плевать.

Она подняла стопку книг и понесла к стойке. Там топталась девушка, в короткой куртке с широкими плечами. И в очень короткой мини-юбке с кружевными колготками. Нависая над невидимой библиотекаршей Людой, рассказывала вполголоса:

— Тогда я как увидела его… Ты не представляешь, Людк, ка-акой он. Черный, низкий, на переди с никеля такая штука, с треугольничком, а сиденья какие! Как в театре. Я сразу подумала, кранты тебе, Олька, любовь. И тут прикинь, мы тока два раза успели в кабак. Правда, в Ялте. Он меня свозил. Ну, у него ж тут жена, и еще эта — Машка с Солнечной Долины…

— Подожди. Машка тут, что ли? Да ты что?

— Уже нет. Ты слушай же!

— Да?

— А в Симф я не поехала с ним, та шо там тот Симф тоже мне. И прикинь, мне звонят, девка одна звонит, О-ля, ты зна-ешь? Чо было-то! Ты говорит, Кацыку Ваньку знаешь? Я думаю, ох, е-е-е, а шо сказать-то? Ну, я так, э, ну, а, а шо случилось?

— Постреляли их.

Цок-цоки-цок, сказали разочарованно ковбойские сапожки Ольки, блеснул свет на обтянутой кожзамом попе.

— Знаешь, да?

— Та кто не знает. В октябре, да?

— Угу. Так что кончилась моя любовь, вот сразу так.

Инга, стараясь не шуметь из сочувствия к почти вдове черного мерседеса с треугольничком на переди, водрузила книги на стойку.

Кожаная Олька оглянулась и снова распласталась по стойке.

— Тогда я его и увидела, в первый раз. Лю-да…. Какой он!

Из-за стойки махнула Инге рука в тонких колечках:

— Иди. Я спишу. Михайлова, да?

— Я еще хотела спросить. Про книгу.

Олька облокотилась скрипучим локтем на стойку, и смерила Ингу негодующим взглядом.

— Какую книгу? — утомленно удивилась за стойкой пергидрольная макушка Люды-библиотекаря, — мы закрываемся уже… через час.

— Через полчаса, — подсказала кожаная Олька, цокая сапожками.

— Мне только узнать, — не сдалась Инга, — есть такая или нет. Про Федру.

— Чего? — макушка задвигалась, показалось поднятое любопытное личико с синими тенями и алым косметическим румянцем, — какую профедру?

Олька громко гмыкнула.

— Федра, — повторила Инга, — кажется, это греческое что-то.

Люда подумала, разглядывая свои ногти, такие же алые, как узкие полосы румян. Предположила неуверенно:

— Федора, может? Кино такое было. Про актрису. Нормальный такой фильм, имя только дурное. Федора, хы.

— Ладно, — сдалась, наконец, Инга, — в другой раз. До свиданья. Михайлова я, да.

Уходя, слышала, как Олька жарко продолжила было:

— А он такой, весь в печатках. Ну, Бозя, ты Бозю, что ли, не знаешь? Что? Кто с Лесного? Эта?

— С художником, летом что был, с Москвы — сдавленно пересказывала снизу Люда.

Инга оглянулась на два любопытных лица, повернутых к ней. И выскочила на темное крыльцо. Ну и пусть. Да, художник, с Москвы. Не то что ваши Бози и Кацыки.

Ветер дернул распахнутую куртку, и она полезла немеющими пальцами застегивать молнию. Надо бежать скорее, а то вдруг ударит морозец, по серпантину сразу не идти, ползти придется. Ничего себе в этом году декабрь выдался. Сплошные ветры и ледяные дожди.

На темной дороге за каждым поворотом погода менялась. Ветер оставался за скалами и тогда в полной тишине были ясно слышны ее шаги и наверху шум веток. А потом — свернула и вокруг все воет и стукает. Снова поворот и — жарко в капюшоне, и под наглухо застегнутой курткой. Другой — ветер рвет сумку с плеча и теребит волосы, залепляя лицо.

На полдороге Ингу догнал свет фар, машина проехала, светя красными огоньками, и остановилась, поджидая. Девочка замедлила шаги, соображая, как быть. Если бы автобус, сама махала бы рукой. А тут машина. Правда, свернуть им некуда, впереди только поселок. Значит, куда завезти не сумеют.

— В Лесное? — мужской голос кинулся из приоткрытой двери, — садись, подбросим.

Инга нерешительно заглянула внутрь. Заднее сиденье было пустым. И она, влезая, взялась рукой в вязаной перчатке за ручку двери, думая — если что, выскочу на ходу, все равно медленно поедет.

Темный силуэт на переднем сиденье оглянулся, всматриваясь. Мотор загудел, но пассажир сказал, щелкая клавишей:

— Погодь, Стас.

Бледный свет показал салон и темные волосы парня, его блестящие глаза и улыбку.

— Никак, Михайлова? Не помнишь меня?

Он выключил свет, и машина тронулась с места. Поехала осторожно, выхватывая фарами кривые склоны и сосновые ветки.

— Летом виделись, у «Джанги». Ромалэ. Ну, Ром, вспомнила?

— Ром. Да. Помню, — у Инги резко пересохло в горле.

— Вот же. На ловца и зверь. А мы к вам едем вот.

— К нам? К кому нам? — у нее сильно зачесалась шея под жарким воротником свитера, так резко бросило в пот.

— К Горчику, само собой. Ты же его баба, Михайлова, так что давай, рассказывай, куда пропал.

— Я. Нет его. В Лесном его нет, с лета.

— И ты его ни разу не видала, что ли?

Инга отвечала, не давая себя времени подумать, понимая — услышит в голосе нерешительность, прицепится, как репей.

— Почему не видала. Видала. На Атлеше. Прыгал. Я еще тебя обругала тогда, вот говорю, Серега, ты прыгаешь, дурак дураком, а Ром за тебя деньги собирает. В поселке его нет. Как пропал в сентябре, так ни разу не появился.

— И что, не знают, где он?

Инга на секунду задержала дыхание.

— Даже мать не знает, где он сейчас, — ответила правду, вспоминая, как пришла к ним внезапно Валя Горчичникова и с сухими злыми рыданиями пытала, куда ж этот мучитель с бурсы подевался.

Ром, положив локоть на спинку сиденья, задумался. Свет фар рассеянно обрисовал профиль с тонким носом и острым подбородком.

— Долго еще? — спросил у водителя.

— Та вон светит, — ответил тот, махнув рукой в сторону поворота.

— Значит так, Михайлова с Лесного, если наврала, будешь плакать, все равно ж узнаю, — деловито сказал Ром, когда водитель заглушил мотор на въезде в поселок, — а увидишь своего прыгуна, передай, с января счетчик включен. Пусть он лучше бабло сейчас привезет. Ясно?

— Да.

— Беги. Не перепутай ничего.

Оглядываясь на темную машину, Инга быстро пошла к парковой дороге, на которой качались пятна редких фонарей. Вот досиделась, со своей Федрой и батареями, ушла бы на полчаса пораньше, и не столкнулась бы с этими… Но тогда и не знала бы, про счетчик этот…

На тропинке было совсем темно и она, светя фонариком, медленно поднялась к своей улице, где под темными крышами смутно белели стены домов и кое-где в окнах жиденько мигали огоньки свечей. Подходя к калитке, удивленно уставилась на ярко освещенное окно кухни. Одно, на всей улице.

— Инга, детка! Посмотри, что нам Саныч придумал!

Вива толкнула ее в двери. На кухонном столе чернела замурзанная коробка, от нее плелись к люстре проводки и там светила лампочка. Одна, небольшая. Но по сравнению с огоньком свечки — просто праздник электричества.

— Аккумулятор, — гордо доложила Вива. В углу смущенно кашлянул Саныч, прикрываясь кружкой с чаем.

Бабушка подняла палец:

— Автомобильный! Старый, конечно, но смотри, свет как настоящий, слабее немножко, но все равно все видно.

И засмеялась:

— Теперь снова в углах выметать, а то ведь — не видно, вроде и нету. Налить тебе чаю, детка?

— Нет, ба. Я в комнату пойду. Потом клеить буду.

— Хорошо. Мы посидим, с Сашей. А еще он сказал, что переделает нам печку! Инга, у нас будет настоящий живой огонь, до самой весны.

Инга ушла в комнату, положила на стол фонарик. Свет дадут, может быть, но уже ночью. Тогда можно поклеиться и лечь спать. А перед тем подумать, как быть и что делать со словами Рома? И надо ли ей что-то делать?

Она сняла куртку, повесила ее за дверь. Поверх свитера натянула длинную меховую жилетку. И большие шерстяные носки надела поверх тех, что уже были. Залезла под толстое одеяло, села, укутав плечи, и мрачно глядя, как по стене ползают еле видные тени. Скорее бы лето. Или хотя бы весна.

Она знала, куда делся из пятой бурсы Серега. Там учили на крановщиков, а он не хотел. Забрал документы и перевелся. Как хорошо, что его мать пришла и общалась только с Вивой. И Вива, не моргнув глазом, величественно ей почти соврала. Инга лежала так же, укрывшись до ушей и слушала, сжимаясь, как орет Валя Горчичникова, проклиная отца Сережки. И его заодно. Думала, вот сейчас Вива скажет, Инга, детка, поди к нам, расскажи, ты же знаешь, ты ездила к нему. Но Вива, выслушав материнские вопли, отрезала:

— Девочка болеет. Не до бесед ей сейчас, извините, Валентина. Да она Сережу с самого сентября и не видела. Разумеется, если что узнаем, обязательно расскажу, Валя, конечно.

Но после рассмеялась, войдя в комнату и садясь рядом на постель.

— Думаешь, ей нужно знать, где он? Отметилась, чтоб соседи слышали — мать сердце рвет. И все. Не бойся, она теперь тебя обходить станет за три поворота, лишь бы ты не сказала чего новенького.

Под одеялом было тепло. Почти как тогда, в странном сентябре, полном летучих паутинок и семян-парашютиков. Она тогда съездила в Керчь. Нет, сначала было еще, другое. Там, на Атлеше, в алой, как шиповник, палатке, где заснула, чувствуя, как тихо дышит в шею Сережа, мальчик-бибиси, новый неожиданный Горчик, она уже видела, знала — влюбленный в нее горячо, по самую стриженую макушку.

…Проснулась, открывая глаза в темноту. Слышала легкий плеск волн за тонкой шелковой стенкой. И слышала на своей шее легкие касания губ. Не спал. Лежал тихо, чтоб не разбудить, и его руки лежали, одна на ее спине, а другая — через живот. Она напряглась, ожидая, сейчас тронет грудь, сожмет пальцы. Но нет. Только шею трогали губы, чуть заметно сдвигаясь, укладывая легкие поцелуи плотно, рядышком. Инга притихла, снова закрывая глаза. И сама взяла его руку, прижала к груди раскрытую ладонь. Он замер. И вдруг сказал шепотом в ухо, трогая мочку губами:

— Твоя клятва, Инга. Ты ведь… ты не клялась ему, что не будешь ни с кем…

— Что? — прошептала она, сквозь сон удивленно радуясь, и правда, чего же она такая дура. Все свалила в одну кучу, клятву Виве и свои обещания.

— Целоваться.

Тогда она повернулась, и сказала невидимому лицу:

— Ему я не клялась, ни о чем. Пообещала, что дождусь, когда приедет летом.

— И все?

— Да.

Они тихо целовались, замирали, слушая дыхание друг друга. И снова касались губами щек и скул. И ей было, совсем не так, как с Петром. Без всяких мучений, без сладкого изматывающего страха, а так — легко, летуче.

И только когда Сережа вздохнул резко, со стоном, прижимаясь к ней всем телом, она уперлась руками в его громыхающее сердце.

— Не надо. Серый, Сережа, не надо. Я ж буду виновата, не ты. Он спросит, спросит ведь.

— Да он… — Горчик втянул сквозь зубы воздух и не закончил говорить. Лежал молча, ждал, она поймет и станет спрашивать. И маялся тем, что хотел сказать, кинуть ей правду о ее столичном хахале. И не хотел, понимая, как будет ей больно.

Инга в темноте страдальчески свела брови. Губы кривились. Она не спрашивала его, о чем говорили на крыльце ментовки. Думала — если важное, скажет сам. Или наоборот, скажет, если пустяки. Он молчит. Потому что не хочет ей врать. Ну что же, тогда и она не станет спрашивать, чтоб не мучить его. И себя.

— Ты приедешь ко мне? — он лежал рядом, на боку, убрав руки.

Ей совсем не было видно его лица.

— А ты хочешь?

— Ты приезжай. Через неделю. Потом я, может, уеду. Приезжай, как сюда, чтоб суббота и еще воскресенье.

Мучаясь тем, что с отъезда Петра прошло всего-ничего, меньше месяца, а она уже лежит в палатке с другим, и целуется, она быстро кивнула, поражаясь сама себе.

— Я приеду. Обязательно. Давай спать, Сереж.

— Да.

— Скажи мне.

— Что?

— Скажи — Инга.

Она услышала, как он засмеялся в темноте. Повторил послушно:

— Михайлова, ты — Инга. Еще какая.

И тогда она сумела, наконец, снова отвернуться и заснуть, обнимая себя его руками. Потому что впереди у них была еще одна встреча. Обязательная.

В кухне негромко что-то баял Саныч, и Вива послушно ахала, звеня чайными ложечками. Инга откинула одеяло. Спустила ноги с кровати и сунула их в растоптанные старые сапожки, в них дома не коченели ступни. Чего она сидит квашней, мечтает о лете и перебирает сентябри? Надо Горчика предупредить. А как? Тьфу ты, и чего он лезет постоянно в какие-то мутные дела? Вон какие разговоры стали привычными — Кацыку грохнули, на его место сразу нарисовался какой-то Бозя весь в печатках. И тоже могут убить, а никто даже не удивляется. И чего у Инги так все странно — влюбилась в художника, что старше ее на двадцать лет, а еще влюбилась в мальчишку, по которому тюрьма плачет. Влюбилась?

Она прижала руки к щекам, глядя перед собой.

— О Господи. Так я…

И что теперь делать? Клятва, данная Виве, смешала ей мысли, затемняя совсем очевидное. Она-то думала, друзья. И даже целуются, ну почти по-дружески, четко следя, чтоб не нарушать никаких границ. Все целуются. Это не секс, думала Инга, прячась от самой себя, и ей это даже удалось, пока сегодня она не испугалась за Серегу так сильно. От страха все сразу поняла.

— А вырастают они, так даже в пять метров, а бывает и в шесть, — провозгласил Саныч, и запил страшное чаем.

— Ах, — согласилась Вива, кладя на стол еще одну бумажную полоску.

— Сидят в рифе, тока торчит морда, сплошные зубья. Ну, вот как…

— Ба, — Инга стояла в двери, укутанная в одеяло, смотрела на Виву блестящими испуганными глазами, — ба, мне нужно сказать…

Та поднялась, кивая. Извинительно разведя руками, сказала Санычу:

— Сашенька, у нас секреты. Ты если хочешь, посиди. Но это долго.

Саныч поднялся, аккуратно ставя чашку. Помотал большой головой.

— Спасибо, Вика. У меня там печка, прогорела давно. Пойду. Но вы если погреться, так милости прошу. И заночевать же, в тепле если.

— Да. Конечно. Ты наш спаситель.

У двери она чмокнула Саныча в готовно подставленную щеку. Засмеялась, слушая бормотание. Инга, переминаясь старыми сапожками, тоже на минуту отвлеклась от своих любовных переживаний.

Идя перед бабушкой в спальню, спросила удивленно:

— Сашенька? Он — Саша? И тебя — Вика. Ба, вы чего?

— Господи, детка. У нас с Санычем роман, с самого лета.

— О!

— Не отвлекайся. Давай садись и рассказывай.

Они сели на постель, укутываясь одним одеялом и опираясь на уложенные к стенке подушки. Подобрали ноги, скинув обувку.

— Ба, — похоронным голосом начала Инга, — я тут поняла, только что… я оказывается, два раза влюблена. Одновременно, ба!

В кухне беззаветно горела подвешенная к люстре забытая лампочка. За стеклами кидался ветер, шебуршась в темных сосновых макушках. Тонко свистел сквознячок в углу подоконника. Вива прижимала к себе Ингу, и слушала.

— Это же, это ужас какой-то и кошмар, — сердито закончила та свои размышления, — и кто я теперь?

— Ты, детка, растешь. Сейчас ты девочка и женщина одновременно. Сереже твоему женщина не нужна, он еще совсем мальчишка.

— Ну да! Мальчишка. Да у него их, этих женщин…

— Неважно. Это все биология, а нужно, чтоб выросло сердце и голова. Он влюблен в Ингу-девочку, понимаешь? И она, ты, то есть, моя девочка, влюблена в мальчика Сережу. А вот Петр… Ему нужна женщина, она в тебе есть, спит, и ее он хотел разбудить. И у него получалось. Потому я решилась взять с тебя обещание. Тебе туда рано, Инга. Он может тебя покалечить.

— Он? — девочка засмеялась, — ты что! Он нет, он берег меня. Как ты. Именно потому что он взрослый. Знает как.

— И сберег? Я не все у тебя спрашиваю, я просто вижу, когда уехал, ты посветлела, моя золотая рыбка. Спроси себя, как ты умеешь, честно. Он тебя сберег? Сумел?

— Сапог меня сберег, — пробормотала Инга себе под нос и фыркнула получившемуся стишку. И вдруг вспомнила, как замер Серега Горчик, когда ему сказала — не надо. Замер, не стал ее трогать.

Повернула к Виве требовательно-растерянное лицо.

— Но все равно. Даже если так, это ведь неправильно, ба. Должен быть один.

— Наверное. А ты уверена, что этот один — Петр или Сережа? Смотри, один из них стар для тебя и наверняка женат. Второй — ходит по краю. А ты только начинаешь жить. Может быть, главная твоя любовь впереди?

— А сейчас мне что делать?

Вива пожала плечами, улыбаясь.

— Спросила. У женщины, что всю жизнь прожила сама, считай. Какой из меня советчик, детка.

— Самый лучший, ба. Я других не хочу.

— Тогда просто живи. Каменев твой далеко. А Сережа, ты сама говоришь, собирается уехать. И что тебе — лечь и стонать? А кто собрался на кафедру фармако… как ее?

— Фармакогнозии.

— Вот. Мы не знаем, для чего мы родились, Инга, пока не помрем. Может быть, твое главное впереди. Вот и живи, иди к нему. Это мой совет. А слушать его, решай сама. Я тебя всегда поддержу, ты знаешь.

Инга молча привалилась к плечу собеседницы. Поразительная у нее бабушка Вива. Сперва рассказывает, как сделать правильно. Потом разрешает наделать глупостей. А потом утешает и вытирает ей нос, и вместе они распутывают.

— Это ты мое золото, ба.

— Если так, — осторожно сказала Вива, вставая, — может, сегодня мы не станем клеить эти дурацкие окна? Уже совсем вечер. Я лягу и почитаю. Под одеялом. Даже двумя.

Инга заулыбалась. Ответила вслед:

— Но завтра, точно. Поклеим.

20

За полуоткрытой узкой дверочкой огонь бился жарко и радостно, будто он — фейерверк на празднике.

Вива удобнее уселась на низкой деревянной скамейке и, поправляя наверченное на вымытых волосах полотенце, улыбнулась, наслаждаясь теплом на лице. В ответ на улыбку в печке треснуло, разламываясь, огненное прозрачное поленце, рассыпалось искрами, выкидывая их на блестящий лист жести, прибитый к полу. Женщина протянула к огню руки, и свет облизал красным тонкие пальцы.

— Ты ноги-то не суй близко, — сказал за спиной Саныч, и Вива повернулась, поднимая лицо.

— Посиди со мной, Саша.

Саныч, придвинув старое ведро без ручки, перевернул и торжественно сел, положив руки на колени. Стал смотреть в печку, как Вива.

А она теперь смотрела то на огонь, то на серьезное мужское лицо, улыбалась.

— Видишь, дерево становится совсем прозрачным? Прямо хочется взять в руки.

— Угу. И без рук останешься, — он присмотрелся, удивляясь, — и, правда, прозрачное. Я, Вика, первый раз просто так сижу, чтоб смотреть. С тобой вот.

— Не нравится?

Он проскрежетал ведром, придвигаясь ближе. Кашлянул, обнимая женщину за плечи. И не отвечая на рассеянный вопрос, сказал другое:

— Та не волнуйся ты. Ну не, я понимаю. Но отпустила ж. И девка она самостоятельная. Хочешь, позвоню Димке, пусть там сходит…

— Куда сходит, Саша? Побежит их искать, ночью?

Саныч не нашелся, что ответить и пожал плечами. Потом все же предположил, раздумывая:

— В понедельник разве. Позвонит директору, там директором Василь Петрович, мы с ним на Мадагаскаре два рейса были, ну давно уже. Узнает, пришел пацан, чи нет.

— Не надо в понедельник. Она завтра к вечеру уже вернется. Обещала.

— Отпустила, терпи теперь, — наставительно сказал Саныч.

И вместе они вздрогнули, когда в печке треснуло еще одно тонкое прозрачное поленце.

Над лесной долинкой, прячущей в себе дома, домики и домищи поселка, стояла мягкая, с тихим ветром ночь. Высокие зимние звезды затенялись плотными облаками и снова ярчали. В бледном свете, отдыхая от летних машин, ползли серые пустые дороги, выбирались извилисто к верхней трассе. А та, лежа почти прямо, широко, как кинутая с размаху лента, уходила от гор, покрытых лесом, к холмистым грядам курганов. И дальше, к редко насыпанным огням города, что жил на самом краю полуострова, открывая себя с трех сторон — морю и со всех сторон — ветрам.

В старом центре, где склоны горы Митридат опоясывают улочки, собранные из невысоких домов, в одном из переулков, соединяющих два соседних уровня, стоял двухэтажный дом с черными окнами. Он один в переулке был без двора — казенный, с подъездом под раздолбанным козырьком, и рядом на желтой стенке, если присмотреться днем, пятно от сорванной таблички.

Сейчас, ночью, стенки еле виднелись, чернела крыша, мрачным прямоугольником проваливался внутрь дома единственный подъезд. А на втором этаже горело окно — неясным красноватым светом. И отблеск его освещал второе, совсем чуть-чуть. Тут ярился ветер, совсем не такой, как в укрытой горами долине. Взвывал, стремительно набрасываясь на деревья и те, спасаясь, беспорядочно махали голыми ветками. Тени чертили красный прямоугольник, будто хотели стереть свет, сравняв его с мутным общим фоном. И в какую-то минуту могло показаться — им это удалось. Окно, что еле светилось, погасло. Но второе не сдавалось, горело, в такт ветру чуть изменяя свет, от яркого, когда воет, до тусклого, в моменты короткой тишины.

Горчик, плотно закрыв двери, вернулся, сел. Нащупал за спиной одеяло и, держа за край, укрыл им Ингины плечи, привалился к ней, натягивая другой край на свое плечо.

— Не холодно?

— Хорошо. Смотри, видишь, дерево — прозрачное!

— Да.

Огонь треснул, плюнул из чугунной, точно такой, как у печки Саныча, дверцы, крупную искру. И Горчик, высунув руку, схватил ботинок, припечатал огонек подошвой. Инга засмеялась.

— Ботинок-убийца. Ужастик снять. Ходит сам и топчет, что хочет.

— Огромный, — согласился мальчик, — и растет. Как ударит, так и подрастает.

— О-о-о, — хором сказали, увидев одну и ту же картинку — огромной подошвы над половиной мира, и рассмеялись, прижимаясь плечами.

Он еще смеялся, а Инга замолчала, черные глаза отражали прыгающее в печке пламя.

— Тебе обязательно уезжать?

Повернулась, скашивая глаза, чтоб увидеть профиль мальчика, но отодвигаться не стала. Горчик тоже повернулся к ней и тоже чуть скосил глаза, чтоб смотреть и не отодвигаться.

— Ты ж знаешь. У меня отсрочка, пока учусь, то ладно. Но если Ром ищет, мне лучше сейчас свалить, пока берут в команду. Оно ж не всегда так. Повезло просто.

— Вот уж повезло… Сам сказал — на жестяном корыте три месяца болтаться.

— Ну, да. А может, потом в кругосветку пойду. Тут парусник есть, большой, через год ходит. В Африку там.

— Дурак ты, Сережа Горчик. Там виза нужна, паспорт моряка, Саныч говорил, а у тебя приводы. Тебе разве дадут?

Мальчик молчал, чуть отвернув лицо к пламени. Инга заговорила быстро, выпрастывая руку и откидывая со скул волосы:

— Господи. Ну что ж ты, и правда, такой дурак! Всю жизнь себе ломаешь, с самого вот начала. Молчи! И меня втянул, я ж переживаю, боюсь за тебя. Приехала вот. А ты даже сказать не хочешь, что у вас там с Ромом за дела.

— Не надо тебе. Меньше будешь знать, меньше скажешь. Если что.

— Если что — что? Если в ментовку меня вызовут, да? Вот уж нашла себе друга Михайлова! Другой бы, если любит, то сумел. Поменять все.

Профиль мальчика разгорался и тускнел. Дернулось жесткое плечо рядом с ее плечом.

— Откуда знаешь?

— Что?

Как всегда, когда нужно было сказать важное, самое важное, голос Сереги замедлился, становясь немного сонным.

— Что… люблю…

— А нет что ли?

Он так же медленно снова повернул к ней лицо. Раскрылись четко очерченные губы.

— Да.

И сомкнулись. Блестящие глаза смотрели прямо в темные Ингины зрачки. Она ждала, мучаясь. Сейчас он спросит, а ты? И она ответит. Но Горчик прикрыл глаза и снова отвернулся, не спрашивая.

Инга выдохнула, теряясь и не зная, радоваться или обижаться. Она его любит. Сейчас вот прямо. Сидит тут, плечом к его плечу. Знает, что скоро они лягут, рядышком, на два положенных стопкой старых матраса, покрытых каким-то покрывалом. Укроются, прижимаясь друг к другу. И до утра станут целоваться, так же, как в летней палатке. Но уже по-другому. Потому что одно дело просто целоваться с мальчиком летней ночью, около воды. И совсем другое — честно сказав Виве, куда она сорвалась, приехать в зимний незнакомый город, отыскать его в старом здании морского училища, уйти в пустой дом, где печка и кроме них никого. И лечь с ним, зная, что он ее любит. И если он будет знать, что она — тоже. Но вдруг она сделает хуже, ему. Ведь есть Петр и его письмо, полное размашистых строк, в которых то, о чем ей мечталось на исходе лета.

«Как ты, мой храбрый цыпленок? Я почти закончил картину, вышлю тебе фотографии с выставки. Жаль, на них не будет твоей смуглой серьезной мордочки, рядом с картиной, висящей в светлом зале»…

Целый листок слов. И в самом конце его: помни, ты обещала, когда приеду, ты меня встретишь.

Она долго сидела с письмом. Все ждала, что сердце выберет, одного. Но оно и не собиралось. Будто эти двое, такие разные, были для Инги — одним. И отказываться от одного было так, будто отрывать от себя живой кусок. Пока себе не призналась, что влюблена в Горчика, было проще. Он друг, а Петр — любимый. Ради друга конечно можно сорваться и ехать, чтоб предупредить об опасности. Но сейчас она ждет, когда улягутся, совсем не по-дружески.

В молчании трещала печка, стреляла искрами, стараясь развлечь двух серьезных детей, каждый из которых уже вступил в воду взрослой жизни, не зная, как дальше с этим быть. И утомившись ждать, в трубе ахнул и загудел ветер, очень сильно.

— Надо открыть вьюшку, — сказал Горчик, не двигаясь, — а то дом спалим. И себя.

— Нас точно не выгонят?

— Не. Гапча за свою бабку тут дежурит, вот сегодня вместо него мы, утром придет, нормально. О, пока не забыл.

Он вылез из одеяла, прошлепал ногами в толстых носках в угол, пошерудил в брошенной там сумке. Вернулся и, садясь, положил Инге на ладонь два ключа на колечке.

— От комнаты. Ты там смотри иногда, а то вдруг окно выбьет или еще что. Сумеешь не рассказать, что у тебя ключи? До лета ж надо.

— Сумею. Я просто молчать буду, если что.

— Правильно. Слушай…

Она посмотрела в серьезное узкое лицо. Огонь светил на короткие волосы, торчащие ежиком надо лбом. Заливал серые глаза розоватым светом.

— Ты его не разлюбила?

Инга опустила глаза. Можно промолчать. Все равно, что ответить.

— Нет. Извини.

Горчик тоже опустил лицо. Как хорошо, подумал ватно, что я про себя не спросил. Так же и сказала бы — тебя не люблю, Сережа. Или — ты мне друг, Горчик. Не хочу этого слышать.

— Хочешь если, я лягу там, в кухне. Диван там. Я…

— Нет, — быстро ответила девочка, — я с тобой хочу. Лежать вместе. И спать с тобой.

— Да?

— И целоваться. И, вообще, заткнись, а то я зареву сейчас.

И уже задышала часто, упорно глядя в огонь и прикусывая нижнюю губу. Дернула под одеялом плечами, когда Горчик попробовал их обнять. Зажмурилась.

— Эй, — сказал осторожно, становясь рядом на четвереньки и вытягивая шею, — эй-эй.

— Что? — сиплым басом спросила, открывая глаза и скосив их в такие же скошенные серые глаза, у самого своего носа. Светлые брови мальчика задрались вверх, изобразив мультяшное удивление.

— Пьяная муха!

Инга расхохоталась, всхлипывая.

— Теперь ты, — предложил Горчик, по-прежнему немилосердно кося глазами.

— Сей-час. Так да? Пьяная му-уха-а-а!

Вместе смеясь, они встали. И закутав девочку в одеяло, Серега подтолкнул ее к двери.

— Пойдем, надо в сортир сгонять, я посторожу, с фонарем. А то в кустах ногу сломаешь. И ляжем.

— Да, — согласилась Инга, — ляжем, давай уже скорее, я все же мерзну.

За прикрытой не до конца дверцей тихо маялся мирный огонь, устав стрелять горящими ветками и насыпанным поверх углем. И ветер чуть-чуть утих, выл ровно, гудел в трубе, качал деревьям их зимние голые ветви, катил по переулку смятые бумажки и неизвестно откуда прибежавший комок степной травы.

Это не секс, думала Инга, под одеялом вытягивая руки, чтоб мальчику было удобнее стащить с нее толстый свитер. Конечно, это не секс. Тогда что это, думала она, прижимаясь к нему бедрами, и вздрагивая от горячих рук на голой пояснице над расстегнутыми джинсами. Если это, вот это — когда теплые губы трогают грудь, и в этом совсем нет тяжелого, приторно-сладкого, что тянется темной вязкой нитью, выматывая нутро, если это, такое невесомое, легкое, такое полное нежной радости, не секс, тогда это что?

Думала и забывала додумать, повертываясь, и сама расстегивая рубашку, чтобы прижаться ухом к гладкой груди, там, где за ребрами колотилось сердце, из-за нее колотилось. И нужно было успокоить его, поцелуями. Это важнее, чем задавать себе вопросы, мучаясь и ища на них ответы, мучаясь — верные ли они. Ничего не стало вокруг, кроме узкого горячего тела, такого… такого, летящего к ней, и вдруг замирающего, за секунду до того, как она замерла бы сама, остановленная данной Виве клятвой. И уже без страха, зная — он ее бережет, она снова трогала голые плечи, проводила пальцами по впалому животу, чуть опускаясь ниже и останавливаясь, урывками вспоминая Анжелкины опытные рассказы, о том, что они мужики, не бабы, им терпеть нельзя, а то ихние яйца… Его, значит. Ему нельзя терпеть, а она его мучает. И потому, держа руку на теплом мальчишеском животе, спросила еле слышно, вытягиваясь рыбой — поближе к уху:

— Ты, может быть, хочешь, ну, так чтоб…

И выдохнула с горячей благодарностью, когда он шепотом ответил:

— Дура ты, Михайлова. Мне хорошо.

— Я не дура. Я Инга.

— Еще какая. Можно, я тебе придумаю? Имя. Чтоб только наше.

— Конечно. Мальчик-бибиси. Только наше.

Она ждала, прижимаясь к его груди ухом, слушала сердце и, смеясь, потормошила, опуская ладони за спину, под пояс его брюк.

— Ну?

— Потом. Не придумал еще.

«Потом», думала, закрывая глаза и покачиваясь в мягкой воде его поцелуев. Потом. У нас с Сережей будет потом. Как хорошо, что каждый раз у нас есть и потом тоже. Хочу, чтоб всегда так.

А он, обнимая и прижимаясь, откачиваясь, чтоб найти еще место поцеловать и еще одно, думал стесненно, спохватываясь и поправляя сам себя. Она такая — большая вся. Ну, не так большая, а для губ. Черт, не хватит же времени. Когда ходила, летом, то вот под коленками. Там еще. И где косточка на щиколотке. Так много всего.

— Ты куда, — смеясь, она поджимала ногу, — щекотно.

— Я тут, — снова высовывал голову из-под одеяла. Рычал, обхватывая ее, утыкался носом в шею. И замолкав, медленно целовал около уха…А еще, когда сидели там, в комнате, и было темно, думал, где уголки губ, там у нее…

— Щекотно!

— Скажите, нежные мы какие. А так?

— Так — хорошо.

Она уже вздыхала совсем сонно. И неудивительно, поднялась рано, ехала, нашла его, а после ходили по стылому городу, ели пончики в гулкой столовой, поехали на длинный пляж в Камыше — она попросила, давай туда, где купались в прошлый раз. Устала. Ляля моя, думал, обнимая и подчиняясь ее ладошке, которой она прикладывала его руку к своей груди. Моя ляля, кукла моя золотая, моя ленивая быстрая цаца. И смущенно улыбался в темноте, не решаясь сказать это вслух. Такие смешные слова. Она сразу придумала, она умница. Теперь он ее Сережа-бибиси. А он что? Ну не кошечкой же звать! В его сонной голове, где уже смешивались слова, переплетая хвостики и лапки, оставались только вот эти, смешные, как ласковые касания. Как губы на мочке смуглого уха. Моя цоня, лаконя, мое рыбное золото, моя-моя-моя ляпа моя ляпушка капушка…

— Что? — она мягко ворочалась, укладываясь на бок и прижимаясь к нему задницей, сгибала ноги в коленках, чтоб быть поближе.

— Ничего. Спи, Михайлова. Я тебя люблю.

Прижался к ее шее, как тогда летом, в первый раз. И сейчас, точно так же с восторгом улетая от запаха и нежной кожи под своими губами.

— Ляля моя, — вдруг тихо сказала Инга, — моя моя ляпушка капушка. Мой.

— Что?

Но она спала. И он, полежав с закрытыми глазами, заснул сам, так и не поняв, точно ли она повторила во сне его не проговоренные вслух нежные смешные прозвища. Или ему это просто приснилось.

21

Вива повесила на сосновую ветку шарик, отступила, и, удовлетворенно кивнув, вынула из картонной коробки ленту серебряного дождика.

— Детка, посмотри. Мне кажется…

Фраза повисла, так же, как свесился с пальцев пушистый сверкающий хвост. Помолчав, Вива бросила дождик поверх игрушек и подошла к внучке. Села рядом, обнимая за плечи.

— Ну что ты? Все сердце себе порвала. И о моем не думаешь, да?

— У тебя — Саныч, — отозвалась Инга, изучая сложенные на коленках руки.

И привалилась плечом, вздыхая и закусывая губу.

— Что мне делать, ба? Почему все так вот?

— Ты моя бедная золотая девочка. Только пережить. Ну что ты? Ничего вроде и страшного. Ну, не пишет. Так дела, зима. Знаешь, как там, в столицах? Он художник, наверное, хлопот перед праздниками полно, только поворачивайся. Увидишь, к середине января все растреплется, уляжется и как надо сплетется.

Покачивала Ингины плечи, напевая утешения в темную макушку. И прислушавшись к молчанию, легонько встряхнула, поворачивая к себе смурное лицо.

— Так. Похоже не в Петре дело? Ты что? Ты из-за Сереги своего?

Замолчала сама, хмурясь и соображая, как быть. Ну вот, доигрались в любовь. Девочка сама не своя, с ее характером разве ж можно ей рваться между двумя. И ей, Виве, разве понять каково ей сейчас. Она как увидела в свои шестнадцать Олега, так десять лет никого больше и не видала, жила, как во сне. Пока живой был, в счастье купалась, а когда про аварию сказали, застыла вся. Так, в свое медленное горе, что казалось ей вечным, вмороженная, и плыла по времени, сперва там, после уже тут, в ярком Крыму. Улыбалась, шутила, даже с кем-то знакомилась. И все мимо сердца, даже Зойка, хоть и заботилась о ней как надо, но и тысячной части той любви, что досталась внучке, не додала она дочери. И знала об этом. Потому и заботилась изо всех сил, чтоб хоть так.

Прижимая к себе девочку, усмехнулась. Говорят, если даже кошек любишь по-разному, нелюбимая может просто так умереть. Сдохнуть, уйти, чтоб не мешать нелюбви. Хоть и кормят всех одинаково. Потому Зойку отпустила беспрекословно, подальше от своего плавного почти равнодушия. Но эта…

Эта ноша — только ее. И как ее вытащить? Спрашивала про Федру. Слушала жадно, историю о том, как страсти могут быть сильнее человека. Настолько сильнее, что все ломают в его судьбе. И ломают тех, кто рядом. Не зря сказал тертый Каменев, не зря болтая, вспомнил именно эту, хотя и сюжет казалось, вовсе другой, нет тут царицы и нет запретной любви к пасынку. Другая любовь есть. Вон сказала — даже две. И судя по трагическому лицу, вторая крепко ее взяла.

— Инга. Сама говорила, он в рейсе. Говорила — повезло. Вот и пусть. Мало ли, может, пока там болтается, тут все утрясется, а? Потерпи. А не пишет, ну откуда ему писать-то?

— Там есть порты, — угрюмо сказала девочка, — это же не так далеко, Кавказ, то же самое Черное море.

— Да. А новости смотришь? Знаешь, что там на Кавказе делается сейчас?

Сказала и остановилась, ругая себя. Тоже мне, утешительница. Там стреляют, там война.

— Ну-ну. Еще ты не плакала у меня. Никогда не ревела в детстве. А теперь — глаза на мокром месте.

— Радиограммы еще есть, — сурово напомнила Инга, — он мог бы…

Губы ее кривились, так было невыносимо жалко себя. И страшно за Горчика. Она не сказала Виве, что Ром еще раз приезжал в Лесное, и дождался ее возле школьного крыльца. Пошел рядом, искоса рассматривая большую зимнюю куртку и сапожки с меховой отделкой, скинутый на плечи капюшон.

— Я тут дела делал, дай думаю, проведаю нашу Михайлову.

— Я не ваша.

— Пока все не решим, с Горчей, конечно, наша. Парламентер ты наш сисястый. Как тебе…

Но она не стала дослушивать ехидные пошлости Рома. Повернулась к нему, не скрывая ничего из того, что чувствовала весь последний месяц. И отчаянно глядя в ухмыляющееся цыганское лицо, сказала тихо, но со звоном в голосе:

— Если бы знал, Ром, как это — сидеть, ждать и ничего! Ни словечка, ни звонка телефонного. Да пусть бы тебе вот так, того же желаю, чтоб внутри все выкрутилось и на место не встало.

— Пугаешь, что ли? — удивился Ром, поводя широкими плечами под распахнутой модной дубленкой.

Она молчала. Был бы Сережка, сказала бы — дурак ты, Горчик. Но это Ром. Потому, когда вроде понял и прикрыл длинными ресницами большие глаза на тонком лице с острыми красивыми чертами, обдумывая, спросила только:

— Он сколько тебе должен?

Ресницы поднялись, глаза насмешливо прошлись по выгоревшим плечам турецкой куртки, по шерстяным лосинам с потускневшими кнопочками вдоль шва — тоже на рынке куплены, за недорого. Но ответил, с некоторой жалостью.

— Не мне должен, девочка Михайлова. А дальше. Я что, я только бабло собирал. И теперь, когда он в долгу, из-за тебя, между прочим, то мне и стрясти недостачу. Не так чтоб много, но если каждый будет…

— Как из-за меня, — растерялась Инга, прижимая к боку сумку, — как это?

— А так. Ты приехала, переночевала со своим Ромео, и на другую неделю он на все забил. Перестал прыгать, понимаешь? А до середины ноября были планы.

— Блин! — она вдруг крикнула, и Ром замолчал, открывая от неожиданности рот, — какой ноябрь? Ты не знаешь, какая вода бывает там, в ноябре? Везде где скалы. Там же ледник натуральный, течения. Хлопнется он вниз, и сердце встанет.

Трое девчонок из восьмого обошли беседующих подальше и встали, выглядывая из-за кустов и жадно вслушиваясь.

— Какая любофф, — процедил сквозь зубы Ром и длинно сплюнул на подтаявшую мокрую траву у кромки тротуара, — ах, какая любофф! Ладно, раз ты ему такая мамка. Должен он…

Когда шла домой, все испуганно пыталась сосчитать, эту названную Ромом сумму. То переводила ее в доллары (дойлеры, кричали на базаре бабульки, тряся ощипанными куриными тушками, у меня купи, милый, четыре всего дойлера курочка). То вспоминала, сколько там задолжала лесничеству и оранжерее бухгалтерия, за три месяца без зарплаты. И даже подумала о своем кулончике, что подарила ей Вива, крошечная александритовая слезка в тонком золоте, и цепочка тоненькая, как золотая нитка. Ничего не складывалось, никак, только разболелась голова. А скоро январь, и Ром сказал, поворачиваясь уходить:

— Каждый месяц вдвое набежит. Такие правила, Джульетта.

Виве она, конечно, этого не рассказала. Та ведь не знала, что именно спросить, и хорошо. Ведь Вива ее предупреждала, насчет Горчика опасной жизни. И сейчас вот, как почувствовала мысли, заговорила опять, о том же, обнимая и покачивая ссутуленные плечи:

— Инга, детка… Всегда помни, в том мире, где Сережа твой крутится, там все другое. Понятия о чести другие, о жизни. И только чудо может что-то изменить. Эта жизнь человека так легко не отпустит, вцепляется и держит. И тогда всем, кто касается ее, всем ужасно плохо, пойми. Допустим, вы вместе. Допустим, Сережа твой станет работать, учиться. А старые дружки еще долго будут пытаться его рядом удержать. И что самое гадкое — через тех, кто ему дорог, понимаешь? Угрозы. Несчастные случаи. Если молчит, я так думаю, не потому что он там пустился в какие загулы, а — тебя бережет. Хочет, чтоб ты отклеилась. Чтоб не пострадала из-за него. Так дай ему тебя поберечь. И потерпи.

Протянула другую руку, пошевелила в коробке стеклянные шары.

— Праздник на носу. Саныч нам балыка принес, пахнет как, ах, как пахнет, еле держусь, чтоб ночью не встать и не слопать.

— И будем тут. Трое. Ты с Санычем. А я — одна, — Инге стало себя невыносимо жалко. И она упрекнула Виву, крепче прижимаясь к ее плечу:

— Сама сказала, как праздник встретишь, так и год. Проведешь.

— Сказала. Год будем с балыком и при мужчине помощнике. Уже хорошо. Ну, хочешь… мы еще пригласим — Василия! И будет нас четверо за столом.

Инга фыркнула, сердясь и улыбаясь. Конечно. Кому-то Саныч. А ей — серый драный Василий. И тут же раскаялась, подумав о Виве — золотая ее бабушка, да почти всю жизнь одна справлялась, и ведь никогда, ни разочка не пожаловалась.

— Я тебя люблю, ба.

— А уж я-то.

— Наверное, все делается зачем-то. Для чего-то. Да?

— Конечно. А когда сделается, будешь вспоминать и ахать, ох, какая была дура, все мимо своего счастья пыталась проскочить. А не дали.

Инга встала. Наклонилась над коробкой, осторожно выпутывая из петелек и дождика гирлянду с колючими прозрачными звездами.

— А ты счастлива, ба?

Вива смотрела на цветной свитер, подкатанные длинные рукава. Старый совсем, она его начинала вязать еще Олегу. Потом нашла, в узле с тряпьем, уже тут, в новой своей жизни, села, беспомощно держа на коленках недовязанное полотно с торчащими спицами. И заплакала в голос, прижимала ко рту мягкую и одновременно колючую шерсть, чтоб не разбудить спящую в углу Зойку. А утром разложила на диване, снова все вспомнила — узоры, петли. И довязала, просто так, чтоб был. И вот сколько лет он носится, локти штопала и подол, а выкинуть жалко. Инга его любит. Таскает дома как теплое платье.

— Да, милая. Счастлива.

— Совсем-совсем?

— Нет.

За окном тенькали синицы, прыгали на подоконник и исчезали, дрались на столе под навесом, за рассыпанные для них семечки. Вот снялись, пища и улетели, спугнутые большой мужской тенью, что прошла к двери мимо окна.

— Мне кажется, девочка, мне еще будет счастье, но я не знаю, какое. Будет.

— Хозяева! — густо сказал за дверями Саныч привычное, сезамовское, открывающее в поселке калитки и двери, — хозяева! Есть кто дома-то?

Сам осторожно открыл двери и вошел, топчась на коврике. Кивнул Виве, и, вытаскивая из кармана смятые бумажки, сказал насупленной Инге:

— Танцуй, Инка. Не, не письмо. Телефон. Завтра в обед межгород у тебя, сразу две повестки. Я Людыванну встретил, забрал у нее для вас, газета вот, открытка еще. И про межгород. Повестки. С праздником, значит, кто-то тебя.

— Кто? — Инга выхватила бумажки из раскрытой ладони, — а тут не написано, откуда.

— Завтра и узнаешь, — успокоил Саныч, — хочешь, велик мой возьми, вниз скатишься, а обратно волоком потащишь, по сырости.

— Я на автобусе.

Она разгладила бланки с бледными надписями шариковой ручкой, криво налезающими на черточки граф.

Межгород. Звонок. 16–00. Пос. Лесной, ул. Верхняя, д.5. Инга Михайлова

И второй, почти такой же, только удачно — время на полчаса позже.

На следующий день Инга сидела в зальчик междугородной связи, смотрела, как заходят в тяжелые темные коробки будок люди, закрывшись, приглушенно кричат. Иногда открывают двери и с раздражением орут спрятанным за стеклом телефонисткам:

— Девушка! Да чего не слышно ж ничего! Третья кабина, да!

У Инги мерзли ноги, по каменному полу гулял плоский ехидный сквозняк. Она вертела в руках повестки, рассматривая и загадывая. Конечно, если протолкаться через два слоя раздраженных людей, к стеклянным окошкам, то можно узнать, откуда звонки. Но зачем, если объявляют на весь зал, и кричат номер кабинки. Лучше посижу так, решила, снова накидывая капюшон. Голова тоже мерзла, волосы казались сделанными из снега. На улице и то теплее, сердилась и тут же снова думала о звонках, поглядывая на часы. Конечно, это Петр. Он обещал. Когда картина будет готова. Как хорошо, что не забыл. А то совсем она тут упала духом и потерялась. А второй звонок? Вдруг это Серега? Допрыгалась, Михайлова, ну и как ты будешь одному кричать в трубку — любимый мой, я тебя жду, приезжай. И через полчаса другому — то же самое? И наплевать, что услышать любопытные телефонные девочки. Но самой-то как? Вот тебе, Михайлова, наказание за то, что не умеешь выбрать.

— Чакви, — кричала усталым голосом громкая связь, — Чакви, Михайлова, повторяю Ми-хай-ло-ва, пятая кабина. Чакви.

— Ча… что? — Инга вскочила, кинулась к будкам, судорожно припоминая, а точно ли свою фамилию услышала, когда сидела, вся в раздумьях, вот уже балда. Потянула тяжелую дверь и юркнула внутрь, все еще ожидая, сейчас придет настоящая Михайлова, удивится и выгонит ее.

— Але? — сказала в тяжелую трубку.

— Говорите, — велел женский голос, — Чакви, говорите.

В трубке щелкнуло, и далекий голос сказал:

— Слышь, Михайлова? Ты меня слышишь? Инга?

И она все забыла, сразу же. Закричала, сердито радуясь, и улыбаясь написанным меленько на табличке правилам.

— Сережа! Серенький. Господи, ты где? Какие чакви? Я тут с ума схожу. Ты живой, Бибиси, ты как там? Ты где вообще, блин, чего ты молчишь?

— Та ты помолчишь когда, скажу.

— Что? Я не слышу? — она, как многие, стискивая трубку, дернулась к двери, чтоб раскрыть и закричать про «не слышу, девушка», но голос вдруг стал четче, будто Горчик шагнул ближе и встал рядом, совсем близко.

— Инга. Ляля моя. Золотая моя кукла, цаца моя быстрая.

Она заплакала, упираясь рукой в закрытую дверь.

— Ты что там? Ты ревешь, что ли? Не реви. Не плачь, Михайлова, дура, пожалуйста!

— Ты когда при-е-дешь? Ког-да?

— У меня время кончается. Ты блин можешь меня выслушать?

— Да, — испуганно ответила она.

— Ляпушка моя, я не приеду. Ну, потом приеду. Ты меня прости, ладно?

— Потом… потом? Когда потом, Горчик? Когда?

— Ну…

— Так. Короче, болтайся там. Но к моему, к дню рождения, чтоб был. Ты понял меня? Июль. Самый конец, двадцать восьмое. Сережа, поклянись.

— Не буду. Уже одна клятва есть. У меня и у тебя тоже. Помолчи. Ты письмо мое нашла? Прочитала?

— Письмо? Какое письмо?

В трубке щелкнуло. Женский голос с плохо скрытым интересом сказал в ухо Инге:

— Последняя минута разговора.

— Как последняя? Девушка! Да девушка же!

— Инга, письмо.

Голос стихал и снова прорезывался и вдруг перекрывал его чей-то далекий чужой скандал, двое орали друг на друга. Инга, переминаясь, задержала дыхание, моля — ну пусть услышится он снова, его голос.

— Оно в сумке, в кармашке. Ну, ты раззява, Михайлова. Люблю я…

— Время истекло, — доложил женский голос и в трубке щелкнуло. Стало тихо.

Инга посмотрела на круглую голову трубки, нагретую ее дыханием. Повесила на рычаг и вышла. Не видя ничего, оглядела занятые народом сиденья и стулья. И побрела к вертящимся захватанным дверям, за которыми разжижался зябкий вечерний сумрак. К черту Петра. Не может она сейчас с ним говорить, никак не может. Пожалеет, конечно, ведь все равно думает о нем каждый день. Но сейчас?

И не смогла уйти. Встала равнодушно, прислоняясь к синей крашеной стене. Ладно, подумала вяло. Послушаю, что скажет. И уйду. Там хорошо, там пусто на дороге и еще не поздно. Можно мерно идти два часа, и думать. Вспомнить все-все слова, что сказал ей. Ляля моя, сказал. Господи, да где услышал такое? Мать с тонкими губами, не говорит, а шипит, родного сына уродом называет, а отца его — падалью и сволочью. Моя золотая кукла, моя цаца, так сказал. Да его эти смешные слова, они в тыщу раз дороже всех картин и всех кулонов на цепочках. Потому что он их — сам. Из себя — ей.

Подняла голову, прислушиваясь:

— Михайлова. Третья кабина. Ленинг, ой, Санкт-Петербург…

Быстро прошла, уже привычно отодвигая народ, в другую кабину, тут пахло перегаром и папиросами, от предыдущего посетителя. И еще — духами. Сняла трубку, удивленно спрашивая свое «але».

— Ини, деточка. Ты как там? Как бабушка?

— Мама?

— А ты кого ждала? А-а-а понимаю, понимаю, — издалека донесся серебристый Зойкин смех, — выросла моя маленькая доча, ну как быстро, я и моргнуть не успела.

— Нормально бабушка, — скованно ответила Инга, и сжала трубку сильно, встряхивая головой. Да соберись уже, раззява (он так сказал…), тебе мать звонит, твоя, а когда еще позвонит-то…

— Мам? Мама! Мамочка… я, ты как? Я, знаешь, я ужасно соскучилась, по тебе. Ну, ты почему так редко? Нельзя так, мама, мы же любим тебя. Мы. И Вива, она молчит и скучает.

— Иничка, не плачь, золотко мое, ну что за жизнь такая…

— Мам? — Инга вытерла глаз и судорожно полезла в карман за платком. Вынула смятый комок и вытерла нос перчаткой, морщась от колючей шерсти.

— Ты там плачешь, что ли? Мам. Ну, не плачь, пожалуйста. Не реви. Да что за жизнь такая! Я тебя еще утешать должна, да?

— Ини, — Зоя всхлипывала, срывалась в безнадежный вой и тут же смеялась, вдруг закричала сердито:

— Миша, уйди. Дай поговорить. Да скажу, уже говорю, слышишь? Иничка, мы с Мишей расписались. Да! Я тебе отправила перевод, телеграфом. Успеет до праздника, сказали. Вы там купите с Вивой подарки, чтоб красивые, поняла? Детка, и не потрать все! Приезжай на каникулах. На неделю да. Как где, у нас конечно. Иничка, это комната, в коммуналке, она очень большая. Миша сделал антресоль, там лежат подушки и большой матрас, там можно прямо жить, только стоять нельзя. Сидя жить. И за нами сверху подсматривать.

— Да. Мам. Я вас поздравляю. Не буду я.

— Я шучу, Ини, шучу. Когда придут денежки, позвони, поняла? Там телефон записан, это Мишин рабочий. Ты позвони и скажи на когда билетик. Целуй, целуй там Виву. И Миша ее целует, я прям, ревную, скажи ей обязательно! Он был восхищен.

— Мама. Мам.

— Да, моя милая. Да, золотко мое, пока-пока, мы тебя ждем.

— Абонент отключился, — сообщил женский голос.

— Да, — сказала Инга.

После ужина Инга лежала в спальне, укрывшись двумя одеялами и брошенной сверху шубой. Держала в руке смятый листок и время от времени высовывала руку наружу, снова и снова перечитывая несколько строчек, написанных неровным угловатым почерком.

«Я тебя везде-везде целую, Михайлова. Инга ты. И люблю. Я уеду, а вернусь не знаю когда. Ты живи я тебе слова не скажу. Потом. Но извини нескоро то будет. Ты живи ладно? А деньги, то Каменев тебе передал летом еще. Сказал пусть будут Инге когда совсем тяжело. Купите там себе еды ну разного. Извини я имя не придумал. Дурак я ты правду всегда говоришь. Люблю. Сережа Бибиси.»

Под подушкой лежал конверт и в нем тонкая пачка сложенных купюр.

Она снова спрятала руку под одеяло и прижала листок к груди, шевеля губами. Везде-везде целует. Любит. И еще раз любит. А еще — ляля. Цаца и золотая кукла. И еще он, как она смеялась — Сережа Бибиси. Господи. И тут же — Петр. С заботой и деньгами.

Да почему все так связывается накрепко? Шла обратно, думала с мрачным облегчением, вот жизнь и разобралась, как Вива обещала. Тот, кто любит, позвонил, аж из каких-то Чаквей. Чаквов. А другой фу-фу-фу фыр-фыр, погулялся летом и забыл. Но оказалось — не забыл! И передал ей это не Саныч и не драный Василий. А Сережка. Им что, вечно вот так троим куковать?

Ага, сказала ей бедная голова, и втроем кукуя, лежишь ты тут, Михайлова, одна. Петр не позвонил, а Сережка — попрощался, считай. Даже не ответил на ее грозный приказ, чтоб в июле был! Был чтоб! Он разве не понял, для чего она хочет, его, в июле? Время, видите ли, кончилось. Как он сказал ей — моя ляля, цаца моя быстрая. Моя ляпушка, капушка. Нет, про ляпушку это она придумала сейчас. Или приснилось?

В комнате было темно, из кухни доносился тихий разговор, там сумерничали Вива и Саныч. Опять пугает ее своими муренами и скорпенами, подумала Инга, закрывая глаза и покоряясь, вот кого увидит сейчас, и ладно. Но все равно, хорошо бы Сережку. И не потому что она его больше любит, вот балда, честно, не знает, а просто ему там сейчас наверняка хуже, чем Петру в его столичной мастерской. Лежит в крошечной каюте, у холодного железного борта. За окошком, как его — иллюминатором — зимняя суровая вода. И никого нет рядом, нет теплой Инги, чтоб обнять и спать. Спать…

— Детка? Ты спишь?

Вива тихо вошла, притворяя за собой дверь. Села на постель, в темноте выискивая глазами темную макушку под ворохом одеял.

— Я же говорила, все потихоньку уладится. Саныч еще сказал — послезавтра выплатят нам долги. Представляешь? За три месяца. Тебе и мне — побольше. И мне дадут тринадцатую. Так что поедешь к маме в новых сапожках. Надо посмотреть, чего бы им тут в подарок. Чтоб отсюда, южного такого. Может быть, меда? Кстати, поезд идет через Москву. Ты можешь взять билет так, чтоб там побыть денек… У тебя там подружка, да? Увидишь картину, где одна южная девочка…

Вива тихо засмеялась.

Она говорила и Инга, лежа, видела в темноте яркие картинки, блестящие. Вот она в поезде, в новых теплых сапожках, высоких, с кожаной вышивкой на голенищах. А вот звонит в старую дверь и ее открывает Петр, глаза его делаются большими, а руки пахнут краской, и рубаха вся в ярких пятнах. За ним на стене висит картина. Та самая.

И тоскливый новый год превращается в новое, полное будущего, время. Может быть, это и правильно, что Сережа так решил. Теперь у него будет время — избавиться от всяких Ромов. И у нее тоже, еще подогнать учебу, подготовиться к лету.

— А…

Она вдруг села, откидывая одеяло.

— Ба? А сколько дадут? Денег сколько?

— Давай, посчитаем… — Вива заговорила, перечисляя и складывая, — вот, примерно так. На все хватит.

— Ба… А ты мне можешь занять свои? Те, что дадут, за три месяца?

Инга думала, о купюрах в конверте. О переводе, в котором на билет, да еще на подарки. И ее полставки! Не хватает немножко совсем!

— И может быть, Саныч еще займет, а? Немножко.

— Ты что, самолет собралась покупать? На нем полетишь?

— Бабушка. Вива. Мне очень, очень нужно! Один раз в жизни. И к маме я не поеду. Ну, что я там, на антресолях. Сидя.

Вива оглядела темноту. Больше всего ей сейчас хотелось вскочить и швырнуть что-нибудь, любое, за что ухватится рука. Чтоб громко, чтоб зазвенело и треснулось об стену. Разбилось. И закричать. О том, что, сколько же можно, и чем дальше, тем глубже вляпывается упрямая Инга, а ведь предупреждали ее! И она и Саныч. И теперь она втягивает их всех, и бедного безропотного Саныча тоже. Все вывертывает по себе, не понимая, каково тем, кто умнее…Кто каркает, отбирая отчаянное молодое счастье.

«Как ты вывернула когда-то свою судьбу, отличница Вика… никого не послушала. Легла в постель, с парнем на десять лет старше, а тебе было — шестнадцать только вот что. И смеялась, от счастья, такого — непереносимого совершенно»…

— Детка. Золото мое. Утром, ладно? Ты спи, а утром…

— Как утром? Я не смогу спать, ба!

— Ну не буду же я ночью грабить бедного Саныча, Инга! Пусть человек поспит до утра, не зная, с кем связался. Хоть один нормальный среди нас человек. Он сегодня у нас ночует, ты не против?

Она наклонилась и поцеловала внучку в щеку. Касаясь рукой стены, вышла, улыбаясь. Бедный Саныч, до утра и не поймет, что это Вику так жарко разобрало в зимнюю стылую ночь. Ну, пусть узнает, какой бывает шальная и хитрая женская любовь, когда евиной дочери что-то нужно от сына адама.

22

У Ромалэ были такие красивые руки, что Инга стеснялась положить на стол свои, поспешно вспоминая о въевшейся под ногти тепличной черной земле и ссадинах на костяшках пальцев. А еще ей было жарко, но и расстегнуться, показывая под распахнутой курткой кофточку с облупившейся молнией, она тоже не решалась.

— Чего не пьешь? — Ром повертел в длинных, смуглых без всякого загара пальцах маленькую кофейную чашку, поднес к губам. И поставил снова, пристально глядя через стол на девочку. Она стесненно нахмурилась и все же подняла руки с колен, взяла свою чашку, следя, чтоб та не задрожала.

В светлом кафе шумела музыка, двери хлопали, впуская крикливых ребят в ярких куртках и модных дубленках. Девушек в пуховых тонких лосинах, заправленных в белые дутые сапожки — и где берут только такие. Знала, конечно, где берут, на базаре, у фарцы, а те покупают у морячья, что ходят в загранрейсы, везут оттуда тюками барахло. То, что подороже, и не барахло вовсе, а вполне хорошие вещи, но уж очень дорогие.

— И где взяла бабки?

Инга быстро поднесла чашку ко рту. Что лучше — сказать или промолчать? Но парень разрешил ее сомнения.

— Горча передал, что ли? Срубил бабла, значит, на стороне?

— Ты что! Он? — она так искренне изумилась, что Ром кивнул в ответ, мол, верю. Но продолжал смотреть с вопросом.

— Это мои. Заработала. И бабушкина зарплата. Ну, так, в-общем, что было.

Покраснела, чувствуя это и злясь на себя. Ром снисходительно оглядел ее турецкую старую курточку, и вместо вопроса тонкие темные брови поднялись, выражая удивление.

— Нихренасе, ты втюрилась, малая. Спиздила у бабки деньги, чтоб малыша своего отмазать?

— Я…

— Ладно, украла.

— Нет. Она сама мне. И вообще, тебе какое дело? Я отдала же бабки… деньги, то есть.

