Анна Малышева

Сплошной разврат

Глава 1

ВАСИЛИЙ

— Где это? — Старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств МУРа Василий Коновалов подошел к карте Советского Союза, висящей на стене, и ткнулся в нее носом.

— От Камчатки — на юг, а потом направо, — подсказал младший оперуполномоченный того же отдела Леонид Зосимов. — Видишь? Там так и написано: «Пансионат управления делами Президента РФ «Роща». Хотя я советую тебе проследовать в кабинет полковника, там у него карта мира, по ней искать еще удобнее. А у замминистра, говорят, есть глобус…

— А я много раз просил тебя, козленка, купить карту Подмосковья, — огрызнулся Коновалов. — Ищи теперь, свищи. Сам поедешь, вот что я решил.

— С удовольствием! — Леонид с хрустом потянулся. — Бабье лето, свежий воздух, четырехразовое питание… Мечта! Хотя я на твоем месте, начальник, послал бы туда Саню.

— Послал! Я бы ее и не туда еще послал. Но, видишь ли, она работает в бульварной газетенке, а не в МУРе. То есть наши приказы для нее — пустой звук.

— А ты попроси. Вежливо. Жалостливо. Сделай над собой усилие. — Зосимов снял телефонную трубку и протянул ее Василию.

— Не хочу, — капризно отвернулся капитан Коновалов. — Не хочу ее ни о чем просить. Ты же знаешь — стоит сказать ей доброе слово, она тут же на шею сядет и начнет командовать, требовать, нос всюду совать. Не буду ей звонить.

— Не хочешь — не звони, — пожал плечами Леонид и положил трубку на рычаг. — Сейчас, я имею в виду. Позвонишь через час. Или завтра. Все равно тебе без нее не разобраться.

— Скажите, пожалуйста… — начал возмущаться Василий, но вынужден был прерваться, потому что заверещал телефон. Звонила, разумеется, Саня.

— Простите, — начала она, — нет ли там у вас такого противного, грубого, неприятного внешне и запущенного внутренне старшего оперуполномоченного?

— Неприятного? Противного? — Василий подмигнул Леониду. — Я у телефона. А мы как раз о тебе говорим, так что — легка на помине…

— Ну, с поминками вы поторопились, — перебила старшего оперуполномоченного Саша. — Я жива и здорова.

— Это день рождения нельзя праздновать заранее, примета плохая, — уточнил Василий. — А про поминки ничего такого в народном творчестве не говорится.

— А, ну тогда ладно, — легко согласилась Саша. — Как дела?

— Так себе. Преступность растет, криминальные авторитеты вконец обнаглели, — пожаловался Василий.

— Да ну?

— Точно. И представляешь, до чего, гады, дошли, — Василий горестно вздохнул, — собираются проникнуть в закрытый правительственный пансионат и устроить там кровавую резню.

— Ты серьезно? — Саша явно заинтересовалась.

— Более чем. К нам поступило сообщение, что завтра в пансионате «Роща» Управления делами Президента РФ произойдет убийство. Вот я и подумал — надо бы Санечке позвонить.

— А я-то здесь при чем? Или ты сразу, на всякий случай, заподозрил меня?

— Сообщение анонимное, — продолжил Василий. — Там говорится, что убить должны кандидата в губернаторы Красногорского края Вадима Иратова. Слышала о таком?

— Слышала. Известный человек.

— Да. Так вот, там, в этой «Роще», будет проходить семинар главных редакторов, сейчас скажу тебе, как называется. Ага, вот: «Власть и пресса: пути конструктивного сотрудничества». Съезжается всякая элита, мы посмотрели списки и опупели. Кого там только не будет!

— Понимаю. — Саша задумалась. — Могу дать тебе хороший совет — поезжай туда и заслони Иратова своим телом. Родина тебя не забудет и, скорее всего, даст орден.

— Посмертно, — весело подсказал Василий.

— Конечно. Зато мы все, и твои многочисленные бывшие жены, и я, и Леонид, и Гоша, и даже полковник Зайцев, будем тобой гордиться, — пообещала Саша. — Я посажу на твоей могилке анютины глазки…

— … и танюшины ушки.

— Хорошо, — согласилась Саша, — хочешь ушки — пожалуйста, все, что пожелаешь. Последнего слова героя нельзя ослушаться.

Василий подумал несколько секунд, видимо взвешивая все «за» и «против», и все же отказался:

— Нет, не могу. Если я паду смертью храбрых, десятки уголовных дел останутся нераскрытыми.

— Вася, это трусость, — вынесла приговор Саша.

— Нет. Это ответственность. Губернаторов много, и если за жизнь каждого из них расплачиваться телами оперативного состава…

Леонид выхватил трубку из руки старшего товарища.

— Санечка, солнышко, он хотел сказать, что ты нам срочно нужна.

— Да?

— Видишь ли, капитан Коновалов срочно уезжает на Тибет лечиться. Нервы у него, сама знаешь, в каком состоянии, и ему немедленно требуется наладить контакт с самим собой. И с богом, конечно. А сделать это можно только путем усиленной медитации.

Василий нахмурился. Что такое медитация, он, конечно, слышал, но все равно заподозрил, что ему шьют какую-то гадость.

— А здесь он не может помедитировать? — спросила Саша.

— Ни в коем случае! У нас здесь неправильная атмосфера, плохие люди ходят толпами, а там — святые места и бог совсем рядом. Пять минут проходными дворами…

— Прекрати, не богохульствуй! — перебила Саша. — Иными словами, вы хотите, чтобы я поехала в пансионат «Роща» и там пошпионила.

— Да. И не только это. Ты знаешь, как Василий ненавидит вашу тухлую журналистскую среду и к тому же ничего в ней не понимает. Ты нам нужна как эксперт. А то мы сидим тут, два сухих мозга напрягаем.

— Два? — хихикнула Саша. — Ну, один, допустим, твой, а второй-то — чей?

— Хорошо, что у нас нет параллельной трубки, — шепотом ответил Леонид. — Так вот, ты нужна нам как эксперт, но и как шпион тоже. Покрутись около этого Иратова, принюхайся. Послушай разговоры. Ладно?

— А как я туда попаду? Если там сплошной «вип», то простых журналистов там быть не должно. Или совсем мало. Знаю я эти келейные сходки — все свои, и все очень непростые.

— Номер мы тебе организуем, — быстро заговорил Леонид. — Тебе останется сущая ерунда — объяснить свое там присутствие.

— «Ерунда»! Да это самое главное!

— Саня! — взмолился Леонид. — Мы тебя очень просим!

— Ладно, — согласилась Саша. — Попробовать можно.

Леонид показал коллеге большой палец.

— Вот спасибо, лапуля! — заорал Василий, отбирая трубку у Леонида. — Если б тебе удалось засечь убийцу, было бы классно. Главное, будь повнимательнее, не отвлекайся на глупости, на мужиков то есть кокетничай поменьше, глазки направо-налево не строй.

— Вась, ты сам-то понял, что сказал? — возмутилась Саша. — Как, скажи мне, можно втереться в доверие, не строя глазки и не кокетничая? И, кстати, не обращая внимания на мужиков. Или тебе доподлинно известно, что убийцей будет женщина?

— Ничего мне доподлинно не известно, — грустно констатировал старший оперуполномоченный.

— Вась, — разволновалась вдруг Саша, — я не поняла, вы что, не намерены предотвращать убийство? Вы уже этого Иратова приговорили? Пусть себе убивают, губернатором больше, губернатором меньше…

— Он еще не губернатор, — перебил ее Василий.

— А-а, тогда понятно. Такую мелочь и жалеть нечего.

— Не совсем так… — протянул Коновалов.

— А как? Я так тебя поняла: сиди, жди, а когда Иратова грохнут, выскакивай из кустов с фотоаппаратом, с понятыми, то есть со свидетелями. Нет? Кстати, вы самого Иратова-то поставили в известность?

— У нас считают, что убивать никто никого не будет. Это такой предвыборный финт — напугать человека, заставить его сидеть дома, не высовываться. Короче, нам велено Иратова не волновать. К тому же семинар этот в «Роще» организовал его конкурент — нынешний губернатор Красногорского края, и, говорят, он не хотел, чтобы Иратов там появлялся. Не исключено, что анонимка для того и написана…

— Да, понимаю, — согласилась Саша. — Но все-таки сказать Иратову надо.

— Знаешь что! — разозлился Василий. — Ты не лезь в наши дела!

— Ничего себе! — возмутилась Саша. — Ты меня посылаешь на задание, а в дела лезть нельзя!

— Саня, — Василий перешел на жалобный тон, — ну, пожалуйста, не вредничай. Мы — люди подневольные, начальство привыкли уважать. Значит, договорились? Выезжай сегодня вечером. Номер мы тебе бронируем. Леонид тоже подгребет, будет изображать… не знаю еще кого. Спонсора, например. Или тоже журналиста. Придумаем. Заскочи перед отъездом к нам, мы тебе кое-что покажем, список участников возьмешь. Целую тебя.

И Василий быстро бросил трубку, опасаясь, как бы Саша не передумала.

— Спонсора? — Леонид скептически посмотрел на свои ботинки. — Опять одежду напрокат брать?

Телефон снова зазвонил.

— Пусть Леня будет политтехнологом, — очень по-деловому распорядилась Саша. — Потому что в качестве журналиста его разоблачат сразу, а в качестве спонсора — через пять минут.

— А кто такой политтехнолог? — живо заинтересовался Василий.

— Это такая гадина, которая придумывает, как получше оклеветать конкурентов своего клиента во время предвыборной кампании, как их довести до инфаркта или самоубийства и как выставить на посмешище их родных и близких.

— О! — Василий обрадовался. — Это у него получится. Леонид просто создан для такой интересной работы.

— Я сегодня завезу ему книжечку о черном пиаре. Пусть за ночь прочитает, — велела Саша.

— О черном… ком?

— Паблик рилейшнс. Общественные связи, по-нашему. А черный он потому, что грязный.

— И как он делается?

— Очень просто, — охотно начала рассказывать Саша. — Например, у твоего шефа есть конкурент по фамилии, допустим, Пупкин. Тебе нужно добиться, чтобы за него проголосовало как можно меньше народу. Ты берешь его плакаты, ну, где написано: «Голосуйте за Пупкина» — и наклеиваешь их на лобовые стекла автомобилей. Эффект поразительный — озверевшие владельцы этих машин никогда и ни за что не станут голосовать за Пупкина. Или нанимаешь команду агитаторов из лиц нетрадиционной ориентации — мальчиков в специфических нарядах, в обтягивающих брючках и с накрашенными глазками. Они берут машину — шикарную, желательно «Линкольн», раскрашивают ее цветочками и бабочками, ездят на ней по городам и весям и в мегафон тонкими сладкими голосами уговаривают народ голосовать за Пупкина. Все вместе это называется черный пиар.

— Фу, какая гадость! — плюнул Василий.

Он положил трубку и с нежностью посмотрел на Леонида.

— Саня придумала тебе роль. Гадом будешь.

— Как? — переспросил Леонид.

— Она сегодня книжку специальную привезет, там написано — как.

— Книжка называется «Как стать гадом»? — обрадовался Леонид.

— Да. Черным гадом.

— Негром? Но у меня совершенно иной тип лица, не африканский, — усомнился Леонид. — Вот ты гораздо лучше справился бы с этой ролью. Тебе бы и книжки читать не пришлось, так только — намазать морду гуталином.

— Хватит! — гаркнул Василий. — Разговорчики тут!

Через час в отдел влетела запыхавшаяся Саша.

— Прохлаждаетесь? — завопила она с порога. — Пока я за вас работаю?

— Ты уже работаешь? — обрадовался Василий.

— Конечно! Я уже договорилась с моим главным редактором о том, зачем он меня туда посылает. То есть берет меня с собой. Он, оказывается, тоже собирался туда поехать. И готов рискнуть своей репутацией, потому что многие подумают, что он привез меня в качестве любовницы.

— Что-о-о?! — заревел Василий. — Ты будешь жить у него в номере?

— Ты что — дурак? — Саша постучала себя кулаком по голове. — Конечно, нет. Но мы приедем ВМЕСТЕ. Улавливаешь? Это само по себе подозрительно. Ну, рассказывайте, кого убивать будем? Ой, мама! Откуда у вас видеомагнитофон? Растет, значит, благосостояние репрессивных органов?

— Выдали на время расследования предполагаемого убийства, — похвастался Василий. — Сейчас кино тебе покажем.

— Порнушку? — предположила Саша, зная о кинематографических пристрастиях старшего оперуполномоченного.

— В каком-то смысле — да, — кивнул Василий и вставил в магнитофон кассету. — Смотри внимательно.

На экране телевизора показался известный телеведущий.

— Сегодня в дебатах принимают участие два претендента на пост губернатора Красногорского края — Сергей Семенов и Вадим Иратов, — сказал он. — Прошу вас, господа. Каждый из вас имеет возможность коротко обратиться к телезрителям, а затем вы сможете задать друг другу вопросы. Прошу…

Дебаты Саша слушала со скучающим видом — ничего нового, интересного. Банальные разговоры о благе народа и тоскливо-агрессивные споры, кто же из кандидатов в губернаторы любит народ больше.

— Что скажешь? — спросил Василий, когда передача закончилась.

— Иратов сильнее, — ответила Саша. — Существенно. Так что если анонимка — дело рук Семенова, то он дурак. Такими дешевыми приемчиками ему Иратова не выбить из колеи. Вообще, насколько я знаю, у Семенова шансов нет никаких.

— И поэтому он пытается придумать что-то эдакое. Ведомый паникой, так сказать, — заметил Леонид.

— Возможно. Кино закончилось? — Саша вопросительно посмотрела на Василия.

— Нет. Смотри еще. — Василий нажал кнопку на пульте. — Кусочек из «Новостей». Вот этот хлыщ — известный политолог Александр Трошкин. Тоже участник семинара.

Саша кивнула, в том смысле, что в представлении политолога Трошкина она не нуждается, он достаточно хорошо известен, равно как и руководимый им общественный фонд «Наша демократия».

На экране появился вызывающе разодетый господин средних лет: бело-голубая полосатая сорочка и ядовито-желтый галстук ужасали и восхищали одновременно: «Во дает!»

— Я бы не назвал свою точку зрения прогнозом, — сказал Трошкин голосом протяжным и немного скрипучим. — Прогноз ведь — это когда может быть, а может и не быть. А политологи, социологи и прочие пытаются вычислить наиболее вероятный вариант. Здесь же все очевидно — победить на выборах может только Иратов, только он. У других, у его так называемых конкурентов, нет никаких шансов. Ни одного. Здесь нет интриги, и бессмысленно ее искать. Известная поговорка: «Трудно найти черную кошку в темной комнате, тем более если ее там нет». Так вот, в той темной комнате, с которой вполне корректно было бы сравнить предвыборную ситуацию в нашей стране, не стоит искать интриги, касающейся Красногорского края.

— Выборы тем и хороши, — встрял стоящий рядом с Трошкиным журналист, — что в самый последний момент они могут преподнести сюрприз, то есть вариант, которого никто не ожидал.

— Но не в этом случае, — покачал головой Трошкин. — Иратов — абсолютный лидер. Он оторвался на милю от всех. Он уже пришел к финишу, но для объявления окончательных итогов соревнований судьям нужно дождаться, пока все остальные пересекут черту. Вот, ждем-с.

— А вдруг… — начал журналист.

— Не может быть, — перебил его Трошкин. — Если только его убьют, о, господи, типун мне на язык. Кроме того, его соперники настолько слабы, что не способны и на такое.

— Ну?! — закричал Василий, останавливая пленку. — Этот типчик тоже про убийство.

— Совпадение, — уверенно сказала Саша. — Для красного словца.

— Не уверен. — Василию явно не нравился Трошкин. Капитан Коновалов на дух не переносил мужчин, так сильно озабоченных собственным внешним обликом и так себе симпатизирующих.

— Когда же вы успели все это насобирать? — спросила Саша. — Кассета с участниками семинара — это оперативно, ничего не скажешь.

— Кассету нам дали вместе с анонимкой, — объяснил Василий. — У меня такое чувство, что наш министр болеет за этого Иратова. Ладно, смотрим дальше. Передачка «Пресс-клуб». Здесь целых три интересующих нас персонажа: Алексей Алешин, главный редактор газеты «Политика», Татьяна Ценз, заместитель главного редактора газеты «Молодежные вести», и Дмитрий Ценз, ее муж, главный редактор газеты «Слово и дело».

— Почему они тебя интересуют? — уточнила Саша.

— Потому что ближайшие выходные они собираются провести в пансионате «Роща».

«Пресс-клуб» Саша смотрела с большим вниманием. Правда, из перечисленных Васей персонажей послушать и оценить она смогла только двоих: Алексея Алешина и Дмитрия Ценза. Что касается жены последнего, то она хотя и присутствовала в студии, но всю передачу молчала. Ценз-муж произвел на Сашу впечатление полного идиота, к тому же самовлюбленного, а Алешин, наоборот, понравился.

— Умный, красивый, профессиональный, — сказала Саша, — то, что надо.

— Кому надо? — забеспокоился Василий. — И при чем здесь «красивый?»

— Да всем надо, — доходчиво объяснила Саша. — Кто ж от такого счастья откажется?

— Знаешь что! — Василий рассвирепел. — Никуда ты не поедешь! Надо ей! Тебя не в брачную контору посылают, а… а…

— Понимаю, Васенька, — томно сказала Саша, — но женскую судьбу нужно ковать там, где горячо.

— Что-о?!

— И нет места, более подходящего для обустройства личной жизни, чем уютный загородный пансионат Управления делами Президента РФ. Верь мне, Вася, уж я-то знаю.

Глава 2

АЛЕКСАНДРА

Уже почти год редакцию газеты «Вечерний курьер» сотрясают страсти. Народ ропщет, все недовольны, и все собираются увольняться.

Самые умные и проворные уволились сразу и под прикрытием статуса «диссидентов» ушли на телевидение. Гонимых и принципиальных у нас почему-то до сих пор любят, а статус политэмигранта всегда сулил дополнительные блага. Более всего в кадровом отношении пострадали отделы политики и экономики — там почти никого не осталось.

А началось все накануне новогодних праздников, когда президент Издательского дома «Вечерний курьер» Игорь Серебряный неожиданно решил поменять курс газеты и сделать из нее, как он выражался, «подлинно народное издание», то есть понятное и доступное широким массам.

Конечно, нашлись люди гибкие и легкие, так называемые журналисты-универсалы. Они немедленно отрапортовали, что готовы перевоспитываться и делать ту газету, какую начальство скажет, только бы зарплату не уменьшали, а еще лучше — увеличили. Но большинство ежедневно демонстрировало страшную педагогическую запущенность и продолжало цепляться за старое. Серебряный не сдавался, давил, наказывал рублем и грозил увольнением. Однако особо крутых санкций пока не применял и с нетерпением ждал ухода главного редактора «Вечернего курьера» Юрия Сергеевича Мохова. Серебряный простодушно верил в то, что, как только Мохов покинет редакторский кабинет, газета в считанные дни примет нужный народный облик.

Трудно сказать, что помешало Серебряному уволить Мохова сразу — скорее всего боязнь громкого скандала. Все-таки Юрий Сергеевич был очень известным и авторитетным человеком в столичных журналистских и политических кругах.

Формально Мохов по-прежнему руководил газетой. На самом деле ничем он уже не руководил, да и не стремился к этому. В редакции появлялся пару раз в неделю и то максимум на три часа, вид имел отсутствующий, журналистов пытался приободрить, но звучало это не убедительно. Ходили слухи, что он получил какое-то сногсшибательное предложение, вроде бы — на телевидение, и досиживает последние деньки. Поскольку «последние деньки» Мохова на посту главного редактора, как я уже сказала, растянулись на полгода, ситуация складывалась в высшей степени двусмысленная.

Сам Серебряный и его пособники в этом грязном деле — шеф коммерческой службы газеты Вячеслав Савельченко и ответственный секретарь Володя Бороденков, демонстративно и последовательно уничтожали все, что создал за последние годы Юрий Сергеевич. Иногда складывалось впечатление, что у них нет никакой собственной концепции новой газеты, зато есть антиконцепция — делать все не так, как Мохов, то есть строго наоборот.

Свое стремление сделать из хорошей и влиятельной газеты злобную моську желтого цвета они объясняли тем, что им, видишь ли, мало тиража в шестьсот тысяч экземпляров, им хочется двух миллионов. А до такой степени расширить читательскую аудиторию можно только одним способом: прекратить издавать умную газету и опуститься до уровня дикого читателя. Логика простая: дураков у нас в стране больше? Намного больше. Значит, на них и надо ориентироваться.

Теперь самым страшным оскорблением со стороны начальства было: «А еще поумнее ты не мог написать?» Из секретариата все время неслись призывы: «Проще, проще, еще проще». Разборка следовала за разборкой. «Кто употребил в заметке слово «сакраментальный»? Вы? Вы что, полагаете, что народ знает это слово? Штраф 500 рублей, и впредь следите за языком!» «Кто пытался пропихнуть в номер репортаж с выставки классического женского портрета? Вы полагаете, что народ ходит на эти выставки? Пока строгое предупреждение, а потом оштрафуем. Сходите-ка лучше на выставку эротического плаката».

Народ в представлении Серебряного был туп, невежествен и крайне злобен.

Из этого следовало, что ругать (или обзывать, высмеивать и т. п.) нужно практически всех, о ком пишешь.

«Что вы им жопу лижете? — орал Серебряный. — Нет хороших людей, нет, сколько можно повторять. Благородный поступок кто-то совершил? А вы найдите подоплеку. Не нашли? Опишите его противную бородавку на носу. Думать надо, думать, а не зубом цыкать!»

Надо сказать, Серебряный оказался эффективным руководителем. В том смысле, что плоды его титанического труда бросались в глаза — газета становилась гаже день ото дня. Сотрудников заставляли сдавать в секретариат «личные творческие планы». Сева Лунин — мой друг и спецкор отдела происшествий — стал первой жертвой редакционной перестройки. Во-первых, он неудачно пошутил, повесив на доску объявлений листок с указанием всем творческим сотрудникам сдать анализ мочи в секретариат, а во-вторых, сочинил издевательский «график сенсаций» и отнес его начальству. Под первым пунктом в графике значился «Пожар Москвы с полным ее выгоранием». Под вторым — «Нападение премьер-министра на пенсионерку в темном дворе». Под третьим — «Бомбардировка российскими ВВС монгольских степей». И так далее в том же духе. Всего график насчитывал девяносто три пункта. И ко всему Сева публично обозвал Володю Бороденкова козлом.

Севу вызвали к Серебряному повесткой, что, согласитесь, не слабо. Такой беленький листочек, на котором сверху написано «Повестка», а в середине: «Вам надлежит быть в приемной Президента Издательского дома «Вечерний курьер» 16 августа в 15.00. При себе иметь объяснительную записку и проект заявления об уходе».

Сева подготовил нужную документацию и отправился к Серебряному. В объяснительной записке Сева почему-то говорил о себе в третьем лице и уверял, что призыв сдать анализ был продиктован исключительно заботой о здоровье сотрудников газеты. Спецкор Лунин хотел всего лишь напомнить им о необходимости пройти диспансеризацию. Что касается сенсаций, то спецкор Лунин просто не понял указания начальства и решил, что от него требуется перечислить некие возможные интересные события, которые чисто гипотетически могли бы заинтересовать газету. А Бороденкова он назвал козлом потому, что в помещении были женщины, и спецкор Лунин не счел возможным употребить более сильное выражение.

Вторая бумажка, отданная Серебряному, имела такой вид: «Заявление об уходе (проект). Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с указанием руководства уволиться».

Серебряный мрачно прочитал оба документа, демонстративно разорвал их на мелкие кусочки и сказал:

— Поработай еще, но чтобы впредь — без фокусов.

Я тоже все время ждала «повестки» с предложением написать проект заявления об уходе, хотя и не была замечена в безобразных выходках. Зато я уже третий год упорно отвергала ухаживания ближайшего соратника Серебряного — шефа коммерческой службы Вячеслава Савельченко. Чего мне это стоило — не описать словами. Савельченко был приставуч до безобразия и настойчив до самозабвения. Он не привык к отказам и искренне не мог понять, почему я ломаюсь и отказываюсь упасть в его цепкие объятия. Мое поведение казалось ему тем более странным, что свои непристойные предложения он сопровождал обещаниями щедро со мной расплатиться. Согласитесь, только идиоты отказываются от таких романтических отношений. Ну я-то, слава богу, никогда не считала себя слишком умной и потому на страстные выкрики Савельченко: «Александра, когда же вы будете моею?» неизменно отвечала: «Чуть позже, сейчас я очень занята». Нормальный человек на моем месте собрался бы с духом и прекратил эту нудную историю, сказав Савельченко решительное «никогда», но мешала природная трусость. А Савельченко злился, копил обиды и грозил неприятностями.

Положение мое в редакции считалось незавидным еще и потому, что, когда Мохова только начали подсиживать, я носилась по самому острию интриги и вела себя как ярый сторонник опального главного редактора. Думаю, меня не простили.

Однако, пока Мохов, пусть и формально, занимал пост главного редактора, меня не только не уволили, а даже повысили. И вот уже три месяца я — политический обозреватель. Юрий Сергеевич не скрывал, что назначение на эту должность — это его последний подарок. Он велел мне хорошенько закрепиться в отделе политики и показать себя с самой лучшей стороны, чтобы после его ухода никому и в голову не пришло выгонять столь ценного работника. А у меня ничего не получалось, и лучшая моя сторона была надежно скрыта от посторонних глаз.

Надо признаться, что в политической журналистике я полный профан. Или профанка? Короче, ничего я в ней не понимаю. Целых три года я работала в отделе происшествий и неплохо разбиралась в таких чисто женских штучках, как нравы преступного мира и обычаи милицейской среды (что, думаю, похлеще). Оттуда, из этой самой среды, в мою жизнь ввалился Вася — капитан милиции, занимающий должность старшего оперуполномоченного отдела по расследованию убийств МУРа. Хотя мы все время громко и буйно ссорились и постоянно выражали недовольство друг другом, однако нам удалось раскрыть не одно громкое убийство. Я говорю «нам», потому что считаю свою роль в расследовании отнюдь не второстепенной. Последним нашим совместным розыскным шедевром было дело об исчезновении целой кучи «новых русских». Вася окрестил это дело «При попытке выйти замуж», злобно намекая на мое тогдашнее стремление «создать семью». К Васиной радости и не без его помощи, новой семьей я так и не обзавелась, но мой переход в отдел политики вызвал у Васи решительный протест.

— А как же мы без тебя? — грустно спрашивал он меня чуть ли не каждый день. — На кого же ты нас бросила? И зачем тебе все это?

Вася не подозревал, что наступает на самую больную мозоль. Он не знал, что, как только политический мир показал мне свою снобистскую морду, прикрытую лицемерным забралом, я заново полюбила убийц и бомжей, следователей и прокуроров. С тоской и нежностью я думала о том, какие они, в сущности, симпатичные люди.

Казалось бы — чего проще? Отказаться от должности политического обозревателя и вернуться в родной отдел происшествий. И к Васе, соответственно, вернуться, и вновь начать ездить с ним на убийства. Но, во-первых, это значило бы признать свое поражение и в некотором роде неполноценность. Во-вторых, должность политобозревателя считалась у нас пределом мечтаний, и вот так запросто отказаться от того, о чем мечтал каждый сотрудник «Курьера», было выше моих сил. Раньше, до того, как за газету взялся Серебряный, отдел политики находился на особом, привилегированном положении, и считалось, что там собрались все сплошь умные, дальновидные, прозорливые и бескомпромиссные. А к работе «преступников», как называли в редакции наш отдел происшествий, все относились снисходительно и пренебрежительно. «Политики» писали о сильных мира сего, а мы — о неопознанных трупах, контрабандной водке и мелких мошенниках. «Политиков» приглашали на приемы в Кремль, в Думу и в посольства, а мы довольствовалась брифингами в городской прокуратуре.

Отдел политики располагался на третьем, верхнем этаже старого особняка, который занимала редакция «Вечернего курьера», как бы надо всеми. Все три комнаты «политиков» были отремонтированы по самому высокому классу, на стенах висели акварели (как выражался Вася Коновалов — «живая пись»), офисная мебель пугала своей дороговизной и блеском отделки, а из редакторского буфета сотрудникам отдела политики приносили горячий кофе в фарфоровых чашечках, чтобы им, не дай бог, не пришлось тратить свое драгоценное время на самоличное заваривание любимого напитка. Отдел происшествий, наоборот, находился на первом этаже, вид имел обшарпанный и замызганный, под столами у нас валялась засохшие колбасные шкурки (подкормка для мыши Гальки и ее многочисленных детей), а кофе мы пили растворимый из керамических кружек с трещинами.

Год назад какая-то сволочь придумала пасквиль под названием «Как изготавливать заметки для отдела происшествий». В готовый текст надлежало вставить только время и место совершения преступления, имя подозреваемого и выбрать нужный из предложенных вариантов: «В…. часов на… улице у дома номер… был застрелен (зарезан, придушен, отравлен, разрублен) главарь (член, боец) Солнцевской (Тушинской, Калужской…) преступной группировки. Прибывшая на место опергруппа под руководством капитана Иванова (Петрова, Сидорова, Махмудова) опросила свидетелей, которые сообщили, что видели двух (трех, четырех…) молодых людей кавказской (мексиканской, китайской, среднерусской…) национальности в черных (белых, розовых, желтых…) шапочках…» И так далее.

— Мы работаем в обстановке постоянной травли! — любил восклицать мой бывший начальник, заведующий отделом происшествий Полуянов Александр Иванович по кличке Майонез. — Нас ненавидят и держат за придурков.

Против «придурков» мне возразить нечего, а вот по поводу ненависти он явно преувеличивал. Сотрудники «Вечернего курьера» относились к нам хотя и пренебрежительно, но беззлобно. Мы располагались на периферии редакционной жизни, никому не мешали, ни с кем не конкурировали и были своего рода местной достопримечательностью, изюминкой в большом и пышном высокотворческом пироге. К тому же мы выполняли важнейшую социальную функцию — нами пугали нерадивых молодых журналистов: «Будешь плохо работать — сошлем к «преступникам».

Переселившись на привилегированный третий этаж, я испытала благоговейный трепет и чувство причастности к высокому и чистому. Захотелось сменить гардероб, купить туфли на высоких каблуках и китайскую вазочку на рабочий стол. От нового места работы веяло чуть ли не аристократизмом, и я ощущала себя бывшей горничной из мексиканского сериала, вышедшей в финале замуж за богатого красавца. Майонез, ночные выезды на место преступления и визиты в вонючие тюрьмы остались в прошлом, и до полного счастья было рукой подать. Огорчало только то, что протиснуться в светлый мир большой политики оказалось не так уж легко, и на новичков из бывших горничных там смотрят свысока и без нежности.

А сегодня утром мне позвонил Вася Коновалов и рассказал интереснейшую историю. Нет, вру, это я ему позвонила, но по всему было понятно, что он и сам собирался мне звонить и просить о помощи.

История такая: сегодня вечером в пансионат Управления делами Президента РФ «Роща» съезжаются руководители ведущих средств массовой информации, а также некоторые представители политической элиты. А вчера в МУР прислали анонимку, в которой сообщали, что одного из этих элитных представителей — кандидата в губернаторы Красногорского края — должны убить. Вася журналистов терпеть не может, как, впрочем, и политиков, так что представить себе, чтобы он органично влился в журналистско-политический коллектив, было совершенно невозможно. Да и внешность у него неподходящая для приличного общества. Поэтому ему пришла в голову замечательная идея — заслать меня в эту «Рощу» и получить сведения из компетентных рук, если можно так выразиться.

Васино предложение было настоящим подарком, почти козырным тузом, и я наивно надеялась, что смогу одним прыжком перемахнуть много ступеней, ведущих в высшие сферы. В анонимку я ни капельки не верила и просто-напросто использовала Васино предложение в собственных, достаточно корыстных целях. Для меня, начинающего политического журналиста, было бы неслыханной удачей оказаться на закрытом семинаре таких БОЛЬШИХ людей. Заметьте, простых журналистов, вроде меня, там ожидалось всего девять человек, каждый из которых чуть не сдох, прорываясь на семинар. Только слабоумный отказался бы от такого царского предложения, и я радовалась, ликовала и пела песенки противным голосом, прославляя неизвестного анонима и желая ему долгих лет жизни.

Вася попросил меня пожить в «Роще», присмотреться к людям и втереться в доверие к тем, кого уже сейчас можно заподозрить в нелюбви к предполагаемой жертве — кандидату в губернаторы Красногорского края Вадиму Иратову. Отлично, то же самое нужно и мне: присмотреться, втереться, познакомиться, обменяться телефонами. Не далее как сегодня завотделом политики Валентин Груздь неприязненно поинтересовался у меня: «Ты связями-то уже обрастаешь? Или ждешь у моря погоды?» Связи! Волшебное слово. Я еду в «Рощу» обрастать связями!

…Леня Зосимов, младший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств МУРа, — прекрасный напарник. Работать с ним — одно удовольствие. В отличие от своего непосредственного руководителя Василия Коновалова он чувствует партнера, слушает советы и быстро осваивает любую, даже самую трудную роль. Не зря же он целых два года отучился в Школе-студии МХАТа, откуда своевременно сбежал в Высшую школу милиции, потому, вероятно, что после казарменной обстановки театрального вуза захотел окунуться в атмосферу вольнолюбия и интеллектуального полета.

Книжка о черном пиаре его просто заворожила. Правда, до выезда в пансионат «Роща» он успел прочитать лишь первые двадцать страниц, но этого хватило: целых полчаса Леня восторженно делился со мной впечатлениями.

— Я горд, что мне выпала почетная роль политтехнолога, — говорил Леня, прикладывая руки к сердцу. — Кем я был раньше? Пошлым опером, простым ментом. А сейчас я — Человек, вершитель судеб, маг и колдун.

Мы договорились, что Леня будет вести себя загадочно и слегка высокомерно, то есть так, чтобы его труднее было разоблачить. Он должен произвести впечатление законченного сноба, чтобы у окружающих не возникало ни малейшего желания приставать к нему с лишними разговорами. Тогда у него будет возможность спокойно наблюдать за происходящим в пансионате. Имя мы ему придумали еще в МУРе, а визитные карточки он отпечатал по дороге. Теперь его звали просто, но со вкусом — Гений Львович Манукян. Одет Леня был подчеркнуто демократично, но строго — джинсы, джемпер ручной вязки и белая рубашка с галстуком. Зато к центральному входу в пансионат он подкатил на «Мерседесе». Его давний приятель — владелец этого автомобиля, талантливо изображал личного водителя: он шустро выскочил из машины, обежал ее вокруг и открыл Лене заднюю дверцу. Тот неторопливо вылез, взял портфель и жестом отпустил шофера.

Я любовалась сценой приезда политтехнолога через стеклянную дверь центрального входа. Мы с Юрием Сергеевичем Моховым, моим главным редактором, приехали в пансионат на полчаса раньше.

Леню Зосимова заметили и заинтересовались. Он очень удачно выложил на стойку регистрации бордовую «корочку» с мелкими золотыми буковками «Администрация Президента Российской Федерации» и зеленый дипломатический паспорт, а потом рассеянно предложил девушке-регистратору золотую кредитную карту. Все, разумеется, фальшивое.

Девушка замахала руками:

— Что вы, что вы, за все заплачено организаторами семинара.

— Вот как? — слегка удивился Леня. — Очень мило. — И сгреб документы в портфель.

— Кто такой? — услышала я за спиной мужской голос.

— Первый раз вижу, — откликнулись несколько голосов одновременно.

А уже через минуту кто-то равнодушно наводил справки у администратора:

— Кто? Манукян? Фамилия вроде знакомая.

Отлично! Мы так и планировали. Большинство людей слышали эту фамилию, но не помнят — где и когда.

Вообще, суета у парадного подъезда пансионата вселяла трепет: подъезжали шикарные машины, из них выходили очень хорошо одетые мужчины и очень стильные женщины: сдержанные поклоны чередовались с пылкими объятиями, дружеские похлопывания по плечу — с почти страстными поцелуями. Все заняты только собой, но внимательно наблюдают друг за другом. Светская тусовка, что тут скажешь!

— Как дела, старик?

— О-о, кого мы видим!

— Цветешь, сил нет.

— О чем ты говоришь? Это все видимость.

Женщины направлялись к стойке регистрации за ключами и немедленно отправлялись в свои комнаты, потому что им «срочно, просто немедленно нужно привести себя в порядок».

«Когда они успели привести себя в беспорядок? — думала я. — Приехали сюда из дома, после водных и косметических процедур. Езды до пансионата полчаса — минут сорок. И все-таки успели потерять форму! Вот они — темпы современной жизни! Выходишь из душа, орошаешь себя духами, украшаешь макияжем и одеждами, а через полчаса — уже грязная развалина».

Мужчины задерживались на крыльце, курили, обменивались пустыми репликами:

— У вас какой номер? Да что вы? Так мы соседи.

— Вы на все три дня? А что так? А-а, понимаю. А я, знаете ли, решил оторваться по полной программе.

А вечер был чудесный — теплый и мягкий. Потолкавшись в вестибюле, я вышла на улицу и уселась на лавке перед входом — покурить и понаблюдать. Рядом со мной на той же лавке расслабленно покуривала женщина лет сорока — сорока пяти, весьма привлекательная, несмотря на избыточный вес. Я все время косилась в ее сторону и чуть не вывихнула оба глаза. Мне показалось, что дама ждет кого-то, хотя она старательно изображала полную безмятежность и отрешенность: сижу, курю, ни на кого не обращаю внимания. Да, в жизни Татьяна Эдуардовна Ценз — заместитель главного редактора популярной газеты «Молодежные новости», выглядела ничуть не хуже, чем по телевизору. Похоже, ее здесь почти все знали. Из подъезжающих машин то и дело неслось:

— Татьяна Эдуардовна, наше вам!

— Танюша, сколько лет, сколько зим! Выглядишь чудесно…

Она мило кивала, улыбалась, время от времени махала кому-то рукой. Но все это до поры до времени. Ее приятное лицо вдруг стало сосредоточенным, жестким. Не составило труда угадать, что ее так напрягло, — не отрываясь, она смотрела на томную пару, медленно бредущую по березовой аллее. Мужчина-щеголь в синем пиджаке, бело-голубой полосатой сорочке и ярко-желтом галстуке держал под руку эффектную блондинку в спортивном костюме. Пара действительно странная, но, похоже, Татьяну Эдуардовну взволновала вовсе не дисгармония нарядов. Да и нет никакой дисгармонии — через час-полтора половина всех участников семинара облачится в спортивные костюмы, а другая половина будет пугать окрестных белок вечерними вызывающими нарядами, придуманными в лучших домах мод Европы. Похоже, Татьяне. Эдуардовне было крайне неприятно, что владелец желтого галстука прогуливается по парку в обнимку с блондинкой.

Между тем пара в вечерне-спортивном неумолимо приближалась к главному входу, и вот Александр Трошкин (а это он, без сомнения, и в таком же прикиде, как в сегодняшнем кино) увидел Татьяну Ценз, встретился с ней глазами, подошел к лавочке и, склонившись в почтительном поклоне, молча припал к ее руке. Блондинка сделала вид, что любуется закатом.

— Рад тебя видеть, Танюша, — проскрипел Трошкин. — Знал, что ты будешь здесь, и прилетел на крыльях тоски. Скучал, томился…

— Вижу, — перебила его Ценз, выразительно глядя на блондинку. — Нам надо поговорить, Саша. В каком-то смысле я приехала сюда как раз за этим.

— Поговорим, дорогая, — кивнул он. — Нет вопросов. Все три дня — наши.

— Не думаю. — Ценз пожала плечами. — Но ты найди для меня минуточку. Постарайся.

Трошкин отступил на два шага, блондинка перестала таращиться на закат, и парочка удалилась в корпус, а к Ценз подскочил молодой человек с диктофоном в руке:

— Извините за беспокойство, вы не подскажете — это был Трошкин?

Ценз кивнула.

— Тот самый?

— А какой вас интересует? Какой из Трошкиных «тот самый»?

Молодой человек окинул Татьяну Эдуардовну удивленным взглядом и ответил вопросом на вопрос:

— А разве есть еще какой-нибудь Трошкин?

— Фамилия достаточно распространенная.

— Ах, бросьте. Александр Трошкин, политолог, президент фонда «Наша демократия».

— Да. — Ценз почему-то вздохнула. — Да, это он.

И молодой человек с криком: «Ой, у меня же к нему масса вопросов!» — бросился вслед парочке, только что исчезнувшей за дверями.

— У меня тоже, — тихо сказала Ценз.

На крыльце между тем появился маленький взмыленный человечек, который, просительно складывая пухлые ручки на груди, принялся метаться от одной группы курильщиков к другой, громко, но жалобно крича:

— Господа! И дамы! Участники семинара! Торжественный ужин по случаю приезда через час десять. Господа! Через час десять! Милости просим! Что касается бани…

Его крики потонули в общем одобрительном гаме.

Наступали сумерки, и у меня вдруг появилось неприятное предчувствие — как будто что-то должно случиться, что-то плохое, чего уже не избежать. Я уговаривала себя, что тревога моя ложная, что она навеяна анонимкой, и только ею, но отделаться от мрачных ощущений не получалось. «Не позвонить ли Васе? — подумала я. — Не он ли учил меня, что главным орудием оперативника является интуиция, которая успешно заменяет нам ум, честь и совесть. В конце концов, для его же, Васиного, блага стоит оторвать его от ужина и сообщить, что мне не по себе. Потому что, если с Иратовым и впрямь что случится, муровское начальство сделает из капитана Коновалова бефстроганов. Да и у самого Васи душа будет не на месте, несмотря на то, что он, атеист проклятый, всегда настаивал на том, что души в природе не существует, во всяком случае в себе он ее обнаружить не смог».

Администратор любезно разрешила мне воспользоваться телефоном, но Васи не оказалось ни дома, ни в МУРе. А телефонов трех его бывших жен, которых он любил навещать в обеденное или ужинательное время, я наизусть не помнила. Ладно, пора уже познакомиться с виновником торжества, а именно с Вадимом Сергеевичем Иратовым.

— Не подскажете, — обратилась я к администраторше, — в каком номере живет Иратов?

— В четыреста двенадцатом, — ответила она. — Что-то сегодня все только им и интересуются.

— Да? А кто еще?

Она виновато развела руками:

— Я разве всех знаю?

Подозрительно или нет, что Иратовым многие интересуются? Если бы не анонимка, я бы сказала — нет. Иратов — известный человек, к его персоне приковано всеобщее внимание. Но предупреждение о готовящемся убийстве имеет место быть, и потому информация администраторши меня насторожила.

Вася не обманул и поселил нас с Леонидом неподалеку от кандидата в губернаторы. Мой номер располагался прямо напротив иратовского, а номер Леонида — через один от моего. Кучно, удобно, наглядно. Поднявшись на четвертый этаж, я прошлась из конца в конец коридора, внимательно оглядела все холлы с пыльными пальмами и плюшевыми креслами и даже выглянула на балкончик, в который коридор упирался. Затем я посетила свой номер, отметила, что он совсем неплох, приняла душ, то есть, как тут было заведено, привела себя в порядок и, облачившись в махровый халат, пошла знакомиться с Иратовым. Мне не повезло — в ответ на мой стук дверь иратовского номера открыла женщина в таком же, как мой, халате. Неудивительно — халаты входили в набор услуг пансионата, так же, как зубные щетки, паста, мыло и шампунь.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство, — сказала я смущенно. — Я — ваша соседка из номера напротив. Нет ли у вас фена? А то я свой забыла.

Женщина смотрела на меня вполне дружелюбно и, казалось, даже обрадовалась моему приходу:

— Фен есть, — кивнула она, — а нет ли у вас геля для волос?

— Поменяемся? — предложила я.

— На время, — кивнула она.

— Люда! — донесся из глубины номера мужской голос. — Это ко мне?

— Нет! — крикнула она. — Ко мне.

Я принесла гель, Люда дала мне фен. Я представилась, предложила заходить если что. Она сказала, что ее зовут Людмила Иратова и что она тоже будет рада, если сможет оказаться полезной.

Все шло по плану, контакты налаживались.

Минут через десять я спустилась в ресторан. Народу там было немного, и почти все присутствующие толпились около бара. Рядовые журналисты сидели за отдельным столиком и бросали жадные взгляды в сторону бара. Не в том смысле, что хотели выпить, а в том, что их интересовали собравшиеся там знаменитости. На меня обратили внимание — то ли благодаря черному шелковому платью с открытой спиной, то ли из-за того, что женщин в ресторане было совсем мало, а если быть точной, то всего три. От группы, сконцентрировавшейся около бара, медленно отделился высокий седой человек, смутно знакомый мне по телеэкрану, и направился в мою сторону с широкой улыбкой.

— Развейте мое недоумение, — нараспев сказал он, — что привело столь прекрасную юную особу на наше скромное и, думаю, занудное мероприятие?

— Не такое уж скромное, — поправила я его крайне доброжелательным тоном, — судя по количеству знаменитостей на один квадратный метр.

— О! Вы нас измеряете квадратными метрами! — воскликнул он, из чего я сделала вывод, что он тоже относит себя к числу знаменитостей.

— Что вы, — запротестовала я, — я квадратные метры измеряю вами.

— А, ну да, ну да, — кивнул он. — И как вам здесь?

— Великолепно! — заверила я. — Для меня большая честь соприкоснуться с таким возвышенным и изысканным обществом.

— Вот! И вы, прелестное дитя, не убереглись от тщеславия! — воскликнул он трагическим тоном. — Жестокий век, жестокие сердца.

Я не очень поняла, при чем тут жестокость века и сердец, но охотно заглотила наживку:

— От тщеславия уберечься невозможно. Как от радиации и от дурной экологии. Правда, оно поражает другие органы и системы, не так ли? — Я печально улыбнулась, чем несказанно обрадовала собеседника.

— Да, я лишний раз убеждаюсь, что молодым людям очень и очень непросто в этой стране найти себя, — подытожил он, вероятно искренно полагая, что в пансионате «Роща» я ищу именно себя, а не кого-то другого.

Не люблю, когда говорят «в этой стране». Не люблю такого мягчайше-сладенького тона. Плохо переношу, когда меня называют «дитя мое». Но работа есть работа, и я продолжала улыбаться, тупить глаза, поводить плечом и всякое такое. И мой собеседник был абсолютно уверен, что очаровал меня на все сто процентов. Старый дурак, ей-богу. Он решительно, с видом хозяина жизни и хозяина положения, взял меня за локоть и потащил к бару.

— Познакомиться с обществом надо, — шептал он. — Как мне вас представить?

— Александра. Фамилия моя — Митина. Работаю политическим обозревателем «Вечернего курьера».

— Радость моя! Я ведь не спрашивал, где и кем вы работаете! Но… обозревателем? В ваши-то годы? Я-то, грешным делом, полагал, что вы еще в школе учитесь.

