Олег Беликов

Будни детектива Нахрапова

Вахтанг Александрович Харатишвили

Частный детектив Нахрапов стремительно ворвался в рабочий кабинет и с разгона плюхнулся в свое излюбленное кресло. Его помощник Николай Бобров такой прыти от своего шефа никак не ожидал и сильно удивился. Лицо частного детектива светилось от радости. С белого плаща Нахрапова стекали потоки дождевой воды, и под его ногами мгновенно образовалась изрядная лужа. Кабинет пересекла цепочка грязных следов. Всегда аккуратный и подтянутый, детектив Нахрапов в вопросах соблюдения чистоты и порядка был требователен не только к себе, но и к окружающим. Должно было случиться что-то совсем уж невероятное, чтобы заставить его изменить своим привычкам.

– Что-то случилось, Родион Романович? – поинтересовался недоумевающий Бобров у взбудораженного Нахрапова.

– Всё, Коля, мы со своей задачей справились! В отношении кладовщика возбудили уголовное дело! – радостно ответил сыщик.

Вот уже два месяца частный детектив Нахрапов и его помощник занимались расследованием хищений в супермаркете «Двойка». Руководство торговой сети не хотело огласки, поэтому обратилось в частное сыскное бюро, а не в правоохранительные органы. Товар в супермаркете исчезал в неизвестном направлении: время от времени выяснялось, что того или иного товара продано гораздо меньше, чем указано в накладных, но на складе его уже нет. Куда же он девался? Дело оказалось запутанным, и потребовалось немало сил и сноровки, чтобы вывести мошенников на чистую воду. Найти вора в коллективе из ста человек было делом сложным и кропотливым. Подозревали всех – от администратора зала до уборщицы, от менеджера по поставкам до завскладом и рядовых грузчиков. Шаг за шагом детективы разматывали ниточку хищений, и, в конце концов, она привела их к кладовщику Петрову. Две недели потратили сыщики на выявление механизма хищения, и вот теперь уголовное дело в отношении Петрова было возбуждено. А это означала выплату гонорара, возмещение всех расходов и, как было обещано руководством «Двойки», изрядные премиальные! Теперь Боброву была понятна радость Нахрапова, и он ее искренне разделял.

– Родион Романович, а Вы уже отчитались в «Двойке»? – поинтересовался помощник.

– Ещё нет. Сейчас составлю отчёт и буду встречаться с руководством. А ты пока рассортируй чеки, квитанции и про бензин не забудь. В общем, сосчитай, сколько мы потратили на ведение этого дела, – распорядился Нахрапов.

Сводить дебет с кредитом и готовить финансовый отчёт Боброву нравилось: это означало, что работа сделана и пора получать гонорар. Можно было строить планы, как распорядиться деньгами и даже загодя присмотреть в магазинах нужные вещицы – а это очень даже приятные хлопоты!

Николай с головой окунулся в расчеты, а довольный Нахрапов ещё долго расхаживал по кабинету, разнося грязь из угла в угол.

Детективное агентство Нахрапова убыточным, конечно, не было, но похвастаться стабильным заработком оно, к сожалению, не могло. Бывали времена, когда удавалось неплохо подзаработать, а бывали и совершенно «пустые» недели и даже месяцы, когда детективы изо дня в день приходили в офис, отсиживали положенное время, но не зарабатывали ни копейки. Сегодня был поистине счастливый день!

Мысленное ликование Нахрапова прервал настойчивый стук дверь. Стол Боброва стоял у входной двери, поэтому Николай обычно и встречал посетителей.

На пороге стоял высокий мужчина в дорогом стильном костюме. Короткая причёска была аккуратно уложена и закреплена лаком. Золотистая оправа очков придавала посетителю вид обеспеченного, уверенного в себе мужчины. Впрочем, сейчас он был явно чем-то сильно встревожен.

– Я не ошибся, это частное детективное агентство? – спросил посетитель, не переступая порога.

– Совершенно правильно, частное детективное агентство Нахрапова, – ответил Бобров и пригласил гостя войти.

– Родион Романович Нахрапов, частный детектив, – представил шефа Николай и добавил: – А я его помощник, Николай Бобров.

– Харатишвили Вахтанг Александрович, – с достоинством отрекомендовался посетитель. В его голосе звучал легкий, почти неуловимый акцент. – Можно присесть?

– Да-да, пожалуйста, – спохватился Нахрапов и указал клиенту на кресло для посетителей.

Непринужденно устроившись напротив детектива и закинув ногу за ногу, гость неожиданно спросил:

– А Вы хороший детектив?

– Знаете, я как-то не привык себя хвалить… Если нас Вам рекомендовали, значит, люди довольны нашей работой, – уклончиво ответил Нахрапов.

Неожиданный вопрос застал сыщика врасплох, и он несколько смутился.

– Я был уверен, что Вы именно так и ответите, – удовлетворенно кивнул Харатишвили. – Да, мне рекомендовали вас обоих как хороших специалистов. Кто, не имеет значения, но мнению этого человека я доверяю. Извините, что не позвонил заранее, просто был рядом и решил зайти.

– Вам повезло, Вахтанг Александрович. Застать нас на месте сложновато – специфика работы, понимаете ли… – слукавил Нахрапов. Да, они с Бобровым иногда целыми днями разгадывают кроссворды каждый за своим столом, мучаясь от безделья и досадливо поглядывая на молчащие телефоны. Но посетителю об этом знать не обязательно. Надо же как-то «держать марку»…

– Я к вам вот по какому вопросу, – начал гость после минутной паузы. – Я покупаю дом. Дом постройки начала прошлого века, но сохранился хорошо, расположен в красивом месте на окраине города. Меня всё устраивает – и цена, и техническое состояние, и, как я уже сказал, месторасположение. Но когда я захотел познакомиться с соседями и попытался расспросить их, кто там жил раньше, я словно наткнулся на ледяную стену. Вначале мне казалось, что дело во мне. Мало ли какие люди в наше время покупают дорогую недвижимость? К ним часто относятся с недоверием. Но потом почувствовал – соседи не хотят говорить о самом доме! И я даже не догадываюсь, почему! Его продает агентство недвижимости, о продавце они знают только паспортные данные и то, что дом достался ему в наследство. Сам хозяин живёт в другом городе и здесь практически не бывает. В наше время, приобретая недвижимость, нужно быть очень осторожным. Мало ли что может случиться, не так ли?…

– Вполне с Вами согласен, – кивнул Нахрапов. – Очень часто бывает, что имущество приобретено добросовестным покупателем, но потом вдруг объявляются другие лица, имеющие на это имущество такое же право, как и продавец. Или на проданной жилплощади прописано несколько человек, и попробуй еще их повыписывай! А если еще несовершеннолетние дети…

– Вот и я о том же, – прервал детектива Харатишвили. – Я вижу, меня не обманули. Вы действительно знаете свое дело, не приходится объяснять лишнего.

– Вы хотите, что бы мы разузнали историю этого дома? – поинтересовался частный детектив.

– Да, я хочу, чтобы вы выяснили всё, что с ним связано – начиная с момента постройки и до сегодняшнего дня. О деньгах не беспокойтесь, я умею ценить профессиональную работу. И постарайтесь узнать, чем я так пугаю соседей. Почему они не хотят со мной разговаривать? Поверьте, для меня это очень важно! – акцент в голосе Харатишвили стал заметнее, выдавая волнение, хотя он, судя по всему, умел держать себя в руках. – Я человек в городе известный и, без ложной скромности, влиятельный. И не в последнюю очередь потому, что всегда умел находить общий язык людьми. С любыми людьми! А тут – не получается…

Харатишвили, казалось, мгновение колебался, прежде чем продолжить.

– И вот еще что… Я уверен, с юридической стороны с домом все в порядке. Но я вот здесь – посетитель приложил руку к затылку, – чувствую, что дело нечисто… Я чувствую опасность. А меня это чувство никогда не подводило. Иначе я давно был бы в могиле. В общем так, – резко сменил он тему, – договор купли-продажи дома будет подписываться через три дня, так что времени у вас в обрез. Беретесь? Успеете? – Харатишвили выжидательно посмотрел на Нахрапова.

Сыщики переглянулись, Бобров из своего угла утвердительно кивнул головой, Родион Романович сделал то же самое.

– Берёмся. Только для начала давайте выясним некоторые подробности, – предложил Нахрапов.

– Давайте, – согласился посетитель. – Если вас интересует сумма вознаграждения, то она составит… – Харатишвили достал из кармана блокнот в кожаном переплёте, «Паркер» с золотым пером и написал несколько цифр. Это был щедрый жест: обычно такая работа стоила вполовину дешевле. Однако возражать Нахрапов не стал.

– Так вот, нам хотелось бы выяснить некоторые подробности, – продолжил он через мгновение. – Где расположен дом? Кто его нынешний хозяин? Насколько я понял, по крайней мере, его паспортные данные в агентстве недвижимости знают?

– Совершенно верно. Хозяин, то есть наследник – некто Гаврилов Игнат Семёнович, дом принадлежал его тётке, Соболяк Прасковье Семёновне. Кстати, документы бюро технической инвентаризации датированы 1996 годом, прежний технический паспорт на дом был утерян. В БТИ сказали, что в архиве был пожар и сгорели документы по всей улице. Потом техники выезжали на местность, восстанавливали планы и техпаспорта. После восстановления в бумагах указана только последняя хозяйка – Прасковья Соболяк, а кто жил там раньше, неизвестно. Если бы документы не пропали, я мог бы и по своим каналам разузнать об этих людях все, что мне нужно.

– Интересное уточнение… – задумчиво протянул Нахрапов, а сам подумал: «Да, у этого человека нашлись бы нужные знакомства на самых высоких уровнях… С ним надо работать очень аккуратно».

– А где расположен дом? – со своего места поинтересовался Бобров.

– На улице Щедринской, бывшая Солнечная. Щедринская, 12. Только учтите, через три дня мы совершаем сделку у нотариуса, поэтому будьте любезны, поторопитесь!

– А Гаврилов приедет заключать договор? – спросил Нахрапов.

– Нет, Гаврилов не приедет. Сделку купли-продажи будет оформлять агентство по доверенности.

– А его адреса у агентства случайно нет? – спросил Бобров.

– Случайно? Нет, – в голосе Харатишвили звучала ирония. – Свой номер телефона он им тоже не оставлял, связывется с агентством сам. Больше, к сожалению, я ничего не знаю, – с этими словами посетитель поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен. – Да, кстати, вот аванс на необходимые или непредвиденные расходы, а остальное – по окончанию дела.

Харатишвили протянул частному детективу запечатанный конверт и вышел из кабинета. Бобров закрыл за ним дверь.

– Ну что скажешь, коллега? – спросил помощника частный детектив, распечатывая конверт.

Аванс был щедрым.

– Не зря у меня левая ладонь уже два дня чешется! – обрадовался непосредственный Бобров. – И из «Двойки» скоро деньги будут, и аванс от нового клиента… Всегда бы так везло!

– Рано радоваться, Коля, – охладил помощника Нахрапов. – Аванс пока трогать не будем. Сначала разберёмся, что к чему, потом посмотрим. Об отчёте, кстати, не забудь на радостях. Давай уже закончим с «Двойкой», а тогда пойдём кофейку попьём и о новом деле поговорим.

– С удовольствием, Родион Романович! Я ко всему всегда готов – хоть отчёты писать, хоть кофеёк пить! – шутливо отрапортовал Бобров.

Сыщики дружно расхохотались.

Тактика и стратегия

Через полчаса, освободившись от рутинного составления отчёта, частные детективы входили в кафе, расположенное неподалёку от офиса. Здесь их хорошо знали.

– Добрый день, Инночка! – в один голос поздоровались сыщики с барменшей, симпатичной светловолосой девушкой.

– Добрый день, неутомимые труженики частного сыска! – улыбнулась она. – Что будете заказывать – коньяк или кофе?

– Коньяк ещё рановато, хотя повод, кажется, есть… Но лучше мы пока по кофейку! – ответил за двоих Нахрапов.

За несколько лет Инна неплохо изучила своих клиентов и обычно с первого взгляда безошибочно определяла, как у них идут дела. Благополучное завершение дела сыщики обмывали коньяком, если все шло наперекосяк – заливали неудачу водкой, а в перерывах между празднованиями или разочарованиями литрами поглощали кофе. Сегодня был как раз такой день: когда впереди работа, о спиртном не могло и быть и речи.

Столик у окна, за которым любили сиживать сыщики, был свободен. Вскоре подошла Инна с подносом, на котором стояло две чашки с ароматным напитком: горький натуральный для Нахрапова и эспрессо для Боброва. Вкусы сыщиков хозяйка давно знала.

– Что нового на фронте борьбы с преступностью? – поинтересовалась она.

– Да всё так же – нас бьют, а мы крепчаем! – отшутился Бобров. – Пока существуют преступления, мы без работы не останемся. А не будет преступлений – всегда найдутся ревнивые мужья, желающие знать, что делают их жёны. Твой-то хоть не из таких?

– Нет, мой хороший! Он меня совершенно не ревнует! – неожиданно искренне ответила девушка. Но спохватившись – что это за сантименты при посторонних? – она быстро расставила чашки и вернулась за стойку. Детективы сделали по глотку: кофе, как всегда, был великолепный.

– Ну, как тебе Вахтанг Александрович? – поинтересовался у помощника Нахрапов.

– Хозяин жизни. Из тех людей, от которых просто разит богатством и властью, – ответил Бобров. – Уверен в себе. Похоже, всего добился собственными руками. Не любит недоговорок, предпочитает держать любую ситуацию под жестким контролем.

– Согласен. Если бы он еще нас не дергал каждый час и пореже интересовался ходом расследования…

– Да, за такие деньги может и начать требовать ежеминутные отчёты, – помрачнел Николай. Мелочной опеки он не любил. Нахрапов всегда давал ему относительную свободу действий, доверяя его сноровке и интуиции, но оказывался рядом, когда этого требовала ситуация. А если что-то шло не так, шеф никогда не упрекал своего помощника за промахи, а наоборот, подбадривал, зная впечатлительность Николая и его склонность к самоедству. Вот и сейчас, увидев изменившееся лицо помощника, Родион Романович дружески хлопнул его по плечу.

– Да ладно тебе! В первый раз, что ли?… Лучше скажи мне, с чего бы ты предложил начать.

За многие годы сотрудничества у сыщиков выработалась привычка вместе составлять план необходимых действий и строго следовать ему, согласовывая свои действия, а если ситуация выходила из-под контроля, ранее принятые решения пересматривались и утверждались новые. Начиналась работа над каждым новым делом всегда одинаково: с обмена мнениями и предложениями. Первым обычно высказывался Бобров, Нахрапов лишь подводил черту под рассуждениями помощника, изредка поправляя или критикуя его.

– Как всегда, Родион Романович: установить контакт с соседями, покопаться в архивах, сходить в БТИ. Где-нибудь хвостик ниточки подцепим, дальше – дело техники. Через адресный стол установим наследника… как его там?… Игнат Семёнович? – спросил Бобров шефа.

– Да, Гаврилов Игнат Семёнович, а тётка, бывшая хозяйка – Прасковья Семёновна Соболяк. В БТИ могут быть документы на её имя, если наследник ещё не принял наследство.

– Можно и при совершении сделки переоформить документы, – пожал плечами помощник.

– Можно, – согласился Нахрапов. – Но это еще день-два. Нет, по всей вероятности, дом уже переоформлен на нового владельца, иначе бы Харатишвили так не торопился.

– Согласен, – кивнул Бобров. – Какие будут указания на этот счёт?

– Я сейчас отвезу отчёт в «Двойку», побеседую с руководством и попробую сегодня получить честно заработанные деньги. Оттуда заеду в БТИ и попытаюсь что-нибудь разузнать или заполучить документы. Там у меня есть знакомые. А ты дуй на Щедринскую, пообщайся с соседями, – напутственно произнёс Нахрапов. – Не мне тебя учить, как с бабульками на лавочках беседовать. И загляни в уличный комитет, может, там что знают. В нем обычно самые языкатые бабки развлекаются общественной деятельностью. В общем, поступай в соответствии с обстановкой, если что – звони.

– Кто на машине? – поинтересовался помощник.

На второй автомобиль детективы еще не заработали, и старым красным «опелем» пользовались по очереди. В большинстве случаев на нём выезжал Нахрапов, а Бобров добирался до нужного места общественным транспортом.

Но, к удивлению помощника, Родион Романович решил иначе:

– Сегодня ты бери машину, тебе на окраину добираться. А то ведь только на дорогу убьешь полдня, а у нас времени в обрез.

Такой щедрости от шефа Бобров не ожидал.

– А как же Вы? – для приличия спросил он.

– Обо мне не беспокойся, мне много ходить не придется, – успокоил помощника Нахрапов.

Допив кофе, детективы разошлись в разные стороны.

Работа над новым делом началась.

Однокурсница

Сдав отчет о проделанной работе руководству супермаркета «Двойка» и получив честно заработанный гонорар, Нахрапов отправился в БТИ.

В узких коридорах люди сновали из кабинета в кабинет, словно муравьи в муравейнике. Казалось, в этом хаотичном движении не было ни смысла, ни логики. Однако эта суета только на первый взгляд напоминала броуновское движение: в ней был особый, не сразу заметный ритм и своя закономерность. Из кабинетов поменьше люди переходили в просторные офисы начальников, где выстаивали длинные очереди в надежде заполучить вожделенную подпись. Оттуда возвращались в кабинеты рядовых сотрудников, и, снова выстояв очередь, предъявляли техникам разрешающие визы. Далее их путь лежал на второй этаж – там их дела согласовывались с иным руководителем, без чьей подписи документы были недействительны. Естественно, очередь была и там, и посетители коротали время в беседах о жилье и недвижимости. В таких разговорах нередко можно было получить дельный совет, как вести себя с тем или иным чиновником или как ускорить процесс сбора документов. Обменявшись опытом, люди вновь разбегались по кабинетам, и нужно признать, некоторые советы сильно облегчали жизнь тем, кто впервые попал в подобный человеческий муравейник и уже отчаялся получить вожделенные бумаги.

Но, как водится, иногда на определённом этапе бюрократический механизм давал сбой, и начиналось хождение по кругу: кабинеты, очереди, подписи… Без знакомств в бюро технической инвентаризации делать было нечего – проведя здесь несколько дней, ты оставался все на том же месте. Нахрапову было проще: в отделе юридического сопровождения работала его давняя знакомая, Римма Эдуардовна, не раз выручавшая его в запутанных «бумажных делах».

Перед кабинетом юриста толпилась очередь, толкаться в которой у Нахрапова не было ни желания, ни времени. Не обращая ни на кого внимания, сыщик уверенно проследовал сквозь толпу и без стука распахнул дверь. У Римминого стола народу было не намного меньше, чем под дверью ее кабинета: люди окружили его плотным кольцом, наперебой задавая вопросы и протягивая ей всевозможные бумажки. Отбиваться от посетителей у Риммы не было сил. Приподняв голову на раздавшийся из-за открытой двери шум, Римма Эдуардовна увидела знакомое лицо. Извиняясь, она развела руками: сам видишь, не выпустят… Нахрапов понял: надо брать инициативу в свои руки.

– Римма Эдуардовна, вы готовы? Директор ждёт на совещание, – отработанным начальственным голосом произнес он.

Посетители замерли в ожидании, а Римма благодарно произнесла:

– Да, уже иду.

В кабинете раздался ропот недовольных голосов.

– Не переживайте, граждане, это ненадолго. Подождите, пожалуйста, в коридоре…

Посетители, переговариваясь, стали выходить из кабинета, следом вышли Римма Эдуардовна и Нахрапов.

– Спасибо, Родион, хоть передохну пару минут, – поблагодарила она сыщика. – А то с самого утра такая суета – чаю выпить некогда.

– Всегда к твоим услугам, – галантно ответил сыщик. – У тебя всегда такое столпотворение?

– Только в приёмные дни, по вторникам и четвергам. Но в такой день к вечеру кажется, что неделю без перерыва отработала… – вздохнула Римма. – А ты по делу или так?

– По делу, Риммочка, по делу, и без твоей помощи мне не обойтись, – ответил Нахрапов.

– Давай в двух словах. Сам видел, какая ко мне очередь, ты меня и то еле отбил у толпы…

Чтобы объяснить цель своего визита, Родиону Романовичу понадобилось несколько минут.

– Да не дадут тебе ничего эти документы, хотя поднять их из архива несложно. По этой улице документы восстановленные, 1996 года. Помнишь, у нас в 96-м архив горел? То ли короткое замыкание, то ли скачок напряжения… Мороки потом было много, считай, по крупицам бумаги восстанавливали. Я проверю, что там осталось, и если найду что-то для тебя полезное, скажу.

– А если ничего не осталось? – поинтересовался частный детектив.

– Если не осталось, то дело хуже. Придётся тебе ехать в Центральный архив, – ответила Римма.

– Когда тебе перезвонить? – спросил Нахрапов.

– Часика через два. Думаю, что к этому времени документы будут у меня.

Два часа надо было как-то скоротать, и Родион Романович поехал в офис. Не бродить же бесцельно по центру, наматывая круги вокруг БТИ? Лучше уж в спокойной обстановке еще раз обдумать план действий.

Соседка по имени Надежда

Остановившись у обочины, Бобров достал карту города. Карта была старая, улица Щедринская на ней еще именовалась Солнечной.

«Очень интересно, – подумал Николай, – двенадцать лет назад улицу переименовали, двенадцать лет назад в архиве сгорели документы, дом, который нас интересует, тоже № 12. Прямо какое-то магическое число!..».

По обеим сторонам улицы за высокими каменными оградами тянулся ряд живописных особняков. Еще несколько поворотов – и взгляду Боброва открылись пейзажи, достойные кисти художника: справа серебрилась гладь озера, слева просвечивали в золотой и багряной сентябрьской листве разноцветные крыши и вычурные балкончики особняков. Несколько лет назад, устав от городской суеты, богатые и успешные люди начали выкупать недвижимость на окраинах, и на месте ветхих развалюх быстро выросли элитные посёлки. Цены на недвижимость здесь достигали семизначных цифр, и каждый более-менее преуспевший коммерсант теперь считал делом чести поселиться именно в таком посёлке. Видимо, и Вахтанг Харатишвили, добившись чего-то в жизни, решил для подтверждения статуса обосноваться на Выселках, как по привычке назывался этот район.

Николай вздохнул. «В центре бы нам такие дороги, а то сплошные ямы да ухабы, словно после танкового сражения… Да и вообще красиво тут как… Давно я на природе не был с этой работой. Разве что через парк на работу хожу, только оглядываться некогда»…

Покружив по посёлку, сыщик выехал на широкую улицу – это и была Щедринская. Двух-трёхэтажные дома по обе ее стороны были похожи друг на друга, как близнецы, а между ними возвышался великолепный старинный особняк. На фоне современных построек он выглядел как океанский лайнер на фоне утлых рыбацких лодок.

На калитке висела аккуратная табличка «улица Щедринская, 12».

Николай заглушил двигатель и вышел из машины. К его удивлению, дом выглядел так, словно его построили не в начале прошлого века, а всего месяц назад: ни пятнышка, ни трещинки, ни выбоинки в стенах. Вместо традиционного кирпичного забора его ограждала сетка, по которой вились розовые, голубые и белые клематисы.

От калитки вглубь двора вела бетонированная дорожка, вдоль нее росли кусты жасмина, калины и раскидистого можжевельника, на ухоженных клумбах цвели осенние цветы.

«Интересно, кто здесь наводит порядок? – подумал Бобров. – Если в доме никто не живёт, то во дворе должна быть опавшая листва. А здесь как будто кто-то специально ежедневно убирал двор. Может быть, агентство недвижимости наняло дворника?

Дом Боброву понравился, он словно сошел со старинной фотографии. Сколько детей здесь родилось, сколько умерло стариков, сколько печальных и радостных событий пережили эти стены вместе со своими хозяевами!.. Не удивительно, что клиент захотел побольше узнать о его истории.

– С чего начать? – подумал Николай. Оглянувшись, он заметил играющих в песочнице девчушек лет шести-семи.

– Меня возьмёте к себе поиграть? – спросил он у них, поздоровавшись.

Дети смотрели на незнакомца с подозрением.

– Не бойтесь, я не злой дядька, – попытался разговорить девчушек сыщик, старательно улыбаясь. Но результат получился прямо противоположным: дети, побросав игрушки, убежали в ближайший двор.

– Первый блин комом, – хмыкнул Николай, не особо огорчившись. С детьми он ладить не умел и никогда не понимал, что же он делает неправильно. – Ладно. Пройдусь-ка по соседям, может, разузнаю, что к чему.

Бобров подошёл к калитке дома номер четырнадцать и нажал на кнопку звонка. По двору разнеслась соловьиная трель. Камера видеонаблюдения, установленная над звонком, фиксировала каждый шаг чужака. Из дома долго никто не выходил, и лишь минут через пять из переговорного устройства раздался неприветливый женский голос:

– Вам чего нужно?

– Извините, я ищу ваших соседей. Бабу Прасковью, она в двенадцатом доме живет, – ответил Николай.

– Не живёт она уже, – буркнул голос.

– Как не живёт? – притворно удивился Бобров.

– Умерла полгода назад, – пояснила невидимая собеседница.

– Как? Баба Прасковья умерла? – продолжал играть Бобров.

– Подождите, сейчас я выйду, – донеслось из переговорного устройства. Минуты через две калитка распахнулась, и в её проёме возник женский силуэт. Женщина стояла в тени навеса, и рассмотреть её Николай не мог.