— Не груби, — он откинулся на спинку стула, вытягивая длинные ноги так, что они толкнули под столом Ингины сапожки, — никогда не груби дяде Ромалэ, врубилась?

Почти лежал на стуле, красивый, наглый, с цветущим лицом, и короткими, отлично постриженными волосами. Инга вполне могла понять, почему хмельные барышни в летнем кабаке клеились к одинокому мальчику за дальним столом. Но чтоб сама… эта вот наглость, неприкрытая ничем, напоказ, будто вышел голый и пошел через толпу, расталкивая — эй все, я иду, падайте. И желательно навзничь.

— А ты, правда, цыган? Кличка у тебя такая. Или это имя?

— Нравлюсь? — он весело оскалился, наслаждаясь собой.

— Нет, — честно ответила Инга.

Бережно, чтоб не стукнуть, поставила чашку. Думая, ну вот, сейчас швырнет в нее, сахарницу или свой кофе. Пора пригнуться.

Но наглость Рома берегла его от мелких обид. Такая — непробиваемая совершенно.

— Врешь, — уверенно заявил, и перешел к другой теме, — откуда знала, где искать?

— Сережа сказал. Ну, он даже не понял, что сказал это. Проходили стоянки дайверов, махал там, здоровался. Показал на акваланги, сказал, вот такой себе хочу, в спортмагазине сто раз вертел, у Ромалэ. Когда в Симфе был.

Ром немного подумал. И что-то в расслабленной позе чуть изменилось.

— Угу…. Так ты все магазины обошла, что ли?

— Нет. Я ж с центра начала, с самых больших. Три всего.

Он цыкнул, глотком допил кофе, и лег на стол, кладя подбородок на сложенные кулаки.

— Слышь, Михайлова? (она вздрогнула, Горчик, он так говорил), а ты настырная. И вообще героиня. У самой тряпки чистый хлам, завтра Новый год, тебе, небось, охота в кабачок запулиться, поплясать, шампусика дернуть. А ты вместо этого в своем рванье лазишь, ищешь, кому бабло отдать, за мудака, который тебя бортанул. Н-дааа…

— Я пойду. Ты больше не будешь его трогать? Я же все отдала, что сказал. И не январь ведь. Успела, да?

— Сядь. Сядь, сказал! Пара вопросов есть, к тебе.

Водя глазами, не поднимая головы, следил весело, как потоптавшись у стула, села боком. Тогда выпрямился, снова откидываясь на спинку стула и суя руки в карманы распахнутой дубленки.

— Значит, заработала. Где? И как?

— Да какая тебе…

— Слышь, малая, я тебе сказал?..

Инга тоскливо через его плечо посмотрела на стеклянную дверь. Там за ней — улица, нарядная елка на перекрестке, солнце светит. Ездят машины, люди смеются, праздник.

— Я в теплице работаю, в лесничестве.

— Ясенько. Вопрос второй. Ты, говорят, голенькая любишь позировать? А? Всяким заезжим художничкам? Да не стремайся. И кулаки не крути, о, засопела как. Не боись, пошутил, то не сплетни, я журнал видел.

— Что? Какой журнал?

Ром осклабился, довольный, ползал глазами по застегнутой куртке. И снова уставился в пылающее лицо, вцепился, будто клещами.

— Нормальный такой журнал. Молодежный, о всякой столичной культурке. У нас шеф приносит девкам продавщицам полистать. Смотрю, опаньки, а чья это там пакля на фотке виднеется? Не иначе наш летний дедушко, что у «Джанги» кулачками размахивал. А что это над его бараньей башкой за картина висит? Зелененькая такая, с подушками.

— Перестань!

— А на подушках кто это у нас черненький такой сидит, эдак…

Инга вскочила, скрежетнул по гладкому полу тонконогий стул. Пошла к двери, дергая из кармана перчатки, те зацепились, таща вверх подол куртки. Бросила, ничего не видя от слез, и одна перчатка упала, растопталась подошвой сапога.

Двери, наконец, выпустили ее. На солнце, в яркий предпраздничный мир.

— Михайлова! — парень догнал ее, хватая за капюшон. Повернул к себе, и смеясь, сунул уроненную перчатку.

— Вот я тебя на понт и взял. Держи, Джульетта. Та не ссы, там на фотке тебя и не видно. Ну, нога одна и плечо. Учись, как надо ловить, а?

Шел рядом, смеялся, поддавая узким носком сапога смятые бумажки и ветки, щурился, наслаждаясь собой и солнцем.

— Видела б свое лицо. Я слово скажу, а у тебя уже дальше все написано. Из меня харроший бы следак вышел. Опер какой. Но я об мусарню пачкаться не буду.

Инга почти бежала, тоскливо думая, да когда же он отстанет от нее. Нашла, отдала деньги. И вот. Вива правильно говорила, поди отвяжись от таких. Бедный Серега…

— Я подумал, про теплицу твою. А там никак нельзя травку посадить, а? Прикинь, тихо так, хуе-мое, ты поливаешь, потом соберешь? Я заберу. Будешь при бабках?

— Нет.

— А что так?

Она остановилась, сжимая кулаки.

— Ты серьезно? Да там народу каждый день три бригады. И вообще это запрещено!

— Да ладно тебе, я ж спросил только.

Насвистывая, он все шел рядом, легко успевая широкими шагами за ее быстрыми.

— Ну, а если так… Я тебе привожу клиентов, фотографов, а ты для них фоткаешься. Ну, как с художником этим? Правда, фигура у тебя и рост, не, мне как раз нравятся такие, чтоб с сисечками и было за что подержаться, но если делать карточки… да…

— Слушай. Отстань от меня, а? Пожалуйста!

— Чего ты? Ну, прогулялись, побазарили о делах. Мало ли, вдруг чего выйдет. Я, думаешь, всю жизнь хочу на дядю пахать? О…

Он шагнул в сторону, махнул кому-то рукой. Блеснул Инге ровными зубами:

— Пока, Михайлова, еще увидимся. Хорошего тебе праздничка, Джульетта.

Слова Рома съели все краски вокруг, превратив их в серую пелену слез. Вот значит, как это со стороны. Голенькая, любит позировать, заезжим художникам. И журнал. Его же все увидят, а там в нем — она. Сидит на смятых простынях.

— Куда прешь, под колеса!

Под визг тормозов, она, не глядя, перебежала дорогу, кинулась по узкому тротуарчику вглубь старого парка, уставленного дурацкими раскрашенными статуями гномов и горынычей. Что же это? Серега удрал, бросил ее, с этими разбираться. А Петр тоже хорош, оказывается, картина уже висит где-то, а он и не позвонил, ни разочка. За все ее старания, все жертвы, такая вот благодарность — наглый Ром и его насмешки.

В безлиственных ветках дрались, чирикая, воробьи. Инга пошла медленнее, на ходу вжикнула молнией куртки, и, дойдя к лавочке у толстого платана, села, сложив на коленках руки. Мяла подол, закусывая дрожащую губу. Ужасно, ужасно все и совсем одиноко. И совершенно некому утешить, сказать, да ладно тебе, Михайлова. Наплюй, Михайлова. Ты же… ты…

Что именно ты, придумать не могла. И откинулась на спинку, подставляя солнцу измученное лицо. Мимо проехала коляска, ее толкал парень, смеялся, обнимая свободной рукой некрасивую и очень счастливую молодую женщину. Пробежала собачка, таща на поводке большую старуху в драповом пальто.

… - Как-то я все время — то я и Петр, то я и Сережка… А где же получаюсь я сама? Инга Михайлова, ты кто? Девочка, которая не умеет врать. И все? Ну позировала, думала — спасаю. Денег собрала, снова думала — спасаю. И, наверное, спасла? А дальше что?

Ей стало зябко, и она снова застегнула куртку. Вспомнила вдруг с урока литературы «подай-ка мне, братец Очумелов, шинель, что-то холодно стало» и засмеялась, почти всхлипывая. А темные густые брови уже хмурились упрямо. И если бы увидела ее сейчас Вива, то всплеснула бы руками, с юмором покоряясь, ее детка снова закусила удила, вот же упрямая любимая девочка, Вивина радость и сердечная боль.

— Значит так, — сказала себе шепотом, вздыхая и поправляя волосы, — ни минутки тебе роздыху, поняла? Станешь — сама. Лучшая. Хрен всякие ромалы тебя напугают. И поступать поедешь, не потому что там Петр, а потому что это — твое дело, настоящее. А то будешь, как Ситникова теть Валя, всю жизнь в доме крутиться. А ты, Михайлова…

Вставая, пожалела, что праздники еще впереди. Все закрыто, библиотека и оранжерея. Ничего, переждать пару дней и всем она нос утрет. Нафиг.

Грозно думая грозные мысли, отправилась к автобусной остановке.

А вечером, когда уже совсем стемнело и они с Вивой в кухне резали салат, радуясь тому, что свет не отключили и елка мигает цветными лампочками, прибежала к забору Валя Ситникова, тряся плохо надетой галошей, уцепилась за калитку. Закричала в приоткрытую форточку:

— Ой, та шо падает и падает, тю. Иночка, побеги к нам, там тебе звонят, с Москвы. Та быстрее давай деточка, это ж международный теперь звонок! Пока топчешься, там мужчине денежка ж капает.

И, поспешая рядом с Ингой, тяжело дыша, любопытно спрашивала:

— А то, наверно, ж художник, да? Что у Тони снимал. Ты его спроси, Иночка, может, кто схочет, так у нас две ж комнаты, хорошие.

— Да? — сказала Инга в тяжеленькую трубку, — да, алло?

— Здравствуй, цыпленок…

Она молчала. И Петр, помолчав, с юмором спросил:

— Это точно та Инга, что мне жизнь перевернула? Или другую позвали?

— Это я. Здравствуй.

— А что голосок такой? Не рада мне?

Инга растерянно молчала. Вот если бы спросил, у тебя там ничего не случилось? А он сразу — радуйся, мол, моему первому за полгода звонку.

— Понял. Слушают там тебя. Хорошо, я сам скажу, а ты только говори мне, да, а я буду знать, это значит — да, мой любимый. Да?

Молчать дальше было совсем неприлично, да и Валя крутилась неподалеку, мелькала за полуоткрытой дверью, неслышно ступая и вроде задерживая дыхание даже. Но она молчала.

— Иннга, девочка. Я картину закончил. Даже повисела она в выставочном зале, месяц. Прости, не сказал раньше. Думал прислать тебе фотографии, да пару вырезок, но…

Он вдруг замялся, но так же бодро продолжил:

— Да как-то не успел, все дела, сама понимаешь, суета, праздники вот. У меня большой заказ, на оформление ресторанного зала. Кажется, левая работка, но если с умом подойти, все прекрасно можно совместить, и искусство и шабашку. Только вот время съедается совершенно все. Ты слушаешь там?

— Да…

Я тебе в январе вышлю журнальчик. Там фото и небольшая заметка. Написал журналюга, конечно, фигню, им бы руки поотрывать, за пустопорожнее. Ну да ладно. Ты же умница, между строк прочитаешь. Да?

— Да.

Петр рассмеялся. Хмыкнул.

— Странный у нас получается разговор. Сейчас спрошу «да?» и ты мне ответишь — да…

Инга молчала. И вдруг спохватившись, сказала невнятно:

— Спасибо тебе. Ну, за…

— За что? Молчишь. Ладно, понял. Не за что, милая, я рад, что какой-то новый мир тебе открылся. Будешь знать, что он большой.

«О чем он?», думала Инга, перекладывая трубку к другому уху, не понял, да, наверное, не понял. Ну не рассказывать же при Вале, про деньги. И про Сережу.

— Ладно, — снова раздумчиво сказал Петр.

А Инга взмолилась мысленно, да хватит уже твоих «ладно». И изумилась поднимающемуся в ней раздражению.

— Будем прощаться? — мужской голос становился все более напряженным и бодрым, — с праздником тебя, передавай привет великолепной Виве, и мушкетеру своему тоже. Как он там, кстати?

— Уехал.

— Ну, поболтается где и вернется. Ты там аккуратнее с ним, поняла? Скучаешь?

— Да, — ответила Инга сломанным голосом, — да, очень.

Отвернулась от Вали, которая делала ей знаки из двери — про комнаты, не забудь же!

— Ну, славно. А я уж боялся, забыла меня совсем.

Она открыла рот, недоуменно сводя брови. Решил, что про него сказала. А она же…

— Цыпленок, пока-пока. Я тебя целую, милая летняя девочка.

— Петр! Подожди!

— Что?

— Тут Валя спрашивает. Теть Валя. Если кому надо, то у нее комнаты.

И замолчала, с удивлением слушая, как он хохочет. Оборвав смех, Петр сказал:

— Ну, уморила. Ладно. Тьфу, да что привязалось словечко, будто пацан какой. Инга. Ты слушаешь меня? Я тебе писал, и еще скажу, ты загадай желание, на самый праздник. Я приеду, поняла? И ты меня встретишь. Обещала, помнишь?

— Помню.

— И ты меня целуешь, сейчас вот прямо.

— С новым годом, Петр, — быстро сказала она, и с изумлением глядя на свою руку, прижала трубкой рычаг.

Кивая на Валины благодарности, жаркие вопросы и поспешные рассказы о том, как нужны жильцы-то, выскочила и быстро пошла обратно, встала у калитки, держась за штакетину. Пыталась собрать во что-то стройное ту кучу-малу, которая, вдруг ахнув, насыпалась внутри, торча в разные стороны непонятными углами и краешками.

Ждала. Как ждала-то! Позвонил. И журнал вышлет и сказал всякого. И в конце, прямо просил, чтоб откликнулась, ну не дура же она совсем, слышала по голосу, даже попрощаться никак не мог, тянул резину. А она? Она что?

Прошла мимо внимательной Вивы, стоящей у стола с большим ножом.

— Ба, я полежу. Устала что-то.

И войдя в комнату, выключила ненужный свет, повалилась на постель, поджимая к животу ноги в шерстяных носках. Сунула руку под подушку и вытащила листок с Сережиными словами. Вот все и расплелось, и заново сплелось. Мальчик Сережа… Ты, говорит, живи, как хочешь слова не скажу. Нескоро только то будет. Господи, а у нее даже фотографии его нету! Ни одной. Хоть бы в Керчи затащила в ателье, пусть криво косо сделали, но пусть бы была. А теперь он в Чакви. Может, и там его нету. И зря она обижается, посмотрела на Рома поближе, послушала. Да от таких на край света сбежать и то мало. Бедный, бедный Серый, ее мальчик-бибиси. Вива сказала — только чудо может все изменить. А ее любовь? Вдруг чудо — это как раз любовь? Только любить нужно так горячо, как сумеется.

Она повернулась и села, сердито вытирая щеки свободной рукой. И снова Вива права — да Инга за все шестнадцать лет не ревела столько, сколько из-за этого тощего пацана с карманами. А Петр, ну, что Петр. Она сама его, получается, заставила. Ходила следом, вздыхала, навязалась. Да он радоваться должен, что так все сложилось. Провел хорошую неделю. Кто она ему — обычная девчонка, за три тыщи километров. Даже и не красавица совершенно, хоть и похваливал. И все, что хотел, все получил, картина вот есть. Все что могла, сделала.

— Ты меня оставь, — сказала шепотом, баюкая у груди листок, — я хочу только с ним, я выбрала. Спасибо тебе. И прости, ну так получилось. Дура я Михайлова. Но знаешь, я ужасно рада, что он — один у меня. Когда было вас двое, хоть порвись.

Она легла, натягивая одеяло. Положила на грудь листок и прижала его ладонью. Закрывая глаза, подумала, радуясь, как много у них есть, чтобы вспоминать. Они молодцы. Есть тайная комната и он сидит рядом, в темноте. Есть его ладонь, когда она проводила пальцем, колючки искала. Обрыв на Атлеше. Она сама его поцеловала тогда, и она — молодец. А еще — осенняя Керчь, песок на длинном пляже, вода и он по пояс, держит ее, когда сидит, обняв его ногами, и оба смеются. Целуются мокрые. И эта чудесная печка. Матрасы. Да это самая лучшая ее осень. Нет. Пусть дальше будут еще лучше — всякие времена у них. А пока она будет лежать и вспоминать ту первую в Керчь поездку. И травы на склоне над широкой водой.

Вива прошла коридором. Заглянув, в узком луче увидела мирное счастливое лицо. Не стала будить, просить раздеться и лечь нормально. Закрыла дверь и вернулась в кухню, резать картошку и колбасу.

За три тысячи километров в небольшой мастерской, освещенной яркими лампами, стоял Петр Каменев, держа руки в карманах серого халата, смотрел на картину, висящую на длинной стене.

Черт знает что! Месяц собирался позвонить. И все откладывал, скучно думая — услышит, как она затрепещет там, начнет спрашивать, будет ждать, вдруг позовет приехать. Придется говорить ей натужно веселые нежности, подшучивая вроде бы, но зная — она убежит и ляжет — мечтать о том, что внутри этих вроде бы шуток. И не хотел. Обижать не хотел, враньем. Трусливо подумал было — спустить все на тормозах, забыть, и она забудет, ведь целый год. Для нее, малявочки год — почти полжизни. Но все же превозмог сам себя, герой куда-там. Сыграл в благородство, исполнил обещание. Поздравить, сказать о картине, о журнале. Вышлю, мол.

Но она его опередила! Холодный голос, эти размеренные «да», и слышно же было — хочет, чтоб скорее попрощался.

— Так радуйся, — сказал вполголоса с раздражением.

Инга смотрела на него с постели. Следила отчаянным взглядом, в котором рождалось понимание — все кончено, все, что было только что и чем еще дышит смятая постель и разбросанные подушки, все уходит, не остановить. Уходит первый мужчина, и уносит с собой ее нежное девичье счастье. Это было — и в опущенных плечиках, в полной, совсем женской груди, в бедре на фоне зеленовато-белого, таком смуглом. Маленькая дикая девочка. Картина почти гогеновская по широте и небрежности мазков, по размаху, но нет в ней его спокойного мира, а есть спрессованное в темном комке фигуры — облако дивных и сильных страстей.

Телефон зазвонил и Петр, резко поворачиваясь, дотянулся, срывая трубку.

— Да! Да, ты… А… Хорошо, Наташа, куплю. Конечно. Да, скоро. Сказал же — скоро! Через час закруглюсь и выйду уже. Что значит ночью? Ты понимаешь — я работаю! Один да!

Бросил трубку.

И пнув по дороге пустую банку, сел на тахту у стены. Лег, закидывая руку за голову. Выругался, услышав — рукав халата треснул от резкого движения.

— Ты что? Вляпался, свет Каменев? Влюбился, что ли, на старости лет?

Но глядя на трещины потолка, понимал, давно уже понял, дело тут не в любви к совсем молодой девчонке. Дело — в картине.

23

Вадя пришел за полтора часа до боя курантов, и Наташа за руку втащила его в светлую, полную народа, смеха, огней и сверкающего елочного дождика комнату.

— Штрафную! — заревел кто-то из-за стола. И все захлопали, поддерживая.

Ворочая шеей в узле модного галстука, Вадя нашел глазами хозяина, поднял вверх большие руки, потрясая в приветствии. И с юмором покорился напору Наташи, которая, усевшись, тянула его на свободный стул рядом с собой. Каменев помахал рукой, улыбаясь, мол, нормально, сиди. И продолжил, привставая, разливать в подставленные фужеры шампанское.

— Брют! — закричала молодая женщина, пригубливая свой бокал, — терпеть не могу брют, кислющий. А этот м-м-м…

— Голицынские погреба, Лерочка, — обиделась Наталья, обнимая Вадины плечи голой рукой в россыпи чеканных браслетов, — Петя каждое лето привозит. Из Крыма.

Все загомонили, пробуя, кивая, сверкая зубами и плечами, поворачивая друг к другу разгоряченные лица. Петр шутливо раскланивался, прижимая к белоснежной рубашке ладонь.

— В этом году наш Петруха не только брютом затарился, — густо засмеялся сатанически черноволосый сосед Лерочки, возя вилкой в салате.

За длинным столом, где собрались полтора десятка человек, вдруг повисла короткая тишина. Кто-то кашлянул. Петр улыбнулся со злостью, в ответ на пристальный взгляд Натальи. И вздрогнул. Рядом с треском хлопнуло.

— Ой, — девушка с круглыми глазами держала хлопушку, такую, совсем из детства, с накрытым пергаментом пятачком. Сейчас бумажное окошко раскрылось рваными лепестками и весь стол рядом с виновницей, все тарелки и стаканы погребены были под редким слоем цветных конфетти.

— Тут хвостик. А я думала…

— Эх, котята, и хлопушек-то настоящих не видели никогда, — заревел Вадя, — все бы вам лазеры да компьютеры.

Смеялся, целуя Наташину руку, а она, отдав ему узкую кисть, по-прежнему смотрела на мужа.

Петр поднялся, выбираясь, и извинительно трогая плечи в пиджаках, голые плечи, плечи в цветном шелке, прошел к выходу.

В разоренной кухне встал над столом, уставленным грязными тарелками. Раскопал красную глянцевую пачку и, выбив оттуда сигарету, приоткрыл дверь на лоджию. Прикурив, выдувал дым в узкую щель — черная ночь над белым снегом. Дым, толкаемый ледяным сквозняком, забирался обратно.

— Прячешься, — низким голосом сказала за спиной жена, — допрыгался, уже все над тобой издеваются.

— Наташа, не сходи с ума.

— Не слышал? Это про девку твою.

Петр возвел глаза к изукрашенному лепкой потолку. Ломая сигарету, выкинул ее на нетронутый снежок лоджии и захлопнул дверь.

— Какую девку, Натали? Генка мне все уши прожужжал, ты где взял вдохновенье, брат Петруша. Каждый день насчет этого по сто раз в мастерских долдонит. Не девка, Ната. А то, что сумел написать, наконец-то что-то стоящее!

— Да?… — она оглядывалась, будто собирая взглядом по празднично захламленной кухне свои снаряды, пули, патроны и метательные ножи. Все, что можно обрушить на голову мужа. Упреки, обвинения, язвительные издевательские вопросы.

— Да! — рявкнул Петр. И обогнув стройную фигуру в трикотажном мини-платье, быстро шагнул в сторону шумного зала с гостями. Под рукой затрезвонил телефон и он, схватив трубку, рявкнул так же:

— Да!

Остывая, вслушался.

— Да, Лилька. Как? В «Лагуне»? Ну, вы даете. Хорошо, сейчас буду. Да ладно тебе, сейчас прям и буду. Держи маму, я побежал.

Сунул трубку Наталье. И стал быстро дергать молнии на зимних сапогах. Топая обутыми ногами, прошел в темную спальню, вернулся, неся за горлышки две бутылки шампанского, поднял, показывая жене. Та, уперев в бок тонкую руку, кивала, смеясь в трубку, и обжигая мужа злым взглядом.

— Да, Лиля, конечно. Нет, сидите уже сами. Папа уже идет, да. Передам приветы. Целую в нос. А твой мачо тоже там? Поздравь, да.

Отняв трубку от уха, кинула в спину Петра, обтянутую дубленкой:

— Так где встретишь?

— В Лагуне. С дочкой.

— Ясно.

Он хлопнул дверями, стараясь не услышать, как женский голос еще угрожающе снизился. Сбегая по ступенькам, отвечал язвительное, мысленно:

— Нет, дорогая, полечу в Крым, на крыльях любви блядь. Как раз за сорок минут успею.

Лилька вертелась напротив, освещенная мигающей витриной ночного кафе. Махала рукой, цепляясь за рукав своего «мачо» — одноклассника Севы, худого и медленного, как богомол. Петр, вспотев от быстрого хода, пересек почти пустую улицу, махая рукой дремлющей под фонарем машине. Взлетел по ступенькам, обхватывая Лильку. Поцеловал в короткий нос, совсем такой, как у матери. И суя Севе бутылку, оторвался и сбежал по ступеням.

— Па-ап? Ты куда?

— В мастерскую. Маме не проболтайтесь.

— А если я позвоню? Тебе? — зазвенела Лилька хитрым колокольчиком, дразня отца. Тот, усаживаясь, махнул рукой.

— Да хоть приезжайте. Один буду. Поправлю кое-что.

Мягко хлопая дверцей, назвал адрес, радуясь — дороги пусты и недалеко ехать.

— За полчаса успеем, шеф?

— Пятнадцать минут, — флегматично ответил водитель.

И, становясь у светофора на совершенно пустом перекрестке, так же флегматично внес поправку:

— Ну… двадцать.

Выскочил возле серой коробки старого дома, бегом, пятная свежий снег, обогнул и взлетел на узкое крылечко в торце. Громыхая ключом в железной двери, взглядывал на часы, не видел ничего из-за рукава и, выругавшись и одновременно сердито смеясь над собой, ворвался внутрь, хлопнул, щелкая язычком замка.

Побежал по лестнице на третий этаж. Гулкий топ прокатывался по перилам и ударялся в стеклянные квадраты, подсвеченные уличными фонарями. Мешался с тяжелым дыханием.

«Каменный гость, тоже мне». Но насмешки над собой не убавляли скорости, с которой пролетел пустой общий зал, уставленный скульптурами и увешанный по стенам полотнами, кое-где затянутыми тканью. И только в узком коридорчике, с чередой неярких матовых ламп на потолке, замедлился, сжимая в руке ключик. Утишая дыхание, подошел к своей двери и сунул ключ в скважину.

«Буратино, чтоб тебя».

Включил свет. Стаскивая дубленку, бросил ее на диван. И сел рядом, нагибаясь к замусоренному журнальному столику. Нашел ножик, отковырял проволочку на пробке. Придерживая рукой, освободил горлышко. Бутылка тихо пахтнула, покоряясь. В мутный стакан полилась светлая, как мягкое солнце, струя.

Беря в руку стакан, наконец, посмотрел на часы. Без десяти. Эк все верно сложилось. И Лилька вовремя позвонила. И даже идиот Генаша правильно дернулся со своими шуточками. А то не хватило бы запалу, сбежать.

— Думаешь, я совсем дурак, да? — обратился к Инге, глядящей на него смутно и настороженно из-под упавших на лоб черных жестких волос.

Поднял стакан, собираясь что-то сказать. Но покачал головой.

— Не дело так. Давай-ка, цыпленок, сюда иди.

Инга склонила голову, глядя испытующе. Он, ждал замерев. Улыбнулась, подняла руку, откидывая прядь со скулы. И спуская с постели смуглые ноги, легко спрыгнула, сначала с кровати, потом за раму картину. Зеленоватый свет дотягивался, трогая плечи, и отпускал, уступая место свету желтому.

Во весь рот улыбаясь ответно, Петр подхватил рабочий халат, накинул на девочку. Моргнул, и вот она сидит рядом, поджав ноги, видны пальчики с круглыми ноготками и пятка.

— Шампанское, Инга. Брют. Терпение и брют все перетрут. Ты извини, я напился сегодня. Сели, как положено, в восемь. В десять провожали старый год. Представь, за столом четыре часа, а? Кто угодно сдохнет или с тоски или с обжорства. А им — ничего. И мне было всегда — ничего. Держи мой стакан. Много не пей. Тебе конечно, уже шестнадцать. С половиной, да? Но все равно ты еще щенок. Цыпленок.

Он допил шампанское и быстро налил снова. Прислушался к выстрелам и крикам с улицы. Засмеялся, салютуя стаканом.

— С новым годом! С новым годом тебя, Петруша Каменев, урод и слабак. Ох, прости, девочка, с Новым годом тебя, красавица. Ты не думай. Я знаю, что ты картина. Но ты ведь знаешь, что я знаю, так?

Он поставил пустой стакан на колено, и, вертя его, стал говорить, слушая сам себя.

— Я много думал. Теперь хочу вслух сказать. Тебе. Ты хорошо смотришь. И слова слышишь. Я ведь там, когда краснобаил, не думал об этом. Ты слушала. Тебе было важно, что я скажу. А не просто — ах со мной говорит столичный дяденька, во, я какая. Потому потерпи еще и послушай.

На секунду ахнулся внутри себя в горячий стыд, пришла мысль трезвая и надменно его рассмотрела сверху. Пьяненький мужичок, убежал от гостей, и напивается дальше, сам-один, беседуя с воображаемой девчонкой. Голой под серым измятым халатом.

Медленно повернул вспотевшее лицо. Инга сидела, согнув одну ногу и обнимая ее руками. Смотрела очень серьезно. На его осторожный взгляд кивнула. И улыбнулась. Как та, настоящая. Сперва засветились глаза, черные, по капле стали светлеть в глубокий оттенок умбры, будто солнце достало дно темного колодца. Потом изменились еле видные складочки в уголках губ. Пухлых и ярких, как у ребенка. Петр кивнул. Вылил в стакан последнее — из бутылки. И делая медленные глотки, отмечал ими паузы в монологе.

— Я знал, что все получится. Как только она пришла и перед глазами встала, сама. Еще не писал, а она уже была. Не сам придумал. Потому осталось только принять. И работать. Я рад, что мы с тобой успели, главное. Но…

Стакан снова встал на колено.

— Того, что будет за этим, я не знал. Когда закончил, у меня сердце пело. Не было ее, этой картины в мироздании, и вот она появилась. Будто разделила собой время. До себя. И после. Мир с картиной в нем. Понимаешь?

Инга кивнула. Качнулись темные волосы, цепляя прядкой завернутый воротник халата. Петр бережно поправил его.

— Вот так. Да… И я дурак, думал — все увидят. Поймут, что в ней — поет все. Глянешь, и начинается внутри музыка, медленная такая, правильная. Романтично, да. Но я же не крановщик, черт! Я художник! Так и должно быть.

Отпил еще и пощипал бороду привычным жестом.

— А вместо этого встала вокруг тишина. Висишь ты в светлом зале, на просторной стене. Вокруг другие работы навешаны. И мои, конечно же. Масло, акварельки. Море солнце лето пляж. Скалы парус сосенки елочки. И ходят люди, ахают, головами трясут. А к тебе подойдут и — молчат. Глаза отводят и скорее-скорее к сосенкам-елочкам. И я как дурак, вырядился, в лучшем костюме. Переминаюсь и аж стал в глаза каждому заглядывать, чуть не за рукав тащить. Да увидь же. Погляди, на нее. Смотри, как! Так и простоял весь первый день, до закрытия. Брови на лбу, рот открыт. А че это с ними думаю, ребята, вы ослепли, что ли, все? И самое обидное, цыпленок, Лебедев приходил, да. Зыркнул издалека, и молча ушел. Мне потом сказали, мужики, Генаша сказал жалеючи, вот мол, промахнулся ты Акела Каменев со своей несовершеннолетней махой. А у самого глазки блестят. Я говорит, слышал, как у Федор Василича спрашивали, и что мол, думаете, о новом Каменеве. А тот и ответил, как укусил, да где он новый-то. Как был слабак, так и… Эх…

Я же думал, на руках будут носить. Ну ладно, свой брат художник, они, конечно, ручки за спину попрячут, да еще ножкой толкнут, чтоб упал поглубже. Но этот! Он же мне когда-то, да еще студентом я был, нихрена не умел. Он сам мне говорил, с этого курса, Петруша, одна на тебя надежда. Не подведи. А когда я что-то сумел, наконец, я, значит, оказался — слабак? Да еще ладно мне бы сказал. А то — Генчику. И остальным.

Петр покрутил пустой стакан, размышляя. В зале, в дальнем ящике хранилась у него заначка — пара-тройка пузырьков медицинского спирта. Если до утра тут куковать, то можно и напиться в хлам, все лучше, чем возвращаться домой, толкаться среди пьяных шумных гостей. Слушать издевочки и насмешки. А как же она? Будет сидеть рядом, смотреть, как он жрет спирт, разводя его водичкой из-под крана?

Помня о презрительном «слабак», минуту поколебался. Встал, проведя по темноволосой голове рукой — еле касаясь, боясь — тронет крепче, увидит пустой диван. И обнаженную девочку на смятых нарисованных простынях.

— Ты… прости. Я сейчас.

Спирт булькал, выливаясь, и был похож на мертвую дистиллированную воду. Только запах от него шел — еще мертвее, чем от аптечной воды. Петр опрокинул в рот стакан и прижал манжету к глазам, промакивая выступившие слезы.

— А-а-аххх… Все. Капец.

Язык у него заплетался. Укладываясь на скрипнувший диван, терпеливо подавшийся под тяжелым телом, как подавался часто, под телами других, и часто было их двое — мужское и женское, прекрасное, за то и взятое сюда, в мастерскую художника, смущенно кривясь, подумал о такой же заслуженной тахте в старой мастерской, откуда переехал, стараниями кореша Вади. Тахта подавалась под ним и его натурщицами. Множество раз за полтора десятка лет. И всякий раз он кричал в ответ на обвинения Натальи «да что ты понимаешь, а… я — художник, мне это надо, иначе я никто, мертвый, тьфу, пустое место!»

— А главное с-сделал, видишь, без всякой тахты… да…

Устраивая лохматую голову на Ингиных коленях, смотрел снизу на смуглую шею, подбородок. Вот наклонилась, приближая глаза, слушая внимательно его смешок.

— Соврал. Снова сов-рал тебе, девочка-правда. Был секс. Ты и не поняла, что он был. Все это, что я с тобой делал, даже и не входя, это был — секс. Такое мучение, и такое… такая… сла-а-адость такая. А думать каково было о тебе? Прости. Знаю, простишь. Но…

Вытянул руку, касаясь скулы. Тронул уголок губ. Девочка смешно сморщилась и засмеялась, пальцем растирая щекочущее прикосновение.

— Цыпленок. Ну… как есть цып… И не поняла даже, главного. Когда уже совсем, когда пришел твой этот Сапог, почти пришел. Между нами случилось. Такое вот. Чего раньше никогда.

Помолчал и вдруг сказал совсем трезвым голосом:

— Этого я не понял. И до сих не пойму никак. Что выросло, а? Между нами, голыми, когда мы с тобой навстречу летели, что это было, Инга? Если бы ты видела это! Или — видела? Молчишь. Правильно… ты же — картина.

Голос его слабел и глаза закрывались. Укладываясь головой на ее колени, положил руку под щеку, вздыхая, как то делала Лилька, засыпая на его коленях в машине. Наташка за рулем, оглядывается, улыбаясь. А Лилька чмокает, спит, и профиль у нее… полосатый от фонарей, которые мимо.

На мгновение открыл глаза, пытаясь повернуться, но сил уже не было.

— Погоди. Это что щас? Ты опять, что ли? Ты… черт, это ты делаешь, да?

Неясный свет за передним стеклом, женская головка на шее-стебле, и на переднем плане спящая на мужских коленях детская голова в светлых кудряшках, и в них запутался фантик.

«Если сумею…» проплыли в голове сонные слова. Если сумею…

Настоящая Инга не услышала слов, которые говорил ей Петр в новогоднюю ночь. Когда он ехал в машине, поднывая от нетерпения, она и Вива тоже ехали, удивляясь и разглядывая темные обочины через бликующие стекла старого москвича. Сонный, как всегда, Рафик со вкусом зевал, откидывая гордый профиль и разевая рот во всю ширь (тогда москвич вилял по пустой дороге, но сразу выравнивался), а Саныч рядом сидел прямо, с такими же гордо расправленными плечами.

— Саша, — сказала Вива, смеясь и заваливаясь на Ингу в крутом повороте ползущей вверх дороги, — ты полон сюрпризов!

— Это вроде подарок, — повернувшись, объяснил Саныч, — думал, понравится. Тебе ж. Погоди, доедем.

— Мне уже нравится, — заверила женщина, и мужские плечи еще расправились.

Встали на самом верху, на небольшой смотровой площадке, там гулял ветер, теплый, и от этого слегка тревожный. Облапал людей, что вылезли из машины, запахивая второпях накинутые пальто и куртки. И притих, давая им оглядеться.

Внизу лежала черная каша лесов, сдобренная горсточками огней. У самого моря огни расползались, отмечая береговую линию, там прерывались местами, не одолев кинутые в воду мысы и оконечности гор.

Вива обхватила Ингины плечи рукой и вместе они подошли к самому краю площадки. Тут парапет был выломан, вниз тускло белели горбатые камни.

— Место для полетать, — задумчиво сказала Вива.

Инга фыркнула, глядя вниз:

— Кто-то уже…

— Да просто побаловались, силу показывали, вон смотри, перила валяются в кустах.

Саныч зазвенел позади, и обе повернулись, смеясь и подхватывая холодные от ночного воздуха фужеры.

— Рафик? Давай.

— За рулем же, — отказался водитель, быстро вылезая и беря фужер. Повел рукой в темном воздухе, и внутри светлого вина мелькнули дальние огоньки.

— Ну? — после небольшой паузы, когда стояли, оглядываясь и слушая дальние звуки, Саныч в очередной раз проверил часы, задирая рукав, — ну… с новым годом, да?

Курантов ниоткуда слышно не было. Но через минуту, когда уже позвенели стеклом о стекло и пили, прижимаясь друг к другу плечами, снизу, от горстей света стали слышны маленькие далекие крики, полетели в ночь ракеты, тоже отсюда крошечные, как цветные искры. Не долетая, описывали полукруг и падали, теряя цвет. А на их место взлетали новые.

Инга посмотрела влево, куда уходила ниже по склону широкая лента шоссе. Там стояла сплошная темнота, но она знала, за ней, еще через один город, будет новая темнота, и она упирается в неяркие и редкие огни приморского города. Где в последний раз они были с Горчиком.

«Загадай желание» сказал в голове голос Петра, за-га-дай. И я приеду. А ты меня встретишь. Это все, что я просил у тебя, цыпленок. Делай там, что хочешь, но я приеду, и ты меня встреть.

— Ты загадала желание, детка? — Вива держала бокал у лица, Саныч стоял позади, обнимал, положив подбородок на ее плечо.

— Сейчас…

Инга отвернулась и пошла, к самому дальнему краю площадки, чтоб не слышать, как они разговаривают и смеются, как покашливает Рафик, тоже вступая в беседу.

Тут, на границе асфальта, куда выступали темные кусты, была своя тишина. Так странно, думала Инга, она сама по себе, я слышу машины и дальние крики, стрельбу, а еще разговор поблизости. А тишина стоит и можно потрогать ее границы.

И, стоя внутри маленькой отдельной тишины, доброй к ней, готовой принять и кивнуть головами растущих ниже площадки сосен, Инга закрыла глаза, но сразу открыла их, обращая к дальней темноте, лежащей у пролива меж двух теплых морей.

— Хочу быть там. Всегда. Где широкие те степи, и множество трав. Я и Сережа. С ним хочу быть.

Допив теплое от руки вино, закрыла глаза, прислушиваясь — ответит ли ей что-то. Но все вокруг молчало, нежась в тепле зимней ночи, неслышно ворочался туман, готовясь перед утром выползти из своих ям и щелей в камнях. А пока просто поднимался, без слов, оседая на волосах и скулах мельчайшими капельками.

Девочка моргнула, вытерла мокрые от влажного воздуха ресницы и вернулась к машине.

Уселась, уже вперед, потому что Саныч пробился на заднее сиденье и там обнял Виву за плечи, выпрямился истуканом, вперив орлиный, не хуже Рафикового, взгляд в переднее стекло.

Вниз ехали медленно и осторожно. Рафик мурлыкал что-то тягучее, притормаживал, когда дорогу заполоняли зыбкие клубы тумана, и, наконец, они въехали в него целиком. Инга подалась вперед, глядя, как фары обшаривают комки и мягкие свертки, пытаясь развернуть и вытащить из слоев тумана еще один участок дороги. Это было красиво, будто они все вместе въехали в сон. И спят его.

У самого въезда в поселок откинулась, закрывая глаза. Хотелось спать по-настоящему. Хорошо, что он наступил, этот новый год, и его можно начать уже жить. Времени, оказывается, так мало, хоть и кажется оно бесконечно-тягучим. Учеба. Да, она все сгрызет, тем более, нужно ждать Сережу. Три месяца по своим Чаквам и прочим Кавказам. До самого почти апреля. А потом она снова поедет к нему, и будет кататься в Керчь весь апрель. Тогда времени на учебу станет поменьше. А дальше он снова уйдет в рейс, наверное, в мае. Увидятся уже на ее день рождения, в конце июля. Он обещал. Она потребовала, чтоб он ей пообещал. Любит — значит, получится.

Дома сонно выпила полчашки чая, отъев все кремовые розочки со своего куска торта. И поцеловав бабушку в щеку, ушла спать.

Валясь на постель, стаскивала свитер, укутываясь в одеяло. И сразу включая перед закрытыми глазами свое любимое кино. Про Сережку, как стоит наверху, готовясь прыгнуть. Атлеш, скалы…. А потом, лежит рядом на песке, повернув голову, смотрит на нее — близко-близко. Камыш, Керчь…. И ей уютно, и ни капельки не стеснительно, что его серые, с зеленым отсветом глаза совсем рядом с ее глазами и носом. И так здорово, что там, далеко от глаз, его нога трогает ее ногу. Дурак ты, Горчик, думает, совсем засыпая, такой дурак, как это — нескоро увидимся. Нет. Увидимся. Я загадала.

В маленькой кухне, с калящимся в углу обогревателем, двое молчали над разрезанным тортом и чашками.

Саныч хмыкнул, прокашлялся. Ковыряя ложечкой свой кусок, спросил:

— Ей-то скажешь? Кроме тебя никто ж. До конца рейса.

Вива вертела в пальцах чашку, наклоняла, и чай подступал то к одному краю, то к другому.

— Не знаю, Саша. Вроде и нечестно молчать. Но не хочется ее мучить. Может, пусть пока? Вдруг он сам объявится?

— Та. Лучше б и не объявлялся. Василич сказал ориентировка на него лежит в кадрах. Уж не знаю, как почуял, но если б не сбежал в порту, то на пароходе его и взяли б, вернули. И следствие. Что-то там с наркотой, Вика. Ганжа.

— Господи, — мрачно ответила Вива, ставя чашку на скатерть, — нашли тоже наркотик, коноплю, что кругом всегда росла.

— Ну… росла да. А теперь видишь, за три грамма три года могут влепить. Особенно если некому за парня заступиться. А у него тока мать-змея и боле никого.

— Может, ты как-то поможешь, а? Все ж знаешь директора.

— А как? Я мальчишке никто. И вообще никто, сижу вот списанный в бессрочный отпуск, только рыбалкой и кормлюсь, ни денег, ни толком работы. Думаешь, Петровичу нужно — из-за сто лет тому кореша работу терять?

— Прости, Саша.

Елочка у окна, терпеливо трудясь, вспыхивала огоньками гирлянды. И гасла. Снова загоралась. Саныч сьорбнул чая. Положил на стол темные руки.

— Знаешь, Вика, за что тебя люблю? Вот за эти вот, прости Саша. Да еще как ахаешь, когда я сказки свои рассказываю…Обогреватель принес, а ты руки сложила, и — ах, вроде я тебе мерседес подарил, сразу с шофером. Умная ты баба, Вика-Виктория. Я с тобой сразу и царь и герой.

Вива засмеялась.

— Это ты, Саша, умный, понял и ценишь. Чего ж ходил так долго чай пить, вот же — умный, а дурень. Часто думаю, надо жить, как они живут, эти воробушки — решила и полетела к своему Серому, никого не слушая. И теперь есть у нее свое счастье, потому что не побоялась за ним полететь.

— Разберемся, — сказал довольный Саныч, — не трусь, Вика. Как рейс кончится, придумаем что. Разберемся.

И гордо, как Рафик, расправил плечи.

24

Новая картина была яркой и одновременно мягкой. Плыли за стеклом машины размытые городские огни, очерчивали иголочки женской стрижки и линию шеи. Цветное пятно фона, темные границы, и на переднем плане жесткие мужские колени, рука, детское лицо с закрытыми глазами — мягко освещенное светом застеколья.

Петр стоял, не отводя глаз, медленно вытирал руки, раздумывая спокойно — вот тут чуть подправить, осторожно, не напортачить бы. И там, у краешка стекла, сделать ярче иглы света, от них ляжет блик…

Держа в руках полотенце, повернулся на почему-то изменившуюся тишину за спиной. Хотел поздороваться, но промолчал, помня обиду и не зная, как говорить потом и что. Спрашивать ли, или показывать и делиться радостью, вот, Федор Василич… вот!..

Лебедев сделал шаг и встал рядом. Плечом к плечу, стояли и смотрели. Как сам Каменев везет домой спящую маленькую Лильку, такую тихую, светленькую. Вернее, везет их Наташа. Какой была она десять лет тому.

— К выставке успел, вижу.

Петр не понял, что именно прозвучало в голосе старика. Осуждение или похвала. На всякий случай ответил с вызовом:

— Картины должны быть на виду. Разве нет?

Лебедев кивнул и усмехнулся. Шагнул в сторону, поворачиваясь к раскрытой двери. В большом зале кто-то гнусаво пел, голос полз по коридорчику, казалось, стукаясь о стенки и двери, шел мимо, теряя силу.

— И все, Федор Васильевич? С тем и уйдете? — Каменев швырнул полотенце на диван. Обошел старика и захлопнул двери. Тот встал, без удивления глядя из-под бровей.

Каменев вспомнил учителя на старых снимках, да полно их в журналах и справочниках. Был красив, как вот сейчас Генчик. Буйно темноволос, широкоплеч, широкорот. Куда что девается. Только волосы и остались, пустились в свой собственный рост, опуская брови, лохматясь на висках седыми неаккуратными прядями. А сам уже стал уменьшаться. Сколько ж ему…

— Картина хорошая, — безразлично ответил на звонкий вопрос Лебедев, — сам знаешь.

— Знаю! Но от вас хотел услышать. И летняя, о которой ни слова не сказали, а я знаю, она — лучше! Думал. Думал, вы. Ждал!

Оборвал себя, услыхав в голосе нотку почти женского визга. И Лебедев услышал тоже, поморщился, собирая сухой лоб неровными морщинами. Сказал мягко.

— Я тоже ждал, Петруша. Думал, не дождусь. У таланта всякие бывают судьбы. Ты вот себе выбрал кривую. Откуда я знаю, чего от тебя ждать-то. Теперь.

— Поздний. Значит поздний. Ну, так и что? Бывало, и в пятьдесят начинали!

Лебедев распустил морщины и усмехнулся. Похлопал бывшего ученика по локтю.

— Знаешь, Петруша, пока молодые, нам все кажется — не такие, как все. А время идет и глядишь, тапочки те же, что у соседа, и радикулит такой же. И прилечь тянет, как и его, черта, даром, что я заслуженный художник, а он шоферил всю жизнь. Нет, я не о том, что ты тоже не мальчик. Другое хочу сказать. Одна ласточка погоды не делает. И две тоже.

Открыл дверь. Каменев смотрел на сухую, совсем старую руку, посыпанную бледными пятнышками гречки.

— Пиши, конечно. Но что-то не верю я, что вытянешь. Если молодой был и сильный, не стал тянуть, то сейчас силенок у тебя поменьше. Закон жизни.

В приоткрытую дверь снова полез гнусавый голос со своей невнятной песней.

— Вы бы меня поддержали лучше, Федор Василич, — угрюмо сказал Петр в худую под пиджаком спину.

Старик повернулся, держась за круглую дверную ручку.

— Я тебе жена? А без поддержки вытянешь ли? Или всегда кто-то на горбу потащит, пока ты, свет Каменев, будешь ехать и кисточками помахивать?

Дверь хлопнула. Петр с полминуты изучающе смотрел на нее, знакомо обшарпанную и покрытую чужими рисунками. Ушел к дивану и сел размашисто, нарочно громко заскрипев пружинами. Напротив Наташа везла их домой по ночному городу, спрятанному за стеклами. И казалось, пока смотришь на картину, в ней бродит свет, мешаясь с тенями, движутся за стеклами огни дальних фонарей.

Поддержал. Вот уж поддержал старый черт. Петр давил диван, привставал и снова плюхался, а красные губы дрожали и кривились недоуменно. Ничего себе! Пока, значит, малевал свои конвейерные радости, летящими фирменными, то всем был нужен, всеми обласкан. И даже Лебедев вполне мирно с ним общался, да разве нет? И вот, когда сделал что-то, и понял после первой, летней, люди обходят ее молчанием, потому что — слишком уж настояща, чересчур залезает в душу, а кто ж захочет такого… когда сделал настоящее, то вместо поддержки от него, единственного, кто обязан, получил стариковские бурчания и злые взгляды.

«Завидует», прошептал внутри уверенный ласковый голос, оглаживая виски, «ты еще молод, у тебя впереди вторая жизнь, полная взлета, а ему что, только небо коптить, ну еще лет десять, ну пятнадцать».

Но пришла и растоптала утешения другая мысль, трезвая и точная, а потому сильная. Не верит. Устал он верить, и разве ж можно его за то упрекать. Когда говорил с двадцатилетним Петром, то глаза светились, скажет и видно, будто сам в него, в пацана, превращается. И кашлянет, опуская глаза, чтоб Петр не видел, как они у него горят. Он поверил в него тогда. И ждал. Двадцать лет ждал.

— Мог бы и сказать, — угрюмо ответил Петр себе, сидя и разглядывая свои колени, такие же, как на вечерней картине. И усмехнулся. После слов о том, что здоров ты Петруша, на чужом горбу кататься, упрек показался язвительной насмешкой над самим собой.

Он потряс головой и взлохматил волосы, нещадно продирая их пальцами. Так что же — неоткуда ждать помощи или хотя бы поддержки? Что хотел ему сказать сегодня старик? Что не верит? Махнул рукой? Или — что теперь все тащить одному? Всегда? Да полно!

Клонясь большим телом к подлокотнику, подцепил телефон, поставил к себе на колени.

— Наташа? Наточка, у меня к тебе дело. Ты можешь приехать?… а через час? Да понимаю я. Нет, подожди. Не надо так. Черт, Наташа, я же просто хочу!.. Ну, вечером тогда! Мне твой совет нужен. Да! Представь себе!

Швырнул трубку на рычаг. Быстро глянул на кособокую тумбочку в углу и отвел глаза. Там в нижнем ящике катались заначенные пузырьки спирта.

— Не кочегары мы не плотники… — приближался из коридора бодро-гнусавый голос, мешаясь с шагами, — и сожалений горьких… Каменев? Ты тут, Петька?

В двери пролез Генаша, отряхивая полы клетчатой фланелевой рубахи. Осклабился, поднимая перед собой бутылку с золоченой этикеткой.

— А я хожу, думаю, ну на кого не жалко метаксы извести. Чтоб со вкусом, с чувствами.

— В ларьке, что ли, купил, у Маринки? — усмехнулся Петр.

— Обижаешь, — обиделся Генаша, плотно усаживаясь на диван и отвинчивая пробку, — маринкины пойлы сделаны, сам знаешь, на Малой Арнаутской в городи Одесси. А это мне заказчик презентовал, на окончание работы. Семейный портрет, Петруша. Папа-свин, мама-хрюшка, три ребенка-поросенка. Три поросенка, — и загыгыкал, поблескивая черными масляными глазами под черными изогнутыми бровями.

Заторопил, держа пробку рукой, чтоб не выпускать терпкий коньячный дух:

— Давай посуду. Мне скоро с другим клиентом общаться, ща накатим, рукавом занюхаем. А может у тебя какая конфетка есть?

Петр придвинул ближе два стаканчика.

— Ладно. По пятьдесят. Нет конфетки. Мог бы сам принести, два месяца в кабаке, считай, жил, пока стены там малевал.

— Не малевал, Петенька, а расписывал! — Генаша поднял стаканчик. Закатывая глаза, сделал глоток и зачмокал, показывая — смакует.

Наливая снова, кивнул на картину:

— Ты молодец.

Петр с удивлением повернулся к хмельному гостю.

— Молодец, — подтвердил тот, — правильно вывернулся. Чтоб Наташка тебя не грызла, получи, Наташенька семейный портретик. Правильно, друг! А то разве ж им понять, нас, творцов? Небось, всю плешь проела из-за черненькой твоей махи.

Петр махнул в себя коньяк. Морщась, снова подставил стакан, и выпивая в один глоток, поднялся, подхватывая Генашу и толкая его к двери.

— Да. Да. Хорошо понял, так и есть. Прости, Генчик, мне тут позвонить. Надо. И поработать.

— От работы кони дохнут, — назидательно сказал Генаша в закрывающуюся дверь, — ну, как знаешь. Спасибо, за компанию.

Петр ушел к окну. За толстым стволом старого клена, через пустой двор лежала черная тень наискосок, щерилась частоколом антенн, что на крыше. В тени белели старые тающие сугробы. А с другой стороны — уже сплошное апрельское солнце. Взять бы Натаху, рвануть куда в лес. Пусть Лилька там носится среди голых деревьев, чавкая сапогами. Может, уже какие цветы там. И в старый мамин домик сто лет не ездили. Наверное, развалился весь.

Усмехнулся, оттягивая кулаками карманы серого халата. Поедет Лилька, как же. Она со своим Севой только по кофейням и макдональдсам. И Наташку в старую деревню на аркане не затащишь. Да и сам…

Он незаметно для себя оказался рядом с тумбочкой и, рассеянно присев, дернул ящик, по дну которого прокатились к руке темные скляночки.

На крымском берегу, где купался в августе, сейчас, наверное, все цветет. Белое, пенное. Розовое. Такое живое все. На поляне в ярчайшей траве стоит лошадь. А у жеребенка гривка, черная, жесткая. Как все странно получается. Сперва кривился, ах цветочки, лошадки, ах детские сю-сю. После стал это же писать, именно как сю-сю. Народу нравится, да. Народ он такой. Как мама смеялась «красно да голубо, дураку и любо». А после этих двух картин будто с глаз ушла катаракта. Снова видит, настоящее, такое — огромное, существует торжествующе и смеется — плевало я на твои нра и не нра, свет Каменев, я — есть. И белое с пенами, и розовое с серединками, и дитячее со смешной гривкой на яркой траве.

Он одним махом глотнул прозрачную злую жидкость, налитую специально — за один раз выпить. Чтоб не сидеть со спиртом в стакане. Чтоб вроде — задумался. Верчу в руках пустую посудину.

Наталья приехала, когда на улице стемнело и горели такие же фонари, как те, что написал за стеклами едущей машины. Шла по узкому коридору, стягивая перчатку. В кармашке белого плащика в талию звенели ключи от машины. Билась о бедро бежевая сумочка, при каждом красивом быстром шаге. Кивая встречным и помахав Генаше, она толкнула обшарпанную дверь.

И, стоя посреди комнаты, с ненавистью посмотрела на спящего, как младенец, мужа. Свернулся на диване, положив руку под щеку, чуть ли не чмокает, такой во сне счастливый. Только совсем не молочком пахнет от взрослого младенца Каменева.

— Иннга, — пробормотал художник, ворочаясь, — ты вот. А еще к-кто ж…

Кусая губы, Наталья повернулась к картине. Хмуро смотрела на себя, почти ожидая, сейчас повернется голова с модной лохматой стрижечкой, блеснет глаз, блеснут в улыбке зубы.

Но женщина за рулем ехала и ехала, не поворачиваясь, везла куда-то свое богатство — мужа и дочь. И обоих уже не было — таких вот. Да и сама Наталья…

Пройдя по маленькой мастерской, проверила розетки, выдернула на всякий случай шнур настольной лампы. Верхний свет гасить не стала, и двери прикрыла неплотно, а то еще забудут великого творца Каменева, что нажрался и спит, колыхая дыханием невидимое облако перегара. Бормочет имя незнакомой ей девчонки, которую вся Москва, да что там, кто угодно может теперь рассмотреть, в журнальчике — голую на простынях. Где он ее трахал, а после — малевал. Как саму Наташу когда-то.

— Вы его разбудите, через часок, — попросила вахтера, и тот поднял лицо от газеты, припечатанной светом настольной лампы.

— А коли не захочет?

Наташа пожала хрупкими красивыми плечиками:

— Тогда до утра пусть.

В машине, снимая туфли на высоком каблуке, сунула ноги в мягкие открытые мокасины, отъехала к телефонной будке, что торчала у светофора. И выйдя, осторожно огибая лужи, закрылась, сняла холодную трубку. Звякнула монетка, зажужжал диск, гудочек спел в ухо, один и второй и тре-…

— Никита? Ты еще не ушел? Представь, все отменили. Да. Свободна. До утра. Да хватит тебе дуться, видишь, звоню ведь. Ника, ты мой мальчик. Нет, маль-чи-чек. Выходи, я буду через пятнадцать минут, пробок вроде, нету.

Вернувшись, внимательно осмотрела себя в зеркале, оскалилась, проверяя, чисты ли ровные зубы. И подмигнула сухо блестящим глазом сама себе. Иннга, говоришь. Как Генаша кривляется — маха несовершеннолетняя. Ну и мы не лыком шиты.

Петра разбудил телефонный звонок. Морщась, он тяжело сел, хватаясь за голову. Вот же дурак, а ну сейчас отвалится и скатится под диван. Страдальчески рявкнул в трубку, одновременно оглядывая залитую утренним светом мастерскую (опять нажрался, снова заснул тут, черт и черт):

— Да? Кто это?

И застыл, кося глазами и неудержимо улыбаясь:

— Инга? Господи, Инга, девочка! Как же я… Что?

— Петр, — сказал трубка далеким негромким голосом, — ты, ты знаешь, пожалуйста, ты больше Ситниковым не звони. Не надо. А то…

— Не буду, — согласился Петр, растирая лицо пятерней, — конечно, как скажешь. А я что? Вчера да? Оххх. Ну прости, девочка. У меня тут, понимаешь. Мне совсем фигово. Сорвался. А я когда не в себе, я сразу думаю о тебе только. Ну, хочешь, ты сама звони мне, на этот номер. Когда угодно.

— Я не знаю, — помолчав, ответила Инга.

Она стояла в полутемной будке, отгороженная тяжелым стеклом от полупустого зальчика, а там, за распахнутыми дверями пел и кричал красками южный апрель.

— Не знаешь. Давай за тебя будет знать старый дядька Каменев. А? Ну, улыбнись, я не слышу улыбки. Жеребенок ты.

— Мне пора, — сказала Инга, — автобус тут. Пора.

— Подожди! Инга, девочка, мне обязательно нужно с тобой поговорить! Я скучаю!

Через медные удары похмелья он прислушался к тишине и дыханию в трубке. И с усилием пнул себя, да соберись уже, старый черт. Нельзя ее терять. Молчит, не хочет слышать — скучает. Хорошо… Тогда — так.

Он выпрямился и заговорил медленно, держа ее интонацией, крепкой и убедительной, как умел уговаривать, когда ему очень нужно. Как долго получалось уговаривать Наташу.

— Послушай меня. Прости, во-первых, мне стыдно. И дальше. Не о любви, не о всяких там нежностях, я слышу, не расположена. Все серьезнее, девочка. Не скучаю, нет. Я… (выдержал паузу и кашлянул, будто переламывая себя), я… мне нужна твоя помощь. Понимаешь? Кажется, я пропадаю, Инга. И тут — никто. Совершенно никто.

Он замолчал, мысленно заклиная, ну поведись, ты добрая и сильная, ты не бросаешь. Главное, зацепить. Ведь не врет, нужна именно потому что добрая, сильная.

— Я… я могу помочь? Как я могу помочь тебе, Петр?

Удивилась. Конечно, она удивилась. Не торопись, полегоньку, Петруша…

— Ты есть. И мне этого хватит. Люби там да кого хочешь. Только не пропадай, ладно? Я и сам не знал, что так все повернется. Инга, не могу все объяснить, по телефону (он поморщился, прижимая кулак к виску, да что ж голова точно котел медный), но давай мы будем с тобой иногда говорить. Ты звони мне. За мой счет, конечно. Сюда. И я буду звонить. Будто такое свидание назначу. Дружеское. Ты нужна мне, горячая душа, потому что я без тебя не могу писать, понимаешь?

Последнее слово ударило в висок и Петр замолчал, пережидая приступ боли.

— Хорошо, — медленно сказала Инга, — если никак по-другому, я буду. А ты, ну я в понедельник могу приходить, после школы. У меня в понедельник нет работы, так что я в библиотеку буду. И сюда. В шесть вечера. Нормально?

— Ох, да конечно! Ты молодец.

— Мне пора уже.

— Да. Да. Целую тебя в нос, девочка, жеребенок весенний.

— Пока, Петр.

— Инга. Ты там? Скажи еще. У вас деревья цветут?

В голосе он, наконец, услышал улыбку.

— Да. Уже две недели. Сейчас все цветет, такой праздник. Красиво.

— Сто лет не видел, как миндаль цветет. У нас тут яблони, красиво, но позже будут.

— Миндаль. Абрикосы еще. Дикая слива. Алыча, мелкая и пахнет медом. Да, персики уже расцвели, совсем розовые, — она засмеялась.

И Петр засмеялся, прикрыл глаза, летя над радостным эдемским садом. Свет, который проходит через мешанину нежных, как детские ладошки лепестков, он особенный. Падает на траву. И она — зеленая, становится такой — странной. Не отсюда. И не надо никого и ничего, ни парочек, ни старика, ни девочки с веночком. Только вот ствол, побеленный аккуратно, и трава под ним, полная нежных своих иголочек и розовато-сливочных бликов. Суметь бы. Чтоб без всяких ложных символов, мягко ударило одними лишь цветами и светом. Чтоб казалось — оно все растет. Полнится.

— Последняя минута разговора, — сказал чужой голос.

— Инга, — заторопился Петр, — спасибо тебе, девочка, ты скажи, может передать что, поездом? В Симферополь. Или в Феодосию? Подумай там, ладно? Я обязательно…

— Хорошо. Спасибо.

Все еще улыбаясь, он положил трубку и откинулся на спинку дивана. Покрутил шеей, оттягивая скособоченный воротник халата.