Я с трудом удержалась, чтобы не засветить этому идиоту кулаком в ухо, дабы навсегда отбить у него охоту к таким «комплиментам».

— Нет, в школе я не учусь и не училась, а сразу из детского сада пришла в журналистику. И время сэкономила, и нервы. Очень удобно — вот мне сейчас тринадцать лет, а я уже без пяти минут главный редактор.

— Да, умно. А меня зовут Павел. — Он чинно кивнул.

Группа у бара уже с каким-то болезненным любопытством наблюдала за нами, но стоило нам подойти, все отвернулись, демонстрируя полное безразличие.

— Внимание, коллеги, — торжественно начал Павел, — прошу сюда. Девушку зовут Александра. Она — большой человек, журналист, обозреватель политики в «Курьере». Так что если у кого есть вопросы по текущему моменту — прошу. Не стесняйтесь, спрашивайте, пока у вас есть такая возможность. Сашенька, я надеюсь, вы не откажете моим друзьям и согласитесь провести маленькую, но содержательную политинформацию?

— Не откажу. — Я просто лопалась от злости. Конечно! Они здесь все такие политически подкованные, что грех не посмеяться над случайной дурочкой из переулочка, которая имела наглость назвать себя политическим обозревателем. — Только мне нужно подняться в номер за конспектом.

Все рассмеялись так, как будто я и вправду выдала первоклассную шутку. Кого они мне напоминают? Я мучительно искала точное сравнение. Не каждый в отдельности, а все вместе. Матросов, полгода проболтавшихся в море? Каннибалов после трехдневной голодовки? Во всяком случае, на женщин эти сильные и влиятельные мира сего реагировали неадекватно, а на меня смотрели с такой… как бы сказать точнее? — заинтересованностью, что мне хотелось спрятаться под стол. Впрочем, всем известно, что участники загородных семинаров, вырвавшись на пару дней из-под пристального взгляда жены, не упускают возможности «оторваться» и «расслабиться». Попробуйте вытянуть какого-нибудь министра или главу комитета Госдумы на семинар, проводимый в черте города. Шансов мало. А вот за город, в закрытый пансионат — с удовольствием. Таковы особенности национальной политики.

— Виски? Коньяк? Шампанское? — Павел отработанным жестом достал бумажник, и большинство из присутствующих сделали то же самое.

— Нет, позволь мне.

— Да ладно, убери.

— Перестань, сейчас моя очередь.

— Ах, нет, спасибо, — я скромно потупилась, — я не пью.

— Как?! — вскричали все. Изумление их было так велико, как будто я призналась в чем-то крайне неприличном.

— Болеете? — сочувственно спросил кто-то.

— Нет. Просто не пью, и все.

— Как это «просто»? Почему?

Павел между тем почти насильно вложил мне в руку стакан, на одну четверть заполненный виски, я с отвращением посмотрела на коричневую жидкость, поморщилась и пояснила:

— Не переношу спиртного, вот почему.

Все опять рассмеялись, и я с грустью подумала о том, что они запросто могут меня испортить своими подхалимскими восторгами. Чего доброго, я еще поверю в свой клоунский талант.

Павел стал объяснять компании, что мне всего тринадцать лет, что в школе я не училась и, соответственно, дурных привычек не успела заиметь и что работа в газете отнимает столько сил и времени, что не до выпивки, совершенно понятно.

— Пусть девушка расскажет нам, как там поживает журналистская общественность, — сказал мужчина с неприятным птичьим лицом.

— Пусть, — согласилась я. — Пусть расскажет.

И оглянулась вокруг, как будто в поисках той самой девушки.

Седовласый Павел пришел в окончательный восторг и шепотом заверил меня: «Вы прелесть, просто прелесть».

Через полчаса мне стало ясно, в чем смысл жизни. В близости к власти. За то время, что я провела у барной стойки, каждый из присутствующих там джентльменов как бы между прочим успел помянуть по паре-тройке ведущих политиков: «Вчера два часа втолковывал Сереже (Кириенко), что так нельзя», «Толик (Чубайс) умолял меня приехать сегодня, но я не смог», «Гена (Селезнев) названивал весь день, опять что-то нужно»… Я уже совсем собралась сказать, что Вова Путин приходится мне родным племянником и все время клянчит деньги на мороженое, но властная тема вдруг резко иссякла, и начались разговоры другого плана.

— Вы здесь одна? — спросил меня человек очень светского вида в смокинге.

— В каком смысле? — уточнила я, хотя смысл вопроса был мне совершенно понятен.

— Вы приехали… — он замялся, — сами по себе?

— Нет, конечно. Кто ж меня пустил бы сюда саму по себе? Я приехала по редакционному заданию.

— Одна? — Похоже, человек в смокинге не привык особо церемониться.

— Я ехала на автобусе, — мило улыбнулась я, — то есть в обществе примерно тридцати пассажиров.

— На автобусе? — похоже, присутствующие не подозревали о существовании такого вида транспорта.

Павел широко отрыл рот, намереваясь, наверное, сказать что-то умное, но в этот момент в зал вошел Леонид.

— Наконец-то, — вырвалось у меня, и, прежде чем я прикусила язык, Павел набросился на меня с требованием объясниться, причем в голосе его слышались собственнические нотки (не рановато ли?):

— Кто это? Вы его ждали? Вы приехали вместе?

— Это Манукян, — произнесла я со всем возможным почтением и легкой дрожью в голосе. — Или вы его не узнали? Мне велено взять у него интервью, но, боюсь, он мне откажет. Манукян с журналистами не общается. — Я горько вздохнула. Оставалось надеяться, что правило «голого короля» сработает и никто из присутствующих не рискнет признаться, что не знает, кто такой «сам Манукян».

— Хм, хм, — один из мужчин озадаченно почесал голову. — Понимаю, почему сюда прислали именно ВАС. Потому что вам, милая Александра, не сможет отказать ни один здравомыслящий человек. Вам отказать невозможно, поверьте старому отшельнику. Я бы лично дал вам не только интервью.

— А Манукян — здравомыслящий? — взволнованно спросила я.

— Насколько мне известно — да, — ответил «отшельник».

— Откажет! — Я покачала головой. — Вот чувствую, откажет. Готова поспорить…

— На конфетку? — усмехнулся Павел.

— Зачем же? — Я окинула его гордым взрослым взглядом. — На бутылку виски.

— Идет! — Павел протянул мне руку, и мы заключили пари.

— Берусь поспособствовать, — предложил тот, что в смокинге, — использовать, так сказать, свое давнее знакомство с гражданином Манукяном. Кстати, он мне кое-чем обязан…

Если бы я доподлинно не знала, что Леонида он видит впервые, а никакого Манукяна вообще на свете не существует, у меня бы и тени сомнения не возникло в правдивости его заявления. Такой простой искренний тон… К тому же он дружески помахал Леониду рукой, и тот, подслеповато щурясь, рассеянно кивнул в ответ.

— Идите к нам, — позвал Леонида Павел, — мы вас уже заждались.

Леонид медленно приблизился, раскланялся со всеми, но руки никому не подал. Взобравшись на высокий табурет у стойки, он углубился в изучение карты вин.

— Не советую экспериментировать, — кашлянув, сказал Павел. — Мы, боясь подорвать здоровье неизвестными напитками, употребляем виски.

— Экспериментировать — моя профессия, — не оборачиваясь, ответил Леонид. — Но я, пожалуй, соглашусь с вами. Виски, пожалуйста.

Пока бармен наливал политтехнологу безопасный напиток, Павел втиснулся между стойкой и Леонидом и радостно представился:

— Павел Васильев, политолог.

— Гений, — ответил Леонид и пожал протянутую руку.

— Да? — Павел удивленно вздернул брови. — Про себя такого сказать не могу. В лучшем случае, талант, да и то… Скорее, просто хорошие аналитические способности. Впрочем, я не комплексую, гении сейчас так редки.

— Гений — это мое имя, — терпеливо объяснил Леонид. — Извините уж моих родителей, они были мечтателями.

Павел позорно заткнулся под насмешливыми взглядами окружающих. Действительно, мало того, что он не знает имени самого Манукяна, так еще и иронизирует неизвестно над чем.

— Ваши родители не ошиблись с именем ребенка, — подобострастно пискнула я. Леонид снисходительно кивнул мне, но тут же равнодушно отвернулся. Нет, он был поистине великолепен в своем жлобстве! Даже у меня он уже вызывал отвращение, представляю, что чувствовали остальные.

«Давний знакомый Леонида», тот, что в смокинге, отважно бросился мне на помощь:

— Позвольте представить вам, Гений, нашу прелестную приятельницу Александру. Она — политический обозреватель и давняя ваша поклонница. В первый раз она рассказала мне о том, что хочет с вами познакомиться, еще два года назад.

— Два года? — Леонид посмотрел на меня с чуть большим интересом. — Но тогда я практически только начинал.

— Но начинали вы ярко! — выкрикнула я.

Вся эта мистификация меня забавляла и пугала одновременно. Неужели так просто ввести в заблуждение бывалых акул, плещущихся в бурных политических волнах? Неужели так легко заставить их поверить в существование могущественного политтехнолога, о котором еще час назад никто ничего не знал?

Получается, что просто, иначе они не включились бы с такой охотой в игру под названьем «кошки-мышки».

— Два года — это срок, — глубокомысленно заметил «смокинг», — а для такой очаровательной дамы — и подавно. Женские привязанности сродни погоде, то есть переменчивы. Александра побила все рекорды, так долго храня верность вам.

— Не стоило беспокоиться, — неприязненно сказал Леонид, и на лице у него явственно проступила тревога, как будто ему напомнили о давнем карточном долге.

— Девушка мечтает взять у вас интервью, — «смокинг» решил не тянуть резину.

— Я не даю интервью! — резко ответил Леонид. — Это всем известно.

Мы со «смокингом» переглянулись, и он сделал успокаивающий жест: не все еще потеряно, поборемся. Я расстроенно пожала плечами.

— Простите, Гений, а с кем вы сейчас работаете? — спросил Леонида невзрачный тип, все это время болтавшийся где-то на задворках компании. Леонид посмотрел на него как на безумного и ничего не ответил.

— Так с кем? — не отставал тип.

— Я не уполномочен сообщать подобные сведения, — с презрением сказал Леонид. — Они относятся к разряду сугубо конфиденциальных.

— Да бросьте! — Уязвленный и разозленный поведением Леонида «смокинг» скорчил брезгливую рожу. — Они, конечно, сугубо конфиденциальные, зато хорошо известны широкой общественности.

— Да? — Леонид внимательно посмотрел на него. — Возможно. Но не от меня.

— Какая разница — от кого. Как не бывает осетрины второй свежести, так не бывает тайны, которую хранят сотни доверенных лиц.

В этот момент кто-то дотронулся до моего плеча. Я вздрогнула, оглянулась и не поверила своим глазам — на меня, ласково улыбаясь, смотрел Александр Дмитриевич Трошкин, звезда отечественного политического небосклона.

— Прекрасно выглядите, — сказал он. — Похорошели.

У меня опять возникло странное чувство: с одной стороны, я верила, что он доподлинно знает, как неважно я выглядела раньше; с другой стороны, я точно знала, что раньше мы с ним никогда не встречались. То есть я-то видела его по телевизору неоднократно, а он меня — нет.

— Вы тоже, — мило улыбнулась я.

Трошкин усмехнулся и, видимо стремясь быть оригинальным, предложил мне выпить.

— Она не пьет, — немедленно встрял Павел. — И не вздумай увести от нас Александру. Ты опоздал. Она уже наша.

А вот это уже возмутительно! «Наша»! С чего бы?

Я презрительно дернула плечом и отвернулась от Павла. Трошкин заметил мой молчаливый демарш и одобрительно кивнул.

— Так и я не пью, — сказал он, не обращая на Павла ни малейшего внимания, и протянул мне тяжелый стаканчик. Себе политолог взял такой же. — За нас с вами…

Трошкин выпил и принялся выделывать с пустым стаканом что-то немыслимое — он крутил его в пальцах, как фокусник, катал по стойке и подкидывал, как мячик. Руки у него были маленькие и ухоженные, как у женщины, и ловкие до безобразия.

— Это у вас нервное? — спросила я, в основном чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Это — гимнастика для рук. — Трошкин смотрел на меня совершенно серьезно. — Такие манипуляции способствуют развитию интеллекта, потому что на кончиках пальцев находятся специальные нервные окончания…

— Развитию интеллекта способствуют гены папы и мамы, а также игра в шахматы и занятия математикой, — перебила я его, боясь, что сейчас известнейший политолог зарядит скучнейшую лекцию об акупунктуре. — Извините, вы не договорили.

— Правильно, меня надо одергивать. — Трошкин был сама либеральность и демократичность, не то что этот гнусный Манукян. — Вы мне нравитесь все больше. А потому позвольте пригласить вас за тихий столик в уголке. А то здесь слишком шумно и слишком много бестолочей. — В этом месте трошкинской речи Павел как-то нервно дернулся и стремительно удалился. — Нам надо кое о чем потолковать.

Найти тихий столик в уголке не составило никакого труда. Ресторан был скорее пуст, чем полон, и большая часть бомонда по-прежнему толпилась у бара. Кроме того, уголков в зале ресторана было ровно четыре, что неудивительно для помещения квадратной формы. Трошкину полюбился уголок около большого пластмассового дерева: судя по стволу — типичная береза, но листья к ней прицепили кленовые.

Меня подмывало спросить, с кем же он меня путает, но условия нашего с Леонидом задания не предполагали, что я направо и налево стану удовлетворять свое праздное любопытство. Путает — и ладно, наше дело пользоваться ситуацией и внедряться, внедряться, внедряться, как завещал Вася.

— Я хочу сделать вам предложение и очень надеюсь, что вы его примете, — несколько высокопарно начал Трошкин.

— Извольте. — Я постаралась подстроиться под его тон, но получилось, как всегда, плохо — вроде я над ним подсмеиваюсь.

— Не пугайтесь, речь идет не о предложении руки и сердца, — зачем-то разъяснил Трошкин.

— Понимаю, — кивнула я, — для этого мы не так давно знакомы.

И тут же наступила себе на ногу — вот дура, может, та, за кого он меня принимает, как раз его давняя знакомая.

— Вот именно, — согласился Трошкин, — как ни огорчительно, но приходится считаться с подобными условностями. Предложение мое куда менее судьбоносное и куда более скромное.

— Не томите, предлагайте, — выдохнула я.

— Я хотел заказать вам книгу. План такой — вы пишете ее за месяц, мы издаем ее в течение недели.

— Заказать книгу — мне?!

— А что вы удивляетесь? Пишете вы чудесно, быстро, легко…

Слушать комплименты в свой адрес я могу бесконечно. Более того, я страстно люблю, когда хвалят мои писания, время от времени восклицая: «Вот это тонко!» или: «Остроумно, ничего не скажешь». Но Трошкина мне пришлось перебить на самом приятном месте, потому что он нахваливал, увы, не меня, а кого-то другого, то есть другую, ту, с которой он меня перепутал. Пришла пора сознаваться и выходить из укрытия. Но сделать это следовало элегантно и тактично, чтобы не смущать известного политолога и не акцентировать внимание на том, что упражнения со стаканами лишь затуманили остроту его зрения и прямиком привели к легкому склеротическому тупику — своих не узнает, чужих привечает. Но у меня была еще одна цель, не очень красивая, зато полезная. Мне хотелось, чтобы Александр Дмитриевич Трошкин сам догадался, что «я — это не я», но уже после того, как я приму его сногсшибательное предложение. И тогда, если что-то человеческое в политологах все же есть, он должен почувствовать себя крайне неловко. Согласитесь, не очень прилично уговорить человека написать книжку, а потом вдруг хлопнуть себя по лбу и вспомнить, что, «оказывается, я не вам хотел сделать такое предложение».

Я посмотрела на Трошкина с благодарностью:

— Книжка будет называться: «МУР побеждает мафию»?

— Конечно, нет, — хмыкнул Трошкин.

— Неужели — «Мафия побеждает МУР»? Вы смелый человек.

— Книжка о нашем фонде, о его деятельности и, уж простите, обо мне, как о президенте фонда, — терпеливо разъяснил Трошкин.

— И вас не смущает, что я всю свою журналистскую жизнь специализировалась на криминальной проблематике? И ни о чем другом никогда не писала?

— Нет, не смущает, — ответил Трошкин. — К тому же сейчас-то вы пишете о политике, не так ли? Думаю, вам полезно будет познакомиться с деятельностью политического фонда.

Я поняла, что уже ничего не понимаю. Так он знает, что я — это я?!

— Простите, — растерянно пролепетала я, — вы случайно не знаете, как меня зовут?

Согласитесь, не хилый вопрос. Кого угодно можно поставить в тупик. Конечно, я хотела спросить по-другому, но от волнения не смогла нормально сформулировать. Впрочем, вопрос: «Кто я?» тоже прозвучал бы диковато.

Надо отдать Трошкину должное — он не испугался, а сочувственно взял меня за руку и спросил:

— Забыли? Вот беда. Вас зовут Саша. Фамилия — Митина. Вам двадцать семь. Работаете политическим обозревателем «Вечернего курьера». Что-нибудь еще?

— Достаточно. Большая книга? — слабым голосом уточнила я.

— Восемь авторских листов. Две тысячи — аванс, остальное — после сдачи рукописи. Всего десять тысяч. Долларов, разумеется. Вы согласны?

— А можно без аванса? — жалобно попросила я. — Вдруг работа не пойдет? Дело для меня новое, незнакомое…

— Нет, нельзя, — отрезал Трошкин. — Не пойдет — вернете деньги.

И он тут же выложил на стол пачку стодолларовых банкнот.

Я взяла деньги, положила в сумочку и растерянно оглянулась по сторонам, что совершенно естественно — когда совершают дурной поступок, всегда пугливо озираются. Первым, кого я увидела, оказался Леонид, и сказать, что он бесстрастно наблюдал за мной, значило бы гнусно соврать. Его большие глаза увеличились как минимум вдвое и переместились на лоб, а мне страшно захотелось показать ему язык: вот, дорогой мой, как надо работать. А потом я увидела блондинку, с которой Трошкин недавно прогуливался по аллее, и задор мой мгновенно улетучился. Она расположилась за столиком в другом «тихом уголке» ресторана и смотрела на меня с такой нескрываемой ненавистью, что жуть брала.

— Спасибо, я, наверное, вам надоела, — сказала я. — Детали совместной работы мы обсудим… ну, завтра, например.

— Нет-нет, Сашенька! — Трошкин пылко схватил меня за локоть. — Вечер только начинается, не уходите. Вот уже и ужин разносят.

У меня вдруг возникло неприятное ощущение, что он затеял со мной какую-то не совсем честную игру и, возможно, даже знает об истинной цели моего приезда в «Рощу». Хотя откуда?

В зал ресторана вошел мой главный редактор Юрий Сергеевич Мохов, чем я не замедлила воспользоваться. Испуганно вскочив из-за стола, я протараторила:

— Ой, начальство, сейчас ругаться будет, он мне столько всего напоручал…

— Работа есть работа, — вздохнул Трошкин. — Но я вас жду.

— Конечно-конечно.

Юрий Сергеевич помахал мне рукой, и я побежала к нему.

— Прекрасно выглядишь, — с удовольствием похвалил он, — я никогда не видел тебя в вечернем платье. Все джинсы да майки.

— Да, мне уже говорили…

— Ну вот. Как твои разведделишки? — Он понизил голос и подмигнул мне.

— Нормально. Юрий Сергеевич, а вы никому не говорили о том, зачем я сюда приперлась?

— Да ты что? Ты за кого меня принимаешь? — обиделся главный.

— А вас кто-нибудь спрашивал обо мне?

— Еще как! — Юрий Сергеевич хитро прищурился. — И знаешь, что странно — сплошь мужики. Кто ты, да что ты, да как тебе понравиться. А где твой напарник?

Я глазами показала на Леонида, развалившегося у барной стойки.

— Вон тот красавец? — Мохов удивился. — Поди ж ты, какие сыщики пошли выразительные. Теперь я понимаю, почему ты все время в свой МУР шастаешь. Хорош парень, ничего не скажешь. Тебе помощь моя нужна?

— Да, сделайте, пожалуйста, вид, что вы с ним знакомы. По легенде он — выдающийся политтехнолог, специалист по черному пиару, зовут его Гений Манукян.

Мохов расхохотался:

— Ты придумала? Молодец.

— Он изображает недоступного жлоба, отказался дать мне интервью, ой, кстати, это интервью вы же от меня и требуете.

— Понял. Ну, смотри теперь, как я вольюсь в ваше тайное общество. Гений! — заорал Юрий Сергеевич на весь зал. — Дружище! Старый затворник в таком многолюдном месте! Мне говорили, что ты приедешь, а я все не верил. Это правда ты?

Леонид важно кивнул.

— Все плетешь свои грязные интриги? — продолжал орать Мохов. — По-прежнему ничего святого?

Леонид слегка надулся, но ответил тоже громко, работая на всю аудиторию:

— Святого вообще ничего нет. Это поповские выдумки.

— Нет святого? Беда. Твоими стараниями, наверное.

Юрий Сергеевич заметил какого-то своего знакомого и пошел к нему. А я повернулась к столику Трошкина, нет, не для того, чтобы вернуться туда, а так, из любопытства: ждут ли меня, надеются ли?

Меня не ждали. Напротив Трошкина сидела Татьяна Эдуардовна Ценз, и, судя по лицам обоих, разговор у них был не самый приятный. Я бы назвала его разборкой, потому что еще не вполне отвыкла от лексики уголовно-милицейского мира.

Стоять посреди зала и таращиться на Трошкина и Ценз мне не позволило воспитание. Гораздо приличнее — спрятаться и подсматривать, что я и сделала, прислонившись к колонне и высунув из-за нее нос и правый глаз. Татьяна Эдуардовна явно предъявляла Трошкину претензии, она что-то рассерженно ему выговаривала, а он, судя по лицу, оправдывался и все время пытался взять ее за руку. Руку она раздраженно вырывала и продолжала ругаться. Судя по тому, что Трошкин все время отрицательно мотал головой, Татьяне Эдуардовне пока не удавалось его убедить.

— Подсматривать нехорошо, — сказал кто-то у меня за спиной.

— Кто это вам сказал такую глупость? — ответила я и только потом обернулась. Передо мной стоял улыбающийся Вадим Сергеевич Иратов собственной персоной. Нет, сегодня мне определенно везет. А это не к добру.

— Да кто подсматривает? — начала я оправдываться. — Так просто — наблюдаю.

— Переживаете, что ваше место занято? — Иратов сделал вид, что сочувственно вздыхает.

— Нет. Просто я забыла на столе свои сигареты, хотела подойти и взять, но люди уже разговаривают, неудобно перебивать, — объяснила я.

— Как вы выживаете с таким чувством такта в наше грубое время? — Иратов смеялся надо мной, и правильно делал. Смех продлевает жизнь и облегчает взаимопонимание.

— Плохо живу. Хочу курить, а не могу.

— Придется бросать, — посоветовал Иратов. — Насколько я знаю Таню, она не разожмет челюстей до тех пор, пока от Сашки не останется кучка обглоданных косточек. Так что шансы ваши равны нулю.

— Не преувеличивайте. — Я махнула рукой в сторону холла. — Сигареты можно купить в ларьке.

— Я не о шансах покурить, — сказал Иратов, — я о более серьезных вещах.

— О каких?

— О Трошкине и о тех шансах, которые появились у вас после знакомства с ним. — Иратов перешел на доверительный тон.

— Вы полагаете, что они появились? Вместе с Александром Дмитриевичем Трошкиным? — изумилась я.

— В каком-то смысле… — промямлил Иратов. — То есть… не знаю, как сказать…

— Скажите правду, — с мольбой попросила я. — Вы что-то знаете, я вижу. Он что, завещал мне все свое огромное состояние? Или хотя бы часть его? Знаете, мне бы хватило и части.

Иратов смутился.

— Я полагал… — начал оправдываться он, — то есть мне показалось, когда вы с ним сейчас беседовали…

— А-а, — я окинула Иратова строгим взглядом, — так вы подсматривали?

— Наблюдал, — поправил меня он, и мы оба рассмеялись. — Впрочем, ерунда, извините меня, девушка, я не хотел вас обидеть.

— Вы меня ничуть не обидели, Вадим Сергеевич. Только не называйте меня девушкой, я этого терпеть не могу. Зовут меня Александра.

— Очень приятно. Позвольте, Александра, вам помочь. Готов рискнуть собой и принести ваши сигареты. Но если меня растерзают там, — он ткнул пальцем в сторону Трошкина и Ценз, — то…

— …клянусь заменить вас на посту губернатора Красногорского края, — пообещала я.

— Вот спасибо. Тронут. Если вас не смущает, конечно, что я не губернатор.

— Пустяки, дело наживное, каких-то несколько месяцев…

— Только не сглазьте, — строго прервал меня Иратов. — Пойду. Послушать, о чем они там ругаются?

Он явно проверял меня на моральную устойчивость.

— Ни в коем случае! — горячо запротестовала я. — Подслушивать нехорошо.

— Самому интересно, — жалобно вздохнул он.

— Тогда… Если вас не затруднит, — согласилась я.

Иратов смело направился в «тихий уголок» и очень быстро пожалел о своем безрассудстве. На него набросились оба — и Трошкин, и Ценз. Вадим Сергеевич пытался обороняться, объяснял что-то, размахивал моими сигаретами, но разъяренная парочка просто-напросто прогнала его от стола, а Ценз еще кричала что-то вслед.

— Курите теперь, — приказал Иратов, протягивая мне сигареты. — Хочу увидеть, что пострадал не зря.

— Конечно, закурю. — Я вовсе не собиралась позволять ему переваливать всю ответственность на меня. — Впрочем, не так уж сильно вы пострадали. Они вас все-таки не били, а только орали.

— Ну, знаете, — обиделся Иратов, — и наглая же вы девица. Или девицей вас тоже нельзя называть, как и девушкой?

— Нет, против девицы я ничего не имею, — успокоила его я. — Но вы не правы. Это типичная манера наших политиков — сваливать с больной головы на здоровую.

— Это у меня больная?!

— Не у меня же. Рассудите здраво — вы сами вызвались совершить добрый поступок. Странно, учитывая ваш статус, но факт. Самое удивительное, что добрый поступок вы действительно совершили, за что спасибо большое. Да, прошло не очень гладко, и первое, что вы делаете, — наезжаете на меня. Впрочем, я вас не виню, вы же не по злобе, Вадим Сергеевич, просто рефлексы берут свое.

Иратов расхохотался:

— Ладно-ладно, пошли ужинать. В вашей наглости, Александра, есть своя изюминка.

— Вы приглашаете меня на ужин? — обрадовалась я.

— Правильнее было бы сказать, что всех здесь присутствующих, а значит, и нас с вами, пригласил на ужин нынешний губернатор Красногорского края. Но в рамках его глобальных благодеяний я вполне могу позволить пригласить вас к нашему столику. Заодно познакомлю вас с женой.

— С удовольствием.

За столиком, который облюбовал себе Иратов, уже сидела его жена Людмила. Мне она мило кивнула, произнесла две дежурные фразы и тут же, оставив светские условности, набросилась на мужа:

— Вадь, твой Алешин — просто сволочь. Он спаивает Светку, а ты ведь знаешь, какая она, когда выпьет. Как будто по-другому нельзя завоевать расположение женщины? Интеллигентные люди, называется! Напоить до бесчувствия и изнасиловать — больше ничего и не умеют. Ты должен вмешаться!

— Не преувеличивай. Умеют еще кое-что. — Иратов уселся за стол. — И как, по-твоему, я должен вмешаться? Подойти и сказать: «Света, не пей» или «Леша, не наливай Свете спиртного». Так? А потом проводить их в номер и прочитать Леше лекцию на тему общественной нравственности: «Нехорошо, мой друг, трогать пьяную женщину руками, наберись терпения, дождись, когда она протрезвеет, и уж тогда…»

— Я знаю, ты Свету не любишь, — уже более миролюбиво заговорила Людмила, — но позволять так с ней обращаться…

— А как он с ней обращается? Развлекает, анекдоты рассказывает, комплименты делает. И хватит о ней. У нас за столом гостья, девуш… пардон, девица Александра, давай не будем грузить ее проблемами твоей Светки. Они у меня вот где.

Иратов провел ребром ладони себе по горлу и цепко ухватил за край пиджака пробегавшего мимо официанта:

— Голубчик, что у нас на горячее?

Официант остановился как вкопанный, мне показалось, что он с трудом сдержался, чтобы не отдать честь, и радостно отрапортовал:

— Шашлык из осетрины, свинина, запеченная с грибами, мясо в горшочках по-домашнему и стейк из семги.

— Мне — стейк, — попросила Людмила.

— Мне — тоже, — сказала я.

— А мне, дорогой, свининку.

— Пять минут! — бодро крикнул официант, щелкнул каблуками и умчался. Людмила, наконец, обратила на меня внимание:

— Саша, а вы, оказывается, знакомы с моим мужем?

— Уже да, — скромно потупилась я. — Он помог мне вызволить пачку сигарет со столика Трошкина, вот во время этой опасной операции мы и познакомились. Ваш муж — герой.

— Иногда, — согласилась Людмила. — А зачем Трошкину понадобились ваши сигареты? Он же не курит.

— Наверное, угощать друзей, — предположила я.

— Да, похоже на правду. — Видимо, Людмила недолюбливала Александра Дмитриевича Трошкина. — И что, он прям-таки украл у вас сигареты?

— Злее бабы зверя нет, — укоризненно произнес Иратов. — Ну что тебе Сашка сделал? Александра просто забыла свои сигареты у него на столе во время переговоров, а потом, когда спохватилась, там уже окопалась Танюша Ценз. Она вцепилась Сашке в горло, а девица Александра боится крови. Пришлось идти мне. Вот и вся история.

Людмила повернулась ко мне и внимательнейшим образом осмотрела с ног до головы.

— Да, вы должны ему нравиться, — подвела она итог осмотру. — Но мой вам совет — держитесь подальше от Трошкина. Он — опасный человек. Я понимаю Таню и не осуждаю ее, он поступил с ней подло. А Свете просто жизнь сломал. Просто сломал.

— Что за бред! — повысил голос Иратов.

— Не перебивай. — Людмила махнула на него рукой. — Саша, если он и к вам подбирается, будьте осторожны. Он — хитрый лис, умеет найти подход, охмурить и все такое. Не верьте ему! Он за Светой гонялся три месяца. Три! И так, и эдак. Она вела себя стойко.

— Ну, конечно! — усмехнулся Иратов.

— Да! Да! — набросилась на него Людмила. — Я лучше знаю, я ее близкая подруга.

— И чем же он жизнь ей сломал? — поинтересовался Иратов. — Ломиком? Насколько я знаю, она была всем довольна.

— Вот именно — была! — закричала Людмила. — А сегодня он позвал ее к себе и понес какую-ту ахинею. Мол, он собирается участвовать в выборах, к нему будет приковано общественное внимание. Можно подумать, оно сейчас к нему не приковано! Короче, ему следует блюсти моральный облик. То есть, как он сказал, им надо расстаться до конца выборов.

— Что-то я ничего не понимаю, — нахмурился Иратов, — в каких выборах он решил поучаствовать? Он же обещал возглавить мой избирательный штаб.

— Значит, у него нашлись дела поважнее, — ехидно усмехнулась Людмила. — Себя-то он любит больше, чем тебя и все остальное человечество, вместе взятое.

— Так вопрос не стоял, — принялся выгораживать Трошкина Иратов. — Да я бы и не согласился, чтобы он принес мне в жертву свою политическую карьеру. Наверное, он собрался на думские выборы, и правильно, флаг ему в руки.

— По самое древко, — добавила Людмила.

Иратов поморщился:

— И правильно он Светку отшил. Журналисты, вот Саша не даст соврать, всюду пролезут. Вон они сидят в углу и глазами зыркают. Все видят. Все замечают. А Светка, дай бог ей здоровья, вряд ли может украсить имидж кандидата в депутаты.

— Это почему же?! — взвизгнула Людмила. — Почему? Ты же всегда отдавал ей должное.

— Ей попробуй не отдай, — пробормотал себе под нос Иратов.

— Молодая деловая женщина, всего в жизни добилась сама…

Иратов выразительно закатил глаза:

— Люд, ты только не доводи свою дружескую любовь до абсурда. Светка твоя — стерва, карьеристка, каких мало, по трупам пойдет к светлой цели, а с тобой она такая милашка, потому что ты ей никогда ни в чем не мешала. Ты спроси о ней у Элеоноры Симкиной, она тебе расскажет.

— Нормальная конкуренция, — несколько поутихнув, буркнула Людмила. — Симкина устарела, журнал не развивает, топчется на месте, все об одном и том же — рожа, кожа, секс, как удержать мужчину. Света имеет полное право занять ее место.

— О-о, узнаю знакомые речи, — скривился Иратов. — Где их Светка только не толкала. А что касается прогрессивных взглядов твоей дорогой подружки, то не они, поверь, стали причиной ее стремительного роста. Скорее, помогли ее женские прелести.

— Неправда! — закричала Людмила. — Неправда! Ты сам говорил, что Света — талантливый журналист и неплохой организатор.

— А также привлекательная женщина, — миролюбиво добавил Иратов.

— На что ты намекаешь? — грозно спросила Людмила.

— Разве я сказал что-то обидное? Или она настолько американизировалась, что нормальные человеческие комплименты уже вызывают у нее феминистический протест? Я намекаю на то, что Нора Симкина ничего плохого не сделала их американскому шефу, не помню, как его — Билл или Джон. Жили три года душа в душу, журнал «Секс-мода» набирал обороты, тираж рос, тетки пищали от восторга. И вдруг — на тебе, Симкина оказалась устаревшей. И, подумай, какое совпадение, за две недели до стремительного устаревания Норы наша Светка проходила стажировку в Нью-Йорке под личным, так сказать, руководством их общего американского начальника, Билла, кажется.

— Неправда, — Людмила продолжала протестовать, но с уже меньшим пылом. — То есть правда, но дело в том, что она за это время смогла убедить его, что журнал нужно делать по-другому.

— Так и я о том же, — Иратов подмигнул мне. — Даже если бы я не был в Нью-Йорке в последние дни Светкиной стажировки, извини за выражение, я бы и то догадался, что к чему. А тут и голову ломать не пришлось. Выхожу в коридор нашей гостиницы в пятом часу утра из Сережиного номера, где мы преферансом утешались, и вижу, как американский их начальник, этот Джон, выползает из Светкиной комнаты. Нам-то не спалось, потому что разница во времени девять часов, а им… Наверняка обсуждали новую концепцию журнала.

У меня возникло ощущение, что Иратов не случайно рассказывает столь интимные подробности о загадочной Светке в моем присутствии. Зачем?

— А кем она работает в «Секс-моде»? — не выдержала я.

— Кто? — недовольно спросила Людмила.

— Светлана.

— А почему вас это интересует? — Людмила уставилась на меня так, как будто я спросила о чем-то совершенно запретном.

— Да нет, не то чтобы интересует, просто вы говорили о ней… — Я замялась и, кажется, покраснела.

— Саша, — Иратов прижал руку жены к столу и быстро перевел разговор на другую тему, — а почему вы пошли в журналисты? Знаете, еще лет десять назад я бы понял, но сейчас эта профессия на нуле, если не в минусе.

— Конечно, из-за денег, — потупившись, ответила я. — Других стимулов нет.

Иратов удивленно вскинул брови:

— Но деньги можно зарабатывать и другим путем, менее… менее…

— Мерзким? Да, так вы хотели выразиться?

— Нет, зачем же. — Иратов смутился.

— Вы правы. Профессия действительно мерзкая. Но ведь существует мнение, что добра и зла в мире всегда одно и то же количество. Значит, кто-то должен заниматься гадкими делами. Журналисты, например. Вот так. Нас не любят, и правильно делают. Нас называют шакалами, папа, извините, рацами, борзописцами и прочими ругательными кличками. Обстановка полного душевного дискомфорта. Только деньги могут компенсировать такое времяпрепровождение.

Иратов на протяжении всей этой идиотической речи смотрел на меня внимательно, был серьезен и все время кивал, своим мыслям, очевидно. А вот жена его меня совсем не слушала, а откровенно пялилась на кого-то, находящегося за моей спиной. Подсматривать затылком я еще не научилась, и мне пришлось предпринять хитрый маневр.

— Пересяду, чтобы не обкуривать вас, — заботливо сказала я и развернула свой стул на сто восемьдесят градусов. Взору моему открылась забавная картина — блондинка, как я только что узнала, по имени Светлана, сидела за тем же столиком, что и раньше, только в обнимку с высоким симпатичным дядькой, в котором я без труда узнала редактора еженедельника «Политика» Алексея Алешина, благо Вася показал мне его по телевизору сегодня днем. Блондинка Светлана не могла похвастаться ни координацией движений, ни осмысленным выражением лица, так как и то, и другое начисто отсутствовало. Она мутно таращилась на Алешина, время от времени заливалась идиотским смехом и примерно раз в минуту роняла свою тяжелую голову ему на грудь.

Наблюдать за тем, как «сволочь Алешин» спаивает «бедную Светку» с целью грязных домогательств, было интересно. Кроме того, мне очень хотелось узнать, кто такая Светка. Слова Иратова о том, что она обожает ходить по трупам, меня насторожили, ведь всего полчаса назад она испепеляла меня злобным взглядом. Того и гляди, начну вздрагивать и заикаться.

Иратовы между тем принялись обсуждать семейные проблемы, что-то там про тещу и старшего сына, и я, быстро доев рыбку, сочла за благо удалиться, сославшись на срочные дела.

Оглядев зал, я отметила, что публика заметно расслабилась, движения людей стали свободнее и мягче, а животы — круглее и плотнее. Трошкин закончил, наконец, беседовать с Татьяной Эдуардовной, и теперь они сидели набычившись и смотрели друг на друга неприязненно, но не расходились. Леонид один занимал столик, накрытый на четверых, и уплетал мясо. Судя по его лоснящемуся лицу, порцию третью или четвертую.

Я тихо подошла к нему и ласково прошептала:

— Зайка моя, я твой капустный листик.

Леонид вздрогнул, подавился и тяжело закашлялся.

— Поганка! Зачем ты так себя ведешь? — прохрипел он. — Тебе же запретили хулиганить.

— Леня, по официальной версии я гоняюсь за тобой давно, и никто не удивится, увидев нас за одним столом. Давай обменяемся впечатлениями. Ты по-прежнему можешь корчить важные рожи, а я — плаксивые. Итак, я уже много чего наслушалась, но хоть убей, к убийству ничего пришить не удается.

— Та же фигня, — кивнул Леонид, имея в виду собственные наблюдения.

— Но все же мне интересно, кто та пьяная блондинка по имени Светлана?

— Зачем тебе? — насторожился Леонид. — Вот уж кто тут не похож на убийцу, так это она. Я видел, сколько она выпила. В таком состоянии на дело не ходят.

— Она меня обижа-ает! — заныла я. — Я ее боюсь.

— Перестань, — оборвал меня Леонид. — Не кривляйся.

— Ладно. Но вокруг нее тут бурлят страсти-мордасти, и наш Иратов тоже в них участвует. А его жена и подавно. Блондинка, судя по всему, редкая интриганка, служит в журнале «Секс-мода» и подсиживает там же свою начальницу путем оказания интимных услуг американскому хозяину журнала.

— О-о-очень интересно, — издевательски протянул Леонид. — Занимаешься какой-то ерундой, следишь за пьяными в дугу бабами. Василий тебя не одобрит. Кстати, пока ты здесь меня допрашиваешь, твоя блондинка вместе со своим кавалером удалилась в неизвестном направлении.

— Вот и славно, пусть присматривают друг за другом. А ты что же, много больше моего сумел разнюхать?

— Да уж немало. Слушал разговоры, работал, все уши истрепал, — похвастался Леонид. — Ладно, ты слишком долго тут отсвечиваешь. Не дам тебе интервью, и все. Уходи.

— Ну и подавись, жлобяра, — попрощалась я, и Леонид действительно еще раз подавился. Уходя, я долго наслаждалась его злобным кашлем.

Вечер заканчивался, зал пустел, и я, пока не поздно, решила примкнуть к коллегам-журналистам и послушать местные сплетни в их исполнении. За столиком с табличкой «пресса» сидели пятеро понурых и уже нетрезвых представителей СМИ.

— Надо же, и мы дождались, — мрачно прокомментировала мое появление у их столика Дуня Квадратная — обозреватель алешинского еженедельника.

На самом деле Дуню звали Леной, а фамилия ее была не Квадратная, а Северская. Мы учились на одном курсе, правда в разных группах. Толстое, неуклюжее, нелепое создание, с сорок вторым размером ноги и походкой бывалого моряка, Лена очень страдала от своей женской непривлекательности, все время сидела на диетах, ходила на занятия по аэробике и чуть не раз в неделю посещала парикмахерскую в надежде сделать что-то приличное из своих жидких и быстро пачкающихся волос. Ничего не помогало.

По всей видимости, в конце концов Лена-Дуня отчаялась исправить положение и сосредоточила все усилия на карьере. В кратчайшие сроки после окончания журфака она стала светилом политической журналистики. Работала она в жанре «личностное журналистское расследование», то есть раскапывала и вытаскивала на всеобщее обозрение подробности жизни ведущих российских политиков, разумеется, далеко не всегда приятные. Говорили, что тираж еженедельника «Политика» в короткий срок увеличился в пять раз именно благодаря ее ехидным и безжалостным статьям. Не знаю, так ли это, но факт остается фактом: Дуня в считанные месяцы стала страшно популярна, ее пытались переманить к себе многие издания, ее приглашали на телевидение, у нее брали интервью, а сами политики при виде Дуни Квадратной, тяжелой поступью проходящей по коридорам Госдумы или Белого дома, бледнели, шарахались и прятались по кабинетам. Те же, кто не успевал спрятаться, начинали подлизываться к Дуне изо всех сил. Они смотрели на нее глазами побитой собаки, намекали на то, что не пожалели бы за Дунино молчание по их адресу больших денег, и лживо уверяли, что страшно рады встрече, на что Дуня традиционно отвечала: «Зря радуетесь».

Последние полгода Дуня стала раз в неделю появляться на телеэкране в качестве автора и ведущей телевизионной передачи с красивым названием «Раздевалка». Передачу ругали, не любили, называли слишком злобной и пошлой, но рейтинг «Раздевалки» рос с такой необузданной скоростью, что продюсеры рыдали от восторга. Типичный случай в наше непростое время — все ругают, но все смотрят и обсуждают.

Во время учебы в университете мы общались мало. Но студенческое братство приятно тем, что оно стремительно крепнет после окончания вуза. Мне не раз доводилось видеть, как люди, которым не хватило пяти лет учебы на то, чтобы толком познакомиться, пылко обнимались и предавались ностальгическим воспоминаниям о совместной студенческой юности через несколько лет после окончания института.

Нашего с Дуней давнего шапочного знакомства хватало для того, чтобы во время редких встреч мы чувствовали себя почти родными людьми.

— Приятно посмотреть, как работают профессионалы, — похвалила меня Дуня и дружески шарахнула по плечу. Я чуть не слетела со стула, а плечевой сустав предательски хрустнул.

— Дуня, помоги, — жалобно попросила я. — Введи в курс дела. Мне здесь… как-то неуютно.

— Ладно врать-то, — отмахнулась Дуня. — Я за тобой два часа наблюдаю и истекаю завистью. Ты, считай, всех уже окучила.

— Ага. Осталось всего ничего — понять, что происходит и кто кому кем приходится.

— Хочешь заглянуть на политическую кухню? — Дуня хитро прищурилась.

— Да. Расскажи мне про них. Пожалуйста.

— Про кого? — Дуня достала большой мужской носовой платок и громко высморкалась. — Про Трошкина? Иратова? Васильева?

— Расскажи о пьяной блондинке, которую похитил твой главный редактор. Кто она и как связана с присутствующими здесь джентльменами?

Дуня насторожилась:

— Зачем?

— Сама не знаю, но очень она меня заинтересовала.

— Не расскажу! — Дуня сердито закурила и уставилась в окно.

— Почему? — растерялась я. Реакция Дуни на мою простую просьбу показалась мне чрезвычайно странной. Она, как убежденная тусовщица, любила посплетничать и всегда охотно делилась своими наблюдениями.

— Потому что это моя тема! — Дуня занервничала и принялась метать на меня грозные взгляды. — Моя! Я уже год ее разрабатываю.

— Дунь, ты чего? — возмутилась я. — Я что — конкурент тебе? Я вообще здесь по своим делам и ничего про эту тетку писать не собираюсь. Не хочешь — не рассказывай, только не надо на меня так смотреть.

— Но почему-то ты спросила у меня именно про нее, — недовольно пробурчала Дуня. — Скажешь — случайно?

— Нет. Просто она меня за что-то невзлюбила. Мне интересно — за что?

Дуня еще немножко попыхтела, посверкала глазами, но на последний вопрос все-таки ответила:

— Невзлюбила она тебя за Трошкина. Ты напропалую кокетничала с ним, вот она и окрысилась.

— А что у нее с Трошкиным? Высокое чистое чувство?

— Да, роман имел место быть последние четыре месяца. — Дуня придала своему лицу умильное выражение. — Горы цветов, французские духи трехлитровыми банками, заграничные вояжи… Все, как положено. А тут вдруг ты задом вертишь. Все, больше ничего не скажу, не проси.

— А по бартеру? — Я напустила на себя загадочности. — Я кое-что скажу тебе, а ты мне.

Дуня смерила меня презрительным взглядом и расхохоталась:

— Саня, такой дешевый блеф только в вашей милиции котируется. Не смеши меня. Ты даже не знаешь, кто она такая, и хочешь уверить меня, что тебе известно нечто эксклюзивное.

— Зато я знаю, что с Трошкиным они сегодня расстались. И знаю, почему.

Дуня подалась вперед и остервенело вцепилась мне в руку:

— Правда? Не верю.

Я обиженно отвернулась и, пожав плечами, уставилась в стену. Дуня тоже затихла и погрузилась в раздумья.

— Ладно, пойду. — Я встала и сухо кивнула на прощание. — У тебя сегодня просто несварение мозгов. Где твоя хваленая наблюдательность? Если бы у блондинки с Трошкиным все было по-прежнему, она не обнималась бы полвечера с твоим начальником Алешиным. А Трошкин не приставал бы ко мне у нее на глазах.

— Действительно, — Дуня почесала в голове и сменила, наконец, гнев на милость, — так и быть. Только поклянись страшной клятвой, что ты не собираешься о ней писать.

— Клянусь страшной клятвой.