– А вы, собственно говоря, кто? – спросила женщина и тут же сама ответила, – Родственник её, что ли?

– Двоюродный племянник.

– А, двоюродный… – протянула незнакомка. – Тогда понятно, почему вы не знаете, что баба Прасковья умерла.

Женщина вышла из-под навеса, и помощник детектива увидел, что она красива: стройная, лет тридцати, с роскошными рыжими волосами и ухоженным лицом. Интересно, Харатишвили к ней заходил? И она тоже не захотела с ним разговаривать? Бобров пока никакой враждебности не заметил. И, кажется, незнакомка пока не собиралась захлопывать перед ним калитку.

– А как она умерла? – поинтересовался Николай.

– Грустная история, – передёрнула плечами собеседница. – Судьба у тетки Прасковьи была – никому не пожелаешь. Тяжело и долго болела, к старости вообще сошла с ума, попала в клинику, там и умерла. Три года провела в психдиспансере. Да вы, наверное, и сами знаете…

– Нет, не знаю. Я ее плохо помню. Видел несколько раз, когда был совсем маленьким. Потом мы отсюда надолго уехали, а я недавно вернулся и решил навестить родню. А оно вон, оказывается, какое дело, – слукавил Николай и переспросил: – А что значит «судьба – никому не пожелаешь»?

– То и значит. Пережила и мужа, и сына, на старости лет осталась одна… Так вы что, в самом деле о ней ничего не знаете? – собеседница пытливо посмотрела на Боброва.

– В самом деле. Говорю же, мы уехали много лет назад, а письма она нам не писала… – продолжал врать Николай.

– Не удивительно, что не писала… Она и с соседями не особо общалась, хотя я иногда забегала в гости к ее племяннику, да и мама моя заходила… Я родилась в восьмидесятом, а мои родители поселились здесь в начале семидесятых. Баба Прасковья тогда уже жила по соседству. Говорят, что её муж ни с того ни с сего повесился, а она мало того, что осталась с ребенком на руках, так еще и всякого-разного наслушалась. Самоубийство-то грех, люди разное говорили. Что пил, что с головой у него было не в порядке, что это она его довела до петли… Но это все ерунда. Мама рассказывала, что жила Прасковья с мужем как все, ссорились они не больше других, руку он на нее никогда не подымал, пил меньше, чем некоторые тут, – женщина неодобрительно повела глазами в сторону видневшегося вдалеке ободранного двухэтажного домика, невесть как выжившего среди особняков. – А сына Прасковья не уберегла, в Афганистане погиб. Мне было года четыре, но я помню, как привезли гроб, как хоронили, а солдаты давали салют на кладбище. Сразу после смерти сына к ней переехали родственники. Но, видать, судьба такая у вашего рода – вся семья погибла в авиакатастрофе году в девяносто шестом. Только племянник Прасковьи в живых остался, он тогда с ними не полетел. Мы с Игнатом одногодки, дружили, вместе в школу ходили. Вот ему и достался дом после смерти бабы Прасковьи. Только он в нём жить не хочет, уехал в другой город. Говорит, с домом у него связаны неприятные воспоминания. Куда он точно уехал, не знаю, только говорил, что сюда уже не вернётся.

От такого количества информации у Боброва голова пошла кругом. Значит так: все жильцы по очереди умирают, и в основном, не своей смертью. Просто заколдованный какой-то дом…

«Надо бы перепроверить всё, что услышал», – подумал помощник детектива, а вслух произнёс:

– Я все это впервые слышу. Игната видел ещё в детстве, сейчас бы, наверное, встретил на улице и не узнал… А где тетку Прасковью похоронили, не знаете? – поинтересовался Бобров у женщины.

– Как же не знаю? Знаю! – ответила женщина. – Если ехать по этой улице, – она махнула рукой в сторону проезжей части, – а затем свернуть вправо и до конца, то прямо в кладбище и упрётесь. Оно хоть и закрыто лет двадцать назад, но родственников подхоронить можно. Там вся ваша родня и похоронена.

– А вы не могли бы показать мне дорогу? – почему-то Боброву не хотелось так быстро расставаться с собеседницей, а уж придумывать предлоги он умел.

– Да как-то… – замялась женщина, – хотя если вы на машине, то почему бы нет?

– Вот спасибо! – обрадовался Николай.

– Подождите, сейчас переоденусь и поедем, – на ходу бросила женщина, исчезая в глубине двора.

Через несколько минут рыжеволосая красавица, переодевшись в джинсовый сарафан, уже сидела рядом с Бобровым и отдавала распоряжения:

– Значит так: сейчас прямо, а потом я подскажу, где направо.

– Спасибо, я с удовольствием буду слушаться ваших команд, – галантно поблагодарил Николай. – Меня зовут Николай, а вас?…

– Надежда, – ответила она.

– Хорошо тут у вас, спокойно, – обычно молчаливому Николаю сейчас молчать не хотелось.

– Вы летом у нас не были, здесь вообще красота! – подхватила Надежда. – У нас здесь и пруд недалеко, отдыхающих летом наезжает – тьма тьмущая! А вы где живёте?

Николай назвал свою улицу, но Надежде это название ни о чем не говорило. Позже она объяснила, что работает здесь же, в центре бывает крайне редко, да и город знает не очень хорошо.

– Ваш поселок, наверное, застраивался ещё до революции? – симпатия симпатией, но о деле помощник детектива не забывал.

– В конце девятнадцатого, в начале двадцатого века, – ответила Надежда. – Это сейчас одни новостройки кругом, а я ещё застала старые дома – такие красивые, с резными башенками, балкончиками! А по стенам вился виноград. Знаете, сколько знаменитостей у нас в посёлке жило? Нам в школе рассказывали, всех я и не вспомню. А сейчас это модное место… Скоро все старые дома снесут, и ничего не останется от того поселка, который я помню… Да что тут говорить, сами всё видите!

– Да, вижу… – Бобров уловил грусть в голосе Надежды, и ему тоже стало грустно. Как-то, поддавшись минуте сентиментальности, он решил наведаться во двор своего детства. Лучше бы он этого не делал… Заброшенные сады с густым малинником, в которых он провел столько счастливых часов, играя с приятелями или читая книги, спрятавшись от летнего зноя, были давно вырублены; горки – любимое место зимних забав на лыжах и санках – срыты, а на их месте возвышался многоэтажный дом. Не было ни детской площадки – теперь перед подъездом стояли автомобили; ни стадиончика, на котором когда-то зимой заливали каток…

– Повезло Вашему родственнику – такое наследство досталось, – произнесла собеседница и тут же спохватилась: – Ой, извините, это у меня вырвалось случайно!

– Да ничего, – успокоил её Николай, очнувшись от воспоминаний. – Как бы там ни было, жизнь продолжается.

– Вот здесь направо и до конца, – скомандовала Надежда.

– Есть, – не удержавшись, козырнул Бобров.

Вскоре показался местный погост с проржавевшими воротами, запертыми на огромный замок.

– Ну, вот мы и приехали. Пойдемте, покажу, где баба Прасковья с роднёй похоронены.

Николай молча повиновался. Кладбище действительно было недействующим, но свежие могильные холмики попадались на каждом шагу. Угадав невысказанный вопрос Николая, Надежда опередила его:

– Я же говорила, что если здесь похоронены родственники, то разрешается хоронить и близких, – и, помолчав, добавила: – Ну, и еще хоронят тех, за кого хорошо заплатят. Новое кладбище далеко…

– Да понятно, – вздохнул Бобров. – Всё, как везде…

На эту тему ему говорить не хотелось, и остаток пути он молча следовал за Надеждой.

– Вот мы и пришли, – подойдя к дальней ограде, произнесла женщина. Помощник детектива остановился у свежего холма с ржавой табличкой.

– Прасковья Семёновна Соболяк. 1935–2008, – вслух прочитал он. – Семьдесят три года. А я о ней практически ничего не знал…

– Зато теперь знаете, – сказала Надежда. – А вот могила её мужа…

Николай перевёл взгляд на покосившуюся могилу без креста. На ней значилось «Степан Ефимович Соболяк. 1933–1972». Рядом было ещё одно захоронение, над которым возвышался небольшой обелиск с пятиконечной звездой и табличкой «Соболяк Андрей Степанович, 1966–1984, геройски погиб, исполняя интернациональный долг». При виде этого надгробия у Николая защемило сердце. Андрей Соболяк был его ровесник, и кто знает, может быть, они встречались на призывном пункте или в военкомате? Бобров хорошо помнил восьмидесятые: он тоже, как и многие тогда, написал рапорт с просьбой отправить их в Афганистан. Мальчишкам хотелось быть героями… Но на их рапорта смотрели сквозь пальцы и отправляли служить туда, где их ждали более рутинные, но не менее важные дела. Николай в Афганистан не попал, а вот Андрей Соболяк… И как поется в песне, «пришел домой в солдатском цинковом гробу…»

«Так мало времени прошло, а мы живём уже в совершенно другой стране, и подвиги этих мальчишек, таких, как Андрей, оказались никому не нужны. Да и выжившие воины-афганцы – тоже…» – думал Бобров.

Надежда молча стояла рядом.

Внутри ограды было ещё две могилы: Гаврилова Пётра Семёновича и Гавриловой Раисы Андреевны. Родились они оба в 1938 году, а умерли в 1996.

– А это…

– Да, родители Игната, – ответила на незаданный вопрос Надежда. – Я рассказывала, они погибли в авиакатастрофе.

– Жаль. Такие молодые… И сына сиротой оставили, – печально произнёс Бобров и, вспомнив о деле, поинтересовался: – А отчего муж бабы Прасковьи повесился?

– А кто его знает, – пожала плечами женщина, – говорили, что с ума сошёл, поэтому и разрешили похоронить на окраине кладбища, а так бы только за оградой. У нас тут стариков не переубедишь: самоубийство – грех!

– Да, – согласился Николай, уже думая о своем.

Какое-то странное чувство охватило его, смутное ощущение чего-то неуловимого: словно назойливая мысль крутилась в голове, но никак не могла принять чётких очертаний. «Что-то здесь не так, что-то здесь не так, – лихорадочно думал он, пытаясь сосредоточиться и переводя взгляд с могилы на могилу. – Что же меня смущает?…»

И тут Боброва осенило.

– Закономерность! – воскликнул он.

– Что? – не поняла Надежда.

– Извините, вслух подумал, – стал оправдываться Николай, но Надежда не отступала.

И Николай решился поделиться с ней своими догадками.

– Посмотрите на даты смерти – 72, 84, 96, 2008. – Николай по очереди указал рукой на надгробия могил в ограде. – Видите? Прослеживается чёткая закономерность – одна семья, одна кровь, а умирают люди каждые двенадцать лет! Видите?

– Вижу, – Надежда недоуменно пожала плечами, – я на это никогда не обращала внимания. Надо же – каждые двенадцать лет…

Боброву хотелось прыгать от радости, но, вспомнив, где находится, он сдержался.

– Двенадцать, двенадцать, – снова и снова повторял он и вдруг неожиданно хлопнул себя по лбу, – И дом номер двенадцать! Вы представляете, какое совпадение?!

– Точно, Щедринская, двенадцать, – механически повторила Надежда, – Прямо мистика какая– то!

– Жильцы дома номер двенадцать умирают каждые двенадцать лет!.. – не мог опомниться Николай, – А кто до бабы Прасковьи жил в этом доме и отчего умер, Вы не знаете?

– Не знаю, – с сожалением ответила Надежда. – А вот о доме всякое говорят, о нем идет дурная слава.

– Дурная слава?…

– Я всего не помню, но слышала, что кого-то из жильцов репрессировали, кого-то расстреляли… Старики говорят, что дом проклятый, и все его жильцы рано или поздно умирают не своей смертью.

– Надежда, Наденька, постарайтесь что-нибудь вспомнить, – Николай взял её руки в свои и умоляюще посмотрел в глаза. – Для меня это очень важно!

– Я понимаю, – ответила молодая женщина, – но ничем помочь не могу. Эти сказки я слышала еще в детстве. Попытаюсь вспомнить.

– Можно, я тогда ещё раз к вам приеду? – удивляясь собственной смелости, спросил Николай. – Возьму у Игната ключи от дома и приеду.

– Да как же вы возьмете ключи у Игната, если он здесь не живёт? – рассмеялась Надежда.

– Вы правы, – огорчился Бобров.

– Вам так легко испортить настроение? – с улыбкой произнесла женщина. – Да не волнуйтесь, есть ключи. Он их нам оставил на всякий случай.

– Так мы можем осмотреть дом? – обрадовался Николай.

– Если хотите – хоть сейчас, – ответила Надежда.

Романтическое свидание с юристом

Через два часа Нахрапов перезвонил в БТИ. Римма Эдуардовна долго не отвечала, и когда сыщик уже собирался дать отбой, неожиданно взяла трубку.

– Юридический отдел, – сухо прозвучало на том конце провода.

– Римма, это я, Нахрапов, – напомнил о себе частный детектив.

– Хорошо, что позвонил, – откликнулась собеседница уже более дружелюбно. – Только что получила документы, там всё чисто.

– Это хорошо, – обрадовался Нахрапов, – А как насчёт…

– Ни ареста, ни залога, – перебила его Римма Эдуардовна и продолжила, – только вот у нас данные сохранились с шестидесятого года. Что было раньше – неизвестно.

– А землеотвод? – поинтересовался Нахрапов.

– Есть землеотвод, всё в порядке. В шестидесятом году дом принадлежал… подожди минутку… – Римма замолчала, и Нахрапов услышал в трубке шелест переворачиваемых страниц. – Дом принадлежал некому Шаповалову Николаю Емельяновичу, потом он переоформлен на Соболяка Степана Петровича. Больше переоформлений не было. Сейчас домовладение по Щедринской, 12 числится за Гавриловым на основании Свидетельства на право наследования. Так что, Родион Романович, с тебя кофе и шоколад!

– С большим удовольствием, – согласился Нахрапов. – Так что, вечером заехать за тобой?

– Это приглашение на романтическое свидание? – лукаво поинтересовалась Римма.

– Ты же знаешь, что я по тебе со студенческой скамьи сохну. А теперь есть возможность наверстать упущенное… – В свое время Родион Романович действительно пытался приударять за бойкой однокурсницей, но тогда их отношения так и остались приятельскими, о чем, впрочем, никто из них не жалел. А сейчас он поймал себя на том, что рад предстоящей встрече. – Так что, в шесть?

– В половине шестого, – уточнила Римма.

«Шаповалов Николай Емельянович – кто же он такой, этот бывший владелец дома, – размышлял Нахрапов, – Интересно, он еще жив? С чего начинать поиски человека, жившего почти пятьдесят лет назад? Наверное, стоит позвонить в адресно-справочное бюро. Но у них может быть сотня, а то и тысяча Шаповаловых, и преимущественно Николаев Емельяновичей. Эх, жаль, что больше никаких привязок нет… Знать бы его год рождения… Но внесены ли данные за шестидесятый год в картотеку?»

В этом ребусе было много пропущенных букв, но Нахрапов с завидным упорством составлял правильное слово. «Единственный выход – обратиться ЗАГС, хотя вероятность тоже практически нулевая. Всё-таки начну с адресно-справочного бюро».

Родион Романович набрал номер АСБ и после утомительного ожидания продиктовал оператору милицейский пароль и данные лица, которые его интересовали. Единственным уточнением, которое он мог дать, был адрес Шаповалова – улица Щедринская, 12. И неожиданным образом это помогло – в картотеке АСБ числился Николай Емельянович Шаповалов! Сведения о нём были скудные – где и когда родился, дата прописки и смерти – но все же лучше, чем ничего. Нахрапов удивился – надо же!.. Данные человека, умершего почти полвека назад, каким-то чудом попали в информационно-техническую базу, и их так легко оказалось узнать!

«Попробую еще дать запрос в архив, возможно, получу данные о других людях, ранее проживавших по интересующему нас адресу», – размышлял Нахрапов.

Сказано – сделано! Родион Романович нашёл по справочнику телефон городского архива и связался с секретарем. Вкратце изложив свою проблему, он попросил совета. Уже через несколько минут, поблагодарив собеседницу за консультацию, он принялся за составление запроса.

Время бежало быстро, и стрелки часов приближались к пяти. Пора было ехать к Римме. Нахрапов пожалел, что остался без машины. Надо же, как не вовремя! Бобров до сих пор на связь не выходил. На всякий случай оставив Николаю записку на своём столе, частный детектив поспешил на встречу.

В двадцать минут шестого с изысканным букетом коралловых роз Нахрапов скромно стоял на выходе из бюро технической инвентаризации. Минуты тянулись медленно, и сыщик уже успел выкурить две сигареты. Ровно в пять тридцать из дверей появилась Римма Эдуардовна, и это была не та женщина, с которой он встречался днём. От напускной чопорности не осталось и следа, перед Нахраповым была Женщина с большой буквы, а не юрист-буквоед. Миловидное лицо обрамляла волна пышных волос, светло-бежевый костюм подчёркивал стройную фигуру. Глаза Риммы светились радостью, на губах играла улыбка:

– Как мило с твоей стороны встречать меня после работы, да ещё с такими цветами!

Женщина приняла букет и вдохнула тонкий аромат.

– Рад, что угодил, – почтительно склонил голову Нахрапов.

Сослуживцы Риммы, покидающие здание БТИ, с удивлением рассматривали кавалера их сотрудницы. Римма озорно подмигнула Родиону Романовичу, взяла сыщика под руку и повлекла за собой. Частный детектив молча повиновался. Когда они отошли достаточно далеко и посторонние взгляды могли их не смущать, она ещё раз произнесла «Спасибо!», вновь одарив детектива сияющим взглядом. Второй раз за один день! У Родиона Романовича потеплело на душе.

– И какую программу на сегодняшний вечер ты можешь предложить? – шутливо спросила Римма.

– Начнём с кофе, а там определимся.

Римма не возражала.

– Тогда вперёд! – скомандовал Нахрапов, и они медленно пошли по мостовой.

Дом по Щедринской, 12

Забежав домой, Надежда вскоре вернулась с ключами.

Бобров внимательно осмотрел связку.

– Два от дома, один, похоже, от сарая или от летней кухни, – определил он.

– Точно, – согласилась женщина и лукаво спросила:

– А вы случайно не в милиции работаете?

Николаю стало неловко. Сказать правду новой знакомой он не мог, а продолжать врать понравившейся женщине очень не хотелось. Оказавшись заложником щекотливой ситуации, Бобров лихорадочно соображал, как из неё выпутаться. Но, не придумав ничего лучшего, он в конце концов решил остановиться на полуправде и произнёс:

– Работал когда-то, а сейчас на пенсии.

– Такой молодой, и уже пенсионер? – удивилась Надежда.

– Работа такая, – вздохнул Николай. – В милиции после двадцати лет выслуги можно уходить на пенсию. Вот я и решил надолго там не задерживаться.

Женщина глядела на него во все глаза. Бобров ей нравился, и она ловила каждое его слово. Николаю это, конечно же, льстило.

– Так что, идемте? – спросил он Надежду.

– Ну а зачем же еще я ключи искала? – вопросом на вопрос ответила та и неожиданно спросила: – Вам не страшно?

Николай удивился странному вопросу, но вслух произнёс:

– Нет. А вам?

– А мне как-то не по себе, – женщина поежилась, словно от холодного ветра, и зябко обхватила себя руками за плечи.

– Почему? – удивился помощник детектива.

– Не знаю, – честно призналась она и добавила: – Не люблю бывать в заброшенных домах. И в детстве никогда по ним не лазила, а меня приятели дразнили трусихой…

– Какой же он заброшенный? У дома есть хозяин, хотя он тут и не живёт… – попытался успокоить женщину Бобров. – А что не лазили, так и правильно делали. Никакая вы были не трусиха! В таких домах всякие подозрительные люди прячутся или бомжи живут. Да и просто может пол провалиться или балка обрушиться. Когда мне было лет десять, мы играли в войну в таком заброшенном доме, и прямо передо мной упала деревянная балка. Мы все так испугались, что больше в тот дом не ходили…

– Да ладно, это я так, – смущенно ответила Надежда, – не обращайте внимания. Просто говорят, в заброшенных домах всякое случается…

Бобров решительно распахнул калитку и прошёл во двор. Женщина последовала за ним. Теперь сыщик мог бы подробнее осмотреть дом, но присутствие посторонней не позволяло ему излишне любопытствовать. Николай обвёл взглядом двор и спросил:

– А кто здесь убирает?

– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Сколько помню, здесь всегда было чисто.

– Интересно, – протянул Бобров, – Ни соринки, ни опавшего листочка… Домовой тут, что ли, следит за порядком?

– Да кто его знает… – задумчиво ответила Надежда и снова поежилась.

Осмотрев замки, Николай выбрал на связке нужный ключ. Замок поддался с первого раза, словно его смазывали только вчера. Дверь бесшумно отворилась, и они оказались у ещё одной двери.

– Вы давно здесь были? – спросил Николай.

– Давно. Лет пять назад, когда баба Прасковья ещё здесь жила.

– А кто тогда ремонтировал дом, следил за ним, подкрашивал? – продолжал интересовать Николай.

– Никто. Во всяком случае, я такого не помню, – в голосе молодой женщины послышалась тревога. – А что?…

– Да в общем, ничего… – хмыкнул Бобров. – Просто как-то странно: никто вроде бы не убирает и не следит за порядком, а дом словно вчера построен…

Надежда только пожала плечами.

Открыв вторую дверь, они оказались в огромной прихожей, залитой солнечным светом, в четырёх направлениях из нее расходились комнаты с приоткрытыми дверями. Старая вешалка, резной комод с зеркалом – больше в прихожей ничего не было. С высокого потолка свешивалась старинная люстра, а по стенам, окрашенным белой краской – никаких современных обоев! – были развешаны бронзовые подсвечники. Дом дышал прошлым, стены старинного особняка еще помнили времена своего величия.

– Ого! – восхищенно произнёс Бобров, Надежда тоже не сдержала возгласа удивления.

Осмотревшись в прихожей, Николай сделал шаг к крайней комнате. Неожиданно ледяной холод пробежал по его спине, а сердце тревожно сжалось.

– Вы чувствуете? – прошептал он.

– Да, – так же шепотом отозвалась Надежда. – Холод. Ледяной холод.

Женщина поближе придвинулась к Боброву и взяла его за руку.

– Что-то не так? – опять прошептал Николай.

– Не знаю, – искренне ответила спутница.

Помощник детектива сделал ещё шаг, за ним второй, третий и оказался в просторном зале, обставленном мебелью начала прошлого века. Надежда шла следом. Три угла комнаты были освещены ярким светом, а четвертый тонул в полумраке. И в этом затемненном углу в кресле-качалке сидела древняя старуха, перебирая в руках длинные тонкие спицы! Старуха была занята вязанием, не обращая внимания на незваных гостей.

Надежда крепко сжала пальцы Николая и сдавленно ойкнула:

– Баба Прасковья!

Бобров взглянул на спутницу и приобнял ее за плечи, защищая от неведомой опасности. Остолбенев от страха и неожиданности, стояли они посреди комнаты. А старуха продолжала вязать, равномерно покачиваясь в кресле. Её силуэт был настолько четок, что трудно было не поверить собственным глазам. Вдруг очертания старухи стали расплываться и таять. Так же неожиданно, как и появилась, старуха растворилась в воздухе. Угол комнаты, в котором стояло кресло-качалка, залил яркий свет, но оно по-прежнему равномерно покачивалось, а на нём лежало незаконченное вязание.

Видение длилось считанные доли секунды, но Бобров и Надежда успели хорошо рассмотреть старуху – это действительно была она, прежняя владелица дома, Прасковья Соболяк. Напуганные Николай и Надежда выскочили из дома.

Переведя дыхание, помощник детектива спросил:

– Что это было? Точнее, кто это был?

– Привидение, – ответила женщина.

– А ты в них веришь? – поинтересовался Бобров. Связанные пережитым страхом, они незаметно для себя перешли на «ты».

– Что значит «веришь»? Ты разве сам не видел?… – вопросом на вопрос ответила Надежда. – Но привидения просто так не появляются. Или баба Прасковья приходила нам что-то сказать, или у неё остались незавершённые дела…

– Откуда знаешь? – удивился Бобров.

– Люди так говорят, – ответила Надежда.

– Слушай, неужели она действительно нам не почудилась, эта твоя баба Прасковья? – не унимался Николай. – Может, тень так упала, а кресло начало качаться от наших шагов…

– Ну да. Двоим одно и то же одновременно показалось. Нет, вряд ли. Ты видел, что она делала?

– Вязала.

– Да. И я видела то же самое. Так как нам двоим могло показаться одно и то же?

– Не могло, – согласился Николай.

Присев на скамейку в глубине двора, они долго молчали.

– Будем дальше осматривать? – спросил после паузы Бобров.

– Лучше не сегодня, – в голосе собеседницы послышались просительные нотки. – Мне как-то не по себе…

– Как хочешь. Давай в другой раз, – легко согласился Николай, – сейчас только запру двери.

Боброву давно пора было ехать, но прощаться с рыжеволосой красавицей не хотелось.

– Можно, я завтра приеду? – удивляясь своей робости, спросил он.

– Можно, – смущенно ответила женщина.

Счастливый Николай заспешил к машине, Надежда на прощание помахала ему рукой.

Как и следовало ожидать, шефа в офисе не было, а на его столе лежала записка «Я на встрече. Звони на мобильный». Николай набрал номер. Нахрапов ответил сразу.

– Я не отвлекаю, Родион Романович? – извиняющимся тоном произнёс Бобров.