Вот оно что! Нащупал, наконец. А с ней и спать не надо, оказывается. Главное, чтоб она слушала и была. Надо же, сколько в ней силы. Три минутки и говорили, а он уже готов снова писать. Третью!

— Что, Федор Василич, а? — сказал вполголоса, беря со стола пузырек и выливая в стакан остатки спирта. Плеснул туда же воды из графина. Поболтал и выпил, запивая из того же графина водой.

Осмотрелся вокруг умиленным светлым взглядом. Все сложится! Не верит он в него. Ха и еще раз ха! За полгода две. Ладно… Сейчас будет еще одна. И следом сразу — четвертая, кажется, она уже ходит вкруг. Трогает лапкой.

Отвинчивая пробку с нового пузырька, рассмеялся. Трогает лапкой! Как про этих, моделек, а теперь вот вместо них наконец-то пришли его картины. Толпятся вокруг, просят — пиши нас, свет Каменев, пиши!

— Все могу! — сказал, вставая и скидывая халат.

Главное теперь, не отпустить ее. Она нужна. Конечно, может он все сам. Но она — главная его страховка. Нет времени рисковать, и нет сил, Лебедев прав.

25

Неотменяемый апрель. Приходит снова и снова, и ему радостно наплевать на людские горести и бедки, ни к одной из них не склонится он, пряча за спину цветущие ветки, вороха лесных и степных трав, чтоб показать — горюем вместе. Нет, держа полными охапками, поет-говорит новыми, всегдашними птичьими голосами — вот я! Я пришел. И буду приходить, всегда.

А может быть так и надо, думала Вива, глядя в светлое окно за выставленным мужским плечом. Кто же еще к нам, с таким утешением, кто расскажет, колыхая теплым ветром, наполненным цветочными сильными запахами, все идет и проходит, но я не уйду. А как доведу вас к порогу лета, то не кану, вернусь обязательно. Какие-то праздники жизни должны быть неотменяемы. И южный апрель — один из таких.

Она села, тихо, чтоб не разбудить мерно сопящего Саныча. Он заснул, неловко вывернув голову и выставив широкое костистое плечо. Вива улыбнулась — на плече редко выросли несколько заблудившихся волосков, отбежав от поросли на груди. Саныч переживал и выдергивал их пальцами, выпятив подбородок и скашивая глаза. Тайком, когда думал — Вива не видит. Дурак Саныч, милый и хороший дурак, оказался такой родной. Когда первый раз легли, то будто оба вошли в одну и ту же тихую ночную воду, летнюю, теплую. И это странно понравилось Виве, которая ожидала стесненно, что непривычное тело с мужским крепким запахом нужно будет перетерпеть. Но он, с виду обычный мужик, не так чтоб видный, не красавец, оказался хорошо жилистым, с сухим немолодым уже, но сильным телом, и что покорило ее, тайно трепетным, как мальчишка. Хоть и думала иногда, покоясь в своем созерцательном плавном равнодушии — все вы мальчишки, но все же, некоторых не принимала. Одышливо потных, торжествующе выставляющих напоказ стремительно хужеющие с годами тела, так же, как и занятых непрерывной заботой о физическом здоровье излишне подтянутых бодрячков, что тянулись из своих пятидесяти в давно убежавшие тридцать. Саныч же просто был. И напоминал ей этим, ну… допустим, гладкий камушек каштана, что созрел и валится с глухим стуком, лежит глянцевый, важный, доказывая — я тут свой, родился, рос, созрел и сделался таким вот, как надо. И как в глубоком тяжеленьком глянце каштана, согретого в руке, взятого просто так — ощущать, в этом мужчине ничего не нужно было подправлять, слегка морщась, или — терпеть.

Она спустила босые ноги на теплый половичок, встала, издалека разглядывая себя в узком зеркале, еще полном уходящих ночных теней. Все же приятно, Вика, что ты сохранила свою дивную фигуру, пусть она помягчала и стала не такой хрупкой, и что волосы лежат тяжелой волной, а седину на висках, ну так Инга поможет подкрасить, седина появилась еще в тридцать, то не признак старости, и у мамы было так же.

Вот лежит мужчина. А ты встаешь и босая, идешь через апрельское утро, голая, как настоящая женщина, мягкое утреннее солнце добро к тебе, оно не рассматривает пристально, а просто показывает в сонной дымке, как хороши плечи и царственна походка. А еще — снова блестят глаза.

— Смотри, Вика, становишься жаркой… — подходя к окну, она улыбнулась, опираясь на подоконник. Волосы свесились, перетекая по плечу и прикосновение было приятным.

— Не напугай. Яичницу, что ли, сделай. Как все.

Он ее разбудил. Ту женщину в ней, что тихо дремала, делая Виву такой спокойной и ко всем приветливой. И она не знала, а хорошо ли это. Знала точно — если что-то изменится, боли теперь не миновать. Но знала и другое, а кто обещал, что все будет неизменно? Бывает ли что-то неизменное? Кроме того, что снова и снова приходит апрель, делая человеков на год старше…

Саныч за ее спиной заворочался, всхрапнул, закашлялся. И стало тихо.

Она не поворачиваясь, улыбалась. Проснулся. Лежит, щупает лицо, проверяет, не слишком ли сладко спал, не слишком ли крепко. И что там во сне делало его тело. Привык один.

— Вика? Ты что там? — голос был хрипловатым и осторожным.

Она обернулась, выпрямляясь. Так и есть, натянул простыню до самого своего индейского носа, лежит, блестит настороженным глазом.

Закидывая волосы, пошла к нему, скручивая волну в жгут, а он сразу же лениво расправлялся, щекоча спину. Села рядом, кладя руку на живот, укрытый белым.

— Хочешь, я тебе сделаю завтрак? Я плохо умею, у нас Инга вечно готовит всякое, придумывает. Но могу яичницу. Или бутерброды. У тебя масло есть?

— Не, — отказался Саныч, подумав, — не надо завтрака. И Инги не надо. Пока что. Знаешь, Вика, я маленький был, мы с пацанами в кино ходили. Я не помню, как фильм назывался, раза три или четыре я его смотрел. Про викингов. И все думал, ну, какие враки показывают. Королева там одна. Вот сильно на тебя похожая. Ходит так. И волосы такие.

— Враки…

— Погодь. Там сперва ее крадут, значит. А уже после — у ней дети взрослые. А она все — королева. Так я пацан, значит, в начале кина в нее влюблялся. А к середине сильно расстраивался, вот думаю, это ж ей сколько? Старше значит матери моей? Та тю. Аж в последний раз и досматривать не стал. Потом все ждал, снова покажут, а уже ни разу не показали.

— Ты комплиментщик, Саша.

— Ну вот. То, что думал враки, видишь, оно правда. Смотрю, и аж хочется ругаться.

Вива открыла рот, и расхохоталась, таща на себя край простыни и укрываясь от Сашиного взгляда.

— Ох. Ну, хочется, Саша, ругайся. Я послушаю. А купаться пойдем? Сегодня суббота, и солнце.

— Вика, та апрель же! Вода, как лед. Чего в нее лезть, еще лето целое будет.

— Летом неинтересно.

Вива встала, надевая трусики и специально посильнее качая бедрами, поворачивалась, чувствуя на спине и плечах мужской взгляд.

— Та, — сказал Саныч ожидаемо, — ну его, масло это, и море тоже. Иди сюда.

Вива смеясь, села снова, валясь к Сашиной груди, подсказала:

— И рыбалку эту, та ну ее.

— Что?

— Анекдот такой…

— Потом скажешь.

Пока взрослые тихо и плавно, не торопясь поначалу, а после все ускоряясь и сшибаясь телами, занимались взрослой любовью, пронзительно сладкой, завершающей уходящий апрель, Инга стояла на маленькой смотровой площадке, куда приходила после зимы часто — посмотреть в сторону Керчи и шепотом снова и снова захотеть, проговаривая грустные, но лишенные будущей взрослой тоски, совсем еще детские свои «хочу».

У нее от исчезнувшего Сережи осталось так много, она твердо помнила — много, иногда ночами напоминая себе, не забывай, много! Перебирала эти «много» одно за другим, боясь упустить хоть что-то. И одновременно — так мало. Не было фотографий, она даже хотела пойти к Вале Горчичниковой и, насмелившись, попросить отдать ей какую сережину, почему-то представляя себе, что заберет обязательно и детскую, где он худенький и, конечно, совсем еще белявенький хлопчик, на качелях или с совком рядом с горкой песка (тут сердце ее тихо таяло, будто она его мама, а не эта вот, с тонкими злыми губами). Но так и не пошла, решив, пока помнит, пусть будет он так. В голове и сердце. А еще можно было мечтать, придумывая их общее будущее. Туда она, впрочем, не успевала, ни ночью, укладываясь, ни вот днем или утром. Ей хватало того, что она стоит и смотрит. А тут позади раздаются шаги, и негромкий голос говорит в самое ухо (она не поворачивается и спину щекочет от уверенного ожидания) — слышь, Михайлова… ну ты Инга, я пришел. Вот.

Или Валя Ситникова бежит, теряя свою растоптанную галошу, зовет к телефону и голос его — оттуда, из трубки. И не какие-то Чакви, а просто приехал и решил позвонить, а то пока еще доберется с автостанции до Лесного.

По яркому небу плыли тугие и важные маленькие облака, огромной флотилией, и тени ползли по яркой зелени сосен с пятнами белых и розовых цветущих деревьев. Будто там наверху — море, а внизу его дно, и сосны на самом деле — водоросли. И если вытянуть руки, то, шагнув с края площадки, можно ласточкой улететь к нижнему миру, трогая тени облачных корабликов, поплыть над макушками сосен. Инга не умела ласточкой. Горчик вернется — научит.

— Научишь ведь, — попросила опять, поворачиваясь к невидимому отсюда степному городу на краю пролива, — и не забывай, я тебя жду. И очень сильно люблю, потому знаю — ты жив, и с тобой не случится ничего страшного. Ты понял? Приключения будут. Ты там сейчас, в приключениях. Но все они такие, чтоб потом мне рассказывать, да? А в плохое я не верю. Вива говорит, нельзя думать плохое о тех, кого рядом нет. Тогда его и не будет.

Она смотрела поверх деревьев и гор на ленту шоссе. Старалась не думать о том, что сама Вива была такой же — маленькой и влюбленной. И случилось горе, с ее Олегом, а разве она думала плохое.

— Ну… — возразила сама себе, с жестокой логикой юности, — у них была уже семья и маленькая Зойка. А у нас с тобой не было даже секса. Так что ты мне должен, Горчик. Я верю, даже если тебя нету сейчас, в июле ты вернешься.

Постояв еще, проверила время. Пора спускаться и бежать на работу. Вива сегодня гуляет свой выходной, с Санычем.

Осторожно шагая по каменистой тропке, Инга фыркнула. Бедный Саныч. Вчера она пошла к нему, понесла от Вивы книжку, что просил почитать. И во дворе обнаружила Саныча на самодельном турнике. Стояла, давясь от смеха, смотрела, как дергаются ноги в старых штанах. А потом Саныч с шумом обрушился, показываясь из-за ветвей акации весь целиком. И сразу схватился за поясницу. Пока не увидел Ингу, сказанул пару совершенно неприличных слов. Старается…

Лес орал птичьими голосами, сверкал свежей листвой и полнился медовым запахом уже отцветающих деревьев. Инга шла вниз, думала о Горчике и о Саныче тоже. А глаза плавали по сторонам, выхватывая — кривую сливу, и траву под ней, усыпанную нежными лепестками, кусты японской айвы, раскрашенные алыми пятнами цветов, жужжание пчел и шмелей. В понедельник она говорит с Петром. Ему все это надо рассказать. Он странный стал, совсем другой, не тот, что приезжал летом и тащил мимо нее мини-блондинку с коленками. И не тот, что сидел напротив, расстегивая пуговки ее сарафана, мягко-настойчиво заглядывая в глаза (будто мы с тобой любовники, да?). Здоровался, она слышала, рад ей, и сразу жадно спрашивал, так же жадно слушал. Обо всех мелочах, о муравьях, что рыли свои земляные горки на тропинках, о том, какого цвета облака, и где выросла та трава, ну с кружевными листьями, и как сейчас, весной, выглядят горы с верхнего шоссе.

Он так и не прислал ей журнал, сказал, передаст поездом, а заодно насует в посылку всяких столичных мелочей (вам с Вивой, порадоваться). Но Инга журнал уже видела.

Сначала в библиотеке, еще зимой. Подошла к стойке, стала перечислять пергидрольной Люде нужные книги, и замолчала, потому что та, не слушая, ела ее глазами снизу, и локоть топырился в сторону раскрытого глянца, лежащего под настольной лампой. С щекоткой в животе Инга увидела уже знакомое по насмешливому описанию Рома фото. На целую половину страницы, лицо Петра, чуть размытое, а за его вьющимися волосами — картина на стене. Ром соврал, почему-то. Не только плечо и рука. Вся она была видна там, и резкость, наведенная на дальний план, позволяла разглядеть полотно в деталях. Ну, только одно колено и руку перекрывали волосы художника. Да сама картина снята была чуть искаженно, наискосок.

Все это Инга рассмотрела потом. В других обстоятельствах. А тогда, помолчав минуту, с усилием вспомнила, о чем говорила и продолжила о книгах, чужим голосом, не слыша себя. Журнал лежал, томно и бесстыдно раскинув страницы, говоря ими — вот так везде, девочка, любой откроет и увидит. Тебя — голую.

Она отсидела за третьим в ряду столом два часа, ничего не понимая в том, что читала, но хорошо слыша, как приходили и уходили подружки Люды и сразу от стойки доносился шепот, смешки и паузы — повернулись, разглядывают ее. А Инга никак не могла встать и унести книги обратно, ведь там снова взгляд Люды и журнал, раскрытый на снимке.

Через пару дней журнал появился и в школе. Классная подняла Ингу, рассмотрела брезгливо, и пальцем отодвигая раскрытый журнал на учительском столе, сказала громко:

— Такого не было еще у нас, Михайлова. Мы с директором были уверены — на медаль идешь, вон как взялась за учебу в выпускном. И вдруг — это.

Класс захихикал, понесся по рядам громкий насмешливый шепот. Инга стояла, мертво уставив глаза в доску за кучерявой головой математички. Смотрела на интегралы, начирканные мелом. И думала, заклиная себя, главное — молчать. И не опустить головы, ни в коем случае.

— Звезда Парижууу, — внятно проговорил кто-то за спиной. И класс снова загыгыкал.

Валентина Федоровна звонко хлопнула по столу ладонью.

— Молчать! Вы еще тут! И так голова кругом!

Но класс веселился и Инга, по-прежнему терпеливо стоя, не различала голосов, казалось, там за спиной нечто, с одним вязким туловом и множеством ртов.

Как вдруг лениво скандальный голос выделился и стал громким, отдельным от всех:

— А чо такое-то? Там написано ващето — сильная картина, новый Каменев, вы сами читали?

— Пе… — задохнулась в наступившей тишине математичка, — Перченко? Ты что себе позволяешь, а? Ты… ты!..

«Это Мишка?» отметила Ингина голова, «Мишка Перечник? А молчал, ни разу ей слова не сказал, вообще…»

— Я читать умею, — нахально заявил Перченко, — нас Аннпетровна учила, в первом классе.

Классная смешалась и, закрывая журнал, сунула его в раскрытую сумку.

— Мы еще решим, как с этим. На педсовете решим, — посулила с угрозой и отвернулась к своим интегралам.

На перемене Инга нашла Мишку, за углом школы, тот курил и, посмеиваясь, слушал, как матерятся восьмиклассники, глядя снизу преданными глазами. Инга ступила за старые туи, с которых на головы сыпалась древесная труха. Тут была мужская территория, девочки не заходили. Все заплевано, в окурках.

— Миша, спасибо, — сказала негромко.

Мишка осклабился и, суя руки в карманы, знакомым Сережкиным жестом, махнул головой сюзеренам. Те испарились, топоча и наступая друг другу на ноги.

— Нема за що.

Покачивался, возвышаясь над ней — за год вымахал почти под два метра, мосластый, раскидистый и цепкий, как какой-то персонаж фантастического фильма, не поймешь, то ли робот, то ли инопланетянин.

Вдруг посоветовал:

— Наплюй, Михайлова. Нормально.

И вот тут Инга чуть не разревелась, но героически укротила подступающие слезы, — еще не хватало, выходить из-за туй с мокрым носом. Постояла еще секунду и повернулась уходить.

— Про Серегу не волнуйся, — тихо сказал еще Мишка, — ну если тебе еще надо, про него-то.

Она так быстро подняла голову, что в шее щелкнуло. Мишка сверху удовлетворенно кивнул ее отчаянному лицу.

— Ага. Ничего не случилось с ним, просто ему щас нельзя вертаться. Я не знаю, где. Знал бы, не сказал, мало ли вызовут куда. Но я Серого знаю. То он с виду — тихий и худой, шо вобла. А сам жилистый, ну, как батя его. Он тебя еще достанет, Михайлова.

Мишка усмехнулся и сплюнул, целя на кучу окурков. Попал.

— Ты и не схочешь, а достанет.

— Схочу, Миша. Я схочу!

— Та иди уже. Стой.

Подошел совсем близко и вполголоса закончил:

— Если и будет, то уже после лета. И сюда не вернется. А вот куда ездила.

— На Атлеш?

— Не.

— Тогда…

— Так. Иди уже. Ладно?

Она заторопилась, не договорив, кивала, блестя глазами, и спотыкаясь, отходила спиной вперед, боясь, Мишка не увидит — кивает, поняла.

Он поглядел на качающиеся ветки. Снова закурил, слушая, как дребезжит звонок с перемены. Высказался меж двух затяжек:

— Да-а-а… Вот ни хера ж себе, как бывает.

И в самом философском настроении остался курить дальше.

Это было в конце февраля. А неделю назад Инга получила свой экземпляр журнала. Не от Петра. И она ему не сказала, кто принес и как. Никто не знал.

Они пили чай, ужинали втроем, уже на веранде, радуясь вечернему теплу. И перемыв чашки, Вива поставила их на расстеленное полотенце.

— Детка, ты не против, мы с Санычем прогуляемся? И может быть, переночуем у него.

— Идите, ба.

У Инги слипались глаза, и она подумала с удовольствием, лягу и буду думать, про Сережку, пока не засну. Посидела еще, одна, слушая сверчков и думая — совсем скоро прилетят стрижи. Будут носиться, попискивая. А летучие мыши, вот они уже, кувыркаются в сумраке над ветками альбиции.

Медленно умылась и ушла в дом, запирая замок, если Вива надумает вернуться — откроет своим ключом.

Вошла в свою комнату и, не включая света, чтоб в полуоткрытое, но еще без сетки окно не налетели комары, наощупь побрела к кровати. Села, вздыхая. И закаменела, услышав за спиной тихий смешок.

Сердце ухнуло в живот, мягко разбило коленки, забирая с собой сон. Сильная рука вцепилась в запястье, дернула на себя. И Инга, ничего еще не понимая, свалилась лицом на теплый голый живот. Дернулась, вырывая руку и широко раскрывая в кромешную темноту беспомощные глаза.

— Та ладно! — с новым тихим смешком проговорил странно знакомый и одновременно угрожающе чужой голос. Щелчок ночника осветил постель и голое смуглое тело, мгновенно, быстрее ее метнувшееся к двери. Второй щелчок — посильнее, задвинул маленькую щеколду, Инга никогда и не пользовалась ею. И так же смеясь, почти прыгнул, преграждая ей пусть к окну.

— Я закричу, — злым шепотом сказала она, глядя в блестящие глаза Ромалэ, чтоб не смотреть на него — голого, смуглого, как она сама.

— Давай! — он танцевал, ловя ее руки и отпихивая к постели, чтоб не пустить к окну и к двери, — ну, давай, кричи. Пройдусь перед соседями.

— Пусти!

— Я закричу, — передразнил ее Ром, выпрямляясь и подходя вплотную, тесня ее к стене, почти прижимая собой, — буду кричать, верни мне штаны, ты, Михайлова, выгнала с койки, так хоть штаны верни!

Нагибался к ее лицу, вцепляясь бешеными глазами в ее глаза и дрожащие губы. Смеялся, наваливаясь грудью.

Инга всхлипнула. Мгновенно поняла, чем пугает, мало того, что давно уже перемыли ей кости, так теперь из ее окна прыгают голые парни.

И падая в бешенство, уперлась в его плечи скрюченными пальцами, тяжело дыша, отпихнула.

— Д-да мне… плевать мне. Пош-шел ты…

Но говорила шепотом, и он, кивнув, сам отступил, уже не заботясь, рванется ли к двери, вернулся к постели, лег, вольно раскидывая длинные ноги, облитые желтым светом по смуглому. Кинул за голову руку, другой гладил впалый живот.

— Ты беги, Михайлова. Скажи там кому, ой, пришла, а он у меня в постели, завалялся чето, наверное, с утра забыла. А я пока тут вот. Побуду.

Она, стоя у стены, опустила руки.

— Чего ты хочешь? Чего?

— Не ссы. Поговорить просто…

Лежал, голый и длинный, чуть согнув ногу, и с одобрением разглядывал себя, любовался. Похлопал рукой по постели:

— Иди сюда. Та не бойся, не трону.

Инга молчала, глядя на его голову, чтоб не смотреть ниже и дальше. Парень ухмыльнулся. Притворно вздохнул, и небрежно кинул на живот край простыни.

— Во, погодка. Теплынь стоит, вроде лето уже. А обещали холод, через пару деньков. Так и будешь стенку подпирать?

— Оденься, — глухо сказала Инга, — тогда сяду.

— Какие мы скромные.

Сел, выгибаясь ленивым котом, подхватил трусы и, не торопясь надел, сгибая ноги. Нащупал футболку и тоже натянул, одергивая на животе. Скалясь, глядел выжидательно.

— Видишь? Все прикрыл, не боись теперь.

— Штаны, — напомнила девочка, тяжело глядя, — и тапки свои.

— Щаз. Чтоб ты выскочила и орала, ой-ой, ко мне воры залезли.

И вдруг рявкнул, сужая глаза:

— Хватит уже! Быстрее сядешь, я быстрей уйду.

Она откачнулась от стенки, медленно подошла, берясь за спинку стула. Но Ром, потянувшись, пнул ногой, и стул свалился, грохнув сиденьем о стену.

Инга, закусывая губу, села на край постели, натягивая руками подол короткой юбки. А Ром, улыбаясь, снова откинулся на подушку, поерзал, устраиваясь.

— Вы пока там чаи гоняли, ох ляля тополя, Инга, детка, подай то, принеси это, я тут посмотрел немножко. Как живешь. Прям, монашка. Ни туфель, ни колготочек с кружавчиками. Даже трусняков приличных две штуки, да лифон один. Совсем ты нищая, детка Инга. Что, мало платят в твоем лесничестве?

— Тебе-то что?

— Заработать хочешь? — голос его стал быстрым и деловитым, — слышал, со своим художников до сих пор дружбы водишь?

— Не хочу. Говорили уже.

— То зимой было. Щас другое дело можно сварганить.

Инга нахмурилась. Отодвинула колено от смуглой руки, которая будто нечаянно касалась ее кожи.

— А ты откуда знаешь? Про…

— А сама подумай. Не? Слабо? — он вкусно рассмеялся, снова тронув ее бедро. Понукнул:

— Ну? Не придумала? А кто у нас на переговорный бегает всю весну? А? А как думаешь, кто сидит и звоночки ваши слушает? Олька Косая сидит. А кого Косая любит? Угадай с одного раза. Правильно, дядю Ромалэ любит. Потому дядя Ромалэ, как в Судак переехал, так и все про вас знает.

— Это незаконно.

— Угу. А у кого родной дядька — зампрокурора в Симфе? Не знаешь? У Ромчика родной дядька. Так что, малая, ты со мной не шути, Ромчика всегда от всего отмажут, поняла?

Он сел, спуская ноги с кровати. Придвинулся, толкая Ингу плечом.

— Так. Хватит шутки шутить. Делаешь так. Когда тебе твой Каменев передаст посылочку, ты ему в ответ тоже, подарочек передашь. С проводником. И там пакет будет, попросишь, чтоб он пакет этот в камеру хранения забросил. Номерок пусть тебе скажет, по телефону. Дальше мы разберемся. И еще…

Он побарабанил пальцами по колену, размышляя.

— Угу. Дам тебе ключик, трехгранку, ну знаешь, что в поезде открывает всякие проводников ящики. В другой раз поедешь в Феодосию с моим пацанчиком. Пока Мацик будет с проводником стоять базлать, зайдешь в купе, откроешь верхний ящик, на багажной полке, ну, я позже покажу. И туда сунешь пакетик. Выйдешь с другой стороны. И все дела, малая. Врубилась?

— Я…

— За каждый пакет бабла кидать буду. Не боись, не обижу. И риска никакого. Ну, разве что совсем будешь тупить, и застукают с открытым ящиком. А не зевай. Быстро открыла и сунула, щелк, закрыла. А даже если кто заглянет, ну чо, не знаешь, как отмазаться? Наври там, ой, ехала вчера, забыла бабушкино варенье. Ищу типа.

Он замолчал и повернул к Инге удивленное лицо.

— Чего ржешь? Истерика, что ли?

— Наври… — она усмехнулась, покачав головой, — наври, значит? Во-первых, я ничего делать не буду. А во-вторых, я не вру. Никогда. Не могу я. А ты и не знал, да?

— Врешь? — не поверил Ром, даже с некоторым восхищением, — та ну. Врешь ведь.

Но глядя, как она качает головой, а в глазах уже блестят слезы, кивнул.

— Похоже, не врешь. Ну, то дело наживное, Михайлова. Прижмет тебя, научишься. Стошнит попервой, как, наверное, от водки. А после пойдет и пойдет. Ладно. Считай, договорились.

Он хлопнул себя по коленям и встал, подхватывая модные светлые брюки. Запрыгал на одной ноге, суя другую в широкую штанину.

— Я не буду. Никогда не буду с тобой ничего.

— Будешь, — пообещал Ромалэ, приглаживая волосы, — захочешь увидеть своего Горчичника живым и здоровым — еще как будешь. Еще приползешь, и колени мне целовать будешь, просить, ах Ромчик, помоги, чтоб его дебила не посадили. А я посмотрю, чего умеешь сделать взамен-то.

Инга, полураскрыв мертвые непослушные губы, смотрела, как вешает на запястье глянцевую барсетку.

— А вот, — вдруг у самой двери остановился Ром, — ты мне скажи, если не врешь никогда, помнишь, в кафешке, я спросил, нравлюсь, а ты мне — нет, не нравишься. Не врала, значит?

— Нет, — прошептала Инга.

— О! — несколько оскорбленно удивился Ром, — в первый раз такое. От меня ни одна телка не сваливала так просто. Даже если сперва поскулит, то потом все равно — ах, Ромчик, любимый. А ты блядь выебываешься тут сидишь. Да?

— А что я могу сделать? Если нет.

— Хм…

Он привалился к стене, обдумывая сказанное. Улыбнулся, кивнув:

— Так надо попробовать, малая. Чего дергаешься? Захочешь, я никому и не скажу, поваляемся, я тебе покажу, как умею сладко девочкам делать. Сейчас хочешь?

— Уйди.

У Инги тяжело и сильно билось сердце. Хоть бы скорее ушел, невозможно уже его слушать. Она потом подумает, как быть, но сейчас, ну Господи, сделай так, чтоб он, наконец, ушел.

Через приоткрытую дверь послышался скрежет ключа в коридоре. Ром выругался и быстро закрыл двери в спальню. Метнулся к окну, отодвигая занавеску. Сквозь зубы проговорил:

— Я знаю, где учишься. И где ходишь на свою сраную работу, знаю. И в Судаке все твои дорожки вызнаю, поняла? Пока ты тут, Михайлова, не денешься от меня никуда. Ясно?

В секунду оперся коленом на подоконник, и в следующую уже мягко спрыгнул в ночную темь. Занавеска лениво колыхалась.

— Детка? — негромко позвала из коридора Вива. Послышались тихие шаги, замерли у двери, — спишь уже…

И ушла к себе, стараясь ступать тихо.

Инга медленно подошла к окну, закрыла его, прижимая рукой, и задвинула щеколду. Поправила занавеску. Было невыносимо думать, что он там, ухмыляясь, следит за ней из темноты…

Вернулась и села на постель, еще теплую от его обнаженного тела. На столике, перед которым лежал отброшенный стул, валялся журнал, раскрытый на том самом развороте. Он его принес. Ромалэ.

Слушая, как Вива, позвенев чем-то в спальне, вышла и, мурлыкая под нос, снова ушла, запирая замок на входной двери, Инга протянула руку и захлопнула журнал. Сунула под стопку тетрадей. Повалилась на постель, стискивая руки между колен и глядя в потолок.

Он сказал, если хочешь, чтоб твой… чтоб не посадили его. Будешь делать, что я скажу. Работать на него. Скотина. И спать с ним. Не потому что она ему нравится. А просто — проверить, как это, не хотела, его — Ромалэ. Заставить, чтоб захотела. Ско-ти-на…

— Сережа, — сказал шепотом, чувствуя, как сухой язык шершавится о пересохшие десны, — Сережка, мне что делать теперь? Ты почему такой дурак, Горчик? Как же нам с тобой теперь жить?

Усталая, неумолимо засыпала, вскидывалась, с испугом глядя в потолок и думая — надо прямо сейчас решить, что дальше и как. И снова погружалась в вязкую дрему, которую нагонял на нее нерешаемый ужас. Выдергивала себя из нее, хватая пальцами запястье и щипая кожу, чтоб побольнее. Но голова страстно хотела одного — отвернуться, зажмурить глаза. Свернуться калачиком, сжимая руки между коленей. И заснуть, чтоб убежать от этого разговора. Уснуть туда, где его нет. И не было никогда. Где только она и Серый, на песке, под пологим склоном, полным осенних обильных трав.

— Слышь, Михайлова, — сказал Горчик, приближая серые с зеленью глаза к ее лицу, — ляля моя, ты не бойся, ладно?

Она пыталась открыть глаза, проснуться, думая поспешно, ну вот, он вернулся. А я сплю, снова, как дура. И просплю его. Разлепила губы, стараясь сразу сказать:

— Тебе… нельзя тебе тут, Серенький. Ты не едь. Понял? Ты…

— Инга ты. Такая ты Инга. Куда я от тебя? Я приеду. Как обещал. Двадцать восьмого, да?

Она кивала и целовала его, тянулась лицом, потому что руки так и лежали между колен и почему-то никак не доставались, как мертвые. И он, смеясь, поворачивал свое, чтоб ей было удобнее целовать скулы и нос, усыпанный невидными веснушками. Ресницы с выгоревшими кончиками.

Совсем засыпая, лежа мокрым лицом на его жестком плече, подумала успокоенно — как можно, чтобы не с ним. Только он вот. Иначе все сломается же.

Горчик лежал, замерзая и ленясь встать, чтоб вынуть из деревянного ящика еще одно одеяло. Днем прямо лето, такая ранняя жаркая весна. А ночами почти мороз. Тем более тут.

Наконец, совсем задрогнув, вскочил, пожимаясь, пробежал по холодному земляному полу к еле видному рундуку и откинул крышку.

Снова лег, уворачиваясь в два колючих, но теплых одеяла. И глядя на щелястую крышу, где мигали звезды, выстраиваясь редкими полосами, стал слушать прибой. И думать, как приедет. В июле. Надо бы раньше, конечно, а то, как она там. Но Мишка сказал быстро, и Горчик прямо увидел, как тот, прижимая трубку к щеке, щерит крупные зубы:

— Думать не моги, понял? Оттуда вали быстро, и сюда не вертайся. Скажу я твоей, что будешь, потом. Чтоб не дергалась. А ты. Ну, понял, да?

— Ладно тебе, Перец, разберемся.

Отвечал, а в голове уже быстро прокручивалось, о том, куда нужно податься и хорошо, что так далеко и что тут все кувырком. Но пусть, хоть что, приехать надо. Разок только Мишке еще позвонить, ну через месяц, пусть уж точно все уляжется. Вызнать, как там.

Глаза сами закрывались, под одеялами было тепло, будто с ним Инга. Смешно крутит попой, как малая совсем, прижимается, сует ногу между его ног. И нащупав его руку, кладет ее ладонью на грудь. Чуть не сдох тогда. Когда в первый раз так. Вроде он столб какой у дороги, вроде ничего не чувствует.

Замычал тихо, сквозь зубы, раскрывая ладонь и вспоминая кожей — упругое, тяжелое. Такое взрослое. А сама пригрелась и засопела тихо-тихо. Да что ж делается такое? Почему теперь во всем мире нет никого, кроме Инги Михайловой?

Он улыбнулся, глядя в темные глаза, на донышке зрачков — тайная капля света. Свернулся, чтоб обнять ее собой. Чтоб ей тепло.

— Слышишь, Инга? Ляля моя. Я приеду. Хоть что. Ну, как не едь, не-не. Я буду.

26

Лика носила длинную юбку в густую сборку и оттого ее большие бедра становились совсем необъятными. И вырез домотканой рубахи был собран густо, оббегая груди, вольно лежащие под сероватым полотном.

Иван с утра надевал короткие, выше щиколотки штаны, тоже из какой-то ряднины, и рубаху навыпуск, в раскрытом вороте виднелась курчавая рыжая с сединой шерсть, которую он чесал, залезая крупной рукой в ярких веснушках.

Брал сетку, сачок, помятое ведро и, насвистывая, еще до света уходил к удочкам, которые торчали на берегу редким рядом, десяток, не меньше.

Просыпаясь, Серега слушал, как Лика, возясь у костра на песке, мурлычет — все какие-то арии. Голос у нее был сильный, хороший, только низкий, почти мужской. И пока он не выходил из сарайки, жмурясь на раннее солнце, она пела тихо, а после, кивнув и улыбаясь, заводила в полный голос, иногда прокашливаясь и слушая сама себя.

— Не счесть алмазов в каменных пещера-ах! А-акха-кха… пещера-ах!..

— Не счесть жемчужин в море полу-денномммм!

Замолкала, вешая на поперечину старый котелок.

— Доброе утро тебе, Сережа-Сережик!

— Доброе, Лика.

Выворачивая пятками еще прохладный с ночи песок, Горчик уходил за сарайку и шел дальше, дальше по бескрайнему песку, утыканному редкими кустиками колючек. Оглядывался, проверяя, далеко ли ушел, а в спину ему неслась ария заморского гостя.

— Жемчужин в море полуденном… далекой Индии чудееес…

Вернувшись, садился, скрестив ноги, на брошенную в песок ряднинку и принимал от поющей Лики кружку с травяным чаем. Прихлебывал, просыпаясь и глядя, как встающее сбоку солнце красит морскую рябь мелкими звездочками.

Лика, не переставая голосить, ложкой вылавливала из котелка куски рыбы, прижимала щепочкой, чтоб слить кипяток. И складывала в глиняный горшок. Горшок, кривобокий и страшненький, она слепила сама, после обжигала на костре, ругаясь с Иваном, который совершенно грамотно жалел дров на ерунду. И теперь, чтоб оправдать свои труды, только в горшок складывала для Ивана поздний завтрак.

Увязав горло тряпочкой, Лика полюбовалась и сунула тормозок в серую опять же домотканую сумку. Горчик с юмором подвел глаза, но сразу сделался серьезным, когда она зорко посмотрела в узкое лицо.

— Так. Рыба. Тут в бутылке чай. И в тряпочке хлебушек. Ты покушаешь сейчас, Сережик?

— Не, Лика, спасибо тебе, — Горчик приложил руку к груди, к раскрытому вороту такой же, как у Ивана, рубахи, — я потом.

Глядя, как Лика неловко ворочает котелок, сказал:

— Лучше б может пожарить рыбу? Вон, сковородка валяется.

— Ивану нельзя. У него язва.

— А…

Он поставил на песок кружку. Снова сказал Лике спасибо, и она важно кивнула, поправляя забранные цветной полоской через лоб пряди седых волос. Кинув на плечо сумку, пошел по прибою к далекой фигуре Ивана.

Шлепал по холодной воде, рассеянно мурлыкая. Не счесть, значит, алмазов…

Они подобрали его на морском вокзале. В Бургасе. Он сидел за оградой летнего кафе, что недавно открылось, выставив на мостовую столики и увешавшись декоративно-пиратскими парусами. Исподлобья смотрел на смеющихся людей и соображал, как бы незаметнее проскользнуть под свешенные канаты, к крайнему столику, где только что обедала большая семья и ушла, оставив гору ништяков. Но нужно быстро, а то придет официант. Все соберет.

Горчик совсем уже приготовился, но тут мимо пошел наряд полиции, и он, вздохнув, остался сидеть, скрытый мусорным баком. Только напрягся, следя за людьми в форме, готовый сорваться и побежать, петляя между лавочками и киосками набережной.

Когда те, посмеиваясь и позвякивая, прошли, лезть к столику было поздно, толстый официант в длинном фартуке уже сметал тарелки на поднос. Горчик вздохнул с досадой. И увидел большую женщину, которая шла прямо на него. Улыбалась, помахивая рукой в дорогой лайковой перчатке.

— Искаш да рядеш, момче? — тщательно выговаривая слова, обратилась к нему, обдавая тонким запахом духов.

— Вот черт, — пробормотал Горчик, оглядываясь.

Женщина вдруг расхохоталась оперным басом, схватила его за руку, поднимая легко, как пушинку. И таща в деревянные распахнутые воротца, закричала огромному мужчине в кожаном плаще, что скучал за крайним столиком:

— Иван! Ваня, смотри, кого я тут пленила! Это же наш, русский мальчик.

На ходу повернулась к Горчику круглым лицом, уточнила озабоченно:

— Я права? Ты из России?

— Из Крыма я, — мрачно сказал Горчик, тащась за ней, как лодочка за крейсером, — откуда поймешь сейчас — Россия чи нет.

Тетка отпустила его руку, чтоб всплеснуть обеими своими и тут же снова схватила, прижимая его ладонь к обширному боку.

— Какое счастье!

— Да? — язвительно удивился Горчик.

— Он голоден, — заверила она опешившего Ивана, который раскрыл было рот, но тут же закрыл, понимая, что сказать ему не дадут, — он сейчас с нами покушает. Сервитьор!!!

Горчик подскочил на стуле. У стола возник давешний официант, с подозрением глядя на тощего пацана в обтрепанной куртке и замызганных джинсах.

— Мнеээ, — распеваясь, вслух размышляла женщина, усаживаясь вплотную к Горчикову стулу, — та-а-к, зна-а-ачит… яйца… омлет. Омлет, понятно, да? И кофе. С молоком. Бяло! Бяло кофе!

Официант кивнул, и женщина торжествующе оглядела спутников. Иван покивал тоже.

— Большой! — закричала ему вдогонку женщина, — голям, ясно? Омлет чтоб был — голям!

И вольно устроила локти на столе, поворачиваясь к Сереже.

— Бери пока что, вот ветчина и соус. Иван?

Мужчина вздыхая, подвинул свою тарелку. Горчик нерешительно взял вилку. Ткнул в розовую полоску. Проглотил мгновенно.

— Руками бери, — подсказала женщина, — ковыряешься тут. Лопай.

— Лика, — укорил ее, наконец, обретая голос, Иван.

— Это я Лика, — представилась она, — а ты после скажешь, когда поешь, жуй, давай. Ну, как приятно смотреть на голодного ребенка.

Расхохоталась, стягивая перчатку.

— Ой. Ну, вы понимаете. Что ест хорошо, это вот приятно. Кушай и слушай. Мы сегодня уезжаем. А Вадик, собачья душа, это сын наш, Вадик, поссорился с Иваном, и представь, взял и уехал сам. Паспорт свой забрал, а вкладыш, копию с заграничного, оставил. Ну, у него все нормально будет, да. А у нас получается, место в каюте свободное. Ты как, поедешь? Поплывешь? Или решил тут навсегда, у помойки остаться?

— Я? — Горчик подавился ветчиной.

Синие глаза женщины глядели ласково и уверенно. Поднялась пухлая большая рука.

— Нет. Если ты напротив, только приехал, и у тебя впереди большое болгарское будущее, то покушай и беги по своим помоешным делам. Но мне показалось, тебе нужно обратно.

Горчик молчал. Смотрел на принесенный голям омлет и думал, совсем растерявшись.

— Лика, — густо сказал мужчина, — хватит мучить парня. Еще времени полно. Завтра утром только отчаливаем. Или отваливаем?

Он вопросительно посмотрел на Горчика. Тот криво улыбнулся и поскорее набил рот омлетом.

— Надеюсь, ты никого не убил, нет? — ясным голосом сказала Лика, вроде о погоде разговаривала, — а прочее — совершенные пустяки в наше дурацкое время. Я вижу, ты хороший мальчик, только совсем потерялся.

Горчик с полным ртом затравленно поглядел на Ивана, ожидая, сейчас тот встанет и стукнет по столику кулаком, загрохочет басом о том, что с ума сошла, подбираешь тут кого ни попадя, а он возьмет и обокрадет нас на лайнере.

Но большой Иван, прикрыв глаза тяжелыми веками, подумал и, открывая, кивнул.

— Лика права, — пророкотал мягко, — ты хороший человек, она видит. И если захочешь, поехали с нами. Но только до конца.

— Конца? — Серега положил вилку на край тарелки, — какого конца?

— Ах, — женщина снова всплеснула руками, — Иван, молчи, я сама! Кушай, момче, кушай! И слушай.

Горчик послушно отправил в рот еще одну порцию горячего вкуснейшего омлета. Стал жевать, округляя глаза. Слушал.

— У Вани совсем плохо со здоровьем. Его уговаривали в клинику лечь. В Варне. И мы приехали и все посмотрели. Вадик нас привез. Но понимаешь, там так… так противно все и больнично. Мы с Ваней вдруг решили, а пропади все пропадом. И до самой осени хотим пожить, как живут робинзоны. Вадик, конечно, встал на дыбы. Раскричался.

Лика махнула рукой и распевно захохотала, качая большой головой с уложенными седыми волосами.

— Как он нас честил! И про маразм, и о том, что профессура на Иване поставит крест. Но мы же с ним, еще были студентами и все мечтали, вот бросим все. И завеемся в дикую жизнь. Будем есть, что там наохотим. Вставать с птицами. И что?

Она возмущенно посмотрела на Горчика, перевела взгляд на мужа. Тот скорбно вздохнул, скрипя кожаным плащом.

— Миленький, мы не успели моргнуть глазом, и жизнь пролетела! И вот я не стала певицей, а Ванечка стал профессором. Вадя вырос, а Ленка выскочила замуж. И теперь мы почти пенсионеры, а у нас вместо мечты — клиника в Варне?

— Сережа меня зовут, — сказал Горчик и улыбнулся возмущенному лицу большой решительной Лики, — если, правда, хотите, я с вами поеду. Только до августа. У меня дело там, серьезное.

— Надеюсь, не уголовное, — озабоченно сказала Лика и закричала снова:

— Сервитьор! Шампанско! Ванечка, а тебе нельзя, извини, родной. И чай! Один чай! Из трева!

— Опять трева, — уныло сказал Иван и подмигнул Сереже.

Тот нерешительно улыбнулся в ответ.

— А куда вы хотите? Робинзонами?

— Представь, Сережик, мы как раз говорили о Крыме. Но есть ли там такие места, чтоб совсем никого? Полная беспрецедентная глушь.

— Еще бы. То на запад надо. К самому перешейку. Там дикое все, почти пустыня. Но рыбалка хорошая. Деревни кое-где заброшенные. Там можно воду брать.

— Гм, — профессорским тоном сказал Иван и посмотрел на жену, — гм… а ведь прекрасно. Видишь, Сережа, как антропоцентричен мир. Мы размышляли о Крыме, и нашелся ты. И даже сволочь Вадька так вовремя нашел себе эту козу в Варне и бросил нас, стариков, чтоб предаться с ней сладостному разврату.

— Ваня! Мальчик подумает, что мы не любим своего сына! — укорила Лика, суя Сереже бокал с шампанским.

Тот усмехнулся и покачал лохматой нечесаной головой. Вспомнил, как орала мать, шипела злобно, обзывая его и отца всякими словами. И эти двое, говорят вроде грубости, но аж завидно этому Вадьке.

— Не подумаю, извините, Лика…

— Просто Лика, — строго сказала та, — и пожалуйста, никаких «вы». Во-первых, это меня молодит, если на «ты». Во-вторых, начнем нашу робинзонаду прямо сегодня. Вот с этого бокала. Ваня, пей свой чай. С трева.

Из троих робинзонов, ведущих неспешную, полную мелких дел вольную жизнь, только Горчик знал, апрель закончился, и давно уже идет май. Он знал это не только по тяжелым тучам, что приходили, проливаясь яростными ливнями, раздирая себя в клочья молниями, как огненными пальцами — серые рубахи на могучих плечах. В сарайке, на трухлявом столбе, что соединял короткую стену с длинной, Сережа делал зарубки, возле первой написав число, не тот день, когда они пришли сюда пешком со станции, таща тяжелые рюкзаки и сваливая их на бескрайний песок. А примерно через неделю, спохватившись, потому что Иван и Лика торжественно расколотили свои часы о камень на берегу. На тревожный взгляд Горчика женщина ответила, успокаивая:

— Двадцатого июля приедет Вадька, обещал. Мы ему позвонили, рассказали, с какой станции нас искать вдоль берега. Проветрится, со своей очередной мамзелью.

Горчик и успокоился. Хотя времени, как ему казалось, впереди была целая вечность. Где-то в городах скоро зашумят майские праздники, стойкие коммунисты выйдут нестройными колоннами, размахивая алым шелком знамен. И по старой памяти народ выйдет в город, потолкаться, поесть шашлыка с пластиковых тарелок, и попить водки из пластиковых новомодных стаканчиков, умиленно глядя, как бегают детишки, волоча за собой гроздья воздушных шаров, привязанных к маленьким флажкам. А трое, побегав сначала по Феодосии, куда их привез туристический лайнер, потом по Красноперекопску, оказывались все дальше от шумного народа и его шумных праздничных дат, пока не оказались в пыльном вагончике электрички, что раз в три дня проходила в отдалении от намеченного места стоянки.

Они все еще были по-городскому одеты, и Горчик красовался новыми летними джинсами и рубашкой с кнопками — это купила ему Лика еще в Болгарии, в ночном маркете, перед тем спросив:

— Рванье тебе может дорого, как память? Нет? Прекрасно!

И украсила пакетом со старыми вещами кокетливую урну на выходе.

Там, в ночь перед отплытием, Горчик маялся, таскаясь за ней следом, рядом с добродушно молчаливым Иваном, потому что она была уверена в себе, все кругом знала и мимоходом так строила продавцов и официантов, что нужное мгновенно вытаскивалось, встряхивалось, примерялось. Ссыпалось в бездонные сумки, паковалось для отправки багажом в Москву — из первого же «своего» порта. И Сереге казалось, что он маленькая собачка, на поводке, взятая из доброжелательной веселой жалости. Но однажды, когда они рядом стояли перед широкой витриной, а внутри Лика неслышно, но очень оперно распекала обслугу, и те смеялись, кивая и вываливая перед ней товары, Иван сказал ему, тяжело продышиваясь, и, замолкая, чтоб утишить нехорошее больное дыхание:

— Не стесняйся, Сергей. Это мы в городе… такие вот. А там… будем как малые дети. Мы же не совсем старые дурни, знаем, ты нам только для пользы. Еще придется понянчиться…

Тогда он успокоился на время.

Иван сказал чистую правду. Они вышли на бетонной платформе, щурясь, огляделись на плоскую степь, местами посыпанную песочком. И Горчику тут же пришлось заставить обоих надеть панамы, ахнув, проверить обувку, еще раз ахнув, успокоиться, что Лика не забыла купить в аптеке десяток рулончиков лейкопластыря.

И после они медленно шли под все ярчающим солнцем. Садились отдыхать, сваливая рядом рюкзаки. Брели дальше и заночевали посреди степи, без палатки, в трех невесомых спальниках.

Так что первая неделя пролетела для Сереги в сплошных хлопотах, и это успокоило его почти совершенно. Профессор и его уверенная большая жена не знали, как развести костерок (а Лика требовала, чтоб никаких туристических плиток и никаких керосинов), не знали, когда выкупаться и как защитить себя от солнца, как правильнее улечься спать, чтоб к утру не застыть от ночного холода. И еще многое-многое, о чем скажи кто Горчику месяц тому, он бы лишь посмеялся, не веря.

Он перевесил сумку на другое плечо и помахал рукой сидящему на ведре Ивану. Тот махнул в ответ — черная глыба на серебре утренней воды.

А еще Серега стесненно ожидал от них, таких столичных замудреных пожилых хиппи, что будут тут, как многие — валяться на песке голыми, совершать дурацкие обряды восхваления солнца или чего там еще. И дальше мельком думал, но мысли сразу от себя гнал, ежась и решив четко — не понравится, да сбегу и шут с ними.

Только еще раз, в Феодосии, когда Лика вышла из центральной аптеки, и сунула ему объемистый легкий пакет, глухо насторожился и затосковал.

Она сказала быстро:

— Пусть у тебя будет, Сережик. Чтоб Ваня не видел, а то накричит, что я лишнего-то…

В пакете, это он потом посмотрел, лежал десяток ингаляторов и коробки с ампулами и импортными таблетками. Все очень дорогое и, наверное, сильное. Злое такое, не аспирин.

«Куда тебе несет, дурак ты, Горчик, совсем. Он же больной, еле дышит. А если там что?..»

Но Лика смотрела на него так спокойно и одновременно такая тихая была в круглом лице тоска, что он покорился судьбе, махнув рукой, та лана, будет и поглядим.

…Никаких дурацких обрядов профессорская пара не практиковала к великому облегчению Горчика. Ему не пришлось слушать, как выпевают, молитвенно складывая руки, или ходят, выделывая телами странные движения. Даже странных речей они не вели, хотя никаких тем не избегали. Вечерами, сидя у костра, болтали с упоением, перескакивая с удачной ухи на законы мироздания, с обгоревшей на солнце спины Ванечки на теорию большого взрыва. Цитировали то библию, то кого-то из великих, и все это удивительно гармонично вплеталось в мерный шум прибоя, скрипение кузнечиков и обиженные клики засыпающих чаек.

Сережа слушал, раскрыв рот, забывал проглотить ложку ухи, а после глотал, и про себя думал, вот тут я сказал бы…. и было б хорошо, наверное. Ну, может быть. Но стеснялся. А потом, как-то сразу, заговорил на равных, в тот день, когда Лика пошла босиком в степь и наступила на жгучую колючку. Ногу пришлось долго вымачивать в прохладной воде, Горчик таскал ее с моря в ведре, рыкнув на Ивана, который, с хрипом дыша, собрался тоже. Но послушно остался и сидел рядом с женой, утешая ее всякими словами.

Вечером сидели втроем у костра. Лика вытянула вперед замотанную мокрыми тряпками ногу. Иван, покашливая, шебуршился у ведра с чистой водой, вынимал новые ленты полотна, чтоб поменять повязку. А Горчик рассказывал. О том, как тут будет зимой, и как море выносит на берег пластины льда и они становятся торчком, намерзая плотно. Как травы под ледяным дождем звенят и каждую травину видно, она там внутри. И что летом чайки кричат совсем по-другому. О ветрах, которые могут за день поменяться дважды, от северного до южного, а к ночи снова задует губатый, и уже останется на несколько дней. О том, как страшно было прыгать самый первый раз с верхотуры, хотя до того уже летал с нижних козырьков, но как глянул вниз, так внутри все и зашлось, и если б не на спор тогда, то фиг и прыгнул бы. И о том, что скудная с виду степь держит в себе тысячи трав, каждая из которых важная и может от чего-то вылечить. Вот, чабрец, к примеру, или та же полынь…

Он замолчал. Круглое лицо Лики розово светилось от пыхающего огня, Иван сидел с тряпкой, с которой на песок натекла темная лужица. После паузы Горчик кашлянул и сказал неловко:

— Если б Инга была, Михайлова Инга, она много знает, про травы, прям, очень много. Она б сказала лучше. И может, есть тут такие, что тебе хорошо помогли бы, Иван.

Тот засмеялся своим густым хрипловатым басом. Отжимая полотно, придвинулся ближе к жене.

— Ты и так нам отлично помогаешь, Сережа.

Ночью, лежа под двумя одеялами, Горчик слушал дальние громыхания и тосковал. Он впервые сказал вслух — Инга. Имя легло в темный воздух, как лист, который упал на прозрачную невидимую воду и покачивается перед глазами, никуда не собираясь.

Глядя на щелястую крышу, Горчик мысленно пересчитывал сделанные зарубки. Уже июнь. Черт и черт. Пока он относил Ивану поздние завтраки, ладил семье деревянные лежаки в каменном заброшенном доме, пока уходил за хворостом к редкой рощице за три километра дальше по берегу, распутывал леску, чистил рыбу, отправлялся с Иваном за пресной водой раз в два дня к роднику, что так удачно нашелся в километре от их лагеря… А еще пришлось чистить сам родник и прилаживать к медленно вытекающей из глины воде тростниковую трубку, чтоб ее набирать…

Оказывается, просто жизнь забирает все время. Это и хорошо, он четко понимал, что это хорошо, ведь его наверняка все еще ищут, и он десятки знал случаев, когда пацанов вязали запросто, потому что не хватило терпения выждать и не высовываться. И если бы не Инга, он забил бы на все. Прожил с Иваном и Ликой до осени, там рванул бы куда еще. Мать только рада была бы. Но думать о том, что там снова настало курортное лето, повалили отдыхающие, и Инга каждый день ходит в этих своих шортиках, встряхивает черными волосами, прямо и густо состриженными над шеей, было тоскливо. Он скучал по ней сам. И еще скучал будто бы из нее. Будто бы перетекал внутрь ее тела, в ее голову и душу, и оттуда тянулся к дураку Сереже Горчичникову, который скрывается, вместо того, чтоб бродить с ней, купаться с ней, целоваться изо всех сил. Ждать ее дня рождения. Она сердито закричала ему тогда, в телефон — ты понял меня, я тебя жду, чтоб был, двадцать восьмого. И у него больно стукнуло сердце, когда его новая душа, такая лишенная скорлупы, мгновенно перетекла в будущее, в зной летней ночи, где она скажет — вот, мальчик-бибиси, уже нет моей клятвы. И его клятва кончится в ту же самую ночь. Потому что это он ей сказал — никаких Танек, а подумал ведь немножко другое. Ты будешь, Инга Михайлова. Две клятвы уйдут одновременно. И так будет правильно…

В сарайке скрипнула дверь. И Горчик резко сел, откидывая ставшие жаркими одеяла.

— Сережик? Ты спишь?

Лика вплыла, как большое привидение, прихрамывая, двигалась к стене, где сидел в темноте Горчик.

— Не волнуйся, — она, видимо поняв, вдруг совершенно по-девичьи хихикнула, и, остановив себя, махнула светлой рукой в широком рукаве мужниной рубашки, — мне нужно спросить.

— Я думал, с Иваном что, — соврал Горчик, садясь прямо и укладывая одеяло на колени. Согнул ноги, чтоб Лике было куда усесться. И вдруг понял, по тому, как заныло сердце — соврал, да не совсем. Следом за словами пришла тревога и стала расти. А вдруг он умрет? Черт и черт. Сейчас вроде бы ничего, но попрется осенью в свою Москву, где сыро, грязь, куча машин и нет солнца. И сдохнет там, тихо вспоминая, как провел дивное лето. Оставит без себя, рыжего большого старика — жену свою Лику, детей и вот теперь еще и Горчика?

— Все с ним нормально? — спросил, уже беспокоясь всерьез.

Лика кивнула. Ответила шепотом:

— Спит. И дышит хорошо так, тьфу-тьфу, даже не крутится, просто спит. Давно уже не было так. Сережик, ты извини. Но я хочу знать.

— Что? — он обдумывал, что именно говорить Лике.

— Все. И конечно, почему ты тут, с нами, а не с Ингой.

Горчик опустил голову. Все правильно. Удивительно, что они до сих пор молчали и не спросили, чего он в бегах. Но вот она взяла и сразу его повязала по рукам и ногам. Все скажи, и почему ты не с ней. Значит, все связано, и рассказать придется все.

И он рассказал. Про мать не хотел сперва, но если все, куда деваться, и про нее сказал, стараясь, чтоб не вышло — вроде она виновата. А сам виноват. Дурак потому что.

— Знаешь, мы в восьмом когда были, на экзамене физик Ингу поднял и обругал, прям в смерть. За то, что она пятерку получила. Другой бы похвалил, да? А он сказал, вот за год не нахватала бы троек, сейчас вышла бы в аттестат тебе чистая пятерка. А так — эх. Садись, Михайлова. Так что у меня вся жизнь, как тот ее год с тройками. Если бы я, Лика, знал наперед, что наступит такое время, она у меня будет. Моя будет, понимаешь?

— А она твоя? — голос был ласковым, но Горчик дернулся, как от подзатыльника. Но тут же увидел черные глаза, и всю ее, и то, как пахнет, и как стоял в воде и держал ее под попу, а она обнимала за шею, целуя возле уха.

— Моя! — ответил с вызовом.

Лика опустила круглое лицо. И снова подняла, кладя руку на спрятанную под одеялом ступню мальчика.

— Я, к сожалению, ничего не могу для вас сделать. И Иван не может. Математик он, и никаких там связей, да и что связи российские, вы теперь в новом государстве. Мы даже в гости вас пригласить жить не сможем, у нас Ленка с мужем беременная, а квартира три комнаты всего.

— Да ты что, Лика, я ж не о том совсем.

— А я — о том.

— И не уедет она. У ней тут бабушка, она хоть молодая совсем, но что же — будет одна. Души ж не чает.

— Сережик… Ты правильно казнишься, влез не в ту жизнь, и теперь висит она камнем на тебе. И на ней повиснет, если не вырвешься.

— Я вот лежу тут, — глухо сказал Горчик, — и мне кажется, никогда уж не вырвусь.

— Никогда не говори никогда, — задумчиво возразила Лика, — эх, Сережик, не те попались тебе столичные друзья. Денег бы нам много, чтоб тебя как-то открутить, или как говорят — отмазать? Всех вас забрать и где-то устроить. Вместе с бабушкой ее. А так могу только сказать, что мы с Ваней всегда тебе желать будем только хорошего. А это значит, если сможем чем помочь, то обязательно поможем.

— Да. Спасибо тебе.

— И много тебе светит, Сережик?

— Трешку могут дать, — он прокашлялся, так не хотелось говорить это, но сказал и вроде как легче, — та если бы за дело, а то, так…

— Понимаю. У нас у хороших знакомых сын отсидел, два года. За то, что видеокассету взял посмотреть у друга и переписал. Хороший ведь мальчик и так попал.

— Если б эти три. А потом? Я ж их вижу, Лика, тех, кто откинулся. Вернулся, значит. С них мало кто снова человеком становится. Та если бы я сам!

Он снова в одну секунду будто перетек в нее, вот стоит у двери, смотрит в глазок, а там снова — к Сереге пришли, открывай, малая, к мужу твоему дело есть.

— Двадцать восьмого точно решил вернуться? К ней?

— Да. Я на день всего. И чтоб никто не увидал. Я только ее увижу и уеду сразу.

Он замолчал, тяжело ожидая, сейчас она начнет мудро качая головой, спрашивать — и что, а дальше-то, а о ней подумал ли…

Но Лика снова кивнула, он понял это по движению руки и большого тела.

— Правильно. Но обязательно, чтоб никто не видел, ты прав. Будто тебя там и не было. А жизнь всяко поворачивается. Еще полтора месяца. И когда увидитесь, мало ли что случится.

— Так думаешь, я верно решил?

Она встала. Проходя, взлохматила отросшие волосы.

— Да. Я уверена. Спи. У вас все будет. И все будет хорошо.

В каменном доме, осторожно укладываясь рядом с Иваном, подумала грустно, вот же какая трагическая и одновременно сильная творится на глазах история любви. Всего-ничего было у этих детей встреч. А он готов ее ждать, и она, похоже, такая же. Схлестнутся разок, и когда им снова встретиться предстоит?

— Иван, — шепотом позвала, приваливаясь к большому плечу мужа, — ты страшный старый спун. Нет, ты спец. Нет, спиячец. Я так тебя люблю, Иван.

— Мнэ-э, — Иван заворочался, и Лика притихла, лежа неподвижно. Шепнула еле слышно:

— Спи.

27

Июнь выдался очень нервным по погоде месяцем, и Инга, откидывая ночами одеяло, смотрела в темноту, удивляясь тому, как мир реагирует, казалось на ее, ингины переживания и проблемы. Хотя, что она — Инга, этому огромному миру. По утрам проливались быстрые, но очень сильные ливни, собирая себя в тугие, свернутые сверкающими трубами ручьи, стекали в море, и через пару часов все высыхало, воздух парил, набирая зноя, а к вечеру могло сильно похолодать. Иногда приходил северный ветер, злился, как непрошеный гость, прогрызал в жаре дыры и хватал ледяными пальцами плечи, уже подпаленные солнцем.

Они с Вивой смеялись, перетаскивая чайник, сахарницу и всякие мелочи то на веранду, то снова в кухню с распахнутым окном, вот же — лягушки-путешественницы.

Но смеялись, и хорошо, думала Инга. Потому что когда кончался май, они сильно поругались. И она боялась, бабушка так и будет — в обидах на все лето.

— Ты уже посмотрела расписание вступительных? — Вива мазала на хлеб импортный маргарин, подцепляя из пластмассовой коробочки с яркими надписями. Покупали его, он дешевле, а хорошего масла совсем не достать.