— Светка Григорчук, замредактора «Секс-моды». Хищная акула, дрянь и провокаторша. До романа с Трошкиным вела оголтело развратный образ жизни. Подружка иратовской жены. Что еще? Сейчас Светка активнейшим образом подсиживает Нору Симкину, редакторшу «Секс-моды». И подсидит, уверяю тебя. Нору жалко. Журнальчик у них, конечно, поганенький, но по сравнению с другими порнушными изданиями — не самый худший вариант. Потом, Нора его сделала, нашла американских инвесторов, на рынок протолкнула, а теперь эта гадина рвется на все готовенькое. На Трошкина Светка, похоже, сделала серьезную ставку. Уж не знаю, какая там любовь-морковь, но чем-то он ее зацепил. То ли деньгами, то ли своими политическими перспективами. Да и пора остепеняться, лет-то Светке уже глубоко за тридцать. Сколько можно по чужим койкам болтаться? Вот все. Теперь ты докладывай.

— Сегодня Трошкин предложил ей прервать на время их высокие отношения. Он сказал, что они должны расстаться только до выборов, но, как считает Людмила Иратова, Григорчук в эту версию не поверила. Она решила, что он ее бросил.

— Да что ты?! — обрадовалась Дуня. — Как интересно. А ему-то что до выборов? Он вроде никуда не собирался избираться.

— Иратов тоже удивился, — с легкостью заложила я Вадима Сергеевича. — По всей видимости, баллотироваться куда-то Трошкин решил только что. Спасибо, Дунечка.

— Обращайся.

Я сочла свою сегодняшнюю миссию исчерпанной. Хотелось отдохнуть, потому что ничто не утомляет так сильно, как светские тусовки, отягощенные к тому же специальным заданием МУРа.

Но не успела я выйти из зала ресторана в холл, как в плечо мне вцепилась легкая на помине Григорчук. После всего выпитого говорить она еще могла, но с трудом и нечетко. Однако я ее поняла:

— Не многовато ли денег он тебе отвалил? — мерзко ухмыляясь, процедила она сквозь зубы.

— Простите? — Я сделала попытку высвободиться из ее цепкой руки.

— Я видела, он дал тебе денег. — Григорчук уставилась на мою сумочку взглядом рецидивиста-грабителя. — Не многовато ли?

— Так работа сложная, — ответила я. — И срочная.

— Сложная? — Она захохотала. — Вот новость. Не стала бы она первой древнейшей, если бы была сложной. Или у тебя особый перечень услуг?

— Как вам не стыдно?! — возмутилась я. — Александр Дмитриевич заказал мне книгу.

— Раскрытую? — гнусно захихикала Григорчук.

Не желая больше выслушивать эти пьяные гадости, я резко развернулась и быстро, почти бегом, направилась к лестнице. Григорчук рванулась за мной, но тут, очень вовремя, в холле появился Алешин и утащил ее в лифт.

Поднимаясь к себе в номер и обдумывая ситуацию, я вынуждена была признать, что вечер в целом прошел удачно, но противная Светлана Григорчук все-таки смогла испортить мне настроение.

Глава 3

ИРАТОВ

Вадим Сергеевич Иратов обладал редкостной способностью выкидывать из головы все лишнее и сосредоточиваться на нужном и первостепенном. Через три дня в Красногорском крае должен был начаться всероссийский форум по проблемам федерализма с участием Президента РФ. Официальным организатором и главным организатором форума являлся сам Иратов, а Президенту отводилась роль свадебного генерала. Самим фактом своего присутствия на форуме президент должен был дать понять избирателям края, что он поддерживает Иратова и желает видеть губернатором именно его, хотя и не говорит об этом вслух. Кто бы знал, чего стоило Иратову заманить к себе президента! На какие развернутые ухищрения пришлось ему пойти! Сколько денег, в конце концов, было потрачено! Но дело того стоило. Все предвыборные ухищрения его конкурентов блекли и меркли на фоне такого сильного пиаровского хода, и у Иратова сладко замирало сердце, когда он думал о предстоящем форуме.

Благодаря Светке сладости в его настроении заметно поубавилось. Она раздражала его своими многозначительными взглядами, дурацкими полунамеками-полуугрозами. У Григорчук была редкостная способность впиваться занозой в мозг и заставлять думать только о себе. Причем она обожала делать это в самое неподходящее время. У Иратова даже мелькнула позорная мысль — не уехать ли с семинара, не плюнуть ли на это сборище журналистских начальников и прочих важных персон?

Мелькнула и пропала, потому что никогда Вадим Сергеевич не бросал работу недоделанной, тем более работу, связанную с собственной «раскруткой».

Он научился ценить информацию превыше всего, еще будучи первым секретарем крайкома комсомола. «Если мы не владеем информацией, значит, блуждаем в потемках, — учил он подчиненных. — Интуиция — хорошо, а информация — лучше. А еще лучше — и то, и другое».

Журналистов Иратов не любил и в узком кругу именовал их не иначе как «представители средств массовой дезинформации», что не мешало ему признавать за ними реальную силу и власть. Он полагал, что, какие бы они ни были, пусть даже самые отвратительные, тупые и агрессивные, с ними надо не только сотрудничать, но и дружить. Причем дружить буйно, радостно и надрывно. Со всеми вместе и с каждым в отдельности. Семьями и офисами. На официальных мероприятиях и в неформальной обстановке.

И Иратов стал первым защитником свободы слова в Красногорском крае. Он учредил «Союз свободной прессы», сотрудники которого кропотливо отслеживали жизнь журналистской тусовки и оперативно реагировали на любые проблемы и неприятности любого издания или журналиста. Пьяная драка, учиненная каким-либо представителем СМИ, или дорожно-транспортное происшествие с участием какого-либо корреспондента, или протечка по вине соседей сверху, испортившая потолок теще журналиста, — все это преподносилось как злобное и гнусное покушение на свободу слова и попытку заткнуть рот свободной прессе. Иратов гневно клеймил ретроградов, не стесняясь в выражениях, и внушал всем одну простую и мудрую мысль: журналистов обижать нельзя. Мало, что ли, других пьяниц, которым можно набить морду?

Однажды на балу прессы, который Иратов ежегодно устраивал для журналистов, молодая корреспондентка краевой газеты вышла на сцену и со словами: «Только один человек в нашем крае заботится о нас, журналистах! И мы все его знаем! Спасибо, Вадим Сергеевич!», громко заплакала. Слезы чувствительной девушки были признаны большинством уместными и адекватными.

Через два года рейтинг Иратова достиг предельных высот, как говорили опекаемые им журналисты: «Уперся в потолок». И Вадим Сергеевич с легкостью выиграл выборы и стал сначала депутатом Законодательного собрания края, а вскоре — его председателем, а следовательно — членом Совета Федерации. Сохраняя влияние в родном Красногорском крае, он плавно перешагнул на столичную почву. Следующей высотой, которую Иратов собирался взять в самое ближайшее время, был пост губернатора.

Московская публика оказалась капризней и хитрей, чем красногорская. Понравиться столичной элите, влиться в нее оказалось весьма проблематично. Многие провинциальные приемчики Иратова здесь буксовали, иногда вызывая обратный эффект. Так что Саша Трошкин появился на горизонте Вадима Сергеевича как нельзя более кстати. Оказалось, что у Трошкина имеется ряд фирм, и у самой крупной из них серьезный бизнес-интерес в Красногорском крае. Эта фирма занималась экспортом ценных пород леса, а Красногорский край не только славился своими лесами, но и, как нельзя более кстати, имел неплохое месторасположение, а именно — непосредственно примыкал к внешней границе Российской Федерации. Трошкин не скрывал, что, имея на посту губернатора своего человека, он мог бы поднять лесной бизнес на недосягаемую высоту. Они оказались полезны друг другу и с удовольствием вспомнили, что некогда учились на одном курсе и даже приятельствовали, насколько им позволяла разница в происхождении. Трошкин рос в семье дипломата со всеми вытекающими из этого приятными для себя последствиями, а Иратов родился в семье председателя колхоза и пришел в престижный Институт международных отношений после армии, где он успел сделать Маленькую комсомольскую карьеру и вступить в партию. Трошкин жил в огромной квартире на Кутузовском проспекте, а Иратов — в общежитии. Трошкин хорошо одевался и не считал карманных денег, а Иратов зимой и летом ходил в одном и том же коричневом костюме и жил на стипендию плюс продуктовые посылки от родителей. За Трошкиным девочки-однокурсницы из семей высокопоставленных чиновников носились толпой, а на Иратова смотрели высокомерно и пренебрежительно. А в остальном их юность протекала одинаково. И, встретившись через двадцать лет и четко уяснив взаимную полезность, они братски обнялись. Пожалуй, теперь они были значительно ближе друг другу, чем в юности, и им уже не приходилось перекрикиваться с разных ступенек общественной лестницы.

Трошкин аккуратно вел Иратова по минным полям столичной политической жизни, а Иратов открывал для Трошкина границы Российского государства. Вадим Сергеевич оказался способным учеником и быстро влился в ряды ведущих политиков страны. А Трошкин, в свою очередь, надежно обосновался в Красногорском крае и стал там достаточно известным человеком.

Идиллия длилась ровно до того момента, когда Трошкин связался с Григорчук. Иратов, который считал верхом неприличия вмешиваться в чужую личную жизнь и (боже сохрани) высказывать нелестные суждения о женщинах своих приятелей, здесь не удержался и честно поведал Трошкину, что думает о Светке. Более того, посоветовал немедленно, пока не поздно, одуматься и найти себе девушку получше. Или похуже, это все равно, но главное — другую. Трошкин не обиделся, выслушал все спокойно, но Григорчук осталась при нем.

— Меня твоя Людка терпеть не может, ты — мою Светку, — усмехнулся он, — так что все по-честному.

Иратов понял, больше по поводу Светки не высказывался, но выбор Трошкина возмущал его и по сей день.

Интересный разговор состоялся у него с Татьяной Ценз, у которой были свои причины печалиться по поводу романа Трошкина и Григорчук. Она приехала к нему в офис без предупреждения и, ворвавшись в кабинет, прямо от порога спросила:

— Что будем делать, Вадим?

Он прекрасно понял, о чем речь, но счел за благо прикинуться дурачком:

— О чем ты, Танюша?

Нет, не потому, что боялся «заложить» приятеля — о романе Трошкина и Григорчук уже говорила вся Москва, а потому, что Татьяна застала его врасплох и он не знал, как утешать ее и что говорить.

— Ты очень хорошо знаешь, о чем я. Точнее, о ком. И ты очень хорошо знаешь, куда эта милая дама может завести и Сашу, и тебя.

— А меня-то с чего? — спросил Иратов.

— С того, что Саша занимается твоей предвыборной кампанией. С того, что вы с ним ходите в обнимку и вас воспринимают как команду. С того, что его подпорченный имидж плохо отразится на твоем.

— Согласен. Но что прикажешь мне делать? Запереть его в ванной? Не выпускать на волю? Поставить в угол или лишить сладкого? Что?

— Не знаю. — Ценз села в кресло и закурила. — Не знаю. Надо подумать. Но я уверена, что сидеть и смотреть, как она заглатывает Сашу, мы не имеем права. Не из-за него, а из-за себя. Давай себя пожалеем.

— Ты пришла ко мне только для того, чтобы сказать: «Я не знаю, как быть»?

— Я пришла к тебе посоветоваться. У тебя, как мне кажется, больше пространства для маневра. Когда права начинает качать брошенная женщина, слова ее звучат не очень убедительно. А когда вопрос ребром ставит ближайший соратник и, можно сказать, компаньон, то ситуация в корне меняется. Ты ему нужен, и от тебя он не сможет отмахнуться, как от меня.

— Я сказал ему, что обо всем этом думаю. Он выслушал. Выводов не сделал.

— Но ты же не ставил вопрос так: «или — или»?

— Или я, или Светка? — Иратов расхохотался. — Таня, ты не рано впадаешь в детство?

— По-моему, поздновато, — холодно улыбнулась Ценз. — И я не вижу здесь ничего смешного. Саша при всей моей любви к нему человек очень земной. И очень прагматичный. Выгода, в хорошем смысле слова, для него — главный ориентир по жизни. Если бы ты поставил его перед выбором, ему ПРИШЛОСЬ бы выбрать тебя.

— А если нет? — усмехнулся Иратов.

— Знаешь, — задумчиво сказала Ценз, — иногда мне кажется, что не так уж ты против их романа…

Иратов хотел возразить, но Ценз как будто не заметила его протестующего жеста:

— … и все знают, что жена твоя — лучшая подружка Григорчук. Дружите, так сказать, семьями.

— Таня! — Иратов покраснел от возмущения. — Ты действительно считаешь, что я могу указывать Люде, с кем общаться, а с кем — нет?

— Ладно. — Ценз встала и подошла к двери. — Мы не союзники, я вижу. Но потом, когда у тебя начнутся неприятности, — звони. А пока подумай головой, зачем Саша нужен вашей Григорчук. Зачем?

— Странный вопрос, — пожал плечами Иратов. — Известно зачем. Любовь-морковь, ночные серенады, розы к ногам. Извини, я понимаю, как тебе неприятно это слышать.

— Не факт. — Ценз покачала головой. — Не факт. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что Саша — просто средство для достижения какой-то ее цели. Какой — вот в чем вопрос.

…Сегодня, узнав о том, что в голове у Трошкина все-таки наступило просветление и он решил отделаться от Григорчук, Вадим Сергеевич испытал не столько радость, сколько злорадство: а-а, я же говорил, я же предупреждал! Только — не поздновато ли? Светка не из тех, кто легко сдается.

Его тревога оказалась не напрасной. На днях на приеме в немецком посольстве Григорчук устроила Вадиму Сергеевичу безобразную сцену. Она выкрикивала какие-то невразумительные пьяные проклятия и угрозы: что-то она, оказывается, знает, что-то слышала, какие-то у нее есть страшные документы. Чушь, конечно, но очень неприятно. И совершенно, надо сказать, несвоевременно.

В последнее время Иратов все чаще думал о Трошкине с раздражением: «Он помогать мне должен, а не геморрой устраивать». По всему получалось, что Трошкин его подставил и, объясняя Светке, почему им нужно «временно» расстаться, ссылался на Иратова: «Вадим считает… Вадим настаивает…»

Еще более возмутило Иратова то, что Трошкин как бы ничего не замечает — сидит, попивает виски, ухаживает за журналисточкой… Нашел время!

…Иратовы поднялись в номер, и тут зазвонил телефон. «Светка», — подумал Вадим Сергеевич и не ошибся.

— Помнишь, — сказала она злым пьяным голосом, — ты полгода назад ездил на охоту?

— И ты сейчас пойдешь и расскажешь журналистам, как я убивал невинных зверюшек. Да?

— Зачем же нам так мелочиться? — Григорчук мерзко захихикала. — Ты, дорогой, там не только охотился, правда?

— Правда! — заорал он. — Еще и рыбачил.

— А еще? — Светкин глумливый тон ему не нравился, но он не понимал, куда она клонит.

— Я мог бы сказать, что собирал грибы и ягоды, но в апреле с дарами леса напряженка.

— А девушку помнишь, селянку-официантку? — Григорчук азартно засопела в трубку.

Иратов похолодел. Действительно, была какая-то девушка, хотя помнил он ее плохо. Вроде светленькая, бессловесная и покорная. Приходила, когда говорили, а уходя благодарила.

— Чувствую, вспомнил, — торжествуя, сказала Григорчук. — Так вот, девушка эта — моя.

— Что значит — твоя? — растерянно спросил Иратов.

— Она на меня работает. Статейки пишет. Журналистка то есть. Ты ведь журналистов любишь? Защищаешь? И правильно делаешь, потому что работа у них тяжелая. Вот ей, девушке моей, знаешь как нелегко приходится? Ездит черт-те куда, спит со всякими кандидатами в губернаторы. Кстати, и с губернаторами тоже, но тебя это пока не касается. Тебе до губернаторского кресла еще ползти и ползти, а последний га — он ведь трудный самый. Особенно если всплывают всякие мерзкие истории. Так вот, девушка моя по редакционному заданию навещает ночами нужных людей, а потом пишет об этом статьи. — Григорчук икнула и замолчала.

— И ты хочешь сказать… — начал Иратов.

— Именно. Именно-именно.

— Кто ж ей поверит? — упавшим голосом сказал Иратов.

— Ты моих журналисток не обижай, — возмутилась Григорчук. — Они у меня умные. И возможностями современной записывающей техники не пренебрегают.

— И чего ты хочешь от меня?

— Еще не знаю, — томно сказала Григорчук. — Ты пока помучайся, а я подумаю. Целую тебя крепко.

Из трубки уже давно неслись короткие гудки, а Иратов все сидел неподвижно, уставившись на телефон испуганным взглядом, как будто за пластмассовым коробом притаилось жуткое отвратительное чудовище.

Глава 4

ОЛЬГА

Ольга Алешина с мольбой смотрела на директора дизайн-студии «Метаморфозы», то и дело показывая ему циферблат своих часов. Совещание затягивалось, а ей еще надо было успеть забрать сына из спортивной школы и завезти его в поликлинику (они всю неделю мотались туда по вечерам к врачу-ортодонту).

— Иди, Алешина, иди уже. Я скоро по полу размажусь под твоим укоризненным взглядом, — сказал, наконец, директор, и Ольга пулей вылетела из зала совещаний, забежала в свою комнату за сумочкой и уже через минуту отъехала от студии. Конечно, она опоздала — Филипп уже сидел на крыльце школы, всем своим видом изображая недовольство.

— Не ругайся на меня, — попросила Ольга сына, — во-первых, я не виновата, начальство заставило задержаться, а, во-вторых, в поликлинику мы успеваем.

Филипп залез на заднее сиденье, улегся там и захрустел яблоком.

— Ма, ничего сладенького нет?

— Нет, купим на обратном пути.

Последнее посещение поликлиники ничем не отличалось от предыдущих и растянулось на полтора часа. Сначала в регистратуре долго не могли найти карту Филиппа, потом не было врача, а когда он, наконец, появился, то тут же стал возмущаться: «Почему так поздно? Вы бы еще ночью пришли». Ольга побежала к заведующей поликлиникой, и только после вмешательства начальства врач приступил к исполнению своих обязанностей. Короче, домой они приехали уже в девятом часу.

Жалобные крики доберманихи Фроси Ольга с Филиппом услышали уже на первом этаже, когда вызывали лифт.

— Бедная собака. — Ольга опять почувствовала себя виноватой. — Ты перехвати пока что-нибудь в холодильнике, а я побегу погуляю с ней.

Когда они оказались у двери квартиры, Фрося перешла на поросячий визг, и Филипп зажал руками уши. Ольга нервно рылась в сумочке в поисках ключей, но они как в воду канули.

— Не ори! — крикнула она собаке. — В таких условиях я никогда ничего не найду.

Фрося в ответ заверещала с удвоенной силой.

— Похоже, я забыла ключи. — Ольга повернулась к Филиппу и оторвала его ладони от ушей. — Дай твои ключи, пожалуйста.

— А я не брал, — растерянно ответил Филипп. — Я же знал, что сегодня мы возвращаемся вместе.

Они с минуту тупо смотрели друг на друга, потом Ольга взяла сына за руку, завела его в лифт, и обсуждать ситуацию они принялись на лавочке перед подъездом.

— Что делать? — спросила Ольга.

— А когда вернется папа? — спросил Филипп.

— Послезавтра вечером!

— Да-а, дела, — вздохнул мальчик. — Фрося три раза сдохнет. Тогда… к бабушке ехать, что же еще?

— А Фрося? Она же с ума сойдет.

Они помолчали.

— Ты сам доедешь? — устало спросила Ольга.

— Конечно! Какие разговоры.

— Ладно, давай так и сделаем. Ты поезжай к бабушке, а я — к папе, за ключами. Этот пансионат недалеко.

… В прошлом году Ольга ездила с мужем в «Рощу», но за дорогой не следила и помнила лишь то, что за пунктом ГИБДД надо свернуть с шоссе направо.

Оказавшись на разбитой вдрызг дороге, Ольга растерялась. Три километра тряски по ухабам практически убедили Ольгу, что она свернула не туда. Найти место для разворота на темной дороге не так просто, легко можно наехать на пень или целое дерево, и она вышла из машины с намерением осмотреть ландшафт. Не успела Ольга сделать и шага, как из темноты вынырнул человек с автоматом в камуфляже и вежливо поинтересовался:

— Что здесь делаем, гражданочка?

У Ольги от страха подкосились ноги и отнялся язык. Человек с автоматом между тем смотрел требовательно и ждал ответа.

— Мужа ищу, — наконец выдавила из себя Ольга.

— Заблудился? — уточнил автоматчик. — Грибы собирал в лесу?

— Нет. Он здесь в пансионате, по делам.

— По каким, извините?

Ольга молчала, мучительно соображая, как бы так сформулировать дела мужа, чтобы получилось посолиднее. Сам Алексей перед отъездом в пансионат «Роща» уверял ее, что предстоит безобразная пьянка, но с кучей нужных людей, и потому придется поехать, хотя и очень не хочется.

Человеку в камуфляжной форме молчание Ольги не понравилось, и он, на глазах теряя прежнюю вежливость, потребовал:

— Документы ваши предъявите.

Ольге сразу стало легче. Вряд ли, подумала она, грабителя с большой дороги могли заинтересовать ее документы. Логичнее было бы попросить деньги и украшения.

Она протянула ему удостоверение и сказала уже гораздо спокойнее:

— В пансионате «Роща» проходит семинар. Там мой муж, и он мне срочно нужен.

Человек в камуфляже вытащил из кармана рацию, чем окончательно успокоил Ольгу, и принялся монотонно повторять в нее:

— Сокол, Сокол, я Второй, я Второй. Сокол, Сокол… Как фамилия мужа?

— Алешин, — с готовностью отозвалась Ольга. — Алешин Алексей Алексеевич.

— Петров Петр Петрович, — съязвил «Второй». — Иванов Иван Иванович…

— Соколов Сокол Соколович, — подсказала Ольга.

Камуфляжник посмотрел строго — шутка ему не понравилась. Рация, наконец, что-то запищала в ответ, и автоматчик спросил у Сокола:

— Алешин, есть такой? Да? В каком? Понял, отбой. Так бы сразу и сказали, — укоризненно заметил он Ольге. — Вы не туда свернули. Но и отсюда тоже можно проехать. Прямо метров пятьсот, там развилка, на ней налево. Муж ваш живет в триста седьмом номере.

— Большое спасибо! — Ольга шагнула навстречу своему спасителю, но тот уже исчез в темноте.

Через десять минут она входила в вестибюль пансионата. Здесь тоже бродили два охранника, но они никакого интереса к Ольге не проявили — то ли их предупредил «Второй», то ли внешний вид Ольги вызывал доверие.

Триста седьмой номер был заперт, и на стук никто не отзывался.

— Поищите в ресторане, — посоветовала пробегающая по коридору девушка, на шее которой болталась пластмассовая карточка «Семинар главных редакторов». — Кажется, я его там видела.

Ольга спустилась в ресторан и медленно побрела между столиками, вглядываясь в лица и про себя ругаясь на царящий вокруг полумрак. Народу в ресторане было совсем мало, тихо играла музыка, и Ольга вдруг разозлилась: она тут мечется, как ошпаренная, — на работу, с ЕГО ребенком в поликлинику, по страшным лесам, чтобы погулять с ЕГО собакой, а он наслаждается жизнью. Смутно она чувствовала, что ее обвинения не вполне справедливы — ключи-то забыла она и теперь сама же расхлебывает, но раздражение нарастало. Совсем некстати вспомнилась подружка Танька, которая обожала жалеть Ольгу и ругать Алешина. «Избаловала ты его, ох, изба-а-аловала, — любила попричитать она, — и то Лешечке, и это. Ох, он такой большой начальник, ах, у него такие государственные дела. Все мужики своими делами прикрываются. А знаешь для чего? Чтобы никогда. Ничего. Не делать».

— Присаживайтесь, в ногах правды нет, — услышала Ольга рядом ласковый голос.

— Вы мне? — Она оглянулась. За столиком рядом с проходом сидела небольшая компания.

— Вам, конечно. Присаживайтесь, будем рады.

Удивляясь сама на себя, Ольга села к столу. Зачем? Потом она будет утверждать, что собиралась расспросить этих людей о муже, узнать, где он. На самом же деле она просто очень устала и обрадовалась доброжелательной интонации.

— Выпьете с нами? — спросил один из четверых.

— Я, вообще-то, за рулем…

— То есть чуть-чуть.

Ей налили вина, и Ольга отпила глоток, больше из вежливости. Двое тут же продолжили разговор, начатый, видимо, еще до ее появления:

— Игорь рассказывал, что после нашего ухода Гернштейн собрал всех оставшихся, ну, ты представляешь, кто там остался? И говорит: «Мы не можем оставить наших читателей без газеты». Ну, ты ж понимаешь — всех трех их читателей.

— Не преувеличивай, у них тираж сто тысяч.

— Это они декларируют, ты мне-то не рассказывай! «Будем, — говорит, — делать совершенно другой журнал». Ты понимаешь, что он имел в виду?

— А Игорь там кто?

— Ответсек. Я ему сказал, что нельзя входить два раза в одну и ту же мутную воду.

— Вы здесь впервые? — спросил Ольгу тот, что пригласил ее к столу.

— Да, — кивнула она. — И совершенно случайно.

— Здесь все случайно, — улыбнулся ее собеседник. — Мероприятие такое — три вечера случайных встреч. Мне показалось, вы искали кого-то?

— Алешина. Не видели его?

— Бросьте! — рассердился один из присутствующих. — Зачем он вам сдался? Дешевый выпендрежник. Только не говорите, что вам нравится его газета!

Ольга ничего такого говорить и не собиралась.

— К тому же ему сегодня не до вас. Впрочем, это не мое дело. — Он отвернулся к своему прежнему собеседнику. — Так вот, показывает мне их макет. Яша! Я такого еще не видел: какие-то разноцветные клочки, кусочки, ну шахматная доска, в натуре. Я говорю: «А если большой материал, интервью, допустим?» А он говорит: «Старик, ты дурак. Ты не чувствуешь дыхания жизни. Никаких больших гробов, только маленькие заметки». Ну, скажи, они вменяемые?

— Он вам очень нужен? — мягко спросил мужчина, сидящий напротив Ольги. — Попробуйте спуститься в баню, час назад туда отправилась большая толпа.

Видимо, на лице у Ольги явственно проступило нежелание идти в баню, да и вообще бродить по пансионату.

— Понятно. — Ее собеседник задумался. — Сюда он вряд ли придет, так что здесь дожидаться смысла не имеет. Знаете что, посидите-ка вы в холле. Все дороги здесь ведут через холл — и из бани, и из бильярдной, и с улицы, между прочим. Вечер теплый, многие гулять пошли. Точно, идите в холл, там вы не разминетесь.

Ольга поблагодарила и направилась к выходу из ресторана. А по дороге ей в голову пришла здравая идея: зайти в номер к мужу и взять ключи от дома. Не таскает же он связку с собой по баням и по парку.

— Будьте добры, дайте мне ключ от номера, в котором живет Алексей Алешин, — жалостливо попросила Ольга администраторшу.

— От триста седьмого? Ключи на руках, лучше ищите, девушка, — ответила та.

Ольга уже отошла на несколько шагов, но администраторша вдруг сжалилась:

— Дать вам запасной, что ли? Только потом обязательно верните, а то уборщица к вам зайти не сможет.

По всему триста седьмому номеру были разбросаны вещи мужа. Ольга машинально собрала их и повесила в шкаф, попутно достала из кармана куртки ключи от квартиры и положила к себе в сумку. Она уже стояла в дверях, когда в балконную дверь что-то мелко застучало. Ольга подошла к окну и сквозь стекло увидела огромную жирную ворону. Она с детства не любила этих птиц и верила в примету, что если они постучат в окно, то обязательно случится несчастье.

— Кыш! — Ольга замахала руками, но ворона и не думала улетать. — Кыш!

Ольга открыла балконную дверь и топнула на птицу ногой.

И тут же тишину прервал громкий женский стон, потом еще. Ольга вздрогнула — кому-то плохо?

Архитектор, спроектировавший пансионат «Роща», был веселым человеком. Потому и придумал лоджии, кольцом опоясывающие этажи, без всяких там перегородок. Ходите, люди добрые, заглядывайте в окна соседних номеров.

Ольга вышла на лоджию и подошла к балконной двери соседнего номера, из которого доносились стоны. Мужа она узнала не сразу, потому что совершенно не ожидала увидеть его в чужом номере в таком виде. Алешин совершенно голый стоял посреди комнаты. Повернув голову, Ольга увидела ту, на кого он смотрел — поперек большого кресла безвольно лежала томная дама в вечернем наряде. «Что ж она стонет-то раньше времени?» — усмехнулась Ольга, перевела глаза на мужчину и в ту же секунду узнала мужа. А узнав, страшно испугалась. Первое, что она почувствовала, — неловкость. Жуткую неловкость. Ей стало стыдно перед Алексеем за то, что она застала его в такой дурацкой ситуации. «Только бы он меня не заметил, — подумала она, — господи, только бы он не обернулся».

Алешин и не думал оборачиваться. Он подошел к креслу, встал на колени перед возлежащей там женщиной и принялся медленно расстегивать пуговицы на ее платье. Ольга не хотела смотреть на это, она точно знала, что нужно немедленно отвернуться, уйти, но ее как будто парализовало. Она стояла перед балконной дверью и смотрела, смотрела, смотрела…

Она как будто превратилась в камень или в кусок свинца и ничего, кроме холода и тяжести, не чувствовала. И в то же время оценивала то, что видела. Смотреть, как ее муж обнимает другую женщину, было физически больно, но оторваться от этого не было никакой возможности. «Надо же, — думала Ольга, — а он, оказывается, весьма изобретателен».

Ольга продолжала неподвижно стоять перед окном чужого номера и тогда, когда Алешин, блистательно исполнив партию любовника, оделся и вышел из комнаты. И тут же она услышала, как в замке его номера поворачивается ключ. Ольга быстро отступила в тень, прижалась спиной к стене дома и затаила дыхание. Алешин вошел в свой номер и сразу отправился в ванную. Через пару минут он появился, завернутый в полотенце, плюхнулся на диван, набрал номер телефона, подождал, набрал другой:

— Елизавета Ивановна? Здрасьте, теща дорогая. Жена моя не у вас? Да? Вот, представьте, до сих пор нет дома, никто не подходит к телефону. Стоит мужу за порог, как сразу вечерние мероприятия. Ха-ха-ха.

Ольга изо всех сил прикусила губу, стараясь справиться с яростью. «Интересно, они всегда после этого сразу звонят женам?» — подумала она.

Алешин не спеша оделся и вышел из комнаты. Женщина в соседнем номере завозилась в постели, приподнялась на локте и пьяным голосом позвала:

— Алешин! А-ле-шин! Сладость моя, где ты?

Сладость в это время была уже в коридоре, а Ольга еще несколько секунд провела на балконе, слушая пьяный голос любовницы мужа — он уже не звала Алешина, а звонила какому-то Вадиму.

…Очнулась Ольга только в холле пансионата. Она долго умывалась в туалете на первом этаже, не обращая внимания на недовольное бурчание уборщицы: «Чего здесь брызгать, в номере, поди, умывальник есть».

Как ни странно, она смогла дойти до машины и завести двигатель.

Через десять минут Ольга Алешина неслась по шоссе в сторону Москвы, по лицу ее текли слезы, и она старалась думать только о том, что ее ждет собака Фрося, которую срочно нужно вывести на прогулку.

Глава 5

АЛЕКСАНДРА

Честно говоря, я не верила, что убийство все-таки произойдет. И потому, когда за дверью моего номера раздались торопливые шаги, потом топот многих ног, а потом протяжный женский то ли крик, то ли стон: «Уби-и-ли-и-и…», мне стало так плохо, как давно уже не было. Как будто я кого-то обманула, причем самым подлым образом; как будто твердо пообещала, что все будет хорошо, а вышло хуже некуда.

Конечно, я никому ничего не обещала, да мне бы и в голову не пришло брать на себя такую ответственность. Нет. Я не сотрудник службы охраны и даже не вахтер. И все же я была сама себе противна и чувствовала себя виноватой, потому что знала о планируемом убийстве, но ничего не сделала, чтобы его предотвратить. Потому что расхаживала с самодовольным видом среди всех этих высокопоставленных шишек, среди нашей прославленной журналистской элиты и млела от сознания сопричастности: вот какая я крутая! Нет, конечно, я думала еще и о том, какие они противные и самовлюбленные, а еще прикидывала, на какие предвыборные трюки они способны — оклеветать, залезть к человеку в постель, поставить видеокамеру в сортире… Но не убить же. Они просто пугают, думала я. А зря.

К сожалению, посылая меня сюда, Вася сильно преувеличил степень моей компетентности, но не это самое обидное. Еще до приезда я сделала все, чтобы убедить Васю и лживости присланной анонимки. Я старалась, и Вася поверил. О, господи…

Впрочем, за четыре часа, проведенных здесь, мне удалось кое-что сделать и для Васи. Во всяком случае, я не буду тупо хлопать глазами в ответ на его крики и обвинения в пренебрежении общественными нуждами. В том, что крики будут, я не сомневалась ни минуты. Ладно, пусть орет, мне есть что сказать в ответ.

Я трясущимися руками набрала Васин номер, но толком сказать ничего не успела — он сразу понял, что случилось, после того, как я жалко выдохнула:

— Ой, Вася…

— Уже еду, — коротко ответил он и бросил трубку.

Я вышла в коридор и сразу наткнулась на Людмилу Иратову. Она сидела на полу около двери в свой номер, и по ее бледному лицу струились слезы. Утешать безутешных вдов я не умею и потому предприняла малодушную попытку сбежать. Но стоило мне сделать пару шагов в сторону холла, как Людмила подняла заплаканные глаза и с мольбой простонала:

— Саша, милая, прошу вас, позовите моего мужа.

У меня защемило сердце от жалости — бедная женщина, ничего удивительного, что рассудок у нее помутился. Но что делать? Мне-то что делать?

Я плюхнулась рядом с ней на пол, погладила по плечу и предложила ей свой носовой платок. Она поблагодарила, уткнулась лицом в платок и зарыдала:

— Горе… какое горе… Боже мой…

— Я понимаю, как вам тяжело, — пробормотала я, — но что же делать?

В сущности, ничего глупее сказать было нельзя.

Людмила вытерла лицо платком и опять попросила:

— Вадима позовите, пожалуйста. А то у меня ноги ватные, я двинуться не могу.

— Он… — я судорожно соображала, как лучше с ней разговаривать, — он… вряд ли сможет сейчас подойти.

— Сашенька, попросите его, пожалуйста. Скажите, что он мне сейчас очень-очень нужен.

Я уже сама чуть не плакала, глаза предательски щипало, и сердце болело все сильнее. И тут в конце коридора показался сам убитый. Вадим Сергеевич. Его мертвенная бледность подтверждала тот факт, что он уже минут пять как покойник, но то, что убиенный шел к нам уверенным шагом, заставляло усомниться в реальности происходящего и производило жуткое впечатление.

— Вадим… — благодарно выдохнула Людмила, но, что она сказала дальше, никто не услышал. Потому что я дико заорала. Все-таки ходячий мертвец — зрелище не для слабонервных.

Спустя десять минут я сидела в номере Иратовых и, трясясь крупной дрожью, пила коньяк. Покойник все это время нервно расхаживал по комнате и строго выговаривал мне:

— Чем же это я так сильно вас напугал, милая? Что с того, что я труп обнаружил? Сразу в убийцы записывать? Да на моем месте мог оказаться кто угодно! Вы могли. Люда могла. Любой человек.

— Да нет, просто… — попыталась оправдаться я.

— Не надо! — перебил меня Иратов. — Чего ж вы так заорали, увидев меня? Решили, что я убивать вас иду? Сумасшедший дом, ей-богу.

— А… кого убили? — невпопад спросила я.

Иратов раздраженно отмахнулся:

— Нашли время шутить. Перестаньте.

— Нет, серьезно. Я-то думала, что убили вас.

— Почему? — Иратов уставился на меня пронизывающим взглядом. — Почему вы так подумали?

— Не знаю, — покраснела я. — Слышу крики: «убили, убили», выхожу, вижу — Люда плачет. Ну вот…

— Да? — Иратов, по-моему, не поверил. — Убили Свету Григорчук. Задушили.

Людмила опять зарыдала, и я, извинившись, тихо смылась. Надо было осмыслить все происходящее и бежать встречать Васю. Голова раскалывалась, и я ничего не понимали. Ровным счетом ничего.

Выйдя от Иратовых, я поспешила смешаться с толпой у номера Григорчук — надо же послушать, что люди говорят. Говорили всякую чушь: что спьяну Григорчук заснула, лицом в подушку, и задохнулась; что к ней приезжал ее любовник и задушил; что Иратов поругался с ней и просто в гневе бросил в нее подушкой, а она возьми да и умри.

— Иратов? — я заинтересовалась. — А почему вы думаете, что он?

— Потому что он ее нашел, — пояснила мне горничная.

— Нашел? Где? — Я прикинулась, что слышу об этом впервые.

— В ее номере.

Глупо было спрашивать у горничной, что Иратов делал в номере Григорчук после (а может, и до?) ее смерти. Но у кого-то спросить надо, а то я лопну от любопытства. Я огляделась по сторонам и заметила интересную парочку: Татьяну Эдуардовну Ценз и Элеонору Генриховну Симкину. Они стояли особняком, чуть в стороне от растревоженной толпы, и взирали на суетящихся людей с досадой. Ни та, ни другая не заламывали рук, не всхлипывали и не стенали. Они деловито обменивались короткими репликами. Я протиснулась поближе и замерла на таком расстоянии, чтобы и их не насторожить, в надежде, что удастся расслышать хоть что-нибудь. Сначала мне показалось, что зря я к ним продиралась — обе молчали и на глазах погружались в меланхолию.

— Вадим выкрутится, — вдруг сказала Ценз. — А вот мы — вряд ли.

— Но сейчас уже ничего не поделать, — отозвалась Симкина. — Все равно нам придется объясняться. Одно утешение — не только нам.

— Но НАМ особенно, — с горечью сказала Ценз. — Пойдем ко мне, поговорим?

В этот момент в конце коридора появился Вася.

— Убедительно прошу всех разойтись по своим номерам. Все — по номерам. У нас будут к вам вопросы. Повторяю…

Ему не нужно было повторять. В чем Васе невозможно отказать, так это в убедительности. Народ так и брызнул по комнатам.

— Я позвоню тебе, — сказала Ценз Симкиной, уходя. — Поговорить нам нужно сегодня.

Глава 6

ВАСИЛИЙ

Тяжелая поступь и свирепая физиономия капитана Коновалова пугала обитателей пансионата, и они, как тараканы, разбегались по номерам, хотя до приезда Василия их никакими силами невозможно было вытурить из коридора третьего этажа. Каждый так и норовил протиснуться поближе к номеру триста шестому, в котором произошло убийство. За Коноваловым мелко семенил следователь прокуратуры Георгий Малкин и злобно шипел в широкую спину капитана:

— Помедленнее, ирод, ты не на беговой дорожке.

— А ты не на прогулке в парке, — огрызался Коновалов. — Шибче шевели оглоблями.

— При чем здесь шибкость? — Малкин укоризненно качал головой. — Я немного уступаю тебе в длине конечностей.

Следователь явно преуменьшал степень своих различий со старшим опером. Если Василий Коновалов с легкостью мог претендовать на звание «человек-гора», то Григория Малкина (коллеги называли его просто Гоша) можно было сравнить максимум с холмиком. Василий, пришедший в МУР из ОМОНа, был высок, катастрофически широк в плечах, мускулист и тяжел — как говорил он сам: «Одного лишнего веса — тридцать кило, а уж сколько необходимого». Гоша Малкин был совсем невысок, плечи имел узкие и сутулые, мускулатуры — практически никакой и весил раза в два меньше Коновалова, хотя худобой не страдал и к своим тридцати пяти годам успел отрастить хорошо заметный глазу живот.

Продолжая сравнения названных представителей правоохранительных органов с выпуклостями ландшафта, в утешение Гоше Малкину придется признать, что он был симпатичным холмиком, поросшим хоть и пожухлой, бледно-желтой, но все же травкой, в то время как Василий Коновалов являл собой нечто настолько антиплодородное, на чем растительность не выживает. В народе говорят, что и на камнях растут деревья. Правильно, круглая голова Коновалова тоже имела все шансы обрасти шевелюрой, но Василий последовательно боролся с этим, как он уверял, атавизмом. Его совсем не банальное понимание эволюции земных существ базировалось на том, что «человек так и останется грубым животным ровно до тех пор, пока у него не выпадут все волосы на голове». Василий говорил, что все попытки научить обезьян говорить и решать задачки с иксами потому и проваливаются, что ученые начинают эксперимент не с того конца: «Вот если обезьяну хорошенько побрить, а лучше — повыдергивать волосы с помощью эпилятора, то у нее сразу появится шанс заговорить и вообще поумнеть». Видимо, руководствуясь этой непреложной истиной, раз в неделю Коновалов посещал парикмахерскую, расположенную на первом этаже МУРа, где ему безжалостно состригали все, что выросло за семь дней, оставляя лишь агрессивный ежик миллиметра три высотой.

— Когда ж ты поумнеешь? — с тоской спрашивал Василия его начальник — Сергей Иванович Зайцев. — Уж третий год стрижешься, а все никак.

— Терпение, терпение и терпение, Сергей Иванович, — утешал полковника Леонид Зосимов, знакомый нам под именем Гения Манукяна. — Он уже говорить начал? Начал. Значит, процесс идет в правильном направлении.

Однажды шутники из Управления по борьбе с экономическими преступлениями подарили Василию на День милиции лысую кошку. Нет, не больную стригучим лишаем и не привезенную из зараженных радиацией мест. Это была элитная кошка специальной породы, над созданием которой билось не одно поколение селекционеров. Эти изверги смогли-таки вывести существо, на котором не произрастало ни одного волоска. У бедной кошки не было даже усов. Выглядела она настолько противоестественно и страшно, что даже видавшие виды оперативники шарахались и суеверно плевали через плечо.

Отдать животное из рук в руки Коновалову шутники не рискнули по понятным причинам (рост, вес, размер кулаков и плохой характер капитана) и оставили кошку у него в кабинете, повязав ей на шею большой голубой бант, а к банту прицепили табличку «Идеально мыслящее существо».

В ожидании нового хозяина кошка отгрызла кусок от любимого кактуса Василия и поточила копи о подлокотник единственного в кабинете кресла, превратив подлокотник в мочало.

Капитан Коновалов кошки не испугался и притворился, что злобного намека коллег из УБЭП не понял. Он внимательно осмотрел кошку со всех сторон, заглянул ей в рот и в уши, с горьким вздохом заметил: «До чего зверя довели, кожа да кости, как из СИЗО, в самом деле. Уже и кактусы жрет, хотя и не верблюд». Потом отдал ее стажеру убойного отдела Коле Бабкину и велел свезти на птичий рынок и отдать сердобольным людям: «Авось спасут и дистрофию вылечат. А там и шерстка прорастет. Главное — кормить».

Борцы с экономической преступностью вынуждены были признать, что Коновалов — противоречивая личность. А обнаружив на двери своего управления голубой бант, пришли к выводу, что не так уж он кровожаден, как кажется: и кошку за кактус не придушил, и их за тонкую шутку пальцем не тронул.

Справедливость данного тезиса подтверждал и тот факт, что со времен прихода в МУР из ОМОНа Василий Коновалов подружился именно с Гошей Малкиным, самым милым следователем городской прокуратуры и к тому же человеком в высшей степени образованным и умным. По первой своей профессии Гоша был математиком, а по состоянию души — романтиком. И еще — он сочинял стихи, за что еще в далекие советские годы получил прозвище «Песенник МВД СССР». Ни одно дело, которое довелось расследовать Гоше, не оставалось без соответствующего поэтического сопровождения. Стихи, правда, были простенькие, по большей части переделанные из популярных песенок, но милицейскую публику они забавляли и умиляли.

…Гонясь за Коноваловым по коридору третьего этажа, Гоша пытался найти рифму к слову «Роща», но сначала кроме «тещи» ему ничего на ум не шло. Вдохновение схватило Гошу на горло лишь тогда, когда они добежали до места преступления.

— Вот! — радостно закричал Гоша. — Во-вот-вот, что-то наклевывается. Смотри! «Приехала девчонка в «Рощу», домой вернулись только мощи». Ну как, Вась?

— Отвратительно, — искренне ответил старший оперуполномоченный. — Поработай еще.

Василий резко затормозил у номера триста шестого, оглянулся, набрал полную грудь воздуха и вошел внутрь. Гоша влетел следом и прикрыл дверь. В номере уже вовсю работали два эксперта-криминалиста.

— Ничего? — спросил Василий требовательно.

— Ты только не ори, — попросил пожилой эксперт, выползая с лупой из-под кровати. — Орать не надо.

— А кто орет?! — заревел Василий. — Я еще ничего и сказать не успел, только вошел, и сразу начинается…

— Тихо-тихо-тихо-тихо, — миролюбиво затарахтел Гоша. — Рассказывайте, ребятки, что почем.

— Гош, — демонстративно игнорируя Коновалова, начал эксперт, обращаясь исключительно к Малкину, — девушку задушили. Подушкой. Извини за простоту. Я вижу, что капитан Коновалов жаждет крови, но увы. Просто подушка, и не более того.

— Да, несовременное орудие убийства, — согласился Гоша. — Так что же получается — бытовуха?

— Ты меня спрашиваешь? — вытаращил глаза эксперт. — Может, и следствие мне поручишь вести?

— Успокойся, Миша, я не тебя спрашиваю, а себя. Сопротивлялась?

— Не поверишь — да, — усмехнулся эксперт. — Ты, Гош, следователь, а значит, не такой дурак, как опера, — выразительный взгляд в сторону Василия, — и, конечно, знаешь, что когда душат — это не очень приятно.

— Царапалась?

— Явной кожи под ногтями нет, но приборы покажут. Да, Гоша, она пьяная в хлам, — эксперт ткнул пальцем в труп, лежащий на постели.

— Понял. Что еще про девушку скажешь? — Гоша наклонился над кроватью и принялся внимательно разглядывать лицо убитой.

— Скажу, что есть следы спермы.

— Изнасилование?

— Гоша! — возмутился эксперт. — Что с тобой сегодня? Откуда я знаю? Я тут пыль протираю, пробирки заполняю, а уж насиловали или по доброй воле — это твоя работа.

— Что-о?! — снова взревел Василий, который изо всех сил крепился, слушая диалог следователя и эксперта. — Чья работа?! Он, что ли, будет убийцу искать?

— О, Вася, ты здесь? — Эксперт изобразил на лице удивление. — А я думал, раз так тихо и не орет никто, значит, ты вышел. Извини, дорогой.

— Хватит, ребятишки, — мягко попросил Гоша. — Вася расстроен, он пытался предотвратить убийство, Леня здесь торчал, контролировал ситуацию, а вот как получилось. Так что ты, Мишаня, не выпендривайся. Прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю. Есть следы насилия или их нет?