– Нет. Рассказывай, что накопал! – голос у детектива был бодрый, ему явно не терпелось услышать о результатах поездки.

– Много интересного. И представьте себе, шеф, – опять мистика!

– Этого нам ещё не хватало! – воскликнул частный детектив. – Ты шутишь? Какая мистика?

В памяти детективов ещё свежи были воспоминания о трагической истории Светланы Умкиной.[1] Выполняя её заказ, сыщикам пришлось встретиться и с предсказательницей, и с колдуньей, ощутить на себе гипнотическое воздействие и поверить в телепатию… После того расследования обоих колотило не меньше недели. И вот опять…

– Родион Романович, какие шутки?!.. – возмущенно произнёс помощник. – Мне только до шуток сейчас!..

– Вот что, Николай, подъезжай к бару «Грот», ты знаешь, где он находится, и здесь всё подробно расскажешь, – Нахрапов нажал «отбой» и обратился к собеседнице. – Извини, срочное дело, сейчас приедет мой помощник…

– Мне уйти? – спросила Римма.

– Что ты, ни в коем случае! – категорически возразил Нахрапов. – Тем более, дело касается того дома, который я просил тебя «пробить». Кажется, там что-то интересное…

– Вон оно как! – женщина пригубила шампанское. – Что ж, послушаем твоего помощника. Мне давно хотелось узнать, как работают частные детективы…

Нахрапов улыбнулся, но промолчал. Вопреки представлениям дилетантов, романтики в его работе не было совсем, а вот ежедневной кропотливой рутины и риска – сколько угодно.

Ровно через двадцать минут помощник детектива Бобров входил в заведение под мрачным названием «Грот». Нахрапов со своего места помахал ему рукой. Николай направился к их столику.

– Знакомьтесь, это Римма Эдуардовна, моя старая приятельница ещё со студенческой скамьи, – представил свою спутницу Нахрапов.

– Такая уж старая? – кокетливо переспросила Римма.

– Я не то имел в виду!.. – стал оправдываться частный детектив, попавшись на вечную как мир женскую уловку.

– Да ладно, шучу, – успокоила она его.

– Николай, – почтительно склонил голову помощник.

– Очень приятно, – Римма оценивающе посмотрела на Боброва. Приземистый, неторопливый, обычно внешне спокойный Николай Бобров был полной противоположностью высокому и подтянутому Нахрапову, резкому и экспрессивному. Сработавшись за много лет, сыщики великолепно дополняли друг друга.

– Присаживайтесь, Николай, – пригласила Римма.

– Что тебе заказать? – спросил его Нахрапов.

– Стакан минералки, а то в горле пересохло, – буркнул помощник.

– А может, чего покрепче? – поинтересовался шеф. – Что-то ты взъерошенный какой-то…

– Нет-нет! – поспешно ответил Бобров. – Я же за рулём.

– Тогда ладно. Воды так воды, – согласился частный детектив, а сам поднял рюмку коньяка. – За знакомство что ли?

– Это мой тост, Родион Романович, – поправил его Николай. – За вас, Римма Эдуардовна!

И они дружно выпили: Нахрапов – коньяк, Римма – шампанское, а Бобров – свою минералку.

– Так что там у тебя случилось? – спросил частный детектив, давая понять, что от Риммы у него секретов в этом деле нет.

«Может быть, ему и нечего скрывать от своей знакомой, а мне как начать? Ещё решит, что у меня с головой не в порядке», – подумал Бобров, а вслух произнёс:

– Сходил я на кладбище и дом осмотрел. Кое-что раскопал о его прежних жильцах…

По мере рассказа Николая лицо Нахрапова все больше хмурилось. Римма Эдуардовна слушала, затаив дыхание.

– Мы вошли в дом и открыли дверь… – рассказывал Николай.

– Подожди, кто это «мы»? – перебил Нахрапов.

Бобров смутился.

– Я и соседка, – густо покраснев, ответил он.

– Какая еще соседка? Ты о ней ничего не говорил.

– Ещё не успел… – стал оправдываться Бобров, а Родион Романович смотрел на ерзающего на стуле и краснеющего помощника с некоторым подозрением.

– А ну-ка с этого места поподробнее, – предложил он Николаю.

– Да нечего тут рассказывать, соседка как соседка, ничего особенного, зовут Надежда, всю жизнь прожила в доме номер четырнадцать… – зачастил Николай, пряча глаза.

– Может быть, это не так уж важно? – пришла на выручку сыщику Римма, видя страдания Боброва. Она-то женским чутьем сразу поняла, отчего смущается Николай… – Пусть рассказывает по сути, потом уже тебе дополнит подробности…

Нахрапов молча кивнул, и Бобров, благодарно посмотрев на Римму, с явным облегчением продолжил рассказ. Когда он дошёл до встречи с призраком старухи, слушатели подались вперёд. Сердце детектива тревожно дрогнуло от неясного предчувствия. Точно так же начиналось дело Светланы Умкиной! Тогда на протяжении всего расследования его не отпускала мысль о том, что вот-вот случится что-то страшное и необъяснимое. В конце концов, его предчувствие сбылось: клиентка трагически погибла в день собственной свадьбы. Вот и сейчас его охватило темное и тревожное чувство, а Римма неосознанно накрыла его руку своей.

А Бобров продолжал красочно описывать интерьер особняка и старуху, сидящую в кресле-качалке.

– Понимаете, – горячился он, – мы с Надей видели одно и тоже! Соседка сразу узнала бабу Прасковью, то есть Прасковью Семёновну Соболяк. Она была точно такой же, как при жизни. А потом вдруг исчезла, как в воздухе растворилась! И всё. Только кресло качалось! И в нем лежало вязание со спицами. Не могло же нам одновременно померещиться одно и то же!.. Жалко, не догадались подойти проверить, настоящий этот ее шарфик или что она там вязала…

– Ну и нарассказывал ты страстей, – задумчиво проговорил частный детектив.

– Я ничего не придумал, а просто пересказал то, что было! – огрызнулся Бобров. Боброву было стыдно. Он, оперативник со стажем, удрал от привидения!.. Но от воспоминаний о призрачной старухе у него и сейчас мурашки бежали по спине. К счастью, шефу и в голову не пришло обвинить помощника в трусости.

– Интересно, – только и промолвила Римма Эдуардовна.

Нахрапов молчал.

– И вот ещё что странно, – продолжил Николай, немного успокоившись. – В доме никто не живёт и вроде бы за порядком никто не следит. И по крайней мере, Надежда никогда не видела, чтобы дом ремонтировали или хотя бы подновляли. А двор ухоженный и стены без единой трещинки! Дом чистый, новенький, как будто его только вчера построили. Во дворе – ни соринки, ни пылинки. Вот как это объяснить, а?…

– Сам за собой следит, – буркнул Нахрапов. – Привидения ночью выметают мусор за ограду и подкрашивают стены. Очень удобно. Не надо дворнику платить и на ремонт тратиться…

Римма недовольно посмотрела на бывшего однокурсника, Бобров же не обращал внимания на комментарии шефа.

– Но самое интересное заключается в том, – говорил он, – что все события происходят каждые двенадцать лет! Я сосчитал – муж Прасковьи умер в 1972, сын – в 1984, брат с женой в 1996, а сама старуха – в 2008. И номер дома – двенадцатый! Есть в этих цифрах какая-то закономерность, но с чем она связана, я понять не могу! – закончил рассказ Бобров и устало откинулся на спинку стула.

– Логика в твоих рассуждениях имеется, – вслух размышлял Нахрапов. – Но что касается дома с призраками, то я склонен полагать, что твоей фантазии нет предела!

– Как хотите, так и считайте, – обиделся помощник. – Но вас там не было, а я своими глазами видел старуху. И Надя тоже. А если думаете, что у меня с головой не в порядке, то поедемте вместе, сами посмотрите. Я подкоркой чувствую, что в доме происходит что-то странное! – после мистического дела Умкиной Николай перечитал груду разнообразной литературы и теперь, если ему хотелось, чтобы его слова звучали убедительнее, он иногда вворачивал в разговор научные термины. Правда, в отличие от других, на шефа это обычно не действовало.

– «Подкоркой»! – передразнил Нахрапов. – Ты заговорил прямо как Буденный,[2] не узнаю я тебя… – Родион Романович научных терминов не любил и считал, что самую сложную мысль можно объяснить простыми и понятными словами. – Ладно в деле Умкиной, но тут-то кто тебя гипнотизировал? Или ты действительно веришь в привидения?

– При чему тут «верю – не верю»? – снова возмутился Николай и мрачно подумал: «Интересно, а что я должен был сказать в присутствии женщины? Что я чувствую опасность… чем?… Но ведь ЧУВСТВУЮ, а понятными словами ни доказать, ни объяснить не могу!».

Бобров, вопреки распространенному (и, как часто бывает в таких случаях, преувеличенному) обывательскому мнению об оперативниках, был человеком тонкой душевной организации и даже в мужской компании старался грубых слов не употреблять. Иногда его впечатлительность ему мешала, но часто именно интуиция помогала Николаю поймать ниточку разгадки в ситуациях, когда жесткая логика шефа оказывалась бессильной.

– Ну что ты придираешься к словам, Родион? – снова пришла на помощь Боброву Римма. – Как бы там ни было, Николай чувствует: в доме происходит что-то странное. Я, в отличие от тебя, ему верю. А если ты сомневаешься, то почему бы, в самом деле, не проверить? Кстати, меня с собой возьмёте? – неожиданно спросила она.

Сыщики с удивлением посмотрели на неё.

Бобров обрадовался поддержке, Нахрапов же задумался: стоит ли посвящать в свои дела посторонних? Хотя Римма, в общем-то, была не такой уж и посторонней: как сотрудник БТИ она могла по служебной необходимости посещать любые адреса. А то решит еще сама туда наведаться… Привидение не привидение, но мало ли чего может случиться… Что-то там ведь явно нечисто…

– Так что, берёте меня с собой? – прервала размышления детектива Римма.

И Нахрапов решился. После приключений с гадалками и ведьмами уверенность Родиона Романовича в понятности и предсказуемости окружающего мира слегка пошатнулась, хотя он старался не признаваться в этом даже самому себе.

– Ключи у тебя? – обратился он к помощнику.

– У Надежды. Но она сейчас в отпуске, поэтому почти всегда дома, – отрапортовал Бобров.

– Ладно. Завтра с утра мне нужно в архив, а во второй половине дня можем и к дому проехаться, – согласился Родион Романович, – Берём мы тебя, Римма Эдуардовна, берём!

– Тогда до завтра? – поднялся со своего места и попрощался Бобров.

– До завтра! – в унисон ответили Римма и Нахрапов.

В этот вечер они ещё говорили о многом: вспоминали прошлое, делились проблемами, смеялись, рассказывая друг другу забавные случаи из практики.

Вечер пролетел незаметно, и про себя сыщик отметил: романтическое свидание удалось.

Второе обследование дома

С утра, как и обещал, Нахрапов поехал в архив, а Бобров остался дежурить в офисе. Посетителей не было, и Николай задумчиво чертил на листе бумаги замысловатые узоры. Часов в десять позвонил Вахтанг Харатишвили и поинтересовался состоянием дел. Давать подробный отчет помощник не был уполномочен, поэтому ограничился заверениями в том, что дело движется. Да, они помнят о сроках, и ко времени сделки смогут предоставить ему всю необходимую информацию.

Время, казалось, застыло. Томясь от безделья, Николай пытался решать кроссворд и несколько раз выходил к Инночке попить кофе, однако стрелки часов словно приклеились к циферблату. Мысленно он подгонял неторопливые стрелки: когда же он снова увидится с Надеждой? Не прошло и суток с момента их знакомства, а он уже скучал, словно влюблённый мальчишка!

В два часа дня дверь офиса распахнулась, и на пороге появился энергичный Нахрапов. Наконец-то!..

– Привет, – поздоровался он. – Есть новости?

– Здравствуйте, Родион Романович, новостей никаких! – отчитался помощник, – А у Вас?

– А у меня много новостей. Я установил всех жильцов дома, вплоть до тридцать шестого года! – похвастался частный детектив.

– И кто они? – поинтересовался помощник.

– Потом расскажу, время не ждет. Машина на ходу? – спросил он Боброва.

– Естественно! – ответил тот. – Едем?

– Да, сначала за Риммой в БТИ, она уже ждёт, и сразу же к твоему замку с привидениями.

Бобров поморщился, но промолчал. «Ладно-ладно, – подумал он. – Посмотрим еще, что Вы скажете, шеф, когда увидите эту бабулю со спицами!..»

Забрав с работы Римму Эдуардовну, детективы направились в сторону посёлка. По дороге Нахрапов рассказывал о тех, кто жил в доме по улице Щедринской, 12. Конечно, фамилии, имена и отчества ничего не говорили о жильцах, но для отчёта перед клиентом этого хватит.

О вчерашнем романтическом свидании Родион Романович и Римма Эдуардовна не перемолвились ни словом.

Заехав в посёлок, Бобров уже привычной дорогой подъехал к двенадцатому номеру. Выйдя из машины, он подошёл к соседним воротам и нажал кнопку переговорного устройства. Калитка резко распахнулась и в её проёме показалась Надежда.

Неужели она его ждала?… И, кажется, она ему обрадовалась?…

– О, ты не один? – вместо приветствия спросила она.

– Да, с друзьями, – стал оправдываться Бобров. – Когда я им вчера рассказал о привидении, они подняли меня на смех, вот и пришлось захватить их с собой, чтобы убедились сами.

– Ладно, неважно, – успокоила женщина Николая. – Сейчас возьму ключи и пойдём.

Тем временем частный детектив и его спутница разглядывали старинный особняк.

– А Николай был прав, дом как с иголочки, – задумчиво произнес Нахрапов.

– Его архитектура явно сформирована под влиянием некоторых традиций зодчества конца девятнадцатого столетия, – авторитетно произнесла Римма Эдуардовна, словно читая лекцию.

– Ух ты! – восхитился Нахрапов. – Откуда ты знаешь? Ты же юрист!

– Не забывай, где я работаю! – назидательно произнесла та.

– А что ты ещё можешь рассказать о доме?

– Об этом пока ничего, – пожала плечами Римма. – Кроме того, что он построен в стиле «модерн».[3] Все здания, построенные в этом стиле, и похожи, и не похожи друг на друга. То есть строились они вроде бы по одним и тем же архитектурным канонам, но заказывали их люди богатые, и каждый хотел за свои деньги получить то, чего больше ни у кого нет. Дом должен был быть неповторимым, непохожим на другие, и архитекторам приходилось с этим считаться. А во-вторых, тогда, как и сейчас, обеспеченные люди заказывали дома не строительным фирмам, а конкретным архитекторам, а у них тоже были разные вкусы. Если я не ошибаюсь, этот дом строил архитектор, который придерживался стилизаторского направления – это когда привычные формы сильно перерабатывались или дополнялись новыми элементами… А было еще новаторское – это когда здания строились вопреки всем прежним нормам и традициям. Продолжать?

– Наверное, хватит, – ответил поражённый познаниями однокурсницы Нахрапов.

– А хочешь, я как-нибудь повожу тебя по городу? Устрою тебе экскурсию? Мне кажется, ты удивишься, сколько у нас необычных и красивых зданий. Ты, наверное, никогда не обращал на них внимания?

– Нет, – смутился Родион Романович. – Я не помню, когда гулял по городу просто так…

– Вот видишь! А нужно иногда отрываться от бумажек, – улыбнулась Римма.

Пока сыщик выслушивал лекцию об архитектуре и зодчестве, подошли Бобров и Надежда.

– Знакомьтесь – это Надежда, а это мои друзья – Родион Романович и Римма Эдуардовна, – представил всех друг другу Николай.

– Очень приятно, – словно сговорившись, произнесли все трое и дружно рассмеялись.

– Вот, Надежда, Николай говорит, что в доме что-то водится… – полушутливо сказал Нахрапов.

– А вы не верите своему другу? – вопросом на вопрос ответила рыжеволосая красавица. Бобров мысленно отметил: вряд ли она знает, что это называется «тактика встречного вопроса», но как умело использует ее, чтобы уйти от ответа, когда отвечать не хочется!..

– Не то чтобы не верю… Но всё же двадцать первый век и привидения… Как-то не вяжется, – уклончиво ответил Нахрапов.

– Ваше дело, верить или не верить. Пойдёмте в дом, может, и сегодня что-то увидим!

– Пойдёмте, – Римма вошла во двор первой, все остальные цепочкой потянулись за ней. Надежда передала ключи Николаю, и тот ловко отпер обе двери: непрошенных гостей встретила та же залитая солнечным светом прихожая, безукоризненная чистота и порядок… Нахрапов и Римма с интересом осматривались.

– А дальше мы прошли сюда и увидели Прасковью Семёновну, – помощник подошёл к двери крайней комнаты. Все углы были освещены, а в одном из них стояло пустое кресло-качалка.

– Вот, – только и произнёс он.

Привидения не было.

Римма облегчённо вздохнула, Нахрапов тоже почувствовал облегчение.

– Ну что, разобьёмся на группы и осмотрим дом? – предложил частный детектив.

Спорить никто не стал.

– Что будем искать? – поинтересовалась любопытная Надежда.

– Ищем письма, документы, архивы, в конце концов, всё, что может установить хозяев или охарактеризовать ранее живших здесь людей, – распорядился Нахрапов. – Мы с Риммой осмотрим две первые комнаты, вы, – обернулся он к Николаю и Надежде, – осматривайте остальные.

– А чердак? – спросила Надежда.

– Здесь есть и чердак? – переспросил частный детектив.

– Должен быть, ведь здание начала прошлого века, – вместо Надежды ответила Римма.

Их разговор прервал бой старинных часов. Звук раздавался из глубины дома.

– Пятнадцать ноль-ноль, – констатировал Бобров, сверяя наручные часы.

– А когда умерла хозяйка? – спросила Римма.

– Полгода назад, – ответила Надежда.

– А часы по-прежнему идут. Их кто-то заводит? – спросила у присутствующих Римма, хотя заранее знала, что ответа не получит.

Так оно и вышло – все промолчали.

– Так что, расходимся? – поинтересовался Бобров.

– Пошли, – согласился Нахрапов.

Разделившись на пары, они разошлись по комнатам. Римма и Родион Романович вошли в ту, в которой вчера были Бобров и Надежда. Николай со своей спутницей прошли ко второй. Комната была меблирована модной когда-то стенкой «Калина» – из тех, за которыми в социалистические времена люди выстаивали длинные очереди. Особым разнообразием мебель тогда не отличалась, поэтому внутреннее убранство квартир и домов было как две капли воды похоже друг на друга. А вот теперь этот древесно-стружечный хлам стоял никому не нужный, лишь напоминая о былых временах. Полки и шкафы были заставлены хрустальными вазами и прочими безделушками. В книжном шкафу стояли книги – от Пушкина и Есенина до Дика Френсиса и Чейза. Собирание книг тоже было особенностью советских времён, так как в свободной продаже их не было. Сдашь макулатуру, получишь заветный талончик, и в строго определённое время и в чётко указанном месте можешь получить вожделенный томик Толстого или Бунина… Двухместный сложенный диван, разместившийся вдоль стены, был накрыт клетчатым пледом. Полированный стол с огромной вазой посредине и четыре стула вокруг него завершали убранство комнаты в стиле «а-ля совок». Комната смотрелась как памятник советскому быту с канувшими в Лету вкусами, манерами и привычками.

И тут Бобров явственно увидел возле дивана два силуэта – мужчины и женщины, которые упаковывали вещи. Пухлый дерматиновый чемодан не закрывался, и женщина прижала его коленом, чтобы потуже стянуть ремни. Мужчина стоял рядом, даже не пытаясь ей помочь, но женщине помощь была не нужна – с привычной, по всей видимости, задачей она справилась сама.

В комнате работал телевизор «Берёзка», с экрана неслась оглушительная мелодия песни популярной в свое время группы «На-На».

– Билеты взяла? – спросил мужчина женщину.

– Вот они, у меня в сумочке, – ответила женщина.

– А документы? – не унимался мужчина.

– Там же, – так же спокойно отвечала женщина.

– Как Игнат тут без нас будет? – сокрушался мужчина.

– Да он уже взрослый, скоро шестнадцать. Ему в этом возрасте наша опека ни к чему, – судя по всему, здесь все решала женщина, а мужчина был способен только сокрушаться и охать.

– Но всё-таки год без родителей, мальчик может попасть под дурное влияние, перестанет учиться или станет хулиганом… – не переставал ныть мужчина.

– Да не один он остаётся, твоя сестра присмотрит за парнем, и накормит и обстирает! – разозлилась женщина.

– А ты уверена, что нам вообще надо лететь на Камчатку? – спросил он её.

– Петя, ну сколько тебе раз говорить, что для меня эта командировка очень важна! Конечные испытания – самая главная часть проделанной работы, и по их результатам будут судить о важности эксперимента! – женщина механически повторяла явно не в первый раз произносимые слова. Мужчина с завидным упрямством сопротивлялся. Уезжать, а вернее, улетать ему очень не хотелось.

– Может, останемся? – робко предложил он.

– Нет, полетим, – категорически припечатала женщина. – Ты представляешь, что будет, если и я лишусь работы? Ведь кому-то надо кормить семью. Хватит того, что ты никак не можешь устроиться, а я должна работать за двоих!

Мужчина и женщина выглядели настолько реальными, что невозможно было не поверить своим глазам. Бобров повернулся к Надежде. Та прикусила губу и во все глаза смотрела на происходящее, словно оцепенев. Заметив взгляд Николая, Надежда испуганно прошептала:

– Дядя Петя и тетя Рая, родители Игната… Их могилы ты видел на кладбище.

– Ты их тоже видишь? – спросил её помощник.

Ему хотелось сказать это в полный голос, но горло как будто сдавило невидимой рукой.

– Так же, как и ты, – прошептала женщина.

Словно не замечая присутствующих, Раиса Андреевна продолжала паковать вещи.

– Всё необходимое в дороге вот в этой полосатой сумке, – она протянула мужу туго набитый тряпичный баул и принялась за следующий. – А еду мы положим сюда. Пока долетим, раза три поесть придётся.

– Раечка, мне приснился дурной сон, – неожиданно сообщил мужчина.

– Вечно ты со своим суеверием и мракобесием! – не дослушав до конца, перебила его жена.

Мужчина понял, что отговорить жену от поездки не удастся, и покорно принял протянутую сумку.

Из всего увиденного Николай понял: мужчина и женщина собираются лететь в длительную командировку, а сына Игната оставляют с бабой Прасковьей. Бобров вспомнил, что семья Гавриловых погибла в авиакатастрофе. Видимо, это был последний день в их жизни, проведённый в доме.

– Как они погибли? – прошептал он на ухо Надежде.

– Самолёт упал, – шепотом ответила та.

– Это их последний день в доме?

– Наверное, если собираются улетать…

– А они были дружной парой? – не унимался Бобров.

– Трудно сказать, – задумалась Надежда, – тётя Рая работала в секретном НИИ и много лет тащила на себе всю семью. На работе она привыкла командовать, дома тоже покрикивала на мужа. А дядя Петя, насколько я помню, был человеком мягким и во всем слушался жену. Где-то он время от времени работал, потом увольнялся и каждый раз долго не мог устроиться… или не хотел, не знаю. Тетя Рая говорила: «Этот рохля и тюфяк сидит у меня на шее и ожидает манны небесной». Но разводы тогда не одобрялись, тем более секретный институт… Так и жили.

Тем временем Гавриловы, закончив паковать вещи, присели на краешек дивана.

– Вот что, Петя, оставлю-ка я своё кольцо дома. Мало ли что, а Игнату будет память, – обратилась женщина к мужу. – А может быть, и продаст, когда надумает жениться и будут нужны деньги.

– Делай как знаешь, – пожал плечами тот.

Женщина с трудом стянула с пальца дорогой перстень, украшенный бриллиантовыми камушками, и подошла к стенке.

– Куда бы его положить? – спросила она мужа.

– Не знаю, – промямлил супруг.

– Ты ничего никогда не знаешь, – возмутилась Раиса Андреевна и стала осматривать шкаф в поисках укромного места. Наконец такой уголок, был найден – у задней стенки книжного шкафа. Засунув за книги изящную руку, женщина спрятала кольцо за томиком Достоевского.

– Надо будет потом сообщить Игнату, где оно лежит, – обратилась она к мужу.

– Хорошо, – ответил тот.

– Не забудь напомнить! – наказала она Петру Семёновичу. Тот кивнул. – Ну а теперь пойдём прощаться.

– Пойдём, – согласился мужчина.

Семейная пара направилась к двери, у которой стояли Николай и Надежда. Словно сотканные из воздуха, муж и жена прошли сквозь невольных наблюдателей и растворились в ярко освещённой прихожей. В какую секунду это случилось, ни Бобров, ни его спутница не заметили, но чувство страха внезапно исчезло – вместе с растаявшей семьёй Гавриловых. Только теперь Николай смог говорить.

– Родион Романович, быстрее сюда! – прокричал он вглубь дома.

Раздались встревоженные голоса, и Римма с Нахраповым вбежали в комнату. Лоб помощника покрывал холодный пот, Надежду трясло в ознобе.

– Вы ничего не слышали? – едва выговорил Бобров.

– Нет, а что?

Бобров вкратце рассказал о видении.

– Вы уверены, что видели их? – подозрительно покосился на них частный детектив.

– Совершенно уверены. Они собирались в длительную командировку и ссорились. Кстати, Раиса Андреевна оставила сыну дорогой перстень. Вот здесь. Если его не забрал Игнат.