Инга вздохнула. Когда начались неприятности с Ромом, ей казалось, совсем тупик. И тогда уцепилась за мысль, ведь все равно уедет. Осталось всего-ничего, дожить до июня, рвануть в Москву, и этот изматывающий учебный год будет не зря. Не зря все вечера в библиотеке, тяжелая работа в оранжерее. Решение помогло, отодвинув страхи, просто продолжила жить, тяжело и упорно трудясь, и вдруг выяснилось — это работает. Еще как. Ромалэ с его планами и угрозами выцвел, отошел на дальний план, будто она сама — Инга, держала его там, не давая приблизиться. А еще оказалось, в Судак он переехал не навсегда, и с середины мая снова обосновался поближе к Оленевке, где зарабатывал быстрые летние деньги и вел свою опасную летнюю жизнь. Лишь пару раз она видела его после апреля, в городе, где шел с гордой Олькой, и потому ухмыльнулся Инге тайно, еле заметно кивнув, мол, помни о нашем разговоре.

Инга тогда страшно обрадовалась, что не стала мучить Сережу мысленными жалобами на Ромалэ. Ему и так там несладко. Наверное, несладко, где он там, тощий черт с карманами, где его носит…

И вдруг однажды села на постели, ударенная мыслью. А вдруг он приедет? Не в конце июля, а — раньше? Ведь он может пробраться к ее окну ночью, или прийти туда, в тайную комнату с диваном. Или позвонить, как ей мечталось. И что, увидит пустую спальню? Виву с Санычем на веранде? Услышит от Вали Ситниковой — а нет нашей Иночки, уехала она. И сумеет ли Инга вернуться в июле, если поступит?

Она тогда хотела заплакать, но слезы не шли, и мрачно подождав, снова легла, по недавней привычке суя руки между колен. Решила заснуть и увидеть там, во сне, как ей быть.

Ей приснился Ром. Скотина Ромалэ, голый и гладкий, как коричневый дельфин, нагибался, заглядывая в лицо, толкал плечом, смеялся, так близко, и потом взял ее локти, разводя в стороны, прижался всем телом. Поцеловал так, что она проснулась, как от затрещины, села рывком, тяжело дыша и в ужасе сдвигаясь на самый край постели. Казалось — он пришел, как тогда в апреле, и тайно лег, сейчас засмеется над ней из темного угла у стены.

Понимала, это просто сон. Мало ли кто снится жаркими, уже летними ночами. Но пусть бы кто угодно, только не этот…

Постаралась выбросить из головы, побыстрее, злясь на себя. И вдруг разозлившись на Горчика. Чем он там себе думает, скитаясь? Ну хоть бы что о себе сообщил. И Мишка злодей в ее сторону даже не смотрит, разок пожал плечами, мол, та не знаю.

Но сон заставил ее очнуться и, наконец, оглядеться по сторонам, рассказав — что-то подходит к концу, нужно что-то решить.

Потому ответила Виве:

— Я не поеду. В этом году — нет.

Вива положила измазанный нож. Он звякнул и свалился с тарелки на скатерть.

— Как не поедешь? Ты же пахала, как верблюд. Ты же… И Саныч так благородно согласился поголодать до осени, может, Зоя пришлет денег, да я ему отдам долг. Зарплату сейчас дают, а кто знает, как сложится. Инга, да что с тобой? У тебя шанс изменить жизнь. Всерьез.

— Я не могу, ба.

Вива вытерла руки полотняной салфеткой. Медленно сложила ее пополам и еще раз, и еще, тщательно приминая квадратик пальцами. Подняла на внучку серые глаза.

— Расскажешь?

— Нет. Прости.

Инга исподлобья смотрела, как бабушка встала и молча ушла в дом. На столе остался чай и тарелка с нетронутыми бутербродами. Снова хотелось заплакать, но глаза были сухими. И внутри пусто. Не знала, правильно ли поступает, знала только — по-другому нельзя.

Ночью ждала, улегшись, Вива придет, как это было обычно, сядет на край постели, погладит волосы, вздыхая. И станет ясно — все миновало, можно жить дальше. Но не пришла. И Инга заснула, наказав себе — никаких ромалэ не видеть, ни в коем случае.

Постепенно все уладилось, тихо и без ритуалов. Инга еще иногда посматривала на Виву тайком, проверяя, не слишком ли печалится бабушка. Но та снова улыбалась и к выпускному сама нагладила зеленое платье, повесила его на плечики в ингиной спальне. А когда Инга надела платье и то прижалось к ней длинными ивовыми листьями, облегая плечи, очерчивая острый вырез с кулоном-слезкой в смуглой ложбинке, и повернулась к бабушке, бережно переступая ажурными босоножками, заплакала та.

— Ба, ты чего? — растерянно сказала Инга, поворачиваясь, чтоб через плечо увидеть себя в зеркале, — все нормально, ба?

— Детка… какая ты стала… Все, не буду больше. Иди сюда.

Она поднялась и, вытирая слезы, шмыгая носом, как девочка, взяла Ингу за руку и поставила рядом с собой, перед зеркалом. Стояли, одного роста — Вива в тапочках и Инга на каблуке. Светлая женщина с волной гладких волос, заколотых на затылке. И смуглая, в лиственном платье, с темным взглядом из-под черных бровей.

— Какая? — спросила Инга, недоуменно разглядывая себя, — ну, вроде такая же. Платье только красивое очень.

— Ты моя глупая. Иди. Повеселись хорошо.

Июнь шел и после праздничной суеты, после экзаменов и хлопот с документами, Инга, наконец, выдохнула и снова огляделась по сторонам. Отпуск. И школы нет. Снова лето. Такое, как было, но тогда впереди были планы. А теперь только непонятное ожидание. Вокруг шумно сверкало, кидалось в глаза яркими летними красками, верещало, чирикало, гремело легкими грозами. Лето.

И — пустота. После напряженного года особенно огромная, звенящая, как пустой котел.

Глядя с веранды, как Инга, надев выгоревшие шортики, медленно исчезает за ветками старой сосны, Вива озабоченно думала, срочно нужно что-то придумать для девочки. Иначе она сломается, после гонки длиной в год, которая кончилась пустотой. Пусть даже это временная пустота, а Вива знала — меняется все. И тихий период закончится тоже.

Рядом кашлянул Саныч. Повозил чашкой по скатерти.

— Телефон бы вам, Вика. Хочешь, схожу в профком, сейчас можно ставить без очереди. Были б деньги.

— Были б деньги, — эхом отозвалась Вива, — нет, Саша, спасибо. Давай немножко подождем. Чего? Перемен, конечно. Они будут.

Инга шла по набережной, мимо ресторанчиков и гуляющих. Такое все знакомое и теперь полное воспоминаний. Будто раньше она росла, как трава, а год назад вдруг стала человеком. И все поделилось, на прошлое, травяное бессмысленное. И новую жизнь, в которой есть свое прошлое, которое можно думать. Эта жизнь началась с Петра. И пошла разворачиваться…

— Михайлова! — окликнул ее знакомый голос.

Она встала резко, сумрачно глядя на загорелого до черноты Ромалэ. В модной рубашке гавайке, в светлых брюках, кажется, один тут в брюках, среди голых коленей отдыхающих… И хорошо. Она еще помнила, какой он — без всего.

Вдруг ступил плавно и стремительно, оказываясь совсем рядом. Держал глазами, и у нее запылали щеки и голос охрип.

— Чего тебе?

— О-о-о, — протянул, — ясенько. Колись, мечтала о Ромчике?

— Что? — теперь у нее горел даже лоб.

— А то, — он теснил ее плечом, подталкивая в тень за углом тира. Из-за цветной стенки слышались сухие щелчки выстрелов и смех. Зашептал, наклоняя к уху жаркие губы:

— Ложилась, да… Глазки закрывала. Думала, ах-ах Ромчик. Думала, как я тебя…

— Уйди! Пусти.

— Думала ведь? Ну? Ответь, тогда выпущу.

Инга шагнула в сторону, ткнулась лицом в подставленное плечо. Оглянулась на густую мешанину веток.

— Ну, — с веселой угрозой поторопил парень, улыбка сверкнула белым лезвием.

— Это был только сон, — с отчаянием сказала Инга, — пусти.

— О! — он отступил, наслаждаясь, — а я ж говорил! Не верила. Был сон, будет и дальше, Инга Михайлова. Беги.

Она обошла его и оглянулась. Стоял, смотрел задумчиво и слегка удивленно. И вдруг сказал, совершенно, как Вива:

— Какая ты стала…

Инга не пошла к морю. Побежала обратно домой, кусая губы и злясь. Какая? Ну, какая? В зеркале все та же Инга, среднего роста, ноги не выросли, ну ладно — с мускулами, а побегай каждый день в гору, в лесничество и обратно, да школа, да в Судак по серпантину. То же темное лицо и подбородок такой же квадратный. Заладили.

Пролетела мимо Вивы и Саныча в дом. С треском хлопнула дверь спальни. Саныч осторожно вздохнул. Сказал сокрушенно вполголоса:

— Это если б моя, значит, тут росла. Такое было б. Дела…

— Страшно, Саша?

Он собрался кивнуть, но увидел — Вива смеется. И заулыбался сам.

— Валера-янна, — певуче закричала через два двора Валя Ситникова, — Валерочка-янна, где там Иночка, ее к телефону.

Вива подняла палец, вставая и волнуясь.

— Вот! Началось, Саш. Ну, слава Богу, само началось.

— А? — сказал Саныч, не успевая поворачивать голову за исчезнувшей Вивой и мелькнувшей мимо Ингой, которую бабушка тащила к калитке. Подпихнула, перекрестив спину. И вернулась, уселась, откидываясь на спинку стула.

— И кто звонит? — поинтересовался Саныч.

— Не знаю, — Вива быстро откусила бутерброд и, жуя, рассмеялась, — какая разница, главное, все движется.

— Але? — голос внезапно охрип. За спиной вертелась Валя, стараясь не шуметь, и Инга прикусила язык, вот же дурочка, чуть не крикнула в трубку, Сережа, это ты, Серенький?

— Аллоу, — спел в ухо хорошо поставленный звонкий женский голос, — это Инга? Инга Михайлова?

— Да. А кто…

— Деточка, — обрадовался голос, — ах, как славно, что это ты!

— Да? — удивилась Инга, поворачиваясь спиной к Вале.

— Слушай. И пожалуйста, не перебивай и не переспрашивай. Поняла? Скажи, да.

— Да… а что…

— Ох, Господи. Да слушай. С Сережей все в порядке. Он тебя любит, деточка, и очень, очень сильно скучает. Если бы не он, мы с Ваней, два старых дурня, пропали бы в первую же неделю. Ты слышишь?

— Да, — голос пискнул и сел, Инга прокашлялась и повторила громче, чтоб перекричать стук сердца, — Да. Да!

— Теперь скажи мне, милая. У тебя сейчас много дел? Может быть, работа или еще что?

— Нет! Я…

— Чудесно. Молчи. И пожалуйста, сделай так…

Валя с досадой бросила тряпку, которой протирала блестящие безделушки на полках, и ушла во двор. Закричала сердито, замолкая и все-таки прислушиваясь:

— Цыпа, цы-ыпа-а-а, цы-ыпа!

Из открытого окна слышались то да, то нет, сказанные с разной интонацией. Когда Инга вышла, кивая и прижимая к груди кулаки, Валя заторопилась рядом, одергивая линялый халат.

— Иночка, то не гости, нет? Ты ж знаешь, у нас заняты комнаты, но через неделю новосибирцы едут, будет свободна. А потом и другая.

— Да, — отрывисто сказала Инга, исчезая за калиткой.

* * *

За полтора месяца пакет с лекарствами, который вручила Горчику Лика, ни разу не пригодился. Он лежал на дне старого рундука, где тонкое дерево прижималось к земляному полу. Это было самое прохладное место в лагере, и Горчик надеялся, что таблетки и ампулы не испортятся. А еще больше надеялся — не понадобятся совсем. Иван загорел и похудел. Круглый живот стал меньше, руки окрепли, наливаясь под рыжей кожей мягкими округлостями. Дышал легко, радуясь, и вкусно глотая жаркий дрожащий летним маревом воздух. И все шло хорошо, медленно и как надо, если, конечно, не считать ночных приступов тоски. Но то была тоска Горчика, и он, плавая в ее темном киселе, утешал себя — зато Ивану их одинокое сидение на заброшенном хуторе помогло, кажется, лучше, чем стерильная клиника в Варне.

А когда Сереге стало совсем невмоготу, очень вовремя кончились продукты — запасенные крупы и макароны. И все сложилось удачно, хотя поволновался он изрядно.

Как-то, возвращаясь с рыбалки, тащил удочки, осторожно ступая, чтоб не спутать висящие лески с грузилами, и застыл, глядя: из-за облезлого беленого угла торчит мотоциклетная коляска. Старый «Урал», черный и пыльный.

Горчик стоял с пересохшим ртом, соображая, что делать. И тут, обходя мотоцикл, вышла навстречу Лика, и, улыбаясь, пропела звонко:

— А вот и Вадик вернулся. Ты чего там застрял, сын?

— Удочки, — сипло ответил Горчик, и кивнул вышедшему следом мужчине в линялых штанах цвета хаки и распахнутой старой рубашке. Мужчина сбил на затылок кепку, разглядывая тонкую коричневую фигуру, выгоревшие до соломы тонкие волосы, закинутые назад со лба. И вдруг сказал прокуренным голосом:

— Драсти вам. А похож на батю, прям вылитый.

— Ну, так, — вступил в беседу Иван, маяча за женой и вытирая лоб старым полотенцем, — младший наш, плод так сказать любви.

Лика хихикнула, выразительно отмахиваясь полной рукой. И побежала в дом, крича на ходу:

— Васенька, я быстро, и ой спасибо вам, миленький, спасаете!

Горчик оторопело переступил босыми ногами по горячему песку. Иван, через плечо гостя честно глядя на новоиспеченного сына, пояснил:

— Мама поедет на станцию. Вася любезно согласился ее подбросить и обратно привезет. Так что, она заодно и купит всяких там макаронов да пшенки. Тебе ничего не надо ли?

— Н-нет.

— Ну, давай добро, да иди умойся.

Отбирая удочки, заговорил с Василием о погоде, очень светским тоном, вроде не в трусах семейных стоит и в платке с уголками на большой голове, а в костюме, любезно развлекая гостей.

Горчик медленно ушел и старательно загремел ведрами за углом, показывая гостю — умывается, еще и как умывается.

Вернулась Лика к вечеру. Звонко и певуче прощалась с Василием, а тот молодечески крякал и хмыкал, смеялся и что-то шутил, уже им только обоим понятное, и Лика в ответ заливалась девичьим лукавым смехом. На чай не остался, к великому облегчению Горчика. Тот уже знал от Ивана, что их почтил посещением участковый, а по совместительству представитель рыбнадзора пары дальних полупустых деревень. Страшно смущаясь, попросил показать паспорта, и сурово проверил снасти, даже прошел с Иваном к берегу, где тот показал ему далекую фигурку Горчика, стерегущего удочки и гладкую поверхность воды без буйков и сетей.

Когда треск мотоцикла стих, и свет фар упрыгал в темноту, Лика сказала озабоченно, вытаскивая из сумки пакеты с крупой и складывая их на руки мужчинам:

— В магазине сказали, через неделю будет гречка. Так я не стала много брать, Сережик, то есть Вадик, — тут она засмеялась колокольчиком, — я тебя попрошу, момче, съездишь в город? Сам, да. Туда пешком, до платформы, мне тяжело, и Ванечке тоже. Зайдешь в магазин, я договорилась, тебе отдадут. И через час пойдет электричка другая, обратно. Всего раз в неделю так совпадает. И будний день, как раз совершенно пусто.

Горчик медленно кивнул. Конечно. Она просит. Страшновато, вдруг менты. Но теперь временно он профессорский сын Вадим Иваныч. Горчик видел фото в копии паспорта — такой же узколицый парень со светлыми глазами и светлые волосы коротко стрижены. Если не приглядываться, то Вадькины двадцать пять, да такие же, как Серегины восемнадцать.

— Паспорт мне брать? — уточнил, стоя с пакетами и думая, да могли бы и без гречки прожить, на макаронах.

— Нет. Васенька сказал, народ в курсе, что тут, на хуторе возле бывшего Приветного живет семья сумасшедших москвичей. Кстати! Ты знаешь, что через сорок километров от нас есть село Светлое Будущее? Вася сказал, оно совсем заброшено и только десяток домов с выбитыми окнами.

Лика расхохоталась.

— Такое вот Будущее, — согласился Иван.

Через неделю новоиспеченный профессорский сын, в светлых джинсах и рубашке с кнопочками, ехал в пыльном вагоне с распахнутыми фрамугами, глядя, как за мутным стеклом плывет плоская степь, кое-где утыканная кривыми тощими деревцами. Рядом лежал пустой рюкзак, а в застегнутом кармане выданные Ликой деньги на гречку. Она еще попросила купить бутылку шампанского, смеясь, удивлялась, что в крошечном магазинчике на маленьком полустанке, представляете, мальчики, мускатное шампанское, это же такая роскошь.

Поезд замедлился, дернулся и встал. Мимо прогремела ведром высушенная солнцем бабулька, прошел сутулый мужчина с удочкой. Горчик подхватил рюкзак, и на ходу репетируя выражение лица столичного парня, ага, сумасшедшего, живущего с мамой и папой на диком берегу, спрыгнул с подножки на пустую платформу. Пошел к маленькой площади, прикидывая — сейчас заберет все и уйдет в чахлый сквер, сядет там, покурит, а то не курил, смешно, уже пару недель, наверное. И не хотелось.

И встал, глядя на приткнувшуюся у края платформы лавку. Вернее, на Ингу, что поднималась навстречу, а с коленок медленно падала на бетон линялая сумка, раскидывая ручки.

Пошел к ней, все быстрее, потом побежал, хотя всего там — пять или шесть больших шагов. И поймал, обхватывая руками, с разгону утыкаясь лицом в черные, нагретые солнцем волосы. Застыл, а ее сердце отчаянно колотилось в его грудь, будто хотело вырваться и переселиться.

Время шло, бежало, летело и замирало, не трогая их, облитых полуденным тяжким светом, проносилось над головами — светлой и темной, над прижатыми плечами, над руками, что схватились и не расцепить. И четыре ноги держали два тела, две фигуры. Мальчик и его девочка. Девочка и ее мальчик. Наконец-то.

— На… — хрипло начал он, а она одновременно прерывисто вздохнула и он замолчал, чтоб сказала. И оба засмеялись.

— Наконец-то, — пожаловалась она и прижала его к себе еще крепче, втискивая лицо в плечо, — Господи, на-ко-нец-то!

— Да. Я. Да, наконец-то.

— Ты… — снова сказали вместе. И снова засмеялись, покачиваясь, и она чуть не упала, а он подхватил, переступив ногами, бережно, чтоб не отдавить ей ногу в пыльной сандалетке.

— Ох, — сказала она. Плечи затряслись.

— Инга. Не реви, Михайлова. Ну что опять, все время ты. Через меня.

— Из-за, — басом поправила она, — из-за тебя. Да-а-а-а…

Он бережно отодвинулся, чтоб посмотреть в лицо. Снова нагнулся, языком слизывая текущие по щекам слезы.

— Ты, — шепотом сказала она, жмурясь и широко открывая глаза снова, водя ими по узкому загорелому лицу, по тонкому носу в еле видной россыпи веснушек, — перестань, я сейчас…

— Что?

— Я кончу, сейчас прямо. Прекрати ты, чертов бибиси. Мой.

— Девочка, — ответил, не имея сил отпустить ее плечи, прижимал, чтоб ее грудь, вся-вся была его, — ляля моя, ты моя цаца, Инга цаца, моя быстрая девочка, моя ляпушка… моя…

И она, сердито смеясь, забилась в его руках, каменных и бережных, как пойманная им рыба. Запрокинула лицо, показывая шею с натянутой быстрой жилкой. Горчик медленно опустил лицо и уткнулся губами, продолжая держать ее, оберегая и говоря руками — дом, Инга, нет никого, наплюй, Михайлова, цаца моя, ты у меня, я вокруг.

Она плакала, улыбаясь, и он, подождав, медленно поводя плечами, сделал так, что она опустила руки на его поясницу, обняла, становясь рядом. Краснела, не отводя от него глаз. Не сказал ничего, просто повел к лесенке, и вместе спустились, на краешек маленькой площади, а с другого краю сверкал витриной магазинчик.

— Хочешь, посиди тут, в деревьях. Мне нужно…

— Я с тобой!

— Да, — он засмеялся, запрокидывая лицо к выгоревшему небу, обнимая ее, пошел через площадь, как идут по льду.

— Да, — согласилась она, смеясь.

— Это Лика, — понял Горчик перед входом в темный прохладный зальчик, — Лика, да? Ей бы памятник. Если б умел.

— Я на неделю приехала.

— Молчи. Я лопну сейчас.

— Да.

— Мороженое будешь? Апельсиновое есть? Здрасти. И пакет тут, должен.

— Здравствуйте, Вадим Иваныч, — пропела полная крахмальная тетка, благожелательно разглядывая растерянные, как со сна, лица, — нет апельсинового, с кулубникой есть, эскимо. Два? И сумочка вот, ваша сумочка. И приветы, приветы Лике, скажите от Тамары и передайте, что Михасик уже пошел.

— Пошел, — согласился Горчик, сгребая мороженое, — передам. Куда пошел?

— И, — кокетливо смутилась Тамара, поправляя кружевную наколку, — да просто пошел и все. И сразу к папи! Так и скажите!

— Да, — с готовностью кивнул Горчик, — обязательно передам. К папи. Вы очень хорошая женщина, Тамара. Я передам.

Облокотившись на прилавок, Тамара любопытно смотрела, как мальчик неловко пихает в рюкзак пакеты с крупой, а девочка держит в руке два эскимо, переступая сандалетами и не отводя от него глаз.

— Еще вот, — спохватился Горчик, — шампанского. Бутылку. Нет, две, давайте две.

— И за Михасика выпейте, с мамой, — сказала Тамара, отсчитывая сдачу.

— Да.

Они вышли, таща рюкзак и сумку с бутылками. Встали под акацией, и, разворачивая липкие обертки, молча смотрели друг на друга.

— Моя сумка, — сказала Инга, — она там. Упала.

— Вон лежит. Щас. Скоро поезд.

— Да.

— Ты, правда, на неделю?

Она кивнула.

На раскаленной платформе сели на лавку, и Инга, вздыхая, привалилась к Сережиному плечу. Он обнял ее и поцеловал в волосы.

— Еще. Еще так сделай.

— Не. Губы липкие. Измажу.

— А потом? Когда доедим?

— Сто раз, Михайлова. Тыщу. Еще убегать будешь и ругаться. Надоем ведь.

— Нет. Никогда-никогда. А нам долго идти? К твоей Лике?

— Угу. Два часа ехать, потом до вечера идти. С ними мы даже заночевали, в степи, но они ж старики.

— Хорошо, — успокоилась Инга. И он засмеялся, доедая шоколадные крошки.

— Что хорошо? Что старики?

— Что долго. Хочу с тобой долго.

— Так и будет. Всегда.

28

И много позже, в разные времена своей жизни, Инга, перебирая в памяти семь жарких неторопливых дней на пустынном морском берегу, замирала, подавленная неохватностью того небольшого по меркам жизни прошлого. То пыталась встроить его в канву, ища кончики, связывая их с предыдущими событиями, и пробуя вытащить нитку, что стала началом событий будущих. И останавливалась, недоумевая и так и не сумев решить — а есть ли связь. То просто погружалась в счастье обладания сокровищем, понимая — это было, было и ничего уже не изменить, семь драгоценных дней оказались в ее вечной власти, стали ее богатством. И чувствуя, как взрослея и осознавая себя, неумолимо глупеет, обрастая опытом, страхами, привычками, снова и снова поражалась тому, как мудры были двое детей, что встретились для главного — ничего не испортить. Ничем. Ни недавним беспокойным прошлым. Ни скорым будущим, от которого не убежишь.

Иногда в минуты тоски, она все же связывала нити насильно, пытаясь сделать полотно судьбы цельным, сказать себе — а надо было вот так. Или — а вот если бы сделала так… Или — да можно же было вот так!..

И тогда…

Но сказанное «тогда» не обретало смысла, болталось полусдутым шариком, негодящим. А посреди лоскутного одеяла жизни продолжала сверкать летняя вода, самая прекрасная, желтел песок — самый яркий, и самые белые летали над морем чайки.

И Инга сдавалась, позволив этой сверкающей груде просто лежать, быть — для ее памяти и мысленного глаза. Потому что это — было. Оно было — подарок. И двое сумели распорядиться им, как надо. Не разбив, не испачкав, не потеряв.

А еще им повезло со взрослыми, что были рядом в эту неделю.

Инга и Сережа вернулись в лагерь глубокой ночью, шли медленно, нашаривая лучом фонарика занесенную песком старую колею. Инга спотыкалась, и Горчик виновато взглядывал сбоку на еле видное лицо. Она держала его руку и улыбалась в ответ на каждый взгляд. Тоже чуть-чуть виновато. А не надо было целоваться через каждые сто шагов, дошли бы сразу после заката, думала, немножко каясь, и тут же с щекоткой в животе вспоминала поцелуи. И успокаивалась.

Горчик думал то же самое.

В беленом доме, что призрачно выступил из мерного шума ночной воды, окна чернели. И не горел костерок под навесом.

— Спят давно, — шепотом сказал Горчик. И Инга кивнула сонно.

Не помнила, как умылась, подставляя руки к наклоненному ведерку. И через несколько минут крепко спала, цепляясь во сне за Сережин бок и просовывая горячую ноющую от долгой ходьбы ногу между его ног. Он полежал, глядя на звезды в щелях крыши, думая о том, как стягивал с нее шортики и она, уже мерно дыша, поднимала ногу, после — вторую. Наверное, когда дочка, то вот так. Подумал и заснул, перед тем становясь вдруг совсем взрослым дядькой — с детьми, а после — дедом, ворчливым и старым, но знающим — его любят. И вдруг превращаясь в худенького мальчика с прозрачными ушами, потому что она, поворочавшись, сказала невнятно:

— Мой… мой ты мальчик, маленький.

Мальчиком и заснул, безоглядно и отчаянно светло кинувшись в эти медленно наступающие семь дней. Где будет вот так — она любит, он любит. И никаких ухмылок, никаких циничных взглядов, никаких себе торопливых оправданий, — да что это я как не мужик вроде…

Серьезный маленький мальчик в нем понимал — а нет времени ни на что. Только на главное.

Он спал, и был во сне тем самым Серегой Горчиком десяти с половиной лет, что мучаясь без сна ночью, постиг простую и важную истину — любое вроде бы романтическое вранье может стать правдой, если ты не побоишься сделать его правдой. Может.

Ранним утром Лика перестала мурлыкать, выпрямляясь над кучкой хвороста, подсказала благожелательно:

— А туда, в степь, подальше побеги.

И проводив взглядом быструю смуглую фигурку, снова занялась костром.

Когда Инга возвращалась, быстро и стесненно поглядывая на одиноко висящий котелок, рядом с костром никого не было. И она, выдохнув, нырнула в раскрытые двери сарайки.

Сережа лежал, укрытый полосатым от солнца скомканным одеялом. Улыбнулся, садясь.

— Теперь меня жди.

Встал, неловко поддергивая цветные семейные трусы. И засмеялся, когда засмеялась она, садясь на его место и расправляя одеяло.

— Там костер. И нет никого. А была…

— Ага. Ну, мы после выйдем.

Он ушел, а Инга повалилась на тощую подушку, похрустывающую сухой травой. Лежала тихо, смотрела вверх, на яркие голубые полосы в крыше, представляла, что она — это он. Лежит тут. Думает. О ней, конечно.

Возясь, стащила маечку, и расстегнула лифчик. Осталась в трусиках и укрылась до самого подбородка, хотя утреннее солнце уже нагревало сумрачный воздух в деревянном нутре сараюшки.

А потом он вернулся, блестя умытыми щеками. Медленно лег, разглядывая ее лицо, плечи и шею. Она легла на спину, сама откидывая одеяло. И Горчик бережно положил руку, чувствуя и смотря.

Они целовались так долго, что Иван успел выпить чай и, покашливая, ушел, гремя своим ведерком, а Лика осталась ходить по хозяйству, и ее неспешное мурлыканье доносилось то от двери, то за стенкой. И только совсем проголодавшись, с головами, полными звона и ярких кружащихся пятен, они, наконец, оделись и вышли, жмурясь на яркий солнечный свет.

— Я испекла рыбу, — торжественно сказала Лика, показывая испачканной рукой на старый противень с рваными краями, положенный на камни очага, — только забыла ее посолить, вот же какая я.

— Слопаем, Лика! — Горчик за руку подвел Ингу и усадил на камень.

Лика, вытирая руки, доброжелательно разглядывала девочку. Вместо вежливых разговоров сказала:

— Вы кушайте. А Ивану поесть я отнесу сама. Побуду с ним вместо тебя, Сережик.

И ушла, колыхая широким подолом над коричневыми щиколотками. Через десяток шагов по влажному песку на полосе тихого прибоя, прокашлялась и запела во все горло:

— море чуть ды-ышит

В сонном покое-е-е

Издали слы-ышен

Шепот прибо-оя!

— Ешь, — сказал Горчик, разделывая пальцами горячую рыбью тушку, — лопай, вчера с утра ничего ж не ела.

А потом было только море. Его нестерпимо сверкающие точки, густо положенные на гладкую штилевую поверхность. Прозрачно-белые брызги, когда бежали вместе и падали, беспорядочно колотя руками и ногами. И снова он, худой, стоял по пояс в воде, а она сидела на руках, обхватив его ногами, вертелась, смеясь и не боясь, что уронит — вода помогала держать. И замолкая, целовались, мокрые и счастливые, разглядывали друг друга близко-близко, при ярком полуденном свете.

Бросались на старую скатерть, ее Горчик нашел в рундуке, и вот пригодилась. Лежа, снова смотрели на лица друг друга, одним глазом, пока второй был закрыт и щека прижата к вытертым временем ниткам. И после, садясь, поворачиваясь и снова укладываясь, рядом, трогали соленую кожу, гладили плечи и спины. Целовались.

Иван и Лика сидели под навесом сарайки, пережидая палящий полуденный зной. Смотрели, как вдалеке два коричневых тела поднимаются, убегая к воде, и снова возвращаются, исчезая за рыжей щеткой травы.

— Они не раздеваются, — кашлянув, удивился Иван, — смотри, такие адам и евушка, а все равно в купальничке она, и наш — в трусах.

— Ванечка, у них клятва, — укорила его жена, — я не хочу сказать, что они такие вот целомудренные, но думаю, это нелегко — бегать вместе голышом и сдержаться. А может, стесняются нас? Ваня, придумай, куда бы нам деться. Ну? Ты же умный, ты математик.

— Куда тут денешься, — резонно возразил Иван, вытирая потный лоб, — в доме днем жарища, ни сквозняка.

— Да я пошутила!

Лика задумчиво следила за далекими фигурками в воде.

— Она совсем не такая, как я представляла. Зная нашего Сережика (тут Иван фыркнул, но под строгим взглядом жены стал серьезным), я думала, она такая вся беленькая тоненькая воздушная, ну… ну, как болоночка, с кудряшечками. А эта…

— Не нравится тебе?

— Не-ет, что ты, — Лика подхватила подол и устроила его на круглых коленях, — я о нем лучше теперь думаю, серьезнее. Вон какую отхватил себе амазонку, завоевал. Непросто с такой. Глянула, как обожгла. Одна сплошная страсть.

— Да ты когда успела разглядеть? По мне так хорошая девочка, милая, стройненькая. С ножками.

— С сиськами, — в тон подхватила Лика, смеясь. И стала серьезной:

— Нет, Ваня. Я вижу. Будут у них сплошные ураганы. Но он мальчик крепкий, наш Сережик, хочу, чтоб справился.

— Наш-наш, — недовольно ответил Иван, навязывая на белом платке узелки.

— А что? Не нравится тебе, что наш? — Лика, ленясь встать, сидя уперла в бока руки.

— Скучаю без него, — ответил Иван, — вот и ругаюсь. Смотри, носятся по жаре, как два коня, про нас забыли. Вроде он тут, а я все равно скучаю. Ты со мной пойдешь, к удочкам?

— Пойду. А то скиснешь там совсем, в тоске.

Поднимаясь и поправляя сборчатый вырез, Лика задумалась на секунду.

— На третий день придут. К нам уже. А пока пусть их, Ванечка.

Вечером вместе сидели у костра. Лика тихонько пела, разливая по кружкам чай. Иван, поднося к свету клубок запутанной лески, ковырял его пальцами, сматывая на дощечку. А двое молчали, и свет заглядывал в глубокие, темные от пришедшей ночи глаза.

Когда легли, вытягиваясь рядом и прижимаясь горячими боками на деревянном топчане, Инга сказала шепотом:

— Попросить хочу. Если не рассердишься.

— Не рассержусь.

— Разденься.

За дощатой стенкой скрипели сверчки и один — совсем рядом, видно, заблудился под топчаном, на земляном полу. В щель был виден краешек белой луны. Горчик вздохнул, чтоб сердце не колотилось так бешено, вроде он совсем зеленый пацан. И тихо ворочаясь, стащил выгоревшие трусы. Лег на спину, беспомощно кинув вдоль тела руки. Смотрел вверх, чтоб не видеть в рассеянном сумраке своего тела, гладкого впалого живота, и дальше. А рядом, на краю зрения, она сидела, изогнув спину, и стягивала белеющую майку, рассыпая по плечам черные пряди волос. Легла, поднимая бедра, и вытягивая одну и вторую стройные, блеснувшие гладким ноги. Кинула на пол снятые трусики. И тоже затихла, касаясь его локтем и запястьем.

— Вива боится. Что я сделаю так, как она и мама Зоя. Что я забеременею рано. Потому клятва. Ты понял, да?

— Но она ж все равно есть, — хрипло ответил Горчик, — ты обещала. Никакого секса.

Инга пошевелилась, поворачиваясь к нему. Он хотел закрыть глаза и не стал. Такая красивая. Совсем его Инга. И ее рука. Теплая, подрагивающая. Вот тут глаза пришлось закрыть. Зажмуриться, крепко. И еще стиснуть зубы, чтоб не заорать в голос.

— Сережа, — она шептала, снова и снова повторяя имя, — Сережа, Се-ре-жа…

И когда его выгнуло, затрясло, и он замычал, тыкаясь ей в грудь лицом и тяжело дыша, сказала, тихо и уверенно радуясь:

— Это не секс, Сережка. Это — не секс. Молчи. Я знаю.

Он хотел спросить — откуда ж, но понял, не надо спрашивать. А еще подумал, обнимая ее всю, целиком, облапливая руками и ногами, утыкаясь лицом в шею, вот так она — возьмет любого, кого захочет. Художника своего дурацкого… Но эти мысли, такие ревнивые, не принесли злости, потому что одновременно с этим знанием в нем была вера — возьмет, если захочет, но хочет она только его.

За двумя стенами не спала Лика. Лежала, закинув за голову полную руку, глядела в темноту.

Они с Иваном были на первом курсе. И оба — рослые, высокие и сильные. Он рыжий в смерть просто. Все лицо в конопухах. Как увидела его руки, просто с ума сошла, снились ей, лапы как у льва, лапищи. И все как-то сразу знали, что эти двое будут вместе. И они знали.

Улыбаясь, хотела вспомнить, а когда же был первый раз и как. И не сумела, казалось ей — всегда были вместе. И еще казалось, что все вокруг радуются им, когда идут рядом, касаясь плечами, смеются.

… Было очень тошно, когда появилась в Ивана сорок лет эта студенточка, такая вся махонькая, хрупкая. С хваткой, как у бульдога. Очень грамотно она его охотила. И даже пришла с Ликой знакомиться, в гости пришла, предлог какой-то выдумала. Щебетала, а Ванька дурень кофеек подливал, кивал и смотрел влюбленными глазами.

Сильная и уверенная в себе Лика совсем тогда потерялась. Приходила Анька, ахала, слушая горестные новости. Ругалась и напористо подсказывала, что надо сделать. Повеления Аньки менялись каждый день. То волосья ей, значит, выдери, то Ваньку-козла гони к чертям собачьим. А что дети, подашь на алименты, вырастишь сама. Тоже мне муж объелся груш.

А Лика просто закаменела, не имея сил ничего решить. Только ходила бережно, будто нащупывая землю, будто боясь — та проломится от резкого движения. И когда Иван, маясь, пробормотал насчет срочной командировки, да не волнуйся, мол, через две недели вернусь, она только кивнула, следя, чтоб голова не упала, покатившись с глухим стуком. Сильно болела Ленка, и это держало, одновременно горькой обидой выматывая сердце. Градусник, уколы, компрессы. А он там, в командировке, значит…

Вернулся через неделю. Ничего не сказал, только обнял и сразу пошел к Ленкиной кровати, стал доставать какие-то цацки, заколочки, бусы пластмассовые.

Ночью лежал рядом. Молчал. А потом начал говорить, что-то. Но Лика остановила.

— Молчи. Ничего не хочу знать. Только… я второй раз не выдержу, понимаешь?

И он послушно замолчал. А она лежала, как сейчас, без сна, смотрела в темноту и маялась Анькиными уверенными рассказами о том, что если разок попробовал, ох, Лика, теперь пойдет и пойдет…

Не стал. Во всяком случае, ни разу, чтоб на кого так глядел, или о ком рассказывал, не было. А еще Лика ему сказала, уже днем, сидели в парке, смотрели, как Ленка лупит Вадика совком по мягкой спине в дутой курточке.

— Сумеешь если так, что комар носа не подточит, рискуй. Молчи, Ваня, дай скажу, я тоже человек живой. Так вот. Глаз закрывать не буду. И карманы твои проверю когда-никогда. На предмет записочек. Поймаю — пеняй на себя. А не поймаю — значит, не было ничего.

— Совсем мне не будешь теперь верить, да? — упавшим голосом сказал муж, высокий, сильный, рыжий красавец с большими лапищами, — я же никогда, Лика…

— То малая цена, Ванечка. Но она есть, понял?

Говорила холодно и уверенно. И врала, отчаянно врала ему. Потому что знала — будет верить, даже если десять раз уедет в командировки, и станет ей врать, она будет цепляться за эти его слова.

Но счастье бывает разное, всякое, и такое вот, на первый взгляд кривенькое. Он больше не стал. Она верит, не стал. И славно.

Лика поворочалась и фыркнула. Когда через неделю после того разговора пришла в институт, что-то Ваньке нужно было передать, торопилась, цокая по коридору каблуками. И не заметила в стороне промельк какой-то, быстрое шевеление, ахи, звуки. Потом уже лаборант Эдька рассказал, хохоча: шла стремительно, а сбоку эта, кучерявая наша практикантка, увидела, затрепетала и вдруг кинулась убегать, ногу подвернула, свалилась на пол, рассыпала бумаги.

— Смела ты ее, Лика, аки могучий ураган, а сама и не заметила, — ржал Эдька, а Иван багрово краснел, отворачиваясь к окну.

И правда, не заметила. Так все эдькиным хохотом и закончилось.

Через две стены в глухой тишине, полной мирных ночных звуков, послышался слабый стон, и через минуту — тихий смех.

Лика улыбнулась. Ах, мы — старые сводники. Лежу тут, слушаю детей. И сердце тает, будто сама я там. Будто я и Сережик и его темная быстрая девочка Инга. Одновременно. Такое счастье, их слушать.

Утром Лика вышла из дома, зевая и на ходу расчесывая волосы, и остановилась. Двое уже были под навесом, Горчик согнулся, кругля коричневую спину, раздувал костерок. А Инга вытирала котелок для чая, не сводя глаз с худой спины.

— А… — сказала Лика и заулыбалась навстречу светлым спокойным лицам.

Сережа встал, отряхивая руки.

— Доброе утро тебе, Лика. Ставь чай, мы с Ингой к роднику пойдем, вода кончается.

— Доброе и вам. Иван бы сходил, чего суетитесь. Гуляйте.

Она присела на корточки, раскидывая сборчатый подол. Приняла от Инги котелок, уже наполненный водой.

— Туда и погуляем. Ивану нельзя таскать тяжелое. Обойдется.

Они уходили, под ранним еще нежарким солнцем. И Лика понимала — у них все случилось, как надо, этой первой ночью. Отсюда и свет, и мирные лица.

Под сандалетами хрустела сухая трава. Кидались в стороны степные кобылки, распуская веера крыльев. Над головами, в зените, висел крестиком соколок.

— Смотри, заяц! Красивый какой, рыжий! — Инга схватила Горчика за локоть.

Тот кивнул.

— Ага. Тут и лисы ходят. Я три раза видел, к костру приходили, глаза горят, как два фонаря.

— Боялся? — она засмеялась.

— Не. А ты мне скажи, ляля моя. Тебя, пока меня не было, не обижал никто?

— И хвост у него, цветком. На белой попе. Смешной такой. Я думала, зайцы зимой только красивые.

Горчик остановился, отпуская ее руку. Поглядел в сумрачное лицо.

— Так…

— Серенький, ну вот так все хорошо, а ты начинаешь, — у нее задрожали губы, и уже знакомо ему, она прикусила нижнюю, глядя чуть исподлобья. Повернулась, пошла медленно вперед, и по спине было видно, слушает, идет ли он следом. Серега догнал, поддергивая на спине спадающий рюкзак с парой пластиковых канистр, а еще одну Инга несла в руке. Сказал мрачно:

— Эй! Девушка! Слышь, Михайлова!

Она передернула плечами.

— Ми-хай-ло-ва! — раздельно произнес мальчик и, догнав, обхватил ее плечи, — я кому говорю!

— Мне…

— Тогда стой и слушай. Щас воды наберем, и там в кустиках посидим, расскажешь, ясно? И выкинем с головы. На неделю.

Она закрутилась в его руках, чтоб повернуться лицом.

— А ты сумеешь? Выкинуть?

— А ты? Черт, так все плохо, да?

Инга засмеялась. Бросая на траву канистру, привстала на цыпочки. Поцеловала Горчика в нос, потом в каждый глаз отдельно, с тающей нежностью чувствуя, как моргают щекотно ресницы.

— Да пустяки. Серый, правда, пустяки. Могла бы соврать, просто сказала бы — да вообще ничего. Но знаешь ведь, не могу.

У родника маленькая глубокая лужа заросла по краям зеленой осокой, и на ней сидели драгоценные синие и алые стрекозы. Вода стекала в канистру, ударяя в дно звонкой струей. Увязав воду в рюкзак, Горчик похлопал по песчаному пригорку, крытому ажурной тенью.

— Давай. Садись и говори.

Зной усиливался, сидеть в тени было хорошо. Инга сняла вылинявшую кепку и, крутя ее на коленке, медленно рассказала о Роме. Не слишком подробно. О том, что прокрался в ее комнату, не стала говорить, уныло думая — ее правда превращается в постоянные увиливания, и толку от такой правды. Но с другой стороны, хорошо, что она может хотя бы промолчать. О том, например, что этот козел ей приснился. Сережке это точно не понравится.

— Козел, — с чувством сказал Горчик и она вздрогнула.

Прижимаясь к его твердому плечу, сказала поспешно, желая, чтоб не стал задавать вопросов:

— Да ерунда это. Думаешь, я такая вся слабенькая? Пусть только попробует еще раз подойти.

— Я его убью. Если хоть что сделает тебе. Убью.

Инга испуганно посмотрела на закаменевший профиль и сжатые губы.

— Сереж, помнишь, ты мне обещал говорить только правду? Не смей таких вещей больше. Ты понял? Нельзя.

Уговаривая и сердясь, подумала с еще большим испугом, а и сама хотела. Лежала ночью, не спала. Думала о том, что Ромалэ можно заманить в подводную пещеру. И удрать, выбив из расщелины деревянные ступени. Он останется там. И думая, никакой жалости не испытала к лощеному наглому Рому. Потому испугалась себя. А теперь, глядя на затвердевшие черты Горчика, поняла, что может сделать он. Повторила, почти со слезами:

— Нельзя! И ты обещал мне. Что у нас будет все хорошо-хорошо. Хотя бы сейчас!

Горчик повернул к ней узкое лицо, смягченное улыбкой.

— Будет, Михайлова. Цаца моя, и сейчас будет. И всегда будет.

Поднял руки ладонями к ней:

— Только не проси, чтоб я клялся!

— Ты сам захотел тогда! А теперь я значит виновата? Дурак ты…

Но он, перебивая, заорал во все горло:

— Дура ты, Михайлова!

И хохоча, они повалились, съезжая вместе с маленькой лавиной песка.

Вечером, совершенно уставшие от солнца и сверкающей воды, снова сидели молча, намертво сцепившись руками, смотрели, как прыгает и трещит огонь. Лика молчала, разглядывая их, улыбалась тихонько. Иван, ставя в песок пустую тарелку с выщербленным краем, сказал густо в ответ на тихое молчание:

— Это все их сила, Лика. Мы старики, я вот болею. Поизносились. А эти двое, — кивнул в сторону одновременно повернутых к нему тихих лиц с глубокими глазами, — они как источник живой. С нами делятся. Потому старики так любят сватать, да с детьми возиться.

— Экие мы вампиры, — вздохнула Лика.

— Нет. Так мир устроен. Скажешь, плохо?

Вместо жены ему ответила Инга, прижимаясь плечом к своему мальчику.

— Хорошо.

Горчик кивнул, соглашаясь. И вдруг спросил:

— Иван. У тебя в инструментах долото есть? Нет, зубило. Ну, такое, чтоб по нему молотком.

— Я погляжу. Там в доме полный ящик всякого ржавья. А тебе для чего?

Серега помолчал. Мотнул головой, рукой отбросил со лба светлые волосы.

— Ну… потом, ладно? Я сперва, в общем, после скажу.

Инга сонно подумала, вот, что-то затеял. Как хорошо, что это будет утром. А сейчас они уйдут в сарайку. Это самая лучшая на земле сарайка. Во всем мире. Это райка-сарайка.

— Бери свою лялю, — сказал Иван, — еле сидит уже, на песок сползает, укладывай спать.

29

Они шли друг за другом — идти было далеко, берегли силы. Узкая полоса влажного убитого мелкими волнами песка твердо ударяла по пяткам. И ветер шумел прибоем в левое ухо. Инга шла первой, оглядывалась на Сережин пристальный взгляд и, смеясь, поводила плечами. С непрестанным и уже привычным удивлением смотрела на себя его глазами — смуглая крепкая спина с полоской синего купальника, лопатки, синие трусики ниже талии, и мерно работающие ноги. Было немного неловко идти так, и пару раз споткнувшись, она остановилась, хватая его за локоть и толкая вперед:

— Теперь я буду смотреть.

Обходя, Горчик на ходу обнял ее, остановился целовать, но Инга, по-жеребячьи встряхивая гривкой, замотала головой:

— Отстань, сам сказал, далеко идти. Скоро совсем жарко.

Он громко вздохнул, отпуская горячие локти. Пошел, расплескивая мелкую стеклянную воду, с удовольствием постукивая пятками. А Инга, спотыкаясь, не отводила глаз, шла следом за узкой гибкой спиной, ниже поясницы отчеркнутой трусами с растянутой резинкой. Горчик поддернул их, перекашивая на бедрах, и оглянулся. Скалясь, спустил пониже, завилял задом, не переставая мерно шагать. Радуясь, слушал, как она хохочет, и театрально ежился, когда ногой поддавала мелкую воду, брызгая на его ноги.

Идя следом, она думала — всю жизнь могу так. Смотреть, как работают мышцы, как изгибается он в поясе, мелькают мокрые ступни, разбрызгивая светлые капли. И волосы то и дело ветер сносит в сторону, а тонкая сильная рука привычным жестом подхватывает их, закидывая со лба.

«Беленький совсем. И коричневый».

Он резко остановился, бросая на песок сумку. Повернулся, ловя ее руками, и потащил в воду.

— Привал. Окунемся и посидим.

— Окунемся, — согласилась она, валясь в прозрачное, праздничное, — и полежим. На рубашках.

Так и сделали. Надев кепки, устроились посреди совершено пустого пляжа, длинного, как взлетная полоса. Лежа головой на ингиных коленях, Горчик сказал, глядя вверх, на ее подбородок и грудь, охваченную мокрым трикотажем.

— Сняла бы. Для здоровья. А то сырое ж все. Только на солнце долго не жарь, вредно.

Инга сразу же развязала мокрый узел и, проводя хвостиком по его лицу, удивилась весело:

— Откуда знаешь? Такое вот, женское.

— Та. Послушала бы с первого класса, мать на веранде — диеты, гимнастики, кремы всякие. Калории там. Я теперь ученый, хоть куда. И трусы.

— Да? А ты?

— И я… Только попу не спали, будешь у меня как гамадрил, с красной жопкой.

— Про гамадрила тоже наслушался из журналов?

— Нет, — скромно ответил мальчик, вытягивая ноги, и стаскивая трусы, ворочаясь головой на ее коленях, — это я сам.

— Да ты поэт!

Он сел, давая ей тоже раздеться. Поерзал на расстеленной рубашке, сел по-турецки, сложив руки между колен. И она, став серьезной, но блестя глазами, села так же, свесив ладошки между своих. И замолчали.

В первый раз днем. Посреди огромного светлого мира, полного радостного ветра, шумной мерной воды, и яркого, уже почти белого солнца. Сидели, будто застыв, не делая ничего, только смотрели. Короткая щетка травы, отмечая край пляжа, уходила почти к горизонту, там, в дымке, задирая его плавно в линию пологих холмов. Песок, яркий, блестяще-желтый, длился за спину мальчика, и где-то там, за плавным поворотом остался Иван над удочками, а еще дальше — хутор, из одного беленого дома с пристройками-чуланчиками и покосившегося рыбацкого сарайчика. Там пела Лика.

И за спину Инги длился песок, прямой, как лента зернистого шелка, почти на самом краю зрения оборванная еле видными плоскими камнями.

А по другую сторону от них веселилось море, плескало мелкой волной, а глубже по гладкому запускало просторные лоскуты частой ряби от порывов ветерка. И еще дальше — укладывало на себя серебряную кисею, мириадами звездочек, слитых в огромный сверкающий плат.

— Даже ни одной лодки нет, — быстро оглянувшись, хрипловатым голосом сказала Инга.

— Да. Мы совсем одни.

Он протянул руку, медленно. Тронул светлую рядом с загаром грудь. Черные глаза не отрывались от его серьезного лица. Девочка сидела неподвижно, только вздохнула коротко, и темный сосок коснулся его ладони. Сказала:

— Хочу, чтоб у нас все было. Все-все.

— Да.

— Ты приедешь? Бибиси, приедешь двадцать…

— Да, — он тянулся к ней, не вставая, вытягивая спину до сладкой напряженной боли, от которой немели согнутые колени. Взял за плечи обеими руками, мягко укладывая на рубашку и поправляя откинутый рукав, чтоб ее голова не лежала на песке.

— Я бы сейчас прямо, — прошептала она, закрывая глаза, чтоб лучше слышать его руки. Его живот. Бедра у ее вытянутых ног, — и пусть бы все-все.

— Я приеду. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Через полчаса шли рядом, его ноги увязали в сухом песке. Инга взглядывала на голый живот мальчика и отводила глаза. Улыбаясь, смотрела снова. Встав, попили тепловатой воды из бутылки. И снова пошли. Медленно, держась за руки. На плече Горчика стукалась о локоть сумка с водой и парой лепешек, испеченных Ликой на противне.

— Есть хочешь? Уже почти пришли. Там оденемся, а то, правда, спалим себе зады.

— Хочу. Да, там поедим, — она из-под козырька видела, как все ближе становятся плоские камни, выползающие к самой воде, — а что там?

— Там странное такое место. Может река была тыщу лет назад. В самую степь идет такое как ущелье, но не глубоко. Стенки из песчаника. Хороший камень. Мягкий, но не выветривается. Смотри, какие глыбищи.

Насыпь разновеликих камней перегораживала песок. Плоские, как толстенные столешницы, они лежали то редко, то наваливаясь друг на друга и задирая в небо края.

— Как будто их вынес потоп, — сказала Инга, — красивые какие. Как бисквит.

Накинув рубашку, подошла к низкой гряде, прыгнула на один из камней. Балансируя, перескочила на другой и встала, осматривая степь и песок.

— О!

— Что там? — Серега кинул сумку в низкую тень и, натянув трусы, выкладывал из нее бумажный сверток с едой и другой — плотно увязанный в промасленную рваную тряпку.

— Ты говоришь, у Ивана астма? И язва еще?

— Та не только. Но астма, прям, сильная очень.

Инга спрыгнула рядом. Тоже натянула трусики, отряхивая с бедер песок. Сидя в тени наискось торчащего камня, они кусали от одной лепешки, маленькими глоточками пили воду.

— Там дальше полянки, желтые с серым. Степной чай, или грудница. Очень хорошая трава. А еще я увидела, правее там — зеленое пятно, там вода. Пресная.

— Ну, если уж совсем помирать, то напьемся. А то сырая ж.

Он подал ей большое, чуть увядшее яблоко — из гостинцев участкового Василия. Взял себе другое.

— Сереж, а мы зачем тут? — яблоко подавалось мягко, но после хрустело, наполняя рот сладкой слюной.

— Увидишь. Я сейчас тут похожу, присмотрюсь. А ты если хочешь, валяйся. Солнце сильно злое, купаться не надо.

Инга догрызла яблоко. Выбрасывая хвостик, прислонилась к шершавому камню. Жара окружила низкую черную тень, будто села в засаде, не решаясь переступить четкую границу.

— Хорошо. Ты мой. Заботишься, как папа. Хотя… Мне откуда знать, я его и не видела никогда. Мама ему даже не сказала, что я рожусь.

— А имя есть у него?

Инга пожала плечами. Подобрала ноги, и, набрав песка, стала сыпать его тонкой струйкой. Песок в песок.

— Я Инга Михайловна Михайлова.

— Миша, значит?

— Не понял ты. Она по фамилии его записала. Какая фамилия, такое взяла отчество. Такая вот у меня мама.

— Зато бабка у тебя вон какая. Золото.

Инга кивнула. Бедный Сережка Горчик. Вырос тоже без отца, а мать его ненавидит. А надо, чтоб любила. Иначе, как жить? Наверное, поэтому Инге все время видится этот маленький пацанчик с ушами, серьезный такой. Она его любит за себя и еще за мать тоже. Как все странно. Год назад она смеялась и предлагала Виве, да давай поклянусь до двадцати лет. А сейчас…

— Когда у нас будут дети… Ты чего смеешься? Ты, Бибиси, я о серьезном же!

— Извини. Ну, чего дальше хотела?

— Ничего.

Он нагнул голову, чтоб заглянуть в опущенное лицо. Опираясь на руки, подполз и улегся затылком на ее ноги, вздохнул шумно. Инга фыркнула, кладя руку на тонкие волосы.

— Ладно. Ты извини. Чего я правда. Дети какие-то.

— Глупая ты. Я смеялся, потому что представил, будет такая мелкая Инга. Черная и круглая. Как пузырь на ножках.

— Чего это пузырь?

— Ну, на тебя похожая ж. Эй, — закрылся рукой от ее негодующего лица, — не кусайся. Ты же была толстая. Смешная такая.

— Я? Толстая?

Горчик закрылся двумя руками. Посмотрел в щелочку между пальцев на потерянное лицо. И вдруг Инга кивнула, вздыхая.

— Да. Была вот. Да я и сейчас.

— Не-ет. Ты стала другая совсем.

Инга вспомнила Вивино недавнее — какая ты стала. И Ром козел сказал те же слова. Что-то произошло с ней, за этот последний год.

— Сейчас стала?

— Не. В четвертом классе. Помнишь, когда портфель.

Она передернула плечами, пытаясь слить в одно тощего пацана с прищуренными глазами, что подошел нахальной походочкой и дернул из рук старый портфель. И этого вот — ее Сережу, выжаренного солнцем, с белыми волосами и узким прекрасным лицом.

— Ох, я испугалась. И разозлилась. Думала, дурак, снова лезет драться.

— Я понести хотел.

— Что?

— Хотел понести, — пояснил он терпеливо, глядя снизу серыми глазами, полными солнца, — тебе, чтоб как в кино. Ты чего?

Поднял руку, трогая ее закрытый глаз.

— А я подумала. Ты меня прости.

— Да ладно тебе. То давно ж было.

Она нагнулась, целуя полураскрытые губы. Маялась внезапной виной. Господи, а вдруг все сложилось бы по-другому! Умная Инга улыбнулась бы и подала ему портфель. Дальше шли бы вместе. И он уже не один. Никогда. У него Инга. И жизнь его была бы другой, обязательно.

— Маленький мой, — шептала, отрываясь, и снова целовала, нос и скулы, переносицу, веки с ресницами, — ты мой Сережка, ох, какая же я дура.

— Я и говорю, — согласился мальчик, крутясь на ее коленках, — всегда говорю. А ты не веришь.

— Ну, тебя. За это будут тебе дети. Один будет точно. Или одна.

Он закрыл глаза, думая стесненно, да мы сами еще. Но снова ушел в первую ночь, когда стаскивал с нее шортики, а она послушно поднимала ноги, помогая, а сама спала уже вовсю. И осторожно подумал дальше, ну да, что такого-то. Мы вместе будем любить. Как вот друг друга.

— Если ты сейчас не встанешь, — сказала Инга, — мы вообще не встанем. А шли зачем-то.

— Встаю.

Она еще посидела в тени, с удивлением глядя, как он разворачивает тряпку, вытаскивая ржавую железку и маленький молоток. И тоже встала, немного ревниво поняв, он вдруг стал думать о чем-то другом, что не связано с ней. Пошел вдоль камней, осматривая, наклоняя голову. Трогал свободной рукой, проводя ладонью по шершавой хлебной поверхности.

Инга повесила на плечо пустую сумку, застегнула сандалии и пошла в степь, вдоль низкой гряды, почти ушедшей в сухую глину. Надо набрать травы, вечером сделать Ивану чай. А еще спросить, как Лика узнала номер Вали Ситниковой. И вообще все о них интересно.

Она старалась не убредать далеко. На самой границе песка и травы аккуратно сорвала несколько веток синеголовника, топырящего солнышки острых колючек. Слушая, как степь немолчно звенит песнями цикад, уходила дальше, рвала растущие пучками сероватые стебли грудного чая, с желтыми корзинками мелких подсушенных цветков. Выпрямляясь, оглядела желтые, красноватые и серые от солнца травы. Решила — хватит, полыни и чабреца с подорожником можно набрать и рядом с лагерем. И пошла обратно, ища глазами среди камней Сережину фигуру.

Услышала его раньше. Сильный удар железа по камню заставлял воздух звенеть, стихал и сменялся медленной чередой ударов слабее. Инга бросила сумку в тень и пошла на стук, заглядывая в уголки между редко стоящих больших камней.

— Вот ты! — ступила в воду, обходя самый крайний камень. Он, слегка повалясь на более мелкие, был обращен к морю плоской стороной размером с теннисный стол. Серега стоял по колено в воде, перед невидимой с берега плоскостью. И приставив зубило к камню, ударял молотком.

Кивнул, смахивая со лба волосы.

— Ты там будь. Не лезь в воду. Не хочу, чтоб видела, ладно?

— А наверх можно? — она влезла по неровным случайным ступеням и села на широкий край, свешивая ноги.

— Сиди. Не маши ногами только, а то зашибу.

Ей было интересно, что он там колотит. Неужели умеет? Не стала спрашивать, подумала, счастливо пугаясь — а вдруг меня? И тут же захихикала, представив себе выбитый в камне навечно кривенький детский рисунок точка-точка-запятая, но с подписью «Инга плюс Сережа»…

Вдруг, повернув мысли в другую сторону, может быть, из-за этого плюса меж двух имен, сказала:

— Лика очень хорошая, правда?

Серега внимательно глянул сощуренными глазами. Ударил и снова прицелился.

— Очень.

— И Иван.

— Да, — «боммг» — отозвался камень.

— Умные оба. Наверное, счастливые.

— Не знаю, ляля моя. — «боммг-боммг», — кажется у дочки там сильные проблемы с мужем, Лика переживает. И Вадик ихний тот еще перец. Я б так не говорил, они все шуточками, с любовью. Но я ж вижу. Ну и чего рассказывают, слышу тоже.

— Все равно счастливые. Они вместе. Всегда.

Боммг, говорил камень. Кричала чайка, плюхалась в воду, шлепая себя, как брошенный камушек.

— А ты почему вдруг про них? — он примерился, снова стал класть мерные зарубки, отворачивая лицо от летящих осколков.

— Вдруг, — ответила девочка, ерзая. Пожаловалась:

— Попу колет.

— Слезай, — он размахнулся и кинул на берег железки, протянул руки, — не, лучше прыгай, я поймаю.

Она завизжала и кинулась вниз, отталкиваясь сандалями от наклонной поверхности. Свалилась мешком, сшибая Горчика в мелкую воду. И он, барахтаясь, закричал, плюясь и фыркая:

— Утопишь, черт. Ну, ты слоненок, ляля. Не-не, шучу, балерина, как есть балерина.

— То-то, — наставительно сказала Инга, поднимаясь и таща его за руку из воды, — ой… Это… это же…

На покатой поверхности, шершаво-желтой, глубокими сильными штрихами были вырезаны две фигуры. Высокий мужчина, стоит, как стоят в музее античные статуи, нога чуть согнута, рука держит опущенный щит, а вторая вытянута к стоящей рядом женщине. Тоже высокой, с сильными плечами и крутой шеей, очерченной плавным изгибом — одной, но верной линией. И фигура ее еле намечена, под ниспадающими складками ткани. Но видно — повернулась к нему, протягивая руку к бедру.

Горчик молчал, слушая, как молчит Инга. И улыбнулся во весь рот, когда она сказала сперва вопросительно, но перебивая сама себя, тут же с уверенностью:

— Лика! Это же они, да. Черт. Лика и Иван. Оххх…

— Видно, да? Получилось? Инга, я сделал?