— А кто ее разберет? — Эксперт посерьезнел. — Синяки есть. Следы пальцев на предплечьях, довольно сильно давили, но вот насилие ли? Скорее, пылкая страсть, типа: ух я тебя, дорогая!

— Точное время смерти скажешь?

— Скажу. Между десятью и половиной одиннадцатого.

— Ты скоро закончишь?

— Часик еще поработал бы, — эксперт посмотрел на часы. — Или полтора.

— Работай, мы мешать не будем.

Гоша вышел из номера, Василий показал эксперту кулак и тоже покинул номер.

— Давай так, — предложил Василий. — Отсекаем всех, у кого твердое алиби. Остальных — ко мне, сегодня же и допрошу. А то, чует мое сердце, разбегутся они, а потом гоняться за такими большими начальниками — дохлый номер.

Гоша кивнул:

— Поделись, не жадничай. Всех ты допросить сможешь только к утру. Отдай часть мне.

К ним подошли два молодых оперативника — лейтенанты из местного отделения милиции.

— Вот список тех, кого вы сразу можете исключить, — сказал один из них. — Вот эти — были в бане с девяти вечера. Вот эти — в ресторане. Но здесь только те, кто безвылазно. Кто ни в сортир, ни на балкон. Тех, которые выходили хоть на гать минут, мы сюда не включили.

— Молодцы, — похвалил Василий. — И сколько осталось без алиби?

— Двенадцать человек, если не считать обслуги и охраны. — Молодой оперативник ободряюще похлопал Василия по плечу. — Найдешь, капитан, круг узок.

— Найду, — Василий кивнул. — Это точно. А посторонних здесь быть не могло? Я имею в виду тех, кто в списках не фигурирует.

— Исключено. Три кольца охраны. Все приезды-отъезды фиксируются, место-то серьезное.

— Двери можно открывать? — спросил другой оперативник. — А то народ возмущается, как в тюрьме, говорят.

— Во-первых, это не народ, а слуги народа. А во-вторых, хотел бы я пожить в такой тюрьме. — Гоша с завистью огляделся по сторонам. — Санаторий!

— Пансионат, — поправил его оперативник.

— Это я образно. Открывай двери, чего ж.

— Вот еще что, — молодой оперативник протянул Василию бумажку, — относительно подозрительных. Приезжала тут подозрительная гражданочка, якобы жена одного из гостей. Охранник ее на дороге в лесу засек. Говорит, странная, пугливая. Приехала, покрутилась в ресторане, сказала, что муж ей ну позарез нужен, потом обманным путем взяла ключи от триста седьмого номера, то есть соседнего с нашим, а через десять минут уехала. Никакого мужа ни фига дожидаться не стала.

— Когда она уехала?

— В десять с копейками.

— То есть вполне могла укокошить нашу потерпевшую? — спросил Василий.

— Запросто, — кивнул оперативник, — находясь в соседнем номере… запросто.

— А чья она жена?

— Некоего Алешина. Он, кстати, о присутствии своей супруги в пансионате ничего не знает, что, впрочем, немудрено — он ее не видел.

— Что значит «не знает»? — удивился Василий. — Разве ты ему не рассказал, что она здесь была?

— Рассказал? — сделал большие глаза оперативник. — Мне что, больше всех надо? Я же не справочное бюро. Это они мне все рассказывали, а я слушал и вопросики задавал. Алешина, например, я спросил, когда он последний раз видел свою жену. Он разорался, в том смысле, что «а жена-то моя здесь при чем?». Я повторил вопрос, он сказал, что видел ее сегодня утром. Я говорю: «А вечером?» А он: «Как по-вашему, я мог видеть ее вечером, когда я был здесь?» Вот и все. Любопытный факт, согласитесь. Что ей, спрашивается, здесь делать по секрету от мужа?

— Подрастешь немножко, и я тебе обязательно расскажу, что обычно делают женщины по секрету от мужа, — пообещал Василий. — Ужас что делают! Стыд и срам.

— У меня серьезные сомнения, что жена Алешина приезжала сюда с подобными непристойными целями, — покачал головой оперативник. — Кстати, а вы намерены проинформировать гражданина Алешина о странном поведении его жены?

— Я вообще не намерен в ближайшие два дня общаться с теми, у кого алиби. Мне бы с остальными успеть разобраться. Так что означенного гражданина я допрошу позже и на своей территории. — Василий присел на кресло в холле коридора и жестом предложил остальным последовать его примеру. — Итак, кто еще вызывает особые подозрения?

— Натурально, тот, кто труп обнаружил, — почему-то рассмеялся молодой оперативник. — Только как вы его колоть будете, ума не приложу. Большой человек, слишком большой.

— Ты нашими проблемами голову не забивай, — одернул оперативника Василий. — Рассказывай, как дело было.

— Они сидели в ресторане. Сейчас, — оперативник раскрыл блокнот, — вот здесь те, кто с ним был. Всего пять человек. Разговаривали. Пришла администраторша, позвала Иратова к телефону. Тот сказал: «Что за фигня, куда это я пойду, пусть звонят по мобильному». Администратор сказала, что звонит Григорчук и очень просит подойти. Срочно. Иратов выругался, в том смысле, что пьяные бабы — горе для общества, но пошел. Поговорил по телефону — администраторша слышала, сказала, что разговор был не мирный, Иратов огрызался и вообще гневался. Потом он бросил трубку, заглянул в ресторан, сказал: «На секунду, мужики, что-то она там крутит» — и поднялся в номер Григорчук. Все. По его словам, он вошел в номер, а она уже мертвая.

— То есть через минуту-две он уже прибежал обратно? — уточнил Гоша. — Оглашая воздух характерными в такой ситуации криками?

— Нет, в том-то и дело, — усмехнулся оперативник. — То есть воздух он огласил, но позже. По его словам, он поднялся, постучал в дверь, ему не открыли, он поднялся к себе в номер, позвонил оттуда по телефону в номер Григорчук, та трубку не взяла, он опять спустился, постучал посильнее, и дверь открылась.

— Смешно, — мрачно заметил Василий. — А главное — правдоподобно. В первый раз ему не пришло в голову толкнуть дверь.

— Почему же — пришло, — оперативник хитро посмотрел на Коновалова. — Он уверяет, что и толкал, и дергал за ручку, и кулаками стучал, но дверь была заперта. А вот через пять минут оказалась незапертой.

— Елы-палы, странно это. — Василий задумался. — Очень странно. А ну-ка пойдем к этому сказочнику!

— Подожди, — остановил его Гоша, — у меня еще есть вопросы. Скажи, лейтенант, кто из наших двенадцати болтался в районе третьего этажа в тот период, когда Иратов поднимался к себе в номер?

— Про третий этаж не скажу, — на секунду задумавшись, ответил оперативник. — Потому как здесь никто никого не видел. Но после ухода Иратова из ресторана оттуда по очереди выходили Татьяна Ценз и Элеонора Симкина.

— Интересно. — Гоша повернулся к Василию — Как тебе кажется, милый мой, удушение подушкой — это ведь женский стиль? Мужики предпочитают удавку.

— Подушка — это унисекс, — отмахнулся Василий. — Она всем полам и возрастам покорна.

— Допустим. Хотя я считаю, что женщина, как существо более чувствительное и впечатлительное, предпочитает не видеть лица жертвы. Но ведь убийство могло произойти и до ухода Иратова из ресторана? — Гоша прошелся по холлу из конца в конец и присел на подлокотник кресла. — Могло?

— Так ведь она ему звонила, — растерянно промямлил оперативник.

— Пока он дошел из холла до стола, пока сообщил приятелям, что Григорчук его вызывает, — прикинул Гоша, — это минуты три. Можно успеть двух теток задушить. Умеючи-то.

— Вы правы, между прочим, — сказал оперативник. — Когда Иратов выходил из ресторана, он столкнулся в дверях с этим политологом Трошкиным, и они еще пару минут постояли и поболтали.

— Ладно, дружок, свободен. И напарника своего забирай. Теперь уж мы. — Гоша пожал оперативникам руки и каждому благодарно улыбнулся. Василий не удостоил младших товарищей такой милости и продолжал сидеть как истукан. Чутье подсказывало ему, что он еще нахлебается под завязку с теми выдающимися личностями, которых следовало внести в список подозреваемых.

— Знаешь что, Гошечка. — поднял он, наконец, понурую голову. — Я не верю в такие совпадения, как анонимка с предупреждением об убийстве и последующее убийство. Не верю.

— Теоретически возможно.

— Нет, здесь твои математические расчеты не годятся. А значит — одно из трех: либо автор анонимки и убийца — одно и то же лицо и ему зачем-то было нужно, чтобы во время убийства здесь были наши люди; либо автор анонимки действительно знал о предстоящем убийстве, но почему-то ошибся и подумал, что убивать будут Иратова; либо убийца почуял неладное и Иратова убивать пока не стал…

— …а решил придушить Григорчук — не уходить же с дела с пустыми руками, — подхватил Гоша. — Ну, уже настроился человек на убийство, уже приготовился, оделся соответственно…

— Напрасно ты веселишься. — Василий посмотрел на Гошу с угрозой. — Ой, напрасно.

— Вась, я тебе таких «либо — либо» целую кучу набросаю. И на каждое из них найду тысячу возражений. Например, по первому твоему тезису — совершать убийство, зная, что здесь переодетые менты, будет только полный отморозок или сумасшедший.

— О-о, ты здорово меня опроверг! — заорал Василий. — Просто класс. Мы-то, ясен пень, имеем дело с абсолютно нормальным человеком. Разве отморозок или псих будет душить женщину? Да никогда!

— Вась, прекрати уже орать, а? — попросил Гоша. — Голова от твоих воплей болит, честное слово. Теперь о том, что убийца что-то перепутал и не того замочил.

— Я этого не говорил! — Василий не внял Гошиной просьбе и продолжать вопить изо всех сил: — Я не говорил, что убийца перепутал жертвы! Что ты из меня идиота делаешь?! Я знаю твои штучки — завтра припрешься в управление и начнешь веселить народ: «Коновалов выдвинул потрясающую версию о том, что убийца просто не разглядел как следует свою жертву. А Иратов и Григорчук так похожи, так похожи, в темноте просто не различишь. Да и номера у них совсем рядом — у одного на четвертом этаже, у другой — на третьем». Я сказал, что автор анонимки не разобрался в планах убийцы, вот и все.

— Ладно. — Гоша в знак примирения похлопал Василия по коленке.

— Не приставай, — обиженно дернулся тот, — ты не в моем вкусе. Лучше вымани сюда Саню, а потом Леонида. Пусть расскажут, ежики зеленые, чем они тут занимались.

Глава 7

ДУНЯ

Дуня Квадратная односложно ответила на вопросы следователя, толком ничего не сказав. Во время убийства она находилась в бане в обществе более чем двадцати человек, то есть имела стопроцентное алиби, поэтому следователь Малкин разрешил ей уехать в любой момент. И она уехала немедленно.

Дуня очень спешила. Она понимала, что времени у нее совсем мало, и если она не успеет выполнить задуманное, то упустит потрясающий шанс.

Ей пришлось заехать домой за ключами от квартиры Григорчук и фонариком. К дому убитой она приехала уже за полночь. Ключи подошли идеально, и Дуня вздохнула с облегчением — качественно сделанная копия порой не только не хуже, а даже лучше оригинала. Проскользнув внутрь, Дуня прислонилась к стене и прислушалась. Не потому, что чего-то боялась, а так, по привычке. И совершенно явственно ощутила, что в темной передней, кроме нее, находится еще кто-то. Да, точно, она не только чувствовала это, но и слышала дыхание. Дуня, у которой горло перехватило от ужаса, замерла, а потом осторожно принялась нащупывать ручку двери. «Мне только надо резко нажать на нее и быстро выскочить на лестницу. Вот она, сейчас…» Спасительная ручка наконец нашлась, и, рванув ее на себя, Дуня вылетела на лестничную площадку.

Только оказавшись дома и заперев дрожащими руками дверь на все замки, Дуня обрела способность соображать.

— Очень интересно, — громко сказала она самой себе, — кому еще понадобились Светкины архивы? Значит, кто-то знал, что она…

…Сколько времени нужно на то, чтобы стать другим человеком? Скептики считают, что это вообще невозможно. Мечтатели говорят, что несколько лет. Дуне Квадратной удалось отменить себя прежнюю и создать себя заново за час пятнадцать. Ровно пять лет назад в половине четвертого дня она зашла в «Салон модных причесок» на Моховой и села в свободное кресло. Парикмахерша посмотрела на клиентку с тоской и обреченно спросила:

— Что делать будем?

Больше всего парикмахерша боялась ответа: «Что посоветуете». Потому что из такого чучела при любых стараниях ничего хорошего не сделаешь, а за плохое придется отвечать. Ответ Дуни удивил и обрадовал ее одновременно:

— Чем хуже, тем лучше. Постарайтесь, чтобы пострашней.

У парикмахерши загорелись глаза, и она на всякий случай переспросила:

— Можно экспериментировать?

— Можно, — ответила Дуня басом. — Даже нужно.

В течение последующих сорока минут парикмахерша, истекая творческим экстазом, работала ножницами и бритвой, время от времени спрашивая то ли себя, то ли странную клиентку:

— Затылочек еще подбреем?.. Справа оставим длинную прядь?.. В три цвета покрасим?..

Дуня кивала. Через час пятнадцать работа была закончена. Результат потряс всех посетителей салона. Тишина, которая воцарилась в зале, была бы гораздо уместней на похоронах.

— Да-а, — протянула пожилая дама в бигуди после того, как Дуня, тяжелой поступью проследовав к двери, закрыла ее за собой, — такого я еще не видела. За что вы ее так?

— Было за что, — плотоядно усмехнулась парикмахерша. — Кто там следующий?

Очередь испуганно шарахнулась в сторону — желающих отдаться именно этому мастеру не нашлось.

А Дуня вышла на улицу, полной грудью вдохнула осенний воздух и со словами: «Ну вот и началась новая жизнь», отправилась в редакцию еженедельника «Политика».

Отныне Дуня Квадратная не только прекратила бесплодную борьбу с недостатками внешности, а, наоборот, приняла мужественное решение начисто избавиться от Достоинств и искоренить в себе остатки привлекательности, если допустить, что они были.

— Фотомодели из меня может уже не получиться, — объясняла она сослуживцам. — Для девочки на шаре я старовата. И вообще бесполезно искать нефть на месторождении олова. Я устала объяснять, что внутри — белая и пушистая. А сказка об Аленьком цветочке — вранье на постном масле. Чудовище должно быть чудовищем, и нечего претендовать на роль прекрасной принцессы. Раз дал бог такие ноги, руки и грацию, значит, нужно к ним приспособиться.

Тогда-то она и взяла себе псевдоним Дуня Квадратная, стала носить галифе на синтепоновой подкладке, отчего ее могучие бедра стали еще пышнее, сменила туфли на мужские ботинки с широкими клоунскими носами и даже пыталась пользоваться мужским одеколоном, но потом все же пожалела себя и перешла на духи.

Новый имидж придал ей решительности и уверенности в себе. Она вдруг вырвалась из липкой унизительной зависимости от мужчин, ей больше не надо было из кожи вон лезть, чтобы им понравиться. И оказалось, что НЕ нравиться даже приятно. Тяжело переносить равнодушие, пренебрежение, беглые скучные взгляды. А вот находиться в центре внимания — очень здорово. В глубине души Дуне было жалко расставаться с девичьими надеждами, но слишком просто было бы трактовать ее победу над собой как месть обиженной женщины. Мстить всем без разбора могут только сумасшедшие, а Дуня была в здравом уме. Просто теперь она мерилась силами с теми, кто раньше и не плюнул бы в ее сторону, и чувствовала себя сильнее их, таких благополучных и могущественных.

Да, она много лет мечтала стать красивой, но не для того, чтобы любоваться на себя в зеркало, а для того, чтобы обрести власть над мужчинами. Теперь такая власть у нее была, и никаких женских чар не понадобилось.

Власть — штука ужасно приятная, и Дуня ни за что не хотела ее упускать. И она вкалывала изо всех сил, прекрасно понимая, что ее сила напрямую зависит от ее популярности. Ее боятся, пока она — звезда. Поэтому Дуня могла часами читать документы, касающиеся жизни интересующих ее политиков; она ездила в богом забытые деревни и города — на родину своих героев, и опрашивала там их родственников и соседей; она карабкалась по крышам и заглядывала в окна; она подслушивала и подсматривала, рылась в чужих столах и нанимала хакеров, которые взламывали для нее компьютерные сети и добывали оттуда нужную информацию.

Она смертельно уставала, но была счастлива, потому что равных ей не было. Будь у нее волшебное говорящее зеркальце, у которого можно было бы спросить: «Я ль на свете всех страшнее? (в смысле — меня ли больше всего боятся?)?», ответ всегда был бы однозначно утвердительным: «Ты, конечно, спору нет…»

Так было до начала этого года. Но однажды серым январским утром Дуня сидела на собственной кухне, пила кофе, листала газеты и выписывала полезную информацию. Последним в стопке лежал почти ненужный ей из-за своей «женскости» и неполитической направленности еженедельный журнальчик «Секс-мода». Дуня и купила-то журнал неизвестно почему, так, за компанию. Она чуть не отложила «Секс-моду» в сторону, но все полезные газеты кончились, а в чашке еще оставался недопитый кофе.

Дуня вяло открыла журнал, перелистнула несколько страниц и вдруг увидела знакомое лицо. С фотографии на нее испуганно глядел вице-спикер Госдумы Егор Мужкин, тот самый Мужкин, над разоблачением которого Дуня билась уже третий месяц. Парламентарий отличался особой осторожностью и хитростью и, совершая множество неблаговидных поступков, умел виртуозно путать следы и прикрываться. Он прикидывался ангелом, благодетелем и отцом родным российского народа, к тому же активно эксплуатировал свое обаяние и приятную наружность и снискал-таки любовь и уважение широких кругов электората. Политик-милашка, политик-симпатяга, свой парень — это то, что видели и признавали все. А про подводную часть айсберга по фамилии Мужкин, про его темные делишки и грязные помыслы никто и не догадывался. Тем интереснее было Дуне идти по следу и выводить его на чистую воду. Материал об истинном облике Мужкина стоял в плане ближайшего номера «Политики». Главный редактор Алешин аж подпрыгивал, до того громкая и яркая предстояла сенсация. Свежий номер «Политики» должен появиться в продаже и у подписчиков завтра, а сегодня, значит, про Мужкина нечто сенсационное опубликовала «Секс-мода»…

В том, что в «Секс-моде» напечатано что-то сенсационное о Мужкине, сомневаться не приходилось — слишком красноречивой была иллюстрация к тексту: вице-спикер прижимал к себе голую женщину с такой нечеловеческой силой, что, казалось, она вот-вот лопнет.

Автор коллажа, мастерски соединивший Мужкина с голой бабой, заслуживал высокой похвалы — читатель вряд ли отличит эту картинку от настоящей фотографии, настолько натурально получилось.

Статья называлась: «Извращенец, конечно, но милый…», а подзаголовок гласил: «В постели вице-спикера мне довелось провести шесть ночей, и каждый раз он придумывал что-нибудь новенькое». А далее следовал подробный рассказ о том, как Мужкин соблазнял девушку, назвавшую себя Машей Резвушкиной, и как он вел себя во время их интимных встреч, на которые, как явствовало из повествования, она сразу и с готовностью согласилась.

Просидев в оцепенении около часа, сильная женщина Дуня Квадратная собрала волю в кулак и заставила себя не впадать в депрессию. Да, жалко трех месяцев работы; да, украли сенсацию; да, на ее материал про Мужкина уже не обратят особого внимания; да, все будут говорить только о «Секс-моде», но стоит ли опускать руки из-за одного случайного провала? Ну, переспала какая-то бодрая журналисточка с Мужкиным, ну поделилась с обществом своими впечатлениями… Самое обидное, что на одной чаше весов оказались женские прелести этой Маши, а на другой — Дунин профессионализм, и Машина чаша перетянула. Она сделала свою сенсацию шутя, без труда, без напряга, даже получая удовольствие. А Дуня работала не покладая рук и проиграла. Несправедливо, нечестно.

Но общей ситуации подобная случайная накладка не меняет. Поговорят неделю, другую и забудут. Сенсации долго не живут и быстро надоедают. Надоест и эта. И вот тут Дуня предложит миру новую, потрясающую, сногсшибательную. Кто там у нас на очереди? Губернатор Троепольский!

…Через месяц материал о Троепольском стоял в номере. На редколлегии Дуне аплодировали и осыпали восторженными комплиментами, а Алешин даже поцеловал ее в макушку.

Дуня возвращалась с работы счастливая. Ее слегка знобило от предчувствия завтрашнего успеха — привычное состояние накануне выхода очередного шедевра. Завтра свежий номер «Политики» будут рвать из рук, о ее статье скажут во всех телевизионных и радиообзорах прессы…

На входе в метро Дуня задержалась у газетного развала. Выбрав десяток газет, она достала кошелек и вдруг обратила внимание на необычную суету вокруг продавца. Народ как бешеный хватал «Секс-моду».

— Эротическая периодика пользуется успехом? — усмехнулась Дуня, протягивая продавцу деньги. — Все-таки озабоченный у нас народ.

— Так там Резвушкина, — пояснил продавец. — Оно и понятно.

Дуню поразило, КАК он произнес фамилию развратной журналистки. Будто всем давным-давно известно, кто она такая; будто она признанный авторитет и знаменитость, а вовсе не случайная авантюристка.

— Да? — Дуня, преодолевая брезгливость, взяла в руки «Секс-моду». — И о ком на этот раз?

— О губернаторе Троепольском, — с готовностью ответил продавец.

У Дуни потемнело в глазах. Она почувствовала себя в пасти огромного чудовища, которое медленно и смачно пережевывает ее, наслаждаясь хрустом Дуниных костей.

Ей уже не было жалко очередной сенсации, выброшенной на помойку. Ей стало страшно. Кому и зачем нужно все время перебегать ей дорогу? Кто такая эта Резвушкина и что плохого сделала ей Дуня?

Через час Квадратная тяжелым широким шагом шла по коридору редакции «Секс-моды». Ее узнавали, здоровались, но сразу отступали — выражение Дуниного лица не располагало к беседам.

С Норой Симкиной, главным редактором «Секс-моды», Дуня была знакома давно. В свое время Симкина активно зазывала Квадратную в «Секс-моду», предлагала ей вести рубрику для некрасивых женщин. Что интересно — Дуню такое предложение ни капельки не обидело, и отказалась она потому, что женская тема ее совсем не интересовала.

— Не мое это, — сказала она тогда Симкиной. — Я… как бы сказать точнее? Наверное, я уже не женщина никакая.

…Симкина выслушала Дуню внимательно и согласилась, что дело не чисто.

— Скорее всего, — предположила она, — тебе мстят. Кто-то из тех политиков, о ком ты писала. Догадаться, кто у тебя следующий в очереди, проще простого. Ты ведь собираешь материал достаточно открыто — ходишь, спрашиваешь, ездишь по местам их золотого детства.

— Нора, я не стала бы грузить вас своими проблемами, — Дуня мрачно закурила, — если бы эта Резвушкина печаталась не у вас. Но ее публикуете вы. Скажите мне, кто она, я прошу только об этом.

Нора отвела глаза.

— Дунь, открою тебе страшную тайну — я ненавижу эту Резвушкину. Она мне отвратительна. Но ты, как человек деловой и трезвомыслящий, не можешь не понимать, что для нашего американского хозяина Резвушкина — подарок судьбы. Тираж разобрали за два часа, мы сейчас допечатываем. И все равно я бы тебе ее с удовольствием сдала, но… Ее знает только Григорчук, знает и никому не показывает. Попробуй с ней договориться, попроси, чтобы она не перебегала тебе дорогу. Кобелей, что ли, мало на политическом Олимпе? Поделите сферы влияния, и все дела.

— Вы серьезно, Нора? — мрачно усмехнулась Дуня. — Просить Светку об одолжении? Вы же прекрасно понимаете, что ничего не выйдет.

— А ты попробуй, — посоветовала Нора. — Откажет, почти наверняка откажет. Но здесь важно — как. Если отстраненно и равнодушно, это одно. А если радостно и азартно, то значит, что это она начала на тебя охоту.

Дуня понимала, что Нора права. И еще Дуня твердо знала, что если она не найдет Резвушкину, то сойдет с ума. И впервые за много лет она заплакала.

— О господи! — Нора засуетилась, налила стакан воды, всунула в руку Дуни бумажный носовой платок. — О господи… Знаешь, у нас подписан контракт с Резвушкиной на тридцать три статьи. А потом планируется выпуск книжки «Тридцать три моих любовника». Единственное обстоятельство, которое может тебя обнадежить, — жертв Резвушкиной ровно тридцать три. Не более.

— Глупости, — всхлипывая, пробормотала Дуня. — Потом появится книжка: «Еще тридцать три любовника».

Нора вынуждена была согласиться.

Более-менее приведя себя в порядок, Дуня отправилась к Григорчук. Та, как всегда, вела себя стервозно и норовила побольнее укусить:

— Что, конец твоей небесной славы? А тебе мало? Да? Мало? Считаешь, недостаточно ты крови людям попортила? Завидки берут?

Дуня стоически терпела, на откровенное хамство отвечала печальными улыбками и просила только об одном: нельзя ли не вытаптывать ее лужайку? Нельзя ли спросить у таинственной Резвушкиной, зачем она все время мешает ей?

Григорчук мерзко хохотала:

— А полы тебе не помыть, Дуняша? А то ты скажи только, мы зараз. Да мне плевать, мешает она тебе или нет. Твоя проблема, не моя. Я за Резвушкиной два года гонялась, я ее, считай, вырастила, выпестовала, она, если хочешь знать, мой звездный час. А уж то, что вы с ней одних и тех же мужиков выбираете, меня волнует мало. Банально мыслите, значит. Да и жанр ты неправильный выбрала — журналистское расследование, фу, какая скука. Ты бы лучше, пока не поздно, пе-ре-ква-ли-фи-ци-ро-ва-лась. Ты у нас девчушка хоть куда, красавица, вот и бери пример с Резвушкиной.

Дуня вынесла все насмешки и гадости, но, выйдя от Григорчук, твердо пообещала закрытой двери:

— Хорошо, Светик, пеняй на себя. Сама нарвалась.

Дуня вернулась к Норе, но уже не в плаксивом, а в боевом настроении.

— Мне надо обыскать ее кабинет, — сказала она. — Где-то у нее хранятся координаты ее авторши.

Нора неожиданно легко согласилась:

— Завтра. У нас не воруют и потому не принято запирать кабинеты в течение дня. Приходи во время редколлегии, у тебя в запасе будет целый час.

Обыск кабинета ничего не дал, зато Дуня стала обладательницей ключей от квартиры Григорчук. Дуня самым наглым образом вытащила их из ее сумки и, пока шла редколлегия, успела сбегать в ближайший металлоремонт и сделать дубликат.

Теперь оставалось дождаться удобного момента и навестить Светку дома. В ее отсутствие, разумеется.

Глава 8

АЛЕКСАНДРА

Сегодня у меня своего рода юбилей. Прошел ровно год, как мы расстались с Валерой Синявским. Сцена расставания могла бы быть и поприятней, если бы ею не руководил Вася Коновалов, а уж он-то сумел придать действию и накал, и драматизм. Говорят, Синявский потом три месяца не мог избавиться от нервного тика, а общим знакомым объяснял свой недуг тем, что я наняла бандита, который покушался на Валерину жизнь и честь. Синявскому не понравилось, что Вася схватил его за шиворот, обозвав при этом недобитой вошью и сморчком пупырчатым. Валера, конечно, с такой постановкой вопроса не согласился и счел, что задето его человеческое достоинство. Испорченные слушатели, наши общие знакомые, в ответ на горестные рассказы Валеры о поруганной чести, цинично ухмылялись, в их глазах загорался огонь нездорового любопытства, а многие, смущенно кашлянув, требовали подробностей поругания.

Нет, я категорически против рукоприкладства. Более того, я была возмущена Васиным поведением. Но последующее Валерино нытье и судорожные рыдания на плече каждого встречного мне тоже не понравились. По-моему, мужчина не должен хвастаться тем, что его побили и обозвали.

Поэтому, когда он позвонил мне неделю назад и напомнил про «знаменательную дату», я первые пять минут разговаривала с ним сухо и официально, но потом чего-то расчувствовалась, жалость взяла верх, и Синявский с легкостью вырвал у меня обещание поужинать с ним в субботу вечером, то есть сегодня.

Надо признать, Валере Синявскому всегда удавалось меня разжалобить. Если бы не этот его талант, наши отношения прекратились бы, не успев начаться. Дело в том, что Валера не мог похвастаться терпимостью и вниманием к чужим привычкам и нравам. Ему казалось, что он все делает правильно, а тот, кто делает по-другому, соответственно, неправильно. В те тяжелые месяцы, когда мы совместно снимали небольшую квартирку на окраине Москвы, мне казалось, что Синявский состоит из одних претензий и что он вынудил меня переселиться в такую даль специально для того, чтобы вдоволь надо мной поиздеваться. Получалось у него это поистине виртуозно. Он умудрялся часами гонять меня по квартире, все время находя в разных ее уголках тот или иной беспорядок.

— Что это такое?! — кричал он из передней, как только я усаживалась за стол в кухне с надеждой выпить кофе, причем ужаса в его голосе было столько, что я безропотно срывалась с места и неслась к нему, ожидая увидеть, как минимум, хладный труп или догорающий бикфордов шнур, привязанный к пачке динамита.

Выяснив, что до экстаза его довела моя куртка, брошенная на табуретку в передней, я полчаса выслушивала упреки и нравоучения, а кофе между тем остывал.

— Куда ты их дела?! — кричал Синявский тридцатью минутами позже, именно тогда, когда я залезала в теплую ванну с целью поблаженствовать и расслабиться.

И я, шлепая мокрыми ногами по линолеуму и оставляя за собой неглубокие, но большие лужи (которые чуть позже также становились предметом внутрисемейных разборок), неслась на его зов, чтобы выяснить, кого ищет Синявский.

Наверняка на свете есть немало девушек, которым понравилось бы носиться целыми вечерами за красавцем и умником Валерой Синявским и отвечать на его глубокомысленные вопросы, но я не из их числа. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как огрызаться, устраивать сидячие забастовки, делать вид, что не слышу обращенных ко мне вопросов, и изображать умирающего лебедя, чрезвычайно утомленного непомерными притязаниями. Но Синявский не сдавался. Его запросы росли и становились все более наглыми. Он, например, искренне полагал, что, приняв успокаивающую хвойную ванну, я, вместо того чтобы плавно переползти из нее в постель и предаться чтению хорошей книжки, должна, вооружившись щеткой и чистящим порошком, приступить к уборке и тщательно отчистить стенки ванны от налета хвойного экстракта. А заодно и протереть пол в ванной. И лишь потом идти читать, смотреть телевизор или спать. Если он прав, то зачем, спрашивается, я расслаблялась в любимом хвойном растворе? На мой вопрос, что такого случится, если я помою ванну завтра, Синявский выпучивал глаза и с ужасом вопрошал:

— А до утра она останется грязная?!

Поскольку я точно знала, что до утра ее никто не увидит, то вывод напрашивался сам собой: страдания неодушевленной чугунной посудины он ставил превыше моих.

То же творилось и с грязной посудой. Когда я после ужина расслабленно забиралась в кресло с намерением покурить и попить чаю, Синявский всякий раз напоминал мне, что посуда еще не вымыта. Ну и что? Кто сказал, что тарелки следует мыть немедленно после еды? Синявский сказал! И сдвинуть его с этой мысли не мог никто: «Убери со стола, помой посуду и кури на здоровье». При этом Валера не стоял на месте, а стремительно развивался. Я боялась, что еще немного, и он захочет, чтобы я мыла посуду во время обеда или ужина: закусил салатиком — помыл тарелки; съел суп — опять бегом к раковине; закончил с бифштексом — опять туда же.

Иными словами, наблюдалось коренное несовпадение жизненных установок: я считала, что жить надо так, как приятно, удобно, комфортно и интересно, а Синявский считал, что жить нужно правильно, упорядоченно и размеренно.

Сами понимаете, договориться такие разные люди не могут. И вот в один прекрасный день, когда мы с Васей расследовали дело об убийстве бизнесмена Гарцева[1], Синявский не вовремя попался Васе под горячую руку. Момент и вправду был напряженный — за мной гонялись бандиты, число трупов росло, расследование топталось на месте, короче, Вася был расстроен. Нет, я его не выгораживаю, я просто хочу сказать, что не надо было Валере попадаться Васе на глаза. Увы, капитан Коновалов не сдержался.

С тех пор прошел год. И вот Синявский позвонил и уныло предложил «отметить день нашей последней встречи». Заметьте, как элегантно сформулировал. Не день конца нашего романа и не день начала нашей сепаратной жизни, а день последнего свидания. Высоко? Высоко. И я сама предложила ему вечер субботы. Кто ж знал, что произойдет убийство и мне придется торчать в «Роще» до утра понедельника?

Дозвониться Синявскому с тем, чтобы перенести встречу, мне не удалось — дома его не было, а его замечательной мамочке я не стала бы звонить даже под дулом пистолета. Просто не приехать — тоже не вариант. Во-первых, Валеру жалко, а во-вторых, любая необязательность всегда доводила его до исступления. Я уже не говорю о его общеизвестной злопамятности.

Сидя в баре и попивая кофе, я мучилась над решением неразрешимой задачи и все больше впадала в меланхолию. Вася, конечно, молодец и, как всегда, здорово устроился. В интересах дела он записал меня в число подозреваемых, пустил «утку», что меня видели в районе третьего этажа между десятью и половиной одиннадцатого, рассказал «по секрету» болтливой администраторше о том, что у меня с убитой был страшный конфликт, почти драка. Козел Алешин, кстати, это подтвердил. Короче, из меня сделали кровожадного монстра, хладнокровно убивающего всех своих обидчиков, и официально запретили покидать пансионат до понедельника. Теперь все участники семинара провожают меня любопытно-настороженными взглядами, а администраторша шарахается от меня как от чумы и на всякий случай ходит с перочинным ножиком в кармане. Наивная женщина! Разве ножиком от меня защитишься?

Появление у стойки бара Трошкина меня не обрадовало — меньше всего сейчас я была склонна к светской беседе.

— О чем грустим? — весело спросил он. — Не требуется ли гуманитарная помощь?

— А вы меня не боитесь, Александр Дмитриевич? — ласково улыбнулась я. — Я же возглавляю список подозреваемых в убийстве?

— Как вам сказать? — Трошкин посмотрел по сторонам. — Место людное, вы — без подушки, у меня — пистолет в кармане. Нет, не боюсь.

— Ну-ну, — зловеще протянула я. — Наше дело предупредить. Потом не жалуйтесь.

— К тому же, — беспечно продолжил Трошкин, — не вы одна в списке подозреваемых, я тоже там. Так что не надо так уж задирать нос. Нас много, и все мы страшные. И если вы грустите по этому поводу, то…

— Нет. Мне просто очень надо уехать, а нельзя, — зачем-то призналась я.

— Нельзя? Почему? — удивился Трошкин.

— Здрасьте! Нам же всем велено жить здесь до понедельника.

— Жить — да. Но так вот, чтобы и носа отсюда не высовывать, — такого договора не было, — возразил он.

— У вас не было, а у меня был. Вы видели этого страшного оперативника? Коновалов, кажется. Зверь, а не человек. Он так скрежетал зубами во время разговора со мной, что у меня до сих пор в ушах скрипит. — Я поежилась, изображая, как мне неприятно вспоминать про Васю.

— Да, мерзкий тип, — согласился Трошкин. — Одно утешает, что тупой. А раз тупой, то его и обмануть легко.

— Да? — Я с надеждой подалась вперед. — А как?

— Тихонечко спускаемся в баню…

— Там моемся…

— Нет. — Трошкин засмеялся. — Оттуда есть запасный выход в парк. Садимся в автомобиль, вы прячетесь под курткой, я — за руль, и через десять минут мы на свободе. И не благодарите меня, такой пустяк, мне будет неловко.

У меня и в мыслях не было его благодарить, однако после последней реплики я ударилась прямо-таки в кликушество: и родненьким называла Трошкина, и благодетелем. Когда же я, наконец, успокоилась, он предложил мне зайти в номер, переодеться и ждать его у входа в баню.

— Хорошо, я постараюсь одеться как-нибудь так, чтобы меня не узнали, — пообещала я.

— А я? Как я вас узнаю? — таинственным шепотом спросил он.

— В правой руке я буду держать веник, а в левой — тазик. Кстати, как я попаду обратно в пансионат?

Трошкин не растерялся:

— Точно так же. За кого вы меня принимаете, Александра? Могу ли я бросить девушку в темном лесу одну? Отвезу вас в Москву, а потом в лучшем виде доставлю сюда.

— Но я пробуду там часа два, — с угрозой произнесла я.

— Какое совпадение! У меня тоже в Москве дело на два часа! — обрадовался Трошкин. — Так что вперед, собирайтесь.

План удался, и через полчаса мы уже въезжали в Москву. Я старалась не думать о том, что будет, если Вася обнаружит мое отсутствие. Трошкин, надо отдать ему должное, всю дорогу старался отвлечь меня от мыслей о разъяренном капитане — он рассказывал мне о своем фонде «Наша демократия», о нуждах народа, о планах реформирования экономики и о многих других полезных вещах.

У ресторанчика, где была назначена наша встреча с Синявским, Трошкин галантно распахнул мне дверь и громко спросил, хитро косясь на поджидавшего меня Синявского:

— В котором часу подавать машину, Александра Дмитриевна?

— В девять, голубчик, — на ходу бросила я и устремилась к другу Валере с широкой улыбкой.

Синявский затравленно наблюдал за нами.

— Теперь ты ездишь на «Мерседесе», — кисло констатировал он. — Вот время-то летит.

— Ах, это? — рассеянно ответила я. — Нет, это служебный. А так-то у меня небольшой джипчик. Знаешь, надежнее и безопаснее.

— Служебный? — Синявский совсем скис. Еще бы! Во время нашего совместного проживания излюбленной темой Валеры была моя полная профнепригодность. „Из тебя никогда не получится ничего путного, — внушал он мне, — при твоем отношении к порядку и при твоей несобранности. Тебе задурили голову дурацкими комплиментами, что ты талантливая, многообещающая, такая-сякая. Нет, карьера и сопутствующие ей деньги даются только добросовестным, усидчивым и аккуратным. Ни того, ни другого, ни третьего у тебя нет. Так что быть тебе всегда корреспондентом с маленькой зарплатой».

С чего он взял, что меня привлекает карьера? Но, когда Валера начинал каркать и пророчить мне вечную нищету, я обижалась. Сейчас мне представился случай щелкнуть его по носу и разом опровергнуть все его дурацкие пророчества, и грех было этим не воспользоваться. Пусть поздновато, но, возможно, он меньше крови попортит следующей своей возлюбленной.

— А где ты работаешь? — якобы безо всякого интереса спросил он.

— По-прежнему в «Курьере», — сказала я таким тоном, чтобы он сразу догадался: я что-то скрываю. — Меня повысили, ты слышал?

Синявский кивнул.

— Я теперь обозреватель.

— Не хочешь же ты сказать, что «Курьер» возит своих обозревателей на «Мерседесах» с водителями? — уличил меня умный Валера. — Ну? Не вешай мне лапшу на уши.

Я смущенно потупилась, немножко поломалась и, наконец, призналась:

— Еще я… только ты никому не говори, это левые дела, понимаешь? Халтура. Так вот, я — руководитель аналитической группы фонда «Наша демократия» и одновременно глава избирательного штаба Трошкина.

— Ты?! — в ужасе ахнул Синявский. — Ты?!

Бедный Валера. Он столько раз говорил мне, что кроме бойкого пера у меня ничего нет и что особые трудности у меня с аналитикой: «Ты пишешь не думая, потому что думать ты не умеешь».

— Я понимаю, ты вряд ли одобришь мой выбор. Есть места и получше. Но они так долго меня упрашивали… — Я вздохнула и посмотрела на Синявского виновато. — Ладно, хватит о делах. У нас сегодня интимная дата, давай праздновать.

Ужин прошел в гнетущей атмосфере. Синявский молчал, бросал на меня мрачные взгляды, в которых читалось только одно: «Как же так? А где же справедливость?» — и обиженно сопел. Поэтому когда через два часа Трошкин бодро посигналил под окном, я с облегчением попрощалась с Валерой и со словами: «Не провожай меня, не надо, только лишние переживания» — помчалась к машине.

На обратном пути Трошкин продолжил рассказ о русском народе и его нуждах, а я с некоторым содроганием думала о том, что же Синявский теперь наплетет нашим общим знакомым, и терзалась угрызениями совести: за что я так Валеру? Он ведь, в сущности, неплохой, просто зануда и эгоист, но не убийца же, в самом деле.

Перед въездом на территорию пансионата я привычно спряталась под шикарную куртку Трошкина, и рассказ о страданиях родной страны дослушивала из-под нее в несколько приглушенном варианте. На самом интересном месте (кажется, речь шла о социальном обеспечении сельских жителей) Трошкин вдруг прервался на полуслове, машина резко затормозила, и я больно ударилась ухом о спинку переднего сиденья. Высунув нос наружу, я вежливо спросила, можно ли мне уже выходить из подполья. Ответил мне не вежливый галантерейный Трошкин, а грубый Коновалов:

— Можно, гражданка, можно.

— Незаметно удрать не получилось, — мрачно крякнул Трошкин. — Хотели как лучше, а получилось, что я вас подвел, Саша.

— Вы-то здесь при чем? Я же сама попросила вас… то есть пожаловалась вам… ну, в смысле, что это была моя инициатива.

— Иными словами, вы не сердитесь на меня? — бодро поинтересовался Трошкин. — Нет?

— Нет.

— Тогда, как только закончите с неприятными делами, — Трошкин выразительно посмотрел на Васю, — приходите в бар на чашечку кофе. Жду вас там.

Я вылезла из машины, поблагодарила за приятную прогулку и побрела на заклание. Вася, само собой, сопровождал меня, корча свирепые рожи.

Как только мы вошли в холл, Вася кровожадно облизнулся и громко спросил:

— Где вы были, гражданка?

Со всех сторон на нас смотрели любопытные. Куда ни плюнь, всюду глаза, глаза, глаза. Нужно будет предложить какому-нибудь молодому дизайнеру оформительскую идею: стены, состоящие из глаз — маленьких, больших, круглых, раскосых, голубых, карих, но все должны быть напряженно-любопытными. Панно может называться: «Я не одинок».

Вася никогда меня не щадил и на публике всегда вел себя особенно безобразно.

— Вам, милая моя, запретили покидать территорию пансионата, — констатировал он. — Где вы были?

— Уезжала по делам, — высоко подняв голову, ответила я. — По срочным.

— Хотелось бы узнать — по каким делам? По каким таким делам втихаря удирают те, кого подозревают в убийстве? Рассказывайте, гражданочка.

— Здесь? — Я гордо оглядела прячущихся по углам зрителей. — При всех?

— А что? — Вася мерзко прищурился. — Ваши дела не слишком приличны?

— Мне нужно было срочно ограбить банк, — громко сообщила я всем. — Наручники надевать будете? Нет? Тогда куда прикажете проследовать?

Как только дверь кабинета директора пансионата закрылась за нами, Вася расслабленно плюхнулся в кресло и радостно спросил:

— У меня получается?

— Что? — не поняла я.

— Быть злым ментом? Не любить тебя? Придираться?

— Можно подумать, у тебя хоть раз получалось быть добрым ментом и не придираться ко мне, — горько вздохнула я. — Так ты все это делаешь специально?

— Конечно! — Вася принялся почесывать пузо, что всегда свидетельствовало о его хорошем настроении. — Конечно. Пусть все думают, что я тебя обижаю и что ты у меня — главный подозреваемый. Давай, рассказывай про своего Трошкина. Что ты из него вытянула?

Только я раскрыла рот с намерением рассказать о любви Трошкина к народу, как за дверью послышались крики, топот и прочие тревожные звуки. А через пару секунд дверь распахнулась, и в комнату ввалился Леонид.

— Убили кого? — безжизненным голосом спросил Вася.

— Принимаю ставки! — радостно выкрикнул Леонид. — Кого?

— Иратова? — Я медленно опустилась на стул.

— Нет!

— Трошкина? — предположил, как мне показалось, с надеждой добрый Вася.

— Нет!

— А кого?! — спросили мы хором.

— А никого! — Леонид расхохотался и почему-то погрозил нам пальцем.

— Дурак! — Вася разозлился. — Что ты мне здесь нервы треплешь? Не хватало только второго убийства прямо у нас под носом. Нашел повод для шуток!

— Не убили, но пытались, — объяснил Леонид. — И вам ни в жизнь не догадаться, на кого покушались. Ставлю сто против одного.

— На кого?! — требовательно крикнул Вася, направляясь к двери.

— Подсказываю — довольно противный тип.

— Тоже мне подсказка! — возмутился Вася. — Здесь других нет, в кого ни стрельни, попадешь в противного.

— Ранили?! — вмешалась я.

— Бог с тобой! — Леонид посмотрел на меня сердито. — Даже не задели.

— В кого? В кого стреляли?

— Не стреляли, а пытались взорвать. Счастливая жертва — некто Ценз Дмитрий Семенович. — И Леонид опять расхохотался.

Я вздохнула:

— Действительно, противный. Кому только он мог понадобиться?

— Сиди здесь и жди, — приказал Вася. — Мы быстренько метнемся на место происшествия, а затем продолжим разговор.

— Нет! — Я вцепилась Васе в руку. — Я тоже хочу посмотреть.

— Ладно, но только из толпы, — сжалился он.

Осмотр места происшествия занял у оперативников около часа. Собственно, осматривать там было почти нечего, если не считать треснувшего зеркала и нескольких разбитых бутылок в баре. Причем по одной версии бутылки смело взрывной волной, а по другой, более правдоподобной, их сбил бармен, испугавшись взрыва. Нет, не взрыва — взрывчика.

Действительно, сработало самодельное взрывное устройство очень малой мощности, как пошутил Гоша, — грамма полтора в тротиловом эквиваленте. Ценз уверял, что его спасла массивная дубовая скамейка, под которую неизвестные злоумышленники спрятали сумку с бомбой. Скамейка приняла весь удар на себя, и Цензу уже ничего не досталось, если не считать панического страха и тяжких моральных страданий. Впрочем, Гоша сказал, что если бы Ценз сидел на картонной коробке, то и в этом случае ему ничего бы не перепало. Хлопушка! Легкий поплавочный фугас.

Ценз зашел в ресторан, где в гордом одиночестве ужинал Трошкин. Ценз подсел к столику политолога, заказал себе супчик, а Трошкин любезно предложил выпить по рюмашке. Бабахнуло тогда, когда Трошкин встал и подошел к бару.