Бобров подошёл к книжному шкафу и открыл дверцу. Поискав на полке взглядом нужную книгу, он засунул руку за том Достоевского. Пальцы нащупали холодный и круглый предмет.

– Есть! – радостно воскликнул Николай и вытащил руку. Разжав кулак, он продемонстрировал окружающим золотой перстень, инкрустированный драгоценными камнями. Надежда радостно захлопала в ладоши. Римма и Нахрапов с удивлением рассматривали находку.

Ну и как теперь не поверить Николаю? Частному детективу стало как-то неуютно. Ему в избытке хватило мистики в деле Умкиной.

Загадки продолжаются

Словно что-то почувствовав, Нахрапов неожиданно склонился к нижней дверце шкафа и достал оттуда пожелтевшую газету. Это был номер «Известий» за ноябрь 1996 года. На первой странице были опубликованы выводы комиссии об авиакатастрофе. Частный детектив молча протянул газету присутствующим. Римма Эдуардовна взяла её у Нахрапова и вслух прочла:

«По предварительным выводам, причиной авиакатастрофы в России, в которой погибли 145 человек, была ошибка экипажа. К такому предварительному заключению пришла комиссия по расследованию причин катастрофы ТУ-154 авиакомпании «Владивосток-авиа», произошедшей двадцатого сентября 1996 года. Как сообщает РИА «Новости», выводы комиссии основываются на показаниях бортовых самописцев самолета – так называемых «черных ящиков». Специалистам удалось частично восстановить картину случившегося. В частности, комиссия установила, что при посадке вместо дальнего привода экипаж пошел на посадку на ближнем приводе. Более того, на высоте 60 метров летчики включили реверс – тормозную систему, которая должна включаться лишь при касании колесами самолета взлетно-посадочной полосы, так как при включении реверса заслонки в соплах закрываются. Когда экипаж понял свою ошибку, он попытался набрать высоту, но необходимых 30 секунд, которые нужны после того, как убирают реверс, у них уже не было. Почти всю полосу самолет прошел на высоте 60 метров, думая, что это начало взлетно-посадочной полосы. В качестве причин назывались ошибка экипажа, перманентная усталость пилотов из-за их чрезмерной эксплуатации авиакомпанией и недостатки технического обеспечения и ремонта самолета.

Наибольшее количество катастроф и происшествий в авиации СССР и России связано с Ту-154. Это самый распространенный гражданский самолет на внутренних авиалиниях России. Он был разработан в конце 1960-х. Всего выпущено около 950 машин этого типа. И около 50 из них разбились».

Присутствующие слушали молча.

– Наверное, Игнат сохранил газету как память о родителях, – первым нарушил тишину Нахрапов.

– А Петру Семёновичу не хотелось лететь… – сказала Надежда.

– Да, – поддержал её Бобров. – Он пытался отговорить жену, а она и слышать его не хотела. Я-то думал, что у них всегда первую скрипку играла Раиса Андреевна, а оказывается, он просто чувствовал неладное.

– А когда произошла авиакатастрофа? – неожиданно спросил частный детектив.

Римма Эдуардовна заглянула в газету.

– Двадцатого сентября 1996 года.

– А сегодня у нас…

– Двадцатое сентября 2008 года! – перебив сыщика, закончила Римма. – Двенадцать лет! С того дня прошло ровно двенадцать лет!

– И что это может означать? – спросил, ни к кому не обращаясь, Нахрапов.

– Еще не знаю, – признался помощник. – Но я, кажется, не ошибся. В этой цифре разгадка!

Как тут не согласиться?

– И неудивительно, что сегодня явились именно они – Раиса Андреевна и Пётр Семёнович. Двенадцать лет назад это был последний день их жизни, – голос Надежды был печальным.

– Обычно женщины предчувствуют беду, а мужчинам они часто не верят… – горестно произнесла Римма.

– Продолжим осмотр? – поинтересовался Бобров, – Или на сегодня хватит?

– А сколько мы уже здесь? – спросил Нахрапов и посмотрел на часы. – Ровно десять минут!

– Ничего себе! – воскликнул Николай, – А мне показалось, что прошло часов пять, не меньше.

– И мне тоже, – подтвердила Надежда.

– Тогда у нас еще есть время. Продолжаем искать документы, – распорядился Родион Романович.

И присутствующие вновь разбрелись по комнатам в поисках ключа к тайне дома номер двенадцать.

Андрей Соболяк – воин-интернационалист

Нахрапов и Римма Эдуардовна вошли в комнату, которую не осмотрели до конца. Полированный письменный стол, два кресла с деревянными поручнями, полуторная кровать, шифоньер, бобинная магнитола «Романтика-106»… Обычная по тем временам комната. По-видимому, в ней жил сын Прасковьи Семёновны, Андрей: стены были украшены вырезками из журналов – на них вперемешку красовались портреты полуобнажённых красавиц, фотографии популярных когда-то рок-групп, роскошных импортных автомобилей и военной техники.

Нахрапов подошёл к магнитоле, приоткрыл крышку и с удивлением обнаружил, что магнитная лента вправлена в звукосниматель.

– Сколько же лет этой плёнке? – вслух подумал он.

– Лет тридцать, – предположила Римма.

– Послушаем? – предложил частный детектив.

– Давай, если работает, – согласилась она.

Нахрапов нажал на кнопку, и из динамиков полилась полузабытая мелодия, голос популярного в свое время итальянского певца, лауреата песенного фестиваля «Сан Ремо-82». Частный детектив не смог сразу вспомнить его имя.

– Тото Кутуньо, – подсказала Римма.

– Точно, а я и забыл… – хриплый голос итальянца тревожил и вызывал ностальгию по временам молодости.

– Нравится? – спросила его Римма.

– Нравится! – восторженно ответил частный детектив. – А тебе?

– И мне!

– А знаешь, чего вчера не хватало? – спросил он.

– Знаю, – ответила Римма. – Ностальгии по восьмидесятым!

Они весело переглянулись. Солнечный свет, падающий из окон, ровными лучами ложился на силуэт Риммы, подчёркивая её стройную фигуру. Нахрапову захотелось подойти к женщине и поцеловать её. Римма почувствовала его желание, ее и саму тянуло прижаться к этой сильной груди, но воспитание, но правила приличия… Ощутив неловкость, она присела на край кровати. Нахрапов вздохнул, но не стал испытывать судьбу. В конце концов, они здесь по делу…

Открыв ящик письменного стола, детектив внимательно просмотрел сваленные в нем бумаги. Ничего интересного в нём не было. Во втором ящике тоже. А в третьем, самом нижнем, сыщик наткнулся на пачку пожелтевших писем. Это были письма Андрея из армии, вместо адреса на них был проставлен номер воинской части. Нахрапову стало интересно, и он наугад вытащил одно из них:

«Ребята в роте подобрались хорошие, «дедов» у нас нет, за исключением сержантов. Кормят отлично, как на убой. Со службой справляюсь, получил разряд специалиста третьего класса. Нормы ГТО сдал на второй разряд, так что всё хорошо. Мне ничего не нужно, да и посылки доходят очень долго. Пока её получишь, вся еда пропадёт. Сегодня заступаю в наряд, так что поспешу готовиться – бриться, подшивать воротничок, чистить сапоги. Целую, твой сын Андрей»…

– Об Афганистане ни строчки, – заметила Римма.

– А раньше об этом и не писали – военная цензура запрещала. Все письма проверяли, и если находили описания боевых действий, то адресат письмо не получал. И вообще ребята писали, что служили в Средней Азии. Это потом уже выяснилось, кто где служил, – объяснил Римме Нахрапов. – Смотри, а вот вырезка из газеты.

Частный детектив развернул потрёпанную вырезку. Это была публикация периода «перестройки», времени, когда модно было изобличать всех и всё. Наверное, кто-то из родственников сохранил эту публикацию как память о погибшем Андрее.

«Развязанная в 1979 году, война в Афганистане никак не заканчивалась и требовала все новых свежих вливаний. Советское руководство направляло для участия в боевых действиях молодых парней, только что окончивших школу, неопытных и зеленых, словно это было пушечное мясо, а не люди. Длился второй этап вооруженной компании, начавшийся в марте 1980 года. Велись активные боевые действия, в том числе широкомасштабные, совместно с афганскими соединениями и частями.

Зарубежные аналитики писали, что ввод советских войск в Афганистан не привел к спаду вооруженного сопротивления оппозиции. Наоборот, с весны 1980 г. оно начало разрастаться. В соответствии с решением политического руководства СССР, советские войска в ответ на многочисленные обстрелы их гарнизонов и транспортных колонн отрядами оппозиции начали проводить совместно с афганскими подразделениями боевые действия по поиску и ликвидации наиболее агрессивных вооруженных групп противника. Это еще больше обострило обстановку. Количество беженцев в Пакистан и Иран стало возрастать, и соответственно стало возрастать количество забрасываемых оттуда в Афганистан обученных и хорошо вооруженных отрядов оппозиции. Таким образом, введенные в Афганистан советские войска оказались вовлеченными во внутренний военный конфликт на стороне правительства.

Но кому были нужны такие аналитики в 80-х годах? Никому. Да ещё и в армии. Замполиты, комсорги и парторги на политзанятиях и собраниях талдычили о верности выбранному курсу, о братской помощи дружественному народу, о гордом звании «воин-интернационалист»… В реальности всё было намного трагичней и прозаичней. Парни гибли один за другим, и никому из местных эта интернациональная помощь была не нужна».[4]

– Вот так, – жестко произнес Нахрапов. – Жил парень, мечтал, а отдал свою жизнь неизвестно за кого. Смерть Андрея Соболяка и его ровесников была никому не нужна. И сейчас никому не нужны выжившие в той войне.

Римма беззвучно плакала.

Тяжелое, гнетущее чувство овладело обоими. Ещё свежи были в памяти события тех лет, когда горе коснулось почти каждого в СССР. Жаль было безусых парнишек, сложивших свои головы в ненужной войне.

Нахрапов подошёл к Римме и обнял её за плечи. Женщина зарыдала сильнее. Успокаивая её, Родион Романович поглаживал женщину по волосам, как ребенка. Римма затихла. Так, прижавшись друг к другу, они вновь переживали былую трагедию.

Неожиданно через комнату прошёл чернявый парнишка с полудетским пушком над верхней губой. Шелковистые волосы непослушно торчали в разные стороны, на нем был растянутый вязаный свитер и перешитые, чуть великоватые ему брюки. Парень подошел к письменному столу, мурлыча под нос только что услышанную мелодию. Выдвинув ящик стола, он достал общую тетрадь в дерматиновом переплёте, раскрыл её посередине и принялся старательно что-то записывать.

– Кто это? – спросила Римма.

– Не знаю, – пожал плечами Нахрапов.

– Он нас не видит?

– Наверное, нет.

– Он реальный?

– Не знаю.

– Это Андрей? Парень, погибший в Афганистане?

– Похоже.

– Ну, вот и мы встретились с призраком. А ты еще не верил Николаю… – в голосе Риммы звучала укоризна.

– Но что случилось? – не понимал Нахрапов. – Почему ни с того, ни с сего дом заговорил и стал показывать нам картины из прошлого?

Сыщику казалось, что он говорил вслух, однако губ он не разжимал. Римма тоже отвечала ему мысленно.

«Что пишет Андрей?», – лишь успела подумать она, и уже услышала ответную мысль Нахрапова:

«Наверное, дневник. Раньше многие подростки записывали свои мысли и впечатления в отдельную тетрадь».

«Я помню, – откликнулась женщина. – Сама когда-то вела дневник…».

Парень писал, не обращая на живых никакого внимания. Проведя за этим занятием, как показалось присутствующим, минут двадцать, Андрей поставил точку и захлопнул тетрадь.

– Куда бы тебя спрятать? – вслух размышлял он. – Интересно будет почитать, когда вернусь из армии. А брать с собой нет смысла. Мало ли кто может найти и прочитать? В лучшем случае будут смеяться. Нет уж, дорогой дневничок, жди меня дома!..

Андрей внимательно посмотрел на шифоньер и решительно направился к нему. Потом передумал и подошёл к магнитоле. Отогнув радиоткань на динамиках, юноша спрятал тетрадь между ними.

– Вот так-то будет безопасней, – произнёс он, любуясь свой работой.

Прикрепив обшивку на место, парень удовлетворённо потёр руки и неожиданно растворился в воздухе. Как пришёл, так и ушёл. Родион и Римма удивлённо переглянулись.

– Вот это да! – поразилась женщина. – Как им это удаётся?

– Он что-то хотел нам сказать! – вместо ответа произнёс Нахрапов. – Что-то важное! Ведь и призраки семьи Гавриловых появились не просто так – они показали нам, где хранится перстень, наследство Игната.

Нахрапов достал перочинный ножик и подошёл к магнитоле.

– Посмотрим? – спросил он спутницу.

Римма согласилась.

Частный детектив вскрыл декоративные винты и снял обшивку. Между динамиков лежала запылённая тетрадь. Открыв ее, Нахрапов удивился. Это были стихи. Стихи молодого и талантливого юноши, обреченные на забвение. Наивные детские строчки о школе, бунтарские юношеские поэмы и философские размышления восемнадцатилетнего парня, – вся жизнь Андрея была в них! Сколько юношеских мечтаний – о вечной бескорыстной любви, о том, что хотелось бы сделать в жизни… А жизнь эту безжалостно оборвала пуля моджахедского снайпера.

Римма вновь расплакалась, в ее глазах были боль и отчаяние.

Слезы Риммы растрогали частного детектива. Он склонил голову и молча, шевеля губами, перечитывал исписанные страницы. Вживаться в них было невыносимо.

– Я понял, – неожиданно произнёс Нахрапов, – Андрей не хотел, чтобы его стихи навсегда исчезли. Новый хозяин дома выбросит все старье на помойку, и тетрадь пропадет. И Андрей показал нам, где он ее спрятал! Это ведь всё, что он успел создать за свою недолгую жизнь. Его дневник надо отнести в какую-нибудь редакцию или в Совет воинов-афганцев.

Римма молча кивнула. Частный детектив правильно разгадал ребус. Найденные стихи требовали публикации, сомнений не было. Это успокоило бы душу погибшего парня, и он смог бы завершить свои земные дела.

Транс

– Я не могу здесь больше оставаться, мне нужно выйти!

– Что случилось? – переполошился Бобров.

– Не знаю, ничего не знаю! Мне плохо, мне нужно на воздух! – в голосе Надежды звучала паника.

Помощник детектива взял её за руку и увлёк за собой к выходу. Только во дворе он обратил внимание, как встревожена его спутница. Широко раскрытые глаза казались на побледневшем лице глубокими озёрами. Надежда вдохнула полной грудью.

– Как у Диккенса, «Дом с привидениями», – словно оправдываясь, произнесла она.

– Да уж… – поддержал её Бобров. – А за этим домом раньше ничего подозрительного не замечалось?

– Я же тебе уже говорила – замечалось. Бабушка рассказывала, что не люди управляют домом, а наоборот, – ответила Надежда.

– Как это? – не понял Николай.

– Не в буквальном смысле, конечно, – поправила себя Надежда, – Но с теми, кто в нем жил, произошло столько трагедий… Вот и с мужем бабы Прасковьи так же вышло. А ты что, не знаешь?

Бобров почувствовал, что его в чём-то подозревают. Ах да, как он мог забыть? Он же представился дальним родственником этой семьи и должен быть в курсе всех дел… А теперь задаёт такие глупые вопросы… Нужно было спасать ситуацию, и помощник детектива спросил:

– Надя, а ты никаких подробностей не вспомнила?

– Нет, никаких, вот только…

– Что только? – встревожился Бобров.

– Странно, вчера ещё ничего не помнила, а вот сейчас… Сейчас явно вижу себя маленькой перед бабушкой, а она мне рассказывает об истории этого дома. Всё как много лет назад… – Надежда замолчала, окунувшись в нахлынувшие воспоминания. Закрыв глаза, она собиралась с мыслями, чтобы сказать Боброву что-то важное, но никак не решалась. Николай не стал торопить её. Так продолжалось минут пять, и Николай почувствовал неладное.

– Надя, – тихо окликнул он её.

Она молчала.

– Надежда! – громче окликнул Бобров.

Молчание.

Николай потеребил её за руку, но женщина словно уснула стоя.

Помощник детектива не на шутку испугался. Как вернуть её к реальности? Лицо молодой женщины стало безмятежным, его мышцы расслабились, дыхание оставалось спокойным.

Бобров бросился в дом за помощью. Почувствовав неладное, Римма и Нахрапов уже спешили во двор. Увидев Надежду в бессознательном состоянии, частный детектив строго посмотрел на помощника.

– Что с ней? – Нахрапов пощупал пульс молодой женщины.

– Не знаю, – честно признался Николай. – Мы вышли во двор, Надя вся побелела, пытаясь что-то вспомнить – и вот…

– Странно… Дыхание ровное, спокойное, – констатировал сыщик, – не похоже на обморок… А что вспомнить?

– Какую-то подробность из истории этого дома. О смерти мужа Прасковьи Соболяк, – ответил Бобров.

– Похоже на гипнотический сон, – Римма Эдуардовна обошла вокруг Надежды, внимательно присматриваясь к ней.

– Да, она как будто в трансе, – согласился Нахрапов. – И что теперь делать?

Голова девушки склонилась на грудь, по телу пробегала редкая дрожь. Над закрытыми глазами слегка подрагивали ресницы.

Неожиданно Надежда встрепенулась, открыла глаза, обвела окружающих отсутствующим взглядом и заговорила – но не своим мягким, мелодичным голосом, голосом, а чужим – грубым, старческим:

– То, что я расскажу, Наденька, запомни на всю свою жизнь!..

Римма, Бобров и Нахрапов удивлённо переглянулись.

– Не ходи играть в соседский дом, деточка. Не потому, что я так хочу, а потому что зло есть в нём. Люди рассказывали, что с того времени, как его построили, каждый, кто в нем жил, соприкасался с бедой. Вот и снова несчастье случилось – сосед наш, Лаврентий Анисимович, помер…

Надежда замолчала.

Римма, Нахрапов и Бобров боялись пошевелиться. И вдруг молодая женщина очнулась.

– Где я? – чуть слышно произнесла она.

– Всё в порядке, Наденька, – обрадовался Бобров. – Как ты себя чувствуешь?

– Что со мной случилось? Я как будто спала… – повторяла Надежда.

– Кажется, это был не сон, а транс, – переглянувшись с Риммой, произнёс Нахрапов.

Надежда непонимающе обвела взглядом встревоженные лица окружающих.

– Да, Наденька, – поддержал шефа Бобров и, не сдержавшись, выпалил: – Ты только что голосом своей бабушки запрещала сама себе ходить в этот дом!

– Как это? – вяло переспросила женщина.

– Не торопитесь, Николай, – остановила сыщика Римма и, обратившись к Надежде, поинтересовалась: – Кстати, как вы себя чувствуете?

– Очень болит голова, – поморщилась Надежда. – И устала очень.

– Да, после транса так и должно быть, – подтвердила Римма. – Человек всегда чувствует себя разбитым и подавленным.

Нахрапов восхищенно посмотрел на свою однокурсницу. Бобров перехватил его взгляд и деликатно опустил глаза. Ага, шефу тоже не чуждо ничто человеческое! Николай мысленно улыбнулся.

– Так что я говорила? – спросила Надежда.

– Ты рассказала самой себе о смерти Лаврентия Анисимовича Соболяка, – ответил Николай уже спокойнее. – То есть ты рассказывала об этом голосом своей бабушки, как будто перед тобой ты – маленькая девочка!

– Чьей смерти?… – переспросил Нахрапов.

– Соболяка Лаврентия Анисимовича, – повторил помощник. – А что?

– Да фамилия знакомая, где-то я её слышал, – пытался вспомнить частный детектив. – И совсем недавно. Точно, в архиве! И как раз сегодня!

Нахрапов достал из кармана плаща пухлый блокнот и, найдя нужную запись, бегло зачитал:

«Лаврентий Анисимович Соболяк, с 1961 года проживал в этом доме, до своей смерти трудился на заводе «Оргсталь» в должности главного инженера. Причины самоубийства неизвестны, однако в последнее время имел ряд неприятностей по партийной линии и со стороны органов КГБ. Подозревался в диссидентстве, пытался выехать в Израиль».

– Когда он погиб и как? – перебила сыщика Римма Эдуардовна.

– Покончил с собой в 1972 году, – ответил Нахрапов.

– Семьдесят второй, – призадумалась однокурсница, – Что было в стране в 1972 году?

– Хоккейная Суперсерия СССР – Канада 1972 года, 8 игр между сборными Советского Союза и Канады, – с готовностью ответил частный детектив. – Перед началом сезона 1972-73 годов впервые в истории хоккея была организована серия матчей между лучшими профессионалами Канады и сборной Советского Союза. Первые четыре игры прошли в Канаде, остальные в Москве.

– Ты, конечно, эрудит, но какое это имеет отношение к самоубийству? – недоуменно пожала плечами Римма.

– Дебют Блохина в сборной СССР по футболу! – в тон Нахрапову воскликнул Бобров.

– Да ну вас обоих, я о других событиях спрашиваю, – разгневалась Римма. – Болельщики… В стране что происходило?

– Только не смейтесь, – подала голос Надежда, – Но я думаю, что на людей со слабой психикой мог подействовать фильм Тарковского «Солярис». Его и сейчас смотришь – от некоторых сцен дрожь пробирает, а уж тогда… Меня он так поразил, что я прочла не только роман Лема, но и все о фильме, что сумела найти. Тарковский говорил – это фильм о том, что люди оказались не готовы духовно осознать те тайны природы, которые они уже могут открыть, и в невообразимо сложном мире они ведут себя как слоны в посудной лавке, стараясь свести все непонятное к привычному…[5]

Все удивлённо посмотрели на неё. Ну и память!..

– Да, в 1972 вышел этот фильм, – подтвердил Нахрапов. – Но я не думаю, что главный инженер завода был настолько впечатлительным, чтобы лезть в петлю, насмотревшись кино. Причина должна быть в другом…

Что же тогда могло случиться? Сорок лет назад Римма и Нахрапов были первоклассниками, Бобров еще агукал в пеленках, а Надежды и вовсе на свете не было. Откуда им было знать, что происходило в стране?…

– Эмиграция в Израиль! – вспомнила Римма.

– А что там было? – удивлённо спросила Надежда.

– А там как раз ничего и не было. В семидесятые годы, чтобы выехать из СССР, нужно было преодолеть такие препятствия, которые вам и не снились, – нравоучительно ответила юрист БТИ Римма Эдуардовна.

– Но почему? – наивно поинтересовалась юная женщина.

– СССР в 1972 году искусственно ограничивал эмиграцию, но запретить ее не мог. Долго рассказывать, но если хотите… – произнесла Римма.

– Конечно, хочу, – согласилась Надежда.

– Когда я училась в институте, я интересовалась вопросами внешней политики СССР и их влиянием на законодательство. Так вот, в 1972 году было подписано соглашение, по которому СССР получал от США статус страны с наибольшим благоприятствованием в торговле в обмен на выплату остатка долга по военным поставкам по ленд-лизу. На деле это означало, что в отношении определенной страны с нерыночной экономикой не чинилось никаких препятствий в торговле. А сенатор Джексон предложил поправку, запрещавшую предоставление этого статуса любой из стран, искусственно ограничивающей эмиграцию.[6] СССР деваться было некуда, и он согласился на первую волну эмиграции евреев. Но шума было вокруг этого!.. Так может быть, Соболяка не выпускали из Союза, вот он и свёл счёты с жизнью?

– Вполне вероятно, – поддержал однокурсницу Нахрапов. – Главный инженер крупного завода, могли и отказать. Или давать уклончивые обещания и годами мотать нервы.

– Коля, а ты что, ничего не знаешь? – неожиданно поинтересовалась Надежда у помощника детектива. – Ведь это же твои родственники! Неужели вы были настолько далеки, что не интересовались судьбой друг друга?

Удар пришёлся ниже пояса. Объясняться пришлось Нахрапову, и правда не очень-то понравилась Надежде. К тому же она опять почувствовала себя плохо, и нужно было помочь ей добраться домой. На сегодня дальнейшие поиски пришлось прекратить.

Покидая двор, частный детектив почувствовал на себе чей-то пристальный, жгущий взгляд, но, оглянувшись, он никого не заметил. Судя по всему, чужой взгляд почувствовали и остальные.

С непонятным, тревожным чувством покидали незваные гости дом № 12 по ул. Щедринской, словно над ними витало смутное предчувствие беды. Слишком много трагедий произошло здесь…

С гнетущим чувством Нахрапов захлопнул калитку.

Вечером Нахрапов позвонил заказчику и отчитался о проделанной работе.

– Раскопали мы некоторые подробности, дошли до 1961 года: установили хозяев и остальных, – докладывал он. – Но впечатление складывается самое негативное.

– Как это? – насторожился Харатишвили.

– Не переживайте, претендовать на этот дом никто не может, наследников никаких, единственный собственник – Игнат Гаврилов, с ним Вы и имеете дело. Проблема в другом – в ауре или, если можно так сказать, в энергетике дома, – пустился в объяснения Нахрапов.

– Если можно, поподробней, – попросил Вахтанг Александрович.

– Дело в том, что с 1972 второго года со всеми жителями этого дома по различным причинам происходили несчастные случаи. Мы пока не понимаем, в чем причина, но каждые двенадцать лет кто-то из них умирал…

– Что-то мне это не нравится, – задумчиво протянул Харатишвили.

– Если честно, мне тоже, – согласился Нахрапов. – И я хотел рекомендовать Вам отказаться от этой покупки.