Он засмеялся, вытирая пыльные руки. Наклонился, машинально плеская в лицо воды и размазывая по щекам мокрую желтую грязь.

Инга обняла его, прижалась, слушая ухом частый стук сердца. Сказала шепотом:

— О-о-о, какой ты. Слу-у-ушай, ну вообще, Горчик, ты чертов бибиси, фу, слов нет у меня. Я не знала… а красивые какие. И молодые. Но все равно они.

— Та я и сам. Не знал сильно. Но думал, та надо ж попробовать. Тут еще нужно доделать много. Ну, ты когда уедешь, я…

Голос его ожидаемо погрустнел, но Инга затрясла головой, не отрывая ее от ребер.

— Вместе сделаем. А потом, когда я уеду, закончишь. Сережка, а ты понимаешь, что они тебя любят?

Она говорила и сама набирала в горсть воды, умывая ему грязное лицо. Он послушно поворачивался, подставляя щеки и лоб.

— Та. Нашли кого. Мало тебе со мной возни, ляля моя, так еще им, всяких хлопот.

— Дурак. Пусть любят. Это же здорово. Пойдем, они там соскучились совсем.

Ночью Сережа лежал, чуть свесив напряженный бок с топчана, и неловко подогнув руку, чтоб не мешать Инге. Она заснула на спине, раскидав жаркие ноги и кинув руку поперек его живота. Когда захочется спать, он ляжет удобнее, повернется на бок, встраивая свои колени и подбородок в ее ноги, шею. А пока так, чтоб смотреть в полумрак и думать. Странно, без нее казалось, в сарайке ночами стоит кромешная темнота, и только звезды насыпаны узкими полосами. Иван предлагал, давай влезем на крышу, кинем пару досок, а то дожди бывают. Но Сереже нравились полосы неба, и если случался быстрый обильный дождь, он просто перетаскивал легкий топчан поближе к двери, ворочая его вслепую. А теперь, может быть, потому что он смотрел не только на звезды, оказалось, ночами в сарайке стоит рассеянный сумрачный полумрак, и в нем видно. Ее, Ингу. И видно его, его колени, руки, живот. Он радовался, значит — она видит его тоже. И радовался, что последние три года без перерыва нырял, и напряженные усилия да еще неумение много и жадно есть, выточили ему нормальное тело, пусть не широкое, как у качков, но сильное, сделанное из узких, как сам, туго сплетенных мышц. Ей нравилось, он видел. Но понимал, да если б был щекастым крепышом, как Валька Сапог, ей все равно нравилось бы.

… Как хорошо, что он видит ее. Не в памяти, а наяву…Облитую ярким белым светом палящего солнца, очерченную резкими дневными тенями. В мягком свете заката, который плавит все резкое, рисуя лишь переходами теплого света. И ночью, когда ее линии обозначены бликами и переходами теней — из легких в глубокие. Эти линии только ее. Улегшись на тощую подушку и закинув локоть за голову, чтоб удобнее смотреть, он смотрел. Как она садится на топчан, подбирая под попу согнутую ногу. И уже знал, с замирающим сердцем, ее спина изогнется мягким и прочным изгибом, единственно верным. И поэтому совершенно прекрасным. Полумрак обрисует линию плеча и шеи, черные штрихи лягут вдоль, рядышком, свешивая густые пряди волос. И медленно поправляя их, встанут в темном воздухе руки, ловя на кожу неясные длинные блики.

Удерживая голову на локте, не отводил глаз, и чуть шевеля губами, неслышно считал верные линии. Одна вдоль бока, одну — уголком согнутой ноги, одна — изгиб шеи, две вдоль рук, но одна прорисована сверху, а вторая снизу, как бы подхватывая и продолжая намеками. Волосы. Щека. Блеск волос и глаза. Так мало нужно, чтоб появилась она. Но нужно, чтоб верные линии.

Когда сидела у костра, обхватив руками коленки и устроив на них подбородок, линии казались другими, но он знал — те же, просто, как мягкая проволока в умных руках, легли по-другому. Умные руки света. И думал, слушая, как она говорит с Иваном, смеется Лике, блестя зубами, — мои руки должны быть такими же умными, как рисующий ее свет. Как глаза, что увидели. Получится ли?

Линии он видел всегда. Мир состоял из них, и все вещи, люди, все явления — гроза с ее тучами или огненные полосы заката — все они содержали в себе этот единственно верный костяк, несколько главных штрихов, которые так хорошо видны. И которые время от времени он пробовал, удержав глазом, перенести в руку с карандашом или старым удобным ножичком. Рука должна повторить линию точно, без исправлений, провести ее сразу, следуя за памятью глаз. Видел — получалось. Но тут же забывал, вернее, уходил во внешнюю жизнь, полагая линии чем-то неважным и уж точно ненужным.

Маленькую школу десяток лет все собирались закрыть, потому что бывало — в первый класс шли человек двенадцать-пятнадцать, из трех окрестных поселков, и даже с окраины Судака два-три невезучих первоклашки, кому не хватило мест в городских школах. Рисование тут преподавала неровно-округлая боками и такая же щеками Людмила Васильевна, постоянно стародевически в кого-то влюбленная и все безответно, горестно, отчего маленькие глаза утопали в набрякших от слез веках, и завитая пружиной темная прядь дрожала у толстой щеки. За трикотажные костюмы, похожие на бесформенные доспехи — юбка и жакетик на три пуговицы, один коричневый, а другой серо-зеленый, была прозвана пацанами Какашкой. В третьем классе, подойдя и нависая над Сережиным альбомом, спросила кисло и громко, разглядывая три линии вазы и одну — поникшего в ней цветка:

— Что, Горчичников, карандаш кончился? Или поточить нечем?

И горестным вздохом отстраняя от себя дружный гогот класса, ушла дальше — хвалить старательные раскраски цветными карандашами и фломастерами.

А дома мать вешала на стенку кропотливо прорисованные картиночки — морская гладь из радужного перламутра, пузыри сосен на скалистом берегу, и маяк с тщательно проведенным от него бантиком света. Ахала, складывая руки и восхищаясь, как все сделано, до самой меленькой крапельки, ну ты хоть глянул бы, как люди-то умеют, когда — художники!

Так что Серега особо никому и не показывал. А чего показывать-то? Три линии? Или одну, плавно и хитро вывернутую… Малевал на листках во время политинформаций, и классных собраний, а после, скомкав, выкидывал, поддавал ногой в коридоре поближе к урне — теть Надя техничка уберет.

Позже и совсем неожиданно линии помогли ему прыгать. Он сидел внизу, провожая глазами ныряльщиков, и видел, как они разрывают и мнут телами ту единственно верную, которую надо повторить в прыжке. Влез сам, походил, ощущая босыми подошвами линии камня. И, с замирающим сердцем, доверившись памяти глаз, оттолкнулся, мягко ушел вытянутым телом в воздух, нащупывая линию полета кончиками пальцев. Так и делал потом, всегда. И это всегда помогало.

Здесь, живя медленные жаркие дни рядом с большой Ликой, смотрел, как она протягивает полную руку, пробуя ложкой уху в котелке, как садится, сгибая спину и сутуля широкие плечи, обтянутые сборчатым вырезом полотняной блузки (купленной в болгарском магазине, как и все этнические вещички, специально для намечтанной робинзонады). Смотрел и вдруг с щекочущим холодом в животе увидел ее настоящую, вечную. Линии Лики. И рядом — линии рыжего Ивана, атлета с тяжело висящими руками и крупной головой льва. И пусть у Ивана одышка и живот нависает на ремешок серых ряднинных штанов, а у Лики мягко круглится под овалом лица еще один подбородок. Их линии никуда не ушли, и держат тела, покуда те живы.

Инга увидела. Значит, он сумел. И может быть, это так же хорошо, как смелые, безоглядно летящие краски уверенного в себе Каменева, которые Серега ревниво и грустно разглядывал, тоже прячась в кустах под скалами. Признавая нехотя — тот умеет. И его умение ярче, сильнее бросается в глаза.

Если бы Люда Какашка хоть раз показала мальчику Сереже, да что показала, увидела бы сама — тонкое и смелое перо Матисса, там, где женское лицо тремя точными плавными штрихами. Или выверенную женщину-линию Модильяни. Лукавые рисунки Пикассо, где звери — не отрывая руки. Или громыхающие линии-крики, линии-вопли скульптора Сидура… Тогда может быть, он знал о себе больше. Раньше. Но сложилось по-другому.

И теперь, лежа на старом топчане рядом со спящей девочкой, которая сегодня, стоя по колено в мятущейся праздничной воде, приоткрыла рот, переводя глаза с линий на него, того, кто сделал это, он — царил. Летел внутри, раскрывая добрые руки, охватывая ими огромный мир, оглядывал его царственными глазами, принимая в себя и одновременно вывертываясь, разбрасывая себя, частью, многими, бесконечными частицами этого мира, и смеялся. Кончики пальцев покалывало. Сила копилась в них, и он знал, она настоящая. И в темных глазах Инги увидел — важная, совершенно необходимая.

Осторожно повернулся, улыбаясь и морщась тому, как затекли бока, и она послушно, не просыпаясь, повернулась тоже, спиной к нему, нащупала его руку и устроила на своем животе, под грудью. Дышала мерно, и его пальцев касалась мягкая тяжесть. Поражаясь тому, как стремительно вырастают их общие привычки — он уже знал, как она положит его руку и как повернется маленькая ступня между его щиколоток, он закрыл глаза, уткнулся губами в теплую шею, чтоб еще раз поцеловать и чуть отодвинуться — не тревожить дыханием. Засыпая, вдруг понял — это тоже линия, линия их любви. Она такая же верная, как та, линия полета, что чертит в летнем воздухе его тело. Только эта — общая для двоих.

30

Вива быстро ходила из комнаты в кухню, застегивая пуговицу голубых джинсов, поправляя закатанные рукава белой рубашки. Глянула на часы, висящие на стене. И шаги стали быстрее. На ходу забирая в хвост густые длинные волосы, выскочила на веранду.

— Детка, ты сегодня в город поедешь?

Инга зевнула, медленно болтая ложечкой в чашке. Согнула ногу, упирая босую ступню в сиденье стула.

— Не знаю, ба. Не хочется.

— Думала, забежишь на базар. У нас кончается сахар. И кофе на донышке. Давай я тебе оставлю денег. Ох. Совсем опаздываю.

Инга проводила глазами стройную фигуру в легких джинсах.

— Ба. Ты у меня совсем как в кино. Француженка эта, вот — Катрин Денев.

— Ты моя льстица, — Вива быстро прошла за стулом, наклонилась, целуя темную макушку, — маленькая хитрая льстица-лисица. Каменеву что, звонить не станешь, понедельник ведь? А он приедет ли в августе?

— Не стану. Не знаю. Ага, я льстица. А ты — красавица.

Инга подняла чашку, отхлебнула, жмурясь. Кофе кончается. Значит, придется поехать в город. А может это и лучше, отпуска еще целая неделя, и совсем грустно, просто все жилы выматываются из нутра. Как-то надо дожить, сначала до работы в оранжерее. Потом до двадцать восьмого.

— Все. Побежала. Если Саныч…

— Рыбы принесет, я пожарю. Беги уже. Ба, а может мне завтра на работу? Заодно и забогатеем.

Открывая калитку, Вива засмеялась:

— Она еще и Золушка. Цены нет девке. Сиди пока, вечером решим.

Стало тихо. Инга пила кофе, глядела на пышный гибискус, что доблестно цвел, наплевав на устойчивую жару, такую — со звоном в недвижимом воздухе. Может, ну ее пока что — работу. Побыть в одиночестве, снова и снова перебирая в памяти те семь прекрасных дней. Таких разных. Они все у нее лежали с именами, прицепленными к номерам каждого дня. День первый — встреча и долгий счастливый путь через яркую, а после угасающую закатом степь. День второй — лежание на песке и как она сказала ему ночью «разденься», а он послушался, и после так пронзительно хорошо было знать, что его дрожащие губы на ее шее под волосами — это она сделала, для его счастья. День третий, день родника. И четвертый — великий день плоского камня, повернутого лицом в открытое море. И на нем две прекрасные фигуры — Ивана и Лики. Великий день большого Сережки, Сереги — повелителя линий. Вырос до самого неба, и было даже немного страшно прижиматься к нему ночью и целовать. Но ужасно гордо, будто она сама его сделала, почти родила и гордится — мой, и смотрите — какой он. Хотя, конечно, без всяких линий любила бы так же. Но с ними — гордо. Но и без них…

Она засмеялась и встала, потягиваясь. Запахнула короткий халатик, туго стягивая пояс. Ушла к плитке у стены, все равно покупать, гуляю, — вытряхнула в турку остатки коричневого порошка.

День пятый. День общих бесед. Они снова ушли к устью древней реки, но не стали торчать там весь день. Почему-то оба торопились обратно, хотя, конечно, что нужно — сделали.

Она вылила кофе в чашку и вернулась к столу, снова села, укладывая подбородок на согнутое колено.

Бывает ли такое счастье? Чтоб все вокруг такое, как надо. И ничто не накатывает внезапным громом, обрывая и комкая плавно идущее. У них — было.

Сахар сыпался в черную жидкость тонкой поблескивающей струйкой. Рука дрогнула, мелкие кристаллики просыпались мимо, на стол. Все говорят, за такое приходится платить. Это совершенно ужасно, думать, какой же тогда будет плата.

Он стоял в воде, бил молотком по зубилу, хмурил брови, пристально разглядывая работу. Снова бил. Инга сидела наверху, сбоку, свесив ноги и накрыв плечи старой рубашкой Ивана. Болтала и Сережа отвечал, смеясь. А после будто забыл о ней, работал молча. Она спросила одно, другое. Тихонько спрыгнула и медленно ушла под непрерывный стук. Выкупалась поодаль, голая, посматривая на коричневую фигуру в трусах и кепке, повернутой назад козырьком. Кинула на плечи рубаху, надела сандалии и печально пошла в степь, тоже сбивая набок козырек. Пусто смотрела на редкие высушенные солнцем травы, шла дальше и дальше. И вдруг поняла — удары уже не слышны. Повернулась. Он шел, торопясь, тащил в руке драную скатерть, взятую ими благоразумно, чтоб не нажалить раскаленным песком голых задниц. Стояла, неудержимо улыбаясь, и когда подошел, раскидывая по мягким зарослям толстой солончаковой травки их царское покрывало, села, а он сел рядом, сразу же распахивая на ней рубашку. Уложил, глядя сверху в счастливое лицо.

— Моя цаца быстрая. Убежала.

— Думала… мешаю…

— Думала она…

И снова было счастье, такое — почти невыносимое, потому вместе орали, надсаживая глотки, и она держала руку на его животе, чувствуя, как напрягаются мышцы, когда разевает рот:

— Инннга ты, Михайлова-а-а!

А потом, возвращаясь, остались с Иваном, сидели рядышком, а он — на перевернутом ведре. Слушали, как тонко звенят подвешенные на леске колокольчики с красными бантиками. Переговаривались, так, ни о чем. И она видела — Иван рад им. Счастлив, что вместе.

Вместе и ушли в лагерь. Там Инга с Ликой бросили мужиков чистить рыбу и отправились купаться, чтоб на закате. И тоже неторопливо переговариваясь, радовались, что берег хороший, нет комаров, даже лосьон так и лежит в сумке, не пригодился.

Пили вечерний чай, разговаривали все вместе. Смеялись, слушая математические байки Ивана, которые Лика, останавливая мужа и поднимая палец, растолковывала дополнительно. А потом слушали ее — Ингу. О травах, что принесла, и они с Ликой раскинули их в тени навеса — сушиться. Лика послушно корябала в блокноте, как зимой заваривать, и сколько.

Инга думала, расскажет ли Серый о камне с портретом, но он молчал, и она тоже не стала говорить. Подумала — он хочет им сюрприз. Наверное, дождется сына Вадьку, чтоб отвез родителей на машине, а то идти им далеко, по жаре. Это уже без нее.

Вымыв чашку, она убрала со стола. Из парка слышались привычные летние крики. И Инга подумала скучно — тут тесно. Не зря Серый стал убегать в свою Оленевку. Это не только из-за денег. Она видела его на бескрайнем песке, между морем и степью. Мальчик полыни, вот он кто. Мальчик ее степных диких трав. Когда она перевспоминает все их семь дней, то будет ей новая задача — придумать им дом. И место, где он будет. Там должны быть трава и море, очень много воздуха, и чтоб можно было смотреть далеко-далеко во все стороны, будто взгляд — это ветер. Не Оленевка, нет. Там тоже слишком много людей, праздных, весело скучающих. Толкутся без толку.

Она ушла к себе, открыла шкаф, перебирая на полках летние вещи.

— Толкутся. Без. Толку.

Фыркнула смешно выстроенным словам. Достала длинное платье с широким подолом. Застегивая на груди пуговки, внимательно разглядывала себя в зеркале, улыбаясь тому, как видела тут же год назад квадратную черную девочку, совершенно и безнадежно некрасивую, так ей казалось. Зеркало не показало никаких особенных изменений, ну, разве что мягче стали движения. Плавнее изгиб бедер, чуть тоньше талия. Но теперь она смотрит на себя еще и Сережкиными глазами. И ей нравится то, что они видят.

Причесалась, подхватила мягкую плетеную корзинку, устраивая на локте. Оглядела, проходя мимо, все комнаты и веранду, чтоб не оставить чего включенного. И закрыв калитку, быстро пошла к парковой дороге, чтобы по ней выйти на верхнее шоссе. Там много летних автобусов, всегда подвезут.

Каменев. Он сам перестал ей звонить, и Инга вздохнула с облегчением. Потому что пока нужно было ему помогать — помогала, а сама никакой радости от его звонков не испытывала. Все же, глупая она, влюбилась и напридумывала себе принца поверх живого человека. Несколько раз звонил почти совершенно пьяный. А еще, когда она звонила ему с переговорного, как договаривались, однажды был хоть и трезвый, но очень злой, язвительно поддевал, издеваясь над каждым словом. После извинялся, рассказывал, у него там неприятности какие-то. И оба взаимно сильно удивились. Инга тому, что сорвал на ней злость, ведь не она виновата. А он тому, что скованно приняла извинения, не осознав, какую жертву он ей — сопливой южной девчонке.

Так что, замолчал и прекрасно, легко подумала, глядя в окно автобуса на деревья и серые между ними склоны.

В городе она ушла на рынок, побродила по овощным и тряпочным рядам. Заглянула в секонд-хенд, раздумывая, и ушла, стесняясь копаться в огромных сетчатых контейнерах. Купила в киоске пакет сахару и пачку молотого кофе. И, пересчитав оставшиеся бумажки, решила отпраздновать день мороженым в вазочке. Как курортная дамочка, посидеть на набережной, лениво разглядывая море с парусами и катерочками.

На просторной летней террасе, увешанной хлопающими на ветру занавесями, села за крайний столик, боком к шумным компаниям, и медленно ела политое сиропом мягкое от жары мороженое, очень вкусное.

Столик неподалеку занимала толпа полуодетых девочек, завернутых в прозрачные парео поверх модных купальников. Шумные нагловатые парни, обращались к ним с неприятными интонациями уверенных в себе самцов. Подшучивали, громко смеясь, лапали плечи и колени. Девчонки радостно визжали в ответ, с готовностью валясь на мускулистые накачанные груди.

Вдруг закричали приветственно, замахали руками куда-то за Ингину спину, где от пляжа выходила на террасу витая лесенка. И замолчали, уставясь на нее, Ингу, с любопытством. Она положила ложку на салфетку, стесненно поворачиваясь. И вздрогнула. Видно, поднявшись от пляжа, за ее стол вольно присел Ромалэ, улыбаясь и ползая глазами по глубокому вырезу синего платья.

— А я думаю, кто это у нас тут сидит, мороженое кушает. А это Михайлова наша сидит. Привет, кисанька.

— Чего тебе? — у нее тоскливо пересохло во рту.

— Невежливая какая. Я поздоровался.

Он был в плавках, черных, блестящих как тюленья кожа, обтягивающих мускулистые бедра. И в распахнутой цветной рубашке. Вертел в руках очки-капли с зеркальными стеклами.

— Привет. И пока.

Глядя, как она встает, сказал тихо:

— Не кипишуй, сядь. Новости есть, от Сереги.

— Ромчик! — укоризненно закричала одна из девочек, отпихивая соседа, — Ром-чик!

Инга медленно села снова. Тот махнул в сторону компании, и девочка обиженно замолчала.

— Не именно от него. А про него. Помнишь, я говорил, насчет своего дядьки?

— Да…

Ром положил очки и наклонился над столом, сказал негромко:

— Не знаю, говорил тебе твой Ромео или нет, но трешка ему светит, к гадалке не ходи. Я узнавал. Так что, если увидишь, передай, чтоб сюда и близко не совался. Поняла?

— А тебе-то что? Почему такой вдруг заботливый?

Ромалэ откинулся, вытягивая ноги в импортных шлепках на толстой подошве. Тронул под столом Ингину ногу, и та резко отодвинула ее. Парень ухмыльнулся.

— Ишь. Прям, охота за локти взять, чтоб не брыкалась. Шучу. Рассказываю. Во-первых, если твой Горчичник не сядет, я с него поимею хороший навар. Еще осенних два месяца, да и лето ж не последнее. А во-вторых…

Он замолчал, и снова мягким движением взял со стола очки, играя дужками, раскрывал и складывал их тонкими пальцами.

— Во… вторых… Интересно мне тебя заломать, Инга Михайлова. Не так, чтоб под водочку, и не так, чтоб кто за руки тебя держал, пока я. А чтоб сама. Сильно ты меня зацепила. Знаешь чем? Не красотой, хотя девка ты видная, редко таких сейчас. А вот тем, как ты его сильно любишь.

— Так не тебя же? — со злостью удивилась Инга, — тебе какой толк с моей любви?

— Пока не меня, — согласился тот, — но все ж меняется. Ну, будешь тут одна бродить, ждать своего Ромео. Ну, прискачет он пару раз к тебе ночкой, в коечке поваляться. И дальше что? Что тебе с него, а? Так и будете — ты сидишь, как пень, а Горчик твой от ментов прячется? А я на втором курсе в универе. Осенью батя машину мне купит. Обещал. И к тебе я — по-человечески. Прикинь, Михайлова, уведешь у всех Ромчика. Твой буду. Помнишь, какой я?

Он надел очки и поднял их на лоб. Положил на стол руки ладонями вверх. В тихом голосе бархатно тек угрожающий мед.

— Ведь помнишь? И весь буду твой. Ты даже не представляешь, девочка, как я могу и что. Если захочу тебя. Сделать счастливой.

— Ты? — она рассмеялась. И руки Рома медленно сжались в кулаки.

— Ты извини. Я не знаю, чего ты хочешь, на самом деле. Но мне не надо. Ничего от тебя не надо. Я пойду.

— Сиди. Сам пойду.

Встал и, обойдя стол, вдруг наклонился, беря ее за плечо и быстро целуя в макушку. И не успела она дернуться, уже шел к своим, помахивая рукой навстречу радостным крикам.

Инга поднялась, хватая корзинку, прижала ее к боку. Закусывая губу, ничего не видя от бешенства, быстро застучала подошвами по узким витым ступеням.

Через два ресторанчика, на каменном пирсе, куда швартовались яхты, сидели на ящиках Валька Сапог и Мишка Перечник. Валька, подпрыгивая, сопел, и наконец, схватил протянутый Мишкой бинокль. Прижал к глазу.

— Та все уже, — сказал Мишка, откидываясь на гору сетей, — ушла.

— Но ты видел? Видел же? Как она с Ромом?

— Та видел, — неохотно ответил Мишка. Сплюнул на бетон.

— Мне когда пацаны сказали, ну я ж думаю, а чо, она же вроде Серегина телка. А тут. Я грю, та пиздите вы. А мне Хочка ржет, грит, ага, тока сам Ромалэ уже сто раз говорил, как они с ней. Рассказывал, жопа у ней, ух, а дойки, и чего любит, вот чтоб он рукой…

— Та Ром тебе скажет. У него язык шо помело.

— Ну… а с художником она тогда не помнишь, что ли? Прям крутила любовь такую. В кабаках зависала. А после хоба — уже значит, Серегу любит. Ну и чо? Щас может, так же и Ромчика любит?

— Может и любит, а может, и нет, — флегматично ответил Мишка, но скуластое лицо помрачнело.

— Но видел же? — не унимался Сапог, взволнованно блестя глазами. И добавил вполне искренне, — Горчу жалко, чо. Пока он шифруется, его значит телка тут трахается. Ты вроде Рома не знаешь. От него хоть одна телка без ебли уходила? Ну, скажи!

— Не уходила, — согласился Мишка. И встал, возвышаясь над маленьким круглым Валькой, — ладно, Сапог, не кипишуй. Будем поглядеть.

Валька тоже вскочил, затоптался рядом, теряя большие шлепки и суя в них ноги. Задирая голову, спросил громким шепотом:

— А если он позвонит, Перец, ты ему скажешь? Про нее?

— Не знаю. Еще. И вообще, чего ты завелся? Заткнул бы пасть, Сапог, а то еще кто услышит.

— Та нет, никого ж тут. Пошли, Перец, ты думай ладно? А то жалко ж Серегу.

— Та говорил уже.

Они шли рядом, по пирсу, пустому сейчас, уставленному по середине картонными коробками, фанерными ящиками и горами сваленных сетей. Высокий мосластый Мишка, с очень мрачным лицом, и маленький круглый Валька, потный и взъерошенный.

— А она классная стала, да? Прям суперская телка. Я сам такую трахал бы трахал.

— Сапог, ты-то? Да тебе даже Валька Шкодиха не дала.

— Ну… я ж и говорю, помечтать вот.

31

В большой комнате с низкими потолками всегда было полутемно и летом прохладно — за окнами в неухоженном палисадничке буйно кустилась дикая вишенная поросль вокруг трех толстых стволов больших деревьев. И в кухне, окно которой тоже выходило на эту сторону, всегда стоял мягкий полумрак.

Оля пристегнула чулок к кружевному пояску и внимательно осмотрела ногу. И просто так, и в зеркале, ставя ее на край неубранной постели. Повернулась, изогнув спину и делая лицо. Качнулась на каблуке и взмахнула руками, удерживая равновесие. Из открытого окна шумел двор — детишки, болтовня бабок на лавках. Рычание медленно проезжающей машины.

В одном чулке, прицепленном к поясу под кружевными трусиками, она ушла в кухню, поправляя лямочку бюстгальтера. Шелковые резинки на другом бедре болтались, щекоча кожу.

— Плейбой милый такой

— мой милый бэби…

Открыла холодильник, шаря глазами по полкам.

— Сладкий мой мальчик

— я так хочу тебя!

Вытащила бутылку и, запрокидывая голову, хлебнула лимонада. Продолжая рассеянно мурлыкать, снова вернулась к зеркалу. Выпятила бедро, делая лицо, как у Наташи Ветлицкой. И загрустила, шлепнув по круглому. У той такая маленькая попка. Даже скажем, чересчур маленькая, как у пацана. Но в клипе смотрится — обалдеть.

Оле очень хотелось надеть чулки. Она недавно выяснила, оказывается, поясок с чулками надевается под трусы. И потому в журналах со всякой порнухой девки лежат, задирая ноги, обтянутые чулочками! Черт, так все просто. Не напяливают их специально, сперва сняв трусняк. А изящно скинув тонкие трусики, остаются в чулочках, такой вот фокус. Как хорошо, что она раскрутила Бозю на пояс, а не выбрала импортные колготки с нарисованными на них кружевными трусами.

Подтягивая чулок, вздохнула. Но вечерами ужасно жарко. Что лучше — чулочки во время секса и потные под ними ноги. Или просто — трусы и мини-платье.

— И с кем лучше? — задумчиво спросила зеркало.

Рыжая красотка в одном чулке смотрела с вопросом, и отвечать не торопилась. Оля подошла к зеркалу вплотную. Сильно нажимая, щедро накрасила губы алой помадой. Ну вот, к рыжему этот цвет не очень. Фу и фу. Вечно все не слава Богу. Прижала к губам салфетку, оставляя на белом алые пятна.

— А-а-а, а-а-а,

— потанцуй со мной еще! — а-а-а, а-а-а!

Порепетировала так же приподнять воображаемую юбочку, чтоб трусики мелькнули и опа — снова все на месте. И взяв тушь, наклонилась, сосредоточенно проводя щеточкой по загнутым ресницам.

В коридоре зазвенел телефон. Оля, перестав мурлыкать, поскакала, теряя туфлю и держа в руке тушь.

— Да? А… привет, мам. Да все нормально. Да. Да… Да! Ходила я к бабушке! Не начинай, а? Нет, сегодня не ходила. Вчера была. Да? Значит, позавчера. Никого не вожу. Да. Сижу дома. Мам, чего ты пристала? Я только в библиотеке была, у Люды. Вечером? Ну… наверное с Людой прогуляюсь. Не поздно. Хорошо. Завтра схожу, обязательно. Тридцатого? Отлично, папе там приветы, гуляйте.

Положила трубку на рычаг и встала перед зеркалом в коридоре, нацеливаясь щеточкой на вытаращенный глаз.

— А-а-а, а-а-а… потанцуй со…

Телефон снова зазвонил. Оля с раздражением бросила тушь на полку.

— Да!! То-оля… Толенька, о-о-о, как здорово! Конечно. Обязательно, Толь. Ну, ты же знаешь. Люблю-люблю. М-м-м… А куда поедем? Толя, ва-ще! Еще бы. Не была. А кто меня повезет-то? Вот только ты. Афигеть! В восемь? Да! Угу. Целую. И туда тоже!

Она захихикала и аккуратно положила трубку, глядя на нее с любовью. Перевела влюбленный взгляд на свое отражение. И выпячивая губы, послала в зеркало воздушный поцелуй. Все-таки Бозя — супер, супер и кул! Как здорово, что получилось его закадрить. Конечно, давно нужно записаться в спортзал и покачать жопу. А то растет. Но вот повелся же. И глаза…

Озабоченно оглядела лицо, снова схватила тушь, тщательно подкрашивая ресницы в уголке круглого глаза, чтоб сделать их как можно длиннее.

Ничего. Вечером стрелки нарисовать, и глаза станут как у этой, в кино. Нет, Бозя это полный улет. Конечно, Ромалэ красавчик, и трахается, как бог. Можно уписяться, когда он…

Оля подкатила глаза — один накрашенный, другой просто так.

Но она у него — десятая телка. За раз, да. Он вообще двинутый на сексе. По двое, по трое девок снимает. Чтоб сразу. Оля раз попробовала, ерунда какая-то, вроде соревнование вокруг Ромчика — не успеешь, останешься в углу лежать, телевизор смотреть. Нет. Бозя такой серьезный. Положительный. Жену любит. И дочку. Аж трясется весь, как заведет про них, Лиличка то, Лиличка это. А вот Мариша с Лиличкой… И любовница у него одна всего, уже год. Так что с ним кайф. Главное, чтоб его эта Карина не узнала, что ее Толя возит Олю по кабакам валютным. Но Ромчик. Он конечно, блин, такой сла-а-адкий пацан.

На входной двери звякнул звонок. Оля, оторвавшись от видений, быстро вернулась в спальню, накинула халат и пошла открывать, бережно ставя ногу в чулке и шлепая босой.

— Кто там? — с интересом смотрела в мутный глазок на мужской силуэт.

— Сова открывай медведь пришел.

Она кашлянула и медленно отвела задвижку. Открыла дверь, цепляя на лицо ласковую улыбку.

— Ромчик! Фу, напугал. А я думаю, какой медведь, какая сова. Заходи, мои свалили в гости, прикинь, почти до августа. А ты чего тут, я думала, ты же…

Не слушая, Ром прошел в спальню, толкнув хозяйку плечом, со вздохом повалился на смятые простыни.

— А-а-а, кайф какой. У тебя не жарко. А там палит.

Приподнял голову.

— Чего топчешься? Ну-ка, скажи Ромчику, приветик, мой Ромчик.

— Приветик, мой Ромчик, — послушно сказала девушка, подходя и садясь рядом. В ответ на его удивленный взгляд, мол, чего копаешься, наклонилась, расстегивая на смуглом животе пуговицу светлых брюк. Потянула язычок молнии.

— А-а-а, — сказал Ром, кладя руки за голову и мечтательно глядя в потолок.

Через несколько минут похлопал по рыжей голове.

— Ну, хватит. Вижу, рада. А то я уж решил.

Оля обиженно округлила глаза:

— Чего решил? Вроде не знаешь, как я тебя…

— Люблю, Толечка, — пропел, передразнивая ее голос, Ромалэ, — ну ты ваще, Толя.

Сел, распахивая расстегнутую рубашку.

— Окна надо закрывать, когда по телефону лялякаешь. Первый этаж, пока стоял курил, много услышал.

— Ром… я…

— Что я? — мрачно переспросил и крикнул, хлопнув рукой по постели, — что я? Думаешь, я тебе пацан, думаешь, с рогами буду ходить? Ты бля, со мной спишь, и тут что я слышу? Ехал, думал, вот моя Оленька. Встретит. А Оленька…

Он длинно выматерился. Оля сидела рядом, кусая полустертые губы. Ром помолчал и сказал уже мягче.

— Ладно. Проехали. Имей в виду, узнаю что, будешь сильно бедная. А что у тебя с глазом-то?

— Что? С каким?

Он заржал, рукой за волосы поворачивая к себе испуганное лицо.

— Намазать не успела? Ну ты бля клоун, Олька. Ладно. Я щас к ребятам, дела поделать. А вечером завеемся куда.

Он встал, вжикая молнией и застегивая брюки. Оля снизу затравленно смотрела на высокую гибкую фигуру.

— Так говоришь, предков нету? Тогда сегодня у тебя поспим? — уточнил.

— А… ну…

Встал над ней вплотную, так что ее нос почти уперся в стрелки наглаженных брюк. Не дождавшись внятного ответа, грустно сказал:

— Вижу, не рада. Планы сорвал. Наверно, пора тебя поучить, Олька. Ты что думаешь, Бозя за тебя писаться будет? Да ты Бозе пятое колесо в телеге. У него таких Олек — одной мордочку попортят, а тут сразу десять в очереди стоят.

— Ромочка. Не надо, Ромочка. Я же люблю тебя. Ну, ты же… У тебя сто телок, Ром, а мне ведь тоже как-то надо. Мне уже двадцать три скоро!

Она заморгала, всхлипнула, осторожно обнимая руками его ноги. Ромалэ отодвинулся.

— Штаны не вывози соплями. Короче так. Завтра мне нужно дельце одно сделать. Хата нужна. На вечерок. Поняла? Твоя хата. Ну и поможешь кое в чем. А щас пошел я. И вали сегодня, куда там собралась. Проверять не буду.

— Да, — с облегчением закивала Оля, — да, Ромчик, конечно. Я тебе и ключи дам, хочешь? Только потом заберу.

— Не надо мне твоих ключей. Завтра приду, в два часа. Чтоб была.

— Конечно. Конечно, Ром.

Она встала, суетясь, толкалась рядом с ним в маленькой прихожей, открывала дверь, будто случайно прижимаясь грудью к груди Рома, улыбалась виновато и светленько, шмыгая носом.

Он ухмыльнулся и, похлопав ее по круглой заднице, вышел, насвистывая. В приоткрытую дверь Оля проводила его глазами. Вернулась в комнату и, снимая чулок, выругалась шепотом. Легла навзничь, на то место, где он недавно лежал, и так же уставилась в потолок:

— Вот же скотина. Мог бы и трахнуть, раз пришел.

Села, мрачно водя глазами по захламленной вытащенными из шкафа тряпками спальне. Теперь нужно хорошо подумать, он что сказал, насчет, вали сегодня, куда собралась. То есть, не придет вечером, чтоб остаться на ночь? То есть, можно все-таки поехать с Бозей в кабак и не волноваться? А вдруг Ром передумает?

Она зябко передернула круглыми плечами. Подняла упавшую к локтю лямочку. Подумала вдруг еще об одном. Милый, серьезный Толя Бозя, с его толстыми щеками и маленькими глазками. Он держит весь город. А что если милый серьезный Бозя узнает, что Олька, которой он дарит пояса и чулочки, таскает в кабаки, и хвалит за правильные минеты, вдруг он узнает, про Ромчика? Она же ему наврала, что с Ромом все, кранты. И кого теперь ей больше бояться?

— Вот блиннн, — сказала себе, расстроившись. И пошла к шкафу — выбрать, в чем вечером ехать в кабак.

Июль обосновался в городе, будто он вечный. Залакировал зноем все вокруг, сделав движущееся — неподвижным. Не колыхались ветки деревьев, усыпанные темной и яркой зеленью, не шевелились длинные иглы пушистых сосен. Металлической яростной пластиной лежала вода, обрамленная у берегов застывшими скалами и мысами. Только если подойти совсем близко, к самому краю ее, то видно — живая, поплескивая, катит на гальку мелкие волночки. А отведешь глаза, щуря их от яркого дневного света, и снова все вокруг — будто застыло в белой смоле. Даже люди и машины казались неподвижными.

Инга томилась на остановке, размышляя, не отправиться ли в поселок пешком. Но день еле клонился к закату, еще несколько часов будет стоять жара. И брести вверх по извилистой дороге, дыша выхлопами череды автомобилей, совсем не хотелось. Но и стоять на месте было невмоготу. Она поправила на локте корзинку и огладила бока синего платья. Такое славное платьице, Вива купила ей, и село по фигуре — как родное. Вечером постираю, решила Инга, и заскучала по своим шортам. От города болела голова. Он — маленький, летом забит людьми, и это ее раздражало.

— Привет!

Высокая рыжая девушка встала рядом, старательно улыбаясь. Только круглые глаза с наведенными к вискам острыми стрелками оставались холодными и изучающими.

— Ты меня что, не помнишь, что ли? Я Люды подруга. В библиотеке ж. Оля.

— Помню, — ответила Инга, недоумевая.

— Разговор есть, — рыжая отступила, поманила рукой, сверкнув яркими ногтями.

Инга заколебалась. Не только Люда, не только библиотека. Еще и наглый красавчик Ром. И что его девушке нужно? Вряд ли что хорошее.

А рыжая быстро оглядела томящуюся на остановке небольшую толпу. Сказала тихо:

— От Рома. Он просил передать, тебе. Ну, иди сюда.

Инга мгновенно вспомнила, про дядю в прокуратуре, и разговор о Сереге. Шагнула следом, за пышную зелень вокзального скверика. Вопросительно глядя на рыжую Олю, подавила желание сразу спросить, про Сережу, да?

Та вполголоса сказала сама:

— Ром приезжал, вчера. Оставил для тебя там пару бумаг. В прокуратуре какие-то документы скопировал. Торопился очень. Просил, чтоб я в библиотеку отнесла и тебе там передала. Вот черт, а я иду, вижу, стоишь. Знала б, я тебе принесла сюда, прям. Но он просил, чтоб зря не таскала в сумке.

— Да. Да. А где?..

Оля улыбнулась, касаясь Ингиного локтя:

— Это рядом совсем. Через улицу. Пойдем, я тебе отдам, и на следующем поедешь.

— Да, — у Инги застучало сердце. Сережка должен появиться вот уже через неделю. Больше знать не помешает.

Она быстро пошла рядом с Олей, а та, легко держа ее за локоть, направляла, сворачивая в проход между пятиэтажками.

— Тут проскочим. А я с работы иду, у меня там бабушка дома одна. Вот думаю, блин, стоит. А знала бы, так сразу тебе отдала. Бумажки эти. Ты не рассказывай, оно мне не надо. Я понимаю, то важное.

Пробегая через детскую площадку, искоса посмотрела на спутницу.

— Нравится тебе Ромалэ, да?

— Мне? — Инга улыбнулась в ответ, отрицательно качая головой, — ты про что? Насчет, у меня с ним что-то?

— Ну да.

— Нет. Мы случайно знакомы. Так получилось. Ну, долго рассказывать.

— Не надо мне. Все, пришли.

Цокая каблуками, вбежала в темный подъезд, вынимая из сумочки ключи. Белое платье туго обрисовало в полумраке круглые бедра.

— Заходи. Я щас.

Инга зашла в маленькую прихожую. Встала, стесненно прислушиваясь и поправляя глубокий вырез платья.

— Проходи, — Оля скинула босоножки, — чего встала? Я достану сейчас, они на полке, в комнате.

— Нет. Я тут. Подожду.

Оля кивнула. И босиком ушла в комнату, крикнула оттуда:

— Бабуля, я счас. Мне тут девочке надо…

И снова, уже с легким раздражением, позвала Ингу:

— Помоги, а? У меня тут падает.

Инга скинула босоножки, и оставив корзинку на столике у телефона, прошла в комнату. А Оля пронеслась мимо нее обратно, говоря на ходу.

— Ага. Стой. Я щас. Минуту. Щас.

Из кресла напротив светлого окна, укрытого по бокам тяжелыми шторами, поднялся мужской силуэт. И одновременно Инга услышала щелчок замка за спиной в прихожей. Сказала с внезапно кинувшейся в голову тоской:

— Оля?

Уже понимая — та не откликнется.

— Привет, малая, — усмехнулся Ром. И так же, как когда-то апрельской ночью, метнулся мимо, захлопывая двери в спальню, схватил за руку, швыряя на неубранную постель.

— Оля! — закричала Инга, вывертываясь и судорожно отпихивая его руками. И замолчала, когда из-за открытой дверцы шкафа вышла еще одна фигура. Коренастый незнакомый парень, гыгыкнув, схватил ее волосы, запрокидывая голову. А Ром сидел, облапив поверх локтей железными руками, смеялся, тыкаясь лицом в плечо и шею.

Отсмеявшись и по-прежнему сжимая ее, сказал, дыша в ухо:

— Короче так. Оли нет, свалила Оля. Окна закрыты, можешь орать. И двери тож. Будешь слушаться, отпущу. Поняла?

Она дернулась, и он тряхнул ее, как куклу, повторил с угрозой:

— Поняла?

— Да, — ответила со злыми слезами в голосе, лихорадочно соображая, что сделать. Кинуться к окну? Надо сперва, чтоб отпустил. Первый этаж, да. Но кричать без толку.

— Щас ся-адем, — горячее дыхание обдавало шею, — у нас шампусика пара ботлов, и нарезочка. Накатим. Поболтаем. Мы не звери какие, кисонька. Не боись, трогать сразу не будем. Чуток выпьешь, расслабишься. И тебе хорошо. И нам приятно.

Она молчала. Ром покачал ее, все еще обнимая. Сверху нависало круглое лицо второго.

— Ну? Сядешь с нами, как умная девочка?

— Да, — хрипло ответила Инга.

Железные руки отпустили локти и она откачнулась. Коренастый снова гыгыкнул, расставляя лапы, чтоб поймать, если рванется. Но она, опершись рукой о постель, сидела, неудобно наклонясь.

Ром встал, поправляя белую футболку. Приказал:

— Киндер, сядь. Она девочка честная. Сказала, посидит с нами, значит, посидит. А познакомьтесь, кстати. Это Инга, с поселка Лесного. Горчи летуна телочка. А это Славик Киндер-сюрприз.

— Ыгы, — представился Славик, отходя и валясь в кресло у окна. Ром поклонясь, подал руку.

— Прошу к столу, миледи.

Инга встала, следя, чтоб не качаться на ходу, пошла к другому креслу, из которого поднялся Ром, думая обрывочно, оно у окна стоит. Если взять бутылку, то можно… в стекло ее…

Но предусмотрительный Ромалэ обошел ее и, подняв кресло за спинку, перетащил от окна, отпихивая ногой табуретку.

— Вот тут, чтоб мы тебя видели. Любовались.

Она села, сложив на коленях руки. Глаза быстро двигались под полуопущенными ресницами. Две бутылки шампанского, тарелки с какой-то снедью. Вилок нет, ножика тоже.

Ром плюхнулся на табуретку, подцепил темную бутылку и, открутив проволочки, бахнул пробку в ладонь. Выпуская из горлышка дымок, налил в подставленный Киндером стакан. Тот, ухмыляясь, выпил сразу, в три глотка, давясь и шумно хлебая. Нахлопал открытую пачку сигарет и закурил, откидываясь и вытягивая толстые ноги в шортах. Ром подал Инге прохладный стакан. Взял свой.

— Чин-чин, кисанька?

И тоже выпил, медленно, но до дна. Инга отпила небольшой глоток. Поверх края стакана вдруг поняла, с темным испуганным отвращением — да они оба уже пьяны. Поставила стакан на колени, держа обеими руками. Думала тоскливо, если бы умела врать. Сейчас уболтала бы этого наглого козла. Сперва что им не нужен Киндер, да ну его, Ромчик. Потом постаралась бы Рома напоить вусмерть, слушая и поддакивая, глядя влюбленными глазами и подливая в стакан. И тогда уже — бутылкой.

Ром проглотил кусок колбасы и в ответ на ее взгляд спросил, с пьяной душевностью:

— За что ты меня так не любишь, Михайлова? Молчишь? Чтоб не врать, значит. Видно, сильно плохое про меня думаешь, да? Да?

— Да.

— А зря, — он снова налил себе и махнул пару глотков, заел лоскутом сыра.

— Да ты ешь, киса. И пей. Пока сидим, не трону. Пока будешь пить, не трону. Поняла?

Инга снова поднесла стакан ко рту. Шампанское было таким же, как покупали они с Сережей на полустанке. Мускатное, сладкое.

— Ты вспомни. Когда Пахота за жопу хватал, кто тебя отмазал? А?

— Ты отмазал, — Инга вдруг удивилась, вспоминая, — правда, Ром, ты отмазал. Спасибо тебе.

— Правда, что ли? — он удивленно уставился в темное пылающее лицо.

Она кивнула.

— Чего не ешь-то? Свежее все. Дорогое.

— Не могу.

— Понял, — он тоже поставил стакан на колени, покрутил его, разглядывая светло-розовую жидкость. И вдруг распорядился:

— Киндер. А ну вали отсюда.

— Чо? — не понял соратник, моргая белесыми ресницами.

— Я сказал, на хуй пошел! — Ром встал, припечатывая стакан к столу. Рванул Киндера за майку на плече.

— Ты чо, Ромалэ? Да я. Да ладно, иду, чо!

Другой рукой Ром поднял Ингу, вцепился в нее и потащил в прихожую, толкая перед собой вяло бредущего Киндера. Поворачиваясь в тесной прихожей, открыл двери и вытолкнул того в коридор. Щелкнул замком. Потащил Ингу обратно. Та встала, выдергивая руку.

— Да что тебе нужно? Ты. Сволочь ты, чего ты хочешь? От меня?

Орала, наступая и тяжело дыша, поднимала голову, глядя снизу яростными глазами. Ром шагнул назад, споткнулся и захохотал, снова хватая ее руку.

— Во бля. Сцена. Она мне — сцену закатывает. Ахренеть. Ну ты, Михайлова, ваще. Ты экспонат какой-то. Ладно. Сядь на минуту. Я скажу.

— Ром, мне надо идти. Пусти меня. Пожалуйста. У тебя сто телок, Ром. Дай мне уже жить, а?

— Поговорим. И пойдешь.

Инга опешила. Быстро уточнила, напряженно глядя, как он покачивается, стараясь стоять прямо.

— Обещаешь? Мы поговорим просто?

— Ну да, — согласился Ромалэ, тоже глядя на нее с удивлением.

Она помедлила и кивнула. Прошла мимо него и села в кресло, нагретое Киндером. Посмотрела вопросительно.

— Ну, вот. Давай.

— Что? — не понял Ромалэ, — чего давать?

Прошел и упал в соседнее, вытягивая длинные ноги и на всякий случай держа на весу руку — схватить, если куда рванется.

— Говорить, — терпеливо пояснила Инга, — ты же сам сказал.

— Оййй, бля, — шепотом поразился Ром и схватился за голову, ероша темные волосы, — ты просто, ну я не могу. Как вроде тупая какая. Я ж соврал. Чисто набрехал тебе, чтоб села. Не драться чтоб с тобой там, в… в у двери.

— Ты же обещал!

Он подумал еще. Опустил руки и покачал лохматой головой.

— Не. Не понимаю я. Ладно. Тогда скажи. Вы что, с Горчей, вы чисто вот так, друг другу, только правду? И он тебе и ты ему?

— Да, — она опустила голову. Думать сейчас о Сером было тяжело.

— Ладно… А если я тебя щас тут вот. На этой койке? Тоже скажешь?

Она сглотнула и подняла на него умоляющие глаза. Кивнула.

— Если спросит. Да.

— Хорошая какая любовь! Он тебя любит, а ты ему опаньки, Серый, та я тут, с Ромчиком малехо повалялась. Ты уж знай. Так, да?

— Нет. Я правду скажу. Что ты меня заставил. А перед тем обманул.

Ром захохотал. Передразнил, заводясь от тягостного все еще непонимания.

— Правду! Заставил! Ну и что он, по-твоему, сделает тогда?

— Убьет. Он тебя убьет.

В комнате после тихих слов, сказанных с тяжелой страдальческой уверенностью, встала тишина, полная приглушенных уличных звуков. Ром, трезвея, смотрел, как она смотрит на него — с жалостью и горем. Вот выпрямила сгорбленную спину. Добавила:

— Только я убью тебя первая.

— Грозишь, что ли? — он усмехнулся.

Инга с отчаянием сказала:

— Да что ж ты такой дурак, Ром? Убью. Чтоб не он. Ясно?

Ромалэ повесил голову, соображая. Очень хотелось переспросить, мол, подожди, в смысле, так, что ли, сильно любишь, и он тебя, что ли, так?.. Но после ее слов о дураке воздержался, решив обдумать. Мысли ворочались медленно. Да еще с утра этот с Олькой скандал. Ну и трахнул ее, буквально ж вот, полдня назад. Ему эту Михайлову и не хочется как бабу. Сейчас не хочется. Чего ж хочется-то? Спросить? Так спрашивает. И она отвечает. И все почему-то в кашу превращается.

Его голова, привыкшая к абсолютно другой картине мира, отказывалась перестраиваться и думать по-другому. Но девочка, смирно сидящая напротив (потому что он, видите ли, пообещал ей) беспокоила своим ожиданием. Черт, как просто подумать — та врет все. Но, бля, не врет же! Ни единого слова.

Ему вдруг стало неуютно. Сейчас он сделает с ней, что привык. Что делал часто, со многими, когда брыкались, задирая свои девичьи носики. И все они или таскались потом за ним следом, упрашивая трахнуть еще и еще, ах-ах Ромчик. Или тихонько шифровались, наврав там чего своим ебарькам. А потом думали о Ромчике, когда лежали под ними. Ему нравилось думать, что так и есть — лежат под мужиками и мечтают о Ромчике.

Стоп, одернул себя. Ты о другом хотел. О неприятном. Заломай щас ее, эту черную телку, с глазами. И двое будут готовы тебя убить. И сесть. Или отравится она еще. Ну, со скалы прыгнет, башку разобьет себе, идиотка. То уже неважно, ведь Рома тогда уже не будет. И главное — не врет же, сидит и не врет, кивает — я убью. Чтоб спасти своего Горчу от тюряги.

Не врет. В висках стукнуло. И еще раз. Не. Врет. Не…

— Я тебя не трону. Помирать не хочу. Видишь, я честно. Ну, и базары уже чего базарить. Чо спрашивать: а правда, Инга, ты его так сильно любишь? Выходит, ответила уже.

— Да. Извини.

Его снова передернуло. Еще протрезвев, понял, почему извиняется. Прости, Ромалэ, что будешь лежать в морге. Нельзя было по-другому.

— Черт. Ладно. Налить?

— Нет.

Он поднялся. Пройдя мимо, распахнул двери спальни, мрачно глядя, как девочка встает, проскальзывая мимо в прихожую. Прижимает локти к бокам, чтоб не дотронуться до него.

Щелкнул замок. В тесноте он открыл двери, прижал их собой, и она протиснулась, ставя на порожек босую ногу.

— Подожди. Слушай, — он помолчал. И, сам себе удивляясь, попросил:

— А можно, ты меня поцелуешь? Сама. Один раз только. За один раз Горча ж не убьет меня?

— Ром, ну это же все равно будет не так, — ее голос был тусклым и усталым.

— А не важно. Это другое совсем, ну… — он замялся, не зная, как объяснить, чтоб покороче и правильно, но сдался, и выдавил из себя, — пожалуйста.

Она снова встала на половичок, спотыкаясь о сброшенные босоножки. Подумала, я сумею все объяснить Серому, я просто скажу ему правду. Как всегда. Вытянулась и поцеловала Рома в губы, не очень крепко, отводя его руку со своей талии.

— Все? — спросила, отступая.

— Д-да.

Присев, схватила босоножки, и выскочила, шлепая босыми ногами. Не оглядываясь, вышла на яркий, чуть желтеющий солнечный свет. Чуть покачиваясь, прошла мимо любопытных бабок, встала на углу, ничего вокруг не видя, и, держась за ветки кустарника, обулась.

— Инга! — Ром шел от дома, помахивая ее корзинкой, — держи, бросила там.

Сунул в руку.

Она кивнула и ушла, цепляясь подолом за колючие ветки и дергая его свободной рукой.

Ромалэ сунул руки в карманы брюк, посвистел задумчиво, провожая глазами синее платье с летящим широким подолом. И поворачиваясь, наткнулся на пристальный взгляд.

За рулем грузовичка, белого, с синей надписью «Молоко» по круглому боку, выставив мосластый локоть, сидел Мишка Перечник.

Видел, понял Ром, как мы тут с ней досвиданькались. Еще что-то ворочала голова, не успевая додумать, а тело уже выполнило ряд привычных пацанских жестов. Ромалэ махнул Перцу подбородком, указывая вслед девочке, осклабился и, не вынимая рук из карманов, по-обезьяньи дернул бедрами вдогонку синей фигуре с темной гривкой волос. Раз и еще раз. Показывая, а вот я ее сейчас прямо. И проводил…

Перец криво улыбнулся. Машина дернулась, солидно порыкивая, и поехала, мелькая за стволами деревьев.

На остатках хмеля Ромалэ пытался сообразить, ну и чего случилось-то. И успокоил себя — да нихрена не случилось. Горча в бегах. Перец свой пацан, болтать не станет, чего видел — не видел. Да и малая, все равно своему Ромео правду скажет. Хм. Правда, оказывается, иногда, типа лучшая страховка. Главное, чтоб не трепали, — просто так отпустил, как импотент какой.

Пошел обратно, некстати вспоминая узкие глаза Горчика и его нехорошо внимательный пристальный взгляд. Вроде сопля соплей пацан, а поднялся сам, жилистый и упорный. Такие — они самые опасные. Когда им башню рвет.

32

Инге снилась Керчь. Тот мягкий день в сентябре, когда приехала в первый раз, и они вместе гуляли, поднялись по старой лестнице на самую верхушку Митридатского холма и Сережа показывал ей места, откуда недавно ушли.

— Видишь, столбы с прожекторами? Стадион. Автовокзал рядом, куда ты приехала. А это, с деревьями, Лента, мы там мороженое купили. На море поедем по этому шоссе, за телецентром еще пара остановок. И вниз. Тебе понравится там. Парк, старый такой, пацаны говорят, на склонах фазаны ходят. Прикинь, в городе, под домами прям — фазаны. А еще там песок классный, яркий, там видать железа много, я тебе покажу, из глины вываливаются окаменевшие ракушки древние, так они не просто в камне, а в кусках железной руды.

Инга смеялась, кивая. И все время поворачивалась — посмотреть на него. Волосы короткие, еще не отросли, торчат смешно вихрами. Но его тонкий нос с мелкими веснушками. Красивые губы. Тайно думала про себя — скорее бы уже на море, вместе купаться и лежать на песке. И после той ночи в Оленевке, когда спали вместе, и проснулись, чтоб не пропустить волшебное время, целовались… после той ночи и тут можно будет…

Ругала себя за жадные мысли. И ничего поделать с ними не могла.

Во сне Сережа первый пошел в воду, обернулся, ждал, а она медленно входила, прижимая к бокам покрытые пупырышками локти. И мягко обняв, нащупал на спине узел купальника, развязал, снимая через ее шею трикотажную петлю. А она, опуская голову, прижималась к нему грудью. Такое счастье.

Но сверху, удобно устроившись на травяном склоне, как в театре, смотрел на них Ромалэ. Сидел, покусывая травинку. И когда Инга увидела его, оскалился, приветственно поднимая смуглую руку.

Опешив и рассердясь, она резко отвернулась. И проснулась, махнув рукой и задевая себя за ухо и щеку.

Приходя в себя, села, накидывая на ноги съехавшую простыню. Вокруг стояла ночь, еще совсем глухая, казалось, она сама спала и видела свои тайные ночные сны.

Инга подтащила подушку повыше, оперлась спиной и, лохматя волосы ладонью, задумалась тоскливо.

Козел Ром, болтая свои пьяные речи, в чем-то был прав. Сколько же Серому бегать? Бросил школу, ну, поступил в бурсу. Потом перевелся в морское училище. И она вздохнула спокойнее, думая — можно строить хоть какие-то планы. И вот снова. Получается, уже целый год он висит между небом и землей. И есть ли этому конец? И какой? Был бы на месте Рома нормальный друг, чтоб помог и посоветовал, да пусть бы даже попросил своего могучего прокурорского дядьку, что-то сделать. Это ведь не грабеж, не телесные, как там, повреждения. Серега сказал, и она ему верит, всех дел — несколько найденных у него в комнате самокруток и коробок с травкой. И за это — три года? Да пусть даже два или один. Все равно — судимость. И какой он после этого будет? И как будут они?

Инга не прогоняла мысли об общем будущем. Да, ему всего восемнадцать и был бы он Ромалэ, фыркнул и возмутился, собираясь гулять до тридцатника, а там папик пристроит во взрослую жизнь. И Инге всего семнадцать, через неделю стукнет. Но на диком берегу, семь дней живя одной на двоих жизнью, они многое поняли друг о друге. Она о нем. Люди ведь разные. И Вива про то говорила, в душевных беседах. Сережка не должен быть один. Зачем откладывать на несколько лет то, что можно получить уже сейчас? Он получил Ингу. И она совершенно не против. Так что теперь, загибать пальцы, дожидаясь приличного возраста, как вечно качают головами соседи, ах, совсем еще детки, ах, и не погуляли на свободе. Он и так гуляет на свободе чуть не с коляски, вон Саныч рассказывал, как Валя Горчичникова живет, вернее, как живет, оно само ясно, а говорил о том, что с самого детства парень, считай без семьи. Ему нужны близкие люди. Чтоб его любили, тощего, сильного, упрямого. Любовались и беспокоились за него. Совали вкусный кусок и переживали, чего настроение у нашего Сережика вдруг не то. Сама Инга это очень хорошо знает. Тоже всю жизнь без матери и без отца. Но Инга знает и еще одно. У нее есть Вива. Потому Инга лучше Серого понимает, что у него отобрала непутевая злая Валя Горчичникова. Знает, как выглядит любовь, забота, ласка.

— Хочу, чтоб и ему. Тоже. И чтоб не только я…

Шепот поплыл в теплом воздухе и утих. За приоткрытым, забранным сеткой окном откликнулся сонный стриж. Инга кивнула, обхватывая коленки. Она права. А будущее, ну что ж, оно будет. Какое-то. И кусочек его совершится совсем скоро. Кусище. Продлится сначала всего одну ночь, но это будет очень-очень важная ночь для обоих. И хотя целую неделю на жарком песке они не отлипали друг от друга и уже были, правда-правда, как в настоящем раю, и даже лучше, потому что…

Она закрыла глаза, вспоминая. И улыбнулась. Дурак Ромалэ, полный дурак. Со своим поцелуем. Да разве понять ему, как оно бывает. И хорошо, что у Инги был Каменев, она раздевалась и уже тогда хотела его. А у Сереги были его дурацкие летние девочки. Теперь им обоим есть, с чем сравнить. И оба понимают, будущая и первая настоящая ночь — это совсем другое. Настоящее.

Она медленно легла, закидывая руку за голову и таща пониже подушку. Поворочалась, устраиваясь. Не будет никаких резинок. И никаких таблеток. Ни-ка-ких. Она так решила. Пусть судьба решает за них. Как решила за Виву и за маму Зойку. И даже если Сережа испугается, ну и нестрашно. Он все равно поймет, чем больше вокруг тех, кого любишь, и тех, кто любит тебя, тем лучше.

Инга закрыла глаза. Главное, чтоб он сумел появиться. Если нельзя будет, она потерпит. Но пусть все сложится так, как ей мечтается каждую ночь.

Далеко почти без перерыва ехали летние машины, рычали тихонько, не нарушая тишины. Сонно выкала незнакомая птица. И с набережной доносилась музыка, бумкала ударными, перемешивая ночь.

… Можно свечи купить, витые такие. Но жара, и нужно поставить спираль от комарья, куда ж еще свечи запаливать. Лучше вместо них повесить два фонарика, обычных, только стеклышки закрасить темным, чтоб был желтенький свет. А еще…

Засыпала, во сне уплывая через завтрашний понедельник во вторник, толкала его ногой, отпихивая, чтоб уступил место среде… ей нужно туда, в вечер пятницы. Еще так долго. И так мало осталось времени.

… набрать полыни, той самой, которая росла на скалах в Оленевке. По запаху найти, именно ее. Пусть стоит там. На столе. И на подоконнике. Нет, не надо на подоконнике, вдруг он — через окно.

Закрытыми глазами увидела — колыхается старая штора. И ее, ингина рука отодвигает тяжелые складки.