Осмотрев слегка поврежденный ресторан, мы опять спустились в Васины апартаменты.

— Ценз… — вслух размышлял Вася. — Хотели напугать чувачка, ежу понятно. Удалось. Кстати, что ты про него знаешь?

— Он муж Татьяны Эдуардовны.

— И все?

— Нет. Еще он надутый козел, дурак и циник. И главный редактор вздорной газетки «Слово и дело». Дрянь редкая.

— Газетка-то вздорная, — возразил он мне, — но все ее читают.

— Не все! — Я возмутилась совершенно искренне. — Не все! Я не читаю. И мама моя не читает.

— Вот вас таких двое, — посчитал Вася, загибая пальцы. — Все остальные — читают.

— Да, — я вынуждена была согласиться, — тираж действительно очень большой.

— А чем тебе не нравится газета Ценза? — На пороге кабинета стоял Гоша. В отличие от Васи он выглядел усталым и несчастным.

— Гош, а что там может нравиться? — по-моему, очень понятно объяснила я. — Сплетни, грязь, клевета, расчлененка.

— Ты с ним знакома? — Гоша вошел наконец внутрь и закрыл дверь. — С Цензом?

— Ну… так, поверхностно. Год назад он звал меня работать к себе. Я пришла, покрутилась у них в редакции несколько дней, насмотрелась, наслушалась всего. Тошнило меня потом две недели.

— Две? — уточнил Вася.

— С половиной! — рявкнула я.

— То есть недоброжелателей у него немало, — подвел итог Гоша. — Он всем гадит. То есть его газета. Пишет обо всех гадости.

— Да. — Я подумала, посчитала и пришла к выводу, что десятков семь недоброжелателей только из числа очень влиятельных людей у Ценза имеется. — Замучаетесь проверять.

— А мы и не собираемся, — радостно сообщил мне Вася. — Не убили? Не убили. Пусть катится ко всем чертям. Вот когда убьют, тогда пусть обращается.

— Не-ет, Васечка, он с тебя не слезет, — злорадно заспорила я. — Он тебя будет каждый день полоскать на страницах своей газетенки, пока ты ему в зубах не приволочешь убивца.

— Пусть. Я газет не читаю. — Вася начинал пугать меня своей беспечностью.

— Зато твое начальство читает, — я все еще пыталась вернуть ему чувство реальности. — И уж оно тебя…

— Нет. — Вася широко улыбнулся. — Прошли те времена. Теперь все наоборот. Написали о человеке гадость в газете — честь ему и почет в родном учреждении. Обозвали его бандитом — орден и денежное пособие. Где ты была, радость моя?

Подобные резкие переходы были в Васином стиле.

— С Трошкиным ездила в Москву.

— Зачем? — Вася смотрел на меня внимательно и уже не был таким душкой, как минуту назад.

— Он проболтался, что у него дела, а я села ему на хвост. В дороге изучала его, расспрашивала, чтобы тебе потом рассказать.

— Врет? — Вася повернулся к Гоше.

— Преувеличивает, — кивнул тот.

— Бог с тобой. — Вася опять разулыбался.

— Гоша, почему он такой веселый? — жалобно спросила я. — Убийство, потом взрыв, а Вася…

— Не знаю, — пожал плечами Гоша. — Сам удивляюсь. Наверное, потому, что не любит он журналистов, сильно не любит.

— Но не до такой же степени, чтобы радоваться их смерти…

Я пошла к себе, недовольная Васей. Что за веселье, в самом деле? Серьезные дела творятся.

Пансионат взволнованно гудел — все обсуждали взрыв в ресторане. Народ толпился в вестибюле, перед центральным входом пансионата стояли две машины «Скорой помощи», на крыльце сбились в кучку милиционеры, а по первому этажу метался человек с большой овчаркой на поводке.

Не успела я приблизиться к двери своего номера, как из комнаты напротив стремительно выскочила Людмила Иратова и, молча схватив меня за руку, потащила к лифту.

— Люда? — Я не то чтобы сопротивлялась, но и безропотности особой не проявила. — Куда мы?

— Саша, — она испуганно оглянулась, — нам нужно поговорить. Но не у нас и не у вас, номера могут прослушиваться.

Я хихикнула — шпиономания всегда забавляла меня, но Людмила посмотрела на меня грустно и осуждающе, и я утихла. Мы поднялись на последний этаж и вышли на общий балкон. Люда плотно прикрыла за нами балконную дверь, силой усадила меня на низенькую скамеечку и, наклонившись к моему уху, тихо сказала:

— Кто-то пытается нас подставить.

— Нас с вами? — Я тоже заговорила шепотом.

— Вас и моего мужа. — Людмила схватилась за голову и всхлипнула. Я в ужасе сжалась. Дело в том, что слез я боюсь как огня. А слез малознакомых женщин просто не переношу.

— Да, Саша, не думайте, что я сумасшедшая. Вас подозревают в убийстве, моего мужа — тоже. Какой бред! Он знал Свету много лет, она — родной нам человек. Пусть он ее осуждал, вы сами слышали, что он говорил. Но она — родня, понимаете? Член семьи. Они все так подстроили, что вроде он убил. Но он не убивал!

— Верю, — поспешно затараторила я, — я вам верю, Люда. Но кто — они? Кому мог помешать ваш муж?

— Вот! — Людмила повернулась ко мне. — Посмотрите!

Она торопливо достала из кармана мятую бумажку и протянула ее мне. Я с некоторой опаской развернула ее и прочитала: «Негодяй! Ты еще ответишь за свой гнусный поступок». Видимо, на моем лице отразилось что-то вроде недоумения, и Людмила поспешила объясниться:

— Я нашла ее у нашей двери. Вадиму, конечно, не показала, он и так весь на нервах. Но мне, лично мне, все стало понятно. Его пугают, вы видите, Саша? Его стараются вывести из себя.

— Люда, — я вспомнила, как разговаривают с молодыми мамашами детские врачи, и постаралась добиться той же успокоительно-доверительной интонации. — Допустим, какой-то гад пытается нервировать вашего мужа. Ну и что? Подозревать милиция может кого угодно, но доказательств-то у них нет никаких. Стоит ли так волноваться?

— Стоит! — Людмила вцепилась мне в руку, как клещ. — Стоит! Понимаете, четыре дня назад при большом скоплении народа Вадим поссорился со Светой. Он был не прав, но и она погорячилась. Он ее обидел, а она грозила ему каким-то разоблачением. Представляете? На приеме в немецком посольстве, народу — тьма, а тут такое. Но она не собиралась его разоблачать! Мы с ней виделись на следующий день, и она сказала, что просто пугала Вадима, ну, в отместку за его бестактность, понимаете? Потом они поговорили по телефону и помирились: он извинился, она сказала, чтобы он забыл ее дурацкую угрозу. Но все те, кто был на приеме в посольстве, не слышали их телефонного разговора. И теперь ему будут инкриминировать сведение счетов. Тем более он пошел к ней, когда она была еще жива, а позвал на помощь, когда она была уже… — Людмила разрыдалась.

— Люда, — я обняла ее за плечо, — поверьте мне, я много лет работала в отделе происшествий нашей газеты и кое-что знаю о милиции. Все, что вы рассказали, не может быть доказательством вины. Никогда. Поверьте мне.

— Да, но помешать его предвыборной кампании может.

Тут мне возразить было нечего.

— Если быстро найдут настоящего убийцу… — начала я.

— Не смешите меня! — Людмила сердито расхохоталась. — Когда у нас находили убийц?

— Находили, — обиделась я. — И не раз.

— Нет! — Людмила пресекла все мои попытки защитить органы внутренних дел. — Ни разу. Уж я-то знаю.

Мы тихо сидели рядом и думали каждая о своем. Я достала сигареты, предложила Людмиле, она взяла, и мы закурили.

— Света была хорошим человеком, — вдруг сказала Людмила. — Что бы про нее ни говорили. Не верьте никому.

Я не спорила, хотя ненавидящий взгляд этого хорошего человека до сих пор жег мне спину.

— А что ответил ей ваш муж на приеме в посольстве, когда она ему угрожала? — мягко спросила я. Людмила выпрямилась и посмотрела на меня настороженно.

— Я имею виду, что услышали окружающие? Ведь он должен был как-то прореагировать?

— Он рассердился. — Людмила затосковала. — Он неправильно себя повел. Ему бы надо было посмеяться, превратить все в шутку, а он разозлился. Вы правы, все заметили, что он напряжен. Он сказал: «Я смогу найти на тебя управу». Но ведь это не угроза убить, правда? Управа же — совсем другое.

— А Светлана ничего не могла знать о делах вашего мужа?

Людмила опять насторожилась.

— Я не говорю о компромате, вы понимаете? Вообще о делах.

— Знала, почему же. — Людмила поежилась. — Мы же были близкими подругами. Я рассказывала. Но, скажу вам честно, я и сама-то не очень много знаю о его делах. И он не распространяется, и мне не особо интересно.

Мы посидели еще полчаса — Людмила продолжала убеждать меня в полной невиновности своего мужа и добилась того, что к концу разговора я уже вовсю подозревала Иратова в убийстве Григорчук. По ее рассказам выходило, что милая Светочка здорово досаждала Вадиму Сергеевичу и к тому же все время лезла в его семейную жизнь.

— Но что я могу сделать? — наконец добралась я до главного. Не зря же Людмила выбрала в душеприказчики меня.

— Вы могли бы обеспечить друг другу алиби. — Людмила смутилась, но заставила себя договорить: — Сказать, что в тот момент были вместе. А не сказали об этом сразу, потому что… боялись меня. Я, вообще-то, ревнивая, понимаете?

У меня отвисла челюсть.

— Саша, только поймите меня правильно. Вы ведь тоже в тяжелом положении. Вадима в момент совершения убийства никто не видел, вас — тоже. Ну что вам стоит?

— То есть вы хотите, чтобы я ввела в заблуждение органы правопорядка? — сухо спросила я.

— Нет. То есть — да. Но вам-то это ничем не грозит. — Людмила опять собралась зарыдать, но сейчас ей уже было гораздо труднее меня разжалобить.

— Лжесвидетельство, между прочим, уголовно наказуемо. А вдруг нас кто-то видел? Вдруг наше вранье выплывет наружу?

— Саша! — взмолилась Людмила. — Постарайтесь понять. Вы еще молодая…

— И что мне стоит посидеть в тюрьме пару лет за дачу ложных показаний, — бросила я уже на ходу. Мне очень хотелось добавить, что лично я не уверена в невиновности Вадима Иратова и не имею дурной привычки покрывать убийц.

— Но об этом же речи не идет. Если вы согласитесь, Вадим хотел предложить вам интересную работу в своем штабе. В аналитической группе. — У Людмилы дрожал голос.

Уже взявшись за ручку двери, я вдруг опомнилась. Что я тут права качаю? И уместно ли изображать оскорбленную невинность? Мне представился редкостный, уникальный шанс внедриться в команду Иратова и наблюдать за ним в свое удовольствие, а я кривляюсь. Если он убийца, то тем более важно занять правильную наблюдательную позицию. Небось и денег заплатят, памятуя о моих недавних откровениях про то, что в журналисты я подалась исключительно в погоне за длинным грязным рублем. Доходным местом оказался для меня пансионат Управления делами, просто Клондайк. Непривычно, но приятно — до сих пор за сомнительное удовольствие работать вместе с Васей мне, наоборот, приходилось доплачивать — нервами, здоровьем, да и деньгами иногда тоже. То ли дело сейчас. Я повернулась к Людмиле:

— Я готова выслушать ваши предложения. Но только потому, что мне жалко ВАС. И пока я ничего не обещаю.

Людмила сразу обмякла, закрыла лицо руками и опять расплакалась. До чего ж наши русские женщины плаксивы, сил нет.

Глава 9

ТРОШКИН

Он сразу понял, что неприятностей не избежать. С самого начала все шло наперекосяк. Когда ему доложили, что Таня Ценз здесь, он пришел в бешенство: только этого не хватало. Он чувствовал себя виноватым перед Татьяной и потому страшно злился на нее. Почти каждый день он думал о том, что надо бы позвонить, что-нибудь наврать, заехать к ней в редакцию, но не решался, и, чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов на то, что они смогут мирно договориться. Он знал, что Татьяна его ищет, звонит, но в последние недели ему удавалось обходить все ее ловушки. Он появлялся на публичных мероприятиях без предупреждения, не включал в свой график те тусовки, где могла появиться Татьяна, и, прежде чем поехать куда-нибудь, скрупулезно изучал список приглашенных.

В «Роще» ему нужно было появиться обязательно, а вот Татьяна в списках участников семинара как раз не значилась. Газету «Молодежные вести» на семинаре должен был представлять ее главный редактор, но в последний момент что-то переигралось, как подозревал Трошкин, не без Таниных усилий, и вот она здесь.

Впрочем, с одной Татьяной он бы справился, тем более что и муж ее тоже здесь, так что как ни крути, а ей придется соблюдать приличия, и она не сможет гоняться за ним все два дня и три ночи. К тому же она хотя и подвержена влиянию страстей, но все-таки человек интеллигентный, следящий за своей репутацией и умеющий вести себя на людях. Чего не скажешь о Светке. Этой на приличия наплевать, она, наоборот, любит публичные скандалы, а учитывая, что не далее как три часа назад Светлана объявила ему войну, положение Трошкина в лучшем случае можно было назвать незавидным. Светлана устроила ему форменную истерику, со слезами, угрозами и проклятиями. Теперь ему придется воевать на два фронта, а это уже гораздо сложнее.

Сидя в ресторане, он прикидывал, как ему развести двух взбесившихся женщин и выйти сухим из воды или хотя бы не очень вымокшим. И тут он увидел эту девочку.

Сначала она его развеселила. Девочка старательно играла светскую даму и сама забавлялась своей ролью. Было видно, что она не привыкла к высоким каблукам, платью с открытой спиной и, главное, совсем неуютно чувствует себя в непривычном обществе. Но держалась она блестяще. Сдержанные улыбки, поворот головы, походка, жесты…

Опомнился он, когда она уже всецело заняла его мысли. Даже предстоящая встреча с Татьяной перестала его волновать. А вот девочка…

Александр Дмитриевич жил в ладу с самим собой и хорошо знал, как, в случае нужды, усмирить собственный прагматизм и заткнуть свой не вовремя раскричавшийся внутренний голос. Он умел договариваться со всеми, и с собой в том числе. Вот и сейчас он в считанные минуты уговорил себя, что именно эта девочка поможет ему выпутаться из передряги «Татьяна — Светлана», а заодно и снимет лишнее нервное напряжение. В глубине души Трошкин чувствовал, что привирает себе и выдает желаемое за действительное. Но поделать уже ничего не мог. Потому что Александр Дмитриевич Трошкин, известный политолог и очень прагматичный человек, обладал одним серьезным для политика недостатком — он был влюбчив, а когда влюблялся, то обязательно без памяти.

На его беду, девочка оказалась прелестной. На нее приятно было смотреть, с ней приятно было разговаривать. Трошкин чувствовал, как с каждой минутой его затягивает все глубже, и, испытывая мазохистское удовольствие от собственной слабости, не предпринимал никаких попыток защититься.

Девочка же, как ему казалось, силы своей не понимала, власти своей не чувствовала, и пассы Трошкина воспринимала как общеобязательные по протоколу ухаживания.

Двух минут ему хватило, чтобы навести о ней справки — у администратора узнал имя и место работы, а его ребята, которым он позвонил сразу же, вытащили ее досье из базы данных. Единственное, что его удивило, — ее появление на семинаре. С чего бы? Любой не то чтобы чужой, а внестатусный человек на подобных сборищах вызывал недоумение и тревогу. Трошкина не удивило, что здесь Дуня Квадратная — эта акула всегда прорывалась куда угодно. Объяснимо было и присутствие еще нескольких журналистов — завсегдатаев закрытых тусовок. Но Саша Митина никак не вписывалась в схему. Мохов, правда, попытался объяснить, зачем он привез сюда свою сотрудницу, намекая на давний должок перед ней, но Трошкин не поверил. Есть правила, специфические приличия, и не принято привозить с собой журналисточек на закрытые семинары. Или она любовница Мохова? Эта мысль была Трошкину неприятна. И он расстроился, когда она, завидев Мохова, радостно понеслась к нему.

Стоило ей отойти от его стола, как к Трошкину подскочил Иратов.

— Нравится девушка? — хитро поинтересовался он. — Понимаю, хорошенькая. Только, боюсь, на ближайшие Дни тебе женщин будет более чем достаточно.

— Слишком много женщин не бывает, — ответил Трошкин. — Женщины — не водка, похмелья опасаться нечего.

— Только водку не обижай, — засмеялся Иратов. — А что касается похмелья… Вон уже Танька к тебе подкрадывается. Так что не зарекайся.

Он быстренько отошел, уступая место Татьяне Эдуардовне Ценз.

— А вот и я, — с напускной радостью сообщила она как будто он сам не видел.

— Наконец-то. — Он взял ее за руку и поцеловал в ладонь. — Я уж решил, что ты передумала со мной общаться, радость моя.

— Да ну? — Ценз недобро прищурилась. — Представляю, как бы ты расстроился.

— Что ты хочешь сказать? — Он сделал вид, что обиделся. — Неужели ты сомневаешься…

— Нет. — Ценз усмехнулась. — Нет, Саша, я не сомневаюсь. Ни секунды не сомневаюсь. Ты не только не рад нашей встрече, но и чрезвычайно ею опечален.

— Хорошо, что ты всегда лучше меня знаешь, о чем я думаю, чего хочу и не хочу и как у меня там все устроено внутри, — начал раздражаться Трошкин. — А то бы я всю жизнь пребывал в тяжком неведении.

— Внутри у тебя ничего особенного. — Ценз уперлась взглядом ему в живот, как бы стремясь рассмотреть его поджелудочную железу. — Та же дрянь, что у всех. А что касается того, чего ты хочешь, а чего не хочешь… Валяй, у тебя есть шанс переубедить меня, что ты хочешь того же, чего и раньше хотел. Я вся внимание и готова поверить любому вранью. Расскажи мне, дорогой, о нас с тобой. А то я ощущаю неприятную нестабильность. Расскажи заодно о вас с Григорчук, а то я вынуждена питаться слухами.

— У нас с тобой все по-прежнему, — улыбнулся Трошкин и сделал попытку взять Ценз за руку.

Она вырвалась со словами:

— Мы не виделись четыре месяца. Четыре!

— Да, у меня сейчас дикий график. Начинается предвыборная кампания, и я себе уже не принадлежу. Таня, мне неловко говорить тебе такие банальности, ты же все понимаешь. На меня все жалуются, на меня все обижаются. Я к матери сто лет не заезжал!

— Я сейчас заплачу от умиления. — Ценз зло расхохоталась. — Все ждала, когда ты вспомнишь маменьку. Одно утешение — у тебя с лихвой хватало времени на Свету Григорчук.

— Да, хватало! Мне нужен их журнал! Почти миллионный тираж, а женщины, как известно, самый активный электорат. Я сказал, что ввязываюсь в выборы. Что тут не понятного? — рявкнул Трошкин. — Наши с тобой отношения всегда были хороши тем, что мы друг другу не мешали. Ты делала карьеру, я делал карьеру; ты была свободным человеком, я тоже. Что изменилось?

— Просто раньше я не знала о том, что ты включаешь в арсенал своих политических методов столь действенные средства. Слушай, а может, тебе переспать со всеми своими избирательницами? — Татьяна Эдуардовна просто исходила презрением. — Или ты решил экономить силы и окучивать только руководителей средств массовой информации? Скажи, а мужиков ты тоже совращаешь?

— Перестань! — Трошкин брезгливо поморщился. — Что ты несешь? Таня, дорогая, я тебя не узнаю.

— Григорчук! — с горечью воскликнула Ценз. — Боже мой! Могла ли я подумать? Потрепанная пошлая шлюха, интриганка и дрянь. А ты вьешься вокруг, как влюбленный червяк. Я всегда считала, что у тебя есть вкус.

— Во-первых, я не вьюсь, — сурово отчеканил Трошкин. — Во-вторых, ни о какой влюбленности и речи быть не может. В-третьих…

К их столу подошел Иратов:

— Ребята, позвольте перебить вашу захватывающую беседу…

Договорить он не успел — и Ценз, и Трошкин сорвали на нем накопившуюся злость.

— Что тебе надо? — закричала Татьяна Эдуардовна.

— Какого черта ты приперся? — заорал Трошкин.

После ухода Иратова повисла тяжелая пауза.

— Чего ты хочешь? — наконец заговорил Трошкин.

— Не знаю. — Ценз выглядела несчастной и растерянной. — Наверное, ничего конкретного. Я скучала без тебя и все ждала некоего извинительного жеста с твоей стороны. Глупо, конечно, но мне казалось, что хотя бы на прощание я заслужила пару теплых слов. Да, знаю, знаю, слова по твоей теории — это ничто, но, прости уж, слова — это моя профессия. Мне было противно, что ты цинично делаешь вид, как будто все по-старому и ничего не изменилось. Ты не мог не понимать, что нашлось немало доброжелателей, с упоением докладывающих мне о твоей новой страсти. И я все ждала: вот сегодня он позвонит и покается, вот завтра он сам приедет. А три дня назад я столкнулась с твоей ненаглядной. Она все ходила кругами, все смотрела на меня загадочно, но ее так и распирало. А в конце вечера эта дрянь все же не удержалась, подошла и ласково так промурлыкала: «Знаете, Таня, мы с вами теперь почти родственницы».

— Правда? — Трошкин заметно помрачнел. — Какое свинство.

— Она что — ревнует? Ей что — тебя не хватает? Или ей кажется, что меня в твоей жизни слишком много? Скажи ей, что нехорошо быть такой жадной. Когда сытый отнимает последний кусочек у голодного — эт безобразно. Мне тебя жалко, Саша. — Ценз впервые посмотрела на Трошкина без ненависти. — Ты мне не чужой. Передай ей, что она меня недооценивает и что я терпеть ее хамство не буду. Не знаю даже, что мне делать. С одной стороны, ты заслужил такое наказание, как Григорчук, и в воспитательных целях было бы правильно, чтобы ты выпил эту чашу до дна. С другой стороны, она и меня сильно задела.

Ценз увидела в глубине зала своего мужа и поспешно встала.

— Да, самое главное забыла спросить — ты куда баллотироваться-то собрался? — спросила она с милой улыбкой. — Уж не в Думу ли?

— Не в Думу. — Трошкин тоже встал и склонился в почтительном поклоне. — Прости меня, я ей хвост прижму.

— Не утруждайся, — бросила Ценз уже на ходу.

Трошкин всерьез рассердился. Не на Татьяну, нет. Она права. Светка ведет себя мерзко и явно нарывается на неприятности. Чего она хочет? Так могла бы вести себя полная дура, но Светлана вовсе не глупа, наоборот. Она не может не понимать, что любой скандал, тем более с участием обиженной женщины, наверняка помешает его планам.

Трошкину не хотелось думать о том, что Светлана решила помешать ему. Он с самого начала и до сегодняшнего дня вел себя по отношению к ней безукоризненно. Более того, он видел, как ей приятны его ухаживания, слова, подарки. Ему казалось, что она переживает по поводу его неудач, радуется его успехам. А в последний месяц, когда их роман раскрутился вовсю, она возвысилась даже и до жертвенности. Нет, не то чтобы… Но она, например, отказалась от поездки в Америку, которую очень ждала, когда он слег в больницу с тяжелым гриппом. Или целую неделю, оставив все свои насущные дела, помогала ему готовить доклад к заседанию правительства.

Трошкин всегда считал, что готовность женщины к самопожертвованию — это самое главное. Ноги, глаза, грудь — не новость и не редкость. А вот приносить себя в жертву умеет далеко не каждая.

Поэтому сегодняшняя Светлана его удивила. Когда он рассказал ей о своих планах и предложил затаиться, то есть быть поосторожнее, встречаться пореже, дабы не давать повода для слухов и сплетен, она буквально взбесилась.

— Ты меня стесняешься? — вопила она. — Ты считаешь, что я могу помешать?

— Я считаю, что существуют стереотипы и общественная мораль. Наличие любовницы в нашей дикой стране пока еще не относится к числу добродетелей, — пытался объяснить он.

— Твои сведения устарели, — оборвала его Светлана, — заплесневелые верные мужья в семейных трусах, которые по тридцать-сорок лет сгорают от любви к своим толстым женам, уже не в моде. Главное — не шляться по публичным домам и по бандитским баням. А меня тебе не только простят, но и похвалят: нормальный человек.

Они так и не договорились. Светлана обиделась, наговорила ему гадостей и демонстративно бросилась в объятия Алешина.

— Ты всегда будешь ОКОЛО, — пообещала она на прощание. — Ты не можешь быть первым. Не исключаю, что ты дослужишься когда-нибудь даже до вице-премьера правительства, с твоими крокодильими челюстями тебе там самое место. Но премьером ты не будешь. Твое место — второе. И на конкурсе мудаков ты тоже займешь второе место.

Знала, собака, на какую мозоль наступать.

Но окончательно добил Трошкина Алешин. Он обнаглел до того, что попросил Светку в аренду на пару дней.

— Ты не будешь возражать, Саша? — невинным голосом спросил он. — Я слышал, вы расплевались.

— От Светки слышал?

Алешин пропустил вопрос мимо ушей и опять заныл:

— Так ты против или мне можно попытать счастья?

— Счастья? — Трошкин усмехнулся. — Не преувеличивай, Леша. Счастье в труде, а не в Светке.

— Вот так и порешим, — обрадовался Алешин. — Ты трудись, а я расслаблюсь чуток.

Трошкину стоило немалых усилий сдержаться. Какая бы ни была Светка, но угощать ею приятелей он был настроен меньше всего. Впрочем, при чем здесь он? Она сама угощала.

Глава 10

ВАСИЛИЙ

Более всего его вывело из себя обилие охраны. Он слишком хорошо помнил, как работал омоновцем и как их посылали на задержание.

— Сколько там бандитов? — спрашивал начальник смены. — Десять человек? Пяти наших будет достаточно.

Пять омоновцев против десяти вооруженных бандитов — это нормально. И любой начальник с готовностью объяснит, что людей катастрофически не хватает, что в казне денег нет и что обходиться малыми средствами — наша судьба.

А здесь — на кучку политиков средней руки и журналистских начальников — батальон охраны. И деньги в казне нашлись, и люди под эти деньги.

По дороге сюда документы у них проверили четыре раза, отчего Василий впал в ярость. Для закрепления эффекта директор пансионата устроил уважаемому капитану Коновалову персональную экскурсию по «территории».

На Василия, не искушенного по части номенклатурных излишеств, пансионат Управления делами Президента РФ «Роща» произвел сильное, но странное впечатление. Вроде бы роскошь и великолепие, но какие-то бутафорские, как в провинциальном театре. Колонны, хрустальные люстры и бра, обильная лепнина. Высота потолков в пансионате была стандартной — два метра восемьдесят сантиметров, поэтому Василий с опаской поглядывал на прилепленных к ним гипсовых голых ангелочков, хищно прицеливающихся в гостей пансионата гипсовыми стрелами. Ему хотелось пригнуться, чтобы не сбить ненароком одного из них. Особенно Коновалова поразило наличие лепнины на потолке тренажерного зала. «Да, — глубокомысленно заметил старший оперуполномоченный, — здесь она совершенно необходима». Похвалил он также столики и кресла на гнутых ножках, намекающие на аристократизм, и золотую отделку колонн: «Красиво… Богато». Золотой орнамент манил и толкал к правонарушению — хотелось подойти и поскрести ногтем: настоящее ли золото?

Возможно, именно дешевое накладное великолепие пансионата придавало картине преступления фальшивый вид. Нет, труп-то настоящий, но уж слишком сильно попахивает постановкой «Отелло» в сельском клубе.

И недоубитый Ценз — явно из разряда местных нелепостей. Когда в кабинет директора с криком: «Покушение! Меня хотели убить!», ввалился маленький толстенький человек с трясущимися губами, капитан Коновалов чуть не умер от смеха.

Ценз потребовал, чтобы к нему приставили милиционеров, выдали бронежилет и оружие.

— Вы умеете стрелять? — с любопытством поинтересовался Василий.

— Чего там уметь? — разорался Ценз. — Жми на курок, и все. Поймите, молодой человек, меня нельзя отставлять без оружия.

Василий с серьезным видом занялся поисками бронежилета, все время истерически хватался за телефон, делая вид, что звонит в какую-то дежурную часть, и кричал в трубку: «Коновалов беспокоит из МУРа. Ну что, подвезли бронежилеты? Нет?! Поймите, товарищ, мы не можем ждать… Безобразие! Я перезвоню через десять минут!» В перерывах между звонками Василий уговаривал Ценза обзавестись дополнительными средствами индивидуальной защиты.

— В последнее время участились случаи убийств с помощью удушающих газов, — сообщил он несостоявшейся жертве, — в комнату из-под двери напускают отравляющие вещества, и летальный исход обеспечен. Но это бы ладно, вы бы видели эти трупы! Смотреть противно, все синие, глаза из орбит вылезают, язык вываливается. Уж я на что к трупам пристрастился, но на отравленных газами смотреть, поверьте, ну никакого удовольствия.

— Вы полагаете, я должен спать в противогазе? — вытаращил глаза Ценз.

— Обязательно! — заверил его Василий. — И в каске. Сейчас нельзя расслабляться. Все слишком серьезно. За вами гоняется убийца, и ваш долг проявить предельную бдительность и осторожность. Вот, помню, вбросили кирпич в окно. Да так точно, сволочи, прямо в лоб гражданину. Ну что вам сказать? Плохие новости. Откинулся сразу. Но это бы ладно — вы бы видели его лицо…

— Не надо, не рассказывайте, — бледным голосом взмолился Ценз.

— Я только хотел сказать — какие хлопоты родственникам. Ни похоронить по-человечески, ни в лоб поцеловать перед погребением. Лба-то нет…

И Василий опять хватался за телефон, звонил в дежурную часть, орал и помимо бронежилета требовал каску и противогаз.

Ценз ушел озадаченный, но польщенный вниманием капитана, бормоча себе под нос: «Полный идиот, но добросовестный. Землю роет, волнуется». На прощание Василий заверил его, что всю ночь за номером Цензов будет вестись скрытое наблюдение с помощью специальной лазерно-инфракрасной аппаратуры.

Младший оперуполномоченный Леонид Зосимов во время визита Ценза прятался за портьерой, и оттуда на протяжении всей беседы доносились сдавленные хрипы.

— Мог бы так и не ржать, — заметил Василий после ухода Ценза. — Сдержаннее надо быть, юноша, сдержаннее. Если бы наш почти пострадавший не был так перепуган, он обязательно услышал бы твое хрюканье.

— Ты специально прикидываешься кретином? — спросил Леонид.

— Прикидываюсь? — возмутился Василий. — Я действительно такой.

— Ну, не совсем, — кашлянул Зосимов, за что получил от старшего по званию легкий тычок в спину.

— Но-но, не зарывайся.

— Не буду, только не бейте, — заскулил Леонид. — Какие дальнейшие указания, начальник?

— Здесь мы сворачиваемся, завтра выходим на свободу. Тебе достались лучшие — гражданки Ценз и Симкина, а также семья Алешиных.

— Вся семья? — запечалился Леонид. — А вдруг у Алешина много родственников?

— Не вся, только муж и жена, ребенка их можешь не разрабатывать.

Леонид поклонился:

— Спасибо. Хотя современные дети…

Василий дослушивать не стал и продолжил:

— Мотив есть и у Ценз, и у Симкиной. Наша Григорчук нагадила и той, и другой. У Татьяны Эдуардовны она отбила политолога Трошкина, а знающие люди утверждают, что Ценз любила его страшно. Заметь, Леня, факт сам по себе настораживающий — как можно любить такого расфуфыренного таракана? Но любовь-то зла. Григорчук — подлая разлучница. Окрутила нашего политолога, в результате чего прошла его любовь к Ценз, завяли помидоры. Известно также, что Григорчук активно подрывала репутацию Ценз в различных злачных местах — в Государственной думе, на телевидении и в кругах журналистских начальников. Называла ее толстой коровой и банным листом. Честно говоря, наша покойница была редкой стервой, прости господи, пусть морг номер три будет ей пухом. Логично предположить, что, объятая страстью и обидой, Татьяна Эдуардовна задушила соперницу.

— Тогда нам следует снять охрану с мужа ее Ценза и приставить ее к Сане, — встрял Леонид.

— К мужу ее Цензу никто охраны не приставлял, — пожал плечами Василий. — А Саня перебьется. Зачем ее охранять?

— Потому что нелюбимый тобой политолог Трошкин положил на нее глаз. Сам видел. — Леонид ударил себя кулаком в грудь. Звук от удара получился глухой и пустой, как будто стукнули по фанерной перегородке.

— Качаться тебе надо, — укоризненно сказал Василий, — не оперативник, а деревянный ящик с мусором. Вот как должен звучать настоящий опер!

Василий шарахнул себя по груди и несколько секунд самодовольно прислушивался к раскатистому насыщенному эху.

— Вот настоящая музыка… О чем это мы? А-а! Трошкин что, к Сане приставал?

— Еще как! — Леонид принялся расхаживать по кабинету, корчить похабные рожи и громко чмокать, изображая, что целует кого-то.

— Вот прям так?! — вскочил Василий. — Так?! А почему же он у нас до сих пор не стал подозреваемым номер один?

— Потому что под этим номером у тебя Саня, — ядовито напомнил младший оперуполномоченный. — Ты сам придумал, что нашу девочку надо опорочить в глазах общественности. Ирод!

— Опорочить нашу девочку может только ее порочное поведение. А подозрение в убийстве еще никому репутации не портило. Кстати, а она-то как себя ведет? — забеспокоился Василий. — С этим политологом.

— Пока взяла у него две тысячи баксов. В качестве аванса. Обещал еще восемь, попозже, — невинным голосом сообщил Леонид. — А в остальном ведет себя очень прилично.

— Саня? Взяла деньги? — На мужественно-зверском лице капитана Коновалова появилось совершенно не свойственное ему выражение обиженного ребенка, который вдруг разочаровался в любимых родителях. — Ты не врешь?

Младшему оперуполномоченному стало стыдно:

— Трошкин заказал ей книжку. Она что, не рассказала тебе? И деньги заплатил за работу.

— Уфф! — Василий с облегчением плюхнулся на стул и чуть не сломал его. — Ты выражения-то подбирай. Но мне все равно не нравится, что она принимает от политолога предложения.

— Ты сам велел ей внедряться. — Зосимов поудобнее устроился в кресле и напомнил: — Мы остановились на Ценз…

— Да. С Ценз понятно. Теперь Симкина. Ты ее видел?

— Видел. Нормальная тетка, кстати.

— Вот. А Григорчук ее подсиживала. Причем пребывала уже на последней стадии. Тоже распускала слухи, создала ненормальную атмосферу в редакции, но, главное, охмурила американского хозяина журнала. Тот ничего против Симкиной не имел, но Григорчук давила, и он вроде сдался. Симкину должны были уволить.

— Уволить?

— Если бы они обе остались, то журнал так и лихорадило бы. Говорят, отношения дошли до температуры плавления металла. Кто-то должен был уйти. Вот Симкина и стала кандидатом на вылет. Нравы у них, конечно, развратнейшие, Лень. У нас такого нет. В смысле продвижения по службе. Вот я, к примеру…

— Не приставал к товарищу полковнику? Так у тебя, Вась, и возможностей особых не было: ни такой талии, как у Григорчук, ни волос до пояса. Ой, извини, про волосы я сгоряча. — Леонид зажал себе рот ладонью.

— Симкина, как мне объяснили, — строго продолжил Василий, — в журнальчик этот всю душу вложила. Сделала его, то-се, а тут и Григорчук на халяву подвалила. А у Симкиной нашей — предпенсионный возраст. Беда. Я бы на ее месте точно Григорчук удавил. Улавливаешь?

— А то! Я бы на месте Григорчук не стал тебя подсиживать именно из этих соображений. Жизнь дороже.

— Теперь Алешин. С одной стороны — у него алиби. Он вошел в ресторан как раз в тот момент, когда Иратову звонила Григорчук. И больше уже из ресторана не выходил. Но с другой стороны, он весь вечер вокруг Григорчук вился, с определенной целью. Она, как говорят, не возражала. Леня, таких развратных нравов…

— …ты повторяешься.

— Да. И на беседах ведет себя Алешин странно. Гоше тоже так показалось. Юлит, глаза прячет, дергается, путается в показаниях: то он заходил к Григорчук, то — не заходил. То она его позвала, то он сам пришел. Подозрительно. Но еще хлеще с его женой. Она приперлась сюда на срочную встречу с мужем. Нужен, говорит, он мне позарез, вот вынь мужа и положь. Покрутилась полчаса и уехала, в страшном, говорят, душевном волнении. Про то, что муж был нужен, начисто забыла. Улавливаешь? То ли память совсем плохая, то ли не за мужем она приезжала. Во время убийства ее никто нигде не видел.

— А что, жена Алешина знакома с Григорчук и тоже имеет к ней претензии? — уточнил Леонид.

— Не знаю. Но есть у меня одна идейка, — загадочно протянул Василий. — Проверю кое-что и расскажу.

— А Цензом-мужем ты вообще не собираешься заниматься? — спросил Леонид.

— Почему же. Только не верю я в покушение на Ценза.

— Что значит — не верю. Хлопушку-то взорвали.

— Я думаю, нас пытаются запутать, сбить с пути. Ха-ха. Куда мы, на фиг, с колеи денемся при наших-то дорогах.

— Подожди, Вась, — младший оперуполномоченный не был склонен соглашаться с подобной версией как с единственной. — А вдруг его действительно хотели убить? Но не рассчитали мощность взрывного устройства. И вдруг оба инцидента как-то связаны?

— Да, бывает, что с мощностью ошибаются. Но знаешь, почему-то все время в другую сторону. И вообще, товарищ Манукян! Что вы лезете не в свои дела? Формально следствие идет. Вон следователь Малкин по коридорам шарахается, опрашивает людей. Вот соображения самого Ценза, — Василий потряс стопкой бумаги. — Видишь? Здесь все, кого он подозревает. Ты спросишь — кого из наших фигурантов? Я отвечу тебе: всех. Без исключения. Он, судя по всему, милый, добрый человек и во всех своих знакомых видит потенциальных убийц.

— И собственную жену подозревает?

— Думаю, и ее. Правда, в списки внести постеснялся. А так, поскольку у него мания величия и, соответственно, все вокруг завистники, то он абсолютно уверен: весь мир против него. Не волнуйся ты за Ценза, видишь, как я напряженно работаю, да что я — весь МУР с ног сбился. А ты занимайся тем, что поручено. Давайте, товарищ Гений, мы на вас рассчитываем.

И, нежно обняв подчиненного за талию, капитан Коновалов подвел его к двери и вытолкал в коридор.

Леонид огляделся по сторонам, увидел пару обитателей пансионата, «случайно» прогуливающихся неподалеку от кабинета, тщательно отряхнул пиджак от невидимой пыли, гордо вскинул голову и со словами: «Какое безобразие!», степенно отправился к себе в номер. В холле третьего этажа его внимание привлекла любопытная парочка: Татьяна Эдуардовна Ценз и Александр Дмитриевич Трошкин. Они о чем-то оживленно шептались, но, когда эмоции брали верх над осторожностью, Ценз и Трошкин сбивались с шепота на крик. Леонид Зосимов, он же — политтехнолог Манукян, уверенной походкой прошел мимо них, громко топая, дошел до конца коридора, затем тихо вернулся назад, прижался к стене и прислушался.

— …связь как раз есть, — возбужденно говорила Ценз, — и для меня она очевидна. Знаешь какая? Мы с тобой. Потому что убили ТВОЮ любовницу и чуть не убили МОЕГО мужа.

— Ты намекаешь на то, что в результате удачно проведенной операции мы с тобой стали бы свободными людьми? — раздраженно спросил Трошкин. — И кто же так о нас заботится?

— Ты, — сказала Ценз. — Или я. Логично?

— Нет! — Трошкин опять повысил голос. — Прекрати! Если бы мне мешал твой драгоценный муж, его можно было бы отодвинуть менее кровавым путем.

— А Григорчук? Согласись, с такой мстительной дамочкой бескровными средствами не справишься. Правда? Ведь ты уже дозрел до того, чтобы от нее избавиться?

Трошкин неожиданно сорвался с места и быстро зашагал к лестнице. Леонид вжался в стену, больше всего боясь, что он оглянется. Но, судя по всему, Александру Дмитриевичу совсем не хотелось видеть свою собеседницу, слишком сильно она его разгневала.

А Василий тем временем любовался на осенний пейзаж из окна и грустил. Ему не нравилась ни одна из версий. Он не мог отогнать от себя назойливую мысль, что те, кто приехал в пансионат «Роща» вечером в пятницу, не годятся на роль убийц. То есть исполнителей убийства. Руководители такого ранга уже лет десять не имеют дурной привычки устранять противников собственными руками. И когда им кто-то сильно надоедает, никакого труда не составляет обратиться к специалистам, которые и сделают все качественно, и возьмут недорого. Так зачем же разводить кустарщину? Зачем этот цирк с подушкой? И с хлопушкой?

В то же время Василий был абсолютно уверен, что кто-то из присутствующих здесь шишек — убийца.

Старший оперуполномоченный понимал, что поймать преступника по горячим следам уже не получится, а значит, надо отсюда выбираться и наблюдать за фигурантами в их естественной среде, время от времени помещая их в естественную среду капитана Коновалова, то есть приглашая в МУР на душевные беседы. Василий знал, что ничто так не будоражит фантазию, не тонизирует нервную систему и не толкает к незапланированным действиям, как милицейские повестки. Они сродни контрастному душу — и полезны, и эффективны. Главное, соблюдать чувство меры. Семь повесток в неделю — много. Одна — мало. А вот две — в самый раз. Пусть волнуются, возмущаются, заучивают свои предыдущие показания, ошибаются, пробалтываются. Не пробалтывается только тот, у кого совесть чиста. А таких людей, это Василий знал точно, на свете не существует.

Глава 11

АЛЕКСАНДРА

Выписать мне командировку на целых две недели (немыслимый срок!) мог только главный редактор. Поэтому я с утра договорилась с секретаршей Мохова о том, что она позвонит мне в отдел, как только главный появится, после чего тихой мышью пробралась на свое рабочее место, уселась за компьютер и принялась записывать все, что я помнила о вечере убийства: кто что говорил, кто с кем шептался.

После того как в течение последних месяцев из «Курьера» уволились более полутора десятков журналистов, отдел политики съежился до Вали Груздя, Германа Сусекина и меня. Поначалу такой смехотворный (и по количеству, и по качеству) состав элитного подразделения редакции воспринимался как катастрофа, но, после того как Серебряный произнес на редколлегии странную фразу: «Сколько там у нас штук в политике? Три? Более чем достаточно. Если вообще этот отдел нужен газете…», все дружно затихли.

Валя Груздь — здоровенный детина тридцати двух лет с огромными мохнатыми бровями — неожиданно для себя совершил головокружительную карьеру, взлетев из корреспондентов в начальники отдела. Его назначили на новую должность за неимением иных кандидатур, и, по-моему, он до сих пор переваривал невиданную удачу и размышлял о том, за что Фортуна одарила его таким счастьем.

Над тем же вопросом бился и Герман Сусекин, который как был корреспондентом, так им и остался. Он чаще других вопрошал: «За что Груздю такое?» — и, не получив ответа, погружался в меланхолию.

Дело в том, что Груздь и Сусекин давно и упорно ненавидели друг друга, и перспектива оказаться вдвоем в одной лодке (я не в счет, меня они за человека не считали) страшила обоих. В светлый день своего назначения начальником Груздь пошел к Серебряному и потребовал убрать Сусекина из отдела. Серебряный отказал. В тот же день Сусекин побывал у ответсека Володи Бороденкова и, заламывая руки, заявил, что «работать с этой падлой» не будет. Бороденков вяло сказал: «Увольняйся». В результате оба остались на своих местах, но перестали здороваться и вообще замечать друг друга. Необходимую для работы отдела информацию, а также иные свои соображения они передавали друг другу через меня.

— Скажи своему начальнику, что я уезжаю на пресс-конференцию в Думу, — говорил мне Сусекин. — Вернусь часам к шести.

Груздь разворачивался на стуле, окидывал Германа презрительным взглядом и, обращаясь опять же ко мне, спрашивал:

— Ты не знаешь, что такого потрясающего случилось в Думе? Фуршет? Или деньги раздают по предъявлении журналистских удостоверений? Явно что-то такое, раз твой ленивый коллега аж поработать решил? Вместо того чтобы шляться по редакции и орошать слезами коридоры.

Сусекин действительно ходил по отделам и распускал грязные слухи о Грузде. Груздь, в свою очередь, придумывал Сусекину обидные прозвища, типа Поскребышев, Колобков или Бабкин-Дедкин.

— Поняла? — грозно спрашивал меня Сусекин, игнорируя хамскую реплику Груздя. — Если кто-то из ПРИЛИЧНЫХ людей будет меня спрашивать, то пусть заходят в шесть. Остальных, если начнут интересоваться, что за пресс-конференция да зачем пресс-конференция, посылай в задницу.

— Но-но-но, — говорил мне Груздь, — не хами.

Примечательно, что на протяжении всех их заочных бесед я всегда молчала как рыба, но всегда в итоге получалось, что обоих я смертельно оскорбила.

— Пресс-конференция посвящена эпидемии ящура, — докладывал зачем-то мне Сусекин.

— Подумать только, какие сложные слова! — восклицал Груздь. — Никогда бы не подумал, что некоторые твои туповатые коллеги знают, что такое ящур. С ума сойти.

— Ящур — это предок, — злобно шутил Сусекин, — и убедительно прошу тебя впредь так не умничать.

Сусекин уходил, хлопнув дверью, а Груздь еще минут двадцать ругал меня за непочтительное отношение к начальству.

Как только я зашла в отдел, Валя Груздь принялся кидать на меня вопросительно-недовольные взгляды, время от времени вскидывая мохнатые брови и явно намекая, что с минуты на минуту я должна сдать ему текст статьи о семинаре в «Роще». Я представляла себе, куда переместятся его брови после того, как я дождусь Мохова и отпрошусь еще на две недели безо всяких статей, и мне становилось и стыдно, и смешно одновременно.

И тут в отдел политики ворвался мой бывший начальник — зав. отделом происшествий Полуянов, в просторечье — Майонез.

— Сидишь? — заорал он. — Дурака валяешь? Не выйдет!

— А что такое, Александр Иванович? — кротко спросила я, прекрасно понимая, на что он намекает.

— Тебе же, дуре, опять повезло! — продолжал орать Майонез. — Там тетку грохнули и еще одного чуть не подорвали! И ты все видела! Где материал?!

— Позвольте, Александр Иванович, — возмущенно шевеля бровями, встрял Валя. — Митина работает в нашем отделе, и я не очень понимаю, при чем здесь вы?