– Ну, это мне решать! – жестко перебил сыщика клиент, но тут же смягчил тон. – Но эти странности настораживают. И всё-таки попрошу Вас помнить о том, что времени осталось совсем немного, и пожалуйста, разузнайте всё!

Заверив клиента, что они сделают всё, что в их силах, Нахрапов положил трубку. «Что ещё можно разузнать об этом загадочном доме и, самое главное, у кого?», – думал частный детектив и понимал, что опять вляпался в дурную историю. Загадочный цикл в двенадцать лет не давал ему покоя. Да ещё это тревожное предчувствие неизбежного несчастья… Такое в его жизни уже случалось, и предчувствия его, к сожалению, не обманывали.

Пытаясь отогнать дурные мысли, Нахрапов решил покончить на сегодня с делами, выключил свет и запер двери офиса. Вечер был свободен, однако идти никуда не хотелось. Римма была занята, у Боброва дел тоже хватало, поэтому сыщик решил отправиться домой и пораньше лечь спать.

Так он и сделал.

Сон или явь?

…Предчувствие неизбежного преследовало его по пятам. Он пытался отогнать от себя призрак беды, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи, но тот упорно летел вслед. Всякий раз, ложась спать, он думал, что ему не суждено проснуться, однако каждое утро ему вновь давался шанс, и он с удвоенной энергией окунался в ежедневную рутину, она спасала его. Но усталость накапливалась, как снежный ком, и к вечеру его вновь одолевали страхи, а тревога перерастала в неописуемый ужас. Дом для него становился чужим, здесь он чувствовал себя слабым и незащищённым. Каждый раз, возвращаясь сюда, он чувствовал, как смертельный холод сковывал его тело, сжимал сердце в ледяном кулаке, и ему хотелось кричать. Покоя не было. И так изо дня в день.

…24 октября 1960 года на главном ракетном полигоне СССР НИИП-5 (Казахстан, станция Тюра-Там, с 1961 года – космодром Байконур) при подготовке к пуску первой боевой межконтинентальной ракеты Р-16 произошла катастрофа. А детали и узлы для этой ракеты были изготовлены на его заводе, точнее – на заводе, где секретарем партийной организации был Николай Емельянович Шаповалов. «Сложившаяся в мире политическая обстановка требует от всех граждан СССР самоотверженности и истинной самоотдачи» – так писали газеты, эти слова звучали с трибун партийных съездов. Заводу поручили важный заказ, его нужно было выполнить любой ценой! И заказ был выполнен в срок. А потом из-за неполадок в системе управления ракеты случилась авария, и 120 тонн топлива запылали огненным смерчом. Горело и то, что не могло гореть…

Он понимал: в том, что случилось, есть и его вина, и за неё рано или поздно придётся отвечать. Но к ответу его все не призывали, и от этой неопределённости становилось ещё хуже. Самому пойти признаться? Не хватало храбрости. Да и что скажут люди? Он, секретарь парткома крупного завода, Николай Емельянович Шаповалов, сам на себя донесёт? Нет уж, лучше дрожать от страха, обливаясь холодным потом и вздрагивая при каждом шорохе… Признавать свою вину, а тем более, публично каяться, он не станет никогда!.. «Подумаешь, катастрофа!.. – презрительно думал он. – Мало ли их и без меня случается? Кто докажет, что я тоже был виноват? Нет, не добраться вам до меня!..».

И Шаповалов пускался в пространные мысленные рассуждения, защищаясь от нападок воображаемых обвинителей. И, конечно, всегда побеждал он – и совесть, слабо пытавшаяся подать голос, умолкала и возвращалась в тайные уголки души.

А когда совесть пряталась, её место занимал страх. И всё начиналось сначала.

Нет, погибшие люди его не волновали. Шаповалов дрожал за свою шкуру. Именно он, парторг завода, отдавал преступные приказы о сокращении времени цикла обработки узлов и деталей, ведь сроки поджимали!.. И теперь за это, возможно, придётся ответить!

…Каждый вечер дом встречал его угрюмым молчанием, холодным страхом и гнетущим предчувствием беды. Каждую ночь он в холодном поту вскакивал с постели, пытаясь отогнать от себя беду, проклиная всех и вся, выгораживая и оправдывая себя. Всё было тщетно. В своих кошмарах он видел людей, пылающих, как факелы. Они брели к нему, протягивая руки. Он слышал стоны, крики и мольбы о помощи, но отворачивался и уходил. Земля горела под ногами, и Шаповалов ощущал, как начинают тлеть подошвы его туфель. Дышать было тяжело, горячий воздух обжигал лёгкие, но поставленную задачу нужно было выполнить любой ценой!

И в каждом кошмаре на него сверху падала ракета, а ноги словно прирастали к земле, и от нее было не убежать… Сердце бешено колотилось, и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Это ты, ты!.. – слышал он хриплый шепот со всех сторон…

Люди – горящие факелы – разбегались в разные стороны, а вокруг все было опутано колючей проволокой, и люди, пылая, бежали на эту колючую проволоку и падали, натыкаясь на металлические шипы…

Каждый раз на этом месте Шаповалов просыпался и прислушивался к тому, что происходит вокруг. Где сон, а где явь? В панике он хватался за голову и метался из угла в угол. Кошмар не проходил.

Так длилось ровно двенадцать дней, а на тринадцатый сердце парторга остановилось.

…Частный детектив Нахрапов подскочил на постели. Сердце его колотилось как сумасшедшее.

– Да что же это такое?… – в беспокойстве думал он. Во сне он был не собой, а кем-то другим. И этот кто-то испытывал животный страх, ужас перед неизбежным… Кем он был во сне?!

Нахрапов сел на краю кровати и закурил. Увиденное было настолько явным и отчетливым, что не мудрено было посчитать себя сумасшедшим.

Сыщик глубоко затянулся и закашлялся. Кто такой Шаповалов? Почему ему, Родиону Романовичу Нахрапову, приснился чужой кошмар?!

И вдруг сыщика озарило – дом! Он во сне видел дом по Щедринской, 12! Тот же двор, фасад, крыша, двери! И комнаты, в которых он вчера был наяву. Неужели он так много думал о доме, что уже начал видеть его в кошмарах? Но человеку не может присниться то, чего он не знает! О той трагедии, произошедшей сорок восемь лет назад, заговорили только благодаря перестройке, и Нахрапов, конечно же, помнил этот нашумевший фильм. Но в нем ничего не говорилось о виновнике катастрофы – скорее всего, та давняя вина так и осталась нераскрытой. А сам он подробностями этой истории никогда не интересовался и знать их не мог.

– Значит, если верить сну, – рассуждал всклокоченный Нахрапов, – то предыдущим хозяином дома был Николай Емельянович Шаповалов, парторг номерного завода. Правильно, в шестьдесят первом дом перешёл к Соболяк, а до того в нём жил парторг. И умер от испуга.

Но как ему, Родиону Романовичу Нахрапову, могли передаться страхи умершего сорок восемь лет назад человека, виновного в былой трагедии? Он же ночует дома, а не на Щедринской, 12!

Этого частный детектив понять не мог, поэтому решил дождаться утра и посоветоваться с Риммой. Или, в крайнем случае, с Бобровым.

Константин Сергеевич Инокешин

Помощник частного детектива Бобров был сильно встревожен внезапной болезнью Надежды. Слишком уж близко к сердцу она приняла трагедию жильцов соседского дома, а лёгкая внушаемость сыграла с ней злую шутку. Вчера, когда они покидали дом, женщина чувствовала себя очень плохо после транса, и Бобров решил утром навестить её. Благо, шеф оставил ему автомобиль.

Подъехав к дому Надежды, помощник детектива непроизвольно взглянул на соседнее строение – оно величаво возвышалось в окружении современных построек. Неумолимое время, казалось, забыло о нём. Двор был чисто выметен и ухожен, но что-то в нём было не так… Что именно, Бобров понять не мог. То ли внезапная болезнь Надежды повлияла на его восприятие, то ли само расследование со всеми этими привидениями и кошмарами, но Николай чувствовал, что от дома по Щедринской, 12 исходит явная угроза. И чем дальше продвигалось следствие, тем страшней и коварней становился загадочный дом. Казалось, что связанные в единую цепочку разрозненные события придавали ему новую силу, и он, как живое существо, питался энергией других. Боброву стало страшно, и он отвёл взгляд от проклятого места.

«Проклятое место!.. – вспыхнула внезапная мысль в голове помощника детектива. – «Может, он построен в плохом месте? – спросил сам себя Николай и сам себе ответил: Очень может быть. Или какая-то трагедия в нём случилась?».

Николай нажал на кнопку звонка, и отец Надежды после недолгих расспросов впустил его в дом. Как оказалось, молодой женщине за ночь стало хуже, и теперь она в жару и беспамятстве металась по постели, бормоча бессвязные обрывки фраз. На неё жалко было смотреть – осунувшееся бледное лицо, разбросанные по подушке волосы, полузакрытые глаза. Она совершенно не была похожа на ту красавицу, которая два дня назад встретила Николая на пороге своего дома. Что с ней происходит, никто не знал. Приезжавшая ночью бригада медиков не нашла никаких симптомов заболевания. Введя женщине успокоительное, бригада скорой порекомендовала обратиться к участковому врачу и отбыла на другой вызов. Участковый, приходивший утром, тоже не смог разобраться, что происходит с Надеждой, и он посоветовал наблюдать за ее состоянием, поменьше тревожить ее и вводить успокоительное.

Чем помочь Надежде, Бобров не знал, да и время уже поджимало – пора было ехать на работу. Посидев немного возле больной, Николай пожелал ей скорого выздоровления и направился было к машине. Но злосчастный дом по Щедринской, 12 не давал ему покоя. Обернувшись в его сторону, Бобров решительно сделал шаг вперёд. Ключи ему были не нужны: вчера они не заперли, а только плотно прикрыли дверь. Теперь Бобров резким рывком распахнул её и, перекрестившись, шагнул через порог.

Всё было как в первый раз, когда они с Надеждой пытались осмотреть дом и наткнулись на призрак старухи. Такими же ровными полосами падал из окон солнечный свет. Так же плавно покачивалось кресло-качалка, словно с него только что встали. Старухи не было, и Николай облегчённо вздохнул. Кресло качалось, как маятник, и под это гипнотическое убаюкивание Бобров словно задремал, но продолжал видеть и слышать все, что происходило вокруг. А дом постепенно наполнялся звуками, шорохами, шагами, словно оживая на глазах. Где-то неразборчиво забормотал репродуктор. Внимательно прислушиваясь, Бобров мог разобрать лишь отдельные фразы: «Я себя советским чувствую заводом…».

«Маяковский!», – радостно вспомнил помощник детектива.

А дом продолжал оживать, рисуя перед ошарашенным Бобровым причудливые картины далёкого прошлого. Непроизвольно Николай становился участником исторических событий, оставаясь при этом незамеченным, наблюдая за происходящим со стороны. Всё было настолько реальным, что Николай мог различить даже запахи и звуки давно ушедшего времени, далеких 20-х годов…

Тогда страна, казалось, существовала в разных измерениях. Партия знала Цель, но ее вожди вели ожесточенную междоусобную войну за право вести к этой Цели единственно верным – и каждый своим – путем. Страна похоронила Ленина, на втором съезде Советов Сталин представлен как верный последователь вождя. Принят окончательный вариант Конституции, успешно прошла денежная реформа.

Неистовая борьба с религией и нараставшая антирелигиозная истерика порождали в обществе тревогу и беспокойство. По всей стране устраивались «красные Пасхи», крещения, молебны, в моду вошли новые имена для новорожденных: в загсах вывешивались инструктивно-рекомендательные списки с именами. Предложений было много, и каких! Девочку предлагали называть Атлантидой, Брунгильдой, Индустрией, Октябриной или Февралиной, встречались и такие имена, как Идея, Коммуна… Мальчик мог получить имя Червонец, Спартак, Текстиль, Стяг, Пламенный, Владилен (Владимир Ленин)… Но как бы там ни было, в деревнях три четверти браков по-прежнему заключались в церкви, а имена дети получали по христианскому календарю.

Тогда же, в бурные двадцатые, партия объявила войну с неграмотностью. Но большевики организовали народное образование таким образом, чтобы никто не мог выйти за пределы официально разрешенного уровня знаний и образования: знающий больше, чем было разрешено, мог стать опасным для пролетарского государства, то есть превратиться в «подрывной элемент»…

Советская литература переживает время расцвета, удивляя мир особым, неизвестным ранее типом писателя. «Не расстреливал несчастных по темницам», – писал Сергей Есенин, ставя себе в заслугу то, что всего десяток лет назад было естественным для любого психически нормального человека.

Советская юстиция рождается как юстиция революционная и классовая. Она не стыдится террора, ибо «он очищает землю для лучшего будущего». Число заключенных в тюрьмах (не менее 40 % из них – по официальным данным – рабочие и крестьяне) не перестает расти.

Но рано или поздно террор как единственный способ самозащиты молодой республики должен был изжить себя: республика выстояла против внутренних и внешних врагов, она крепнет и развивается. И 6 февраля 1922 года декретом ВЦИК ВЧК была упразднена. Для выполнения задач по подавлению контрреволюционных выступлений, бандитизма, борьбы со шпионажем и других жизненно важных для страны задач, включая «выполнение специальных поручений президиума ВЦИК или СНК по охране «революционного порядка»» при НКВД РСФСР было создано Государственное политическое управление – ГПУ.

Вот в такое интересное время жил Михаил Юрьевич Фролов. И был он отнюдь не рядовым обывателем, а вчерашним чекистом и ответственным работником Главного политического управления, который в силу своих полномочий беззаветно отдавался борьбе с религией, а также шпионами, кулачеством и прочим антисоветским элементом.

Казалось бы, ГПУ должно было бы начать работать мягче и интеллигентней, чем ВЧК, а его сотрудники – стать более дружелюбными и, разумеется, более беспристрастными, чтобы стереть из памяти людей воспоминания о зверствах чекистов. Но ГПУ получило в наследство от ВЧК не только здание на Лубянке, но и своего председателя – Феликса Дзержинского и, разумеется, кадровый состав. В сущности, ничего не изменилось: методы работы остались старыми. Так и проработавший три года в ВЧК Фролов перенёс приобретенные навыки в работу ГПУ. И считал их абсолютно верными.

Нерешительные попытки закрепить право назначать наказание исключительно за судебными органами с треском провалилось, и уже в октябре 1922 года ГПУ получило право применять внесудебные репрессии (включая расстрел) по отношению к бандитам. А бандитом можно было объявить кого угодно.[7]

Михаил Юрьевич лично принимает участие в таких внесудебных репрессиях, не только выявляя злодеев, но и приводя приговор в исполнение.

Вот и сейчас он и трое его помощников выехали на задержание «меньшевистской контры, пригревшейся на груди революции». В многочисленных циркулярах ставилась задача «полного изгнания меньшевиков из общественных организаций, научных и учебных заведений, различных предприятий и ведомств с категорическим воспрещением последующего восстановления на работе». Расстреливать их прямыми указаниями не предписывалось, но если это случалось «при попытке к бегству» или «оказании сопротивления», никто особо не интересовался подробностями расправы с «социально-опасными элементами».

В доме по улице Щедринской, двенадцать проживал некто Инокешин, бывший профессор института гражданских инженеров, член совета института гражданских инженеров с 1905 по 1910 г. Эти тайные сведения провинциальный чекист Фролов получил от самого товарища Менжинского, и поэтому обезвредить и задержать «затаившуюся контру» для Михаила Юрьевича было делом чести. Да и выслужиться перед центром никогда не помешает…

Очевидно, мысль поставить громкий судебный спектакль первоначально зародилась в недрах ГПУ, и как нельзя кстати им подвернулась под руку небольшая группка крикливых политических авантюристов – таких при любом строе всегда хватает. У них обычно нет ни ясной цели, ни средств, ни организации, но пламенные речи кукольных «заговорщиков», многозначительные намеки и умолчания вовлекают в их тенета немало простодушных обывателей. В их числе оказался и Инокешин. А уж правдоподобную легенду о разветвленном вооруженном заговоре, угрожающем устоям Советской власти, Госполитуправление придумать сумело…

Невольным участником этого спектакля и должен был стать хозяин дома номер двенадцать по улице Щедринской.

Впрочем, сам он об этом еще не знал.

В 1924 году приказом ОГПУ № 18 обмундирование было отменено, а сотрудникам особых органов предписывалось в целях маскировки носить форму штабов тех соединений, при которых они состояли, либо ходить в штатском. Поэтому распознать во Фролове и его товарищах чекистов было непросто. Кто в кожанке, кто в кавалерийской форме, а кто и в костюме и фетровой шляпе разъезжали они по улицам города в поисках «классового врага».

Ухоженный и добротный дом № 12 по ул. Щедринской сразу бросался в глаза. Дом утопал в густом фруктовом саду. Какие славные вечера когда-то проводили в нем обитатели дома! Но времена изменились.

Когда переодетые гэпэушники на реквизированном автомобиле лихо подкатили к самому входу, дверь была открыта. Услышав шум мотора, на порог вышел мужчина лет шестидесяти с аккуратной бородкой и в пенсне.

– Ты, что ли, хозяин будешь? – без церемоний спросил Фролов, поигрывая револьвером.

От такого хамства мужчина невольно поморщился, но новая власть требовала к себе уважения, и он вынужден был ответить чужакам:

– Я, Инокешин Константин Сергеевич. Чем могу служить?

– Можешь, можешь, контра недобитая! – сострил второй гэпэушник.

– Позвольте, в чём, собственно говоря, дело? – не унимался старичок. Кажется, он просто не понимал, что ему грозит.

– Ты – классовый враг, и, следуя принципам советской власти, должен быть уничтожен, – безапелляционно заявил Фролов.

«Чистка» советских учреждений, будучи неотъемлемой составной частью похода большевиков против инакомыслящих, имела своей целью тотальное очищение государственных структур от лиц, «чуждых советскому строю». Поэтому означенная процедура практиковалась постоянно, производилась повсеместно и принимала разнообразные формы. Но вдаваться в такие тонкости Фролов не стал. Осмотрев дом хозяйским глазом, он бесцеремонно отодвинул Инокешина плечом и вошел внутрь.

– Живут же буржуи! – с восторгом произнёс говорливый помощник.

– И не говори, Петро, – поддержал его другой.

– А для чего же мы революцию делали, кровь свою проливали? – не удержался Фролов. – Чтобы эти профессора как при царе, так и теперь жили? Нет уж, не выйдет! А ну собирайся, живо!

Лицо Инокешина побелело, он вздрогнул.

– Ты что, контра, не понял?… – Михаил Юрьевич упер дуло револьвера в подбородок старику.

– Сию минуту, сию минуту, – залепетал Инокешин.

На шум из дальней комнаты вышла пожилая женщина.

– Потрудитесь объяснить, что здесь происходит! – строго приказала она.

– А вот и пособница врага народа! – радостно взвизгнул один из помощников.

– И ты собирайся! – приказал Фролов.

Женщины побледнела и схватилась за сердце.

– Что же это происходит, по какому праву вы так себя ведёте? – возмутился старик и попытался помочь жене. Один из чекистов силой оттолкнул Инокешина, и тот упал, ударившись виском об угол комода. Из-под его головы показалась алая струйка крови. Женщина без сил опустилась рядом с ним.

– А ну встать, кому сказано!.. – бешено вращая глазами, скомандовал Фролов. Но бесчувственная женщина так и сидела на полу, привалившись к комоду, а бывший профессор института гражданских инженеров, член совета института гражданских инженеров, член педагогического совета Высших женских строительных курсов не подавал признаков жизни.

– Помер что ли? – поинтересовался один из помощников. – А ну проверь! – приказал он товарищу, видимо, младшему по званию. – Надо же, какой хилый! От одного пинка загнулся!

Гэпэушники дружно заржали.

– Да никак помер… – присмотрелся другой и брезгливо тронул тело носком начищенного ботинка.

– Ну и хрен с ним, все равно бы расстреляли. Патроны ещё переводить на всякую мразь, – Фролов спрятал револьвер и подошёл к женщине.

– А ну, заберите эту… В машину её! В ГПУ допросим по всей строгости Советского закона! – распорядился он, и отправился обыскивать дом.

Через два дня решением ОГПУ Надежда Николаевна Инокешина была расстреляна как враг народа и шпионский пособник. Через неделю ответственный сотрудник ОГПУ Фролов Михаил Юрьевич обзавелся новым жильём. Дом номер двенадцать по улице Щедринской теперь принадлежал ему. Что подумают соседи, его мало интересовало…

Дом прекратил трансляцию чужих воспоминаний, и Бобров, очнувшись, вздрогнул.

Опешивший, он стоял в углу комнаты возле того самого кресла-качалки, которое пробудило в нём чужие воспоминания. Всё было словно наяву.

У Николая тряслись руки. Запросто, без суда и следствия расправившись с семьёй уважаемого человека, чекист получил не только продвижение по службе, но и обзавёлся собственным жильём! Что же времена были тогда, что за невозможные, безумные времена!

Бобров пулей вылетел из злополучного дома.

Чекист Фролов

– Вот, раскопала для тебя интересный материальчик, – вместо приветствия произнесла Римма Эдуардовна, войдя в офис детективного агентства Нахрапова…

От неожиданности Родион Романович вскочил со стула и в замешательстве остановился посередине кабинета.

– Ты? – растеряно выговорил он, – А я о тебе целый день думал!

– Так я тебе и поверила!.. – кокетливо бросила женщина. – Если бы думал, давно бы позвонил!

– Я… Я звонил… – нелепо стал оправдываться Нахрапов, прекрасно зная, что врёт. То есть вспоминать-то он Римму вспоминал, и в последние дни явно чаще, чем за последние годы, но позвонить ей он, честно говоря, просто не додумался.

– Да ладно, неважно, – успокоила его Римма. – Я к тебе по делу.

– Располагайся, – все еще смущенный, Родион Романович указал на кресло для посетителей.

Однокурсница удобно устроилась в кресле и протянула сыщику свёрнутую газету.

– Раритет! – с гордостью произнесла она. – Тридцать восьмой год! Разоблачён очередной заговор, враги народа понесли заслуженное наказание!

– Ого! – только и произнёс Нахрапов. – А мне это зачем?

– А ты почитай, может пригодиться для твоего расследования, – посоветовала Римма.

Сыщик развернул газеты, отложил одну в сторону, а по страницам второй пробежал глазами. Это была хорошая копия старого, потрепанного номера газеты. Заголовки пестрели отчётами о достижениях социализма и о судебных процессах, на которых слушается очередное дело «врагов народа».

– Спасибо, – поблагодарил Нахрапов. – А где взяла?

– В библиотеку ходить надо, дорогой мой! – нравоучительно произнесла Римма Эдуардовна. – А то сидишь здесь, у себя в офисе, носа на свет Божий не показываешь!

– Виноват, исправлюсь! – шутливо извинился частный детектив. В самом деле, сходить в библиотеку ему не пришло в голову. Признаться, он бывал там еще студентом, а потом как-то и не нужно было…

– Смотри мне, исправляйся, – в тон ему продолжила женщина и добавила: – Ты читай, читай, а я подожду. Интересно, что ты скажешь.

Сыщик взял газету и принялся читать. Это был отчёт органов НКВД о проделанной работе за период с июля 1934 г. по сентябрь 1938 г. о разоблачении врагов народа в собственных рядах. Для себя Нахрапов отметил, что проводимые среди чекистов аресты создавали особую атмосферу в «органах»: чуя перспективу быстрого роста, заместители начальников управлений, начальники отделов УНКВД регионов могли, невзирая ни на что, яростно крушить авторитеты, с легкостью отправляя под арест не только высоких партийных руководителей, но и собственных начальников. Такая политика позволила Сталину избавиться от устойчивых чекистских «кланов» и группировок, порушить многолетние связи.

Прочтя статью, частный детектив удивленно спросил у собеседницы:

– Это что ли?

– Не только, – ответила Римма, – там есть ещё одна заметка, о большом чекистском начальнике – Фролове. Вот, смотри: «Постановили: Фролова Михаила Юрьевича – расстрелять, лично принадлежащее имущество конфисковать». Дата расстрела: 19 ноября 1936 года. А во второй газете – это, так сказать, бульварный листок – я нашла протокол допроса Фролова. Подлинник или нет, я не знаю, но фамилия, имя и отчество сходятся.

– Ну и что? – не понял Нахрапов.

– Кто из нас детектив, спрашивается? – засмеялась Римма. – А то, что до 1936 года указанный Михаил Юрьевич Фролов проживал по интересующему нас адресу!

– Не может быть! – удивился частный детектив.

– Еще как может! И вот доказательство! – Римма победоносно взирала на бывшего однокурсника, шутливо показывая своё превосходство.

– Можешь представить себе атмосферу тех лет? – поинтересовалась она у собеседника.

– С трудом, – ответил Нахрапов. – Темный кабинет, прикрученный табурет, свет в глаза. И всё в таком роде.

– Да я не о кабинете! Я об атмосфере в стране, где каждый подозревал друг друга, и без доноса и дня не проходило…

– Ты в этом смысле? Нет, не могу. Я даже не представляю, смог ли бы я работать в органах в те времена, – честно признался Родион Романович, и, боясь, что Римма снова расстроится, как тогда, в доме, сменил тему. – Давай лучше вернёмся к нашему Фролову.

– Давай, – согласилась она, – Читай вслух, мне тоже интересно!

Нахрапов раскрыл второй листок, и, к своему удивлению, наткнулся на уже знакомую фамилию – Фролов Михаил Юрьевич.