— Я пришел, — шепчет он. И она смеется от счастья. И нет того ужасного времени, когда вместе стояли на выветренной платформе, а из-за его спины неумолимо приближался поезд, в несколько пыльных вагончиков. И даже если закрыть глаза, то через несколько ударов сердца он все равно уже рядом, и надо как-то оторваться и идти, запрыгивать, его рука все еще с ней, и он даже сел рядом на деревянную скамейку. Но сейчас встанет и выйдет.

— Ты там, в комнате Женьки, ладно? Я туда приду. К ночи. Только никому не скажи, цаца моя.

— Да, — говорит она, и все еще держа его руку, уже готовится — думать и ждать. Нельзя сильно грустить, а то разорвется голова, нужно думать, что в комнате будет стоять полынь, на столе. А еще нужны свежие простыни. И там нет воды.

— Я люблю тебя, — говорит он, и смотрит на все, на все. На щеки, покрытые тонким еле заметным пушком, на четко очерченный подбородок. Пухлые губы, в уголках складочки, как сомкнутые лепестки цветка. Дрожащие черные ресницы. Волосы, ее волосы, стриженые над шеей ровно, и потому видно, какие густые. Черт и черт, да как жить без нее? Наверное, если надо, он выживет, но почему надо — без нее? Нет, надо именно с ней. Чтоб счастье.

— Ты слышишь, Инга? Я тебя люблю.

— Да, — говорит она, не открывая глаз, и все сильнее держится за его руку, — а ты правда приедешь?

От вопроса ему кажется, что она совсем маленькая. Черный пузырь на ножках, цепляется за руку и смотрит снизу, спрашивает, чтоб дальше жить и верить в его ответ.

— Да, моя ляпушка. Правда. Приеду.

Она вздыхает и открывает глаза. И тут поезд дергается, лязгает своими непонятными внизу железками.

— Я люблю тебя, — испуганно говорит она, торопясь. И отпускает его руку.

Сережа идет по проходу, оглядываясь. Одна в вагоне, да что за черт такой, бросает ее тут — одну, на этих лавках. И он говорит громко, чтоб перекричать лязги и проснувшийся квакающий динамик:

— Я еще тебя ж нарисую. Сто раз. Тыщу. Надоест еще, Михайлова. Я надоем.

— Нет.

Инга спит, и в еле зыблящемся рассвете видно — улыбается во сне. Потому что этого, что там случилось, уже никогда не будет, вместо нее, сидящей в вагоне, до крыши налитом горячим солнечным светом, будет другая Инга — в узкой комнате, где в старых бутылках стоит полынь и пахнет так, что сносит голову. Две головы. Рядом на одной подушке.

* * *

Четверг оказался самым прекрасным днем. Весь четверг Инга верила — он приедет, конечно, приедет. Потому можно петь, раскатывая коржи на домашний торт, и танцевать в комнате перед зеркалом, разглядывая себя, такую красивую, оказывается. А еще побежать на маленькую площадь, где сидят бабки с кошелками домашних яиц и горками свежего творога в полотняных салфетках. Огромный четверг — добрый и радостный. В нем хватило времени даже на задуманный поход к верхним полянам, откуда Инга принесла охапки полыни и цветов. А свежие простыни в пакете и пару фонариков она уже утащила в их с Сережей комнату, еще вечером во вторник.

Счастливая, легла спать. И проснулась на рассвете, вытирая мокрые от слез щеки. Села, закусывая дрожащую губу. А вдруг он не сможет? Он бы наверно, позвонил. Или передал что через Мишку. У Мишки есть телефон, у него отец инвалид и поставили давно, без очереди. Сережа позвонил бы и сказал, ты ей передай, все остается в силе, понял, Перец? Но Мишка молчит, два раза она его видела и он, глянув издалека быстро, отворачивался.

Через открытое окно было слышно, как на веранде тихо разговаривают Вива и Саныч.

Инга повалилась на живот, суя руки под подушку. День рождения. Надо выходить и улыбаться, слушать поздравления, подставлять Санычу щеку. Потом Вива побежит на работу, а Инга отпросилась. Ну и глупая, надо было до шести вечера пахать там, готовя склоны к посадкам. Теперь как дожить до ночи?

— Удивляюсь я вам, — говорил вполголоса Саныч, звякая ложечкой в кружке, — то ваши, конечно, дела, Вика. Я ж не говорю, что плохо. Просто вот, совсем не так. Не как у всех.

Инга подняла голову с подушки. Спрыгнула с кровати и ушла к узкому оконцу, что выходило на угол дома, почти на веранду. Села на стул и стала слушать, положив руки на подоконник, и на них голову.

— А мы и не такие, как все, Саша, — легко отозвалась Вива, — подумай сам. Любая девчонка больше свободы имеет, чем моя Инга. Потому что наврет и глазом не моргнет. Скажет, ой, ба, я у подружки переночую. Так?

— Ну… так.

— И таких «ой» у них сто штук лет с пятнадцати бывает. Я сама врала вдохновенно, когда школу прогуливала, бежала вместо уроков к Зойкиному отцу. Да не супь брови, то было уж почти сорок лет тому.

— Сорок. Сказала тоже.

— Ладно, поменьше. И Зойка мне врала, когда на свиданки бегала. А эта бедная, ей как жить? Что ни сделает, все я про нее знаю. Потому, когда молчит, я уж не спрашиваю. Пусть будет у девочки такая же жизнь, как у прочих девчонок.

— Ну… оно б может лучше, чтоб другая, — Саныч вздохнул и шумно отпил чаю, стукнул кружкой о стол.

Инга заулыбалась, вытирая мокрую щеку об руку.

— Да и так другая. Еще подумай. Знаю я все равно больше, чем прочие мамки-бабки. И могу хоть чего посоветовать. Другое дело, ей мои советы как мертвому припарки, но мало ли, хоть что в голове застрянет.

— А вот у морских коньков, — провозгласил Саныч, — у них, между прочим, самец, ну отец, значит, мальков таскает в животе! А после они снова вылупляются.

— Очень грамотно, — согласилась Вива, — еще налить?

— Так с пирогом бы…

— Без именинницы нельзя.

Инга встала и ушла к зеркалу, расчесаться. Надо идти, подкрепить людей тортом, а то Вива уморит бедного Саныча душевными разговорами, а он ее — морскими рассказами.

Подумав, надела тонкое белое платье с ажурной вышивкой на груди и по широкому подолу. И, покусав губы, вышла, расправляя плечи. Ладно. Привет тебе, пятница. Сложись, пожалуйста, для меня хорошо. Нет, чудесно!

В тот вечер, когда заканчивался счастливый четверг Инги, Ромалэ сидел на террасе маленького ресторанчика в Оленевке. Вернее, в нескольких километрах от села, в туристической зоне рядом со скалами Атлеша.

Сидел один, скучно разглядывая утомленных солнцем и морскими купаниями туристов, что скоро, зевая, расползутся по своим трейлерам, машинам и палаткам. Вытянув длинные ноги под пластиковый стол, пил коктейль и размышлял, чем бы заняться. Выбор был невелик. Склеить какую веселую барышню и с ней заснуть после секса. А завтра начнется горячая тройка выходных, придется побегать, договариваясь с ныряльщиками, принимая ставки, да еще пару раз сгонять в лагерь к дайверам, получить комиссию за новых клиентов.

Через два стола, забитых шумными семейными компаниями, скучала девушка, потягивая через соломинку такой же, как у него напиток. Выставила загорелую ножку, оголив блестящее коричневое бедро, оперлась локотком о стол. И катая в губах соломинку, посматривает. Ждет.

Ром украдкой рассмотрел волосы, забранные небрежным узлом, обтягивающее платье на тонких лямочках. Шея голая, без цепок, и колец на пальцах нету. Плохой признак. Наверняка, чья-то дочка, сбежала из родительской палатки, романтики ищет. И что, валять ее по траве, утащив в степь? А после провожать и топтаться рядом с лагерем, пока она жмется — ой увидят-услышат. Да ну. Не мальчик уже.

Отворачиваясь от ждущего взгляда, ухмыльнулся, вспоминая, как клеил тут пьяных барышень для компании. Веселое время. Всю ночь баловались, после ехали к себе, на хату, что вместе снимали в Оленевке, спали полдня. Но опять же — не мальчик. Шустрить и рисковать до тридцати не будешь. Пора тебе, Ромалэ, заниматься чем-то серьезным. Выпросить, что ли, у бати бабла, да и себе открыть курсы дайверов? Вот и тут Горча пригодился бы. Не самому же целыми днями яйца в резине парить. Нанять инструкторов, из молодых ребяток, посадить на оклад. Снаряжение по дружбе сперва напрокат взять. А может вообще чисто прокат и открыть? Пригонять трейлер, и вот вам, братва, гидрухи, ласты, акваланги. Надо прикинуть, что там по бабкам.

Он отставил пустой высокий стакан и вытер лоб, отмахиваясь от комара. За стойкой сонный бармен завел что-то мурлыкающее, иностранное. Ром искоса посмотрел на девушку. Вздохнул. Идет, краля. Приглашать. Вешаться будет. Чисто наказание. Оно конечно, очень в тему, помогает жить, девки что угодно готовы сделать, лишь бы Ромчик ласково посмотрел, лишь бы еще полежал голый рядом. Но зато и проблем с ними. Как тем летом подрались, как ее… Натаха с Анжелкой, да. Чуть в ментовку не угодили. Делили Ромчика.

— По-моему, вам скучно, красивый мальчик, — девушка села напротив, медленно закидывая ногу за ногу.

Ром нехотя, но ласково улыбнулся, раздумывая, послать вежливо или покориться судьбе. Ногами такую фигу скрутила, прям тебе основной инстинкт. Надо выяснить, есть у нее где спать. И может, она за него и расплатится, если такая бойкая.

— Слово «скучно» не катит, миледи. У меня тут небольшие проблемы…

Замолчал выжидательно. Девушка нагнулась, прижимаясь к столу грудью в глубоком вырезе. На загорелом лице тщательно подкрашенные глаза раскрылись шире:

— А, может, я специалист? По решению проблем красивых мальчиков. Хотите об этом поговорить?

Ром встал, подавая ей руку:

— Для начала, позвольте.

— Позволю.

Они медленно топтались среди почти опустевших столиков. Поворачивая даму спиной к стойке, Ром вопросительно поверх ее головы посмотрел на бармена Кирюху. Тот, возя по столешнице полотенцем, закивал, закатывая глаза.

Ясно. Значит, промахнулся Ромалэ со своими наблюдениями. Ну да, без рыжья веселится, но как упустил — макияж-то наложен со вкусом, аккуратно и не по-базарному. И туфельки — такие девки в рюкзаках не таскают.

Он нежнее прижал к груди девичьи плечи. Уткнулся носом в вымытые волосы.

— Вы так ароматны. Будто мы в Ницце, а не на пыльном степном берегу.

— Кристина.

— Прекрасное имя. Поразительно, как может быть в человеке все настолько прекрасно.

— Вы не знаете моих мыслей, мальчик без имени.

Она откидывалась, легко повисая на сильных руках, улыбалась обещающе.

— Ром. Еще — Ромалэ.

— Как романтично. Костер, цыгане, бубны, гитары. Не обижайтесь.

— Что обижаться. У меня прадед цыган. Оттого и внешность такая.

— Прекрасная внешность, — поддразнила Кристина, копируя его интонации.

И он подхватил шутку, в тон отвечая:

— Вы не знаете моих мыслей, Кристина.

Музыка стихла. Они встали, глядя друг на друга.

— Уверена, — бархатным голосом сказала Кристина, — они у нас обоих вполне грязные.

— Тогда пора переходить на ты.

Сидя на переднем сиденье вылощенной иномарки Ромалэ наслаждался. Свет фар прыгал по грунтовке, высвечивая белые повороты и серые щетки травы на обочинах. Иногда машина задирала округлую морду, и пятна света убегали дальше в степь, показывая ночную пустоту.

Кристина протянула руку, нажала рычажок на уютно помигивающей панели. За спиной тихо запела Милен Фармер. Ромалэ ухмыльнулся и положил ладонь на загорелое колено девушки. В стекле иногда отражались его собственные увеличенные колени, обтянутые светлыми брюками и поблескивала пряжка ремня. Он мысленно увидел себя — гибко устроенного в мягком салоне смуглого красавца, с темными волосами и белозубой улыбкой. Повернул лицо и улыбнулся красиво. Девушка улыбнулась в ответ.

— Мы едем… и куда же мы едем? — спрашивал мягко, без нажима, помня о том, как она после танца, выслушав наспех придуманную историю об уехавших товарищах (тут Ром растерянно развел руки и смешно сморщил нос, знал, все девочки визжат от умиления, когда делает так), махнула рукой, подзывая Кирюху, и небрежно рассчиталась за обоих, прихватив еще пузатенькую бутылку коньяка.

— Хочется романтики, красивый Ромалэ. Вспоминать долгими зимними вечерами.

— И где же такие долгие, такие зимние? — машину потряхивало, она двигалась все медленнее, прижимаясь к обочине, а после, качнувшись, съехала на короткую траву. Вдалеке заблестела в луне вода, отчеркнутая неровной кромкой обрыва.

— Неважно. Завтра мы всем караваном отбываем домой. Сегодня ты — мой прощальный подарок.

Машина дернулась и встала. В салоне включился свет. Девушка повернула ключ и села лицом к Рому, закидывая руку к затылку. Из-под вынутой заколки рассыпались по плечам темные волосы. Блеснули зубы.

— Хочешь так, красивый мальчик Ром?

Он кивнул, протягивая руку к ее груди. Ну что, повезло. Барышня не бедная, да еще хорошо чумная, такие ему всегда нравились. А еще ему нравился ее ленивый голос, готовый приказывать. И он, послушно убирая руку, когда смеясь, повела плечами, тайно понадеялся, прислушиваясь к себе и будто пробуя на вкус желания, которые раньше прогонял: все равно завтра свалит, и никто ничего не узнает, так может быть сегодня, все получится так, как ему хочется… по-настоящему…

Подавая ключи, и пристально глядя, она сказала. Нет, понял Ромалэ с щекоткой в паху, приказала, мягким тоном, которому не возражают:

— В багажнике хорошее одеяло, дружок. Расстели за машиной.

Он вышел, нащупывая ногами твердую землю. Трава неясно светила сама себе, фары держали перед собой яркую белую полосу. Шумели волны, приглушенно, далеко и внизу, под скалами. И по сторонам в нескольких местах горели дальние костры, иногда перекрываясь мелкими силуэтами.

Ром старался дышать мерно, спокойно. Распахивая багажник и вынимая оттуда пышное темное одеяло, кинул его на руку, захлопнул крышку и погладил лакированный металл, как потрепал лошадь.

Никого. Нет дружбанов, которые всегда знают, как и что. Нет местных девок, которые треплют длинными языками друг другу, опять же — как и что. И он может сделать все, никто не узнает. Завтра она свалит, и пусть там кому угодно рассказывает свои сказочки. Главное, тут никто не будет знать. Если она поймет, что именно нужно делать.

Кристина стояла, облокотившись на автомобиль, босая. Белело короткое платье. Сказала, все так же мягко приказывая:

— Стели. Вот тут. Молодец.

Он поднялся, закончив расправлять края. Хотел шагнуть к ней, но остался стоять. И она кивнула.

— Раздевайся. Быстро! Ну!

Следила, как в отраженном рассеянном свете фар он быстро сдергивает рубашку, бросая ее на траву. Снимает брюки.

— Весь! Хороший мальчик. А теперь — на колени, сволочь. Лицом вниз.

Разглядывая смутную темную спину и белеющие ягодицы, медленно разделась сама.

Через время, что показалось Рому страшно медленным и одновременно удивительно быстро мелькнувшим, он, лежа на животе, с заломленной на спину рукой, повернул мокрое лицо, укладываясь щекой на смятое одеяло. Голос был счастливым и хриплым.

— Откуда… поняла откуда?

Сидя на его спине, девушка рассмеялась, крепче сгибая его руку.

— Такая работа, братик. По глазам определяю, кто чего хочет. Ведь хотел?

Ромалэ глупо улыбнулся, перекашивая прижатое к одеялу лицо.

— У нас тут. Ну, парням так нельзя. Понимаешь? А то узнает кто. Из своих.

— Да понимаю я все. Гопота вы чортова. Так и будешь всю жизнь, делать, чего не хочешь, да?

Он молчал, чувствуя спиной ее бедра. Кристина нагнулась, прикасаясь к горящей коже грудью.

— Сейчас будет еще. Для меня. Понял, ты?

— Да…

И Ромалэ получил еще одну порцию своих тайных мечтаний, на этот раз еще более стыдную и от того сладчайшую. Дергаясь от ее железной руки на своих волосах, думал рывками, пока стонала где-то там, наверху, над ним, — надо валить. Валить. К черту. Туда. Где можно. Вот. Так-так-так…

И свалился на бок, когда она, закричав, рванула его волосы, отталкивая от себя. Крик улетел в звездное небо. Мокрый и совершенно счастливый Ром даже не удивился, когда следом за криком и его стоном все вокруг зажглось белым слепящим светом, и он увидел ее, лежащую навзничь, с рукой, прижатой к блестящему животу. Но через звон в голове вдруг услышал рычание моторов, хлопки дверей и чей-то раскатистый смех. Тряся головой, затравленно оглянулся, ничего не видя в ярком свете фар, скрещенном на вольно раскинутом одеяле. Попытался вскочить, и рухнул снова, сшибленный тяжелым ударом. Кристина встала, разглядывая его сверху. Когда повел рукой, брезгливо ступила назад. И голая, прислонилась к своей лакированной иномарке, откидывая рукой спутанные волосы.

— Ники, дай закурить.

Над головой Рома прогрохотали шаги, мелькнули перед глазами тяжелые берцы, с наплывшими на голенища пятнистыми штанинами. Он вскинулся, мучительно думая — голый, с голой жопой тут, валяюсь. Бля! И снова упал, ударенный в спину такой же тяжелой ногой.

Пока Ники, что снизу казался совершенной горой, черной и мощной, протягивал Кристине зажигалку, за спиной упавшего Рома сказали, смеясь, нарочито свирепым голосом:

— Лежать, тварь. А то получишь, по мягкому. До смерти в детском хоре будешь петь.

И чтоб быстрее дошло, Рома ударили по ребрам, тем же тяжелым ботинком.

Выпуская дым, Кристина задумчиво разглядывала скорченную дрожащую фигуру.

— Эй. Ромалэ! Костя, уйди. Не трогай. Пока…

Подошла ближе. В свете фар блестели босые ноги с накрашенными ногтями.

— Анетку помнишь? Два года тому приезжала.

— П-помню. Нет. Нет! Откуда…

Лихорадочно пытался понять, о чем это она. Но никак не мог отвлечься от страшной картины, маячащей перед глазами. Лежит, голый, мокрый, под ногами уродов в тяжелых ботинках.

— Вы ее изнасиловали, твари поганые. Мою Анетку. Она тебя запомнила. Красивый мальчик Ром.

— Я… нет. Нет, я…

— Ты. Ты дружок. Она тебя потом на чужой фотке узнала.

Ромалэ заплакал. Сейчас его просто убьют. Нет, не просто. Эта сука прикажет. И его будут долго бить. А он ничего, же. Вокруг эти ноги.

— Нет! Я никогда! Нни…

— Да? — холодно удивилась Кристина, — никогда?

— Сами! — прорыдал Ром, — ыы…о…ни, сами всегда! Я клянусь, кля-нусь!

Прижимал к груди кулаки, убедительно смотрел, выворачивая снизу лицо. И тут же зажмуривался, боясь, сейчас прилетит в глаза тяжелый черный удар.

— Сами, — вдруг согласилась Кристина. Отходя к машине, достала с сиденья платье и, изгибаясь, влезла в него, как змея в белую шкуру. Поправила волосы.

— Потому ты живой, сволочь. Понял? Анетка дура. Но я ее люблю. Костик, сделай пару кадров, на память.

— Уже, — пророкотал сверху голос. И Ром понял, мигающий свет, это не в глазах. Это вспышка фотокамеры.

— Ладно, мальчики. Приласкайте легонько. Ники, я же сказала — легонько!

Ники недовольно хмыкнул. Но перестал впечатывать подошву в ягодицу рыдающего Ромалэ. Вместо него подошел Костя, вешая на плечо фотоаппарат. И ботинок все же прилетел, но не в лицо, а в согнутый бок.

— Поехали, — строго сказала Кристина.

Дернулось из-под скорченной фигуры одеяло. И, скатившись на траву, Ром остался в темноте. Красные огоньки двух машин, ревя, упрыгали в ночь.

Судорожно всхлипывая, встал на колени. Зашарил руками, разыскивая одежду и в ужасе думая — ведь увезла, сука, наверняка увезла в машине. Но когда, вдобавок к стреляющей боли в боку, уже горели колени, от ползания по траве, и он снова собрался заплакать, от стыда и отчаяния, теперь уже видя, как бредет по степи, голый, а над скалами восходит равнодушное июльское солнце… тогда, наконец, нащупал мягкое и, прижимая к груди рубаху, все же заплакал, давясь слезами злости и облегчения.

Через несколько минут, трясясь и дергаясь, шел через степь, не разбирая дороги, к далекому обрыву, за которым серебрилась луной вода. Исходил злобой, испуганно оглядываясь на шум проезжающих вдалеке машин. Вытирая дрожащей рукой измятое перепачканное лицо, придумывал сволочной курве лесбиянке казнь пострашнее. И боялся признаться себе, что уже знает — через какое-то время ему захочется отодвинуть мерзкие события, вернуться в мечтах туда, на расстеленное одеяло. Где она приказывала ему так, как потом этим своим уродам.

— Вот же… паскуда поганая. И Анетка твоя тоже…

В застегнутом кармане рубашки нащупал небольшой нож-выкидуху. Вытащил, рвя карман, и сжал в потной руке.

— Тварь. Поганая тварь, сука. Убью. И Анетку твою. То-же.

Шел, спотыкаясь, уходя дальше от маленьких костров. И почти на самом краю обрыва огляделся, дергая головой. Застонав от злости, сел, по-прежнему держа в руке открытый нож. Так… спокойно. Не бзди, Ромчик. Она уедет. Фотки… да кто разберет, на фотках этих. Но какая же…

Прокашлялся, кривясь от боли в боку. И застыл, услышав за спиной тихий холодный голос.

— Я тебя искал, Ромалэ.

Сгибаясь, Ром вскочил, махнув рукой наугад.

— Кто? — прошипел сорванным голосом, — чего?

— Ты сволочь, оставишь ее в покое, или я тебя убью. Понял?

За спиной Ромалэ тихо плескало море, перебирая рябью серебряный ночной блеск. А перед мутными глазами маячил неясный силуэт, белело неразличимое лицо.

Он затряс головой, не понимая. Силуэт стоял неподвижно и Ром лихорадочно соображал, перебирая в памяти, ловя хоть что-то.

— Ты… — начал, спиной ощущая близкую кромку обрыва и понимая, нужно обойти этого…

Сделал шаг в сторону. Силуэт качнулся, повторяя движение. И Ром остался отрезанным от степи, все так же опасно близко к краю скалы.

— Я…

Но тихий голос перебил.

— Я появлюсь в Лесном, понял? Когда и ждать не будешь. И если Инга скажет мне про тебя хоть слово…

— Кто-о? — Ром, наконец, понял и, вглядываясь в невысокую тонкую фигуру, захохотал, давясь и вскидывая руку с ножом, — ах ты, с-сучий потрох. Инга твоя. Ты, дебила кусок! Приперся. Какого хрена сюда? Надоело да? Жить надоело? Что пялишься? Ах ты…

В голову кинулась бешеная злоба, крутя мозг и темня глаза. Его тут чуть не убили. А это чмо лезет со своей Ингой. Кому она нужна, его Инга. Да такая же, как все эти шалавы. Пальцем ее помани, сама прибежит.

Он не слышал, что уже говорит это вслух, хриплым и быстрым голосом, торопясь высказать все, все что накипело, все об этой блядской жизни, в которой нет ни хрена, кроме шалав, что вешаются, вылупив глаза.

— Да она! С-сама! Ты спроси. Пра-авда у них, видите ли. Спроси, на хате сидела, жрала с нами вино, и… и лезла ко мне! Целочка твоя, да такая же, сука такая же.

Выкрикивал сдавленно, делал шаг вперед, тыкая в темный воздух рукой. Горчик отступал, молча слушая. Но не отходил, чтоб пропустить. И Ром, подавившись словами, харкнул, рванулся вперед.

— Да я тебя! Завтра же сдам, падаль. С-сидеть будешь!

Когда Ром налетел, вшибаясь грудью, Горчик чуть не упал, хватая мелькнувшую у лица руку с ножом, вклещился в запястье, выворачивая.

Тяжело дыша, топтались, все ближе подходя к краю. С покатого козырька сыпались из-под ног мелкие камушки.

— Я… — сказал Серега. И покачнулся, отпустив руку Ромалэ. Взмахивая руками, изогнулся, пытаясь удержаться на самом краю.

Но Ром, заревев, метнулся ближе, поддавая его под колени ногой. Махнул в лицо растопыренной пятерней, одновременно суя нож вдоль поднятой руки.

Внизу, далеко, как в космосе, под выщербленной тремя этажами скалой, теснилась кромешная темнота, и только много дальше, где тень кончалась, ложилось на нее тихое серебро лунного света.

Мягко заваливаясь головой в нижнюю темноту, Серега успел подумать, слыша, как рядом тяжело и неровно дышит Ром, — я сто раз думал, как это, прыгнуть отсюда ночью…

И, вытягивая перед собой руки, прочертил мысленно нужную линию, вдоль которой должен сложиться полет. Он сумеет. Ему не нужно смотреть, если линия верная. Тело вместо карандаша. Умное тело.

Но следом, сминая и разрывая невидимую линию, валился Ром, цепко держа натянутый край Серегиной рубашки, почти стягивая ее, закручивая на шее так, что голова Горчика запрокинулась, и тело неловко сложилось, перекашиваясь и комкаясь.

Летя вниз, Серега захрипел, пытаясь глотнуть воздуха. Хоть. Один. Глоток. Еще. Пока он есть. А глаза видели улетающие вверх звезды, вдруг ахнувшие бешеными огненными шарами.

33

В узкой комнате стоял запах полыни, смешивался с тонким и чуть злым дымком травяной спирали, и казалось, это пахнет темный свет, бросающий вокруг тяжелые тени. Два фонарика — один на столе — кидал лучик вверх мутным столбиком, упираясь в трещины потолка. Другой Инга долго прилаживала на спинку дивана, а он все падал. И наконец, походив вдоль стен, нашла торчащий гвоздь и повесила, вывернув так, чтоб светил наискось, укладывая пятно на вытертый ковер.

После еще два раза вставала с дивана, подходила поправить — просто так, убить время, что тянулось и тянулось, неумолимо отгрызая куски от их с Сережей главной ночи. Села снова, выпрямляя ноющую спину и кусая губу, чтоб не расплакаться.

Она прибежала еще три часа назад, когда только стало темнеть. Поцеловала Виву, которая, глядя на нее внимательно, спросила тихо, чтоб не слушал Саныч, топтавшийся у двери:

— Детка, мне надо волноваться?

Инга обняла ее, прижимаясь, и покачала головой:

— Нет, ба. Прости, я расскажу после, хорошо?

Вива вздохнула. Незаметно мелкими движениями перекрестив внучку, подхватила Саныча под руку, и — ушли. На набережную, чтоб не маячить перед горящим взволнованным лицом и ничего не видящими глазами. Вива думала, кто-то придет. Сюда, к Инге. Наверное. Так подумала Инга, насчет того, что подумала Вива. Коротко усмехнулась отраженным мыслям, играющим в испорченный телефон вокруг их молчания. И поглядывая на часы, заторопилась, собирая нужные мелочи.

В одну из минут ахнула, сминаясь от внутренней паники. Да что я копаюсь, наверное, он уже там, сидит, с нетерпением смотрит на приоткрытую дверь.

И похватав уже без разбору какие-то салфетки, полотенечко, сунула в сумку сверток с кусками торта и бутербродами. Кинулась прочь, криво ковыряя ключом в замке и еле выдернув его из скважины.

Потому прибежала вся мокрая. И сейчас сидела, никак не остывая в тягучей ночной жаре, по спине ползли щекотные капли горячего пота. Все давно вытащено из сумки и пакетов, расстелены на диване белые хрустящие простыни, кругом стоят зеленые и коричневые бутылки с ворохами полыни. Инга даже, оглядываясь на задернутую штору и узкую щель в двери, ушла за угол, где пряталась ниша кладовочки и там, стоя босиком на дощатом полу, быстро помылась, плеская в ладонь воды из маленькой канистры. Пугалась, вдруг он как раз. Когда она…

Но после этого прошел целый час. Начался еще один. Штора висела на окне, как цветная колонна из шелкового камня. Не шевелилась. И не слышно за дверью шагов.

Инга вздохнула, морщась. Платье вдруг стало тесным, она от него устала, резали швы подмышками и резинка давила на живот. От этого показалась сама себе огромной, как жаркая гора, неуклюжей и рыхлой. И в неубывающем зное будто плавилась, стекая складками лба к щекам, оттуда к подбородку.

— Кому я такая… — прошептала, моргая, чтоб не чесались глаза от подступающих слез.

А на часы уже боялась смотреть. Думала, ну появится в девять, пусть даже в десять. А их утро настанет, например, в семь. Лучше в восемь, конечно. Сто раз считала, сколько это получается часов. Их общих часов. И вот уже почти полночь. Она наступит, и время кинется убегать, хохоча и издеваясь. Утечет, и даже если он в полпервого или в час заскрипит дверью, то вместо одиннадцати часов счастья будет всего семь?

— Какой же ты дурак, Сережа Бибиси! Не понимаешь!

Уже не вытирая слез, расстегнула пуговицы белого платья, сердито дергая, стащила кружевной красивый лифчик, суя его в угол дивана. И подбирая ноги, легла на бок, свернулась на диване, шмыгая и глотая слезы. Положила голову на согнутый локоть. Закрывая глаза, шептала злые слова, чтоб заглушить страшную мысль, такую простую — а вдруг он не придет? Вообще не придет. И даже рассердиться нельзя, ведь она знает — он рискует, его ищут. Думать о том, что следом за черной, все укрывающей ночью настанет безжалостно яркий рассвет и в нем она медленно пойдет обратно. Навстречу внимательным глазам Вивы, деликатному покашливанию Саныча… и надо будет как-то дальше жить старую жизнь, в которой снова Ромалэ, болтовня женщин в оранжерее, неутомимые и неизменные крики и смех отдыхающих… Ужасно, совершенно невыносимо думать это!

Она стиснула зубы, в панике думая, как прогнать эту мысль. Прижала к груди кулак. И чувствуя, не хватает воздуха, повернулась на спину, ворочая головой по тугой кожаной подушке.

Горчик сидел в ногах дивана, еле видный в смутном свете слабых фонариков, один из которых уже почти умер. Не было видно лица, повернутого к ней. Только плечи и линия руки на его колене. Слабый свет вокруг гладко забранных со лба волос. Чуть оттопыренные уши.

Инга устроилась немного выше, отползая от него ногами, чтоб лучше видеть. Хотела убрать волосы со щеки, но побоялась, что сон уйдет, и не стала. Затихла, глядя на знакомый силуэт. Думала, замерев, в горестном покое. Всякие пустяки думала. Тоже, чтоб не спугнуть.

Он такой… такой тонкий. И одновременно совсем не маленький пацанчик, а как надо, самый лучший. Когда поворачивается, делает это так, что у нее заходится сердце. А еще у него самые лучшие на свете уши. Она их очень хорошо разглядела, там, на песке, днем. И мочки, и все-все завитушки, которые только его. Ничьи больше. Это так удивительно, что нигде на земле, хоть сколько людей перевстречай, не будет такого же. Похожие, конечно, есть. Но наверняка, приглядишься, а уши не такие, или вот нос, и как светлые брови собраны из маленьких волосков в две гладкие блестящие полоски…

— Ты меня прости.

Сказал и замолчал, все так же не двигаясь. А Инга, ушибленная внезапным ударом сердца, который выгнал из головы тихие сонные мысли, задохнулась.

— Не надо было мне. Сюда. Но я пришел, цаца моя. Хоть попрощаться. Не смог, понимаешь? Прости.

Говорил медленные слова и отодвигался, вжимаясь в круглый подлокотник. Инга так же медленно приподнималась, хватая ртом тягучий жаркий воздух. Она не понимала, насчет «попрощаться», и ничего вообще не понимала, кроме того, что он тут и пришел. И что уже несколько минут она, дура Михайлова, любуется, думая — сон.

— Сережа, — шепотом сказала обычное, как у всех, имя. Самое драгоценное.

— Сережа…

Неловко усаживаясь, перегибаясь через собственные коленки, как он когда-то на пляже, где разглядывали друг друга в первый раз днем, полностью обнаженные, протянула руки. Вытягивала спину, которая чудесно перестала болеть. И забрав ладонями напряженные плечи, повторяя имя и не слушая, что он там говорит и говорит, стала откидываться, разглядывая серьезное лицо и губы. Укладывала его на себя, стряхивая с бедра край расстегнутого платья.

— Я не могу, — беспомощно сказал мальчик, обнимая ее и укладывая лицо к шее, под ее рассыпанные волосы, — Инга, да не могу. Ты не понимаешь, да?

— Сережа…

— Блин. Да что ж это…

— Сережа, — убедительно сказала она. Засмеялась, удобнее укладываясь под ним, распахивая ноги. Руки бродили по его телу, дергая пуговицы какой-то непонятной, незнакомой ей рубашки. И он, двигая рукой, помогал, и еще выползал из расстегнутых штанов, повторяя свои не менее убедительные «не могу», на которые она отвечала, с готовностью кивая:

— Да. Конечно. Да… Сережа…

Быстро, как птица, мелькая глазами по его телу, увидела на руке от плеча до локтя замурзанный пластырь, перечеркнутый короткими поперечинами, чтоб не отклеивался, ахнула, кивая и бережно трогая пальцами. И дальше уже старалась так, чтоб его руке не было больно.

— Сейчас… — смотрела в глаза, сходя с ума от того, что они вот, совсем рядом, убирала с плеча руку, возя под его животом, цепляя согнутым пальцем резинку своих трусиков. И стягивая, повторяла, уже тихо смеясь:

— Подожди. Сейчас. Вот. Все. Сережа.

— Д-да не могу я! — он крикнул, и одновременно с ним закричала она, от острой боли, которая заставляла ее тело вывернуться из-под напряженного тела мальчика, но она не давала ему, обоим не давала, вжимаясь все сильнее, каменно держа свои руки на его пояснице.

Через минуту, что длилась и длилась вечно, но все же закончилась, лежала, глядя через слезы на его лицо над собой. И бережно поворачивая, легла, как привыкла уже, спиной к нему, нащупывая его руку и укладывая к себе на грудь. Он со всхлипом вздохнул, начиная говорить. Но почувствовал, как она протестующе напряглась, и замолчал, утыкаясь в ее волосы. Согнул коленки, вжимая их в ее, согнутые так же. Инга просунула ступню между его ног.

Лежали молча. За приоткрытым окном была слышна дальняя, совсем маленькая музыка с набережной. Такая маленькая, что шорохи сосен, криво растущих на каменном склоне, временами ее заглушали.

Он обнимал девочку пораненной рукой, дышал запахом черных волос и кожи на шее, у основания плеча. Уплывая в медленный сон, подумал ватно, вот все и случилось, а я не хотел ведь, думал, сумею, удержаться. Теперь до утра все время наше, куда уж теперь. До утра. Главное, не спать бы. Пусть поспит она.

— Скажи мне… — шепот был еле слышным, таким маленьким, что его перекрывал запах полыни, ленивыми пластами стоящий в полутемной желтоватой тишине.

— Скажи — ляля моя.

— Ляля моя, — прошептал, касаясь губами шеи. Она затихла, чтоб не пропустить ничего. И тогда он заговорил, вполголоса, изнемогая от черного отчаяния и слушая, как она дышит под его рукой.

— Моя цаца, Инга моя, моя быстрая девочка, моя золотая кукла. Ляпушка моя, капушка. Мой ребенок ленивый. Моя девочка.

— Еще…

— Солнце мое, моя цоня, лаконя, рыбное мое золото, мое серебро, моя ляля. Не знаю как еще.

— Тогда снова…

Он повторял. И она смеялась, легко ворочаясь, чтоб прижаться попой, ногами, спиной, чтоб весь-весь был ее. Время от времени спрашивала, утвердительно, шепотом:

— Сережа… мой Сережа?

— Твой, моя ляля. Твой только.

— Да. Мой мальчик-бибиси. Мой солнышко, мой ты ангел.

Она заснула, вздыхая, как наплакавшаяся маленькая девочка. И он, мучаясь и казнясь, заснул тоже, заранее ужасаясь тому, что могут проснуться совсем утром. И нужно будет торопиться.

Но их ночь была велика и милосердна, добра к двум детям, что так долго шли к ней. Ночь склоняла темное лицо, печально улыбаясь и зная о том, какой придет к ней на смену день. И потому они просыпались, подремав несколько минут, снова поворачивались друг к другу и занимались друг другом, медленно и всерьез, отбросив все, что могло помешать — мысли и разговоры. Они уже учились этому, и сейчас новое умение держало их на плаву, помогая дышать. Любить. И хотя они не знали этого, наполняя шкатулку души драгоценностями памяти. А хорошо, что не знали. Потому что ценность воспоминаний осознается потом, и чем дальше уходит в прошлое то, что случилось, тем ярче сверкает. Нехитрая истина, известная всем, но не у всех она из сухого знания превращается в то, что действительно произошло, случилось, выросло и наполнилось жизнью.

Но то будет потом. А пока ночь длилась и длилась, убивая в фонарике слабую батарейку, доедая тлеющим огоньком последний виточек дымной спирали, кликая сонными голосами стрижей. И по-прежнему милосердно не кончалась, держа над миром свою добрую темноту.

На самом краю бесконечной ночи они поели, разворошив сверток на голых коленях и запивая бутерброды вином из зыбких пластиковых стаканчиков. Жевали, не отводя глаз друг от друга. Инга морщилась, глядя, как он неловко двигает рукой. Сережа в ответ на взгляд сказал правду, передавая ей стаканчик:

— Порезался. И нырнул еще об камень. Промахнулся вот.

— Дурак ты, Горчик. Потом расскажешь.

— Да…

Они знали, что ночь все равно кончилась, но после его «да», скидывая остатки еды на стол и убирая на пол пустые стаканы, втиснули в короткий остаток вечности еще одну вечность тихих и нежных ласк, неожиданно совершенно взрослых, будто их ночь была целой жизнью.

Потом тысячи раз он будет вспоминать то, что первым услышал когда-то Каменев и взросло понял, что именно дано смуглой девочке с темным взглядом.

— А-ааххх, — проговорила она низким, совсем женским голосом, выгибаясь в его руках и запрокидывая голову, без всяких слез, без дрожи, с одним только темным и страстным восторгом. И он, открывая рот, и вторя без голоса ее стону, вдруг захотел убить, чтоб с этого утра, что скоро настанет, она — никому и никогда так вот.

А потом, слушая первых, еще совсем ночных, но уже утренних птиц, он наконец, сел, баюкая на коленях ее ногу, гладя щиколотку, трогая косточку и обводя ее пальцы.

— Ляля моя. Я ведь, правда…

— Молчи, Серый, пожалуйста. Сперва я скажу, да? Я поняла только вот!

Кивнул. Она подергала плечами, устраиваясь на высоко положенной подушке. Зевнула. Но глаза блестели. Говоря, смотрела то на него, то на свое тело, темное, длинно, рыбой вытянутое по дивану, с ногами, лежащими на его коленях. Какие мы прекрасные, подумала успокоенно, у нас все будет очень хорошо. Поэтому.

— Слушай. Даже если три года. Я все равно тебя буду ждать. Молчи. Я решила. И еще неизвестно. Мы можем уехать с тобой. Вива поймет. Или поменяем наш дом и уедем вместе. Не хмыкай. Ты пойми главное — мне так легче, чем мы разорвемся, понимаешь? Я вытяну. Вива говорила, должно быть чудо. У нас оно есть, посмотри!

Он послушно повел взгляд вслед жесту — от ее лица к груди, к животу, бедрам, на свою грудь и колени.

— Какая же это любовь, если нет трудностей? Нет, не так. Я хотела сказать, если любишь, надо уметь жертвовать? Так?

Ждала ответа, и он кивнул, мучаясь тем, что ее слова обращаются против нее же, а она не знает и радуется, убеждая.

— Вот! Если нужно уехать с тобой, я уеду. Если нужно тебя ждать, дождусь. И так далее. Потому что я верю, ты тоже хочешь, чтоб у нас была настоящая, хорошая жизнь. Правда же?

«Настоящая… Хорошая»… «Правда»… слова отзывались в его голове резким звоном и голова болела. И ведь сказать ей не может! Ничего не может сказать! Только эти свои беспомощные — ты не понимаешь, моя цаца, моя ляля…

— Я не могу. Инга. — и добавил, злясь на себя, — ты не понимаешь!

— Вот заладил. Серый, ты за кого меня принимаешь? За фифу какую? Совсем поглупел, на своем диком песке? Я хочу жить с тобой твою жизнь! Понимаешь? И никакие дурные Ромалэ нам!..

«Твою жизнь»… звон в голове становился совсем уже невыносимым и издевательским. Да что ж делать-то?

Он не знал.

— Иди сюда, — она протянула руки, — иди. У нас тыща ночей будет, но эта особенная. Не хочу, чтоб кончалась.

Голос был совсем сонным. Он лег сверху, целуя глаза и лоб, касаясь губами пушка на щеках. Она подвигалась под ним, обхватывая его бока и сплетая руки.

— Я думала. Может, еще раз полюбимся, по-настоящему. Но уже сплю совсем. Ты не задави меня, ладно? Сползи. Так вот… Мы утром придем к Виве. И станем жить. Или… скажем и уедем. Да. Да?

Он молча поцеловал ее в уголок рта, где уже знал — щекотно.

— Щекотно, — засмеялась она, совсем засыпая. И вдруг добавила такое, от чего он застыл на согнутых руках, сводя лицо в страдальческую гримасу.

— А если сбежишь, я тебя возненавижу, дурак Сережа-бибиси. За то, что не веришь, как сильно… я…

— Не клянись, ляля моя. Не надо!

— Не буду. Но все равно…

Поздним утром, в комнате, наполненной цветным и ярким от шторы полумраком, Инга проснулась, одна, поворачиваясь и улыбаясь радостно тому, что, наконец, кончилась старая жизнь и начинается новая, вместе.

Села, кладя на грудь ставшую вдруг мертвой ладонь. И оглядывая тихую пустоту, сказала, еще надеясь, вдруг просто вышел и сейчас вернется обратно, улыбаясь и щуря серые глаза, такие красивые.

— Сережа…

Слово повисло в тишине, которую окружал шумный день, безжалостно вопивший птицами, рычащий машинами, орущий детскими далекими голосами.

Она долго сидела, кинув до плеч смятую простыню и глядя перед собой пустыми глазами. Ждала, слушая, как жадная и уверенная, замешанная на отчаянии надежда, уменьшается, слабеет, и умирает, становясь бледной тенью. И вот, умерла. Посидев еще, вздрогнула, вдруг поняв — голая и одна. И дрожа от отвращения к своему телу, к тяжелой груди и округлившимся по-женски бедрам, нащупала скинутые вещи, стала медленно одеваться, думая с ужасом, ведь надо идти. Через день. Как через строй с палками. Чтоб в конце его напороться на внимательный сострадающий взгляд Вивы.

Подламывая затекшую ногу, встала, застегивая мелкие пуговки на ажурной вышивке платья. Так радовалась, что красивое, ей идет, и ему понравится. Ему…

Мысль о Горчике вызвала боль такую острую, что Инга застонала, кинулась к столу, нашаривая полупустую бутылку, и опрокинула в себя, глотая и давясь сладким вином. Держа ее потной рукой, села опять, испуганно прислушиваясь к себе и дожидаясь, когда придет хмель. Попила еще, не чувствуя вкуса, заталкивая в горло комки жидкости, как вату.

И ставя на стол, увидела неровный листок бумаги, с оборванным краем, прижатый полынной бутылкой. Сидела, неудобно повернувшись, разглядывала через мутное стекло стебли-ножки, потом узкое горлышко с радужными разводами. После заинтересовалась своими руками, и когда все десять пальцев и ладони были рассмотрены, вздохнула и покорно взяла письмо Горчика.

«Ляля моя. Ты меня прости, я знаю не простишь но все равно. Ты лучше меня ненавидь как сказала вот. Нельзя тебе со мной. Ты умная и красивая а я совсем не то. Написать вот не могу чтоб поняла ты. Я любить тебя буду всегда. А ты живи. Ты сказала нащет жертвы вот такая с тебя жертва моя ты цаца, живи хорошую жизнь. Поняла? И не ищи. Я бы сказал ты жди а я потом когда вернусь, но не хочу я понимаешь, ты ждать же будешь а я хочу чтоб жила ты. Потому что я люблю тебя. Такая вот моя жертва. Целую твои губы красивые моя ляпушка золотая моя кукла. Будь сщаслива. Сережа»

Инга медленно скомкала листок, смяла, превратив его в тугой бумажный комочек. Смотрела перед собой, через слезы, думая, нужно сжечь, немедленно, порвать в клочки. И забыть. И не было ее. Его. Письма этого.

Пальцы развернули комочек, и уже надрывая бумагу, она расплакалась, разглаживая на коленке дрожащими ладонями. Там же… Там написано, не только это вот злое. Там еще есть, про губы. И — ляля. А еще любить буду всегда. И люблю.

— Скотина!

Комкала и снова развертывала листок, складывала его, боясь опустить в написанные слова глаза. Держала, как будто он уже горит, обжигая ей пальцы. И плача, перебирала ругательства, глядя поверх бумаги на стену, заклеенную картинками.

— Сволочь. Какой же ты. Дрянь такая. Урод белобрысый. Сука уголовная. Па-па-далль во-ню…

Слезы никак не кончались, и она, оборвав ругань, сказала расплывчатой стенке:

— Господи. Я его люблю. В смерть просто люблю ну зачем же так вот. Со мной. Мне зачем это? Как я теперь?

Ей очень хотелось заплакать громко, в голос, упасть, рыдая, и биться головой. Или сломать себе что. Или еще вот режут вены. Наверное, это хорошо, умереть, и нет ничего. Но тогда умрет и Вива, она все же не молодая. И Зойке там с ее Мишенькой тоже придется горевать.

— Блядь, — закричала Инга, снова комкая бумажку в кулаке, — да что вы все, на меня? Ненавижу. Всех вас ненавижу, вы…

Они все пришли и встали напротив, даже Саныч, качая большой головой, вздыхал, укоряя глазами. И все наперебой насмехаясь, молча говорили — а нельзя, дорогая ты наша, теперь тебе жить. Поживать. Была бы как этот… (она испугалась сказать имя, чтоб не сдохнуть от боли, и не сказала), совсем одна. — Никакая собака не пожалела б. А тебе придется жить.

— Любовь! — издевательски протянула Инга, поднимаясь тяжело, как старуха, — любовь! Да идите вы.

Она шла через тени, перемешанные с солнечным светом, выбирая заросли погуще. Увидев впереди силуэты, останавливаясь, пережидая, или лезла в кусты, продираясь, чтоб никого не было рядом, даже в полсотне метров. Внутри все болело от людей. От детского смеха. От парочек, сцепившихся руками. От мерно гуляющих стариков.

Дорога вниз и дальше, к небольшой улочке и дому, стоящему почти в конце ее, болела в ней тоже. Тут кругом, в этой яркой и южной тесноте, они были вместе. Везде болели их встречи, разговоры и взгляды. И не было места, чтоб обойти. Она брела, прижимая к боку сумку со смятым бельем, и сунутой в него скомканной запиской. Вдумчиво переставляла ноги, одну за другой, зная, если вдруг упадет, то кто-то прибежит поднимать и станет близко, а это ужасно больно — видеть лица и слышать голоса. И еще нужно как-то пройти мимо Вивы. И Саныча…

Берясь за штакетину калитки, подумала вдруг холодно и отстраненно. А чего резать вены, дура, что ли. Можно упасть со скалы. Ах, бедная девочка, ныряла и утопла. Вива, конечно, поплачет, но у нее Саныч, а у матери — Михаил гений. У Лики — рыжий Иван. И даже у Ромалэ — Олька Косая.

Спохватилась и снова вернулась к мысли о скале. Без упоения, все так же холодно прикидывая, где и как.

Мельком порадовалась, что ее никто не встретил. Тихо открыла дверь и прошла в комнату. Сунула сумку в шкаф, подальше, закидала бельем. И легла, укрываясь тонким покрывалом, поджала коленки к самой груди. Сглотнула пересохшим горлом.

Нужно полежать, пока мысль о скале думается и держит ее. А когда сделается совсем паршиво, тогда Инга встанет. И выйдет, и поглядит. Можно попросить кого, Вальку, к примеру, чтоб купил ей бутылку портвейна. Лучше две. Если не надумает прыгнуть прям сегодня. В общем, надо попробовать пережить этот день и следующий. Потому что не нужно как идиотке только покалечиться, ах графиня изменившимся лицом бежит к пруду… Значит, нужно не просто прыгнуть. А может, перед тем сожрать чего… Это «чего» тоже нужно где-то взять.

Засыпала, глядя перед собой сухими блестящими глазами. Они закрывались и снова открывались, и было странно — в них не было сна, совершенно, но закрывая, Инга мгновенно падала в какую-то бездну, и, открывая, видела — тени на стене сдвинулись. Лежа без сна, торопливо думала всякое, лишь бы не о ночи, которая была. Понимала, если та вдруг вернется, встанет перед ней во весь невыносимо прекрасный рост, она просто вскочит и побежит, испуганно воя, и как там в этих драмах, станет рвать на себе одежды, и за ней будут бежать люди, хватая за руки. А от этого станет еще больнее и хуже.

— Нельзя, — строго сказала себе сухим шепотом, и опять провалилась в бездну, тут же, как ей показалось, выныривая снова. Рассмотрела перекрестье закатного света на стенке в углу. Хорошо. Уже почти вечер. Хорошо. Время идет.

Снова проваливаясь, вдруг села, испуганно открывая глаза и прижимая руками сердце. А вдруг он не уехал и не убежал? Мало ли написал. Ну, написал. А потом передумал. Вдруг он снова придет? Туда. Или вдруг он дома?

— Идиотка, — сказала себе, снова валясь на постель. И улетела в бездну.

Она не услышала, как вернулась Вива и, поцеловав Саныча, отправила его домой. Улыбаясь, постукала в двери комнаты, просунула голову. И в легком вечернем сумраке улыбка на лице умерла. Тихо войдя, Вива встала над спящей девочкой, страдальчески глядя на горестное лицо, согнутые плечи под наброшенным покрывалом. И, оглядываясь, тихо вышла, села на веранде, подперев голову рукой. Плакала, исходя жалостью и недоумением, спрашивая вселенную и Бога, ну почему так, за что им, вроде бы ни в чем не виноватым, эти женские горести, круто и больно замешенные на сильной любви. Могла бы, все отобрала у нее, кроме счастья, и еще отдала бы свое, из любого куска жизни. Но — только жить рядом, стараясь подставить плечо. А что ей, темному солнышку, плечо бабушки, если она ступила в свою собственную женскую судьбу.

— Господи, за что ей-то? Она так умеет быть счастливой, а не все умеют! Ну и дал бы девочке, ведь от того была бы в мире только радость. Прости, если я неправа. Все живы, и за это спасибо. Но мучается. И я с ней.

Спохватившись, покаянно подумала, ну вот, кого ж это упрекаю. И еще долго сидела, стараясь просто просить.

34

Утро принесло с собой большой нож с острым лезвием, и он рассек Ингу на две половины. Так ей приснилось, и такой она проснулась, не удивляясь тому, что сумела встать, выйти, чтоб поздороваться с Вивой, умыться, подставляя руки под фыркающую струю воды и даже села завтракать, сдвигая стул в легкую тень.

Вива что-то рассказывала, с тайным беспокойством глядя, как сухо блестят глаза и губы складываются в незнакомой холодной улыбке. Но ее девочка ела, выпила две чашки кофе. И уйдя к себе, вернулась в цветном сарафанчике, проходя, поцеловала Виву в макушку.

— Прогуляюсь. Может, выкупаться схожу. В понедельник же работа.

Черные волосы мелькнули в путанице листьев. И Вива помедлив, не стала окликать. Спрашивать, пытать вопросами. Со страхом надеялась, вдруг все утрясется. Она сильная девочка, ее Инга, а еще быстрая и страстная. Такое драматическое сочетание, но, с другой стороны, быстрые умеют быстро остыть. Может быть, ночью была просто ссора…

Вива надеялась, что это все-таки не Сережа Горчичников, хотя знала, месяц назад Инга ездила именно к нему. Но ее жизнь только начинается. Возможно, на Сереже не сошелся свет клином? А выпытывать у повзрослевшей внучки все до мелочей она полагала неблагородным. Это о десятилетней девочке хорошо знать все, но лезть в душу девушке, что уже окончила школу и вышла во взрослую жизнь — некрасиво.

— Может быть, ты просто боишься? — спросила, не вставая.

Василий на соседнем стуле расширил глаза и дернул хвостом, укладывая лапы под грудь.

— Да я не тебе, — успокоила Вива гостя. И надеясь, что дело не в ее страусиных страхах, принялась убирать со стола.

Внутренняя Инга вела Ингу внешнюю по парковой дороге, и та кивала знакомым, коротко улыбаясь. Покачивала пакетом, в котором — полотенце и сложенный коврик.

«А вдруг он все же…», подсказывала внутренняя. И Инга послушно обошла весь поселок, сворачивая в дальние уголки, поднимаясь к рощицам на скалах, проходя по заполненному голыми людьми пляжу. Механически отмечая осмотренные места, махнула рукой бывшей однокласснице. И проверила все ресторанчики на променаде, медленно идя по мокрой от босых ног плитчатой дорожке.

Инга понимала, что это все зря. Но внутренняя Инга, застывшая в ледяном отчаянии, была неумолима, да еще взяла на себя внешние признаки горя, и теперь можно ходить, почти как все. Как человек.

«Подумай о ночи», подсказала внутренняя. Инга сжалась было, но поняла, речь идет о будущей ночи, ее нужно как-то пережить. Лучше всего взять вина. Но это непросто, если прийти в магазин, Вива узнает, что внучка покупала бутылку. Две, подсказала внутренняя, лучше бы сразу две. А еще пока думаем, давай сходим к высокому обрыву, проверим, выберем место, что ли. На всякий случай.

— На всякий случай, — послушно прошептала Инга. И правда, на тот случай, если станет совершенно невмоготу, нужно знать, куда бежать. Изменившимся лицом.

Сухо усмехнулась шутке. Прошедшая ночь болела в ней так сильно, что она окружила ее забором, как чумной барак, залила гипсом, как изломанную руку. Не думать туда, не видеть того, что было, не вспоминать. А то еще кричать начну, прямо тут, посреди пляжа.

День шел, неспешно, но без перерыва. И солнце уже стало мягчать, теряя злую силу, когда Инга уселась на мягкую, чуть пожухлую траву рядом с реликтовыми кривыми сосенками. Полянка была не та, где когда-то они сидели с Каменевым, и в лоб ему прилетела сливовая косточка. Инга знала почему, но не проговаривала и не думала этого. Просто сразу ушла на другую, думая с раздражением о том, что же тут так мало места. Хоть лезь на скалы, но и там везде люди.

Сидя и кусая сухую веточку, наконец, позволила внутренней сказать чуть-чуть о важном. Ты проверила, отозвалась та, видишь, надежды нет. Думаем дальше.

Было еще одно место, куда можно бы сходить, но этого не хотели обе. Возвращаться в комнату, где до сих пор истекает степными запахами полынь, вдруг он там — прячется. Ждет ее.

Глядя на сверкающую воду за краем обрыва, она так явно представила себе пустоту, которая сейчас там, что у нее заболели зубы. Нет. Там никого нет. Обе Инги согласились с этим. И щурясь на мягкое сверкание, она вошла в свою новую, следующую жизнь. Совсем не такую, как мечталось, и еще неясно, сколько продлится, но она пришла.

Через линию взгляда медленно прошли две фигуры. Инга по-прежнему пусто смотрела перед собой. Две тени закрыли воду и снова открыли ее. Нормально.

— И когда я тут, Светлана, — говорил мягкий мужской голос, — я ощущаю себя неким персонажем античной трагедии. Вы смеетесь… Я понимаю.

Инга отвела взгляд от далекой воды.

Справа, уходя к обрыву, плавно двигались двое. Мужчина и женщина. Он высокий, широкоплечий, с темной головой. И она, тоненькая и в шортах, в белой шляпке, из-под которой волна светлых волос.

— А мне кажется, вы кого-то все ищете, ищете, — обиженно сказала белая шляпка, кокетливо ойкнула, готовно испугалась, чтоб прижаться к спутнику покрепче.

— Ищу, — вздохнул тот.

И повернулся на пристальный Ингин взгляд. Отпуская тонкую руку девушки, недоверчиво заулыбался, шагнул и быстро двинулся обратно, неловко разводя руки и снова свешивая их, будто не знал, что именно нужно сейчас сделать.

— Инга? Боже мой, Инга, вот она ты!

Красные губы шевелились, проговаривая слова. Инга снизу разглядывала чисто выбритый небольшой подбородок, слабый и нечеткий.

«Вот почему борода. Надо сказать, пусть снова отращивает»…

— Привет, Петр, — сломала обкусанную веточку, выбрасывая обломки, пошарила у бедра и сорвала травину, сунула в рот.

Белая шляпка у края обрыва переминалась в растерянности. Медленно двинулась дальше, по краю. Каменев махнул рукой ей рукой. И сел напротив Инги на корточки, заглядывая в лицо.

— Видишь, я приехал. Как обещал. Ты не забыла?

— Нет.

Он засмеялся немного смущенно:

— Вместе ехали в поезде. Попросила все показать, ну и… А я волновался. Боялся, как молодой дурак. Думал, как раз ко дню рождения, как обещал.

Инга молчала, задумчиво кусая травину. И он уточнил:

— Тридцатого ведь? Я собирался сегодня вечером прийти к вам. Ты смеешься?

— Двадцать восьмого, Петр.

Он ахнул, качая головой, уселся рядом.

— Ясно, почему ты такая. Вот же дырявая башка, прости. Перепутал. Да и билеты были только на сегодня, я еще радовался, какое прекрасное совпадение! Ты мне веришь? Инга, девочка…

Она прислушалась к себе. И с некоторым удивлением поняла — он говорит правду. Да и какая разница, помнит или нет. Кто-то вот помнил точно. И приехал. А чем все закончилось?

Она поспешно сбыла эти мысли внутренней Инге, пусть упивается горем. Повернулась к Петру, улыбаясь ему своей новой улыбкой.

— Верю, Петр. Как хорошо, что приехал. Надолго?

— Увы, — он развел руками, задержал ладонь на ингиной коленке, настороженно слушая. Но та сидела молча, глядела на него темными глазами.

— Всего-то на три дня. У меня неделя, но еще к Лильке поехать, в Ялту, жена отправила ее на турбазу, так что вот…

Инга встала, выбрасывая травину. Поправила лямочки сарафана.

— Если ты, правда, ко мне, я рада.

Снова улыбнулась. Конечно, рада. Он отвлечет ее. А еще можно будет напиться, а еще…

Слушала свое тело, которое за последние сутки так жарко и горячо любила, а перед тем ненавидела, и после ненавидела тоже. Которое она полагала способным совершить чудо. Но чуда не произошло. Его остается выкинуть, на помойку. Не нужное. А тут Петр со своими быстрыми взглядами. Ну что же, если выкидывать, то с треском и шумом? Но перед тем поглядеть самой, и показать этому, что сбежал, от чего отказался.

— Ты не слушаешь.

— Что?

Шли рядом, солнце увеличивалось и краснело, присаживаясь на макушки сосен.

— Мне нужно очень много тебе рассказать. Только тебе. Смешно, конечно.

— Смешно, потому что мне?

— Ну, — он смешался, мысленно обругав себя.

С ней стало неуютно. Ни капли той безоглядной и радостной доверчивости не осталось. Будто рядом шла не семнадцатилетняя барышня в цветастом платьице, а умудренная жизнью и горем женщина, причем, красивая, и потому все ее горести именно от этого. Петр собрался было расстроиться, но что-то появилось в ней такое, что заставляло, напрягаясь, ощущать покалывание под кожей. Может быть, она весь этот год безоглядно валялась с мальчишками? Или мужчинами, что старательно портили ее, выращивая на месте чистоты сладкую плесень? Но нет, тут что-то не столь простое. Да и шлюх по призванию он узнавал сразу. И никогда не любил, брезговал.

Она взяла его руку. На ходу улыбнулась, просто так, как та самая прежняя Инга.

— Не волнуйся. Я понимаю. И хочу, чтоб рассказал, если тебе важно.

Он не знал, это Вива в ней, ее постоянное неустанное благородство, которое не позволяло обиду на одного переносить на весь мужской род. Но кивнул с облегчением, поняв — приехал не зря.

Ближе к ночи они сидели у самого края черной огромной скалы, за маленьким столиком. Ели мороженое, пили легкое белое вино. Тут было совсем немного народу, черная вода плескалась о галечный язык пляжа.

Инга, сходив домой и переодевшись в любимое синее платье, слушала.

— Все изменилось. И все — не так. Понимаешь? И началось с тебя, летняя девочка. Картина, она оказалась первой. За ней пришли другие. И они все очень настойчивы. Их нельзя не писать! Но чем дальше я работаю, тем сильнее мое одиночество. У меня почти не осталось друзей.