— А ваш отдел, если этот гадюшник можно так назвать, что-то понимает в убийствах? — язвительно поинтересовался Майонез.

— Где уж нам, — холодно усмехнулся Валя. — Мы все больше по политической части, там все просто, отверткой ткни — и порядок.

— Вот и я о том же, — согласился Майонез. — Так что я ее забираю.

— Нет, — твердо сказал Валя. — Об этом не может быть и речи.

Я пригнулась к столу, проклиная фирму «Сименс» за то, что она производит такие маленькие мониторы — за ними совершенно невозможно спрятаться.

— Что ты там стелешься? — заорал на меня Майонез. — Вставай и пошли!

— Сиди! — повысил голос Валя и взметнул вверх правую бровь. — Сиди и не двигайся!

Тут терпение мое и закончилось. Вообще-то характер у меня ангельский, но всему же есть предел. Один придурок — это я про Майонеза — измывался надо мной три года, а когда я уходила в отдел политики, напутствовал меня словами: «Баба с возу — кобыле легче». Другой жлобяра — это я о Грузде — три месяца зудел, что по блату надо устраиваться в овощную палатку, а не в элитное творческое подразделение. И все мои заметки сопровождал одними и теми же добрыми словами: «Боже, какой дилетантизм!» А теперь я, оказывается, им обоим что-то должна.

Гордо выпрямившись (хотя, подозреваю, вид у меня был довольно жалкий), я шмякнула на стол мамин рецепт на очки — единственный документ с печатью медицинского учреждения, который мне удалось отыскать в своей сумке, — и злобно сообщила:

— Вот мой больничный, так что до окончательного выздоровления я не могу написать ни строчки.

— И чем же ты больна, дорогая? — прищурился Майонез.

— Туберкулезом. — Я три раза ритуально кашлянула. — Открытая форма.

— Да? — Майонез прищурился еще сильнее и стал похож на старого опухшего корейца.

— Да! Вам спасибо, Александр Иванович. Гоняли меня по СИЗО, а там туберкулезные палочки просто на людей кидаются. — Я набрала в грудь побольше воздуху и закашлялась уже по-настоящему.

— Так что же ты здесь заразу разносишь? — возмутился Валя, пятясь к двери. — Как тебе не стыдно?

— Стыдно, — призналась я. — Но одной болеть такой тяжелой болезнью тоже не хочется. Обидно, понимаешь?

В дверь заглянул курьер и тусклым голосом сообщил:

— Всем на редколлегию.

Я дисциплинированно двинулась к двери, а Майонез так и остался стоять посреди отдела политики, забыв снять с лица хитрый восточный прищур.

В конференц-зале, где в последнее время проходили редколлегии, было многолюдно. Это раньше, в мирное время, никто не рвался на совещания, а теперь, когда ожидание плохих новостей вошло в привычку, на редколлегии ходили все, даже верстальщики. Начальство уже сидело в президиуме. В центре — Серебряный, с правого бока — Савельченко, с левого — Бороденков. А чуть поодаль — некто Иванов, академик и заслуженный человек. Серебряный в политических целях назначил его руководителем попечительского совета Издательского дома «Вечерний курьер» и заставлял бедного старика ходить на все редакционные мероприятия. Иванов ни слова не понимал из того, что говорилось на редколлегиях, но, как и положено академику, сидел в президиуме с умным видом и, когда в зале становилось слишком шумно, стучал ручкой по стакану с водой и укоризненно призывал: «Коллеги, потише, пожалуйста».

С легкой руки Иванова и весь президиум овладел словечком «коллеги», только в устах Серебряного или Бороденкова оно звучало несколько иначе, например: «Заткнитесь, коллега!» или: «Коллега, выйдите вон!»

Сегодня обсуждалось очередное новшество, а именно: с завтрашнего дня журналистам запрещалось упоминать в своих материалах чьи бы то ни было имена и надлежало называть всех лиц, упомянутых в материалах, по фамилиям с приставкой «господин».

— Итак, — начал Серебряный, — прошу всех быть предельно внимательными. Отныне все упомянутые в материалах персонажи в обязательном порядке должны именовать господами. Никаких имен, никаких Игорей и Олегов. Господин и фамилия. Только так. Например: «Вчера господин Сидоров встретился с господином Лифшицем…» Понятно?

— Простите, а должности этих господ мы опускаем? — поднял руку Валя Груздь.

— Почему же? — Серебряный дернул плечом. — Если требуется указать должность — укажите.

— А должность ставится перед господином или после? — упорствовал в своем любопытстве Груздь.

— Не понял? — раздраженно дернул плечом Серебряный.

— Как нужно располагать слова? — не унимался Груздь. — Например, старший сантехник господин Сидоров или господин старший сантехник Сидоров?

— Как славно, — выкрикнул из угла Сусекин, — что люди, которые руководят в нашей газете отделом политики, не знают, как надо располагать слова в предложении! Давайте спросим, знают ли они, как надо располагать буквы в словах? По порядку или вперемешку?

— Коллега, уймитесь! — гаркнул на него Серебряный. — И не забудьте сходить к психиатру.

— Позвольте еще вопрос? — Из задних рядов поднялся начальник отдела спорта. — Нам приходится упоминать очень много фамилий спортсменов. Мы их тоже называем господами? Так и будем писать: «Господин Кафельников обыграл в полуфинале господина Санчеса»?

— Нет. — Серебряный сделал вид, что ждал подобного вопроса. — Я забыл сказать, что на отдел спорта новые правила не распространяются.

— А как быть с патриархом? — крикнул кто-то из зала. — Называть его — господин Алексий? Но вы же и имена запретили. А Алексий — это имя, а не фамилия. Получается, что надо назвать его просто «господин», и все. Или называть его господином патриархом?

— А с террористами? — заорал еще кто-то. — «Господин Масхадов вместе с господином Басаевым подорвали вчера автобус», так, что ли?

Академик Иванов, ведущий редколлегию, привычно постучал ручкой по стакану:

— Тише, коллеги, прошу вас.

Серебряный стремительно зеленел от злости, глядя на бушующий зал.

— Позвольте мне? — Сева Лунин встал и одернул свитер. — Я поддерживаю предложение руководства, считаю его чрезвычайно своевременным и исключительно полезным.

Зал потрясенно замолчал.

— Со своей стороны хочу предложить вот что: к слову «господин» прибавлять эпитет «уважаемый». Учитывая, что новая концепция газеты обязывает нас жестко критиковать всех, о ком мы пишем, приставка «уважаемый» придаст специфический колорит заметкам. Например: «Уважаемый господин Иванов — редкая сволочь». Согласитесь, звучит неплохо. Или: «Уважаемый господин Петров был расстрелян сегодня на рассвете, так как суд признал его опасным маньяком».

— Вы издеваетесь, Лунин? — уточнил Серебряный.

— Боже сохрани! — вскричал Сева. — И в мыслях не держал!

— Сядьте, коллега! — рявкнул Серебряный. — И чтоб я вас больше не слышал.

— Но у меня еще не все… — начал Сева, однако Серебряный решительным и малоприличным жестом велел Севе замолчать.

В зал заглянула секретарша Мохова Танечка и поманила меня пальцем. Послушать дискуссию, конечно, хотелось, но не настолько, чтобы пренебречь интересами следствия. И я, пригибаясь, как под обстрелом, тихонечко пробралась к выходу и побежала в приемную главного.

Юрий Сергеевич Мохов — лучший на свете главный редактор. Он ничуть не удивился, когда я попросила две недели отпуска. Только посмотрел тоскливо и сказал:

— Не случилось бы с тобой чего…

И никаких упреков, обвинений в измене родной редакции в горячее предвыборное время. Он и вопросов задавать не стал, я сама ему рассказала, что буду крутиться около предвыборных штабов Иратова и Трошкина, то есть все время буду в центре политических событий, и, если чего встречу интересного и эксклюзивного, обязательно напишу для «Вечернего курьера».

— Скажу тебе честно, — вздохнул Мохов, — даже: самые лучшие твои материалы «Курьер» уже не спасут. Загубят они газету, вот увидишь. И чем дальше ты сейчас будешь от редакции, тем тебе полезней. Кстати, загляни в свой отдел, там Лиза пришла, у нее для тебя кое-какая информация.

Я обрадовалась. Лиза Стилль — ярчайший представитель нашего бывшего творческого коллектива — покинула «Вечерний курьер» одной из первых. Более того, перед уходом она не смогла отказать себе в удовольствии сказать Серебряному на прощание несколько теплых слов. К сожалению, я при этой трогательной сцене не присутствовала, но свидетельства очевидцев разлетелись по редакции в считанные секунды. Говорили, что Лиза «случайно» задела любимую напольную вазу директора издательского дома, и та рухнула на пол и разлетелась на мелкие кусочки. Народ терялся в догадках — как хрупкой женщине Лизе удалось разделаться с вазой, весящей 150 кг, но факт остается фактом. К тому же Лиза Стилль отметила в своем заявлении об уходе, что увольняется «в силу совершенной невозможности работать под руководством придурков».

— Ты, конечно же, имеешь в виду Мохова? — спросил Серебряный.

— Я, конечно же, имею в виду лично вас и вашу банду, — мило улыбнулась Лиза. — Счастливо оставаться, желаю счастья в личной жизни. Извините, творческих успехов желать не буду, чтобы не обижать вас.

— Ты полагаешь, пожелание творческих успехов может кого-то обидеть? — трясясь от бешенства, спросил Серебряный.

— Еще как! — горячо подхватила Лиза. — Кому понравится такое лицемерие и издевательство? Это все равно что пожелать слонихе получить гран-при на балетном конкурсе. Так что, когда все ваши идиотские творческие затеи, прошу прощения за слово «творческие», накроются медным тазом, вам волей-неволей придется сосредоточиться на семейном гнезде. Тоже, скажу вам, занятие.

Я пулей взлетела на третий этаж и распахнула дверь отдела политики:

— Лизик, солнышко…

— Ой, только без слюней, — поморщилась она. — Лизик, лизинг — где ты набралась этой пошлятины? И сколько можно тебя дожидаться?

— Мне только что Мохов сказал…

В отделе, кроме нас, находились еще Груздь, Сусекин и Сева Лунин — первые двое по долгу службы, а Сева по велению сердца — Лизу Стилль он обожал. Что совершенно естественно. Мало того что Лиза была красавицей — высокая, тонкая, зеленоглазая и, в полном соответствии со своей фамилией, стильная, помимо этого, от нее веяло такой потрясающей стервозностью, что мужчины таяли, как кубики льда в кастрюльке с кипятком.

И в данный момент Сева доходчиво демонстрировал свои чувства — он сидел у Лизиных ног на полу, прижимаясь щекой к ее коленке, и тихо млел. А насупленные и сосредоточенные Груздь и Сусекин делали вид, что работают — оба таращились на экраны компьютеров и время от времени тыкали пальцем в клавиатуру.

— А что, редколлегия так быстро кончилась? — удивилась я, увидев столь многолюдное общество.

— Серебряный взял тайм-аут и распустил нас на перерыв, — пояснил Сева.

— Наслышана о твоих подвигах, — одобрительно сказала Лиза. — Говорят, ты так глубоко ввинтилась в политическую среду, что пассатижами не вытащишь. Молодец. Одно плохо — что ты все еще сидишь в этой тухлой редакции среди этих вонючих придурков. К тебе, Всеволод, — Лиза потрепала Севу по макушке, — тоже относится.

Спины Груздя и Сусекина напряглись.

— Позови, — прошептал Сева, — и я брошу все к чертовой матери и пойду на край света.

— Ну вот еще глупости, — фыркнула Лиза, — где это — край света? В Мытищах? Нет, милый друг, жить можно только в Москве, и желательно в черте Бульварного кольца.

— Согласен! — закивал Сева.

— Меня, заметьте, никто никуда не звал, сама ушла. Как видите, не умерла, тут же прискакал Алешин и утащил меня в «Политику». А вы киснете здесь… Смотреть противно.

— Мы еще надеемся на благополучный исход, — промямлила я.

— Не ври! — одернула меня Лиза. — Без Мохова здесь никогда ничего не будет. Нет Мохова — нет и «Курьера». А мы не в том еще возрасте, чтобы ностальгировать под одеялом и цепляться зубами за места, где были счастливы когда-то. Ладно, теперь о делах. Мы с тобой, Саня, похоже, пасемся на одной полянке.

Я непонимающе покрутила головой.

— Выборы в Красногорском крае.

Сева с видимым трудом отлепился от Лизиной коленки и выразительно ткнул пальцем в Груздя и Сусекина.

— Да, действительно, — кивнула Лиза, — але, писатели!

Оба удивленно обернулись и хором спросили:

— Я?

— Боже, какие одухотворенные лица! — хлопнула в ладоши Лиза. — Вы, вы, других-то здесь нет. Покиньте помещение ненадолго.

— С чего бы? — взметнул брови Груздь. — Здесь мое рабочее место.

— На твое рабочее место никто не посягает. Выйдите, мне надо колготки переодеть.

Груздь с Сусекиным ушли, возмущенно хлопнув дверью.

— Ну и рожи! — вздохнула Лиза. — Как ты их терпишь?

— У меня хорошая закалка. Поработала бы с Майонезом…

— Никакого сравнения, — не согласилась Лиза. — Майонез — прост, как правда. Хам, и все, а эти… Томные инфузории в лучах заката. Так вот, я, как вам известно, теперь служу в журнальчике «Политика». Не бог весть, но терпеть можно.

— Имела удовольствие в течение двух дней наблюдать твоего главного редактора, — не выдержала я, — пьянь и бабник.

— Да, — кивнула Лиза, — а что, бывают другие? Он бросил меня на выборы. Ближайшие, как известно, в Красногорском крае. Насколько я понимаю, все претенденты на губернаторство вляпались в эту историю с убийством Григорчук. Ты занимаешься этим убийством, ведь так? Только не говори, что уже отряхнула криминальный прах со своих ног и теперь любишь только политику.

— Нет, политику я не люблю, — вздохнула я. — А с убийством действительно хочу повозиться.

— Отлично. Давай сложим наши капиталы. Ты будешь крутиться среди всей этой шоблы, я — тоже. Ты мне кое-что расскажешь, я — тебе.

— Конечно, — обрадовалась я. Иметь Лизу в качестве информатора — огромная удача. Она славилась феноменальным чутьем и умением видеть людей насквозь.

— Валяй. — Лиза достала блокнот, положила его на Севину голову и приготовилась слушать. — Начни с того, как ты вообще туда попала, в эту дикую «Рощу»?

Я послушно принялась рассказывать. И про анонимку, и про тот, как Леонид — Манукян всех дурачил (в этом месте Лиза расхохоталась до слез), и про приставания нынешнего Лизиного начальника Алешина к будущей жертве Григорчук (в этом месте Лиза удовлетворенно хмыкнула), и про мой сговор с женой Иратова Людмилой, и про Трошкина, и про Ценз, и про покушение неизвестно на кого.

Лиза что-то записывала, помечала галочкой те сведения, которые пока нельзя разглашать, кивала, а в конце моего отчета не сдержалась и, вопреки своим жестким правилам, благодарно чмокнула меня в щеку.

— Молодец! Какой талант пропадает! Теперь я, хотя пока ничем интересным похвастаться не могу. Сегодня брала интервью у Семенова.

— А кто это? — тупо спросила я.

— Зрасьте! Это нынешний губернатор Красногорского края.

— А-а, — разочарованно протянула я. — Но его-то в «Роще» не было.

— И что? — возмутилась Лиза. — А может, он в сговоре с кем-нибудь из тех, кто там был. Или он-то и послал анонимку, это же в его интересах выбивать из душевного равновесия конкурентов. Да мало ли… Так вот, не понравился мне товарищ Семенов.

— Чем? — деловито осведомился с пола Сева.

— От него пахнет вареной курицей, — поморщилась Лиза.

— А ты бы хотела, чтобы от него пахло фиалками?

— Нет, — Сева решительно замотал головой. — Ей бы хотелось, чтобы жареной курицей. В принципе, согласен, сам предпочитаю жареное вареному, но мне вот что непонятно: зачем ты его обнюхивала? Стыдись, Лизавета, тебя послали на интервью, а ты?

— У меня чуткое обоняние, и знали бы вы, как я настрадалась.

— Тогда смени профессию, — посоветовал Сева. — Или хотя бы профиль. А то недолго и в депрессию впасть — если станешь регулярно посещать губернаторов, то еще и не такого нанюхаешься.

— Правда, — согласилась Лиза. — Наша политическая элита просто окутана гастрономическими парами.

— Не знаю, чего вы так завелись, — удивилась я. — Курица и курица, ничего страшного. Народу как раз такой запах должен нравиться. Вот если бы тухлой рыбой…

— Перестаньте, — взмолилась Лиза. — Меня уже тошнит. И не уговаривайте — губернатор не должен себе позволять таких штучек. Вареной курицей может пахнуть только вареная курица, и никто больше. Так вот, то, что тебе может быть интересно: Семенов панически боится Иратова, потому как считает его очень сильным кандидатом на свое место, победить которого обычным путем почти невозможно. И он немножко проболтался. Единственный вариант, при котором Иратов может проиграть, — если в выборах примет участие еще кто-то, сильный и коварный, и если этот кто-то сожрет Иратова.

— А Семенову какая радость? Ему-то все равно не светит.

— Не-ет, в том-то и дело, что Семенов надеется, что эти два гиганта существенно пообкусают друг друга и в таком вот полудохлом измочаленном состоянии приползут к финишу. А тут он, Семенов, свежий и чистый, выйдет из кустов с роялем наперевес и выиграет выборы. Если, конечно, успеет отбить куриный запах.

— И кто же этот сильный игрок?

— Я думаю, — Лиза посмотрела на меня с тихим торжеством, — Трошкин.

— Трошкин? Но они же друзья с Иратовым, — попыталась возразить я. — И Трошкин работает на Иратова.

— Засекай время. Их дружбе осталось жить считанные часы, вот увидишь.

— Лизик, я очень доверяю твоей интуиции… — неуверенно начала я.

— При чем здесь интуиция? Это трезвый расчет. Я прошерстила всех возможных претендентов — голяк. Только Трошкин имеет шансы. Поспорим?

Спорить я не стала, хотя Лизина версия показалась мне нереальной. Однако в фонд «Наша демократия» я отправилась вполне заинтригованная. Трошкин звонил мне сегодня утром и предлагал самолично отвезти меня туда. Я отказалась под предлогом, что мне необходимо побывать в редакции и отпроситься на несколько дней.

— Отпрашивайтесь на две недели, — посоветовал Трошкин.

— Две недели? — Вероятно, я переборщила с удивлением в голосе, во всяком случае Трошкин принялся долго объяснять мне, почему в более короткий срок познакомиться с работой его фонда ну никак невозможно, а закончил речь предложением поговорить с Моховым и лично меня отпросить. Я сказала, что привыкла сама решать свои проблемы. Он смутился, извинился и пробормотал, что ждет не дождется меня и что в фонде он появится после двух. Я спросила, пустят ли меня в помещение фонда, а он сказал: «Конечно, вы уже в списках сотрудников».

Следовательно, мне желательно было появиться там пораньше и понаблюдать за сотрудниками в отсутствие начальства.

Фонд «Наша демократия» занимал чудный двухэтажный особнячок в центре Москвы. От улицы его отгораживал высокий забор из чугунного литья, а также пышный палисадник из лип, каштанов и кленов. Для того чтобы прикоснуться к истинной демократии, требовалось пройти три кордона: охранников у ворот, охранников при входе в особняк и девушки за стеклянной стеной на первом этаже перед лестницей. Меня пропустили, но неохотно. Давно уже мое редакционное удостоверение не изучали с таким пристрастием. Особенно свирепствовала девушка за стеклянной стеной.

— Зачем вы к нам? — не столько спросила, сколько обвинила она меня.

— По личному приглашению вашего президента, — мило улыбнулась я. — Он просто умолял меня прийти. Но если вы против…

— Я не против и не за, — мрачно ответила она. — Я просто спрашиваю. Таков порядок.

В коридоре первого этажа царило нездоровое оживление. В обоих направлениях сновали люди с папками в руках, и, хотя их концентрация примерно втрое превышала норму, они ухитрялись не сталкиваться лбами и не наступать друг другу на ноги. Большинство из них проносились из конца в конец молча, издавая только сосредоточенное сопение, но некоторые обменивались загадочными репликами:

— Планшет у тебя?

— Уже сдал в эксплуатацию.

— Не рано? Часа бы три подождать.

— Нет, Пищагин прогнал через селектор, так что нормально.

Меня поразило, что все мужчины были одеты в одинаковые костюмы. Или почти одинаковые. Двери кабинетов были плотно закрыты, и оттуда не просачивалось ни звука. В конце коридора я обнаружила место для курения и пристроилась там в надежде, что кто-нибудь из аборигенов туда заглянет и я смогу послушать местные разговоры. Только через двадцать минут две девушки модельного вида, то есть обе — под два метра ростом, почти нулевого веса и без каких бы то ни было признаков груди и ягодиц, зашли в закуток и закурили.

— Он свихнулся, — сказала одна.

— А что я тебе говорила! — вздохнула другая. — Я ничуть не удивлена.

— Но… три презентации подряд! Такого еще не было.

— Так и ситуация другая.

Они скорбно замолчали. Я тихо кашлянула в надежде привлечь их внимание, но они даже не шелохнулись.

— Простите, — обратилась я к одной из моделей. — Меня пригласили сюда на работу, но я забыла, в какой кабинет мне обращаться. Вы мне не поможете?

— Пригласили? — Девушки вытаращились на меня гак, как будто я только что исполнила танец с саблями. — Вы уверены? А кто?

— В том-то и дело, что я потеряла листочек с фамилиями. — Я изо всех сил изображала несчастную овцу. — А договаривался о трудоустройстве мой папа. С каким-то своим другом.

— А-а! — Одна из девиц понятливо кивнула. — Тогда понятно. А кем вас брали? Секретарем? Референтом? Лицом?

Про то, что на свете существует должность «лицо», я услышала впервые и не решилась претендовать на такой изыск. Но и секретарем мне быть не хотелось.

— Не знаю, — чуть не плача ответила я. — Сегодня как раз должно было выясниться.

— Хорошо, — вторая девушка успокаивающе похлопала меня по плечу. — Разберемся, не волнуйтесь. Вы что умеете?

— Я знаю английский, — начала я. В ответ обе дружно расхохотались.

— А умеете вы что? — отсмеявшись, спросила первая.

— По образованию я журналист, — промямлила я.

— Может, в пропаганду? Или к райтерам?

— Вот-вот-вот, — обрадовалась я, — кажется, я слышала такое слово.

— Райтеры? — Девушка пожала плечами. — Не советую. Работа собачья, нагрузки сумасшедшие, сплошные нервы, деньги маленькие. Будет возможность выбирать — идите в пропаганду.

— А чем там лучше?

— Там нет обязательных норм, — пояснила другая. — Якобы там креатив. Соответственно, спокойнее и свободнее. Плюс проценты от идеи.

Они окинули меня скептическими взглядами:

— Вас это вряд ли касается, на идеи сразу не сажают.

На этой жизнеутверждающей ноте девушки погасили бычки и удалились, томно покачивая своими длинными худыми телами.

Вскоре в курилке появились двое мужчин — высокий толстый и маленький худой. Я исполнила тот же жалостливый номер с потерей бумажки и с папой-благодетелем.

— А папе позвонить нельзя? — спросил толстый.

— Папа на переговорах и выключил мобильный, — пояснила я.

— Боюсь, методом тыка у нас ничего не получится, — усомнился маленький. — У нас четырнадцать отделов, восемь групп и два сектора. Поди угадай.

— А с гуманитарным образованием… — подсказала я.

— Голубушка, у нас здесь физиков-теоретиков сроду не водилось, — хмыкнул худой. — Хотите, спросим у Марины, секретарши нашего президента. Если на вас уже есть приказ, то она знает. Пойдемте, я вас провожу.

— Приказа не должно быть, — ныла я по дороге к Марине. — Без собеседования, не видя человека, вряд ли…

Приемная Трошкина находилась на втором этаже, по центру. Там оказался еще один пропускной пункт с охранником, и, только миновав его, мы смогли приблизиться к Марине.

— Вот, нашли девушку внизу, — сообщил худой. — Глянь, Маришек, нигде она не числится? Говорит, что ее берут к нам на работу.

Марина окинула меня ледяным взглядом, выдержала солидную паузу, во время которой у меня внутри все сжалось, и наконец неприязненно спросила:

— Как ваша фамилия?

— Митина.

И тут произошло нечто удивительное. Марина перестала быть собой, а превратилась в нечто очень странное. Точнее, с ней случился форменный припадок. Она вскочила, прижала руки к груди, расцвела так, что улыбка существенно вылезла за пределы ее лица, и во весь голос запричитала:

— Александра Дмитриевна? Боже мой, как приятно! Я вот именно такой, да, именно такой вас себе и представляла. Присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь. Вам здесь удобно будет? Не хотите ли чаю, кофе? Да как же так, как же вы нас не нашли?

Худой мужик с нескрываемым изумлением наблюдал за Марининым буйством, а она продолжала водить вокруг меня хороводы, охать, ахать и умиляться. Я тоже пришла в замешательство — даже родная мама мне так никогда не радовалась.

— Пал Семеныч, — не отрывая от меня влюбленного взгляда и не переставая улыбаться, процедила Марина, — шли бы вы к себе.

Мужик исчез, а я, чтобы хоть как-то отвлечь Марину от любования мной, попросила кофе.

— Надо же, — восторженно пела Марина, заваривая кофе. — Вы с Александром Дмитриевичем — полные тезки. И имена, и отчества у вас одинаковые.

— Жаль, фамилии разные, — зачем-то брякнула я.

— Да, — прочувствованно согласилась Марина. — Очень-очень жаль.

В приемную ворвался молодой человек и, опасливо косясь на меня, затарахтел:

— Мариш, найди Дмитрича. Нужно срочно проплатить патриотическую линию, если мы хотим по две программы в неделю. Ребятам нужно дать немного вперед, а то все может слететь.

— Он уже едет, — ласково сказала Марина, подталкивая молодого человека к двери. — Полчаса ничего не решат, иди, Петя, иди. Я позвоню.

— Марина, могу ли я обратиться к вам с еще одной просьбой? — подобострастно пропищала я.

— Все что угодно! — заверила она. — Все что вы захотите.

Любой другой на моем месте не растерялся бы и попросил бы что-нибудь нужное. Но я, стремясь произвести хорошее впечатление, попросила всего лишь буклеты или проспекты о деятельности фонда. Марина выложила на столик перед мной стопку брошюр и красочных альбомов. Так как я с нездоровым вниманием погрузилась в предоставленную мне печатную продукцию, Марина на время перестала доставать меня своей опекой и занялась текущими делами. У нее то и дело звонили телефоны, в приемную заглядывали люди, она сама время от времени звонила и то назначала, то отменяла, то переносила какие-то встречи. Я внимательно прислушивалась, добросовестно записывала имена в блокнот и незаметно косилась на тех, кто забегал в приемную.

— Вы можете не выписывать ничего из проспектов, — посоветовала мне Марина, заметив, что я что-то пишу. — Возьмите их себе.

— Спасибо, но мне так удобнее.

За час сидения в приемной деятельность фонда «Наша демократия» стала мне ближе и понятней. Нет, не все слова из птичьего языка здешних обитателей я смогла перевести на русский, но общий смысл происходящего начал проясняться. А тут и Трошкин появился.

Я сидела в углу за дверью, и сначала он меня не заметил.

— Солнце, — обратился он к Марине на ходу. — Мне воды, кофе и график на завтра. И тезисы двух ближайших эфиров.

Марина сделала ему большие глаза и тут же скосила их в угол на меня.

— Сашенька! — С делового тона Трошкин лихо перескочил на мягчайше-сладостный. — Уже работаете? Нет, нет и нет. Прошу ко мне.

Он, широко растопырив руки, подошел ко мне, обнял за плечи, окатив меня волной модного аромата подгнившей дыни, поцеловал в щеку. Действительно, к чему лишние церемонии? В конце концов, мы знакомы уже три дня и можем считаться старыми друзьями.

Перед дверью его кабинета я почему-то оглянулась. Марина смотрела мне в затылок тем же ледяным взглядом, с которого началось наше знакомство.

Я поежилась и быстро опустила глаза, а когда рискнула посмотреть на Марину опять, она уже ласково улыбалась. «А этой-то что я сделала? — с тоской подумала я. — Или… когда босс называет свою секретаршу «Солнцем» — что это означает?»

Ответ мне предстояло узнать гораздо позже.

Я опускаю разглагольствования Трошкина о фонде, тем более что ни слова правды в его повествовании не было. Гораздо интереснее оказался разговор о недавних печальных событиях в пансионате «Роща». Рассудив здраво, я пришла к выводу, что ничего подозрительного в моем интересе к убийству Григорчук он усмотреть не сможет, скорее наоборот. Пережив столь серьезный стресс и оказавшись в числе подозреваемых, я просто не могу не думать о происшедшем. И на втором часу нашей беседы, мое участие в которой ограничивалось четырьмя словами: «Да», «Хорошо», «Конечно» и «Несомненно», да и те я вставляла лишь изредка, так вот, на втором часу беседы Трошкин решил все-таки выпить кофе и съесть бублик, что дало мне возможность вклиниться:

— Завтра я, к сожалению, прийти не смогу, — сообщила я скорбно. — Меня вызывают на Петровку.

— Господи, какой же я идиот. — Трошкин смачно хлопнул себя ладонью по лбу. — Я же, когда ехал сюда, собирался начать с чего? С того, чтобы предложить вам своего адвоката. Очень хороший адвокат, поверьте, Сашенька, входит в десятку лучших в России.

— Вы полагаете, мое положение так серьезно? — Я испуганно вжалась в кресло.

— Нет, боже мой, конечно, нет. Но у меня есть железное правило — ни в милицию, ни в прокуратуру без адвоката не ходить. Себе дороже. А уж вам… Я представляю, как непривычно такой милой нежной девушке беседовать с тамошними мужланами. Поверьте мне, удовольствие сомнительное.

Я поверила и потупилась. Неловко напоминать Александру Дмитриевичу, что я три года проработала в отделе происшествий «Вечернего курьера». Соответственно, и с мужланами из милиции и прокуратуры общалась с подкупающей регулярностью. Но если я не напомню о столь некрасивом факте своей биографии, он точно насторожится.

— Спасибо, Александр Дмитриевич, — вздохнула я. — Но слухи о моей нежности сильно преувеличены. А уж в милиции я бывала столько раз, что и сосчитать не смогу. Я же была криминальным репортером.

Трошкин быстро и остро глянул на меня, и я похвалила себя за правильную тактику. Мы по мелочам не врем, только по-крупному.

— Так адвоката берете? — Трошкин смотрел в сторону, глаза отворачивал. Опять проверка на вшивость?

— Если не очень дорого… — промямлила я.

— Я вас умоляю! — обрадовался Трошкин. — Саша! О деньгах речь вообще не идет. Я вам помощь предлагаю.

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Мне очень неловко, но… — Я кивнула в знак согласия.

Трошкин так очевидно повеселел, что меня перекосило. Но спрашивать, зачем ему приставлять ко мне своего адвоката, я, разумеется, не стала. Мне хотелось продолжить разговор об убийстве, и я его продолжила, хотя Трошкин вовсе не горел желанием ковыряться в этой теме.

— Глупо думать, что из-за минутной ссоры в ресторане я пошла убивать, — обиженно сказала я. — Бред какой-то.

Трошкин запечалился, а я, соответственно, обрадовалась. Теперь я его проверяла на вшивость. Теперь его очередь выкручиваться. Если не спросит, что за ссора, я черт-те что могу подумать. А если спросит, придется продолжить разговор о покойной.

Александр Дмитриевич оказался хитрее и умнее, чем я думала. Он горько вздохнул и сказал:

— И даже с вами Света умудрилась поссориться.

Все? Разговор окончен? Дальнейшее мое упорство может быть расценено как провокация. Я тоже взяла тайм-аут, потрясла головой и придумала вот что:

— Скорее, она с вами поссорилась, Александр Дмитриевич. А со мной уж за компанию, так сказать. И из-за вас.

— Из-за меня? — Трошкин заинтересовался, и на этот раз искренне.

— Она решила, что вы заплатили мне за… как сказать-то?.. Что вы меня купили на ночь, — страшно смущаясь и почти натурально краснея, сказала я.

— Да-а? — У Трошкина отвисла челюсть. — Вот дура-то. Короче, в тот проклятый вечер Света была всеми недовольна, а все были недовольны Светой.

— Но не до такой же степени… — Я уже почти не надеялась его разговорить, и у меня действительно ничего не получилось. Он резко поднялся, указал рукой на дверь и вывел меня из кабинета со словами:

— Оставим грустные разговоры и совершим экскурсию по фонду.

Бродить по фонду вместе с Трошкиным — это, я вам скажу, совсем не то, что без него. Нас встречали улыбками, жали руки, предлагали кофе. Девушки, встреченные мной в курилке, тоже оказались ласковыми и гостеприимными, правда не сразу. Сначала они чуть не упали в обморок, увидев нас в обнимку с Трошкиным, но, пережив культурный шок, кинулись к шкафчику с напитками и вытащили оттуда банку кофе, печенье и конфеты. Я посчитала — получилось, что если Трошкин бы ежедневно обходил свои владенья и везде принимал приглашения попить кофейку, то к концу дня он обязательно скончался бы от передозировки кофеина.

Структура фонда (опуская малозначимые подразделения) выглядела следующим образом: отдел законодательства; отдел лоббирования; аналитический отдел; отдел пропаганды, отдел спичрайтеров, или, как любовно называли его сотрудники фонда, райтеров.

Меня удивило то, как Трошкин представлял меня своим сотрудникам. Почему-то он не стал говорить, что я буду прославлять их ратный труд в книге, а наврал, что намерен сделать меня своим помощником. Помощник, согласитесь, понятие растяжимое — от помощи в уборке мусора и стирке одежды до помощи мыслить и ориентироваться. Так что мои липовые обязанности представлялись мне весьма туманными. Зато сотрудники фонда, видимо, сразу догадались, о чем речь, и преисполнились ко мне почтения. За час, что я провела в фонде после отъезда Трошкина на важную встречу, мне успели посоветовать держаться поближе к (сюда можно вставить название любого из отделов) и подальше от (тот же набор), а также наговорили кучу гадостей друг про друга, поделились отношением к секретарше Марине (ядовитая змея) и к самому Трошкину (выдающийся человек с огромным потенциалом).

Наслушавшись вдоволь, я страстно захотела тишины и одиночества, где, как я наивно мечтала, можно будет обдумать сегодняшние впечатления. Однако в приемной, куда я забежала за сумкой и пачкой буклетов о фонде, меня поджидал приятнейшего вида дядечка с бородкой и в круглых старомодных очках, по виду — типичный профессор-ботаник.

— Знакомьтесь, Сашенька, — пропела Марина, внявшая, наконец, моим настойчивым просьбам не называть меня по имени-отчеству. — Семен Маркович Великович, адвокат Александра Дмитриевича.

«Лихо! — не без восхищения подумала я. — Адвокат быстрого реагирования».

— Нам нужно обговорить один завтрашний визит, — завораживающим голосом сказал Семен Маркович. — А вы, деточка, я знаю, сегодня не обедали. Так не совместить ли нам приятное с полезным?

Таких удивительных голосов я не слышала никогда. В голосе Семена Марковича было все: забота, доброжелательность, достоинство, заинтересованность, интеллигентность… Судьи, если они не глухие, просто обязаны оправдывать всех его подзащитных. Я даже представила себе картинку: входит адвокат в зал судебных заседаний и говорит: «Отпустите его, граждане судьи, он не виноват». И судьи, завороженные его голосом, отпускают, отпускают, отпускают.

— Конечно, — расплылась я в блаженной улыбке. — С удовольствием.

Дальнейшее походило на странный сон или на визит к гипнотизеру. Семен Маркович повез меня в дорогой ресторан, кормил, поил и заговаривал. Я со всем соглашалась. Мы выработали совместную тактику поведения в милиции, точнее, он ее выработал и изложил, а я пришла в полный восторг и пообещала выполнять все его инструкции. Он научил меня, как разговаривать с Васей, то есть с тем, кто меня вызывает (конечно, Семену Марковичу и в голову не могло прийти, что неприятного капитана Коновалова я называю по имени), и как его пугать, и как стоять на своем, и как… Короче, масса полезных советов.

В заключение Великович заверил меня, что давно не получал такого удовольствия от общения и что, хотя погибшую Григорчук очень и очень жалко, он все равно благодарен судьбе за нашу встречу. То есть выходило, что Григорчук задушили не зря, раз мы с Семеном Марковичем получили возможность так душевно отобедать.

Очнулась и только дома. Гипноз проходил, голова болела, а я мучительно пыталась вспомнить, не наговорила ли я, находясь в нирване, лишнего.

Спать я легла с тяжелой головой и чувством разбушевавшейся тревоги. Зато проснулась в нормальном состоянии. Утро было чудесное, светило солнце, клены под окном, как желтые, так и красные, навевали романтическое настроение — я очень люблю клены. И вчерашний инструктаж одного из десяти лучших адвокатов России казался мне далеким и дурным сном.

Из подъезда я вылетела бодрая и веселая, готовая к подвигам и умным мыслям, и чуть не врезалась в стоящего около серебристого «Мерседеса» Семена Марковича.

— Опаздываете, деточка, — мягко пожурил меня он. — Я-то что, я готов ждать, сколько скажете. А вот на Петровке ждать не любят. Или вы забыли, что сегодня даете показания по нашему делу?

И он распахнул передо мной дверь своей машины.

Я живо представила себе наше с Семеном Марковичем появление в МУРе, и у меня перехватило дыхание. Во-первых, Вася может не сразу понять, что к чему, и разоблачить меня, как ставленника милиции, перед умненьким Семеном Марковичем. Во-вторых, сам факт моего появления в МУРе с адвокатом может вызвать у Васи тяжелую истерику, переходящую в рукоприкладство.

— Ой, Семен Маркович, как хорошо, что вы здесь, — фальшиво залепетала я. — А у нас есть еще пара минут? Я совсем забыла, но мне надо срочно позвонить маме…

Попытка улизнуть домой с целью предупредить Васю с треском провалилась. Семен Маркович, жестом опытного фокусника, выхватил из кармана мобильный телефон и протянул его мне:

— Звоните, деточка. Но сначала займите свое место в автомобиле. Время, время…

Он постучал указательным пальцем по циферблату золотых часов и чуть подтолкнул меня к дверце машины.

Набирая номер убойного отдела, я пыталась вспомнить все известные мне с детства волшебные заклинания. Только бы Вася оказался на месте и взял трубку! Только бы! Ну, пожалуйста, Васенька! К телефону подошел Леонид.

— Мамочка, это я, — ласково поприветствовала я его. — Как дела?

— Наш общий любимый руководитель Коновалов сказал бы тебе на это, доченька, что тамбовский волк тебе мамочка, — хихикнул Леонид. — Но все равно мне приятно. Готов быть твоей матерью, но за разумную компенсацию, само собой.

— Мамуля, я к тебе сегодня обязательно заеду, но не могу сказать точно, в котором часу. Сейчас мы с адвокатом едем в МУР, а потом мне надо заскочить на работу.

«Думай, дурында, соображай», — мысленно уговаривала я Леню. Но игривое настроение, похоже, застило ему мозги.

— С адвокатом? — Леонид присвистнул. — Новое слово в ваших отношениях. Но по сути — верно. Страшно хочу посмотреть на эту сцену.

— А вот этого не надо! — крикнула я. — Прошу тебя этого не делать!

Семен Маркович вздрогнул и посмотрел на меня с осуждением — хорошо ли так кричать на родную маму? Леонид тоже заволновался:

— Что с тобой, Санечка? Ты нервничаешь или мне кажется?

— Не кажется, — злобно сказала я. — Просто я хочу, чтобы ты ПОНЯЛА МЕНЯ, МАМОЧКА. А ты упорно не хочешь этого делать.

— Почему же, я готов… — промямлил Леонид. — Только… ты ведь к нам едешь?

— Да!

— Хорошо, я понял.

По-моему, ничего он не понял. Мы уже подъезжали к Петровке, и я, в преддверии встречи с Васей, по-настоящему тряслась, а Семен Маркович поглядывал на меня сочувственно. Наверное, он думал, что я боюсь злых ментов. Вот и хорошо, пусть себе думает. Тем более что я действительно их боюсь.

Глава 12

ВАСИЛИЙ

— Вот, читай! — потребовал следователь Малкин и положил на стол раскрытую папку.

— «Опись вещей, изъятых у убитой С. В. Григорчук на месте совершения преступления», — с выражением прочел старший оперуполномоченный Коновалов. — Я это уже читал, Гоша. Ничего интересного.

— Неправда! — тоненько вскрикнул Гоша. — Очень интересно! Почитай еще раз.

— «Пудреница, тушь для ресниц, пачка бумажных носовых платков, удостоверение личности, техпаспорт автомобиля «Пежо-406», две шариковые ручки, записная книжка, кошелек…» — монотонно принялся читать Василий. — Потрясающе интересно! Кровь в жилах стынет. Как ты думаешь, я могу это взять домой, чтобы почитать перед сном? Гош, чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты увидел, чего в супе не хватает. Не что там есть, а чего там нет, но должно быть.

— А-а! Я знаю. Нет пачки долларов, которую опергруппа, прибывшая на место преступления, могла бы по-честному поделить, — мечтательно протянул Василий. — Согласен?

— Дурак, — сердито сказал Гоша. — Там нет ключей.

— И что?

— А то! Григорчук жила одна. И некому было открыть ей дверь изнутри. Как, по-твоему, она проникала в собственную квартиру? По водосточной трубе? Скажу больше — вахтерша из «Секс-моды» утверждает, что Григорчук никогда не сдавала ключ от своего кабинета на вахту и носила его на общей связке ключей. Где она, эта связка?

— И где она? — тупо спросил Василий.

— Сперли! — радостно сказал Гоша. — Убийца, надо пролагать. Значит, убили ее не спонтанно, не сгоряча, не в припадке ярости, а преднамеренно, чтобы порыться в ее квартире и чегой-то там найти. А мы, группа козлов, два дня сидели в пансионате и задумчиво плевали в потолок, вместо того чтобы рвануть на квартиру к потерпевшей и тоже там порыться.

— Но ведь никто из наших фигурантов не покидал пансионата до утра понедельника, — возразил Василий.

— Да? А Трошкин? Он возил Саню в Москву и где-то шлялся там целых два часа. И Иратов — он отвез домой свою убитую горем жену и вернулся только во второй половине дня в воскресенье. Я уже не говорю о том, что убийца мог передать ключи кому-то. Поехали, дорогой. Лучше поздно, чем никогда.

Через полчаса Василий, Гоша и полупьяный эксперт Власов ощупывали дверь квартиры Григорчук.

— Бункер, — с уважением констатировал Власов, заглянув в замочную скважину и постучав по двери в разных ее местах. — Эксклюзив. Такая дверь может украсить любой секретный завод по производству боеголовок.

— Или тюрьму, — добавил Гоша.

— Или тюрьму, — согласился эксперт.

— Что делать будем? — Василий со злобой пнул дверь ногой. — Резать автогеном?

Дверь квартиры напротив приоткрылась и тут же захлопнулась.

— Правильно! — Василий хлопнул себя по лбу. — Где-то должны быть запасные ключи! Любая дверь продается с двумя, как минимум, комплектами ключей. У соседки? У подружки?

Василий вальяжно пересек площадку и позвонил в квартиру напротив.

— Уходите, молодые люди, — донесся из-за двери старческий голос. — Не балуйтесь.

— Милиция! — рявкнул Василий и прижал к «глазку» свое удостоверение. Соседка Григорчук испуганно выглянула в небольшую — на длину дверной цепочки — щель:

— А что случилось?

— Соседку вашу убили, вот что, — грубовато ответил Василий.

— Убили? — заинтересовалась старушка. — Надо же.

— Она вам ключи от своей квартиры не оставляла, мамаша?

— Она? — Старушка неожиданно засмеялась тоненьким дребезжащим смехом. — Скажете тоже. А когда ж ее убили-то?

— В пятницу вечером. — Гоша мило улыбнулся старушке в надежде настроить ее на позитивный лад и склонить к сотрудничеству. И ему это удалось. Дверь закрылась и тут же открылась вновь — старушка сняла цепочку.

— В пятницу вечером? — удивилась она. — А кто же приходил в пятницу ночью?

— Что я говорил! — торжествуя, заорал Гоша. — Что я говорил?

— Почему вы решили, что кто-то приходил ночью? — спросил Василий.

— Потому что слышала, — с гордостью ответила соседка. — У ней замков-то — тышша. Придет, бывало, и громыхает, громыхает, пока все не отопрет. Богатства там, видать, много. И в пятницу тоже — громыхали, громыхали…

— Их было много?

— Чего не знаю, того не скажу. — Старушка поджала губы. — Темно было на лестнице. Но сначала ктой-то пришел, дверь открыл и туда. А потом еще ктой-то. Я не знала, что и думать.

— Что соседка вернулась, чего ж еще? — пробормотал себе под нос Василий.

— А другой? Кто другой дверь-то отпирал? — требовательно спросила старушка. — К ней же не ходит никто.

Сыщики переглянулись.

— Какие последуют распоряжения? — спросил эксперт Власов, отрешенно покуривая. — Вызываем слесаря?

— Скорее, сварщика, — задумчиво сказал Гоша. — Или…

— Понял. — Василий посмотрел на часы и послал Гоше воздушный поцелуй. — Ждите нас через час.

— Через час? — Эксперт Власов поперхнулся сигаретным дымом. — Ни фига себе! Целый час здесь торчать, на лестнице?

— Но, возможно, — ласково сказал Гоша, — милая дама… вас как зовут?

— Аделаида Степановна, — прошамкала старушка.

— Возможно, Аделаида Степановна пригласит нас к себе на чашечку чаю? — Гоша лучезарно улыбнулся соседке, и она не выдержала:

— Что ж, заходите. Милиции должен помогать каждый.

— Какая верная гражданская позиция, — с восхищением проговорил Гоша, скрываясь за дверью. — Редкость в наше время.

А Василий тем временем ехал к своему старому знакомому — медвежатнику Косте Сапожникову по кличке Шкаф, в недавнем прошлом крупному специалисту по вскрытию сейфов.

Костя завязал несколько лет назад и теперь успешно трудился на фирме, выпускающей сейфовые замки.

Несмотря на то, что Шкафу в прошлом году исполнилось шестьдесят пять, все называли его на «ты» — другого обращения он не признавал. Впрочем, и сам Шкаф обращался ко всем на «ты», неизменно добавляя «мой юный друг», невзирая, что называется, на чины, звания и возраст. Говорили, что президент фирмы, на которой Шкаф теперь честно трудился, первое время болезненно переживал Костину фамильярность, но потом смирился, резонно рассудив, что лучше иметь в штате уникального специалиста, чем вежливую бездарность. А равных Шкафу не было во всей Москве.