– Читай, читай! – подстегнула его Римма Эдуардовна.

«Перед следователем на прикрученном к полу табурете безвольно сидел мужчина, опустив голову на грудь. Его лицо при ярком свете казалось синеватым от усталости и из-за трехдневной щетины, под покрасневшими глазами набухли тяжелые мешки, гимнастерка была измята и кое-как заправлена в галифе без пуговиц и пояса. Судя по всему, мужчине давно было безразлично, что с ним случится завтра или уже сегодня. Допрос длился вторые сутки. Свет от настольной лампы бил в глаза, заставляя допрашиваемого постоянно жмуриться, а вопросы, не прекращаясь ни на минуту, хлестали его, как удары кнута. Он уже был готов подписать любые показания, необходимые следователю, но его все мучили и мучили, и он не мог понять, что же еще нужно сказать, чтобы допрос закончился.

А со стен невозмутимо наблюдали за происходящим портреты вождя всех народов Сталина и вновь назначенного Наркома Внутренних дел Николая Ивановича Ежова, «сталинского наркома» и «любимца народа». Даже дети знали плакат Бориса Ефимова «Ежовые рукавицы», где нарком берёт в ежовые рукавицы многоголовую змею, символизирующую троцкистов и бухаринцев, а в центральных газетах напечатали «Балладу о наркоме Ежове», подписанную именем казахского акына Джамбула Джабаева.

На этом посту Ежов в деятельном сотрудничестве со Сталиным и обычно по его прямым указаниям занимался координацией и осуществлением репрессий против лиц, подозревавшихся в антисоветской деятельности, шпионаже (пресловутая ст. 58 УК), «чистками» в партии, массовыми арестами и высылками по социальному, организационному, а затем и национальному признаку.

Это был триумф внесудебных репрессивных органов: так называемых «особых совещаний» и «троек НКВД».

Систематический характер репрессивные кампании приняли с лета 1937 года, но им предшествовали подготовительные репрессии в самих органах госбезопасности, которые «чистили» от сотрудников Ягоды. Человек перед следователем – скорее, уже тень человека – как раз и был выдвиженцем Ягоды, за что теперь расплачивался сполна. А совсем недавно в новенькой, с иголочки форме он сам наводил ужас на посетителей своего кабинета. Глядя сейчас на этого человека, трудно было представить его в роли всевластного следователя НКВД.

За столом сидел следователь НКВД Косицын. Он докуривал очередную папиросу и никуда не спешил. Модный шерстяной костюм облегал его мускулистое тело, аккуратная причёска не скрывала рано появившуюся на макушке лысину. Уже несколько минут он молчал. Нет, не для того, чтобы дать передышку сидящему напротив. Так змея гипнотизирует застывшего от ужаса кролика.

Следователь знал своё дело.

– Так что, Фролов, продолжим? – прервал он тишину.

Сил ответить у Фролова не было. Согласно обвинительному заключению, «действуя в антисоветских и корыстных целях и подготовляя государственный переворот, Фролов готовил через своих единомышленников по заговору террористические кадры, предполагая пустить их в действие при первом удобном случае. Фролов и его сообщники Попов, Евтушенко и Дараган практически подготовили на 7 ноября 1936 года путч, который, по замыслу его вдохновителей, должен был выразиться в совершении террористических акций против руководителей партии и правительства во время демонстрации на Красной площади в Москве».

Это было серьёзное обвинение, от такого не отвертишься.

Фролов понимал, что, как сказали бы сейчас, он попал под чужие разборки, но поделать ничего не мог. Он оказался заложником ситуации, связанной со сменой руководства НКВД. Новая метла по-новому метет… Но был ли он сам такой уж невинной овечкой? Давно ли он лично проводил такие допросы?… Никто не был оправдан, все признавали вину и каялись в террористической деятельности. Суд вершился быстро и просто: «тройки» (и даже двойки: руководитель местного НКВД и прокурор) пропускали через свои руки сотни дел в день. Между арестом и смертным приговором проходило от нескольких дней до нескольких недель. Смертный приговор без апелляции исполнялся в течение нескольких дней.

В большинстве репрессивных операций в рамках «ликвидации шпионов и диверсантов», «ликвидации преступных элементов», «депортации семей врагов народа» и т. д. шансы рядовых обывателей увидеть у своего порога черный воронок часто зависели от случая и от плана по арестам, который спускали по разнарядке. Некоторым не везло лишь потому, что они жили в «неудачном месте» – живущих в приграничной полосе арестовывали гораздо чаще. Многое зависело и от подробностей биографии. Есть ли родственники за границей? Были ли среди предков иностранцы? Пускай они поселились в стране еще в допетровские времена… Опасно было и случайно оказаться однофамильцами намеченных к аресту. А если выполнить квоту все же не удавалось, Михаил Юрьевич Фролов всегда умел найти выход и выполнить «норму». К примеру, сгорела в районном центре лесопилка – пожар можно было использовать как предлог для того, чтобы арестовать всех, проживающих рядом с ним, как «соучастников».

Запрограммированный сверху, произвольно выбирающий категории политических врагов, террор самой своей природой порождал подобные «перегибы». Теперь же Фролов с сожалением вспоминал о своей власти и всесилии…»

Дверь в офисе отворилась, и на пороге возник Бобров.

– Всем привет! – не слишком радостно произнёс он.

– Привет, – поздоровались Римма и Нахрапов. – Как там Надежда?

– Плохо. У нее жар, – ответил Бобров. – «Скорая» ночью приезжала, утром приходил участковый, но ничего не установили. А человек на глазах тает.

– Чем мы можем помочь? – поинтересовался частный детектив.

– Не знаю. И родители ее не знают… Будем ждать улучшения, а там… – Бобров неопределённо махнул рукой.

– Может, к бабке её свозить? – спросила Римма Эдуардовна.

Частный детектив и его помощник переглянулись между собой и в один голос воскликнули:

– Нет, только не к бабке! – не сговариваясь, хором воскликнули сыщики.

– А почему? – наивно спросила женщина. – Если уж в этом доме происходит что-то непонятное, а врачи ничего не понимают, может быть, знахарке будет проще определить, от чего Наде плохо?

– Долго объяснять, – за двоих ответил Нахрапов, – но мы по себе знаем, что с бабками лучше не связываться!

– А, тот случай? – припомнила Римма рассказ Нахрапова о его недавнем расследовании. – Тогда женщина обратилась к гадалке, пытаясь узнать своё будущее, а потом трагически погибла.

– Да, – подтвердил Нахрапов. – Надеюсь, медики все-таки разберутся, что к чему.

– Хотелось бы! – искренне ответила Римма.

– А что это вы тут изучаете? – поинтересовался Бобров.

– Ты послушай, это касается истории дома, – посоветовала женщина и попросила Нахрапова дочитать статью.

«– Так что, Фролов, будем давать показания? – ещё раз переспросил Косицын.

– Будем, – обессиленный Фролов с мольбой посмотрел на следователя.

– Дайте правдивые показания в отношении вашего социального происхождения, социального положения и имущественного положения до 1917 и после.

– Я, Фролов Михаил Юрьевич, происхожу из семьи торговца. Примерно до 1904 года отец мой имел в Москве на Золоторожской улице железную лавку, в которой, как мне известно с его слов, торговлю производил сам лично. После 1904 года отец торговать перестал, т. к. его торговлю заглушили крупные купцы, с которыми он конкурировать не мог. Он вернулся в деревню Коломна, где у его отца, моего деда, имелось хозяйство: 6 десятин арендованной земли, 2 гектара арендованных лугов, косилка и другой сельскохозяйственный инвентарь. В хозяйстве был один постоянный наемный работник, он жил с нами много лет до 1916 года. После 1917 года имущественное положение отца осталось то же самое за исключением лошадей и рабочей силы. С отцом я жил вместе до 1917 года, затем ушёл воевать. А дальше я уже рассказывал.

– Виновным себя признаёте? – для проформы спросил Косицын.

Фролов хотел поинтересоваться, в чём именно, но обессилено махнул рукой и произнёс:

– Виновным себя признаю.

– Давно бы так, а то только время теряем!

Неторопливо погасив в пепельнице окурок, Косицын зачитал обвинительное заключение:

– Фролов, будучи враждебно настроен к политике ВКП(б) и советской власти, систематически проводил активную антисоветскую и контрреволюционную агитацию, говоря: «Сталин со своей сворой никак не хочет уступать место, убил массу людей и все-таки власть не отдает… Большевики укрепляют себе власть, сажая честных невинных людей в тюрьмы, а сказать нельзя – в тюрьму попадешь на 25 лет». Допрошенный в качестве обвиняемого, Фролов виновным себя признал, а также полностью изобличается показаниями свидетелей. Постановил: дело передать на рассмотрение Тройки. Старший лейтенант милиции районного отдела УНКВД, Косицын.

– Подписывать будете, Фролов?

– Буду, – безвольно ответил мужчина.

Выписка из протокола заседания Тройки при УНКВД СССР от 16 ноября 1936 года:

«Дело Фролова М. Ю.

В прошлом торговец, имел совместно с отцом лавку. Обвиняется в том, что среди сотрудников ОГПУ вел контрреволюционную агитацию, высказывал пораженческие настроения с угрозами расправы над коммунистами, выступал против мероприятий партии и правительства, вел антипартийную агитацию.

Постановили: Фролова Михаила Юрьевича – расстрелять, лично принадлежащее имущество конфисковать. Дата расстрела: 19 ноября 1936 года.

Из воспоминаний одного из исполнителей приговора:

«И теперь в полусонном, а точнее – полуобморочном состоянии Фролов брел в сторону того особого помещения, где приводилась в исполнение сталинская «Первая категория», то есть расстрел. Когда он вошёл туда, ему велели всё снять. Он сначала не понял. Затем побледнел. Пробормотал что-то вроде: «А как же…» Потом торопливо стянул с себя гимнастерку, для этого ему пришлось вынуть из карманов брюк руки, и его наркомовские галифе – без ремня и пуговиц – свалились. Когда один из следователей замахнулся на него, чтобы ударить, он жалобно попросил: «Не надо!». Тогда многие вспомнили, как он истязал в их кабинетах подследственных, особенно сатанея при виде могучих рослых мужчин. Тут не удержался конвоир – врезал прикладом. Фролов рухнул. От его крика все как будто с цепи сорвались. Он не устоял, а когда поднялся, изо рта у него текла струйка крови. И он уже мало напоминал живое существо…».

– Всё! – с облегчением выдохнул Нахрапов.

– Всё! – машинально повторила Римма Эдуардовна.

В комнате повисла тишина.

– Вот как бывает, – первым нарушил молчание Бобров. – А знаете, я сегодня был в доме, и дом мне показал Фролова…

Если бы не эта статья, Николай вряд ли решился бы на откровенность. Вдруг Римма и Нахрапов решат, что он просто слишком впечатлительный, вот ему и чудится невесть что? Но смеяться никто не стал, и Бобров рассказал все, что сегодня увидел.

– Получается, что Фролов сам вначале расстреливал мирных граждан, пока в НКВД не начались чистки, и он не угодил под пресс правосудия? – спросила Римма Эдуардовна.

– Вот именно, – согласился с ней Нахрапов. – Такого же правосудия, точнее сказать. Вначале сам был винтиком репрессивной машины, а затем попал в её же жернова.

– Интересно, почему дом нам выдаёт информацию не всю сразу, а частями? И самое интересное, что она не смешивается, хотя подается не в хронологическом порядке! – вслух подумал Бобров…

– Мне он тоже кое-что сегодня показал… – задумчиво произнёс Нахрапов. – Только дома. У меня дома, как это ни странно. Мне сегодня приснился сон, связанный с одним из обитателей этого дома.

И Нахрапов рассказал присутствующим о своём ночном видении, припоминая подробности злополучной катастрофы над Байконуром, бумерангом возвратившейся в их город и покаравшей всех, виновных в ней. Родион Романович был неплохим рассказчиком, и чувства, одолевавшие Шаповалова, ему удалось воспроизвести настолько ярко, что по спине у Боброва пробежал неприятный холодок.

«Господи, – подумал он, – тут шефа слушаешь, и то жутко, а каково было Шаповалову? Не мудрено, что он умер от страха!».

Размышления присутствующих прервал властный стук в дверь.

– Войдите, – громко произнёс Нахрапов, а Бобров направился к ней, чтобы открыть. Однако помощь не понадобилась – дверь распахнулась, и в офис вошёл Вахтанг Александрович Харатишвили.

– Добрый день, господа! Извините, что без предупреждения, однако обстоятельства дела требуют срочного принятия решения, – с этими словами клиент сел на свободное место.

Присутствующие удивлённо переглянулись.

Недостающие части пазла

Надежда второй день металась в жару. Сквозь мучительное забытьё она слышала, как приезжала «скорая», как приходил проведать её Бобров, как волновались у постели родственники. Но всё это было там, за пеленой тумана, пробиться сквозь который она не могла. Женщина словно находилась за гранью реальности, в мире, недосягаемом для окружающих и доступном только ей одной. Проваливаясь в бездну и время от времени всплывая из беспамятства, она знала, что ей ничего не грозит, но что-то пугало ее, что-то темное и неизведанное. Перед мысленным ее взором возникали не только образы знакомых ей людей – родителей, Боброва или Нахрапова, но и лица людей, давно отошедших в мир иной. Прасковья Семёновна рассказывала ей, как варить варенье из слив, её сын в полевой форме предлагал поиграть в разведчиков, а чета Гавриловых, Пётр Семёнович и Раиса Андреевна, угощали Надежду пышными сдобными пирожками с яблоками. И всё в этой идиллии было бы пристойно и благочинно, если бы не желание каждого рассказать о тайне соседского дома. Сын перебивал мать, жена мужа, а все вместе создавали невыносимый шум, и от этого Надежде казалось, что ее голова раздувается, как воздушный шар. Женщина пыталась призвать их к порядку, но ничего не получалось. Возникающие образы умерших соседей текли, как дым, мерцали и менялись: вот это полупрозрачные тела, постепенно наливающиеся красками жизни, но еще миг – и вновь бубнят над ухом аморфные фигуры… Когда же все слова были сказаны, очередная фигура постепенно таяла и рассеивалась в воздухе. И так, то появляясь, то исчезая, соседи галдели наперебой, рассказывая Надежде непонятные истории. А вот среди знакомых полупрозрачных людей возникла фигура незнакомого мужчины, одетого в военный френч… Незнакомец руками подавал непонятные знаки, словно призывая Надежду последовать за ним. При виде него фигуры соседей растворились в воздухе и бесследно исчезли, а тот продолжал настойчиво звать. Надежда согласилась и поднялась с постели. Босая, в одной пижаме, она неуверенно сделала несколько шагов. Ей внезапно стало легче, и ноги сами понесли ее вперёд.

Мужчина уверенно шел к соседнему дому, Надежда шла следом, даже не задумываясь, куда она идёт. Войдя во двор, незнакомец ещё раз махнул рукой и скрылся в глубине дома, оставив женщину одну. Из дома раздались громкие голоса, перерастающие в крик. Высоким фальцетом кто-то спрашивал кого-то о чем-то важном. Тот, другой, вначале отказывался говорить, а затем зашелся в истерике. Из дома донеслись глухие удары и звуки падающих тел, потом звуки драки… или избиения? Неведомый кто-то начал что-то рассказывать, слова полились неудержимым потоком. До женщины доносились обрывки отдельных фраз, но среди этой звуковой какофонии неоднократно и отчётливо слышалось: «Да здравствует товарищ Сталин!».

Надежде стало интересно, и она вошла в дом. Почему-то ей не было страшно.

Незнакомца, который позвал ее в дом, она увидела за столом, а перед ним на прикрученном к полу табурете безвольно сидел мужчина, опустив голову на грудь. Его лицо при ярком свете казалось синеватым от усталости и из-за трехдневной щетины, под покрасневшими глазами набухли тяжелые мешки, гимнастерка была измята и кое-как заправлена в галифе без пуговиц и пояса. Судя по всему, мужчине давно было безразлично, что с ним случится завтра или уже сегодня. Незнакомец наотмашь бил его по лицу, требуя от мужчины «всей правды». То, что это допрос, Надежда поняла сразу. Но кто эти люди и что они ей показывают?

– Товарищ Косицын, я уже всё рассказал, оставьте меня, пожалуйста, в покое, – умолял незнакомца мужчина.

– Нет, Фролов, ещё не всё. Это только цветочки, а ягодки будут потом. Или Ягода будет потом? – довольный своим каламбуром, Косицын размял папиросу, чиркнул спичкой и закурил. Надежда в недоумении смотрела на присутствующих. Она видела струйку дыма от тлеющей папиросы и даже чувствовала запах крепкого табака, но сама оставалась невидимой для всех.

Тем временем фигуры находившихся в комнате мужчин стали прозрачными и вскоре исчезли, а вместо них в комнате появилась компания пьяных женщин, горланящих народные песни. Женщин было трое, и вели они себя очень развязно, матерясь и отпуская крепкие шуточки. Похоже, девичник продолжался давно, и женщины успели изрядно набраться. Небогато сервированный стол поражал изобилием бутылок со спиртным – для трёх женщин их было явно многовато. Женщины кого-то ждали, и, как поняла из разговора Надежда, ждали они Косицына. Особенно переживала по поводу отсутствия кавалера одна из женщин – пышногрудая блондинка в цветастом сарафане. Локоны светлых волос вились по ее плечам, алым пятном горели на бледном лице ярко накрашенные губы.

– Что-то Коленька задерживается, – причитала женщина, еле сдерживая пьяные слёзы.

– Да брось ты, Катька, скоро появится твой благоверный, – успокаивала её худая подруга. – На ответственной работе он, понимаешь?

– Да я то понимаю, только почему так долго? – продолжала канючить Катька, – А может, он никогда больше не придёт?

– Ну ты даёшь, милая, как это не придёт? – не унималась подруга. – Ведь это же его дом! Он тебе русским языком сказал: развлекайтесь, ждите, после работы сразу примчусь!

– Всё равно обидно, – хныкала пышногрудая блондинка, не забывая подливать себе в рюмку вина. Тощая подруга тоже не отставала, усердно налегая на марочный портвейн. Третья женщина, высокая шатенка, стояла у радиолы и со скучающим видом перебирала пластинки.

– Хоть и дура ты, Катька, а всё равно тебе везёт, – неожиданно произнесла она.

– Чего это я дура? – возмутилась блондинка. – На себя посмотри!

– Дура, дура, а жениха отхватила видного. Мне б такого! – завистливо произнесла шатенка, словно не услышав обидных слов.

– Ты чё, Нинка, завидуешь что ли? – ехидно протянула тощая подруга.

– Не завидую, а просто зло берёт. Одним так всё, а другим – ничего! – с обидой произнесла Нинка.

Надежда наблюдала за происходящим и ничего не понимала – кто эти женщины? И кто впустил их в соседский дом, если ключи у нее? А женщины продолжали вести свою скучную беседу, явно не замечая присутствия посторонней. В это время из воздуха материализовалась мужская фигура. Это был Косицын, который минуту назад здесь же допрашивал арестованного.

Женщины обрадовано захлопали в ладоши.

– Наконец-то будет праздник! – восторженно кричали они, разливая по рюмкам портвейн.

– Что ты капаешь в рюмку?! – разорялся Косицын. – Стакан мне наливай, да пополней!

Косицын по-прежнему был в полувоенном френче, перетянутом портупеей и с майорскими погонами на плечах. Майор был уже мертвецки пьян, и только появившись, сразу же полез к Катьке целоваться. Вдоволь насытившись поцелуями, Косицын опрокинул в себя стакан вина, словно это был не крепкий портвейн, а простая вода. Вместо закуски он опять поцеловал женщину в губы. Та хотела кокетливо уклониться, однако это не остановило его. Огромными ручищами он сгреб женщину в охапку и крепко сдавил её тело.

– Ты это чего, игнорировать меня вздумала? – пьяно рявкнул он. – А то смотри у меня, доиграешься, как врага народа в расход пущу! Поставлю к стенке – и пиф-паф!

Косицын изобразил пальцами пистолет и направил воображаемое оружие в сторону Катьки. Женщина не на шутку перепугалась и растерянно захлопала ресницами.

– Ну что ты, Коленька, что ты, милый, ты же мой самый любимый на свете чекист! – пролепетала она.

– То-то же, смотри у меня, – речь майора становилась бессвязной, глаза затянулись мутью. Закурив папиросу, Косицын присел на краешек стула.

– А ну, девки, все ко мне! – пьяно приказал он.

Второй раз приглашать не пришлось – в мгновение ока подруги втроем устроились у майора на коленях.

– Ух, мои хорошие, ух, мои красавицы! – пьяно бормотал он, – Ух, сейчас развлечёмся на славу. Катька, а ты почему отдаляешься?

Катька явно ревновала Косицына к подругам, но подруги не обращали на нее никакого внимания. Раз майор госбезопасности велел идти к нему, значит, надо выполнять! Игриво они обнимали чужого мужика, лаская его. И Катькины нервы не выдержали: улучив момент, она выхватила из кобуры майора пистолет, умелым движением руки взвела курок и выстрелила Косицыну в грудь. Никто даже и мигнуть не успел. Следующим выстрелом Катька разнесла голову своей главной обидчице – Нинке. Уж больно назойливо та приставала к её кавалеру! Потом пришла очередь тощей подруги – пуля попала ей прямо в сердце. Косицын был еще жив, и со словами: «Прости, милый» Катька произвела контрольный выстрел. Майор захрипел и затих. Бабы не знали, да и не могли знать, что в юности Катька посещала кружок ОСОВИАХИМа и имела разряд по пулевой стрельбе. Судя по всему, и Косицын об этой подробности биографии своей любовницы ничего не знал.

А Катька тем временем приставила пистолет к виску и нажала спусковой крючок.

Надежда в оцепенении наблюдала за происходящим. Разыгравшаяся на её глазах драма была до такой степени реальной, что она даже слышала запах пороха и женских духов. Кровь, замершие тела, заевшая на патефоне пластинка, недопитое вино… Но в то же время женщина понимала, что всё это сон, кошмар, вызванный болезнью.

Больше оставаться здесь было незачем, и она поспешила домой, легла в постель и завернулась в одеяло. Её отсутствия никто не заметил. Да и уходила ли она вообще из дома?…

Трагическая цепочка

– Очень хорошо, что Вы к нам зашли, – не удивился визиту гостя Нахрапов, – Мы как раз подводим итог проделанной работы, и я уже собирался Вам звонить. А что у Вас произошло?

– Завтра приезжает продавец дома для оформления сделки, и мне надо быть готовым к разговору, – ровным голосом произнёс Харатишвили. – Чем Вы меня порадуете?

– Радовать Вас, Вахтанг Александрович, абсолютно нечем. А вот рассказать есть что. Мы восстановили длинную цепочку кровавых событий, произошедших в интересующем Вас доме, – ответил частный детектив.

Бобров и Римма Эдуардовна кивнули.

Харатишвили удивлённо поднял брови:

– Какую ещё кровавую цепочку? Честно говоря, когда Вы мне стали рассказывать обо всех этих страстях, я поначалу решил, что Вы увлеклись собственными фантазиями. Так ведь часто бывает – человек, увлекшись каким-то делом, выдаёт воображаемое за действительное… – Харатишвили, не усидев на месте, поднялся с кресла и зашагал по кабинету. – Но теперь я вижу, что у вас действительно что-то есть для меня.

– Вахтанг Александрович, мы поднимали архив и изучали судьбу этого дома, и судьбы всех, о ком бы мы ни узнали, были трагичны, – частный детектив также поднялся со своего места. – Жильцы дома гибнут каждые двенадцать лет. Если не принимать во внимание старуху – она как раз умерла естественной смертью – то после девяносто шестого года должна наступить очередь то ли продавца, нынешнего владельца дома, то ли покупателя. А это заставляет задуматься.

– Вот как? Интересно. А ну-ка расскажите поподробнее, – попросил клиент.

Нахрапов решил смолчать о том, что не все он узнал из архива и рассказов соседки. В его сон и являющиеся в доме духи прежних жильцов заказчик все равно не поверит, а проверить подлинность истории он не сможет.

– В тысячу девятьсот двадцать четвёртом году от рук чекистов в доме погибает младший статский советник Инокешин. Через несколько дней чекисты расстреливают и его жену. Дом отдают некому Фролову, который ровно через двенадцать лет уличён в антисоветской деятельности и шпионаже в пользу капиталистических стран. Приговор суров и однозначен – расстрел. Далее следует пробел, нам ещё не удалось установить кто жил в доме в период с 1936 года по 1948, но вот потом дом достается парторгу военного завода Шаповалову. Это был успешный руководитель, он пользовался весомой поддержкой не только в Киеве, но и в Москве. Но в шестидесятом году Шаповалов что-то напортачил на заводе, и по его вине произошла страшная авария на Байконуре. Испугавшись ответственности, хотя о его вине никто не догадывался, парторг умер от страха – у него остановилось сердце.