Он усмехнулся, допивая и наливая себе снова.

— Сначала я пытался усидеть на двух стульях. Даже тебе по телефону бодренько так, ах я совмещаю, живопись и шабашку. Врал. Вернее, не знал, как будет. Понимаешь, или я пишу. Или нет. Оказалось, не дано середины. И вот пишу я траву, усыпанную белыми и розовыми лепестками, беленый ствол сливы на краю холста. И — свет. Через невидимую крону — этот свет! Солнечный, но белый с розовым нежнейшим. Ты представляешь? Да что я, это ведь ты мне рассказала, об этом свете, в апреле. Ну вот. И приходит Наталья, говорит, Лильке надо в бассейн. Абонемент. Мне — техосмотр машины. А ты тут — с травой своей. Я растерялся. Оно ведь настоящее, понимаешь! И должно быть только такое! Но оно, такое, — не продается. Натали говорит, я понимаю. Но ты же можешь, написать заказ, а потом, когда будет свободное время…

Он махнул вино, в два глотка, скривясь, передразнил:

— Свобо-одное вре-емя… Да где его взять теперь? И я получаюсь паршивый муж и никудышный отец. Вместо них я — тоже мне худо-ожник. И покатилось. Если такой талантливый, то почему такой бедный? Ну, есть такая хитрая поговорочка про ум. Зато я понимаю теперь, почему Лебедев волком на меня смотрел, почему не верил. Каждый день, Инга, каждый день вокруг бесы и бесики, большие и малые. И все они заняты только одним — оттащить меня, оторвать, заставить бросить. Я, конечно, фигурально выражаюсь, ты не думай.

— Я понимаю.

— Правда? Черт, я не зря рвался сюда. Как хорошо. Ты понимаешь. Сейчас ты одна понимаешь! Я ведь надеялся, ну, поперву, — слава, восторги, да. Тьфу. Но после пришла другая надежда. Что я не один. Ну, хер с ним, думаю, с Генашей. И другими. Но вместо них, стервецов, явятся мне соратники, такие же, как я, чокнутые на вечности. А нету. Лебедев мне процитировал, ты говорит, царь, живи один. Знаешь это что?

— Нет.

— Пушкин сказал. О поэте. Чем больше царь, тем огромнее одиночество! И даже если появятся соратники… Они не соратники, Инга. Вернее, это вовсе другая рать. В ней каждый — один. Не потому что своя рубаха ближе к телу, а потому что уникален. Понимаешь?

Говорил горячо, почти всхлипывая, а Инга с жалостью смотрела на безвольный подбородок, не понимая особенно причин для своей жалости, но что-то смутно предвидя для этого изменившегося человека. Женское знание, та самая высмеянная женская логика, напрямую связанная с интуицией, когда крошечная деталь, неверно выбранный цвет рубашки или вот форма подбородка после заставят сказать — я сразу поняла, что будет.

— Ты останешься? Инга, девочка, прости, я сразу, быка за рога. Но три дня всего. И я вдруг понял, как мне это важно. Ты сегодня останешься, со мной? Я там, я снял тот же номер, где мы с тобой. Инга!

Он почти кричал, и она кивнула расстроенному и взволнованному лицу.

— Да, Петр. Хочешь, пойдем сейчас.

Он засуетился, поспешно кивая. Вскочил, подзывая официанта и раскрывая бумажник. Что-то быстро говорил, перескакивая и обрывая сам себя, и вдруг засмеялся, потирая рукой выбритый подбородок.

— Я ехал когда, сбрил бороду. Думал, ты увидишь ведь, вспомнишь, я тогда обещал.

— Я поняла. Петр, возьми нам вина, хорошо?

— Да. Конечно, да. Беру. Белого да? Как это.

«Правильно» успокоилась внутренняя Инга, с ним пусть все другое. Даже вино. Иди, дорогая. И не забывай улыбаться.

Позже, ночью, Инга встала, извинительно отцепляя его руки, ушла в ванную комнату, включила свет над узким зеркалом. Спокойно рассматривая плечи, шею и грудь, такую полную и тяжелую, совсем женскую, сказала шепотом той, за стеклом:

— А вот это уже секс. И никакой любви.

Пописав, совершила необходимые женские мелочи, уходя, покусала горящие, нацелованные губы. И вернулась в постель, садясь напротив Петра, что лежал, закинув руки за голову.

— Какая ты стала…

Под его взглядом, полным тревожного удивления, смешанного с восхищением, она засмеялась.

— Мне все это говорят. Видно и правда, изменилась.

— Та Инга, что спала в тебе, она проснулась. И теперь выпрямляется. Ты становишься грозной. И прекрасной. Поразительно! Я напишу тебя. Сто раз. Нет, тыся…

— Замолчи, Петр. Пожалуйста.

Она медленно легла на него, чтоб не дать закончить фразу, а внутренняя билась, сжимая кулаки, и через слезы повторяла и повторяла — я еще ж нарисую тебя, Михайлова. Сто раз, нет тыщу. Надоем еще…

Но это была ее работа, быть там, внутри. И она честно справлялась, пока Инга показывала самой себе, что такое секс, если в нем ни капли любви, но нет и злости, нет горя, ничего нет, кроме жарких тел и полной власти женщины над мужчиной, даже если ему кажется — повелевает.

— Мне надо, — шептал он, не имея сил оторваться, — там, в кармане, я…

— Не надо, — она поднималась над ним и мягко неумолимо ложилась снова, и делала что-то, о чем не знала сама, до этой ночи — совсем другой.

— Да? Тогда утром, таблетку. Купить.

Он запрокидывался, закрывал глаза и снова открывал их, жадно глядя на темное лицо и свешенные пряди волос. Некогда было думать, о резинках в кармане, о таблетке. Он боялся пропустить. И наконец, снова откидываясь, она подняла к потолку лицо, как волчица, что собирается завыть. И он снова услышал это. Обнял ее, прижимая к себе, чтоб это было только его. Притискивая и дергаясь, ждал и другого, того, что возникло между ними в тот самый первый раз, вышвырнуло его из нормальной жизни и пустило скитаться, своими ногами, без чужих спин, которыми упрекал его Лебедев. Но оно не пришло. Проплыло тенью и растаяло, потому что он ослабел, и она упала на него сверху, тяжело дыша. Не успели, мирно подумал, купаясь в наслаждении, н-ничего, еще два дня, целых два…

Потом он курил, сминая плечами высоко поднятую подушку. Инга лежала рядом, поставив на живот стакан с холодным вином. От дыхания стакан поднимался и опускался, и в прозрачной жидкости плыли легкие тени.

— А все-таки ты не дождалась меня по-настоящему, девочка. Нет-нет, я не упрекаю, какое право у меня упрекать. Но я мужчина, надеялся, как дурак, что буду первый.

Она молча пожала плечами. Каменев, обидевшись, хотел что-то сказать язвительное, поддеть. Но вместо упрека вдруг сказал:

— Ты приезжай. Я найду тебе квартиру, конечно, не роскошную. Не потяну. Но ты же собиралась учиться, вот и как раз. Что думаешь?

Инга поставила стакан на столик и встала с постели.

— Я сейчас.

— Да. Да, конечно.

В ванной она открыла воду, посильнее, чтоб громко. Склонилась над унитазом и ее вытошнило, выворачивая наизнанку до зеленой желчи. Держа руку на ноющем животе, выпрямилась, рассматривая в зеркале больные, лихорадочно блестящие глаза.

«Я что, напилась?» Но и без ответа внутренней Инги знала, дело не в выпитом вине. Вместо собственного голоса услышала в голове чужой, ленивый и нагло уверенный — «поперву стошнит, как от водки, а после привыкнешь». Ромалэ говорил так. Об умении врать.

И теперь уже Инга шепотом сказала внутренней, вышвырнув из головы чужой голос:

— Или ты немедленно прекратишь. Я прекращу. Или, и правда, только вниз, со скалы, головой нахер об камни.

Выходя из ванной, крепко умытая, быстро надела платье, сунула ноги в босоножки. Петр сидел, потирая грудь и следя, как расчесывается, резкими уверенными движениями.

— Думал, останешься до утра.

— Не могу, извини. Вива будет волноваться.

— Я провожу, — вскочил, натягивая рубашку, после, смущенно улыбаясь, трусы, схватил брюки, путая штанины, совал в них ноги.

Инга ждала, спокойно стоя у двери. Теперь ей не надо скрываться, прокрадываясь тайными тропинками. Клятвы нет. И плевала она на все вообще. Петр зашелестел бумажками, сунул ей в корзинку пару купюр.

— Не забудь, пожалуйста. Две таблетки, одну лучше сразу утром. Не забудешь?

— Конечно. Не волнуйся.

Они не стали сразу подниматься через рощу, спустились на променад, чтоб слегка остыть. Шли рядом, тихо перебрасываясь незначащими словами. А потом Инга остановилась, глядя, как навстречу ей поднимается со скамьи высоченный мосластый Мишка Перечник. Он молчал, но она ясно услышала не сказанные слова — слышь, Михайлова. И послушно встала напротив, поднимая лицо.

Каменев кашлянул позади.

— Петр, подожди, пожалуйста, минутку.

Мишка хмуро кивнул в сторону запертого на ночь киоска.

— Там. Где пусто.

Они отошли в темноту. Снизу белели на черном пляже пенки, мелкие и призрачно кружевные.

— Я так понял, тебе глубоко насрать, конечно.

— Не твое дело, Перец. Говори, давай.

— Горчу повязали. — Мишка сунул большие лапы в карманы, покачался, и длинно харкнул на плитки.

— Не удивлена. Мы с ним об этом говорили.

Отвечала равнодушно, быстро скидывая узнанное внутрь, на подставленные руки второй Инги, пусть она там, гнется и рыдает, бьется головой, кусает локти. Говорила ему, придурку — буду ждать! Буду! Черт, нужно было не говорить, а просто привязаться к нему канатами, или зашибить, чтоб потерял сознание…

Мишкино лицо оказалось вдруг совсем рядом, он нагнулся, пристально глядя:

— Когда?

— Что когда?

— Говорили когда?

— Тебе какое дело? — она рассвирепела и еле держала ту, внутри, которая рвалась наружу, заорать, кидая Мишке в лицо злые слова.

— Ладно, — Перец снова выпрямился, и уже сверху, сказал дальше:

— Видать не врубаешь ты. За убийство повязали его. Ромалэ убили.

— Что?.. — она вдруг оглохла и, кажется, ослепла, вокруг встала кромешная темнота, а надо было срочно услышать, о чем это он. Вот же глухая тетеря, он точно сказал что-то другое. Не это!

— Что, жалеешь Рома? Или, смарю я, уже утешилась, ах-ах, художничек появился, вовремя.

— Миш… — она подошла вплотную, задирая лицо и хватая его за руку, сжала так, что он осекся и замолчал, — не поняла. Где? Он где? Да не молчи ты!

— Кто? — опешив, переспросил Мишка.

Тесня его к невидимому парапету, она крикнула:

— Сережа! Где?

— В ментовке. Завтра повезут его, в Симф, наверное. Стой. Ты куда?

Догнал, хватая за плечо, она вывернулась, побежала быстрее, глядя перед собой и прижимая к боку корзинку.

— Погодь. У меня тут машина. Молоко.

— Да. Да!

— А этот твой? — Мишка быстро шел, толкая ее на поперечную улочку, где дремал в тени магнолии крутобокий грузовичок.

— Да скорее давай!

— Ясно. Садись.

Они ехали вниз, Ингу подбрасывало на старом кожаном сиденье, ревел недовольно мотор, подкашливая на поворотах. Мишкины слова ложились на длинный свет фар, убегали по нему, становясь маленькими, и дожидались их, вырастая и задавливая безумной горькой мощью.

— Утром его нашли. В пятницу. Лежал внизу, на камнях, ну, где пацаны ныряют. Ты ж была там, да? Сперва думали, бухой навернулся чисто сверху и утоп. Там жеж каждый год кто-то убивается, кругом же обрывы.

— Миш…

— Ага. Тока вот… Лежал весь мокрый, но высоко. Вода не вынесла б так. Высоко сильно. Морда побитая вся. А еще на ребрах да на спине синяки. Плечо порезано. Ну, там сразу ясно, с кем-то махались.

— А почему… — у нее перехватило дыхание, слова не шли, застревая в горле.

— Потому. Думаешь, никто не видел, что Ромалэ тебя доставал, да? Косая сходу накатала заяву, что вы с ним не поделили чета. Ну и еще там девка приезжая, сказала, что видела, ночью-то. Видела, с кем-то Ромалэ на обрыве базарил. Орали говорит, сильно. Темно, шла, ну и фонариком махнула сдалека. Короче, по описанию чисто похож на Серегу. Она конечно, фонарик загасила и быстренько оттуда. А утром, когда нашли, болтанула своим. Похвасталась.

— Похож. Да мало ли, кто похож! — Инга пристально смотрела на белый свет, прыгающий по дороге. В нем лежало избитое тело, лицо с мокрыми темными волосами на лбу. Рассеченное ножом плечо. Они вырывали нож, друг у друга.

Ромалэ смотрел вверх, в ночное небо над извилистой дорогой. Мертвыми глазами на мертвом побитом лице. А у нее сел голос и она не могла говорить. Приехал. Весь помятый, с раненой рукой. Сказал. Что же сказал, когда она… Порезался. И криво нырнул, ударился о камни. Не врал. Не врал ей!

— Мало ли, — согласился Мишка, поворачивая клешнями баранку, — но когда его в Судаке на автовокзале прищучили, то смари, время сходится, внешность сходится. Рука в пластыре. Про то, где был в четверг — молчит, как рыба.

Тоже замолчал и потом пояснил:

— Сапога дядька сказал. Опять говорит, ваш Горчик вляпался, хер его вытащишь. Совсем говорит, безнадежный он, чем дальше, тем все хужее. Ну и много еще пи… рассказывал, какие мы все, значит, паскуды. А искали ж его по ориентировке за ганжу. Вы про это говорили, да?

— Да.

— Ну вот. Если б не засветился на вокзале-то. То и хрен бы его нашли. А теперь, он или не он, а чо, дело повесят и пиздец.

Мишка не стал подыскивать слова, а вместо этого длинно уныло выматерился.

Инга подумала, все возвращается. Снова ночь, и она едет в ментовку, где сидит непутевый Сережа Горчичников. Нет, в тот раз ехал Петр. С Валькой Сапогом. И было там заявление пьяной и злой Таньки, явно насквозь лживое. А теперь. Он грозился убить Ромалэ. И она видела, не шутил.

«Ты живи Инга. Нельзя тебе со мной. Ты умная и красивая а я совсем не то».

Вот почему писал так. А она, дура Михайлова, ручками собралась беды развести, поменять все. И его тоже. На чудо понадеялась.

— Ты не реви. Михайлова, да перестань. Ну ладно… плачь уже.

35

Сосед на нижней полке нестерпимо вонял. От него несло старым перегаром, устоявшимся запахом дешевых сигарет, но что хуже всего — вареными яйцами. Инга утыкала нос поближе к пыльному стеклу и старалась дышать редко и неглубоко. Задремывала, придавливая ухо к тощей подушке в сыроватой наволочке, и ей тут же виделись горы облупленных яиц, влажно блестевших крутыми боками. Это было так гадко, что она сразу просыпалась, изнемогая и сглатывая непрерывную кислую слюну.

Иногда сосед, похохатывая, вставал, и его голова оказывалась совсем рядом. Ворочался в узком проходе, а снизу мелко смеялась дама в соломенных химических кудряшках. Сосед уходил курить, и в купе воцарялся запах дамы — сладкие духи, дешевый шампунь. И, тут Инга застонала мысленно, — почему-то кислой капусты, чавкающей пузырьками.

Спрыгивая с железной лесенки у полуоткрытой двери, она быстро вышла, прихватив потной рукой скомканное вафельное полотенце. Затравленно посмотрела в сторону туалета. А вдруг занято? Но времени думать не было, и она, качаясь в такт вагону, добралась, крутанула холодную металлическую ручку. Запершись, схватилась за решетку на окне и нагнулась над унитазом. Блевать давно уже было нечем и, качаясь, пока внизу под полом лязгало и свистело, она измученно порадовалась тому, что во рту беспрестанно копятся слюни. Хоть их можно вытошнить, чтоб не сам желудок.

Выпрямляясь, убрала со лба влажные пряди волос. Нажимая металлический столбик крана, добыла слабую струйку воды и умылась, глядя в узкое зеркало на темное лицо с резко выступившими скулами. В подвесной мыльнице оплывал слизью серовато-белесый кирпичик и, переведя на него взгляд, Инга снова согнулась над унитазом.

Промокая скулы и дрожащие губы полотенцем, сказала зеркалу:

— Ну, ты и вляпалась, Михайлова…

Потом стояла напротив купе, качалась, прикрыв глаза, чтоб не видеть, как плывут, тоже качаясь, желтеющие деревья и столбы с проводами. Из купе мелко смеялась дама и похохатывал нижний сосед. А верхний сосед, что существовал на расстоянии вытянутой руки от Инги, все время спал, накрыв лицо распахнутой книжкой.

Можно, конечно, попросить вонючего соседа поменяться. Пусть лезет наверх, и тогда Инге придется терпеть только сладкий парфюм и кислую капусту. Но вряд ли кучерявая дама его отпустит наверх, с кем же тогда смеяться. Инга криво улыбнулась, держась за холодный поручень. А еще вдруг он спросит, почему это молодая здоровая дева решила, что ей надо внизу. И она ему ответит, честно, да вы воняете, и весь запах уходит вверх.

Мимо, задевая Ингу широким боком, прошла проводница, звеня подстаканниками. Надо же, в поездах все еще носят чай, такие же подстаканники, как в Ингином детстве. Правда, сам чай в пакетиках с хвостиками. Зато сахар в тех же крошечных брикетах на два кусочка рафинада. Это хорошо. Приятно. Длинные брикетики, тугие, и рафинад, когда надорвешь бумажку, вываливается и рассыпает блестящие крошки. Надо думать об этом. Чтоб не о соседе.

Проводница прошла обратно, прижимая к боку комок использованного постельного белья. Остановилась рядом.

— Пошли.

— Я?

Та кивнула, блестя толстыми щеками. Инга, недоумевая, покорно двинулась следом. Тетка погремела ключом, отпирая купе через несколько полуоткрытых шумных дверей. Показала внутрь, в кожаную чистоту и прохладу.

— Хочешь если, сюда переходи. Только, когда в туалет, двери прикрывай плотно, как были. Поняла?

— Да. Спасибо. Я за вещами только.

— Ну да.

Тетка посмотрела задумчиво, как Инга, качаясь, быстро идет и оглядывается, растерянно улыбаясь. Вздохнула и пошла к себе, в маленькую узкую клетушку с горой мятого белья на полу.

В пустом купе было прекрасно. Пахло вымытой кожей и немного пылью. Инга расстелила белье и села напротив, удобно устроила ноги и стала смотреть в окно. Вот когда не воняет этими дурацкими яйцами, то и смотреть, как плывут мимо зеленые с желтым деревья, вполне можно. И даже не тошнит. Бедная Вива. Так боялась, с самого начала, а вот поняла, что Инга вляпалась, уже на вокзале, когда провожала.

Они сидели в маленькой кафешке, Вива ела какой-то салат, а Инга отказалась, в нем были эти жуткие вареные яйца, прятались под майонезом и зеленью. Разговаривали, поглядывая на круглые часы над аркой входа. И еще не слушали объявлений, рано, до поезда целый час.

— Совсем голодная поедешь, — озабоченно сказала Вива, придвигая к себе Ингину тарелку с отвергнутым салатом, — я тебя знаю, сразу не станешь там жевать, ну и укачаешься. Ты как постелишься, кушай, на всех наплюй, поняла?

— Ба. Помнишь, ты рассказывала, морошка. Вот морошки бы.

— Ты же ее не ела ни разу, — засмеялась Вива.

Инга представила себе круглые пупырчатые ягоды, желтые, полупрозрачные, тяжеленькие. Наверное, прохладные, а еще, это Вива рассказывала, не слишком сладкие, но и не кислые. Северный виноград.

— Все равно. Я ее люблю. Или вот еще помнишь, мы с тобой купили сразу пять банок тех мелких огурчиков, с мизинчик. Вот где вкуснота…

Вива бережно положила на стол вилку. Серые глаза становились большими и Инга, замявшись, покраснела и сказала:

— Ой. Эх, я.

— Детка… Ты что? Ты…

— Ба, перестань.

Вива встала, проскрежетал стул. Дернула с пустого сиденья сумку, взяла Ингу за плечо. Они как-то сразу оказались во внутреннем дворе, полном клумб с розами и георгинами. Вива протащила внучку к самой дальней скамейке, усадила. И села рядом, поворачиваясь всем корпусом, сцепив руки на джинсовых коленях и кусая губы.

— Ты беременна! Инга, ты беременна, да? А я-то! Старая дура без мозгов.

— Ба. Перестань.

Инга приготовилась к скандалу. Она любила свою красавицу Виву и долго думала, что знает ее хорошо. Но вот месяц тому узнала, что такое Вива в гневе, и ей никак не хотелось освежать это знание. Инга поежилась.

Но Вива не стала ругаться. Не стала казнить себя, причитать, кидать Инге горькие упреки. Неожиданно сказала мягко:

— Господи. Ну ладно я, слепая курица, но ты что, не могла предупредить? Едешь. Тебе нужно поберечься. И еды я бы тебе собрала получше.

— Ба, — снова сказала Инга, — перестань.

Та засмеялась, быстро вытирая уголок глаза:

— Какой-то у тебя сегодня бедный словарный запас. Короче так. От беременности еще никто не умирал. Осмотришься, погуляешь, и я тебя жду, через три недели. Поняла? Не вздумай остаться, тебе лучше тут, витамины, солнце. Я буду дни считать.

— Ты почему не ругаешься, ба? Думаешь, не имеешь права, да? Зря. Имеешь. Если хочешь, обругай меня, по-настоящему.

Вива усмехнулась, обнимая ингины плечи, и та прислонилась, укладывая голову.

— Запас ругани я извела на три года вперед. Если помнишь.

— Еще бы. Помню.

— А тебя теперь нужно любить, сильно, крепко. Ты, девочка моя честная, клятву сдержала. Если бы я голову в песок не закапывала, уже любила бы тебя так, все эти три месяца.

— Откуда знаешь, что три? А, ну да.

Инга недоверчиво слушала, как Вива смеется. И засмеялась тоже, вытирая слезы костяшками сжатой в кулак руки. Ждала вопросов, об отце, думая обрывками, ну что, ну спросит, придется ответить. Честно. Но Вива не стала спрашивать. Помолчав, сказала только:

— Теперь никаких клятв, одни просьбы. Хватит драмы разводить. Не вздумай там чего сделать, никаких абортов и прочих страшных глупостей. А то обижусь до самой своей смерти. Господи, если б не эти твои огурчики, уехала бы и, может, решила там наделать херни.

— Ба!

— Знаю, перестань. В общем, я жду и волнуюсь. Пойдем, скоро посадка.

Инга не знала, помахав улыбающейся Виве в пыльное окошко, что та, дождавшись Саныча, который деликатно оставил их на вокзале, а сам убрел на рынок где торговали удочками и рыбацкими цацками, усадила его на ту же скамью, и выплакалась, шмыгая и ругая себя за неумение вырастить девочку, по-хорошему, дать ей настоящую, достойную жизнь и судьбу. Кляла себя, а Саныч, как сама она только что, прижимал к себе дрожащие плечи, покачивал и уговаривал:

— Ладно, Вика. Ну, родит девка. Не старые времена. Выучится заочно, ежели что. Или вот в лесничестве станет работать, как ты лаборантом. Уважаемый человек. А еще мне с тобой советоваться надо. Ну так, домой приедем, расскажу.

Инга ехала, пропуская через себя траву на склонах, уже березы и еще акации — вперемешку. Полосатые шлагбаумы с парой машин на переездах. Платформы с одинокими ожидающими. Бабушек, что поднимали на остановках к стеклам ведерки с яблоками и миски с пирожками.

Вспоминала тот день, который теперь всегда для нее будет — День Гнева Вивы. И радовалась, что он позади.

До него все, что произошло, начиная с поездки в Мишкиной молоковозке, было расплывчатым и смутным. Инга надеялась, что этому прошлому таким и оставаться, уж очень оно было злым и колючим.

Она помнила казенную комнатку, где сидела напротив хмурого мужчины в форме, что-то говорила очень быстро, складывая на груди руки и глядя умоляюще. Понимала, что говорит полную, ненужную ерунду и никак не могла остановиться. Боялась, если замолчит, то просто разрыдается и кинется вокруг стола — хватать за руки.

Он сам ее прервал, досадливо поглядывая на часы, свисающие на расстегнутом браслете.

— Короче так. Если есть что по делу, вот тебе бланк, пиши. Тут, сверху, имя, адрес, все как вот в образце. А тут, где пусто, пиши, но коротко, когда была с ним, в какое время. Даты, время суток. И где.

Сунул по столу желтоватые листки. Тарахтя, катнулась по исцарапанной полировке шариковая ручка.

Инга замолчала, беря ручку и напряженно глядя в пустой квадрат посреди бланка. Стала медленно и старательно вписывать свои данные над квадратом, гоня мысль о том, что ей сейчас предстоит сделать.

Сердце подстукивало, толкая руку. Дыхание сбивалось. И от этого сердце стучало еще громче, заставляя горло пересыхать.

Дядька откинулся на спинку стула и принялся скучно листать в папке какие-то бумаги, иногда взглядывая на Ингу. Она никак не могла сосредоточиться. Проплывал перед глазами Валька Сапог на лавочке старого стадиона, манерно отводил толстую руку с окурком, рассказывая, как мент сам подсказал Петру, какие писать даты и какое время.

«Я не смогу»…

Раньше, иногда, она думала мрачно, казнясь тому, что вот же — Инга-правда, ну неужели так трудно соврать. Все врут, и никто не помирает. Репетировала, и ее тошнило так, что пугалась и старалась вышвырнуть попытки из головы. Голова после таких попыток сильно болела. Вива еще в детстве сказала ей как-то:

— Не мучай себя, детка. Если тебя такую сделали, значит, для чего-то ты нужна миру именно такая. Это не грех и не какой недостаток. Это — непостижимое достоинство. Вырастешь, поймешь лучше. А пока — живи с этим.

До сих пор у нее даже получалось. И как ни странно, несмотря на многие неудобства, говорение правды часто и выручало. Так что минусы всегда равнялись плюсам и Инга привыкла. Живут же люди с язвой, а то и без ноги.

И вот пришло время, надо солгать. Без всяких репетиций, сразу, под изучающим взглядом недоброжелательного собеседника. Солгать для парня, который не поверил ей, бросил в самую главную ночь, что должна была их соединить. И он, получается, врал ей, обещая — мы будем вместе. А еще она боялась думать о том, что он исполнил свое обещание. Убил Ромалэ, зная, этим искалечит себе жизнь. И Инге тоже.

Все это она думала потом, позже. А там, в гулкой комнате с ужасными серыми стенами, думать не могла. Только всплесками кидалась испуганная ненависть к Горчику, из-за которого сейчас она сделает… Да еще подкатывал ужас от того, что сделает не так, а значит, все напрасно…

«День рождения. Да. Двадцать восьмое. Четверг — двадцать седьмое. Господи… не перепутать».

В голову будто набили ваты и она, сухая, комкалась, в ней увязали испуганные мысли.

— Пишешь? Мне до утра с тобой хороводиться?

Инга опустила глаза в пустое пространство, окруженное мелкими печатными буковками. Прижала ручку к бумаге. Ручка распухла, становясь неудобной, огромной, как бревно и такой же тяжелой. Медленно двинулась по бумаге, выписывая неровные буквы. И наконец, трудно сглотнув заболевшим горлом, Инга закончила предложение «был со мной с утра четверга двадцать седьмого июля до утра субботы двадцать девятого июля».

Корябая подпись и дату, положила ручку. Мужчина пальцем подвинул к себе бумагу. Просмотрел и пихнул обратно.

— Время не указала. Перепиши.

Она хотела крикнуть. Или сказать. Или хотя бы прошептать, что нет, не сможет, хватит уже, да сколько ж мучаться…

Но горло болело все сильнее, бумкало сердце. И она покорно взяла неподъемное бревно ручки и стала вписывать новые слова в еще один квадрат, мертво глядя в уже исписанный листок.

Не поднимая головы, мужчина сказал, складывая бумаги в папку:

— Иди пока. В девять утра, если что сказать есть, придешь, скажешь. Насчет увидеться, то вряд ли. В обед увозят.

Она вышла, касаясь рукой двери, потом холодной стены коридора, потом — перил на крыльце. Из темноты возник Мишка, окурок прочертил в темноте красненькую дугу.

— Ну, чо? Ждать, что ли, надо?

Инга молча прошла мимо, влезла на высокую ступеньку кабины и села внутри, пусто глядя в темноту за стеклом. Мишка впрыгнул, покрутил ручку приемника.

— Киевское время четыре часа сорок девять минут, — бархатно сказал диктор, — а теперь мы…

— Поехали, — сказала Инга.

— Чо, не будешь утром-то?

— Нет.

Он искоса посмотрел на ее профиль, полускрытый черными прядями. И молча завел машину. Так же молча ехали вверх, петляя по тихой дороге. Иногда их обгоняли легковушки, провозя громкую музыку в раскрытых окнах. На въезде в поселок Мишка остановился.

— Ты блин хоть расскажи, Михайлова. Я ж вез, чо.

Она послушно и трудно, сглатывая и морщась, пересказала содержание заполненного ложью квадрата. Мишка кивнул.

— Ну, грамотно, да. Думаю, в Оленевке никто его не видал, днем. Вряд ли. Не такой он дурак, чтоб маячить. Думаю, он тока ночью возник, чтоб Ромалэ поймать.

— Миша, замолчи. Я…

Он пожал широкими плечами, но замолчал. Постукал пальцами по меховой обертке руля.

— Домой тебя? Или что, к этому, что ли?

— Нет. Высади. Там вот, на перекрестке.

В свете фар синее платье вспыхнуло и пропало в светлеющей уже темноте. А на другом повороте Мишка резко затормозил, ругаясь, в метре от выскочившего на дорогу Каменева. Тот распахнул дверцу, повис, всматриваясь в глубину салона.

— Где? Привез? Или осталась?

— Та привез.

— Ну, хорошо. Домой подвез? Я туда сейчас.

— Не домой, — медленно сказал Мишка сверху, — не. К скалам пошла. Черт.

Каменев выматерился и исчез за углом забора. Мишка припарковал машину у кустов рядом с домом, слепо смотрящим черными окнами. И спрыгнул, раздумывая, бежать ли следом и куда именно.

Сейчас, в пустом чистом купе, перебирая в памяти события той ночи, Инга краснела, чувствуя, как горят уши. Она все же попыталась ну это — изменившимся лицом. А сама и не помнила, как. Очнулась, слава Богу, не в обмороке на крепких мужских руках, тьфу и тьфу, нет. Очнулась, когда Каменев тряс ее за плечо, потом дернул сильно, и она вдруг ушла с головой под воду, захлебнулась и выскочила, пуская пузыри и испуганно хватаясь за его руки.

— Где? Я что? — голос гулко улетел вверх, к еле видным звездам в неровной каменной рамке.

Держа ее на плаву, Петр прохрипел, тоже плюясь:

— Идиотка! Утопнуть хочешь? А ну! Ныряем!

Она послушно набрала воздуха и нырнула следом, выворачивая в плече схваченную им руку. Проплывая закраину почти неразличимой подводной дыры, крепко приложилась лбом, и когда Петр, хрипя, вытащил ее на скалу, вытерла лицо, размазывая воду, перемешанную с кровью.

Петр тихо и без остановки ругался, ворочаясь рядом. Поодаль, светлея, валялась брошенная Ингой плетеная корзинка.

— А если б поперлась в пещеру? Там же темень сейчас! Свалилась бы в расщелине, застряла. И коньки отбросила. Тоже мне, героиня. На мою голову!

— Домой хочу, — сказала Инга, и губы задрожали, как у ребенка, — к Виве. Я хочу… домой…

— Как я тебя? Темно еще. Ноги переломаем! — крикнул, сидя на крошечной площадке, где когда-то впервые заговорил с ней.

Инга встала, клонясь. Протянула ему дрожащую руку. Тут она знала наизусть, каждый шаг и каждую неровную ступенечку. Медленно взбирались наверх в ленивом сером полумраке раннего утра, и там, после вершины, стали спускаться, уже освещенные редкими фонарями набережной. Выйдя на пляж, Инга кивнула и, прижимая к боку свою кошелку, исчезла в призрачной сутолоке пляжных зонтиков.

— Тьфу ты, — сказал вслед Петр и похромал в номер, снятый для жаркой любви и неторопливых ночных разговоров.

Это было главное, перед Днем Гнева Вивы, который пришел не сразу. Еще долго Вива пыталась вытащить внучку из каменного молчания и одиночества. Покупала вкусности и безделушки. Приносила билеты на новые шоу, рассказывала всякие веселые пустяки. Вздыхая, уходила, с тоской дожидаясь, когда же ее детка посмотрит вокруг настоящими живыми глазами. А не этими мертвыми пуговицами.

Инга отказалась прощаться с Петром и Вива сама напоила его чаем, выслушала осторожную историю о том, как он тут проездом и вот встретил, представляете, Виктория Валериановна, совершенно случайно, ездила, оказывается, в город, повидаться со своим другом, да, молчит, мне ничего не рассказала…

И однажды субботним утром Вива пришла в комнату к Инге. Та лежала, закинув руки за голову, и пусто глядела на трещины в потолке. Быстрыми шагами Вива подошла и сдернула с внучки покрывало. Та нехотя перевела глаза на бабушку. И открывая их с испугом, подняла руку:

— Ба!

Но не успела увернуться. В лицо полетела глыба сверкающей ледяной воды. Загремело об пол пустое ведро. Мокрая Инга вскочила, и упала, не удержавшись на зыбком матрасе.

— Ты что? Сбрендила?

— С тобой сбрендишь! — заорала Вива, упирая руки в бока, — ты, чучело безголовое! Долго будешь княжну из себя строить?

— Уйди! — из глаз Инги брызнули слезы, и басом рыдая, она села на корточки, прижимаясь спиной к стене.

— Ага! — орала Вива, — сейчас, разогналась и уйду. Убегу, прямо! Может, вообще выгонишь меня? Все лучше, чем видеть, как ты тут свое горе лелеешь. Ах, я бедная, несчастная, ах, со мной трагедии!

— Да! Трагедии! И я…

— Закрой рот! Глаза б мои не видели, как упиваешься собой. Эгоистка! Вся в мать свою Зойку! Да что ж мне наказание такое, одни бабы и как на подбор — куры курами! Господи, хоть послал бы вместо этих каракатиц мне сына, или внука, чтоб мужественный, красивый, заботливый! Чтоб не мне вокруг бегать, приседать, а вокруг меня чтоб! Так нет же! Вот уж наказал, так наказал!

— Ба, — уже испуганно сказала Инга, глядя на пылающее лицо и яростные глаза. Встала и тут же присела обратно, пискнув, когда об стену с грохотом и звоном разбилась пузатая фарфоровая ваза, старинная, между прочим, Вивина любимая.

— Завтра, — кричала Вива, — завтра же беру тебе билет и мотай с глаз долой!

— Ты что? Ты меня выгоняешь? Из дома? — пораженная Инга все же встала, с возмущением глядя на Виву снизу вверх.

— Да, — немедленно согласилась бабка, — именно! — и подняла указательный палец, — ты поедешь, да куда хочешь, хоть к Петру своему, хоть к засранцу Горчичникову. Или к мамаше своей непутевой. И вот! Им! И! Морочь! Мозги!!! Когда надоест кровь пить, тогда и возвращайся. А я еще посмотрю…

Она внезапно замолчала. Стояли напротив, сверля друг друга глазами.

— Кстати, — сказала Вива нормальным голосом, — у тебя нет ли ментолового карандаша, у меня жутко болит голова, а мой кончился.

— Нет, — дрожащим голосом повинилась Инга, подтягивая намокшие трусы и нашаривая рукой лифчик, висящий на спинке кровати, — но я сейчас, в аптеку, да? Я быстро, и сразу вернусь. Вот, сара-фан только. Вот.

— Бери два, — приказала ей в спину Вива, усаживаясь на смятое покрывало, рядом с мокрым на нем пятном, — нет, лучше три.

Потом они пили чай на веранде, а за двумя заборами мелькала, изнемогая, любопытная голова Вали Ситниковой, а за штакетником с другой стороны басом рыдал напуганный сын Надьки Корневой, и она трясла его на руках, тоже не отрывая глаз от двух женщин, что чинно пили чай и кушали утренние бутерброды. Как следует поев, Инга отодвинула тарелку.

— Ба. Мне тебе рассказать надо. Важное очень.

— Хорошо. Пойдем купаться и расскажешь.

36

Когда Инга снова потихоньку начала думать, то первая и сразу же такая серьезная ложь взяла ее за шиворот, тыкая в собственную душу. Она давно привыкла к себе, как привыкает к себе каждый живущий человек. Но вот задумалась, о правде.

Чем ее правда, отличается от обыденного вранья других? Можно ли выжить без постоянных умалчиваний? Она не знала. Думала о том разговоре с Вивой, после скандала, что вышиб ее из ступора. Удивлялась тому, что, вроде бы, рассказав многое, умудрилась трусливо умолчать о важном. Думала о слове «трусливо». Захотела его убрать, вычеркнуть из мыслей, но вздохнув, оставила. Хотя понимала, ее умалчивания нужны еще и для того, чтоб уберечь любимых людей от лишних печалей и переживаний.

Как просто было бы сказать Виве — я его ждала, а он не приехал. Потому плакала, вернувшись. Но он ведь приехал! И не соврешь.

Потому, когда после громкой ссоры и мирного завтрака они ушли купаться, далеко, на самый край мыса, отделяющего бухту Лесного, много плавали и после сидели рядом на старом покрывале, смотрели, прищурившись, на сверкание летней еще воды, Инга рассказывала медленно, умолкая и обходя важные вещи, оставляя в своем рассказе зияющие дыры. И Вива, принимая это, слушала то, чем внучка захотела поделиться.

— Он сказал, что мы будем вместе. А потом исчез. Испарился. Только записку оставил. В ней попрощался, насовсем. Он написал, ба, то, о чем ты мне говорила, что наши жизни невозможно сделать одним, понимаешь? Его такая вот, а моя — совсем другая. И он пошел ее жить, и она продолжилась. Понимаешь? Его забрали. Будут судить. Я попыталась… Написала, что он был со мной, два этих дня!

Говорила, боясь повернуться и увидеть вопросительное лицо, услышать — так он был с тобой? И как именно был?

Но Вива молчала. Слушала. И Инга, отпуская себя внутри, исходя горячей благодарностью к своей прекрасной беззаветной Виве, поняла — та согласна принять все, и мучить ее не будет. Обе не знали, правильно ли это. Для Инги тогда это было не просто правильным, а единственно верным, как ласковая рука на ушибленном локте, как поцелуй, чтоб заживало. Но она уже выросла, и любовь к Сереже научила ее видеть мир не только из себя, а пытаться увидеть его глазами близких. Что чувствует Вива, слушая дырявую исповедь запутавшейся девочки? За забором Надька Корнеева растит маленького сына, из-за которого она бросила школу, а отца — что ветра в поле ищи. Мучают ли Виву сомнения, а вдруг нужно знать больше, быть строже, держать крепче? Спрашивать, требуя ответов.

Но перетекая в душу Вивы, Инга усмехнулась ее усмешкой. Помогло ли Феле Корнеевой то, что она была строга, орала на дочь и держала ее почти на привязи? Вот бегает по двору внук, перебирая медвежьими кривыми ножками. Вива умна и понимает, да не поможет ничего, если девка решила сорваться с привязи, и пришло ее время сойти с ума.

Так что Инга вернулась в себя и так же коротко рассказала о Петре, пунктиром, снова умалчивая о том, что спала с ним, и совершенно забыв, что никаких таблеткок не купила, чтоб вовремя съесть.

— А Петр… у него там свои проблемы, он рассказал. Жаловался. Было похоже, что он, такой уже взрослый, вдруг еще раз родился. Наверное, это ужасно больно, да?

— Да, детка. И дальше ему учиться заново. Всему совершенно. А сил уже не столько. И нужны они все. Я думаю, он потому прислоняется к тебе. Твоя сила, она нужна ему.

— Он просил, чтобы я приехала. Сказал… чтоб приезжала, учиться.

— А ты?

Молчание было полно детских криков, смеха и музыки с набережной. А еще неустанно кружила по искрам моторка Сереги Панченко.

Не ответив о Петре, Инга снова заговорила о Горчике.

— Я написала показания. И теперь… Я должна, наверное, ездить, чтоб свидания или как там. А я даже не знаю, где он сейчас. Как мне быть?

Вива поняла, о чем спрашивает ее внучка. Почему-то уже в который раз ей предлагают на выбор две судьбы, два пути, таких разных. Появились одновременно двое мужчин, таких важных для нее. И стали в ней жить, переплетаясь и вторгаясь в судьбы друг друга. Если бы только раз, можно закрыть глаза и решить — совпадение, бывает. Но вот снова, и снова в одно время. Кто-то там наверху, будто требует — пора выбирать, Инга.

Вива с холодеющим сердцем представила себе — длинные очереди в казенные кабинеты. Поездки в другие города, злые, нерадостные поездки, куда там его переведут, где будет отбывать срок. Бумаги, которые нужно писать, набирая новых и новых знаний о сроках, кодексах и кабинетах. Вот жизнь, которую судьба предлагает девочке, и от которой своим письмом старался уберечь ее сам Сережа. Она вдруг подумала совершенно Ингиными словами, да что ж ты такой дурак, Горчик, была б у тебя нормальная жизнь, как было б вам вместе прекрасно!

Но нормальную жизнь предлагает ей Петр. И она пугает Виву никак не меньше. Там Инге уготована роль молодой любовницы стареющего нервного мужчины, потерявшего все, и ей вести его, подбадривая и считая неуверенные шаги. А внешне все будет очень даже прилично, столица, институт, роман с довольно известным художников, да чем черт не шутит, может, и замуж она за него выйдет. Сверх-нормальная такая жизнь, на зависть местным кумушкам. Смотрите-ка, наша красавица, не зря хвостом вертела, позировала, вечерами с ним гуляла. Похвалят, да. Позавидуют, и похвалят.

И глядя на раннеосеннюю воду, еще такую летнюю, Вива спросила, о Сереже:

— А ты сама хочешь ли ехать, искать, быть рядом с ним сейчас?

— Нет! — испуганно и быстро ответила Инга, и, казнясь тем, что все ее слова о жертвах, получается, убиты этим «нет», собралась говорить дальше, но Вива предупреждающе положила руку на загорелое колено:

— Молчи. Запутаешь себя в словах. Он умный мальчик, твой Горчик, несмотря на то, что дурак. Сам отпустил тебя и поверь, если жизнь сведет вас снова (коленка дрогнула, и Вива, маясь жалостью, прижала руку крепче), ни слова упрека не скажет. Он все понимает. Потому и написал. Цени это.

— Наверное. Да, — глухо ответила девочка.

— А в Москву? Хочешь поехать, попробовать? Быть с Каменевым, хочешь?

Та вздохнула. Пожала плечами, укладывая подбородок на коленки.

— Не знаю. Совсем не знаю.

— Тогда пока просто живи.

Они сидели, прижавшись плечами. Но у Инги был еще один вопрос, важный, который, как ей осторожно казалось, она уже решила для себя, но хотела, чтоб Вива знала об этом решении.

— Моя правда, ба. Она такая кривая, и видишь, когда нужно было помочь, я соврала. Вранье помогло, а правда — нет. Я… чуть не сдохла. Веришь?

— Конечно.

— Так может, все? Конец моей правде? И надо теперь…

Вива отодвинулась и села прямо, убирая руку с горячего колена.

— А вот тут я тебе отвечу. Если первое же испытание сшибло с ног, то грош тебе цена, Инга. Я тебе очень редко приказываю. Но сейчас говорю, как взрослый человек взрослому. Кончай распускать нюни! Ты такая вот. И не дай себя сломать. Поняла?

Встала и ушла к воде, откидывая волну пепельно-русых волос, закрывающих спину до поясницы. Потрогала воду ногой, пошла в нее, быстро, ни разу не оглянувшись. И по спине видно — злится.

Так, сидя в теплом сентябре, они расставили нужные точки на пройденном Ингой кусочке пути. И девочка успокоилась. Все так же болело сердце. И так же внутри убивалась вторая, невидимая Инга, это она помогла не рассказать, рыдая и колотясь головой, о том, как было, и никуда ведь этого не денешь теперь, разве что вырвать с сердцем вместе. И тем, что она есть внутри, помогала и дальше. Как сказала Вива — просто жить. Продолжить жизнь.

А ночью Вива лежала, выпроводив расстроенного Саныча, и думала, закинув руку за голову. Внучка так и не сказала, кому из двоих она отдала свою клятву. И что толку спрашивать? За телами она уже видит людей, и судя по ее мучительным вопросам, это важно для нее, важнее секса. Ну, пусть так. Какая, в конце-концов, разница, с кем спала, и будет спать горячая страстная молодая женщина, — если не решит уйти в монашки, с кем-то все равно будет спать. Так подумала Вива, поворачиваясь к окну и жалея, что выгнала Саныча, сейчас так хорошо было бы с ним заняться любовью.

Утром она купит ей билет. Пусть девочка встряхнется, как следует. Иногда жужжащий мегаполис полезнее томного, все позволяющего юга. И это лучше, чем жить, сузив свой мир в одну точку и изнемогая от неизвестности, что и как там с Сережей. Пока она еще может оторваться, пока потрясение от сказанной лжи держит ее на расстоянии, пусть увидит другие пути. Хорошо бы она захотела поехать к Зойке. Хотя, что там, сидеть в углу и смотреть, как та поет и прихорашивается для своего Мишеньки?

Но утром Инга внезапно выбрала сама.

— Ба, я поеду к Виолке. Она меня каждый год зовет, квартира у них большая. А маме позвоню, и к ней из Москвы съезжу.

Болтала в кружке ложечкой и Вива с облегчением смотрела, как разгорается на смуглых щеках румянец.

— Вот и чудно. А Петр, ты ему позвонишь?

Девочка пожала плечами. И улыбнулась, морща нос.

— Может быть. Но, главное, ба, я еду не к нему, понимаешь? Захочу — позвоню. А нет, уеду, он и знать не будет.

— Это главное, — согласилась Вива. И откидываясь на спинку стула, сказала секретным шепотом:

— А когда вернешься, у нас с Санычем будет сюрприз. Для нас всех. Сядем, он расскажет.

Инга попробовала выведать, что решать будут, но Вива смеялась и отрицательно качала головой.

* * *

Сидя в пустом купе, Инга думала, перебирая воспоминания, о Виве и разговорах с ней, о Петре и его мастерской. О Виолке, которая радостно заорала в телефонную трубку, ну, наконец-то собралась, Инга-копуша! Я тебя встречу, на вокзале!

Не хотела думать о Горчике, но вдруг пришлось. Потому что простая мысль, после очередного приступа тошноты пришла и ударила ее по глупой голове. Она беременна. И это кончается ребенком, даже если кажется — ничего пока не изменилось, наоборот, похудела так, что ключицы эти…

И она не знает, чей это ребенок! Кто отец. Сережа или Петр. И как она теперь выберет путь рядом с Горчиком, если сама наломала дров за пару внезапных дней? Вот тебе, милый друг, детеныш, а чей, и сама не знаю…

Вот во что превратилась ее жертва, ее безоглядное решение — быть с Сереньким, быть с ним целиком, и неважно, к чему приведет их первая ночь. Привела…

Поезд замедлился, тормозя у какой-то станции. Поплыли мимо яркие шишки фонарей, решетки теней на платформе. В коридоре затопали и заговорили люди.

Инга пересела на застеленную койку, улеглась, накидывая на живот простыню. С опаской положила руку поверх полотняных складок, прислушалась. Под ладонью ворочалась легкая тошнота. И ничего больше. Но ей казалось, там внутри, зреет что-то чужое, настойчивое и неумолимое. Ест ее, набираясь сил, чтоб все изменить.

Фонарь за окном цепкими пальцами-лучами пролезал через ресницы. Инга зажмурилась. Даже и кинуться в воспоминания ей нельзя. Так сильно еще они болят, все-все. От первого, когда вышел из-за камней, крича ей обидные слова. До последнего, заключенного в неровные строчки записки, в которой — я люблю тебя Инга и всегда буду ляля моя кукла моя золотая…

Она положила руку на глаза, придавливая. Под веками вместо яркого света расплылись черные и красные пятна.

— Ну, ты и вляпалась. Михайлова Инга…

Засыпала, настороженно через дрему слушая, как шаги приближаются и минуют ее тайное убежище, подаренное толстой, все вдруг понимающей проводницей, спасибо ей. А внутри совершался ребенок, еще такой крошечный и совершенно беззащитный перед ее возможным решением, она ведь прикидывала тайно, попросить Виолку, насчет врача. Потому и согласилась поехать без уговоров.

Но сейчас, лежа в купе, сонно подумала, ведь тогда она снова солжет. Себе, о том, будто ничего не было. А оно — было! И еще солжет толстой тетке, которая подарила пустое купе, понимая — ей надо. Вива очень рассердится, если вдруг. Тем более, она знает уже.

Ребенок рос, каждую секунду, совершенно неощутимо, но рос. И Инга заснула, еще не поняв, что в ней растет ее третий путь, убежище от мучительного выбора, связанного с двумя мужчинами.

Перед самой Москвой начался рассвет, серовато-розовый, блеклый, расчерченный множеством тонких столбов с провисшими паутинами проводов. Вдалеке медленно вырастали многоэтажки, и было их несметно, заполнили пыльное окошко доверху. А перед глазами все мелькали столбы.

В коридоре, топая, радостно перекрикивались пассажиры, а уже одетая и собранная Инга вдруг испугалась и затосковала. Наверное, лучше бы вместе с вонючим соседом и химически кудрявой дамой, тоже — переговариваться, сказать, стеснительно тревожась, ох, сто лет не была, непонятно, встретят ли…

Но за окном проплыла знакомая челка над круглыми глазами, скинутый на плечи оранжевый капюшон. Виолка, встречает!

Таща к выходу сумку на колесах, Инга попрощалась с толстой проводницей, которая накрасила глаза и губы. Вышла, щурясь на морозный утренний свет. Запахнула курточку, улыбаясь.

— А-а-а, — кричала, прыгая за плечами и головами, оранжевая Виолка в белых брючках, заправленных в красные сапожки, — вижу, вижу, вот она ты!

Встали напротив друг друга, разглядывая и улыбаясь. И шагнув ближе, тыкнулись губами к щекам.

— Тьфу ты, сто лет тебя не видела, красотка какая стала, давай, там Павличек билеты на электричку берет.

— Мне бы в туалет, — Инга нервно огляделась, переминаясь, — а то эта санитарная зона.

Сумка тарахтела по спуску в подземный переход. Внизу было гулко и сыро.

— Ага. Сейчас ему отдадим и сбегаем.

Павличек вывинтился навстречу, маша рукой в дутом рукаве и показывая на часы.

— Мы быстро, — деловито сказала Виолка, и, хватая Ингу за руку, почти побежала через гулкий зал с высокими стеклянными потолками.

Немного позже, когда шли обратно, и, вздрагивая от внезапных объявлений, Инга спотыкалась, рассматривая цветные витрины, Виолка так же деловито спросила:

— И чо, сколько уже?

— А?

Уже недалеко переминался Павличек, укоризненно показывая часы под задранным рукавом, и кашлянув, Инга ответила:

— Три почти.

— Ну ты калоша, Михайлова. Уже, считай, опоздала. Ладно, вечером все расскажешь. Павличек! Что ты скачешь, мы уже тут!

— Как опоздала?.. Да? Ну…

Кивая взъерошенному Виолкиному Павличку, сказала на ходу:

— Очень приятно.

И больше ничего толком не говорили, пробегая через турникет и в последнюю минуту впрыгивая в холодную лязгающую электричку.

Приваливаясь к плечу подруги, Виолка расстегивала свой оранжевый пуховик, вытягивала ноги, разматывала с шеи шарф.

— Фу. Упарилась вся. По утрам холод уже. А как ты хотела, север, не Крым. В Лесном, наверное, водичка теплая еще? Садись хорошо, нам ехать полчаса. Но ты не думай, это не какое-то село. Нормальное ближнее Подмосковье, считай спальный район. На машинке от Курского всего минут пятнадцать, ну, когда пробок нету. Но с поезда удобнее раз-раз и электричкой. Павличек нас домой закинет и побежит на работу. Он в фирме на местности электрик. Не менеджер какой, конечно, но зато всегда с зарплатой, да еще по выхам шабашит. У нас знаешь, сколько новостроек, у-у-у, от работы сдохнуть можно, если что умеешь. Я вот прикидываю, может, мне салон шторный открыть? У нас уже два есть на улице, так девки стонут и плачут, столько заказов. А помнишь, Инуся, как мы с тобой батнички сляпали, из мужских маек?

Виолка откинулась на жесткую спинку и захохотала.

— Ты сляпала, — кивнула Инга, — а я на подхвате, пуговки пришивала.

— И лейбы, Инка! Откуда мы их спороли? С каких-то трусов, кажись? А Ирка у пятака спрашивает, ой, девачки, откуда ж такие батники? А ты, опа ей, да то мы с маек пошили.

— Эх… — Инга засмеялась.

Павличек, маяча за длинным стеклом вагонной двери, тоже смеялся и кивал, в клубах сигаретного дыма.

Мимо плыла Москва, собранная снова из тех же столбов с проводами, каких-то складов, после — старых и новых домов, домищ и домишек. Потом начались пышные заросли парков и перелесков, сплошь желтые с красным, с белыми вертикалями березовых стволов. В полупустой вагон на остановках входили люди, немного, Виолка болтала без перерыва, тыкая в окно рукой, смеясь, вспоминая какие-то мелочи из южного.

И после электрички, автобуса, лифта, открыла двери в квартиру, показывая в захламленную кусками обоев и линолеума прихожую:

— Прошу! Счас Павличка срочно покормим, потом я побегу в контору, мне там назначено, с документами, потом в сад за мартышкой, а ты пока спи тут, чего хочешь, в общем. Жратва в холодильнике, кресло я тебе уже поставила, белье там, все такое.

Протопала в комнату, не разуваясь, и кричала уже оттуда, пока Инга с Павличком толкались в тесной прихожей, уступая друг другу место.

— Мы же недавно въехали, линолеум бросили неделю назад. Зато все свое! Платить еще тыщу лет, ну то ладно, главное сами теперь! Чего ты там телишься, заходи, давай.

Инга ошеломленно встала в дверях огромной комнаты, заклеенной по стенам старыми газетами. Вдоль стен на лавках и стульях валялась одежда, стопками лежало накрытое теми же газетами белье. В углу лежал на полу большой матрас и рядом с ним стоял компьютер, опутанный проводами. Торчал кургузой пластиковой задницей большой монитор.

Виолка показала на угол, отгороженный бельевой веревкой.

— Видишь, как классно, то твое обиталище будет. Там шторки сложены, перекинем и будуар. А мартышка у нас в кухне живет, просто супер я для нее сделала. Бросай куртку, на стул, пошли, покажу.

— Виол, мне бы…

— Павличек! — заорала Виолка и стены гулко отозвались, — закройся в кухне, будь добренький. Мы в ванну и в сортир.

В туалете Инга села, ошарашенная столичными реалиями. По открыткам и коротким подружкиным письмам она была уверена, те живут почти в центре Москвы, в просторной трехкомнатной квартире. И когда ехала, в мыслях виделась ей отдельная комнатка, такая примерно, как ее спальня в Лесном. Там она сможет тихо, никому не мешая, погрустить, обдумывая свою изломанную жизнь. А после выйти к общему обеду или ужину, успокоившись и уже с улыбкой.

Пока она мыла руки, Виолка гудела в кухне, Павличек что-то отвечал высоким культурным голосом. И прошагал мимо, продолжая отвечать уже из прихожей. Хлопнула дверь.

— Выходи, партизанка, ушел мой герой.

Виолка стояла в прихожей, красила губы перед зеркалом на стене. Оглядев темную челку и глянцевый хвост на плече куртки, схватила сумку и кинула на локоть.

— Отдыхай. Вернусь с Ташкой, сходим в парк, прогуляем ее, чтоб лучше спала. И расскажешь, что там у тебя. А вечером сядем, культурно отметим, да? Позвонить? В парке когда, там и позвоним.

Инга осталась одна. Шлепая большими тапками, прошлась по комнате, разглядывая исписанные объявлениями газеты, банки с краской под стульями, запачканный побелкой стол. Из сумки вытащила халат, переоделась, с удовольствием стягивая надоевшие джинсы и свитерок. Подергав ручку, с трудом открыла стеклянную дверь на лоджию и встала там, разглядывая домик какой-то конторы, украшенный по периметру тонкими деревцами и цветочными клумбами. А дальше — котлованы и недостроенные дома.

В кухне открыла холодильник, удивленно беря с полок пластиковые стаканчики с йогуртами и творожками. Постеснялась открывать и, вытащив кастрюлю с холодными макаронами, неохотно поела, помня, на голодный желудок будет сильно тошнить.

Кухня понравилась ей намного больше неубранной комнаты, было видно, ремонт семья начала с нее. Розоватые стены ловили блики солнца, поблескивали глянцем навесные шкафчики, у самого окна вытянулась уютная кушеточка, отгороженная цветной занавеской. В ногах кушетки на полках толпились игрушки и детские книжки. И стояла торжественно в рамочке большая фотография — Виолка в белом платье и маленькой шляпке набекрень, и Павличек в костюме с бирюзовым галстуком, жидкие волосы тщательно расчесаны на пробор.

Инга поколебалась. Ужасно хотелось лечь на уютную кушетку маленькой Ташки. Но вздохнула и ушла в гулкую, пахнущую побелкой и краской комнату, повесила на веревку приготовленные шторки. Осторожно улеглась на бугристое раскладное кресло. Вертясь, устроилась, как любила, подтягивая к груди коленки. Но тут же выпрямилась, потому что ноги мешали, сразу начинало подташнивать. Тогда легла как солдат, на спину, вытягивая вдоль тела руки.

— Что я тут делаю, спрашивается? — спросила себя и задремала, стараясь не увидеть в наплывающем сне Горчика или Рома.

Но Сережа все равно приснился ей. Такой, каким был в Оленевке, лежал, кинув по траве руки. Смотрел в небо спокойными глазами, полными зеленоватого света. И она, Инга, с заходящимся от того, что сейчас сделает, сама, сердцем, наклонялась к его полураскрытым губам. Знала, ничто не остановит ее. Так хочется. Так…

Заплакала во сне, и проснулась, сердито вытирая ладонью мокрые глаза.

— Что ж ты такой дурак, — пожаловалась шепотом. За стеной дребезжала дрель, а с другой стороны без перерыва гудел лифт.

Она не злилась на сон, знала, сегодня, в первый раз с того разговора с Вивой, ей нужно будет рассказывать обо всем. Виолке. За тем и ехала, наверное. Хорошие такие девичьи секреты, за три тыщи километров, на все собранные Вивой деньги, поехать пошептаться. Но все сложилось именно так. Потому что никому больше не сумеет она рассказать правды. И Виолка узнает ее больше, чем Вива.

На самом закате они сидели в парке, удивительно милом и тихом, полном огромных старых деревьев. Смотрели, как маленькая Ташка в розовом комбинезончике таскает по дорожкам пластмассовую лошадь на колесиках, отбивая ее от посягательств других мальков.

— Дела, — сказала Виолка, когда Инга замолчала, ковыряя кнопку на подоле курточки, — значит, ты и не знаешь, кто папаша? Может и художник твой, так?

Инга вздохнула. Криво улыбаясь, пожала плечами. Кивнула. И снова пожала плечами.

— Так! — вдохновилась Виолка, — а чего ему знать, про Серегу-то? Блин, я даже не помню, что за Горчик такой, вы ж для меня все были мелочь пузатая. Кроме тебя. Говоришь, красивый?

— Виола, хватит. Не рви сердце.

— Ладно. Толку с его красоты. А что не стала метаться, да передачки носить, ну, правильно сделала. Мамаша отнесет, не скиснет. А тебе нельзя, подруга.

— Не в том дело, что нельзя…

— А я говорю, в том! Косую я помню, не думаю, что она изменилась. У Ромалэ этого, я так думаю, дружбанов осталось до хрена. Если кто из них узнает, что ты своего Серого отмазывала, можешь сильно пострадать. Время такое, Инка. Чикнут ножом в подворотне и все, сливай воду. Еще и левые написала бумаги, ты же получаешься лжесвидетель? А вдруг тебя тоже прищучат?

— Я… — Инга сглотнула, подавленная словами подруги, — я не думала…

— Оно и видно, — Виолка обхватила понурые плечи, — ладно, я ж не ругаюсь. Думаю просто. А то кто ж за тебя подумает-то! Правильно сделала, что отмазала, но теперь сплошной риск. И приехала тоже правильно. Нефиг там сейчас маячить. Если Горчик твой отмажется, Рома бандюки могут наехать, на тебя. Если дальше будет сидеть, а ты попрешься туда светиться, ах, где тут мой Ромео, то тебя могут менты привлечь, раз. А еще, знаешь еще, чего делают? Заставят в зону носить всякое — наркоту к примеру. Два! Не твоя это жизнь, Инка. Такая девка умная, и красотка выросла, даже Павличек мне сегодня шепотом — ох ни фига ж себе вы там, девки, табунами подрастаете, а я ему тыц локтем в бок… Да смеюсь. Так что, пусть твой Серега на тебя зуб не точит.