Увидев Василия, Шкаф расплылся в улыбке, заключил старшего оперуполномоченного в объятия и троекратно расцеловал его:

— Вася, мой юный друг, вот порадовал! Замочек заказать? Или дверку? Или просто навестить старого друга?

Шкаф преувеличивал — друзьями бывшего рецидивиста и старшего оперуполномоченного можно было назвать лишь с большой натяжкой. Но что правда, то правда, они искренне симпатизировали друг другу, и Шкаф считал себя должником Василия, с тех пор, как проходил по делу об убийстве трех охранников обменного пункта. Шкаф только-только вышел на свободу, и надо же такому случиться, что в это самое время кто-то очень профессионально вскрыл сейф обменного пункта, попутно застрелив охранников. Тупоголовый опер районного отделения не стал ломать голову и вцепился в Шкафа мертвой хваткой. Если бы не вмешательство Василия, сидеть бы сейчас Косте Сапожникову в колонии строгого режима.

— Хочешь, сделаю тебе такой замок, что и взрывчаткой не вскроешь? — похлопывая Василия по спине, ворковал Шкаф.

— Нет, Костя, наоборот. Вскрой мне одну дверь. Шкаф обиженно засопел и не столько выпустил, сколько выпихнул Василия из своих объятий.

— Ты еще в милиции служишь? — сухо уточнил он.

Василий молча достал удостоверение и положил на стол.

— Вася, у меня новая жизнь, новая работа, молодая жена. И ты предлагаешь мне такие гадости!

— Костя, о чем ты? — Василий тоже обиделся. — Я очень уважаю твой нынешний образ жизни, подумай, могу ли я предлагать тебе сомнительное мероприятие? Все в рамках закона, уверяю тебя. Убили тетку одну, а мы не можем в квартиру попасть, вот и все дела.

Шкаф внимательно оглядел Василия с ног до головы и покачал головой:

— Дверь? И ты сам не можешь? Не пудри мне мозги, мой юный друг.

— Как сам? Я не умею, у меня и инструмента нет, — удивился Василий.

— Инструмента? — Шкаф ухмыльнулся. — Записывай рецепт: разбегаешься с трех шагов и плечом высаживаешь. Сто двадцать килограмм чистых мускулов — хороший инструмент.

— Там сейфовая дверь, стальная, возможно — бронированная, — пояснил Василий. — Моего телесного инструмента маловато.

Шкаф, недовольно кряхтя, сходил за чемоданчиком, надел плащ и мрачно поплелся вслед за Василием, бормоча про себя:

— Не люблю я это дело. Тоже взяли моду — двери вскрывать. Ворье ментовское.

… Квартира Григорчук произвела на сыщиков, эксперта и примкнувшего к ним взломщика Шкафа странное впечатление. Она состояла из двух совершенно разностильных частей — кабинета и спальни. Кабинет покойная хозяйка оформила в стиле техно — стекло, никель, пластик. На стеклянном рабочем столе — антрацитового цвета компьютер, на стеклянных полках — справочники, энциклопедии, словари. Зато спальня поражала своей демонстративной альковностью — розовые шторы, обитые пестрым шелком стены, разноцветные ночники, кровать под балдахином.

— Странная дамочка, — констатировал эксперт. — Единство и борьба противоположностей.

— Почему же? — не согласился Гоша. — Место для работы, уголок для отдыха.

— Слишком разные уголки, — поддержал эксперта Василий. — Как будто для двух разных людей.

Шкаф, пройдясь по квартире и заглянув в кухню и санузел, тоже принялся философствовать:

— Злая баба, убитая ваша. И жадная. Знаю я таких. Им и то, и это, и все надо. Пауки, одним словом. Нутро железное, а сбоку бантик. Косит под кошечку, а сама клыки отращивает.

— Костя, да ты знаток человеческих душ! — восхитился Гоша. — По интерьеру всю подноготную хозяйки угадал.

— Не угадал, а прочувствовал, — покачал головой Шкаф. — Посиди с мое, тоже научишься.

— Нет уж, спасибо, — замахал руками Гоша. — Приступим?

Два часа все четверо перебирали бумаги Григорчук, чуть не на просвет рассматривая каждую — ничего существенного не нашли.

— А что ищем? — спросил, наконец, Шкаф, когда последняя папка из последнего стеллажа была отложена.

— Знать бы — что, — вздохнул Василий.

— А зачем вы копаетесь в макулатуре? — не унимался Шкаф. — Чего вам надо-то?

— Мы надеялись найти компромат на некоторых высокопоставленных персон, — охотно пояснил Гоша. — Она, похоже, этим приторговывала.

— Баба, у которой такие двери, не может хранить такие ценные вещи на полках. Тайник ищите, мальчики. Думаю, — Шкаф, как охотничья собака, повел носом из стороны в сторону, вышел из кабинета, заглянул в спальню и ткнул пальцем в простенок между кроватью и торшером, — думаю, там.

Чутье у старого взломщика оказалось феноменальным. Тайник действительно оказался рядом с кроватью. Заглянув под висящий на стене ковер, сыщики обнаружили дверцу с кодовым замком, а за ней сейф.

— Ну, ты даешь! — с восторгом прошептал Гоша. — Фантастика!

— Опыт, мой юный друг, опыт, — засмущался Шкаф. — Вскрывать?

С сейфом Шкаф возился непривычно долго, но дело того стоило. Содержимое сейфа настолько возбудило присутствующих, что Василию даже пришлось позаимствовать из холодильника бутылку водки и разлить ее содержимое по стаканам, не отходя от сейфа.

— За первую удачу! — высокопарно произнес Гоша. — Наконец-то.

— Ворованная водочка завсегда слаще, — крякнул Шкаф. — Может, еще одну? А?

…На вторник старший оперуполномоченный Коновалов назначил пять допросов. На резонный вопрос полковника Зайцева: «Не многовато ли будет?», Василий дал резонный ответ: «Все равно вторник — день тяжелый».

Полковник спорить не стал, поскольку хорошо знал, что у старшего оперуполномоченного Коновалова все дни тяжелые, кроме отгулов, да и те полны невзгод и тягостных сомнений. Зайцев неоднократно призывал Василия смотреть на жизнь проще и веселее, но добился прямо противоположного результата.

— На что намекает наш начальник со звериной фамилией? — бушевал Василий. — Какое такое «проще» при нашем напряженном мыслительно-физическом труде?

— У вас, товарищ Коновалов, — замечал на это Гоша Малкин, — фамилия еще хуже. Твои предки варварски истребляли лошадок, так что не обижай товарища полковника — у него фамилия тихая и мирная.

— Рецидивистская у него фамилия! — ревел Василий. — Только и могут, что убегать от преследования, заметать следы и воровать капусту с огородов. И, что особенно противно, под белой и пушистой личиной.

На самом деле Василий не стал бы устраивать день приемов, если бы надеялся увидеться с Сашей. Но она еще вчера сообщила всем, что собирается в фонд «Наша демократия» и намерена пробыть там целый день. И пообещала зайти в среду. Следовательно, вторник требовалось максимально загрузить, а среду, наоборот, разгрузить, а то эта паразитка имела уникальную способность приходить в МУР как раз в те минуты, когда Василий отсутствовал или когда он вел допрос. А потом начиналось: «Ой, Васенька, а тебя не было» или: «Ой, а ты был занят».

Гоша считал, что Саня все еще смущается после неприятной истории, в которую она вляпалась во время недавнего расследования дела о пропаже «новых русских». Тогда чутье ей начисто отказало и только чудо спасло. Василий же искренне верил, что Санины хронические появления в МУРе во время его отсутствия — чистая случайность, просто так получается. Когда старший оперуполномоченный начинал развивать эту мысль, Гоша и Леонид отводили глаза и пожимали плечами: «Да, скорее всего».

Анонимка о планируемом покушении на Иратова огорчила всех в управлении, кроме капитана Коновалова. Он при всей своей нелюбви к политической и журналистской элите сразу почувствовал, что Сашу Митину это дело заинтересует и она с удовольствием согласится поработать вместе. Смущается она или по какой другой причине от него бегает, но пересилить собственное любопытство и авантюризм Саня не сможет. А значит, он будет видеть ее часто, она будет приходить специально к нему, и они вместе будут придумывать хитроумные планы.

Нет, капитан Коновалов никогда не подаст вида, что Санино участие в деле его радует. Он будет ворчать, бубнить, иногда орать, критиковать ее — таковы традиции. А она будет обижаться, надуваться, жаловаться на него Гоше и Леониду и говорить, как ей тяжело и что больше она никогда близко к МУРу не подойдет — такова ее излюбленная роль. Но довольны будут оба. А там, глядишь…

Год назад по управлению ходили стопроцентно проверенные слухи о бурном романе журналистки Саши Митиной и старшего оперуполномоченного Коновалова, и он их не опровергал, потому что считал, что со дня на день, совсем скоро слухи станут явью. Сам же все испортил. История глупая и нелепая, но не в Санином характере помнить обиды долго и подогревать в себе враждебность. Все со временем забывается, и та история не вечна. А ничто так не сближает, как совместная охота за злодеями. Почти в каждом их общем расследовании Саня ухитрялась влезть в самое опасное место, откуда Василий потом вытаскивал и по праву считался ее спасителем. Это ли не повод для благодарности? А благодарность — разве не повод для высокого чувства?

Никому, и Сане в первую очередь, да и самому себе тоже, капитан Коновалов не признался бы, почему так перегрузил вторник. Пять допросов! Уму непостижимо. Допрос — дело тонкое, ювелирное, требующее творческого подхода и, главное, зверского внимания. Значит, придется напрячься, вот и все.

Вадим Сергеевич Иратов постучал в дверь седьмой комнаты отдела по расследованию убийств, которую занимали Василий и Леонид, ровно в десять часов утра, как ему и было назначено. С первого взгляда стало ясно — будущий губернатор сильно нервничает. Оно и понятно — положение человека, обнаружившего труп, комфортным не назовешь. Но Василию казалось, что Иратов мог бы держаться получше. В конце концов, прямых улик против него нет, связи грандиозные, чего в панику-то впадать?

— Подумайте, Вадим Сергеевич, зачем Григорчук могла позвать вас в тот вечер?

— Я не знаю! Не знаю! — Иратов закурил сигарету, заметил, что дрожь в руках бросается в глаза, и бросил сигарету в пепельницу. — Пьяная женщина, весь вечер колобродила, ко всем задиралась. Видать, пришел и мой черед.

Василий аккуратно затушил сигарету Иратова и продолжил:

— У нее на перекидном календаре написано: «Поговорить с Вадимом». С вами?

— Не исключено. Хотя Вадим — имя не самое редкое. Возможно, она хотела поговорить со мной. И что? Мы с ней, к сожалению, часто разговаривали. Она — подруга моей жены и доставала меня разговорами и дома, и в других местах.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, я вас ни в чем не обвиняю. — Василий выдержал эффектную паузу. — Я понять хочу. Согласитесь, когда человек оставляет себе памятку, записывает что-то в календарь, речь, скорее всего, идет не о простой болтовне, а о чем-то важном.

— Нет. — Иратов достал платок и долго вытирал вспотевшее лицо. — Нет. Она, Светка, была вздорной женщиной. Вот пришла ей мысль в голову, она позвонила, но меня не застала. Как быть? Дела, суета, можно ведь и забыть, о чем хотела поговорить. А мысль-то жалко. Не часто ее дурную голову мысли посещали. Вот и оставила себе напоминание.

— На календаре никаких напоминаний на конкретную мысль. Только о том, что надо поговорить.

— Ассоциативное мышление у нее было неплохо развито, вспомнит, что собиралась поговорить — автоматически вспомнит и о чем.

— Какого рода разногласия были у вас с Григорчук? — Василий старался говорить доброжелательно, но все равно разозлил Иратова:

— К чему вы клоните?! Да как вы…

— Больше времени потратите на возмущение, — мягко перебил Василий. — Ответьте, быстрее разойдемся.

— С вами разойдешься! — Иратов смотрел волком.

— Идея правильная, но дурная, — заметил Василий. — Не преувеличивайте наши возможности и не скромничайте, Вадим Сергеевич. Уж вы-то на нас управу найдете, если что. И если мы будем искать, на кого бы спихнуть убийство, то, поверьте, поостережемся выбирать вашу кандидатуру. Зачем нам такой геморрой? Уж проще бомжа запойного найти и сочинить сказку о том, как ему удалось проникнуть в закрытый пансионат «Роща». А вопросы мои — для протокола и, считайте, чистая формальность. Я ВСЕМ задаю такие вопросы.

— Всех разногласий не упомню, мы часто ругались. Но в основном по мелочам, — ответил Иратов ворчливо, но уже спокойнее. — Она лезла в наши отношения с женой, голову ей забивала. Глупости, но я злился. А вы бы не стали?

— Я? — Василий посмотрел на Иратова с пониманием. — Убил бы!

— Вот! — В голосе Иратова появилось удовлетворение. — Вот! То есть, — спохватился он, — убивать за такое не надо, то есть за такое не убивают. Но противно.

— А я бы убил, — стоял на своем Василий.

— Я не столь решителен, — вздохнул Иратов.

— Жаль, — с чувством сказал Василий. — Вот потому они нам нервы и треплют.

Иратов посмотрел на старшего оперуполномоченного с любопытством:

— Убивать грешно, капитан. Да и небезопасно.

— Так-то оно так, — протянул Василий, — но знаете, как бывает? Живет себе человек, ни о каком убийстве не помышляет. Да что об убийстве? Даже мысль о простом воровстве ему противна. А потом случайно оказывается рядом с типом, который ему долгие годы жизнь отравлял. И вдруг накатывает на него, он уже не может себя сдерживать… Сколько таких случаев, вы не представляете. Что вам сказала Григорчук по телефону?

Иратов опять затрясся:

— Сказала, зайди ко мне срочно. Немедленно. И бросила трубку.

— И вы, как мальчик, побежали к этой стерве? — В голосе старшего оперуполномоченного явственно слышалось сомнение.

— Да, пошел. Решил, случилось что-то.

— За нее испугались?

— Не то чтобы испугался, а так… Не подумал просто.

— Вы же сами сказали: что-то случилось.

— Да, мне показалось, что не все в порядке. — Иратов опять потянулся дрожащими руками за сигаретой.

— Или все-таки она могла сказать вам что-то важное? И вы пошли, потому что не могли не пойти? Она вам угрожала?

— Нет!

— Понимаете, Вадим Сергеевич, во всем должна быть логика. Чего угодно может не быть — осторожности, сообразительности, но логика всегда должна быть. В ваших словах я ее не вижу. Пьяная женщина бузит, вы сами сказали. Пристает ко всем с глупыми разговорами. Вы ее терпеть не можете, потому как она вас достала даже у вас дома. И вдруг она звонит, и вы бежите.

— Да, дурак. Не знаю, зачем пошел. — Иратов беспомощно развел руками. — Логика тоже есть не везде.

— Ладно. Когда вы с ней разговаривали, вы не слышали посторонних шумов? Голоса? Музыка? Телевизор?

— Да, — Иратов подумал и кивнул. — Да, было шумно. Голоса, но такие… Телевизор! Да, вы правы.

— Что вас насторожило? То, что она сказала «срочно и немедленно», или интонация? Не показалось, что она напугана?

— Нет. Но голос был странный. Хриплый и нездоровый.

— Подозрения у вас есть? Кто мог убить и почему?

— Нет. — Иратов решительно помотал головой. — Ее многие не любили, но убивать из тех, кого я знаю, никто бы не стал.

— Но ее убили, — напомнил Василий.

— Да, но я никого не подозреваю.

— Незадолго до убийства ее посещал мужчина. Знаете ли вы, с кем из присутствующих в пансионате у нее были интимные отношения?

— Не думаю, что к убийству это имеет какое-нибудь отношение, — мрачно сказал Иратов.

— И все же?

— С кем у нее были такие отношения в ТОТ вечер, я не знаю, — сказал Иратов и отвел глаза.

— А что, — заинтересовался Василий, — у нее каждый вечер был кто-то новый?

— Не каждый, — мрачно огрызнулся Иратов, — но сердце у нее было вместительное.

— Е-мое, — возмутился Василий. — Неужели вы думаете, что мы настолько никчемны, что и анализ спермы сделать не сумеем?

Иратов молчал.

— Но этот мужчина — не вы? — уточнил Василий. — Иначе бы вы знали, правда?

Иратов окинул старшего оперуполномоченного презрительным взглядом и до ответа не унизился.

— В промежутке между вашим уходом из ресторана и обнаружением вами трупа кто-нибудь вас видел?

— Да. — Иратов густо покраснел. — Девушка из номера напротив. Журналистка. Когда я поднялся на третий этаж и вышел из лифта, она как раз поднималась по лестнице и видела, как я стучу в дверь Светкиного номера. Потом я пошел к себе наверх, и она тоже.

— Она что — преследовала вас?

— Нет, так случайно получилось. — Иратов поежился. — Мы же живем на одном этаже. Вот и поднялись вместе.

— Все. — Василий лучезарно улыбнулся. — Был рад познакомиться, ценю вас как политика и как свидетеля. До скорых встреч.

Иратов ушел мрачный и подавленный, и у Василия возникло подозрение, что его радушие не оценили по достоинству.

Полковник Зайцев заглянул в кабинет сразу после ухода Иратова:

— Как он тебе?

— Что-то не так, — пожаловался Василий. — Либо он сам ее кокнул, либо догадывается — кто.

— А говорят, что у него алиби, — удивился полковник.

— Так договор такой у них с нашей Санькой, — объяснил Василий. — Иратовская жена ее попросила, чтобы Санька до выборов Иратова нам голову морочила.

— Вот люди! — Сергей Иванович даже задохнулся от возмущения. — Скоты, одним словом. Хозяева жизни, а беззащитной девчонкой прикрываются. Ведь если вскроется Санин сговор с Иратовым, неприятностей у нее будет достаточно.

— Не, Сергей Иванович. Мы ее защитим в лучшем виде, — принялся по-своему успокаивать начальника Василий. — Она, кстати, потому так и распоясалась, что чувствует нашу трогательную защиту и опеку.

— А как им удалось ее уломать? Она что, изображала страстную поклонницу Иратова? И под это дело согласилась дать ложные показания?

— Товарищ полковник, она ведь по официальной версии — тоже подозреваемая. Так что, по их логике, сделка выгодна обоим. Кроме того, она овцой прикидываться не стала, наоборот, изображает молодую расчетливую хищницу. К тому же прикрывает Иратова она не бескорыстно, ей заплатят.

— За подобные штучки года на два можно сесть, — сердито сказал полковник. — Кстати, там к тебе пришли. Симкина Элеонора Генриховна.

— А Леонид выехал? — заволновался Василий.

— Выехал. А почему ты погнал его в редакцию «Секс-моды» во время допроса Симкиной?

— Потому что Симкина видела его на семинаре в «Роще». Для нее он — Манукян. Да и в отсутствие главной редакторши сотрудники будут поразговорчивее.

— Она ждет в коридоре, — сказал Зайцев, удобно усаживаясь за стол Леонида.

— Извините, Сергей Иванович. — Василий виновато потупился. — С женщинами предпочитаю встречаться один на один.

— Женщина, сидящая в коридоре, старше тебя на двадцать лет, а весит ровно столько же, сколько ты, — сообщил мстительный Зайцев. — Впрочем, любви все возрасты покорны и все весовые категории.

— Не знаю, как любви, но допросу — точно. Напугайте ее, пожалуйста, товарищ полковник, а? Скажите, что я зверюга злобный и женоненавистник. Посоветуйте ей мужаться и все такое.

— Правду говорить легко и приятно, — кивнул Зайцев, а через минуту в кабинет протиснулась тучная дама в шелковых одеждах.

— Разрешите?

Она была напугана похлеще Иратова, и на Василия смотрела, как на убийцу-маньяка.

— Я вам не нравлюсь? — кокетливо спросил старший оперуполномоченный, чем буквально пригвоздил Симкину к месту у двери. Казалось, подошвы ее модных туфель прилипли к полу, и оторвать их она не в состоянии.

— Нет, я понимаю, внешность у меня не идеальная, — продолжал Василий. — Да и лишний вес. Но некоторые подмечают во мне специфическое обаяние. Приглядитесь.

Василий встал, повернулся к Симкиной в профиль, задрал подбородок, потом расставил руки в стороны а-ля самолетик и совершил медленный поворот на сто восемьдесят градусов, демонстрируя свидетельнице свое большое и мощное тело.

Элеонора Генриховна сделала попытку ускользнуть в коридор, но капитан Коновалов ловко метнулся к двери, успел схватить Симкину за локоть, затащил в кабинет, плотно закрыл дверь и насильно усадил бедную женщину в кресло. В глазах Симкиной застыл такой ужас, что Василий поежился. Но, превозмогая неприязнь к самому себе, он прошелся по кабинету вихляющей походкой, подергивая коленками, потом подскочил к Симкиной, протянул ей руку и томно представился:

— Вася. — Помолчал и добавил: — Васек.

Симкина на рукопожатие не ответила, а изо всех сил вжалась в кресло, отчего оно страдальчески заскрипело. Надежды на то, что Элеонора Генриховна в ближайшие полчаса обретет дар речи, почти не осталось. Но Василия молчание свидетельницы не смущало.

— Болтал бы с вами и болтал, мне нравятся такие собеседники — вежливые, внимательные, способные дослушать до конца. Чаше попадаются крикливые, склочные, все им не так. Сам-то я из ОМОНа, — зачем-то признался он, — и многого не понимаю. Но понятия у меня есть. Говорить будем?

Симкина испуганно кивнула.

— Вот и славно. Мы уже имели с вами беседу в пансионате. Но тогда все были очень расстроены, напуганы, а мы — очень заняты изучением места происшествия. Мозги соскребали со стены, пули выковыривали. Хорошо, у женщин мозгов мало, а то бы всю ночь провозились. Ой, о чем я? Жертву же задушили! Склероз, все время путаю пострадавших. Одним словом, толком поговорить не удалось. То ли дело сегодня. Скажите, Элеонора Генриховна, были ли недоброжелатели у вашей заместительницы?

Симкина закашлялась, и так сильно, что на глазах у нее выступили слезы.

— Разделяю ваше горе, — кивнул Василий. — Скорблю вместе с вами. Смерть Григорчук — большая потеря для журнала?

Симкина неуверенно кивнула. Она, наконец, справилась с душевным волнением и здраво рассудила, что раз уж ей попался припадочный капитан милиции, тем более — бывший головорез из ОМОНа, то лучше его не злить.

— Вы ведь хорошо знали погибшую Григорчук? — спросил Василий.

— Разумеется, знала, ведь мы вместе работали. — Голос Симкиной еще дрожал, но слова она выговаривала довольно четко.

— И что она была за человек?

— Способная, можно сказать — талантливая, яркая, неординарная, контактная.

— Золото, одним словом?

Симкина неопределенно пожала плечами и достала пачку сигарет.

— Курить у вас можно?

— Попробуйте, — усмехнулся Василий.

— Пробовала я в десятом классе. А сейчас уже научилась. — Симкина оживала на глазах.

— Я к тому, что до вас тут свидетель Иратов закурить пытался. Так у него руки ходуном ходили, ни разу сигарету до рта не донес.

— Да, Вадим впечатлительный, — согласилась Симкина.

— Убить мог? — быстро спросил Василий. — Находясь под впечатлением?

Элеонора Генриховна опять закашлялась.

— Вот-вот, — ткнул в нее пальцем старший оперуполномоченный. — Я о том и говорю. Не получается у людей курить здесь, хоть ты тресни. А вы не затягивайтесь.

— Нет, Вадим убить не мог, — прокашлявшись, ответила Симкина. — Он — интеллигентный человек, да и не за что ему было ее убивать. И не ко времени. Он в губернаторы баллотироваться собирается, и если кому эта история сильно жизнь осложнила, так это ему. Разговоры уже пошли: «Иратов причастен… Иратов труп нашел при странных обстоятельствах…»

— Обстоятельства действительно странные, но резон в ваших словах есть, — согласился Василий. — А кто мог убить? Кому ко времени? Кому, так сказать, нужно было торопиться?

Лицо Элеоноры Генриховны покрылось красными пятнами, и она не мигая уставилась на Василия.

— Не поможет, — отмахнулся Василий. — Взглядами меня не проймешь.

— Все равно вам расскажут, а скорее всего уже рассказали, — решилась Симкина. — Да, у нас со Светланой были сложные отношения. Она стремилась занять мое место и сильно в этом преуспела. Я своим местом дорожу и просто так уступать его не хотела. Но… Впрочем, оправдываться я не собираюсь. На женском журнале свет клином не сошелся. В том смысле, что без работы я не останусь. И, если бы Светлана добилась своего, трагедии для меня в этом не было бы.

— Когда вы узнали об убийстве?

— Как? — Симкина растерялась. — Вместе со всеми. Вадим спустился в ресторан и рассказал.

— Но вас в тот момент в ресторане не было.

— Я пришла чуть позже. Минуты через три. Все как раз обсуждали…

— А где вы были?

— В своем номере. — Симкина помолчала. — Подтвердить этого никто не может, я была одна.

— А ваш номер, если я не ошибаюсь, на одном этаже с номером Григорчук?

— Не ошибаетесь. Мой номер — триста десятый. Совсем рядом.

Василия удивляло, что, чем неприятнее были вопросы, тем спокойнее Симкина отвечала. Как будто на нее резко навалилась страшная усталость, вытеснившая все эмоции и страхи. Она не то чтобы успокоилась, но ей вдруг стало все равно. От этой безнадежности и покорности Василию стало стыдно — не слишком ли он разыгрался? Несчастная немолодая некрасивая женщина, доведенная этой Григорчук до ручки. Даже если она и есть убийца, то понять ее можно.

Василию захотелось отпустить ее с миром. Но отпускать ее было нельзя, потому что он пообещал Леониду продержать ее здесь часа два, не меньше, чтобы тот успел плодотворно потрудиться в редакции женского журнала.

— У меня к вам просьба, — сказал Василий мягко, и Симкина удивленно посмотрела на него. — Будьте так любезны, напишите, с кем из этих людей — вот список, у вашей Григорчук были непростые отношения. И в чем они заключались.

Как бы не замечая протестующего жеста Симкиной, он положил перед ней стопку бумаги и ручку:

— И не забивайте себе голову глупостями: мол, я доносов не пишу и никогда этого делать не буду. Какой бы стервой ни была Григорчук, убийцу найти нужно. И, скорее всего, кто-то из этих людей — убийца. Значит, должен быть наказан, вы уж меня извините за такой старорежимный подход. Если вы считаете, что никого из них заподозрить нельзя, так и напишите. Не знаю, как вам, а мне многие из них совсем не кажутся идеальными личностями. Хотите выгораживать их — дело ваше, но только помните: написанная вами правда — это ваш шанс. Именно ваш. Стоят ли эти люди того, чтобы вы их выгораживали ценой своей свободы или, в лучшем случае, репутации? Подумайте. Не буду вам мешать и зайду через час.

Симкина, всерьез озадаченная внезапным превращением припадочного капитана в нормального человека, автоматически взяла ручку и задумалась. Василий вышел из кабинета и столкнулся с Гошей, нервно мечущимся по коридору.

— Ну?

— Приятная тетка. — Василий пожал плечами. — Зря я дурака валял.

— Не тянет на убийцу?

— Почему, может, и она. Кто там дальше? — Василий призывно посмотрел в даль коридора.

— Пе-ре-рыв, — Гоша достал из кармана шоколадку. — Пьем чай, обмениваемся впечатлениями. Через полчаса у тебя маэстро Трошкин. Хочешь, я его допрошу?

— Давай, — неожиданно согласился Василий. — А я послушаю. Если разрешишь, иногда буду вставлять дурацкие реплики.

— Вставляй. — Гоша встал на носки и хлопнул Василия по плечу. — Только соблюдай субординацию. Помни, что я — главнее. Шоколадку будешь?

— Думаешь, добрее стану? Вряд ли. А бифштекс у тебя в кармане не завалялся?

…Трошкин произвел фурор в МУРе. Он шел по коридору, и все, без исключения, на него оборачивались.

— Кто этот клоун? — спросил полковник Зайцев у дежурного.

— К Коновалову, — испуганно ответил дежурный. — На допрос.

— Все у него не как у людей, — осерчал Зайцев. — Только бы балаган устроить.

Трошкин и вправду был хорош — золотая рубашка с блестками, синий галстук с белыми полосками, белые брюки. Такого в розыске не видели давно, а возможно — никогда.

Опытный следователь Малкин, надо отдать должное его выдержке, и бровью не повел, а вежливо усадил гостя в кресло, предложил чаю и остатки шоколадки, большую часть которой съел Василий.

— Вопросы, Александр Дмитриевич, простые. Всем свидетелям пока задаем одни и те же. Не заметили ничего странного в тот вечер, когда произошло убийство?

— Нет. — Трошкин отрицательно помотал головой. — Все было очень обычно.

— А сама покойная… Григорчук вела себя обычно?

— Да.

— Ничего странного?

— Нет.

— Как вы думаете, зачем она позвонила Иратову?

— Думать на эту тему бесполезно, — пожал плечами Трошкин. — Они были хорошо знакомы, давно знакомы, да мало ли что? Теперь уже не узнаем.

— Но, насколько нам известно, Иратов недолюбливал покойную.

— Да. Но он много помогал ей, терпел ее капризы, лояльно относился к тому, что она чуть не каждый вечер торчит у него в доме. Вадим — очень толерантный человек.

— Какой человек? — спросил из угла Василий. — Я че-то не понял.

— Толерантный, — повернулся к нему Трошкин. — То есть очень терпеливый.

— А-а, — Василий кивнул, — теперь понял. Так бы и сказали. А вы сегодня куда после нас пойдете?

— На работу, — слегка удивился Трошкин.

— В таком виде?

— Капитан, — рявкнул Гоша, — не мешайте!

— Все, товарищ майор, все. Василий зажал себе рот ладонью.

— Александр Дмитриевич, кто из ваших знакомых мог желать смерти Григорчук? — спросил Гоша.

— Не знаю. — Трошкин широко улыбнулся. — В нашем кругу не принято делиться столь сильными эмоциями.

— Но вы можете предположить…

— Не стану этого делать, — резко ответил Трошкин. — Не думаю, что подобные предположения сделают мне честь.

— Не сделают, а отдадут, — поправил Василий из угла.

Трошкин с изумлением оглянулся. Василий смутился и проиллюстрировал свою мысль. Он встал, вытянулся и взял под отсутствующий козырек:

— Вот так. Вы это имели в виду?

— Да. — Трошкин кивнул. — Нечто вроде.

— Но почему рубашка-то женская? — взволнованно спросил Василий. — А?

— Капитан! — Гоша стукнул кулаком по столу.

— Молчу, молчу, молчу. — Василий грустно уселся на место.

— Я правильно понял, вы не намерены помогать следствию? — нахмурился Гоша.

— Не правильно. — Трошкин вздохнул. — Просто я не готов перемывать косточки своим знакомым и возводить на них напраслину. Света была непростым человеком, и многие имели к ней вполне обоснованные претензии. Но то, что кто-то пошел на убийство, для меня почти такое же потрясение, как и ее смерть.

Интересно, что последние слова Трошкин произнес совершенно спокойно и равнодушно, поэтому прозвучали они странно.

— Вы близко знали покойную? — Гоша уже немного злился.

— Да. — Опять никаких эмоций.

— Насколько близко?

— Я мог бы ответить, что чужая душа — потемки. А женская душа — втройне потемки. Знал немного, хотя до последнего дня она не переставала меня удивлять. — Трошкин улыбнулся одними губами.

— Мне рассказали о ссоре между вами и Григорчук. — Гоша открыл папку и достал оттуда исписанный листок. — Вот, есть свидетельства, что она вам угрожала.

— Не припомню такого. — Трошкин опять сладко улыбнулся.

— Проблемы с памятью?

— Спасибо, не жалуюсь.

— Я напомню, полагаясь, разумеется, на показания очевидцев. — Гоша достал еще один листок и начал читать вслух: — «После прогулки с Григорчук по парку, прилегающему к пансионату «Роща», Трошкин вместе с ней поднялся к себе в номер в восемнадцать пятнадцать, А в восемнадцать сорок Григорчук выбежала из его номера и при этом была очень расстроена и даже разгневана».

— Ну? — с интересом спросил Трошкин. — И что?

— Вы МЕНЯ спрашиваете? — повысил голос Гоша.

— Вы же собирались мне рассказать о какой-то ссоре, — пояснил Трошкин. — Восполнить пробелы в моей, памяти. Так расскажите.

— Вы хотите сказать, что не ссорились с Григорчук в своем номере?

— Нет. Мы очень мило побеседовали и расстались, когда пришла пора переодеваться к ужину.

— А-а! — заревел Василий из угла. — К ужину вы все же переодеваетесь в мужскую одежду?

— Капитан! — Гоша опять шарахнул кулаком по столу. — Но почему, Александр Дмитриевич, после вашей очень милой беседы Григорчук была так разгневана?

— Думаю, вспомнила что-нибудь неприятное, — предположил Трошкин.

— А с вами она не ссорилась?

— Да говорю же вам — нет.

— Людмила Иратова свидетельствует об обратном.

Трошкин развел руками:

— Увы, Людочка, при том, что я отношусь к ней с нежностью, к моей персоне относится весьма критически. И она убеждена, что я все время со всеми ссорюсь. Поверьте, она ошибается. Я — мирный человек.

— Она ничего не говорила о ваших ссорах со всеми, — строго сказал Гоша. — Она говорила лишь об одной конкретной ссоре с Григорчук, которая произошла в вашем номере.

— Уверяю вас, здесь какая-то ошибка, — усмехнулся Трошкин. — Людочка ко мне не заходила в пятницу. И она не присутствовала при нашем разговоре со Светланой. Мы беседовали тет-а-тет, без Люды Иратовой. А что, она утверждает, что была с нами?

— Нет, она утверждает, что Григорчук пришла к ней и пожаловалась на вас. Рассказала о ссоре, в частности.

— Ах, женщины такие фантазерки, — казалось, Трошкина чрезвычайно растрогали смешные домыслы Людмилы Иратовой.

— Вы хотите сказать, что Иратова лжет? — уточнил Гоша.

— Боже сохрани! Конечно, нет. Скорее, она что-то напутала или преувеличила. Да, именно так.

Трошкин посмотрел на часы:

— Признаться, я уже опаздываю на важную встречу.

— Я вас больше не задерживаю. — Гоша поднялся из-за стола, показывая, что разговор окончен.

— Так прямо и поедете? — спросил Василий. — На важную встречу в пижаме? Пойдемте, попросим у ребят одежду.

Трошкин попятился к двери и быстро выскользнул в коридор. Василий понесся за ним. Гоша уселся за стол и обхватил голову руками. Из коридора неслось:

— …у экспертов… рубашка… штаны.

— …нет-нет… благодарю…

Василий вернулся очень довольный.

— Я напугал его до смерти, — похвастался он. — Гнал политолога, как зайца.

— Чего ты радуешься? — нахмурился Гоша. — Его можно гонять часами, все равно улизнет. Ты всерьез надеешься, что он поверит в твою солдафонскую тупость?

— Он уже поверил, еще там, в «Роще». Сане говорил: «Вот, бывают же придурки». Надеюсь, что и Ценз-муж ему расскажет о моей трогательной заботе о его жизни. А что, не удается мне спрятать умище?

— По мне — ты перебарщиваешь. Я бы не поверил.

— Трудно, конечно, — согласился Василий. — Меньше всего я гожусь на роль идиота. Глаза — умные, лоб — высокий…

— Обедать! — закричал Гоша. — Быстро! У нас мало времени. Скоро придет, как ты выражаешься, Ценз-жена.

— Да, страшно неудобно, когда бесполые такие фамилии у людей, тем более если они оба проходят по делу, — вздохнул Василий.

— Ее ты тоже будешь давить интеллектом? — спросил Гоша.

— Нет. Ее я буду брать обаянием. В столовую?

— Нет, в «Метрополь», — грустно усмехнулся Гоша. Он подошел к двери, выглянул в коридор и резко отступил назад. — А если не обедать?

— Исключено, — отрезал Василий. — Без обеда у меня портится настроение.

— Серьезный аргумент, но там Ценз. Уже пришла. Хочешь помариновать ее в коридоре?

— Черт побери! Ладно, давай ее сюда, но потом — сразу обедать. И еще: не будем выказывать свою осведомленность о соперничестве Ценз и Григорчук. Хорошо?

Татьяна Эдуардовна держалась демократично, но с достоинством.

— Как здоровье вашего супруга? — с тревогой осведомился Василий.

— Здоров, благодарю вас, — успокоила его Ценз.

— Такое потрясение, но он мужественный человек, — с чувством сказал Василий.

— О, да, — согласилась Ценз. — Он держится молодцом.

— Вы не связываете покушение на него с убийством Григорчук?

— Я совсем не разбираюсь в этих делах, — скромно потупилась Ценз. — Мне трудно судить.

— У Григорчук могли быть общие дела с вашим мужем?

— Не думаю. Впрочем, об этом лучше спросить у него самого.

— Вы хорошо знали покойную?

— Нет, шапочное знакомство. Но все равно очень жаль. Я хорошо знаю ее начальницу — Элеонору Симкину.

— Да? — оживился Василий. — И что скажете?

— Редкой души человек! — с жаром заверила Ценз.

— Говорят, у них были разногласия.

— Возможно. Насколько мне известно, Григорчук была конфликтным человеком.

— Да, говорят. Как вы думаете, Татьяна Эдуардовна, кто из участников семинара в «Роще» мог убить Григорчук?

— Из тех, кого я знаю, — никто. Я говорю так не потому, что не хочу подставлять своих близких знакомых и приятелей. Я действительно так думаю. И еще — я считаю, что ни у кого из них не было причин ее убивать. Разногласия? Да, могли быть. Конфликты — тоже. Но не такие, чтобы лишить человека жизни.

— Но вы же можете не знать истинных мотивов…

— Конечно. — Татьяна Эдуардовна кивнула. — Но вы же спрашиваете мое мнение. Я считаю, что никто убить не мог.

— По мне, — мечтательно закатил глаза Василий, — там было немало подозрительных личностей. И даже в высшей степени подозрительных.

— Да? — Ценз внимательно посмотрела на Коновалова. — И кто же?

— Например, один расфуфыренный тип, предпочитающий нормальной человеческой одежде пижаму и клоунские прибамбасы.

Ценз расхохоталась:

— Вы Сашу имеете в виду? Так у него такой имидж.

— Не знаю, какой там у него имидж, он мне не показывал, но одевается он плохо, — покачал головой Василий. — Солидный человек не стал бы так позориться.

— Он так демонстрирует свою независимость и внутреннюю свободу, — терпеливо пояснила Ценз. — Я готова согласиться, что порой его внешний вид излишне вызывающ и даже может кого-то… сильно удивить. Но закон не запрещает так одеваться, ведь правда?

— А зря! — с чувством выдохнул Василий. — Впрочем, мы отвлеклись. Извините за вопрос, но не было ли у вас с покойной Григорчук неприязненных отношений?

— Были, — сухо ответила Ценз.

— Нельзя ли поподробнее?

— Не имею привычки рассказывать о своей личной жизни незнакомым людям.

— Так давайте познакомимся! — оживился Василий. — Хотя факт знакомства имел место быть ранее, вы просто забыли. Но мне не трудно повторить процедуру. Я — капитан Коновалов, вы — Татьяна Эдуардовна Ценз. Верно?

Татьяна Эдуардовна грустно улыбнулась:

— Я готова отвечать на все ваши вопросы и помогать вам по мере сил. Но не перегибайте палку. Поверьте, интимные подробности моей жизни, или жизни Норы Симкиной, или Саши Трошкина, или Вадима — да любого из тех, кто имел несчастье оказаться в пятницу в «Роще», не приблизят вас к истине. Скорее, только запутают.

— Неужели?

— Да. Вы можете оказаться на ложном пути, если станете искать среди нас человека, который больше всех не любил Светлану. Да и как определить степень нелюбви? Думаю, дело в другом.

— В чем, например?

— Для кого-то она стала очень опасна. В тот самый момент, в пятницу. Так опасна, что ждать день или два уже не представлялось возможным. Надо было срочно ее… нейтрализовать.

— Для кого же? — Василий про себя согласился с Татьяной Эдуардовной.

— Ищите.

Ценз покинула кабинет в таком же ровном и спокойном настроении, в каком и появилась здесь.

— Умная женщина, — задумчиво пробормотал Василий. — Очень умная. Не перехитрила бы она сама себя.

— Себя перехитрить невозможно, — попытался развеять опасения Василия Гоша. — В том смысле, что все равно окажешься в победителях.

— Или нет. — Василий загрустил. — Скорпион сам себя кусает и подыхает. А тоже хитрая тварь.

— Скорпион — тварь дурная. А Татьяна Эдуардовна, как ты справедливо заметил, женщина умная.

— Все выглядит абсолютно по-идиотски. Абсолютно, — начал раздражаться Василий — у него всегда страшно портилось настроение от голода. — Более глупого убийства я не видел. Смотри, у всех наших подозреваемых есть веский мотив убить. Да?

— Да, — кивнул Гоша.

— Неглупые люди, в чем мы сейчас с тобой имели возможность убедиться, да?

— Да.

— Каждому из них было бы выгодно замотать момент убийства, не привлекать к нему внимания, постараться сделать так, чтобы точно назвать час убийства было невозможно, да?

— Да, но… — попробовал включиться в дискуссию Гоша, но Василий не дал ему такой возможности:

— Подожди. Они могли это сделать. Вечер, все расходятся по номерам, вряд ли эту пьяную Григорчук кто-нибудь стал бы искать среди ночи, да и утром рано ее не стали бы тревожить. Обнаружили бы труп днем. Да пусть даже утром — все равно наш эксперт не смог бы уже сказать, в котором точно часу ее убили. Плюс-минус два часа. И тогда у всей компании подозреваемых была бы ломовая отвязка. Они бы растворились в толпе тех, кто находился тогда в пансионате. Да?

Гоша вяло кивнул, понимая, что нужен Василию не как собеседник, а как молчаливый слушатель, как кактус.

— Они все делают наоборот. Труп находят через минуту после убийства, время совершения преступления точно известно. Зачем? Зачем, я тебя спрашиваю?

— Я думаю… — встрепенулся Гоша.

— … и думать нечего, — перебил его Василий. — Все очень странно. Если убийца Иратов и он идет убивать Григорчук, то зачем он сообщает всем, что пошел к ней?

— Тебе не приходит в голову, — вклинился Гоша, — что он шел к ней, вовсе не собираясь убивать? Так, поболтать, то-се, но чем-то она его взбесила, и он не сдержался.

— Не похож Вадим Сергеевич на психа. Взбесился? Отлично. Он бы прикончил гадюку и ушел, закрыв дверь. А потом бы еще прикинулся на людях, что она ему продолжает названивать. Вот в такое развитие события я бы поверил.

— А если убийца не Иратов? — спросил Гоша. — Тогда никаких противоречий, тогда все сходится. Григорчук звонит Иратову, но убийца-то этого не знает. Он заходит к ней сразу после телефонного разговора, спокойненько душит бедную женщину, и тут в дверь начинает кто-то ломиться. Помнишь, Иратов говорил, что дверь была заперта, он стучал, но ему не открыли. Иратов уходит к себе, убийца тихонечко смывается, вот и все.

— А зачем оставлять дверь открытой? — Василий уперся в Гошу тяжелым взглядом. — Чтобы точно подсказать нам, когда именно было совершено убийство? Захлопни дверь и спи спокойно.

— Может быть — нечаянно? — предположил Гоша. — В панике…

— Не-ет, Гошечка, не-ет. Здесь что-то другое.

Они вопросительно уставились друг на друга.

— А может быть?! — воскликнул Гоша через несколько минут тягостного молчания.

— Подожди, я сам скажу! — взмолился Василий. — Сравним. Убийца хотел подставить Иратова?

— Да! — Гоша шарахнул рукой по столу и взвыл от боли. — Да. Двух зайцев решил подрезать. Иратов сам напросился — пришел не вовремя и подал убийце сладкую идею. Или убийца слышал, как Григорчук разговаривала с Иратовым по телефону, и знал, что он придет в ее номер с минуты на минуту. А если это так, то нам надо искать человека, которому мешали и Григорчук, и Иратов.

— На первый взгляд — никому из наших фигурантов, — задумчиво сказал Василий. — Более того, они все выгораживают Иратова.

— Ну, ты же правильно заметил, что все они не дураки. Очень не дураки. Так что правильно они себя ведут, — одобрительно заметил Гоша. — Они небось и книжек много читали, так что знают — кто катит баллон на товарища, того больше всех и подозревают. Ищите мотив, товарищ капитан, скрытый мотив.

Гоша и Василий пожали друг другу руки, очень довольные друг другом, а главное, каждый собой.

— Все-таки я умник, — бормотал себе под нос Василий. — Ну просто умник.

— Не зря я парился на мехмате, — хвалил себя Гоша. — Математика, как ни крути, дисциплинирует мозги и оттачивает интеллект.

— При чем тут математика? — возмутился Василий. — Нам же не считать, нам думать надо.

— О боже! — вскрикнул Гоша. — Твоя дремучесть не имеет пределов.

— К тому же, — гордо добавил Василий, — я тоже знаю математику. И химию. И физику.

— Да? — хитро прищурился Гоша. — Физику? И можешь сказать, почему тело падает вниз?

— Могу. Потому что споткнулось, — легко ответил Василий.

— Правильно, — кивнул Гоша. — Тогда, раз ты такой умный, ответь мне еще на один вопрос — как наша с тобой версия состыкуется с тем, что мы изъяли из сейфа Григорчук. И кто приходил к ней в ночь после убийства?

Глава 13

ЦЕНЗ

Она притормозила у фонда и открыла окно. Знакомый охранник помахал ей рукой, и она улыбнулась в ответ. По ее расчетам, Трошкин должен был вот-вот появиться. Прождав минут двадцать, она решила подняться к нему сама. Секретарша Марина, ненавидевшая Татьяну Эдуардовну всеми фибрами души, поприветствовала ее тепло и радушно и немедленно завела разговор о модной французской диете, выразительно поглядывая на пышный бюст гостьи.

Ценз слушала, кивала и соглашалась, что избыточный вес в наше время стал серьезной проблемой.

— Ничего удивительного, Мариночка, сидячий образ жизни, машина, бутерброды на ходу…

— Да, да, да, понимаю. — Марина сочувственно закатывала глаза. — Вы же целый день на работе, при такой загрузке ни спорт, ни прогулки невозможны. Ведь вы так поправились, если я не ошибаюсь, в последний год?

— Да, где-то так.

— Представляю, сколько проблем сразу возникло. Вам же пришлось менять весь гардероб… — У Марины даже лицо свело от сострадания.

— … и расширять дверные проемы, — поддержала ее Ценз.