Дом по Щедринской, 12 долго не пустовал – в него поселился ведущий конструктор того же завода, Степан Ефимович Соболяк с семьёй. Ровно через двенадцать лет у него случились неприятности – хотел выехать в Израиль, но из-за высокой должности и допуска к секретной информации попал в отказники, и, похоже, пару раз с ним поговорили в КГБ. Не знаю точно, в чём его обвиняли, но довели мужика до самоубийства – в 1972 году Соболяк Степан Ефимович повесился. Его жена, Прасковья Семёновна, осталась без средств к существованию с малолетним сыном на руках и, говорят, слегка повредилась в рассудке. Андрей, сын Прасковьи Семёновны и Степана Ефимовича, в 1983 году ушёл служить в армию, попал в Афганистан и в 1984 году погиб. Обратите внимание, ровно через двенадцать лет после смерти отца! Прасковья Семёновна окончательно слегла, и для ухода за больной в доме поселился её брат – Пётр Семёнович Гаврилов с женой Раисой и сыном Игнатом. На двенадцать лет в доме № 12 (к тому времени улицу Солнечную переименовали в Щедринскую) забыли о несчастьях, но в 1996 году семья Гавриловых погибла в авиакатастрофе. Это уже не совпадение, а чёткая закономерность – ровно двенадцать лет! И сейчас очень похоже, та же участь ждёт очередного жильца. Так как баба Прасковья умерла от старости, её в расчёт можно не брать. Вот, пожалуй, в двух словах и всё о судьбе жильцов дома номер двенадцать, – подвёл итог частный детектив Нахрапов.

Пока он рассказывал, никто не перебил его ни словом. Бобров удивлялся складности рассказа шефа, который сумел из разрозненных фактов сложить целостную картинку. Римма Эдуардовна с восхищением взирала на своего однокурсника, открывая его для себя с новой стороны. Харатишвили, присев в кресло, хмурил густые брови.

– Получается, я потратил столько сил и средств, а в результате мне советуют отказаться от покупки? – сердито проворчал он.

– Вахтанг Александрович, Вам решать, покупать дом или нет, – словно оправдываясь, произнёс Нахрапов, – мы рассказали Вам то, что узнали. Ведь именно этого Вы от нас хотели?… Но последнее слово, конечно, остаётся за Вами. Здесь мы Вам не советчики.

– Кстати, сегодня мы должны получить ответы из Центрального и областного архивов и сможем восполнить пробелы в этой грустной истории. Я думаю, сегодня-завтра у нас будет полное представление о доме номер двенадцать, – добавила Римма Эдуардовна.

– И как мне теперь быть? – наивно спросил Харатишвили, как-то сразу утратив самоуверенный вид. – Ведь если мои коллеги и друзья узнают, что я отказался от выгодного предложения из-за каких-то суеверий, они меня засмеют! Просто будут пальцами тыкать в мою сторону, за спиной языки показывать! Скажут, Харатишвили совсем умом тронулся, наслушавшись бабских сплетен. Извините, это я не в Ваш адрес, – заказчик посмотрел в сторону Риммы.

– Ну, знаете ли, что скажут, чего не скажут… Не им жить в этом доме, а лишний раз испытывать судьбу не стоит! – философски изрек Нахрапов.

– Ладно, оставим пока вопрос открытым, – согласился Вахтанг Александрович, обращаясь к Нахрапову. – Я бы хотел попросить Вас поприсутствовать при этой сделке, если решусь на неё. Просто для обеспечения моей безопасности. Договорились?

– Мы не против, – согласился частный детектив. – Во сколько и где?

– В двенадцать в агентстве недвижимости.

– Вахтанг Александрович, а когда Игнат приезжает? – неожиданно спросила Римма Эдуардовна.

– То ли сегодня вечером, то ли завтра утром, – ответил Харатишвили. – Кстати, он мне вчера звонил, так что теперь у меня есть номер его телефона. А зачем он вам?

– Да в общем-то, незачем. Просто хотелось с ним поговорить. Может быть, он ещё что-то знает об истории дома.

– Как же, так он и скажет! – иронично отозвался Харатишвили. – Ему дом продать надо. Он что, страшилки о нём рассказывать будет?

– Да, наверное, Вы правы, – согласилась Римма, – но, по крайней мере, мы узнаем, имеет он понятие обо всей этой мистической истории или нет.

Харатишвили достал мобильный телефон и продиктовал номер Игната.

На сегодня встреча была закончена.

После ухода заказчика в кабинете повисла тишина.

– Так зачем тебе все-таки Игнат? – обращаясь к Римме, спросил Нахрапов. – Ну, узнаешь ты, что для него вся эта мистика не секрет. Что это меняет?

– Мы могли бы попытаться его защитить, – ответила Римма.

– Защитить? От кого? – удивился частный детектив.

Боброву женская логика тоже была непонятна.

– Эх, какие же вы оба бестолковые! – возмутилась Римма Эдуардовна. – Сейчас у нас какой месяц?

– Сентябрь, – в один голос ответили сыщики.

– А жильцы погибали когда?

– Осенью, в сентябре, – растерянно ответил Нахрапов.

– Правильно, в сентябре. Значит, если следовать твоей логике, следующая жертва должна быть в сентябре этого года. Правильно? – уточнила Римма.

– Правильно, – снова в унисон ответили детективы.

– Игнат – последний представитель жильцов дома номер 12, значит, или он, или новый владелец, Харатишвили, должен погибнуть в сентябре. И мне кажется, ему грозит большая опасность, чем вашему клиенту. Сегодня 28 число, осталось два дня. Если за эти два дня ничего не случится, значит, нарушится двенадцатилетний цикл. Поняли наконец-то?

Римма была права. Как они сами не догадались?!

– Звони ему быстро, – приказал Боброву Нахрапов, – и договаривайся о встрече. Нет, лучше узнай, когда он приедет и где остановится. Так будет проще его найти.

На вызов никто долго не отвечал, но затем сняли трубку.

– Слушаю вас, – голос в трубке был молодым и энергичным.

– Алло, это Игнат? – вместо приветствия спросил Бобров.

– Да, это я. А кто его спрашивает?

– Игнат, вас беспокоят из частного детективного агентства Нахрапова. Моя фамилия Бобров, – представился невидимому собеседнику помощник детектива, – Игнат, нам очень нужно с вами встретиться. Не беспокойтесь, всего лишь нужно уточнить кое-какие подробности по поводу завтрашней сделки. Ещё раз прошу извинить, но где вы остановитесь и когда можно с вами встретиться?

В трубке помолчали, затем тот же голос недовольно произнёс:

– Вы что, с меня деньги вымогать вздумали?

– Да что вы такое говорите, какие деньги? – изумился Бобров.

– Простые, зелёные. Я завтра продам дом, а вы хотите долю получить?

– Да бросьте! Кто же по телефону вымогает деньги? Если бы это было так, то вряд ли мы стали бы сегодня заявлять о себе. Подъехали бы завтра, незаметно вас похитили – и дело с концом. Можете перезвонить своему покупателю, Вахтанг Александрович за нас поручится, – предложил собеседнику помощник детектива.

На том конце провода опять помолчали, и после длительного раздумья Игнат произнёс:

– Я приеду завтра в одиннадцать, останавливаться нигде не буду. Оформим документы, и я сразу же уеду. Так что если хотите встретиться, то завтра с одиннадцати до двенадцати в агентстве недвижимости.

– Хорошо, договорились. Завтра в одиннадцать мы будем в агентстве недвижимости, – подтвердил место и время встречи Бобров.

– А он не сильно контактный, – произнёс помощник детектива для Риммы и Нахрапова. – Слишком подозрительно отнёсся к предложению о встрече.

– А что он должен был подумать? – искренне удивилась Римма, – У него завтра сделка на сотни тысяч долларов, а тут ему звонит непонятно кто и предлагает встретиться по поводу купли-продажи дома… У любого здравомыслящего человека возникнет подозрение, что тут что-то нечисто… Он совершенно прав, что состорожничал и назначил встречу в многолюдном месте. В агентстве недвижимости до него и настоящие рекетиры не дотянутся. Да и деньги он на руки не получит – для этих целей специально открывается транзитный счёт в банке.

Нахрапов был полностью с Риммой согласен.

– Так что, ждём завтрашнего дня? – поинтересовался Бобров.

– А что же нам еще остаётся делать… – пожал плечами частный детектив.

– Тогда можно я возьму машину и съезжу проведать Надежду? – спросил помощник.

– Да, конечно, поезжай. И купи там ей по дороге чего-нибудь вкусного. Больным апельсины полезны, – не стал возражать Нахрапов.

– И от нас передай пожелание скорейшего выздоровления, – попросила Римма.

– Обязательно передам! – обрадовался Николай. – И цветов куплю, и конфет, и фруктов!..

– Давай уже, езжай, – выпроводил счастливого Боброва частный детектив. – Ну, а у нас какие планы? – обернулся он к Римме.

Женщина лукаво прищурила глаза и шутливо произнесла:

– Самые грандиозные!

И в который раз за последние дни Нахрапов смутился.

Выздоровление

Приехав к Надежде, Бобров узнал от ее родителей, что больной стало лучше: жар спал, слабость прошла, и Надежда сегодня уже поднималась с постели. Врачи так и не смогли определить, что с ней было, установив только сильное переутомление.

Николай попросил разрешения посидеть возле больной, и её отец провёл его в комнату Надежды, аккуратную и со вкусом меблированную. В ней не было ничего лишнего, она дышала уютом и покоем.

Молодая женщина спала, и Бобров, осторожно присев на краешек кресла, старался ни звуком не потревожить ее сон. Затаив дыхание, сжимая букет астр, с умиленным восторгом смотрел он на спящую красавицу. В Надежде ему нравилось всё, и про себя Николай благодарил судьбу за то, что она даровала ему встречу с ней. И ещё Бобров понимал, что с каждым днём чувство симпатии перерастает в нечто большее.

– Влюбился, как мальчишка, – думал он, но эти мысли доставляли ему наслаждение, и он не гнал их прочь. И вот теперь, оставшись наедине с любимой женщиной, Бобров был готов охранять её покой и оберегать от всех несчастий в мире.

Сквозь сон почувствовав на себе чужой взгляд, больная зашевелилась и открыла глаза. Её длинные ресницы удивленно взметнулись, а тёмные брови выписали вопросительную дугу.

– Николай? А как ты здесь… – начала было говорить она, но Бобров быстро пересел на кровать и приложил палец к губам. Но женщина не послушалась:

– Это не сон? Ты и вправду здесь? Мне не кажется?…

– Не кажется, не кажется, – шёпотом ответил помощник детектива, – Помолчи, тебе ещё нельзя напрягаться.

– Как это нельзя, когда… – Надежда смутилась и не закончила фразу. Но про себя Бобров продолжил её: «Когда любимый человек рядом!» и тоже зарделся, словно девушка на выданье. Они поняли друг друга без слов.

– Это тебе. С выздоровлением! – Николай торжественно протянул ей букет осенних цветов. – Мой шеф и его подруга Римма тоже желают тебе скорейшего выздоровления!

Надежда молча кивнула, взяла протянутый букет, и на лице ее засияла улыбка.

– Спасибо, – произнесла она, вдыхая пряный запах астр.

Николай нежно взял её узкую ладонь в свои – пальцы Надежды были холодные, словно лёд, и он хотел согреть их своим дыханием. Женщина не отнимала рук, и вскоре ее ладони стали теплыми.

– Вот теперь вижу, дела идут на поправку! – радостно произнёс он.

– Так сколько можно болеть, пора и честь знать, – весело ответила Надежда. – А как у тебя дела?

– Не хочу утомлять тебя своими делами. Вот когда выздоровеешь, тогда всё и расскажу, а пока тебе лишнего знать не надо, – назидательно произнёс Николай.

– Расскажи, расскажи… – закапризничала Надежда.

– Нет, дорогая, не сейчас, – Николай и сам не заметил, как у него вырвалось это слово. Надежда внимательно посмотрела на него. В её глазах застыл немой вопрос: «дорогая?…»

Бобров опустил взгляд. Как он мог объяснить Надежде, кем она для него стала? Вместо объяснений он нежно поцеловал её руку. Теперь смутиться пришлось Надежде. Они смотрели друг другу в глаза и вели немой диалог.

«Ты без меня скучал?», – спрашивала Надежда.

«Очень», – отвечал глазами Бобров.

«И я по тебе тоже скучала», – произносила она.

«Я очень переживал за тебя», – говорил он.

«Знаю, я чувствовала это», – также безмолвно отвечала она, крепко сжимая его руку.

Так их сердца и души говорили друг с другом. Но вслух не было сказано ничего…

Через несколько минут Надежда, поправив подушки, села на кровати, опершись о ее спинку.

– А мне такие кошмары снились, прямо жуть… – вдруг произнесла она.

– Да ну их, всё уже закончилось, – успокаивал женщину Бобров.

– Нет, в самом деле… Этот треклятый дом не давал мне покоя даже в бреду, – рассержено говорила Надежда.

– Вот как? – удивился Николай, – Чем это он мучил тебя?

– Да всяким. То баба Прасковья виделась, то её сын, а то ещё военный какой-то. Я даже запомнила его фамилию – Косицын, он вроде бы тоже в этом доме жил, – рассказывала Надежда.

– Да, сильно он тебя… Но это уже всё позади. С завтрашнего дня у вас будет новый сосед, и даст Бог, теперь всё будет в порядке, – обнадёживающе произнёс Николай.

– Завтра? – переспросила Надежда.

– Да, завтра, приезжает Игнат и будет заключать с нашим клиентом сделку, – уточнил Бобров. – А история с домом теперь никому не нужна. Мы рассказали заказчику о том, как всё было, но он все-таки не стал отказываться от покупки. А наше расследование закончено.

– Жаль, – грустно произнесла больная. – Так было интересно…

– Зато я встретил тебя, – фраза сама по себе сорвалась с языка Боброва.

– А я тебя, – пряча глаза, произнесла Надежда.

После неловкой паузы она продолжила рассказ о своих видениях. Превосходная рассказчица, Надежда в деталях описывала обстановку времени, в котором ей пришлось побывать, Бобров словно почувствовал себя участником той трагедии… Но к чему это все теперь? Дело сделано, гонорар отработан, самое время и о личной жизни подумать!

Не сдержавшись, Николай перебил рассказчицу нежным долгим поцелуем, и в этот краткий долгий миг их уже не касались все несчастья мира…

Сделка

Игнат – стильно одетый юноша на модерновом тюнингованном байке и в яркой бандане – припарковался возле агентства недвижимости и теперь стоял, опершись о его стену и раскуривая трубку.

– Игнат Гаврилов? – спросил Нахрапов, выходя из красного «опеля» и подходя к байкеру.

– Ну я, а что? – подозрительно спросил он.

– Частный детектив Нахрапов Родион Романович, – представился сыщик, – а это мой коллега, Николай Иванович Бобров. Это мы вам вчера звонили, хотели встретиться с вами.

– А, рэкетиры, – насмешливо протянул Игнат. – Что-то вы рановато, договор мы только через час подписываем.

Несмотря на иронию молодого человека, частный детектив Нахрапов не оставлял своего намерения пообщаться с ним.

– Мы же объясняли, что если бы хотели заняться вымогательством, то не заявляли бы заранее о себе, – назидательно произнёс сыщик. – Мы хотели поговорить о вашем доме.

– А с ним что-то не в порядке? – встревожился Игнат.

– Да нет, с юридической точки зрения всё в порядке – дом не заложен, не под арестом, малолетние дети там не прописаны, так что он чист и готов к продаже. Дело в истории дома.

– В истории? – удивился байкер. – Это интересно. А что в истории, точнее, что за история?

– Может, нам будет удобнее поговорить не на улице, а где-нибудь в кафе? – предложил частный детектив. – Здесь есть за углом неплохая кафешка, может, там и посидим?

– Если угощаете, тогда идёт, – согласился Игнат и, словно оправдываясь, произнёс. – А то я, знаете ли, слегка сейчас на мели…

– Естественно угощаем, не беспокойтесь, – успокоил молодого человека Бобров.

Втроем они двинулись в сторону кафе, в котором в такое время было пусто и можно было спокойно поговорить. Выбрав столик, они заказали три ароматных кофе.

– Ну, и чем это моя скромная персона так вас заинтересовала? – первым задал вопрос Игнат.

– Не ваша персона, а история вашего дома, – поправил молодого человека Нахрапов.

– Да что за история с домом, что вы такого себе понадумывали? – взъерепенился Игнат.

– Понимаете, Игнат, по заданию Вашего контрагента, Вахтанга Александровича Харатишвили, мы распутали историю приобретаемого дома, – стал рассказывать частный детектив. – Провели небольшое расследование и с удивлением обнаружили странную мистическую связь между жильцами и самим домом. Мы понимаем, что некоторые вопросы вам могут быть неприятны, но всё же мы обязаны их задать.

Игнат молча слушал частного детектива, изредка хмурясь. Бобров в разговор не вмешивался, наблюдая за выражением лица молодого человека. От цепкого взгляда сыщика не мог утаиться тот факт, что Игнат, похоже, кое-что о доме знал.

А Нахрапов продолжал:

– Скажите, Игнат, а вы знали об аномальных явлениях, происходящих в вашем доме?

Байкер внимательно посмотрел на частного детектива, но ничего не ответил.

– Во всяком случае, должны были знать, – продолжал Нахрапов. – Ведь ваша семья там проживала, если не ошибаюсь, с 1984 года?

– Зачем оно вам всё надо? – вопросом на вопрос ответил Игнат.

– Чтобы поставить окончательную точку в этом деле, – пожал плечами Нахрапов.

Игнат недоуменно поморщился:

– Охота вам с этим возиться… Давайте так: я с чем-то встречался в доме, но с чем, разобраться не смог. Теперь всё в прошлом и мало меня волнует, – в голосе байкера звучало раздражение.

– Понимаю, понимаю, – задумчиво протянул Родион Романович. – И что вы видели?

– Я же внятно сказал – закроем тему! – бросил молодой человек.

– Да закрыть её проще простого, – спокойно ответил Нахрапов, – но нам кажется, Вам грозит большая опасность.

– Опасность?… – недовольно переспросил Игнат.

– Понимаете, каждые двенадцать лет в доме происходят трагические события. Если не в самом доме, то, по крайней мере, с жильцами дома. Извините, как с вашими родителями. Они погибли последними, теперь наступает очередь кого-то из правопреемников.

Игнат задумался.

– А баба Прасковья? Она же умерла в этом году!

– Прасковья Семёновна умерла от старости, поэтому ее смерть в общий список заносить не стоит, – пояснил Нахрапов. – Но сейчас конец сентября, и следующей жертвой можете оказаться именно вы.

– Да идите вы со своими сказками, знаете куда?! – взорвался Игнат и резко вскочил из-за стола. – Забиваете мне голову всякой ерундой! У меня больше нет ни времени, ни желания разговаривать с сумасшедшими детективами, а тем более выслушивать от них нелепый бред. Всё, ариведерчи!

Удерживать молодого человека никто не стал.

«Зря мы его в кафе тащили, – подумал Бобров, – на что, спрашивается, рассчитывали?… Что, мальчишка-байкер нам поверит?… И что бы он мог поделать, в конце концов, если бы даже и поверил?… Судьбу не обманешь…».

Нахрапов взглянул на часы:

– О, осталось пятнадцать минут. Пойдемте, сейчас подъедет Харатишвили.

– Да шеф, пора выдвигаться, – согласился Бобров.

Подойдя к агентству недвижимости, сыщики увидели черный «Лексус» Вахтанга Александровича. Рядом с ним на пассажирском сидении сидела женщина, по всей вероятности, его жена. Увидев частных детективов, Вахтанг Александрович жестом пригласил их в машину.

– Ну что, есть новости? – после приветствия спросил он.

– Пока никаких, – за двоих ответил Нахрапов.

Вздохнув, Харатишвили вылез из машины.

– Пойдёмте? – спросил он, и все вместе они направились заключать сделку.

В помещении агентства недвижимости их уже ждали. Оформление договора купли-продажи дома заняло всего полчаса: сотрудники агентства недвижимости заранее подготовили все необходимые документы, менеджер знал свое дело, и участникам сделки оставалось только рассчитаться между собой и подписать договор. Вскоре нотариус, молодая женщина в строгих очках, разъяснила права и обязанности сторонам договора, спросила о расчёте и заверила сделку. Вахтанг Александрович Харатишвили стал собственником дома по ул. Щедринской, бывшей Солнечной, 12.

Всё прошло, как говорится, без сучка, без задоринки.

Выйдя на улицу, Игнат Гаврилов гордо подошёл к своему мотоциклу и лихо завёл его. Помахав присутствующим на прощание рукой, молодой байкер резко крутанул ручку газа. Тяжёлый мотоцикл стал на дыбы и понесся вперёд на заднем колесе. Игнат на полную выжимал ручку газа, рисуясь перед присутствующими.

Все случилось мгновенно.

Недооценив своего железного коня, молодой байкер не справился с управлением, и мотоцикл понесло, а заднее его колесо внезапно провалилось в глубокую выбоину на дороге. Мотоцикл бросило в сторону, и он буквально вылетел на полосу встречного движения. Мгновение – и, перекувыркнувшись через голову, Игнат оказался под колесами мощного «Лэнд Ровера». Раздался пронзительный крик, резко заскрипели тормоза, но было уже поздно. Распластавшееся тело Игната застряло под колёсами тяжёлого автомобиля, не подавая признаков жизни.

Десятки людей наблюдали за разыгравшейся драмой, но помочь молодому человеку уже никто не мог. В каком-то оцепенении сыщики смотрели на то, что осталось от полного амбиций юноши, так беспечно распорядившегося своей судьбой. Вдали раздались сирены «скорой помощи» и автомобилей ГАИ.

– Надеюсь, что к 2020 году проклятие дома себя исчерпает, – только и произнёс детектив Нахрапов.

– До две тысячи двадцатого ещё дожить надо… – грустно ответил Вахтанг Александрович, садясь в машину.

Вместо эпилога

Нахрапов, Бобров и Римма Эдуардовна приехали навестить больную. Щеки Надежды покрывал лёгкий румянец, ресницы были слегка подкрашены, и глаза женщины казались огромными и сияющими. От былой болезни не осталось и следа.

– Ой, а что же вы не предупредили, что приедете? – суетилась вокруг стола хозяйка. – Я бы быстренько что-нибудь приготовила!

– А мы специально не предупредили, чтобы лишний раз не тревожить, – за всех ответил Нахрапов, но его перебила Римма Эдуардовна: – Николай говорил нам, что дела ваши пошли на поправку. Как вы сейчас себя чувствуете?

– Спасибо, уже все нормально. Но так было страшно… – откровенно призналась Надежда. – Как будто не со мной – чертовщина разная, видения непонятные… В общем, такого насмотрелась за эти два дня…

– Может, приляжете, а я сама здесь подсуечусь? – предложила Римма Эдуардовна.

– Да как можно? – удивилась Надежда, накрывая скатертью стол. – Я сама! Вы же мои гости!

– Наденька, ничего не надо, тем более мы с собою угощение привезли. Вот, возьмите, – с этими словами частный детектив Нахрапов протянул хозяйке пакет с фруктами и сладостями. – Это чтобы побыстрее выздоравливали!

Надежда вскипятила чайник, заварила свежий зелёный чай, вымыла и выложила фрукты в хрустальную вазу в форме ладьи.

– Ну вот, давайте пить чай, – пригласила она гостей к столу. – А пока будем чаёвничать, вы мне всё расскажите, договорились?

– Ну, раз дела пошли на поправку, тогда расскажем, – взял на себя инициативу Николай.

– Кто начнёт? – поинтересовался у присутствующих Нахрапов.

– Наверное, я, – первая согласилась Надежда.

– Вы?… – не поняли коллеги.

– Да пока я болела, привиделась мне всякая всячина, – ответила Надежда, – Я Николаю уже рассказывала, но боялась, что вы будете надо мной смеяться.

– Нет, конечно, нет! – успокаивал молодую женщину частный детектив.

И Надежда, собравшись с духом, вкратце рассказала историю гибели Косицына, которая привиделась ей в бреду. К удивлению рассказчицы, никто над ней не подтрунивал.

– Можете считать меня сумасшедшей, но все было настолько реальным, что невозможно было не верить своим глазам.

– А вот и недостающее звено в нашей цепочке трагических событий, – удовлетворённо потёр руки частный детектив.

– И самое главное, – подключилась к разговору Римма Эдуардовна, – Косицын действительно существовал. Я сегодня получила ответы из архива и посмотрела кое-что в интернете. С 1936 по 1948 год в доме действительно проживал некто Косицын, сотрудник НКВД, который, кстати, изобличил своего предшественника Фролова в шпионаже и измене Родине. И погиб он в этом доме, как указано в документах, «при невыясненных обстоятельствах».

– Ну и ну!.. – протянул Бобров, – Как же так получается, что через столько лет Надежда смогла увидеть такие подробности?

– Трудно объяснить так сразу, – ответила Римма Эдуардовна, – Но это же не единственный случай, который показал нам дом. Вспомните мальчика, который погиб в Афганистане или парторга Шаповалова… Дом постепенно показывал нам пережитые в нём трагедии. Но и это ещё не всё! Вот что мне еще удалось узнать…

Слушатели замерли.

– Я начну издалека, с 1900 года, с самого начала прошлого века, собственно, с того момента, когда был построен дом по ул. Щедринской, 12, – ровным голосом начала Римма. – Как раз в то время появились новые строительные материалы – железобетон, металлоконструкции, продолжалось развитие инженерного дела, стала более совершенной строительная техника. Именно тогда возник архитектурный стиль модерн. Каждое из зданий, построенных в этом стиле, имело собственное «лицо», ни одно не было в точности похоже на другое. Дом теперь мог выражать вкусы и характер хозяина и, конечно, быть настоящим произведением искусства архитектора. Многие архитекторы тогда соревновались между собой, воздвигая великолепные особняки, а богатые горожане старались перещеголять друг друга, приглашая самых известных и «модных» архитекторов…

Дом по улице Щедринской, 12, принадлежал племяннику потомственного почётного гражданина, мануфактур-советника, действительного статского советника, кавалера, кандидата в выборные Московского биржевого общества, гласного Московской городской думы, директора правления Товарищества кожевенной и суконной мануфактур Алексея Бахрушина – Сергею Михайловичу Бахрушину. Он был личностью неординарной и непредсказуемой, всегда достигал того, чего хотел, какой бы ценой ему не пришлось платить за исполнение своего желания или простого каприза. Поэтому строительство «особенного» дома было для него делом престижа и показного благополучия. Место под строительство выбирали наугад, к тому же, Бахрушин спешил справить новоселье до наступления холодов. При строительстве дома погибло два наёмных работника. Один по неизвестной никому причине ночью повесился в недостроенном здании, другой сорвался при перекрытии крыши. Но такой «пустяк» Бахрушина не интересовал, и строительство продолжалось.