— Да он. Нет. Он же сам, ушел вот. И написал.

— И молодец. Не реви. Ташка! А ну не трогай мальчика! Ты, коровушка, его больше в два раза! Держи платок. Так. Одно порешали. Второе — завтра метнемся в Москву, чисто погуляем, посмотришь, чего все смотрят: Краску, Арбат, мачку. В кафешечке посидим. А потом подумаем, куда тебя можно пристроить. У меня концов никаких нету, но поспрашивать могу. У Павличка в конторе, допустим. У тебя нет никого тут, чтоб поселиться, на первое время? Тут главное, чтоб жилье было. Сперва — любое. Мы сколько лет по съемным хатам болтались. Иногда такие гадюшники, ужас.

— Да я не думала.

— А ты подумай. Но! — Виолка подняла палец с острым ногтем, — перед этим надо главную проблему порешать. Ты сказала — почти три месяца?

Инга кивнула.

— Чего ж ты тянула? — поразилась Виолка, подтаскивая к себе Ташку и нещадно вытирая той нос.

Инга вспомнила ту первую неделю, когда вернулась из Судака и ничего не могла вообще. Ни думать, ни плакать. Только лежать, тупо глядя в потолок. А месячные должны были прийти в аккурат под конец августа, и после она еще пару недель ждала, надеясь, вдруг просто задержка. Получается, месяц, нет, полтора. Дальше… дальше снова напал на нее ступор, дни выплывали из утра, покачиваясь, шли мимо, и уходили в ночь, казалось, это один и тот же день крутится перед пустыми глазами. А когда утром вдруг резко затошнило, и она заперлась в туалете, выворачиваясь наизнанку, то только тогда подошла к висящему в коридоре календарю и, ведя пальцем по клеточкам, осознала — два месяца, уже два месяца. А что делать, все еще совершенно непонятно.

— Был бы то хоть Сережка, один, я бы совсем не волновалась, — ответила Виолке на свои собственные мысли.

— Угу, — согласилась та. Задумалась ненадолго, сводя короткие бровки. И тут же снова подняла палец с острым ухоженным ногтем:

— Твоему художнику совершенно не надо знать, про Серегу-то. Черт, такой лак дорогой, а слезает, как дешевка какая. Так вот. План такой. Ты ему звонишь. И говоришь, ах, Петя. Петя, да? У меня для тебя сюрпрайз, пляши!

— Виолка, что ты плетешь? Ну, я что вчера родилась? Знаешь, сколько таких сюрпрайзов едут с юга каждую осень? Да все летние мужики, они тоже знают!

— Ну и что? Вот ты, с животом. Ну ладно, с будущим животом. И ваша неземная страсть. Ведь была ж? Ну, ладно, секс был же? А нефиг лезть к молодым девкам. Посмотришь на него честными глазами и скажешь, да ты у меня за полгода первый! Кроме тебя — некому вот! Ты куда?

В голове Инги резко и больно встала картинка — она высказывает Петру это вранье, и его глаза расширяются сначала, а после…

В кустах, держась за толстый шершавый ствол, согнулась, сотрясаясь от низа живота до горла. И думала, чувствуя ветерок на потном лбу, да какие «после», хватит и того, что она говорит, это вот, «за полгода первый».

И ее снова вывернуло кусками макарон, смешанными с творожистыми остатками выпитого молока.

Виолка переминалась рядом, суя ей бумажный платок.

— Черт. Все время забываю, про это твое. Слушай, как же ты писала бумаги, если тебя так колбасит, от вранья?

— Ох. Не знаю. Не напоминай.

Шатаясь, Инга оторвалась от дерева. Виолка покричала Ташку, и, взяв ту за маленькую руку, потащила через парк в дому. Другой рукой придерживала Ингу под локоть. Та бережно шла, переступая ногами. И думала с внезапным и болезненным облегчением, так вот почему. Вот почему выпала из жизни, и после казнила себя за то, что не поехала узнавать, не кинулась все же спасать дальше дурака Горчика, несмотря на всю свою любовь. Плетясь следом за решительной Виолкиной спиной, попробовала объяснить ей и себе заодно:

— Это как… как болезнь. Понимаешь? Если б я выпендривалась. А я просто не могу, Ушастый. Сделаю еще раз, боюсь, помру.

— Ой. Я помню, ты меня так звала! Ужасно мне нравилось. Инкин, ты не трусь. Мы обязательно чего придумаем. Хочешь, я твоему Петруше скажу? О! А чего? Даже без тебя. Вот скажу, так и так. А ты такая вплывешь и ресницами только помашешь. Эй. Да я болтаю, не дергайся! Плохо то, что пока беременная, хрен здесь устроишься. А аборт делают только до двух, чтоб ты знала. Слушай, может у него денег взять? Ну, чтоб все-таки сделать?

Дом был уже совсем рядом, и Инга обрадовалась, что разговор нужно прекратить — с другой стороны к подъезду поспешал Павличек. И загрустила. Он, нагнувшись, раскинул руки, ловя в них хохочущую Ташку.

Вечером долго и мирно сидели, уложив Ташку в комнате на огромный матрас. Пили привезенное Ингой крымское вино, болтая о всяких пустяках. Павличек радостно улыбался, был приветлив и предупредителен.

А ночью, когда Ташку перенесли в кухню, и улеглись, наконец, Инга мучительно замирала, слушая, как они копошились и шептались в углу комнаты. Закусила губу, когда Павличек тихо, но внятно стал выговаривать жене:

— Я все понимаю, лапик. Но ты хотя бы предупредила. Через неделю к нам мама. И что теперь?

— Ладно тебе. Инка в Питер едет, через три дня или четыре. К матери. Павлюшка, не сердись.

— Я полагал, что у нас наконец-то место для жизни. Своей жизни.

— Тсс. Утром допилишь, хорошо? И вообще, твоя мама. Какого черта ей надо сейчас?

— Она везет обои. И ручки для стенки.

— Ручки. Де та стенка еще.

37

— Ини? Ты еще там? Я тебе одну вещь скажу, только бабушке пока не говори. Поняла? Она будет волноваться, а не надо.

Голос у Зои был все такой же звонкий, колокольчиковый, но в нем слышалась усталость.

Инга кивнула и переступила с ноги на ногу. Последние пять дней так много ходили с Виолкой по Москве, и ей казалось, гудят, не слышно будет, что там мама Зоя собралась рассказать. Спохватившись, сказала:

— Да, мам. Я тут.

— Вот и славно. Такой сюрприз, а я слышу, длинно тарахтит телефон, я так и подумала, это межгород. Вот думаю, хорошо бы Ини моя позвонила!

— Мам? Какую вещь?

— А? ну… слушай, мне неловко, — Зоя хихикнула в трубку. И торжественно, прервав смех, доложила шепотом:

— Ини, у тебя через пять месяцев будет братик. Или сестричка. Ужас, правда? Твоя старая мать пустилась во все тяжкие, вот, авантюра.

У Инги ослабели коленки. Во рту пересохло.

— К нам приехала сейчас Мишина мама, такая грозная дама, ты бы видела, даже я ее боюсь, а Мишка просто немеет, когда она к нему обращается. За это я поселила ее на антресоли. И теперь она у нас там, сидя живет. Ини, ты молчишь. Ты обиделась, да?

— Я? Так… ну. Почему обиделась, мам? Я очень рада.

— У тебя голос такой. Замороженный голос. Я понимаю, Иничка, все так дурацки сложилось, получается, я тебе никакая мать, получается Вива тебе вместо меня, а это вот, как будто первый мой ребенок. Прости. Тебе слышно? Я не могу громко, телефон в коридоре же. Соседи тут.

Инга подумала, через день или два надо срочно съезжать от Виолки, бедный Павличек, по утрам улыбка его все больше напоминает гримасу. Нет, он стал как те морские чудища, о которых бает Саныч. Думала, поедет в Питер, и оттуда, наконец, домой. С билетами совсем туго, думала, может там полегче, и все же не одной толкаться в очередях в кассу. Думала — мама…

— Все хорошо, мам. Я не буду бабушке. А за тебя буду держать пальцы. С ума сойти, какая ты у нас храбрая. Ты молодец.

— Правда? — Зоя всхлипнула. И у Инги от любви закололо сердце. Она тоже шмыгнула носом, досадуя на себя. Сперва из-за Сережи, теперь вот из-за беременности, наверное, все время глаза на мокром месте.

— И вовсе ты не старая, — сказала басом, — ты совсем м-м-молодая.

— Иничка. Не реви. Ты из автомата звонишь, да? Без телефонистки. Я слышу. У вас там все хорошо? Вива не болеет? А то я тут все время ложусь на всякие сохранения, это Миша волнуется, как только врачиха сурово глянет, он мне сразу тапочки в сумку и в гинекологию.

— Мам, у нас все прекрасно. Да, из автомата, — честно сказала Инга, сжимая в кулаке наменянные жетончики, — уже времени почти не осталось. Я целую тебя. И Мишу тоже. И от бабушки сто приветов.

— Иничка, я вам пошлю денежек. Наверное, через месяц, да? Жалко, не могу сейчас тебя позвать. Но ты же работаешь, да? И еще эта мама… Знаешь, как зовут? Фаина Леопольдовна! Как славно, что Миша не Леопольд, правда?

— Еще бы.

— Ини…

— Что?

— Ох. Ини, мне нужно. Прости. Я побегу, да?

В трубке дзынькнуло. Инга положила руку на солнечное сплетение под распахнутой курточкой и сглотнула. Как она понимает маму Зойку. Небось, несется в туалет, теряя тапочки на бегу.

За стеклянной витриной кафе белело Виолкино лицо. Инга подходя, улыбнулась, махнула ей рукой. И повернувшись, снова ушла к ряду телефонных будок. Сунула в щель один из трех оставшихся жетонов.

— Алло? Это мастерские художественного фонда? Могу я поговорить с Петром Каменевым? Да. Привет. Нет, узнала, конечно. Просто. Побоялась, вдруг это не ты, а голос похож.

Петр так сильно обрадовался, что ей стало страшно. Нужно сказать ему, что она совсем рядом. И вдруг голос сразу изменится?

— Я. Хорошо я. Подожди. Петр, я в Москве. Да…

Через несколько станций метро, через множество кварталов, забитых домами, высотками и пятиэтажками, через десяток замысловато спланированных деловых центров, два больших парка и путаницу асфальтовых дорог, Петр, держа в руке трубку, сел на диван, глядя на висящую напротив картину. Смуглая девочка с горестным отчаянным лицом, опираясь на руки, следит глазами за кем-то, кто уходит и не остается. Первая, его первая картина в новой жизни.

Потер рукой плохо выбритый подбородок. Переспросил, не веря:

— Как в Москве? Ты что, ты здесь? Сейчас прямо?

— Да.

— Черт! Ты на вокзале, ребенок? Жди, я сейчас приеду. Не потеряйся, смотри!

Она снова прижала руку к животу. Удивилась. Ее не тошнило. Может быть от этой внезапной, совсем неожиданной для нее радости в мужском голосе. Да какой радости — счастья.

— Подожди! Ну, ты как мальчишка. Я в центре. С подругой. На Пражской, да. А можно? Хорошо. Да, я запишу сейчас.

Ехали в переполненном вагоне метро, Виолка, топыря локти, отворачивалась от хмурых пассажиров, кричала в ухо Инге, перекрикивая вой и лязги:

— Ахренеть! Ну, Михайлова ты даешь стране угля! Сейчас увижу тебя на картине, да еще художника твоего! Автограф попрошу. Не, у тебя. Да про тебя книжку написать, жалко я не умею. Такие страсти.

Поднимаясь по серой широкой лестнице в застекленный квадратный фонарь вестибюля, пожалела сокрушенно:

— Ой. Ну, чуточку могла бы ты врать. Там чуточку, тут чуточку. А то ведь сама все портишь!

— Да.

— Я вот подумала, я Павличку оказывается, вру постоянно хоть и люблю козла. Ой, Павлюшка, не могу сегодня, голова болит. Ах, та юбочка, она стоит всего-ничего, и хоба, цену одну говорю, а плачу в два раза больше. А в другой раз наоборот, дай, говорю мне на сумочку, ну тридцать баков. А она десятку стоит, значит, двадцать можно заначить. А иногда как поругаемся, думаю, чтоб ты скис, чучело зеленое. И ему потом — ой, любимый мой мачо.

Она фыркнула. Видно, семейные мелочи были в удовольствие.

— А еще он все боится что толстеет. Крутится перед зеркалом, за бок себя щиплет, ах, лапик, я, кажется нажрал бока. И тут я ему — да ты что, ты у меня самый красивый! Шварцнегер! Красавчик, ага. Ты ж видела.

И посмотрела на Ингу с жалостью, как на безнадежного больного:

— Как ты жить будешь, с мужиками, Инка? Они же от правды дохнут, чисто мухи.

Они быстро шли между старых многоэтажек, вокруг падали прекрасные кленовые листья, чеканенные из чистого осеннего золота. Дорожка диагонально пересекала дворы, один за другим. Инга смотрела на таблички с номерами. Сверялась с запиской в руке.

— Кажется, тут повернуть надо. Он сказал, за магазином хлебным.

— О, — сдавленно ответила Виолка. И повторила, — о!

Из-за угла старого дома навстречу шел Петр, распахивались полы серого халата, выпачканного цветными пятнами. Сверкал улыбкой на небритом лице. Махал рукой, а другой ерошил густые волосы, темные, с проблесками седины.

— О! — сказала Виолка в третий раз, и, забыв закрыть рот, оставила его круглой буковкой, — о!

А Петр, не видя ее, схватил Ингу, приподнял и закружил, прижимая к себе. Поставил, жадно разглядывая похудевшее лицо. Инга, краснея, улыбнулась.

— Если ты сейчас скажешь, о, какая ты стала, я не знаю, что я…

Он засмеялся.

— Извини. Хотел да. Но сама сказала, за меня.

Кивнул Виоле, одаривая улыбкой:

— Пошли, скорее. Сегодня вы у меня в гостях!

В большом зале кто-то гнусаво пел, голос терялся в заваленных рамами и тряпками углах, но вырвавшись, улетал к сводчатому потолку. А в маленькой мастерской Инга, не отрывая глаз от себя, обнаженной, прошлогодней, такой, как ей казалось, совсем другой, прошла к дивану, села, поерзала, устраиваясь и кладя руки на коленки.

Петр вздрогнул и замолчал, перестав говорить какие-то легкие вежливые пустяки. Именно так сидела она в новогоднюю ночь, с накинутым на плечи его халатом. Только ноги подобраны, босые. А сейчас составлены, в осенних сапожках, по-кошачьи аккуратно, рядышком.

— Вот, — сказал, неопределенно махнув рукой.

Сбоку смущенно хихикнула Виолка, поправляя на плече гладкий туго завязанный хвост.

Инга смотрела, а другая Инга смотрела не на нее, у той были свои дела, свои горестные душевные метания. И она подумала медленно…он же ее нарисовал, эту, которая плачет во мне. Вот она сидит и смотрит, как уходит Сережка, с мясом отрывая себя от их намечтанной жизни. И ей так больно, что нету слез. Только брови. И плечи. И еще эти пальцы, судорожные такие.

— Ты… — он смотрел, будто от нее зависела его будущая судьба.

И она отвела глаза от своего страдания, которое почти совершенно чужой мужчина, возрастом, как ее неизвестный отец, непонятно как вынул из ее души и сумел рассказать. Они встретились взглядами. И взгляды кричали у каждого о своем.

Инге вдруг захотелось рассказать ему, все-все. О своей любви, о пришедшем внезапном горе, о том, что одна, совсем одна теперь, несмотря на Виву, Виолку, на его радость от встречи. Заплакать, чтоб он жалел и утешал, прижимая к плечу, осторожно вытирая ее слезы шершавым пальцем. А потом заснуть, подобрав ноги, и пусть укроет ее этим своим халатом.

Но по мастерской тихо ходила подружка, вздыхая и останавливаясь перед другими картинами, бросала на молчаливых собеседников быстрые любопытные взгляды. И его глаза ждали. Требовали ответа на свое.

Она ответила.

— Это очень хорошо, Петр. Очень.

У него внезапно поплыло лицо, отпущенное изнутри, выровнялась изломанная линия бровей, приоткрылись губы. Выдохнул. И рассмеялся.

— Черт! Помнишь, ты летом спросила, смешно, потому что мне? Тебе в смысле надо многое рассказать. Так и есть, видишь?

Инга кивнула. Снова смотрела на картину. Та была хороша и тревожна, никакой наготы не было в ней. Той, в которую тыкала пальцем математичка на уроке, той, которую издевательски говорил Ромалэ. И внезапно она подумала, со стесненным, полным жалости сердцем, бедный, бедный мерзавец Ром, он умер, его нет.

Петр кашлянул и отошел, заговорил с Виолкой, которая, отчаянно стреляя круглыми глазами, указывала на картины и спрашивала что-то, ахала, слушая.

А Инга сидела, замерев. Не знала, что странный, вихрем поднявшийся в ней водоворот, в котором море становится на дыбы, смешиваясь с воздухом, ловя жадными лапами свет и грохоча в упоении от просторной игры, это — власть высказанного таланта. Петр сумел и это — работает. Меняет мир, поет его.

Виолка у широкого подоконника разглядывала поданный Петром альбом, шелестели большие страницы. Хозяин заботливо говорил что-то о каждом рисунке, кивал. И все время поворачивался — посмотреть на тихую Ингу.

Наконец, извинившись, вернулся и сел рядом.

— Ты не уезжаешь сегодня?

— Что? Куда? А, я в Балашихе, у Виолы, там ночую.

— Домой. Ты не едешь еще обратно? — спрашивал беспокойно и она, поняв, отрицательно покачала головой:

— Думала, поеду к маме. Не получается. У меня еще две недели. Но, наверное, уеду домой раньше.

— Глупости, — возразила Виолка, усаживаясь на стул и кладя ногу на ногу. Покачала ловким сапожком на платформе.

— Ты вполне можешь у нас пожить! А павлюшкину маму придумаем куда сплавить.

— Подожди. Девочки, тихо. Инга, тебе что, негде остановиться?

Он широко улыбнулся, и Инга тайно затосковала от этой улыбки. Снова стала смотреть на картину, чтоб держаться за нее, вернуть это ощущение тихого покоя, где Петр — совсем как отец.

— Есть у нее, — надулась Виолка, — плохо, что ли, я так ждала, и мы очень даже прекрасно проводим время. Инкин спит в собственном будуаре, ну мы так смеемся, у нее угол отгорожен, очень уютный.

Петр снова потер подбородок. Оглядел захламленную мастерскую, полную желтого осеннего света — за окном рос громадный клен, совершенно и безупречно прекрасный.

— Инга. А если ты завтра переедешь сюда? Тут диван и есть кипятильник. Ключи у меня, Ваныча на вахте я предупрежу. Умываться и в туалет, правда, придется ходить в конец коридора, но по ночам тут никого, и днем народ сползается к обеду, не раньше. Мне неловко предлагать, такое вот, не слишком шикарное. Но зато не нужно электричек. А Виола пусть приезжает, когда захочет, гуляйте днем по Москве. И я с вами пару раз пройдусь, отдохну.

Виола громко вздохнула, обиженно поджимая губы. Промолчала выжидательно.

— Ты можешь сегодня прямо остаться! Инга! Ну как?

— Я не знаю, — перед глазами возник напряженный Павлюшкин оскал и сам он проплыл к двери комнаты, запахиваясь в драный махровый халат, загремел в ванной, раздраженно чертыхаясь.

— Ой, — звонко вклинился Виолкин голос, — вы говорили, туалет в коридоре да? Инкин, пойдем.

Она цепко взяла Ингу за руку и потащила из мастерской.

В коридоре, толкая в сторону сводчатого окошка, уводила от гнусавого голоса и шептала на ходу, задыхаясь и хихикая:

— Спекся, Инка! Ты молодец. Не зна-аю. Правильно! Еще поупрямишься, он тебе завтра побежит искать хату. Только б осталась. А ты снова, как щас вот, не зна-аю я… Сегодня-то поедешь или остаешься?

— Я, правда, не знаю.

В пустом туалете они разошлись по кабинкам, закрывая фанерные исцарапанные дверцы.

— А кто знает? — сердито ворчала Виолка, возясь рядом.

Спустила воду и выскочила, суя руки под кран и разглядывая себя в захватанное зеркало.

— Фууу, еле дотерпела с вашими страданиями и сомнениями. Значит так. Ты сейчас иди первая. Он без меня еще чего скажет, я ж вижу, мешаю. Ну и ты ему. Только не смей про беременность сейчас! Поняла?

— Я промолчу. Если не спросит.

Инга тоже смотрела в мутное стекло на темное худое лицо с резкими скулами и легкими тенями, легшими под глаза. Ей казалось, по лицу весь мир видит, почему она так изменилась. И думала, Петр сразу поймет и у него все напишется на лице. А он требует, чтоб осталась. Даже молчать как-то нечестно. Но чуть-чуть помолчать (она прислушалась к себе и с облегчением выдохнула) сумеет. Наверное.

— Чего мыслишь? Беги, а я тут похожу, на статуи полюбуюсь. Где это там, певун распевает.

— Виолка, так ты что, ты это нарочно, насчет, не-не не пущу, пусть у нас?

Та важно кивнула, поправляя челку.

— Дурочка ты, Михайлова. Хоть и муза, хоть и Ромео себе завела. Если б просили, он бы кочевряжился и нам такой — ой я не зна-а-аю… А так сам просит. Насиловать он тебя не будет, не боись, если что, заорешь, вахтер спасет.

— Ну, тебя.

Инга криво улыбнулась и пошла обратно. Оказывается, ей некуда деваться. Виолка тоже хочет, чтоб она осталась тут. Инге стало ужасно противно снова думать о Павличке, и о том, что придется снова лежать в углу, уговаривая себя скорее заснуть — не слышать, как они там секретно возятся, стараясь дышать потише.

Я могу остаться буквально на пару дней, решила, подходя к распахнутой двери, завтра поеду на вокзал, возьму билет. И уеду к чертям. Вернее, домой.

Петр встал навстречу.

— Решили? Инга, ты не думай, я не. Ну, конечно, да, но есть еще кое-что. Важное. Я расскажу, когда одни. А другое, ты сама решай, хорошо? Будет ли у нас что-то.

Издалека слышался манерный голос Генаши, солидное похохатывание Николая и звонкий голос Виолки. В желтых полосах света, процеженного через кленовое золото, парили светящиеся пылинки.

— Правда, сама решу? Обещаешь?

Он снова отпустил себя внутри, где с напряжением подталкивал ее согласиться, ждал этих слов. И, мягко улыбаясь, кивнул.

— Конечно, девочка-правда. Да. Правда.

Она кивнула в ответ. Вдоль стены стоял старый диван. Уютный. Рядом столик, заваленный листами бумаги. Висели на стенах большие и маленькие полотна, еще не увиденные ею толком. В углу на тумбочке — старая плитка с улиточной спиралью свешивала к полу полосатый шнур. А рядом с плиткой громоздились коричневые пузырьки, пустые.

Петр быстро прошел туда, подхватывая по пути мусорную корзинку, смахнул в нее гремящие пузырьки. Заговорил бодро:

— Не знал, а то прибрался бы. Виолу твою проводим и поужинаем где. В ресторан не поведу, прости, карманы пустые, а то и квартиру предложил бы получше, чем это вот. Но есть тут маленькое кафе, там чудный борщ и сосиски с капустой. Шампанского выпьем. Или белого вина. Я помню, ты любишь белое.

Инга на картине словно слегка усмехнулась, напоминая — с ним все пусть другое, даже вино.

— Потом я тебя устрою и уеду ночевать. Нет. Я не живу дома. Поеду к Ваде.

Инга видела в дальнем углу сваленные через деревянную ширму вещи — свитера, брюки, пиджак в углу на вешалке. Он тут живет сейчас, поняла. Спит. И работает.

— Побреюсь завтра, а то зарос, как дикарь.

— Не надо. Тебе с бородой лучше. Красивее.

— Гм. Заметила. Ну, как скажешь.

Поздно вечером, поцеловав Ингу в щеку, Петр ехал в качающемся вагоне метро, вытянув ноги. Улыбался и чувствовал себя помолодевшим на десяток лет. Но какая же она стала! Трагически похорошела, похудела, везде, кроме тяжелой ее женской груди, которая налилась, стала больше и выше. И эти скулы. Глаза. Глазищи, черные, глубокие. Молчалива и внимательна. Будто прислушивается к чему-то внутри. И ей это несказанно идет. «Не упусти снова, охотник Каменев»… В стекле напротив отражалось красивое мужское лицо, с припорошенным темной щетиной подбородком. Покачивалось, улыбаясь. Не упусти! Тебе дают шанс за шансом, пора бы уже понять — не зря мироздание сталкивает тебя с девочкой-правдой, с летним жеребенком Ингой.

Слово о жеребенке показалось ему ненастоящим, она выросла, поправил себя, она — женщина. Дикая кобылица и ноздри, когда обдумывает что-то, раздуваются еле заметно, так что у него…

Ерзнув на кожаном сиденье, закинул ногу на ногу. Черт и черт. О ней даже думать спокойно не получается. Ну, ты мужик, Каменев, подумал с юмором, любуясь собой, реакцией сильного, жадного, мужского. После беспрерывной работы, после изматывающих ссор с Натальей, перепалок с Лилькой, вечно чем-то недовольной, вдруг эдакое цунами. Это ценность, Каменев. Не упусти.

В полутемном подъезде открыл дверь своим ключом и, тихо разувшись, прошел на кухню, открыл холодильник. Вытащил пакет молока, жадно глотая, напился, вытирая потекшую с уголка губ холодную струйку.

Прищурился от ярко вспыхнувшего света.

— Какие люди, — насмешливо сказала Наталья, прислоняясь к косяку, и плотнее запахивая длинный шелковый халат, — не иначе в лесу что-то сдохло, а, Каменев?

— Это и моя квартира тоже, — ответил Петр, суя молоко обратно и захлопывая холодильник, — и комната тут у меня есть. А ты что же, не развлекаешься со своим малолеткой? Смотри, посадят тебя, за растление…

Наталья резко повернулась, взмахнув ярким подолом. Хлопнула дверь. Петр усмехнулся, скидывая куртку. Ну да, когда-то там была их общая спальня. Теперь вот дверями хлопает.

Проходя мимо Лилькиной комнаты, покосился на полосу света. Но заходить к дочери не стал. На цыпочках ушел к вешалке и, раскрыв висящую там сумочку жены, нашарил в ней связку ключей. Наощупь выбрал нужный, второй ключ от мастерской, снял, пряча в карман брюк. Нормально. Если вдруг с какого-то хрена решит явиться сама, днем, Ваныч его предупредит с вахты. А ночью, когда Инга одна уляжется спать, Натали не поедет. Прошли те времена, уже не бегают, разыскивая друг друга по чужим квартирам и мастерским.

Лилька вышла сама, встала, дергая из ушей черные комочки наушников. Сказала шепотом:

— Пап?

Он подошел, обнимая и целуя светлую макушку.

— Я тут, кролик. Лягу в маленькой комнате. Ты как?

— Нормально. Завтра с Севой лазать едем, в спортцентр.

— Молодцы.

Думал, о чем бы еще спросить, но Лилька высвободилась, снова взяла пальцами наушники.

— Ладно. Я спать.

В маленькой комнате он лег, накидывая пушистый плед. Пошарив, сунул под голову плюшевого облезлого слона. Ладно. Завтра, скорее всего, он сумеет остаться. С ней, в мастерской. Там всего один диван, и если они заболтаются, то после — ах, незадача, метро закрылось. И лечь придется вдвоем. Укрыться одним на двоих одеялом. Да что ж с ней все идет по спирали. Было уже, насчет одеяла, там, в тайной и странной пещере, которую она ему подарила. И стояли голые, и совершенно еще незнакомые, прижимаясь друг к другу, сказав перед этим десяток первых слов. Наверное, так работает судьба.

Он засыпал, видя, как на потолке плывут размытые огни. Дикая девочка, нетронутая мужчиной, в первую же встречу, обнаженная, дрожащая, с заботой о нем, как сказала, вам же холодно, тут. Откидывалась, чтоб ее грудь не морозила его горячую кожу. А он, старый дурак, умилялся, полагая ее обычной летней девочкой-приключением.

Не упусти, наказал себе шепотом, в этот раз не упусти ее, пока не вытащишь из вашего общего, того — третьего, что выросло и поднялось над миром огромным величественным смерчем. Изменило тебя. Швырнуло. Чтоб шел, сбивая ноги, чем дальше, тем больше один. Без нее хватит ли тебе сил, свет Каменев? Вряд ли. Так что, достань еще раз. Рассмотри. Попробуй на зуб. Пойми, как она это делает? И можно ли повторить это без нее? Не раз и не два, а тысячи раз, покуда глаза видят, что пишет рука. И если нельзя без нее — хватай и не отпускай. Ты это думал еще сто лет назад, в прошлом году, совершенно не зная, лишь умиляясь. Прикидывал, как бы залучить ее в Москву и черпать из нее силу. Оказалось, не зная, думал верное.

Пока засыпал, строя планы, Инга, в пятый раз оглядываясь на хмельной шум за одной из дверей, прокралась в туалет, держа рукой живот, склонилась над унитазом.

Плеская в лицо холодной воды из-под крана, усмехнулась.

— Прощай, вкусный борщ. Гуд бай, сосиски.

Вернувшись, заперла дверь изнутри и легла, укутываясь в старое одеяло. Ждала, что придет тоска, одиночество. Но после зашторенного угла в подмосковной квартире тут было хорошо и спокойно. До утра, подумала сонно, никто сюда. Никого не пущу. А завтра Виолка привезет ее вещи, она как раз куда-то по делам. Петр обещал походить с Ингой по Москве, показать свое, не то, что туристы смотрят. Еще попросил разрешения рассказать, важное что-то. Ну, пусть расскажет, видно же — мучается. Если она сумеет помочь, поможет. Ведь он спас ей жизнь, когда торчала там, в пещерном колодце, не помня себя. Могла нахлебаться и утонуть, запросто.

А про ребенка она ему не скажет. Нафиг. Вива вырастила Зойку сама. И Инга тоже выросла без отца, и ничего. Как хорошо, что Вива знает. Теперь совсем не страшно жить дальше. И как же здорово, что она тормозила, валяясь у себя в комнате, и теперь поздно решать, делать ли с собой всякие страшные вещи.

Он будет еще нескоро, утешила себя, вытягиваясь и кладя руку на живот. Еще целых полгода. Почти полжизни. Послезавтра купить билет и скорее, скорее домой.

38

— Нет, — говорила она, сначала тихо, потом с удивленным раздражением, а потом сердито и испуганно, — нет, не надо. Ты слышишь? Нет!

Отталкивала клонящуюся к ее коленям темную голову, а та падала на руки, тяжелела. И его руки цепко хватали ее вокруг талии, нога прижималась к ее ноге.

Инга откинула голову, стараясь дышать редко и поверху. Ее тошнило, нужно было срочно вскочить, отлепляя от себя эти ползающие руки. Выбежать туда, в невнятный гул коридора, где сегодня было полно народу. Кто-то там что-то праздновал, кажется, удачное завершение заказа, и мастерские шумели, хлопали дверями, выплескивая пьяные голоса. Но Петр вцепился крепко и невнятно бормотал что-то, не отпуская ее.

Меня сейчас вырвет, подумала с ужасом, прямо на него, на волосы.

Его голова плотно легла на колени, растаскивая полы халатика, и пуговица потянула через петлю рвущийся клок ткани. С мясом, вспомнила Инга, это называется, с мясом вырвать.

Она резко свалила его с колен, и он упал, прямо на пол, свалился, громыхая коленями и локтями. Сворачиваясь, уткнул лицо в сгиб локтя, из-под уха блестели часы на металлическом браслете. Инга вскочила, дрожащими руками поправляя халат. С тоской думая о том, что надо сейчас, в халате, через людей…

К горлу подкатывала тошнота, и она, потными пальцами повернув ключ, распахнула дверь. Там стояла женщина. Высокая и красивая, туго стянутая по тонкой талии поясом светлого плаща. Расширив глаза и округлив рот, смотрела на взъерошенную Ингу. И опустив взгляд за ее руку, усмехнулась.

— Знакомая картина…

— П-прости-те, — Инга прорвалась мимо, толкая гостью боком, и понеслась в конец коридора.

В гулком туалете опершись на раковину, что-то громко рассказывал Генаша, лохматил черные длинные волосы, взмахивал рукой, а другая соскальзывала, он качался и снова нащупывал край. Перед ним, обнявшись и хихикая, покачивались две барышни хиппового вида, одна в длинной юбке и растянутом свитере, другая в джинсовых шортах, натянутых поверх черных колготок с дырой на колене.

— И т-тогда, виз… визу… — Генаша замолчал, провожая глазами мелькнувшую Ингу. — ализируя, — закончила за него одна из барышень, а вторая басом сказала, — ну ты, Ксюха, даешь…

Кто что сказал, Инга не видела, запершись и нагибаясь к унитазу. Но следом снова раздался уже Генашин голос:

— Па-а-звольте вот. Муза! А вы думали, что? Нету думали? Рецепт. Тик… берешь билет. В пров-винцию куда. Крым, да? Или, ну… не знаю. И там…

Инга вытерла рот нашаренной в кармане салфеткой и встала прямо, не решаясь выйти.

— Або! — провозгласил Генаша, — ри… гены. Генки.

И заржал, повторяя ставшие смешными слова.

Это он про меня… Инга нахмурилась, ненавидя идиота, и стиснула зубы, положила руку на разболтанную щеколду. Козел. Столичный.

— Да пошел ты, — хрипло рассердилась одна из слушательниц, — тоже мне. Я с Углича. Тоже значит тебе аборигенка, да?

— Генка, — немедленно согласился Генаша, — генн-ка.

И вдруг после небольшого шевеления вскрикнул обиженно, звеня и роняя что-то.

— Идем, Анька.

— Ну, ты, Ксюха, даешь, — снова басом сказала невидимая Анька.

Инга вышла. Безнадежно задумавшийся Генаша оперся на раковину, вперив в себя суровый взгляд, а на полу валялись помятые металлические банки-пепельницы. Прошла за его спиной к другой раковине и вымыла руки. Нужно возвращаться, но там, где на полу спал напившийся Петр, ее ждет высокая красавица. Похоже, это и есть лилейная Наталья. А вдруг им придется драться?

У Инги заныли зубы, она представила себе, как они заламывают друг другу локти и швыряются бутылками и пепельницами. И этим вот, пузырьками из-под спирта, а она-то, дурында, удивлялась, чего у Петра все ящики ими полны, да в мусорке перекатываются.

Еще вчера представленная картинка ее бы насмешила. Но не сегодня. За сегодня насмотрелась, по всем углам большой мастерской.

Они весь день провели в поездках. Петр возил ее на метро, выходили в самых разных местах. Побывали на смотровой, под которой — внизу и бесконечно в стороны — огромный мегаполис. Показывал старые дворики в центре, почти все уже огороженные чугунными заборами с кодовыми замками. Болтали и смеялись. Обедали в открытом маленьком кафе рядом с каким-то прудом, где Инга кормила уток. Петр взял бутылку белого вина и почти всю сам выпил, она пригубила пару глотков и больше не стала. И к закату, усталые, вернулись обратно. Он посматривал искоса, видимо готовясь к тому серьезному, обещанному ей разговору. А Инга стесненно делала вид, что не замечает взглядов. Думала в легкой панике, а вдруг все повернется так, что нужно будет ему признаться. И не хотела. Чем дальше, тем больше уверяясь в мысли, не нужно этого.

— Я побуду с тобой, — сказал, когда шли, шурша золотыми листьями, через тихие дворы к дому с мастерскими, — посидим тихонько, а вечером… уеду. Если захочешь.

Она собралась снова напомнить, что нужен билет, но днем он с досадой ее остановил, успеется, не паникуй, мол, есть знакомые, возьмем сходу. И потому не решилась, ведь и ему нелегко, видно — волнуется.

Когда поднялись по лестнице и вошли в просторный зал, там уже стоял дым коромыслом. Хлопали двери, ходили смеющиеся странные люди. Кто-то, радостно крича, уволок Петра за рукав и тот, кивая извинительно, пошел следом, слушая на ходу. А Инга ушла в маленькую мастерскую и, прислушиваясь, долго сидела на диване, думая, переодеваться ли. Она очень устала, и предстоящий разговор казался чем-то совсем сегодня ненужным.

Петр пришел через полчаса, у него блестели глаза, и речь стала быстрой и слегка невнятной. Стал что-то говорить, свое, взмахивая рукой и ходя вдоль развешанных картин, что-то не очень ей понятное, про школы и свет, и про какого-то Лебедева, после ругался. Потом присел на корточки, кладя руки на ее колени.

— Уморил я тебя, да? Пойдем, посидим с ребятами? Кольчик проставился, неудобно отказываться, такую работу совершил, три года, считай, колупался. Совсем-совсем не хочешь?

Она видела, говорит с ней, а слушает, что там, в коридоре. И потому кивнула, тепло улыбнувшись.

— Ты иди сам. Я тут побуду.

А вернулся, когда она дремала на диване, уже переодетая и укутанная одеялом. Хлопнул дверью. И что-то невнятно высказывая, с горечью и упреками, вдруг принялся стаскивать с нее одеяло, шумно дыша и хватая за грудь и коленки. Был совсем пьян, поняла она с тоскливым ужасом.

…Генаша продолжал изучать в зеркале бледное помятое лицо, на котором припухал около уха синяк, видно, Ксюха хорошо постаралась, пепельницей.

Инга вздохнула. И пошла обратно, через коридор, полный сигаретного дыма. Куда деваться, у нее там вещи. И сумка.

Наталья сидела на ее месте, на диване. Петр спал, свернувшись креветкой у стройных ног в красивых сапожках. Усмехнулась, встречая мрачный взгляд Инги.

— Ну как? Иннга… Нравится богемная жизнь?

— Нет, — честно ответила та, обойдя спящего и, не зная, куда себя деть, встала у широкого подоконника. На улице старый клен светил листьями в круге заблудившегося в ветвях фонаря. Был таким красивым.

— Какого хера тогда ты тут? — с раздражением спросила Наталья и, перебив себя, махнула узкой рукой в тонких кольцах, — а, да что я…

— Мне домой надо, — сказала Инга, изучая клен, — я не могу билет взять. Он обещал помочь.

— Когда? — удивилась гостья, — когда домой?

— Лучше бы завтра. Я бы и сегодня. Но…

— Что но?

Она все еще злится, вяло подумала Инга, и еще она очень устала. Усталая красивая женщина.

— Петр просил остаться. Сказал, ему надо сказать. Важное.

Наталья рассмеялась. В смехе тоже слышалась усталость.

— Опять двадцать пять. Сегодня он тебе уже ничего не скажет, как видишь.

Инга кивнула клену. А гостья вдруг встала, туже стягивая поясок.

— Собирайся. Поехали.

— К-куда?

— К нам. Нормально переночуешь, — она заходила по мастерской, выдергивая из розеток вилки, убирая рассыпанные мелочи, — не бойся, дочка ночует у подруги, одни будем. А он проспится. Дело житейское. Завтра, если надо чего сказать, и расскажет. Заодно показнится, ах какой я Каменев, ах сломили меня жизненные невзгоды. Припадет к твоим коленям.

— Не надо так, — попросила Инга. Ей было нестерпимо стыдно, за него, спящего. И ужасно жалко. Она удивленно прислушалась к себе — ну да, жалко его, и Наталью. Она ведь видела эту картину, где у него на коленях спит дочка, а жена везет их через ночные огни.

— Не учи, пожалуйста. Так что, едем? Или будешь тут сидеть, над телом?

В коридоре кто-то пробежал, грохоча и подпевая магнитофону. Инга дернула плечами.

— Я переоденусь только.

Наталья хмыкнула и вышла в коридор. Процокала куда-то высокими каблуками и навстречу ей вознесся радостный пьяный гул. Пока она смеялась в большом зале, в ответ на чьи-то комплименты, Инга поспешно натянула надоевшие джинсы, влезла в свитерок. Постояла над сумкой, что приткнулась в углу. И вытащив кошелек с деньгами, сунула в карман куртки. Выходя, нерешительно встала, не зная, запирать ли двери. Вернувшаяся Наталья подсказала, звеня ключами от машины:

— Оставь. Я Ванычу скажу, присмотрит за страдальцем. Не впервой.

Прикрыла дверь, оставляя небольшую щелку. И пошла, цокая каблуками и прямо держа красивые плечи. Инга шла позади.

В машине молчали. Да и ехать оказалось по московским меркам недалеко, через минуть двадцать Наталья припарковала синий автомобильчик в углу старого двора и потыкала кнопки замка на железной двери.

В квартире, просторной и тихой, толкнула к Инге тапки.

— Заходи. Халат дам. Душ вон, голову вымой, если надо. Ужинать будешь?

— Молока если. Нет, спасибо. Или…

Наталья внимательно глянула, как девочка топчется в прихожей, краснея и поправляя волосы. И, выдав ей халат с полотенцем, отправила в ванную.

Сама ушла в кухню, сунула в микроволновку судок с гречневой кашей, достала из холодильника пакет молока. Пока печка гудела, и в ванной лилась вода, медленно переоделась сама, вернулась в кухню, в своем длинном шелковом халате. И села, сцепив ухоженные руки. Усмехаясь, пожала плечами. Чего ради притащила в дом эту мрачную девицу, черную, как галка? Всех его пассий не перетаскаешь, дорогуша. Наверное, это из-за картины. Все те, прежние, там сцепка в другом порядке. Сперва Петруша глаз на кого клал, а после начинал рисовать. Писал свои нетленки, кадря попутно. А тут, не дура, видит. Сперва случилась картина, а девчонка — на втором плане. Потому интересно. Выходит, хоть она и сотая, может быть, за его двадцать лет богемной жизни, а все же — первая. А еще вдруг жалко. И устала очень. Устала быть женой мятущегося живописца, устала быть стервой, для которой все его девочки-модельки — вселенское зло и нужно от них побыстрее избавиться.

От этой тоже можешь, побыстрее, подсказал в голове трезвый голос, завтра купите билет и посади на поезд. И все, нету музы Петрушиной.

— А нафига? — шепотом спросила трезвый голос и тот умолк, видно, не знал что ей — усталой, ответить. И, правда, нафига, если ей давно уже все равно. Значит, она забрала ее не только из интереса, а просто — стало жалко девчонку? Чисто по-человечески?

Закуривая, удивилась. И обрадовалась вдруг. Ей это понравилось. Было в этом что-то отдохновенное — перестать быть сторожевой женой и увидеть за обнаженной моделькой — человека.

— Хм. А хорошо.

— Извините, — в полутемном коридоре мелькнул халатик, щелкнула задвижка в туалете.

Наталья курила, ждала, когда та выйдет и вымоет руки. И наконец, кивнула, показывая на табуретку в углу у окна. Там была тень, свет лампы кружком ложился на середину стола. Девочка села, опуская лицо и поправляя вырез на груди. Ничего себе, удивилась Наталья, экое ребенку богатство. И ломая, затушила сигарету в граненой пепельнице.

— Ты… И сколько уже?

— Три. Почти.

— Ох, черт.

В полумраке за теплым светом Наталья наполовину видела, наполовину вспоминала — тени под глазами, впалые высокие скулы, обметанные сухие губы. И эта грудь. И ее — извините, и бегом в туалет. А он дурак, знает ли? Понял ли? Чтоб не молчать, спросила утвердительно:

— Отец — Каменев?

— Не знаю, — ответила Инга.

Наталья открыла рот. Дернула за шнурок, поднимая лампу. Свет расширился, открывая хмурое лицо, сведенные упрямые брови над черными глазами в жестких густых ресницах.

— Вот это номер. Как не знаешь? Погоди, ну да, я понимаю, как. Но мне зачем говоришь это?

— Это правда.

— И ему ты ее скажешь? Свою правду?

Глаза на худом лице полыхнули испугом. Руки смялись на столе, стискивая друг друга.

— Нет! Я не скажу ему, нет! Пожалуйста, и вы не говорите, ладно? Мне просто домой, ужасно хочу домой, там Вива одна, у нее Саныч, конечно, но меня же там нету, и я соскучилась.

Пухлые губы задрожали. Ошеломленная Наталья мягко спросила, собираясь с мыслями:

— Тебе лет сколько?

— Семнадцать. И три месяца.

— Господи. Да вы с Лилькой ровесницы почти. Как же тебя. Что вообще происходит?

— А можно я поем? — попросила Инга, глядя на теплую кашу в стеклянной посудине, — извините. А то тошнить же будет.

Наталья подвинула к ней кашу и стакан с молоком.

— Ешь. Расскажешь?

— Немножко. Не потому что. А просто там сильно много всего.

— Да. Да. Скажи, Инга, а ты его любишь?

Ложка повисла над столом, исходя тонким вкусно пахнущим паром.

— Кого?

Наталья махнула рукой и расхохоталась, всхлипывая и вытирая накрашенный глаз.

— Все. Я поняла. Ничего не поняла, но ладно. Ешь свою кашу. Я тебе постелю пойду.

Сначала они сели в большой комнате, где полированные плоскости стеллажей, шкафов-купе и большой телевизор в нише. Но Наталья увидела, как девочка затравленно не знает куда смотреть, тут везде был Петр, везде Каменев — на больших фотографиях в красивых рамках, на портрете жены с его летящей росписью в углу холста. На висящих спортивных дипломах с его фамилией, и экзотическими какими-то битами и кожаными рукавицами в углу на тумбочке, Инга такие видела в американском кино, про бейсбол. И продолжая удивленно жалеть, Наталья увела ее в маленькую комнату, где в ногах тахты лежал сложенный пушистый плед, а в головах валялся потертый плюшевый слон с порванным хоботом. Усадила в большое кресло. И села напротив, вертя в руках игрушку.

Инга рассказывала, вздыхая и останавливаясь, подбирала слова, чтоб не обидеть и не запутать слушательницу. Взглядывала быстро, мучаясь тем, что приходится говорить больные, по ее мнению, ужасные для любящей женщины вещи. Но та тихо слушала, гладя слона по большой голове, кивала. И только раз подняла лицо, внимательно глядя на разгоревшиеся щеки. Когда Инга рассказала про Сережу, немножко.

— Вы меня простите. Я виновата, да. Бегала за Петром, влюбилась. Придумала себе.

— Ты своего Сережу любишь, я вижу.

— Люблю. Очень. Но Петр. Он просил помочь. Я видела, он говорит правду. Понимаете, я думала, а что я могу? Но потом подумала, если могу, ну да. Значит, надо.

В соседней комнате мурлыкал телевизор. Было тут уютно и тихо. И на тахте, Инга только сейчас поняла и вздрогнула — валялась рубашка Петра, он в ней вчера был. Подняла на Наталью встревоженные глаза:

— Он тут, да? Ночевал тут?

— Да. Я удивилась. Потому и пришла сегодня, любопытно мне стало.

— А мне сказал, к другу уехал.

— Пустое, — Наталья махнула рукой, — соврал, чтоб ты не ревновала. Кому он там, у друзей-то. Нету у него сейчас друзей. Одни вон собутыльники.

Она подумала, что исповедоваться перед девочкой не хочет, да и не нужно это. Если не глупа, поймет сама, после подумает. А глупа — так к чему воздух сотрясать. Тем более, сама Наталья еще не понимает о себе-то. Но все равно сказала:

— Он сейчас попробовал выбрать дорогу. Новую. Но он всегда был слабым, понимаешь? И снова ищет, кто будет его толкать, тащить за руку, нести его горести всякие. Тебя выбрал. Я не пугаю, нет. Если бы мне сказала другое, про беременность свою, я б и говорила с тобой по-другому. А так — ты со мной честно. И я с тобой тоже. Я из-за него не состоялась. Как человек. Бросила институт. Стала просто женой. Жаловаться не буду, не дай Бог тебе узнать, каково это — быть женой художника и бабника одновременно. И сейчас я просто ушла в сторону, пусть, если решил, вытянет сам. А он видишь, опять ищет. Эх. Да что говорить. Да. Я его жалею. Но держать, утешать, вытирать ему сопли уже не могу. Пятнадцать лет только этим и занималась.

Инга молчала. Вроде бы красивая женщина напротив говорила ей правду. Ну может что-то умалчивала, Инга знает, так можно. Но ее правда была такой безнадежной. А он, она ведь видела его картины. И четко поняла разницу между теми, что были до нее, и этими, написанными в последний год.

— Он очень талантливый, — сказала, как попросила о чем-то.

Наталья кивнула, гладя плюшевый бок игрушки.

— Очень. Я знаю. Но пойми, это его путь и его ноша. Да что ты. Ты маленькая совсем еще. Точно решила не говорить?

Теперь кивнула Инга. И обе не стали проговаривать вслух это вот, женское. Два предполагаемых отца. Можно умолчать об одном, и вынудить Петра к каким-то действиям. Можно было бы. Но, признавшись Наталье, Инга все точки над «и» расставила четко. И та с удивленным уважением тайно разглядывала темное решительное лицо.

Встала, кладя на тахту слона.

— Поспи. Завтра все решим. Если надо, билет поедем, купим с тобой. Думаю, на текущие поезда — без проблем, или к проводнику я подойду.

У себя в спальне Наталья села перед зеркалом. Аккуратно снимая макияж, подумала об очевидном, таком простом, о чем в присутствии этой девочки не думалось, а без нее — пожалуйста: может быть, она вообще все врет, и через пару месяцев Петруша скажет, ах, прости дорогая, вот у меня новая молодая жена. Почти ровесница Лильки. Но мысль эта не взволновала ее, да пусть что хочет, то и делает. Может, оно и к лучшему будет, и она, наконец, отдохнет.

Наутро она снова кормила Ингу, картофельным пюре с тушеным мясом. Сидела напротив, поражаясь и внутренне смеясь сложившейся ситуации. Никогда раньше мужниных любовниц она в семью не принимала, хотя видела, так делают многие. Ее подруга, бывшая теперь, Ирка, куря на балконе, вполголоса как-то философствовала:

— А что такого-то? Все равно после к жене бегут, ах, моя родная, ах, милая, то все хлам и тлен, одна ты мне звезда путеводная. Ну, так хоть знать, с кем вошкается.

— Сводный отряд поблядушек Каменева, — усмехнулась тогда Наталья, — на первый второй рассчитайсь.

— Фу ты циничная какая, Натали.

— Уж какая есть, Ириш.

И вот теперь сидит напротив смуглая, беременная, возможно, от ее собственного когда-то возлюбленнейшего мужа…

— Ах, черт! — она со стуком положила на стол чайную ложку.

Инга перестала жевать и глаза сразу стали испуганными. Наталья махнула рукой, смеясь:

— Я так. Доедай.

Ушла в спальню, упала на мягкий пуфик, разглядывая себя в зеркале. Как ты сказала, дорогуша? Привычное такое — возлюбленнейший… Смеялись еще, вместе, после любви. А теперь вспомни, как он тебя обкладывал сетями, как настойчиво добивался. Пару лет потратил, чтоб завоевать. И точно ли ты его так сильно любила? Или как в том анекдоте, решила, ему проще дать, чем объяснить… Он тебя взял по всем правилам крепостной осады. Потому что он так хотел. И был в этом методичен и терпелив, упорен и энергичен.

— Твою бы энергию, Петенька, да в твой бы талант, — сказала зеркалу.

В мастерских стояла сонная тишина, хотя давно уже прошло утро, и время нехотя подбиралось к полудню. По лестнице они поднимались вместе. Наталья, идя позади, сказала вполголоса:

— Я тебя доведу и уйду. Чтоб никто не зацепил вдруг. Если надо будет, насчет билета, звони, поняла?

— Да. Спасибо. А ему… — Инга замялась, у входа в гулкий большой зал, — если он спросит, я где ночевала, что сказать?

— Да скажи правду. Делов-то, — Наталья подбадривающе улыбнулась, осторожно обходя рассыпанные на полу грязные пластиковые тарелки.

Дверь в мастерскую Петра была прикрыта, и, берясь за ручку, Инга повернулась в сумраке коридора.

— Спасибо вам, Наташа. Вы хорошая.

— Иди уже.

Наталья отступила в сторону, чтоб Петр, если не спит, не увидел ее. А Инга, открывая дверь, ступила внутрь.

Но Петр не спал.

Увидев ее на пороге, оторвался от подоконника, потирая густую щетину на подбородке. Усмехнулся, щуря исподлобья налитые кровью, и вдруг маленькие, с сильного похмелья, глазами.

— Так. И кто же это у нас? Южная охотница явилась?

— Я… — Инга отпустила дверную ручку, с удивлением глядя на подругу Виолу, что красная, сидела на диване, напряженно сложив ногу на ногу, и покачивая сапожком.

— А что? — с вызовом сказала внезапная Виолка, — если она такая дура, я сказала сама! А то лезут, а после чистенькие, да?

Инга прислонилась к стене. Ее снова тошнило, но некогда-некогда. Глухим голосом переспросила:

— Сказала что?

— Что надо, то и сказала! — Виолка вскочила и стала теснить ее к стене, делая очень страшные глаза, — и вообще молчи, у нас с Петром серьезный разговор! Про тебя.

— О, да-а, — подхватил Петр, — очень серьезный, такой классический разговор. С претензиями ко мне, от московской прописки, до алиментов! А того не знает твоя подружка, что я в курсе!

Он подошел, нависая над барышнями. Повторил, обдав их волной перегара:

— В курсе! Что обвинения в мою сторону — чистый пшик. Потому что Инга, о Инга, о, девочка, могла там с кем угодно! Вы, барышни, хоть бы договорились сперва, что мне предъявлять.

Инга молчала. Виолка вдруг заговорила быстро и несвязно, не отводя испуганных глаз от темного лица подруги. Что-то насчет, хотела как лучше, по справедливости. И вообще. И жалко.

И заревела в голос, старательно рыдая и закрывая руками сухие глаза.

Сумка, подумала Инга с невыносимым облегчением, вон она стоит. Ее надо взять. Какие у него красные губы. И подбородок этот. А кошелек в кармане. И куртка. Джинсы. Только сумка вот. Держась за мысль, она осторожно обошла Петра и плачущую Виолку, нагнулась и подцепила длинную ручку. Колесики послушно затарахтели.

— Ты куда это? — вдруг удивился Петр, — нет, стой. Ты скажи! Мне тут, некоторые, предъявляют. А ты так просто уйдешь и…

— Что ты хочешь? — закричала Инга, — что? Что сказать?

— Ты мне! Что я, видите ли, отец, да? — он шел сбоку, привычно взмахивая рукой, косил налитым глазом.

Инга остановилась у двери. Сказала, как малому ребенку, разделяя слова и ничего не видя от невыносимой злости:

— Может быть ты, Каменев. А может быть и Сережа Горчик. Двое вас, понял? И пошел ты, со своей московской пропиской!

Выскочила, гремя сумкой. Виолка следом заорала с облегчением:

— Дура ты, Михайлова, вечно влезешь! Подожди, я с тобой.

Дребезжа сумкой по неровному полу, Инга отрывисто огрызнулась на подругу:

— Я тебя убью, выйдем, и убью, паразитка чертова.

Наталья шла впереди, смеялась, откидывая голову с красиво летящими короткими волосами.

— А он такой, а, а, как это, я, да, ой Виолочка-девочка, да что вы такое! — трещала Виолка, поспешая рядом и глядя в спину Натальи, — козел, ну козел, а еще художник, тьфу на него, Михайлова. Не достоин. А это кто? Это с тобой пришла, да?

— Это жена козла, — оглянувшись, представилась Наталья, — ну, куда, на вокзал, что ли? Я подброшу.

Петр топтался в дверях, разводя руками и непонимающе глядя, как свет размывает три силуэта.

— Девочки. Я что-то… кажется, я. Бля. Девочки.

Через сутки Инга была дома. Сидела в кухне, теплая и уставшая, счастливая от Вивиной любви и нажаренной Санычем свежей рыбы. Держала в ладонях кружку с травяным чаем. Хотела кофе, но Вива встревоженно запретила, потому что не помнила, а можно ли девочкам в таком положении кофе, вот завтра узнаю, и будешь пить, или не пить, детка.

И наконец, в сто двадцать пятый раз поцеловав темную макушку, села напротив, складывая руки на столе.

— Ба, — на всякий случай сказала сонная Инга, — ты перестань.

— Да я не начинала еще. Ты наелась? Не совсем еще спишь? Или утром все рассказать?

— Нет. Вы давайте сейчас говорите. А завтра я буду рассказывать, там полно всего.

— И про Виолочку, да? Ты чего смеешься?

Инга махнула рукой. И потребовала:

— Ну? Обещали секрет же. Давайте.

Саныч в углу кашлянул и замолк, предоставляя Виве право на говорение.

На стене мерно тикали часы. Рядом висели смешные пучки травы, Инга приносила их с горных полян, чтоб зимой пахли тонко и нежно. Штора в мелкий цветочек закрывала окно, а за ним тихо спала веранда, под сенью кружевной альбиции.

Мы там жарили картошку, думала Инга, и ели. Пили компот. Я поеду, к нему. Надо найти Мишку, пусть скажет, как там и что надо сделать. Если нельзя, пусть передаст от меня письмо. Я подожду, если нельзя сейчас, и поеду потом.

И ласковая дремота вдруг улетела, потому что Вива сказала это же имя.

— Миша ваш, Перченко, он заходил, когда тебя не было.

— Что? — Инга поставила чашку на стол.

— Детка, он попросил, чтоб ты ни в коем случае не совалась. Его слова. Сережа ему передал, сказал, что… ты извини детка, Инга, что он не хочет. И не надо чтоб ты приходила, и писала, он не будет отвечать. Поняла? А еще Миша сказал, он тоже написал свидетельские, и когда будет суд, его вызовут. Тебе тоже придет повестка…

— Да…

— Но чтоб ты не ехала. Ты поняла?

Чай в кружке был темным и очень хорошо пах. Будто там, в обведенном фарфором маленьком озере жили все травы, их травы.

— Да…

Инга думала о том, что решение, которое она приняла, правильное. Но если придет повестка. И ее вызовут. И надо будет вставать, вслух говорить то, что она написала…

Вива проводила глазами быструю фигуру и расстроенно уставилась на Саныча.

— Бедная девочка. Говорить ей все? Или, может, завтра?

— Говори, — велел Саныч, приглаживая волосы, — а говори, увидишь, оно будет лучше.

Часы тикали. Вива ковыряла край скатерти, нервно слушая журчание воды и шаги в коридоре. Наконец, Инга вернулась, с мокрым лицом и красными глазами. Села и осторожно взялась за кружку дрожащими пальцами.

— Так что… — продолжила Вива.

Инга затравленно посмотрела на бабушку:

— Еще не все, что ли?

— Мы продаем дом, — обыденным голосом договорила та, — и Саныч продает тоже. Ему работу предложили очень замечательную, в Керчи. В том самом училище, откуда сбежал твой ненаглядный Сережик. И пока ты ездила по своим столицам и художникам…

— Ба! Ты же сама! подожди. Как это продаем?

Она оглядела торжественных взрослых. Саныч кивнул и вдруг улыбнулся, сверкнув коронкой. Выпятил грудь, кладя на колени тяжелые руки.

— Саныч присмотрел недостроенный дом. Большой. Мы его покупаем и начинаем новую жизнь. Потому что там ему обещали нормально платить, раз. А еще нужно где-то нормально растить ребенка, а у нас тут не развернуться. Два. Ну и еще извини, конечно, пусть все эти повестки сюда и идут. А мы там будем.

Вива задрала подбородок и резко поправила волосы, втыкая покрепче деревянные шпильки.

У Инги закружилась голова. Мир тронулся с места, взлетел и разорвался, будто тысячи бабочек заметушились, щекоча нос и губы, кидаясь в глаза. И совершенно было непонятно, это — как. Хорошо или плохо. И чего же тут больше. Даже перечислить, загибая пальцы, она не могла. То кидалась в лицо бабочка мысль о том, что — не хочет, запретил, и не напишешь, не ответит ведь… То невероятное облегчение от слов Мишки, что он поедет, он встанет и скажет. А ей — не надо. И вдруг она посмотрела на Саныча и перевела взгляд на яркое лицо Вивы. Эти двое. Они счастливы. Как хорошо… а еще Керчь. Их с Сережей город. И полынь. Море под мягкими рыжими обрывами. Ветер с пролива.

Хорошо.

Плохо.

Грустно.

Прекрасно.

Печально.

Какая тоска.

Счастье какое…

Люблю его.

Что же? Как?

— Эй, — Саныч дернулся, вскочил, подхватывая мягко сползающее со стула тело. Вместе с Вивой дотащили до спальни, уложили, накрывая одеялом.

— Воды неси, быстро! Тоже мне, Асклепий, говори, говори… Детка, ты как? Попей.

Инга открыла глаза и взяла бабушку за руку.

— Графиня изменившимся лицом.

— Что?

— Шутка это. Я в обморок упала, что ли?

— Упала, да. Почти. Саныч не дал, упасть.

Саныч маячил за Вивиным плечом, сводил брови, озабоченно держа в руках кувшин с водой.

— У нас там все новое будет, да?

— Что захочешь, детка. Что захочешь нового, то и будет новым. А что заберешь, то все твое останется.

Вива засмеялась, садясь удобнее и гладя ее руку. Инга успокоенно закрыла глаза. Вот и славно. Не зря ей казалось, что тут как-то не так. Они выросли из маленького Лесного, теперь им пора туда, где много места, много морской воды, и постоянные ветры, то веселые, а то дикие.

И вдруг там — счастье.

Елена Блонди. Керчь.

Content

Блонди Елена
Инга

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38