В середине сентября 1900 года дом был готов. Многочисленные посетители наведывались сюда из города, чтобы осмотреть невиданное чудо архитектуры, толпы зевак восхищались его чудными формами. Оставалось только освятить здание, и можно было вселяться. Но Бахрушин был закоренелым атеистом, поэтому и слышать об освящении дома не хотел. Домочадцы, зная крутой характер нового хозяина, не настаивали.

Многочисленная семья Сергея Михайловича отпраздновала новоселье, но радость их длилась недолго – прослышав о зажиточном мещанине, не пожалевшем огромной суммы денег на строительство, дом взяли на заметку нечистые на руку люди. Всего за одну неделю жилище Бахрушина дважды обворовывали, унеся вначале драгоценности жены Сергея Михайловича, а потом всю ценную домашнюю утварь – серебряные подсвечники, канделябры, столовое серебро… В доме всегда было многолюдно, но преступников никто не заметил и пойманы они не были.

Но это было только начало цепочки трагических событий. Однажды в ночь с пятницы на субботу все 12 человек, проживающих в доме, включая хозяина, Сергея Михайловича Бахрушина, была вырезана, а дом ограблен. Долго длилось следствие по этому жестокому и кровавому делу, но результатов оно не принесло. Многие обыватели в то время было склонны думать, что это обычный грабёж, но кое-кто списывал страшное злодеяние на происки политических противников. Врагов у Сергея Михайловича Бахрушина было великое множество, и желать его смерти мог кто угодно. Но кому могли помешать члены его семьи? Жена, малолетние дети и племянники? – обращаясь к слушателям, спросила Римма Эдуардовна.

Нахрапов недоумённо пожал плечами.

– Это так и осталось загадкой, – продолжила она. – А вот жители окрестных домов по-своему объясняли это кровавое событие. Люди говорили, что место под строительство дома было выбрано неудачно – его воздвигли на месте заброшенного кладбища. Когда-то давно, рассказывали старики, там стоял цыганский табор, а в нем жила цыганская ведьма, которая умела порчу навести на человека или приворот содеять… В общем, занималась чёрной магией. Немало она причинила зла местным жителям, за что и была покарана. «Чёрная» ведьма погибла от рук собственных сыновей, которые убили свою мать из-за денег. Поймать их не смогли, а старую цыганку похоронили за оградой местного кладбища – там, где обычно хоронят самоубийц и тех, чья совесть при жизни была нечиста. Местные жители обходили это проклятое место стороной: мало ли что может привидеться на могиле ведьмы, умершей от рук собственных сыновей!

И вот на этом самом месте затеял стройку Сергей Михайлович Бахрушин. Останки покойной ведьмы были в прямом смысле слова вмурованы в цементное основание новостройки. Поговаривали, что каждую ночь в особняке были слышны звуки играющего органа, плач младенцев, крики о помощи и жуткий скрежет когтей. Местные жители считали, что таким образом дух цыганской ведьмы мстит живым за то, что потревожили ее покой.

В комнате повисла тишина. На лицах мужчин отражалось только напряженное внимание, Надежда застыла, словно в оцепенении. Бобров незаметно накрыл её руку своей, и молодая женщина благодарно кивнула.

– А дальше что? – спросила она у рассказчицы.

– А дальше вы почти всё знаете, – ответила Римма Эдуардовна. – После Бахрушина дом достался некому Ерофееву, его дальнему родственнику, но и тот был ограблен и убит через двенадцать лет. Вплоть до вчерашнего дня цепочка ни разу не прерывалась. Каждые двенадцать лет кто-то погибал.

– Но почему именно двенадцать? – не удержалась Надежда.

– А вот это мне непонятно, – честно призналась Римма, – Может быть, потому, что первых жертв было именно двенадцать, а может, существует какой-то магический цикл, связанный с этой цифрой. А в семье первого хозяина случайно оказалось именно столько людей.

– И что делать, чтобы это всё прекратилось? – спросила Надежда.

– Наверное, в первую очередь дом нужно освятить и отслужить молебен по усопшим. Они ведь все были атеисты, а это лакомый кусочек для нечистой силы. Вот она и творит шабаши в доме, – предположила Римма Эдуардовна.

Нахрапов согласился:

– В этом доме действительно происходит всякая чертовщина, и в последнее время она стала сильней. Мне, как человеку верующему, понятно: нельзя было строить дом на этом месте. Кладбище всегда считалось особым, святым местом, местом последнего приюта. Бахрушин проявил неуважение к почившим и тем самым вызвал на себя…

– …проявления негативной энергетики! – не удержался Бобров.

Родион Романович покосился на помощника, тот смущенно прикрыл рот ладонью и замолчал, а Нахрапов продолжил:

– Ведь ему говорили о цыганской ведьме, но он не принял всерьез «бабские сказки», вот и поплатился за свою самоуверенность и бахвальство…

Сидящие за столом молчали, думая каждый о своем, но, в сущности – об одном и том же: каким бы странным ни было объяснение этой мистической истории, другого у них все равно не было. Да и ведь давно не секрет, что в домах, построенных на месте бывших кладбищ, долго никто не живёт. Причина одна – в них постоянно происходит нечто необъяснимое. И можно ли так небрежно относиться к местам упокоения? Память о конкретных людях, живших на земле, должна быть неприкасаемой.

– Одного я все же не понимаю, – с неподдельной наивностью обратилась ко всем присутствующим Надежда, – почему именно нам дом открывал свои тайны и секреты?

– Не знаю, Наденька, не знаю… – за всех ответила Римма Эдуардовна. – Может быть, дому просто необходимо было «выговориться», а мы оказались более чуткими, чем остальные? Ведь в доме в последнее время было немало посетителей, но ничего необычного они не заметили.

– Да, – согласилась Надежда, – Приходили и покупатели, и маклеры… Но никто никаких привидений не видел.

– И только нам открылась тайна дома! – подхватил Бобров. – Значит, только с нами он смог «разговаривать». У каждого, кто жил в доме № 12, было что сказать, что донести живым, и эта связь воплотилась через нас. Они слишком долго ждали. Только мне непонятно, почему именно дом стал проводником между миром живых и мёртвых.

– Тоже не знаю, – откровенно призналась Римма Эдуардовна. – Известно, что привидения появляются в тех местах, где люди долго жили или погибли. Вот, я сейчас зачитаю Вам распечатку из Интернета, как раз по теме.

Римма Эдуардовна открыла изящный портфель, порылась в бумагах и достала две странички печатного текста.

– Вот, послушайте:

«… Винчестер Мистери Хаус в Сан-Хосе стал музеем. С этим зданием не связано никаких страшных историй, но это не мешает зарабатывать на нем большие деньги. Оно было построено Сарой Винчестер, вдовой Вильяма Винчестера – сына основателя империи по производству оружия. После смерти Вильяма экстрасенс сказал Саре, что души людей и животных, убитых из винчестера, будут мстить ей и ее потомкам. Единственный способ успокоить разбушевавшихся гостей из другого мира – начать строить для них большой дом. Пока он будет строиться, привидения не посмеют тревожить вдову. В 1884 году Сара переехала в Калифорнию и приобрела восьмикомнатный дом. Строительство началось… В течение 38 лет, до самой смерти вдовы в 1922 году, работы велись круглосуточно 365 дней в году. На момент кончины Сары в доме было 160 комнат в различной стадии завершенности. Считается, что за эти 38 лет были построены и разрушены более 600 комнат. Каждую ночь Сара «советовалась» с духами по поводу строительства. В результате в доме появилось много странных вещей – например, двери, за которыми нет прохода, или лестницы, заканчивающиеся тупиками. В Мистери Хаус 10 000 окон и 47 каминов. Сара считала число 13 магическим. Количество многих элементов дома соответствует этому числу. В 13-й ванной комнате 13 окон. В одной из раковин 13 сливных отверстий, а на главной лестнице 13 ступеней. Около подъездной дорожки растут 13 пальм. А свое завещание Сара разбила на 13 глав и подписала 13 раз. Около дома находится колокольня, попасть в которую можно только по приставной лестнице. При жизни Сары колокол звонил каждую ночь, ровно в 12 часов, созывая привидения. Через 2 часа звон колокола предлагал им разойтись. Когда Сара умерла, дом уже успел приобрести дурную славу. Строители разбежались, не закончив работу. Конечно, история этого дома смахивает на результат деятельности выжившей из ума миллионерши. Но недостатка в посетителях Винчестер Мистери Хаус никогда не испытывает».

– Понятно, – задумчиво протянул частный детектив Нахрапов, – я могу предположить, что в доме № 12, стоящем на могиле ведьмы, душевного покоя человек не найдет. Там недобрая аура, там поселилось Зло. А что касается привидений, – пожал он плечами, – то могу сказать одно: теперь я точно знаю, что они существуют. Честно говоря, раньше мне было трудно в это поверить. Ладно еще гипноз, но привидения…

– Говорят, в наше время чаще всего привидениями становятся самоубийцы: в наказание за грехи они вынуждены доотбывать свой срок в тонком теле, – вмешался Бобров. – А ведь каждый должен помнить, что его жизнь дана ему Богом, и то, что он её сам испортил, ещё не является причиной для самоубийства! Человек должен честно отвечать за явные или скрытые последствия своих поступков. Законы кармы всё равно заставят нас прожить положенный срок, но в тонком теле мы уже не сможем исправить свои ошибки, совершённые при жизни в грубом теле… А еще, они выбирают такие места, где постоянно кипят людские страсти. Человеческие переживания – лучшая пища для привидения.

– Поэтому они встречаются на кладбищах и в старых замках? – спросила Надежда.

– Не только. Да, кладбища наполнены человеческими эмоциями и они действительно часто появляются в исторических сооружениях и около памятников, особенно если туда водят экскурсии… Но еще это школы и места, где были школы – они могут накопить огромный запас психической энергии и отпечатков очень эмоциональных событий в жизни детей, их родителей и преподавателей. Театры – просто ярмарка человеческих чувств. Встречаются они на бывших полях сражений, на местах преступлений, больницы тоже наполнены бурной и весьма насыщенной чувствами жизнью. А в нашем доме на протяжении века постоянно бушевали страсти – с самого момента его постройки до сегодняшних дней…

Нахрапов слушал своего помощника с уважением и некоторым удивлением. А ведь не зря он, получается, читал свои умные книги! Вон как разложил по полочкам всю эту невероятную историю!

…«Круглый стол» подходил к концу. Все акценты были расставлены, все точки над «і» заняли своё место. Но гнетущее чувство необъяснимого не отпускало присутствующих.

– Ладно, – произнёс наконец Родион Романович. – Хватит мистики. Дело завершено.

– Да! – подхватил Бобров. – Давайте поговорим о жизни!

– О, разговор о жизни у нас тоже затянется надолго, а мне пора и на работе показаться… – посмотрев на часы, произнесла Римма. – Всё, я убегаю.

– Я тебя подвезу, – предложил Нахрапов.

– Спасибо, – улыбнулась женщина.

– А ты, Николай? С нами или как? – обратился к помощнику сыщик.

Бобров и Надежда переглянулись.

– Или как, – ответил Николай.

Проводив Римму и Нахрапова до ворот и прощально помахав вслед отъезжающему автомобилю, Бобров и Надежда вернулись в дом.

– Ну, здравствуй, дорогая! – нежно прошептал Николай.

– Здравствуй, милый, – шепнула в ответ Надежда.

Приложение

Развязанная в 1979 году, война в Афганистане никак не заканчивалась и требовала все новых свежих вливаний. Советское руководство направляло для участия в боевых действиях молодых парней, только что окончивших школу, неопытных и зеленых, словно это было пушечное мясо, а не люди. Длился второй этап вооруженной компании, начавшийся в марте 1980 года. Велись активные боевые действия, в том числе широкомасштабные, совместно с афганскими соединениями и частями.

Советские войска не испытывали особых трудностей в ведении военных действий на территории Афганистана – главная проблема состояла в том, что военные победы не подкреплялись политическими и экономическими действиями правящего режима. Выгоды от вмешательства оказались ничтожно малы в сравнении с ущербом, нанесенным национальным интересам СССР. Пресса об истинном положении вещей умалчивала, и узнать правду о войне в Афганистане можно было только из пересказов дембелей. Интервенция советских войск в Афганистане вызвала резкое осуждение большей части международного сообщества (включая США, Китай, страны-члены Организации Исламская конференция, в том числе Пакистан и Иран, и даже некоторые соцстраны), ослабила влияние СССР на Движение Неприсоединения, ознаменовала конец «эпохи разрядки» 1970-х гг., привела к усилению экономического и технологического давления на СССР со стороны Запада и даже в какой-то степени усугубила кризисные явления в самом СССР. Да и как же иначе, если политические проблемы невозможно решить военными методами. В конце 1970-х гг. именно регион Ближнего и Среднего Востока представлял собой наиболее удобное поле для того, чтобы реально «померяться силами» с США. Однако Кэмп-дэвидские соглашения 1978 г. подорвали надежды советского руководства на «прорыв круговой обороны» противостоящего блока на этом направлении. Антишахская революция в Иране 1979 г. несколько «скрасила картину», однако этого было недостаточно. В этих условиях «народно-демократическая» революция в Афганистане пришлась для СССР как нельзя кстати. Правившая в Афганистане до 1978 года монархия, стремление которой к «объединению всех пуштунов» не позволяло ей рассчитывать на помощь Запада во главе с США, сделавших ставку на Пакистан, имеющий значительное пуштунское население, пользовалась в основном поддержкой СССР. Военный переворот 1978 г. был вызван преимущественно внутриафганскими, а точнее, внутрипуштунскими противоречиями между кланами Дуррани, к которому принадлежала монархия, и Гельзаи, доминировавшему в армии. Пришедший к власти в результате переворота режим во главе с пуштуном-гельзаи Хафизуллой Амином отличался крайней жестокостью, что позволило наблюдателям сравнивать его с Пол Потом, с той лишь разницей, что моделью для последнего служил Китай, тогда как Амин заявлял о своей «просоветской» ориентации, компрометируя тем самым СССР. Советскому руководству пришлось пойти на ввод войск на территорию Афганистана с целью свержения «авантюристического» режима Х. Амина и замены его на более умеренное руководство во главе с Б. Кармалем. Однако операция, планировавшаяся как временная, затянулась: советские войска на долгие годы стали главной опорой правительства Б. Кармаля.

Ввод советских войск в Афганистан не привел к спаду вооруженного сопротивления оппозиции. Наоборот, с весны 1980 г. оно началось разрастаться. В соответствии с решением политического руководства СССР советские войска в ответ на многочисленные обстрелы их гарнизонов и транспортных колонн отрядами оппозиции начали проводить совместно с афганскими подразделениями боевые действия по поиску и ликвидации наиболее агрессивных вооруженных групп противника. Это еще больше обострило обстановку. Количество беженцев в Пакистан и Иран стало возрастать, и соответственно стало возрастать количество забрасываемых оттуда в Афганистан обученных и хорошо вооруженных отрядов оппозиции. Таким образом, введенные в Афганистан советские войска оказались вовлеченными во внутренний военный конфликт на стороне правительства. Но кому были нужны такие аналитики в 80-х годах? Никому. Да ещё и в армии. Замполиты, комсорги и парторги на политзанятиях и собраниях талдычили о верности выбранному курсу, о братской помощи дружественному народу, о гордом звании воин-интернационалист! В реальности всё было намного трагичней и прозаичней. Парни гибли один за другим, и никому из местных эта интернациональная помощь была не нужна.

На протяжении всей Афганской войны постоянно осложнялась обстановка на коммуникации Саланг-Кабул, где практически ежедневно обстреливали советские и афганские автоколонны, сторожевые заставы на участке Хинджин-Джабаль Уссарадж, южнее Саланга. В этом районе действовали отряды известного «душманского» командира Пхмад Шаха «Масуда», насчитывающие в тот период более тысячи мятежников, которые располагались в основном в Пандшерском ущелье (провинция Парван). Действия отрядов «Масуда» создавали реальную угрозу срыва перевозок для 40-й армии и ВС Афганистана, дестабилизировали обстановку в центральных районах страны.

Министерство обороны и командование 40-й армии понимала реальную опасность группировки «Масуда», и, в конце концов, было принято решение разгромить мятежников в Пандшере. Авиа удары в горной местности были малоэффективны, и задача уничтожить противников возлагалась на советские и афганские войска. Тогда, в тот период войны, в Пандшерском ущелье еще не была создана развитая система обороны на входе в ущелье и внутри его, были заминированы лишь отдельные участки единственной дороги (вдоль реки Пандшер) и устроены на ней завалы. Ахмад Шах был уверен, что советские и афганские воска не войдут в столь сложный район, как Пандшерское ущелье.

На начальном этапе операции советские и афганские войска, не ввязываясь в бой, быстро прорвалась на бронетехнике, под прикрытием боевых вертолётов, из Анавы вдоль ущелья в район Паси-Шахи-Мардан. В тех местах, где было возможно минирование, движение техники осуществлялось по руслу реки Пандшер, в целях экономии времени. В Паси-Шахи-Мардан группа повернула назад и приступила к поиску мятежников в кишлаках по ходу движения. Советские военнослужащие блокировали кишлаки, которые проверялись Афганскими солдатами и сотрудниками госбезопасности Афганистана. Внезапность проведения операции дали результаты: войскам почти не оказывалось сопротивление, большинство мятежников постарались укрыться среди местных жителей и были впоследствии задержаны. К исходу четвертого дня операции войска соединились и завершили боевые действия. Мятежники были рассеяны и понесли потери в живой силе и вооружении, что ослабило группировку Ахмат Шаха и способствовало прекращению диверсии и обстрелов на южном Саланге. Позднее в Пандшере в 1982–1985 гг. было проведено восемь крупномасштабных операций против группировки Ахмат Шаха «Масуда». На протяжении всей «Афганской» войны в Пандшере проводились боевые операции советских войск, которые успешно справлялись с поставленными задачами. Но результаты операции не закреплялись, так как Афганское руководство не осуществляло необходимые политические и социальные мероприятия в освобожденных районах. После ухода советских войск в свои гарнизоны оппозиция восстанавливала свое влияние среди населения, формировала новые отряды взамен разгромленных.

Примечания

1

Подробнее об этом см. «Мистика детектива Нахрапова».

2

Пример лекции профессора-психоаналитика Буденного вы можете найти в повести «Мистика детектива Нахрапова».

3

Стиль модерн появился в конце XIX – начале XX века. «Modern» в переводе с латыни означает «новый, современный». Он развивается главным образом в архитектуре городских особняков и дорогих многоквартирных зданий, загородных вилл и дач. Архитекторы модерна при формировании планов и композиции зданий смело шли на применение асимметричных решений в группировке объемов и расположении оконных и дверных проемов. Формы окон, дверей, лестниц становятся разнообразными чуть ли не до бесконечности. Декоративное убранство фасадов, а особенно интерьеров достигает невероятной изощренности. Легко узнаваемые черты модерна – это плавные, перетекающие друг в друга линии, повторяющие совершенство природных растительных форм. Архитектура модерн способна была превратить каждое здание в произведение искусства, привлекающее внимание необычными формами и оригинальным декором. Линии орнамента закручиваются – и обрываются, планировки обычно очень сложны, для внутренней организации помещений характерно множество поворотов, подъёмов и спусков. Внешний вид дома сочетает в себе простоту и динамичность общей композиции с изяществом отдельных деталей и красотой криволинейных очертаний. Этот стиль провозгласил своим манифестом «гармонию пользы и красоты» и яркую индивидуальность.

Обычно в архитектуре модерн используются металлические компоненты – кованый забор, фонари, решетки. Все садовые строения, малые ландшафтные формы, выполненные из природного камня, элементы отделки фасада и другие детали должны быть исполнены в одном стиле и находиться в композиционной гармонии друг с другом.

4

Полностью см. статью в приложении.

5

Дословно слова Тарковского о фильме звучат так: «…Проникновение в сокровенные тайны природы должно находиться в неразрывной связи с прогрессом нравственным. Сделав шаг на новую ступень познания, необходимо другую ногу поставить на новую нравственную ступень…».

6

Поправкой Джексона-Вэника запрещалось предоставлять режим наибольшего благоприятствования в торговле, предоставлять государственные кредиты и кредитные гарантии странам, которые нарушают или серьёзно ограничивают права своих граждан на эмиграцию. Поправкой также предусматривалось применение в отношении товаров, импортируемых в США из стран с нерыночной экономикой, дискриминационных тарифов и сборов.

Формально эта норма была введена из-за ограничений на эмиграцию советских граждан, однако действовала она и в отношении других стран – КНР, Вьетнама, Албании.

В 1972 году, на фоне продолжающейся холодной войны и арабо-израильского конфликта, советскими властями было введено положение, согласно которому потенциальные эмигранты, имеющие высшее образование, были обязаны оплатить затраты государства на их бесплатное обучение в вузах. Данная мера была, в частности, призвана остановить или затруднить так называемую «утечку мозгов» – эмиграцию интеллектуальной элиты, в основном еврейской национальности, из Советского Союза в страны Запада.

Это решение советских властей вызвало волну протестов на Западе. 21 лауреат Нобелевской премии выступил с публичным заявлением, обвинив советское руководство в «массовых нарушениях прав человека». Вскоре денежный сбор был отменён, однако его сменили дополнительные ограничения, практически означавшие запрет на эмиграцию, даже для воссоединения семей. Отделения виз и регистраций МВД (ОВиРы) могли годами рассматривать заявления на выезд – самой распространённой причиной отказов в выдаче выездных виз так называемым «отказникам» был «доступ к государственным тайнам».

После 1985 года, с введением в СССР свободы эмиграции, поправка утратила своё первоначальное значение. В связи с этим, начиная с 1989 года, в США ежегодно накладывался мораторий на действие поправки в отношении СССР, а затем и стран СНГ, однако официально поправка не была отменена.

В 1994 году, при президенте Клинтоне, Россия получила гарантии автоматического продления режима благоприятствования в торговле, в связи с чем была устранена необходимость ежегодного подтверждения моратория на действие поправки.

7

Реформа органов госбезопасности 1922 года преследовала цель отменить внесудебные полномочия ВЧК, и это было сделано. Но уже 9 марта 1922 года Политбюро ЦК РКП(б) рассматривает вопрос о предоставлении ГПУ права непосредственной расправы в отношении лиц, уличенных в вооруженных ограблениях, уголовников-рецидивистов, пойманных с оружием на месте преступления.

Этим же решением ГПУ наделялось правом ссылки в Архангельск и заключения в Архангельский концлагерь «подпольщиков», анархистов и левых эсеров, всех уголовников-рецидивистов. Выполняя директиву Политбюро ЦК РКП(б), ВЦИК РСФСР предоставил эти права ГПУ.

Полномочия ГПУ расширялись. 27 апреля 1922 года Политбюро ЦК РКП(б) рассмотрело вопрос о предоставлении ГПУ права непосредственных расстрелов на месте бандитских элементов (т. е. участников вооруженных ограблений), захваченных при совершении ими преступления, которое, как и предыдущее, также было утверждено ВЦИК. Одновременно были введены ограничения функций прокурорского надзора, в отношении наблюдения за точным исполнением органами ГПУ правил изложенных в Положении о ГПУ по политическим преступлениям.

9 мая 1922 года в докладной записке ГПУ Сталину, учитывая невозможность постановки целого ряда дел в судебном порядке и одновременно необходимостью избавиться «от наглых и вредных элементов», было предложено внести дополнения в положение о ГПУ от 6 февраля 1922 года. Предлагалось предоставить права административной ссылки в определенные губернии на срок до 2 лет за антисоветскую деятельность, причастность к шпионажу, бандитизм и контрреволюцию, или высылку из пределов РСФСР на тот же срок неблагополучных русских и иностранных граждан.

16 октября 1922 г. ВЦИК принял постановление, дающее ГПУ право назначать наказания, включая смертную казнь через расстрел, в отношении лиц, взятых с поличным на месте преступления при бандитских налетах и вооруженных ограблениях (ст. 76, 183 ч. 2 и 184 УК РСФСР).

В дополнение и развитие предыдущего постановления ВЦИК о порядке высылке лиц, признаваемых социально опасными, образованной согласно декрету о высылке Комиссии при НКВД предоставлялось право высылать и заключать в лагерь принудительных работ на месте высылки на тот же срок (не свыше 3 лет) деятелей антисоветских политических партий (…)

Content

Олег Беликов
Будни детектива Нахрапова

Вахтанг Александрович Харатишвили

Тактика и стратегия

Однокурсница

Соседка по имени Надежда

Романтическое свидание с юристом

Дом по Щедринской, 12

Второе обследование дома

Загадки продолжаются

Андрей Соболяк – воин-интернационалист

Транс

Сон или явь?

Константин Сергеевич Инокешин

Чекист Фролов

Недостающие части пазла

Трагическая цепочка

Выздоровление

Сделка

Вместо эпилога

Приложение

Примечания