Марина обиженно замолчала — вот и делай людям добро, рассказывай им о французских диетах.

Вскоре в приемную вышел Трошкин и, как показалось Татьяне Эдуардовне, не обрадовался, увидев ее.

— Как дела, Саша?

— Твоими молитвами. Проезжала мимо?

— Приехала за тобой. По-моему, нам обоим следует встряхнуться.

— По-моему, нас обоих сегодня уже встряхивали в МУРе. Не многовато ли тряски? — Трошкин грустно усмехнулся.

— Не вредничай, Саша. — Татьяна Эдуардовна улыбнулась. — Я ведь не отношения выяснять приехала. Да и чего уж теперь-то. Не бойся. Поедем в какое-нибудь тихое место, посидим, обсудим все.

Трошкин заколебался.

— Поедем… — Ценз просила, а не предлагала, и это решило исход дела в ее пользу.

— Поедем. — Трошкин кивнул Марине и взял Татьяну Эдуардовну за руку. — На дачу.

Ценз удивленно вскинула брови, но промолчала. На Дачу Трошкин не возил ее очень давно, года полтора, наверное.

— Ты меня ни с кем не путаешь? — с издевкой спросила она. — Или хочешь склонить меня к сожительству?

— Да, — серьезно ответил Трошкин. — Как думаешь, удастся?

— Не знаю, — так же серьезно ответила Ценз. — Смотря какая дача…

…Дача у Трошкина была чудесная. Большой бревенчатый дом, стилизованный под охотничью избу, вокруг — лес, рядом — маленькое озеро в камышах. Татьяна прошлась по первому этажу, покачалась в плетеном кресле у камина, поднялась в спальню… Раньше она всегда «примеряла» трошкинскую дачу на себя и всегда приходила к выводу, что они подходят друг другу как нельзя лучше.

Но сегодня дача не вызвала у нее прежних чувств. Ее бы воля — она сожгла бы этот дом дотла. Она знала, кого возил Саша сюда в последнее время, и везде — в углах, в креслах, в саду за деревьями, ей мерещилась Григорчук.

— Не надо было сюда приезжать, — сказала она, кутаясь в плед, и Трошкин покорно согласился:

— Не надо было. Но раз уж приехали…

Он разжег камин, достал коньяк, придвинул кресла поближе к огню.

— Все, как раньше. Почти, как раньше, — сказал он.

Она собиралась ответить, что и раньше все было не так, как хотелось бы, но промолчала. «Все, не как у людей», — жаловалась она в свое время Норе Симкиной, рассказывая ей о Трошкине и о себе, на что Нора неизменно отвечала: «У людей — всегда все, не как у людей».

Трошкин вломился в жизнь Татьяны Эдуардовны три года назад в образе напористого и удачливого авантюриста. Он вернулся после продолжительной работы в Америке в аппарате нашего представительства при ООН с твердым намерением покорить Россию. Сначала он показался ей комичным и не заслуживающим серьезного внимания. Ее забавляло в нем все — и странный выговор, как будто с легким американским акцентом, и дикие вызывающие наряды, и суетливость, и стремление поспевать во все места, где собираются знаменитости. Впрочем, Татьяна в то время была настроена благосклонно к окружающим, потому что у нее все складывалось очень удачно. Она стала заместителем редактора популярной газеты «Молодежные вести», и дела у газеты шли все лучше и лучше. Подчиненные ее любили, начальство — ценило, мужчины уделяли ей внимание и даже больше.

Трошкин играл роль преданного пса экзотической породы, что смешило и трогало одновременно. Люди любят странных зверушек и специально выводят всяческих бассетов или шарпеев, чтобы потом умиляться их милому уродству. Татьяна Ценз всегда была любознательна, и тогда, три года назад, ее погубило любопытство. С обостренным изумлением, переходящим в восторг, она наблюдала, как вынырнувший ниоткуда Трошкин с истинно хлестаковским размахом «раскручивал» себя, любимого, ломился в политическую элиту и выстраивал там укрепсооружения. Татьяна поражалась, с какой скоростью он занимал одну высоту за другой, не имея за душой ничего, кроме бешеного напора и наглости.

— Бесстыжий ты тип, Саша, — смеялась Татьяна, когда он рассказывал ей об очередной авантюре.

— Стыд девушкам к лицу, — отвечал он, — да и то не всем. А я давно уже не девушка.

До встречи с Трошкиным Татьяна считала, что любая карьера делается по определенным правилам и требует постепенности. Оказалось — ничего подобного.

— Для того чтобы получить аттестат о среднем образовании, — говорил Трошкин, — вовсе не обязательно десять лет сидеть за партой. Можно сдать экзамены экстерном.

— Можно, — соглашалась Татьяна. — Но тебе все равно придется изучить курс средней школы, пусть не за партой, но за своим письменным столом.

— Не обязательно. Экзамен, как известно, лотерея, и, если повезет, достанется хороший билет.

— А если не повезет?

— Значит, надо приложить усилия к тому, чтобы повезло. Купить, например. Или попросить.

— А тебя не смущает, что ты недополучишь образования и останешься недоумком?

— Нисколько. То, что мне действительно нужно, я сам потом доберу, а на то, что не нужно, зачем тратить время?

В его рассуждениях была своя логика и рациональность, хотя в глубине души Татьяна не сомневалась, что рано или поздно Трошкина разоблачат. Мыльные пузыри, лучшим представителем которых она считала Трошкина, рано или поздно обязательно лопаются, но пока он красиво парил над скучным пейзажем, переливаясь радужными боками, и все его проделки заканчивались успехом.

Самое удивительное, что Трошкин не придумывал ничего сложного, все его изобретения были просты, как кастрюля. Сначала он зарегистрировал новый общественно-политический фонд «Наша демократия». Затем арендовал мраморный зал Президент-отеля и провел в нем пышную презентацию своего фонда, репортажи о которой прошли по всем центральным телевизионным каналам. Что интересно — Трошкин не потратил на телевизионную рекламу ни копейки, а добился ее благодаря самому обыкновенному вранью, и даже не совсем вранью, а так, некоторому вольному обращению с информацией. Он разослал приглашения на презентацию (которую, к слову сказать, он назвал ассамблеей) всем «нужным людям», указав в приглашении, что среди участников мероприятия — глава Правительства, спикер Госдумы и Председатель Совета Федерации, а также руководители различных министерств и ведомств. Удивительно, но часть элиты наживку заглотила. Первых лиц, правда, не было, но несколько министров, лидеров думских фракций и просто известных личностей на ассамблею явились и украсили собой мероприятие.

Далее Александр Дмитриевич Трошкин провел еще несколько ярких акций на самые разные темы — от конференции по борьбе с наркотиками до международного семинара по методологии написания бюджетных законов. Итогом этой благородной деятельности стала его личная узнаваемость, а в определенных кругах — известность.

Справедливости ради следует признать, что работал Трошкин от зари до зари, не жалея себя. Блеф, как средство покорения мира, требовал колоссальных временных затрат. Александру Дмитриевичу приходилось неусыпно следить за текущими событиями и очень быстро передвигаться, чтобы как можно чаще оказываться в нужном месте и в нужное время. То есть все время «мелькать». Высшие чиновники, не осознавая того, активно помогали ему. Когда Трошкин на той или иной публичной сходке кидался с распростертыми объятиями к кому-либо из них, они не отталкивали его со словами: «Кто вы такой? Что за фамильярность, в самом деле?», а, наоборот, вполне дружелюбно раскланивались с ним. Нормальная реакция человека, погруженного в гущу людей и событий. Естественные опасения: «А вдруг меня с ним знакомили, а я забыл?» Упомнить всех невозможно, и избежать дежурных неловких ситуаций можно только так: отвечать на приветствия всех, кто счел нужным поздороваться с тобой. Кроме того, лицо Трошкина, многократно показанное в телевизионных новостях, было всем смутно знакомо.

Первыми сотрудниками фонда «Наша демократия» стали три журналистки средней известности. Трошкин выбрал именно их не случайно — каждая работала в достаточно престижном издании, но на вторых ролях, и все трое страдали от недооцененности и якобы направленных против них интриг завистников. Сами они, в свою очередь, умели и любили плести интриги, так что работа в фонде пришлась им по душе. В их служебные обязанности входило посещение как можно большего числа публичных мероприятий — от конференций и семинаров до «круглых» столов и пресс-конференций, в кулуарах которых следовало ненавязчиво, лучше — по страшному секрету, распространять слухи о фонде «Наша демократия» и об Александре Дмитриевиче Трошкине лично.

Сначала девушки довольно правдоподобно отказывались отвечать на вопросы бывших коллег, с чего это они покинули журналистику и ушли в «какой-то там» фонд. Но по их выразительным лицам и многозначительным ухмылкам все понимали, что явно неспроста. Потому они признались болтливым подружкам, что их новое место работы только называется так скромно, а на самом деле!.. «Ты себе не представляешь, ЧТО это такое! Только я тебя умоляю — ни-ко-му…» Получалось, что фонд «Наша демократия» — это то ли теневой кабинет министров, то ли тайный штаб Президента РФ, короче, специальная структура, которая выйдет на передовые рубежи, когда пробьет час Ч. Но уже сейчас в недрах фонда велась напряженная тайная работа и взращивались ростки будущего России.

Чем чаще высокие чиновники опровергали эти слухи, чем чаще они открещивались от своих связей с фондом, тем меньше им верили.

Что касается Александра Трошкина, то его будущее виделось могучим и прекрасным.

Слухи о его назначении на тот или иной пост бродили по Москве беспрерывно. Сначала говорили о должности министра иностранных дел. Изготавливался слух так: в течение недели Трошкина подозрительно часто видели в МИДе. Потом одна из трошкинских девушек в Пресс-центре Совета Федерации при большом скоплении журналистов шепотом разговаривала по телефону с Трошкиным, время от времени истерически вскрикивая: «Правда?.. И Указ уже подписан?.. Вот будет сенсация!.. Нет, никто и предположить не может… А вы можете прислать мне по факсу?..» Шептать и прикрывать трубку рукой в присутствии журналистов — лучший способ привлечь к себе внимание. Бумажку, полученную по факсу, девушка прочитала, разорвала на куски и выбросила в урну. Надо ли добавлять, что уже через пять минут после ее ухода этот документ стал всеобщим достоянием.

Проект Указа Президента РФ о назначении Трошкина А. Д. министром иностранных дел, сложенный из восьми клочков с рваными краями, выглядел достовернее любого официального сообщения, и «новость» была достойно отражена средствами массовой информации. Трошкин отреагировал единственно возможным образом — он гневно опровергал эту «утку», эту «нелепую шутку», эту «чью-то провокацию»; им было сказано много уважительных слов в адрес действующего министра иностранных дел — «умнейшего человека и высокого профессионала». Виновато опуская глаза, он клялся, что не получал такого рода предложений ни от Президента РФ, ни от Премьера. Ему не верили, и он был почти счастлив.

Слухи о назначениях следовали один за другим, а Александр Дмитриевич тем временем, как он выражался, «подтягивал снаряды к месту боя передового отряда». У Трошкина уже работало около ста человек, в Думу регулярно поступали законопроекты и аналитические записки, подготовленные экспертами фонда, и вся эта продукция весьма благосклонно воспринималась депутатами. Многие чиновники из аппарата Госдумы уже вовсю сотрудничали с фондом «Наша демократия» на возмездной основе, а среди заказчиков фонда все больше встречалось представителей крупного и очень крупного бизнеса. Фонд «Наша демократия» становился нормальной, эффективно работающей лоббистской структурой.

Не менее удачно фонд занимался региональными выборами. Трошкину приписывали проведение семи блистательных предвыборных кампаний, в результате которых его кандидаты прошли в губернаторы с большим отрывом от всех претендентов и в первом же туре выборов.

Татьяну Эдуардовну глубоко трогало, что Трошкин, несмотря на свою сумасшедшую и расписанную по минутам жизнь, всегда находил для нее время. Как только у него образовывалось окно между двумя мероприятиями, он приезжал в редакцию «Молодежных вестей», пусть даже на пять минут. Однажды, прилетев из командировки, он примчался из аэропорта к Татьяне в редакцию, сунул ей в руки букет роз и пакет со сладостями и со словами: «Я только глянуть на тебя», уехал в тот же аэропорт, откуда у него через час улетал самолет в следующий пункт назначения. Приятно? Очень. Татьяна Ценз вынуждена была признать, что никто и никогда к ней так не относился. Поклонников в ее жизни было много, но только Трошкину удалось внушить ей, что совсем, никогда и нигде он не может без нее обходиться.

Нора Симкина потешалась над материнскими чувствами Татьяны к Трошкину и над тем, как ловко он убедил ее в совершенной особенности и безграничности своей любви:

— Прекрасная девушка Таня в соседнем подъезде живет. Он с именем этим ложится и с именем этим встает, — говорила Нора. — Раз дело зашло так далеко — уходи от своего придурка Ценза и выходи за Трошкина замуж.

— Зачем замуж-то? — удивлялась Татьяна. — Что у тебя за старорежимные установки?

— Затем, чтобы не потерять твоего распрекрасного Сашеньку. Долго он в таком графике не продержится, а ты уже влипла по уши.

— В каком графике? — смеялась Татьяна. — Не так уж часто все происходит.

— Что будет, когда пройдет гормональное бешенство, сопутствующее первым стадиям пылкого романа? Когда все мысли только ОБ ЭТОМ, когда готов нестись за сто километров, только чтобы дотронуться, когда готов где угодно, даже на ветке? А потом-то что? Угар пройдет, а что останется? Если бы вы были соратниками по его бессмысленной политической гонке, тогда еще ничего, была бы надежда на продолжение. Вы бы обсуждали текущие дела, спорили, ругались, потом мирились. Ты была бы у него в деле, понимаешь? Вы были бы вместе, шли бы по одной дорожке. А так? У тебя — своя жизнь, и ты идешь куда хочешь, у него — своя. Голова у вас о разном болит. О чем вы будете разговаривать?

— О моей жизни и о его. — Татьяна искренне не понимала, к чему клонит Нора.

— Ваши жизни очень разные, очень. Они нигде не пересекаются, им зацепиться нечем. Что-то должно быть общее — семья, работа, быт, гости, совместные поездки. Хотя… — Симкина опять вздыхала. — Гони ты его лучше, если еще можешь.

— Может, и могу, — мечтательно отвечала Татьяна, — но не хочу-у-у.

Появление на горизонте хищной Григорчук по эффекту походило на землетрясение. И не только потому, что Татьяна Эдуардовна привыкла к своему Трошкину и плохо представляла, как можно без него обходиться, но и потому, что она совершенно не ожидала такого расклада. Если и было в ее жизни что-то постоянное, нерушимое и надежное, так это его любовь.

…Трошкин выглядел подавленным и усталым, и Татьяна опять начала его жалеть. И злиться на себя за это.

— Ты о чем так печалишься, Саша? О себе или о ней?

Трошкин не ответил.

— Извини, но ей уже хуже не будет… — начала она. — Зато мы все нахлебаемся. Бывают такие чудные люди, которые даже смертью своей портят жизнь всем окружающим.

— Ты несправедлива, — сказал Трошкин. — Не сама же она себя убила, чтобы всем навредить.

— Я бы не удивилась…

— Перестань!

— Знаешь, Саша, у меня к тебе странное предложение, совсем странное. Боюсь показаться тебе круглой дурой, но еще больше боюсь остаться в дураках. Давай сами найдем убийцу?

— Я думал об этом, — серьезно ответил Трошкин. — И пришел к выводу, что шансов почти нет. Его никто никогда не найдет, помяни мое слово.

— Но тогда про всех нас…

— …конечно! А что делать? — Трошкин по-женски всплеснул руками и отвернулся. «Плачет, что ли?» — подумала Ценз, но не встала, не подошла к нему.

— Круг претендентов достаточно узок, — сказала она сухо. — Если хорошенько подумать, то можно и догадаться.

— В том-то и дело! — закричал Трошкин. — В том-то и дело!

— Что ты хочешь сказать? — насторожилась Ценз.

Трошкин принялся метаться из угла в угол, потом, громко глотая, выпил коньяк и, наконец отойдя в дальний угол и глядя на Татьяну то ли враждебно, то ли виновато, прошептал:

— Вадим. Я уверен. Я думал. Все сходится. Только не говори: «Не может быть!» Как раз может.

Ценз закрыла глаза и обессиленно откинулась на спинку кресла. Этого-то она и боялась!

— Иратов. Не. Убивал, — превозмогая отвращение, четко сказала она. — Нет.

Трошкин пожал плечами и чужим равнодушным голосом спросил:

— Ты останешься или тебя отвезти домой?

Глава 14

АЛЕКСАНДРА

Когда мы вошли, Вася поливал кактус. Эксперимент по выращиванию колючего друга вошел в решающую фазу, и Вася неоднократно рассказывал мне, что скоро напишет статью для научного журнала и обрадует весь ботанический мир сенсационным сообщением: в одной северной стране удалось воспитать особый кактус, который, в отличие от своих собратьев по крови, растет как бешеный в условиях полного отсутствия солнечного света в прокуренном помещении и к тому же является очень водолюбивым существом. Действительно, опровергая лживые утверждения о том, что кактусы не любят воду, Васин выкормыш был готов потреблять ее литрами.

Для придания эксперименту особого шика Леонид дважды порывался побрить кактус, а один раз — привить на него черенок яблони, но Вася пресек безобразие и написал на имя полковника Зайцева докладную записку, в которой уведомил, что лейтенант Зосимов предпринимает попытки порчи казенного имущества. Леониду было строго указано, чтобы он оставил кактус в покое.

Кактус был не только лучшим и единственным украшением кабинета, но и любимым собеседником капитана Коновалова. Уж я-то знала, насколько негативно Василий относился к попыткам помешать его общению с природой. Поэтому, когда Семен Маркович открыл дверь и бестактно поинтересовался: «Разрешите?», Василий, как раз рассказывавший кактусу последние новости, рявкнул: «Нет! Я занят!»

Понятно, обреченно подумала я, Леонид его ни о чем не предупредил. И сегодня Вася меня не ждет. То есть повестку, как и все, я получила, но Вася выслал ее только в целях конспирации, не более того. А встречаться мы собирались завтра. И, разумеется, без адвоката.

Семен Маркович принялся шаркать ногами, вздыхать и издавать прочие навязчивые звуки.

— Что непонятного? — спросил Василий, не оборачиваясь. — Я, кажется, все ясно объяснил.

— Но нам назначено, — ответил адвокат. — Извольте уважать чужое время.

— Что-о?! — Вася грозно развернулся. Увидев меня в компании с Семеном Марковичем, Василий чуть не выронил бутылку с водой.

— Моя фамилия Митина, — быстро сказала я, глядя Васе в глаза. — Если вы не помните…

— Я не помню? — растерялся Василий.

— Вы вызывали меня сегодня на допрос, — продолжила тараторить я. — А это мой адвокат.

— Адвокат?! — Лицо капитана Коновалова налилось кровью. — Твой?!

— Я бы попросил вас повежливее разговаривать с моей клиенткой, — встрял Семен Маркович. — И уж как минимум обращаться к ней на «вы».

Василий ошарашенно опустился на стул и, обращаясь исключительно к кактусу, пожаловался:

— Бред какой-то.

— Нам можно зайти? — не столько спросил, сколько подытожил адвокат.

— Вы уже зашли. — Василий сел за свой стол и указал рукой на стул напротив. — Присаживайтесь.

Я уверенно направилась к стулу, но адвокат умело оттеснил меня к стене и сам уселся напротив Василия, а мне указал на место в углу.

— Мы вас слушаем.

— Вы будете отвечать на вопросы? — с издевкой уточнил Василий. — Ну что ж… Где вы находились в момент совершения убийства?

— Видите ли, моя клиентка не следила за временем, поскольку, как вы понимаете, не могла предположить, что потребуется давать вам отчет. Но примерный маршрут ее передвижений в примерно указанное вами время таков: она поднялась к себе в номер, затем вышла из него и пошла вниз по лестнице. В холле третьего этажа она встретила Иратова Вадима Сергеевича, который, напротив, только что спустился на лифте на третий этаж и направлялся в номер к убитой, — бодро ответил адвокат.

— Ага. Отлично. Я уже слышал эту феньку от нее. — Василий кивнул на меня. — Но с тех пор кое-что изменилось. Например, у нас имеются показания горничной. Она утверждает, что видела Иратова в холле третьего этажа, и он был один. И вашу клиентку она там тоже видела, и тоже в одиночестве. То есть они оба там были, но в разное время. Понимаете меня? Я внятно излагаю?

— Горничная могла что-то забыть или перепутать, — бодро откликнулся Семен Маркович. — Не вижу оснований доверять ее показаниям больше, чем показаниям моей клиентки и уважаемого Вадима Сергеевича.

— С удовольствием согласился бы с вами, если бы ваша клиентка и уважаемый господин Иратов не проходили по делу как подозреваемые, — ласково сказал Василий. — Поэтому показания незаинтересованного человека для нас представляют особый интерес.

— Так им уже предъявлено обвинение?! — возопил адвокат. — Давно ли?

— Сразу, — лаконично ответил Василий.

— Но позвольте, на каком основании?

— Ваша клиентка подралась в холле первого этажа с убитой, — Василий грозно посмотрел на меня, — на глазах у нескольких свидетелей. Факт возмутительный. Человеку, я Григорчук имею в виду, предстояло пройти через насильственное убийство. Понятно, она нервничала — кому охота быть удушенным подушкой? А тут еще ваша клиентка со своими приставаниями. Неужели она не могла наброситься на кого-нибудь другого?

Подралась? От возмущения у меня перехватило дыхание.

Семен Маркович воспринял дезинформацию гораздо спокойнее:

— Во-первых, драки не было. Во-вторых, факт ссоры еще ни о чем не говорит. К тому же, — адвокат хихикнул, — вряд ли Григорчук знала о предстоящем убийстве…

— Не вижу ничего смешного, — прервал его Василий. — Не знала, так чувствовала.

В комнату заглянул полковник Зайцев:

— О-о, ты уже здесь? — Он подмигнул мне и погрозил пальцем Василию. — А почему сегодня? Коновалов говорил, что ждет тебя завтра. Не позволяй этому охальнику распоясываться.

— Ну, знаете, — адвокат привстал и оперся руками на стол старшего оперуполномоченного. — Ну, знаете, у вас здесь странная манера всем «тыкать».

Зайцев выпучил глаза, но ничего не сказал и ушел.

— Продолжим. — Василий достал лист бумаги и написал сверху крупными буквами: «Протокол допроса». — Почему вы пошли вниз пешком?

— Лифт был занят, — улыбнулся Семен Маркович.

— Так. А почему, вместо того чтобы топать себе дальше, вы застряли на третьем?

— Передохнуть. Перевести дух. — Семен Маркович пожал плечами: что ж тут непонятного?

— Болеет? — сочувственно спросил Василий.

— Кто? — не понял адвокат.

— Она. Клиентка ваша. Привалы между этажами обычно устраивают люди хворые. Немощные то есть. — Василий опять посмотрел на меня, на этот раз сочувственно.

— Благодарю, — чинно поклонился Семен Маркович, — она здорова.

— Слава богу! — обрадовался Василий. — А она у вас, часом, не глухонемая? А то молчит, сопит, а слов не произносит.

Я гордо выпрямилась и открыла рот, чтобы дать достойный отпор этому хаму, но Семен Маркович опять успел раньше:

— Ее интересы представляю я, — строго заметил он, — и беседу с вами буду вести я.

— А в СИЗО за нее тоже будете сидеть вы? — дружелюбно спросил Василий.

— В СИЗО? — испуганно пискнула я. — Как же?..

— Вот! — обрадовался Василий. — Голос прорезался. Я всегда говорил, что допросы раскрепощают людей. Скажите мне, милочка, — глядя в глаза Семену Марковичу, спросил он, — кроме Иратова, свидетелей вашего болтания по третьему этажу в момент убийства нет?

— Нам достаточно Иратова, — жестко сказал адвокат.

— Вам — возможно. А мне — мало. Ладно, пока у меня вопросов нет. О дальнейшем ходе следствия вы будете извещены. Я вас больше не задерживаю.

Семен Маркович церемонно раскланялся, предварительно изучив внимательнейшим образом текст протокола, и только после двукратного его прочтения разрешил мне поставить там свою подпись.

Адвокат шел по коридору походкой каменного гостя, а я все время дергалась, оглядывалась и пыталась подмигнуть Васе. По-моему, он не заметил.

Избавиться от назойливой опеки Семена Марковича оказалось делом непростым. И когда я, наконец, добралась до телефона, Василия на месте уже не оказалось.

Надо было ехать к Трошкину, но не хотелось, очень сильно не хотелось. И не потому даже, что сам Трошкин не вызывал бурных симпатий, а потому, что за его правым плечом мне непременно мерещился бы Семен Маркович как назойливая и прилипчивая ассоциация. И я решила заглянуть на работу.

В отделе происшествий, в отличие от всей остальной редакции, никакой паники не наблюдалось. Сева Лунин болтал по телефону с одной из своих многочисленных девушек, а мой бывший начальник Майонез корпел над подписью к очередной кровавой фотографии.

— Как лучше, — спросил он меня. — «Маньяки дохнут на взлете» или «Коротки крылья у маньяка»?

— Лучше, где дохнут. Хотя и второй вариант тоже ничего.

— Тебя в родные пенаты не тянет? — добродушно спросил Майонез.

— Тянет, — честно призналась я. — А что это вы не страдаете вместе с остальным коллективом? Как-то у вас подозрительно тихо и спокойно.

— А нам-то что? — пожал плечами Майонез. — Всех можно выгнать, да и надо бы. Развели бездельников. Политику твою я бы точно закрыл. Да и экономику. Народу это все не интересно, народу политика надоела. А вот без криминальной хроники ни одна газета жить не может. Так что мы не волнуемся. А как твой туберкулез?

— Нормально. — Я подумала немножко и добавила: — Прогрессирует.

— Ага. — Майонез кивнул и опять углубился в работу.

— Пойдешь со мной в буфет? — спросил меня Сева, закрыв телефонную трубку рукой.

Я пожала плечами.

— Пойдем, — попросил Сева. — Ты будешь меня утешать. А то в последнее время я испытываю тяжкие моральные страдания.

— Ну, пойдем, — согласилась я. — Все равно мне делать нечего.

— Рыбка моя, — зажурчал Сева своей девушке, — прости, но начальство меня требует. Перезвоню позже. Кстати (это уже мне), говорят, ваш отдел политики закрывают.

— Не верь, — отмахнулась я, — такого быть не может никогда.

— У нас — может. Ты вот все время где-то бродишь, от коллектива отдалилась, а все к тому идет. Серебряный орет, что народ — быдло, но нам тем не менее надо быть ближе к народу. А политика, как справедливо и мудро заметил Александр Иванович, — Сева поклонился Майонезу, — это удел яйцеголовых. Пошли? Ой, я совсем забыл — тебе звонило лохнесское чудовище, срочно просило с ним связаться.

— Кто?

— Дуня Квадратная. — Сева широко расставил ноги и уставился на меня исподлобья, изображая бедную Дуню.

— И ты молчишь! — заорала я. — Что ж ты мне сразу не сказал! Не иду я с тобой в буфет, как-нибудь в другой раз.

…Дуня взяла трубку сразу и очень обрадовалась.

— Как хорошо, что ты позвонила, — сказала она. — Нам надо повидаться. Видишь ли, мне кажется, я знаю, кто убил Григорчук.

— Кто?

— Приезжай ко мне, ладно? Я сижу дома и, честно говоря, боюсь высунуться. Потому что о том, что я знаю, еще кое-кто знает. Приедешь?

Что за вопрос?! Я пулей выскочила из редакции и через полчаса звонила в дверь Дуниной квартиры.

— Кто там? — спросила Дуня испуганно.

— В «глазок» посмотри, — посоветовала я.

— Ты одна? — Дуня не торопилась открывать.

— Конечно, одна.

Послышалось лязганье ключей, щеколд и, судя по звуку, цепочек.

— Заходи, — сказала Дуня шепотом и, как только я протиснулась в чуть приоткрытую дверь, тут же начала запирать ее на все имеющиеся замки.

— Кого ты так боишься? — спросила я нарочито бодрым и беспечным тоном, потому что Дунино пугливое настроение отчасти передалось и мне.

— Если бы я знала! — Она еще раз посмотрела в «глазок» и потащила меня на кухню. — Понимаешь, по всему выходит, что следующей жертвой буду я!

— С чего бы?

— С того, что мы с Григорчук в последнее время копали под одних и тех же. Я собираюсь опубликовать свое расследование, и тут же выходит «Секс-мода», где их Резвушкина пишет про ту же персону. И так три раза подряд. Три! Кто-то из тех, на кого мы собирали компромат, убрал ее, а теперь моя очередь. Я тебе еще не все рассказала. В тот вечер, сразу после убийства, я поехала к Григорчук. Залезла в квартиру…

— Как?

— Обыкновенно, открыла дверь ключами. — Дуня посмотрела на меня с жалостью, в том смысле, что «учись, салага».

— А зачем? И откуда у тебя ключи?

— Ключи я выкрала у нее давно. А к ней поехала, чтобы выяснить, что я ей сделала плохого и для чего она решила меня уничтожить.

— Она — тебя? — Не помутился ли у Дуни рассудок от страха, подумала я.

— Я же тебе говорила, — раздраженно сказала Дуня, — что Григорчук в последнее время устраивала мне страшные неприятности. Спрашивается: зачем? Вот я и поехала. А там кто-то был.

— Мало ли, — отмахнулась я, — гости или родственники.

— В темноте? Свет в квартире не горел, я вошла, а в передней кто-то ходит и дышит.

— Ну, раз ходит, то, уж конечно, дышит, — согласилась я. — Живой, значит.

— Зато я чуть не сдохла от страха! И вот скажи мне, — потребовала Дуня, — что он там делал? И кто это был?

— Я-то откуда знаю?

— Зато я знаю! — с пафосом воскликнула Дуня. — Это был убийца! Он пришел за документами. И ко мне придет.

Я задумалась. В принципе все логично, особенно если иметь в виду род Дуниной деятельности. Она портила жизнь влиятельным людям, и наивно было бы рассчитывать на то, что они вечно будут сидеть с поджатыми хвостиками и покорными лицами.

Нормальный человек немедленно предложил бы Дуне спрятаться, уехать, затаиться, но меня безнадежно испортило сотрудничество с убойным отделом МУРа и лично с капитаном Коноваловым. И первое, что пришло мне в голову: если Дуня права в своих опасениях, значит, из нее может получиться восхитительная подсадная утка. Но попробуйте сказать такое испуганному человеку.

— Знаешь… — я замялась, — ты же не сможешь прятаться всю жизнь. Может, тебе, наоборот, начать крутиться среди людей. Под охраной, разумеется.

Потом мы два часа толкались вокруг и около, Дуня на разные лады пересказывала мне таинственную историю своей заочной конкурентной борьбы с Резвушкиной, я охала и ахала, но план мы в итоге составили неплохой. Васе мы решили пока ничего не говорить, чтобы он по простоте душевной и по кондовости своей милицейской натуры не испортил чего-нибудь. К тому же Вася запросто мог запретить мне рисковать, он любил изображать из себя отца родного — заботливого и трепетного. Дуня слегка успокоилась, трястись перестала и, как она сама сказала, начала припоминать, что она не овца дрожащая, а суровая мстительница переходного посттоталитарного периода.

До МУРа я добралась только вечером. Капитан Коновалов и лейтенант Зосимов играли в шахматы. Точнее, играли они в шашки, но шахматными фигурами. Леонид говорил, что подобная конспирация необходима для репутации убойного отдела: зайдет человек из соседнего подразделения и подумает — вот какие умные опера собрались в отделе по расследованию убийств.

Вася окинул меня ледяным взглядом и, переставляя ладью, сухо поинтересовался:

— Ты одна? Без адвоката?

— Вась, а что мне было делать? Трошкин навязал мне своего адвоката, я пыталась тебя предупредить, разговаривала вот с этим, — я ткнула пальцем в Леонида, — намекала ему всячески.

— Было дело, — подтвердил Леонид. — Я, правда, решил, что ты так шутишь, потому и товарищу капитану ничего не сказал. Извини, Санечка, был не прав, проявил не свойственную мне тупость.

Вася, все еще изображая оскорбленную невинность, кивнул мне на стул: садись, докладывай. Ну и на том спасибо.

Глава 15

ОЛЬГА

Алешин появился дома только вечером в понедельник. Он позвонил жене в субботу и сказал, что по причине происшедшего убийства вынужден задержаться в пансионате «Роща» до утра понедельника, откуда он сразу, не заезжая домой, отправится на работу.

Алешин приехал в одиннадцатом часу, и Филипп уже спал. Дверь была не заперта. Ольга возилась на кухне и почему-то не вышла встретить его в переднюю. Зато доберманиха Фрося прыгала чуть ли не до потолка и радостно визжала.

— Але, жена, — крикнул он, снимая пальто, — я уже здесь!

— Слышу, — отозвалась Ольга, и Алешину показалось, что голос у жены странный.

— Что-то случилось? — спросил он, входя в кухню.

— Как прошел семинар? — Ольга бросила на мужа беглый взгляд и отвернулась к плите, на которой что-то жарилось.

— Кроваво. — Алешин сел к столу и устало закрыл глаза. — Знаешь, мне что-то и есть не хочется.

— А ты близко знал эту женщину? — спросила Ольга.

— Какую?

— Которую убили.

— Нет, не близко. Она — любовница Трошкина, я тебе говорил.

— Вот как? — Ольга повернулась к мужу и принялась его внимательно разглядывать.

— А что? — Алешин заволновался. — Почему ты на меня так смотришь? Я точно помню, что говорил тебе. Или нет?

— Говорил, — кивнула Ольга. — Интересные у вас там отношения.

— Почему? И где — там? — Алешин предполагал совсем другую реакцию Ольги на убийство, он ждал вопросов о том, как все случилось и как кого допрашивали, но не такого отстраненно-неприязненного тона.

— В вашей компании, — сказала Ольга. — Как я понимаю, ты предавался любовным утехам с этой женщиной прямо под носом ее любовника, который к тому же твой приятель.

— Я? Утехам? — Алешин захохотал. — Кто тебе наплел?

Но тут же посерьезнел, грозно сдвинул брови и холодно подытожил:

— Мне не нравятся такие разговоры. Что с тобой сегодня? Ты сама прекрасно знаешь, что ничего такого быть не могло. Тем более, как ты правильно заметила, Трошкин — не чужой мне человек. Так что…

— Так ты не изменял мне? — Ольга улыбнулась.

— Конечно, нет. И мне бы хотелось, — в голосе Алешина зазвучал металл, — чтобы ты мне верила. Иначе… иначе не знаю, как мы будем жить дальше. Это понятно?

— Это понятно. — Ольга продолжала улыбаться.

Алешин разозлился:

— Что тебя так веселит? Почему ты так со мной разговариваешь?

— Как?

— Хочешь, — смягчился Алешин, — я поклянусь, что никогда тебе не изменял. Хочешь?

— Поклянись.

— Я клянусь тебе…

— Прекрати! — Ольга закрыла уши руками. — Не надо. Не ставь себя в смешное положение.

— Да что происходит?! — заорал Алешин. — Что случилось? Может быть, объяснишь?

— Просто я знаю, что было в пятницу вечером. Вот и все. — Голос у Ольги стал совсем больной, но Алешину было не до жалости. Он хорошо знал, что в подобных ситуациях только жесткость и напор идут на пользу. И еще вид оскорбленной невинности:

— Мне надоело! Хватит! Кто тебе заморочил голову?

— Никто.

— Но откуда-то ты взяла эту чушь!

— Я сама видела, — сказала Ольга и заплакала.

Алешин не понял. Фраза «Я сама видела» показалась ему абсолютно бессмысленной.

— Во сне? — саркастически усмехнулся он.

— Нет. Наяву. С балкона. Я там была и видела тебя с этой женщиной. Хотя в чем-то ты прав — мне казалось, что все происходит во сне.

Алешин застыл в нелепой позе с разведенными руками. Он чуть не сказал: «Что ж ты раньше молчала, с этого и надо было начинать». Такое ощущение возникает у человека, не рассчитавшего вес поднимаемого груза. С усилием дергаешь вверх гирю, а она, оказывается, надувная, невесомая. Или бежишь по лестнице и нечаянно пропускаешь ступеньку, плюхаешься на следующую, и пустота под ногами отзывается в животе тяжелым неприятным эхом.

— Понятно. И теперь ты решила меня… решила мне отомстить?

— Отомстить? Это как же?

— Заставить меня врать, сделать так, чтобы я почувствовал себя полным идиотом. — Алешин по инерции продолжать наступать.

— Я заставила тебя врать? — искренне удивилась Ольга. — Я, наоборот, просила тебя сказать правду.

— Ну конечно! А что ты там делала? — вдруг опомнился Алешин. — На балконе.

— Я забыла ключи и поехала к тебе, потому что Фрося выла.

— И что же теперь?

Ольга пожала плечами.

— Мне уйти? — спросил Алешин.

— Да. — Ольга опять повернулась к нему спиной. — Твои вещи я уже собрала.

— Быстро. — Алешин встал. — Оперативно.

— Три дня прошло, так что времени было достаточно.

Алешин вышел в переднюю и только сейчас заметил, что около двери стоят три туго набитых чемодана.

— А барахла-то у меня, оказывается… — сказал он себе и бодро усмехнулся. Он уже знал, чем все кончится, и хотя переживания его были искренними и волновался он по-настоящему, но критический рубеж остался позади. Алешин подумал, что, в конечном итоге, все к лучшему и адреналин полезен.

Одевался он медленно, потом полез в карман за ключами, намереваясь красивым жестом выложить их на тумбочку, но ключей в кармане не было — Ольга забрала их еще в пятницу. Он потоптался у двери и вернулся в кухню.

— Ну, я пошел…

— Угу. — Ольга не обернулась.

— Пока.

— Пока.

— Ничего не хочешь мне сказать? — В его голосе появились просительные интонации.

— А что тут скажешь? Была бы жива та женщина, я пожелала бы тебе счастья в личной жизни. Впрочем, я и так могу тебе этого пожелать. Свято место пусто не бывает.

— При чем тут счастье?! — опять взвился Алешин. — Случайно, по пьяни, дурак, конечно, я даже плохо помню, как все было.

— Зато я хорошо помню, — сказала Ольга. — Если потребуется, могу рассказать.

— Интересно… — Алешин присел на край стола. — Очень интересно.

— А ты, оказывается, страстный любовник.

— Оля! — Алешин сбросил куртку прямо на пол, шагнул к жене, повернул ее к себе и крепко обнял, не обращая внимание на ее попытки вырваться.

Ольга плакала, а Алешин предавался самобичеванию. Он говорил, говорил, говорил…

Она уже не спорила и почти не сопротивлялась. Собственно, Алешин с самого начала знал, что все закончится постелью…

…Когда он расслабленно потянулся к тумбочке за сигаретой, Ольга, приподнявшись на локте и глядя на него спокойными и холодными глазами, сказала:

— А теперь — уходи.

Алешин растерялся.

— Уходи, — повторила Ольга, причем ее тон не допускал никаких возражений, да и все алешинские козыри были истрачены.

— А как же?.. — Он почему-то показал рукой на разбросанную по полу одежду.

Ольга не отвечала и по-прежнему смотрела на него, как чужая.

Алешин оделся, что-то пробормотал под нос и вышел из квартиры. Он ничего не понимал и чувствовал себя отвратительно. «А вдруг, — подумал он, — вдруг это Оля убила Светку?» И тут же с гневом отмел эту мысль, стараясь не вспоминать о холодном, полном бешенства взгляде жены.

Глава 16

ИРАТОВ

Вадим Сергеевич все еще надеялся, что с ним сыграли злую шутку. Разговор с Трошкиным произвел на него гнетущее впечатление, и Иратов мучительно искал ответ на вопрос: «Почему?» Вероятнее всего, говорил себе Вадим Сергеевич, смерть Светы слишком сильно повлияла на психическое здоровье Трошкина, и он просто невменяем. Временно. Иратов очень надеялся, что временно.

Он позвонил Трошкину сегодня утром, чтобы уточнить, когда собирается штаб и какие материалы подготовить к совещанию. На что Трошкин ответил очень странно: «Тебе-то что?» Иратов не понял, рассмеялся даже и попробовал отшутиться: «Действительно, мне-то какое дело до собственных выборов?» Трошкин заявил, что ситуация изменилась и при сложившихся обстоятельствах его штаб не будет заниматься предвыборной кампанией Иратова. При каких именно обстоятельствах, он не сказал, но сам тон разговора — официально-неприязненный, отбил у Вадима Сергеевича всякую охоту задавать дополнительные вопросы.

Кроме того, Иратов уже не мог позволить себе роскошь зацикливаться на странном поведении Трошкина. На него свалилась куча проблем, требующих немедленных, срочных решений, и он ринулся их разгребать. Предстояло в считанные часы создать новый избирательный штаб, найти людей, составить график проведения акций в СМИ и публичных выступлений.

В кабинет вошел помощник Дима, присел у другого конца стола, положил перед собой блокнот. Иратов пустил в Димину сторону листок бумаги, и бумажка поехала по скользкой поверхности стола.

— Вот, я набросал список тех, кто нам нужен, звони, уговаривай, не скупись — заплатим столько, сколько нужно. Но работать надо начинать сегодня.

Дима мельком глянул на список и выразительно помотал головой:

— По крайней мере, половина из них разобрана по другим штабам, Вадим Сергеевич. Выборная пора, вы ж понимаете.

— Понимаю. Звони.

Дима, бормоча под нос: «Попробую конечно, но…», вышел.

Его место заняла пресс-секретарь Лена.

— Что у нас сегодня? — спросил Иратов, копаясь в бумажках. — Куда едем, что говорим?

Лена молчала.

Иратов удивленно поднял глаза и по лицу пресс-секретаря понял, что происходит неладное.

— Что случилось?

Лена мялась, теребила носовой платок и прятала глаза.

— Да говори, в чем дело! — повысил голос Иратов.

— Видите ли, Вадим Сергеевич, — начала Лена, — мне страшно неловко и стыдно бросать вас сейчас, в такой ответственный момент, но у меня сложились такие семейные обстоятельства…

— Что-о?! — Иратов побагровел. — Как это — бросать?

— Мне придется уйти, — тихо, но твердо сказала Лена. — Так получилось.

Иратов не верил своим ушам. Он нашел эту девочку три года назад в маленькой занюханной газетенке, взял к себе в штат, сделал из нее человека. Да что там говорить? Она была из самых приближенных, знала очень много о его делах, и сейчас, накануне выборов, ее уход был не просто неприятностью, а настоящей бедой.

— Не дури, — отмахнулся Иратов. — Пройдут выборы, тогда поговорим.

— Нет. — Лена холодно посмотрела ему в глаза и встала. — Нет. Это вопрос решенный. Извините еще раз.

— Вадим Сергеевич, — окликнула его от двери секретарша Катя, — звонили с телевидения из программы «Федерация». Просили извиниться, завтрашняя съемка отменяется.

— Как отменяется? — Иратов аж подпрыгнул на стуле. — Мы же им… Как же так? Лена, займись. — Последнее было сказано по инерции.

Лена стояла у стола, как изваяние, и на указание начальника, теперь уже, видимо, бывшего, никак не реагировала.

Иратов потянулся к телефону, чтобы позвонить на телевидение и вправить им там мозги, но Катя опять возникла на пороге. Выражение лица секретарши не предвещало ничего хорошего.

— Что еще? — Иратов смотрел на Катю почти с мольбой.

— Вадим Сергеевич… Тут такое дело… Звонили из Администрации Президента.

— Ну?

— Президент не сможет приехать на наш форум.

Человек неопытный мог бы воскликнуть: «Ну что за ужасное стечение обстоятельств!» Но Иратов кое-что в жизни и в раскладах понимал и сделал правильный вывод: таких случайностей не бывает. Сначала Трошкин, потом Лена, теперь ход ферзем — отказ Президента. Если бы через минуту на пороге кабинета появились все его сотрудники с заявлениями об уходе в руках, он бы уже не удивился. Кто-то начал против него мощную кампанию, вот только знать бы — кто? Еще вчера он знал всех своих врагов, но, оказывается, есть еще некто, сильнее и нахальнее всех остальных, вместе взятых. Как же его вычислить? А главное — чем ему помешал Иратов?

Начальник службы безопасности появился по первому зову.

— Выручай, Петрович, — Иратов страдальчески скривился, — у меня крупные неприятности.

— Насколько крупные? — деловито осведомился тот.

— Очень. И первое, что надо сделать, — с Лены глаз не спускать. Приставь к ней хороших мальчиков, таких, кого она в лицо не знает. И пусть подробненько фиксируют — где была, с кем встречалась.

— С нашей Лены? — удивился начальник службы безопасности. — Зачем?

— Была наша, а вот чья теперь… Хотелось бы знать.

— Лена?!

— Петрович, давай без заламывания рук и драматических вскриков. Да, Лена. Только что от меня вышла. Уходит по семейным обстоятельствам. Понять это невозможно, но запомнить нужно. Я предполагаю, что дело не чисто. Тем более что за последние сутки это не первый облом. — Иратов встал, показывая, что разговор окончен. — Выручай, Петрович, дела правда плохи.

— Понял. — Начальник службы безопасности стал серьезен и даже суров. — Сделаем. Будьте уверены, Вадим Сергеевич.

А через полчаса Иратов уже входил в дверь старинного особняка, в котором располагался фонд «Наша демократия», с твердым намерением выяснить, что же такое случилось с Трошкиным и почему он так странно себя ведет.

По коридорам фонда, как всегда, сновали люди, многие доброжелательно здоровались с ним, из чего он сделал вывод, что Трошкин еще не сообщил своим сотрудникам новость о разрыве дипломатических отношений с Иратовым. Зато секретарша Марина оказалась полностью в курсе дела:

— Вам назначено? — холодно спросила она.

— Здравствуй, красавица, — тепло улыбнулся ей Иратов. — Саша у себя?

— Александра Дмитриевича нет на месте, — соврала Марина и что-то записала в свой еженедельник. — Я доложу о том, что вы заходили, когда он появится.

— Не утруждайся, голубушка, — ласково сказал Иратов, усаживаясь в кресло, — я сам намерен его дождаться.

— Его долго не будет… — заволновалась Марина.

— Ничего, я не тороплюсь.

— К тому же вас нет в его графике…

— Фу-ты, ну-ты, какие мы важные, — усмехнулся Иратов. — Графики у него. Ничего, я как-нибудь вне графика.

Марина почесала в голове, нахмурилась и решила не церемониться:

— Пройдите, пожалуйста, в комнату для посетителей. У меня указание руководства не устраивать столпотворение в приемной.

Иратов хотел возразить и поставить ее на место, но махнул рукой и отправился гулять по фонду. И тут, что называется, случайная встреча натолкнула его на интересную мысль. Он шел по коридору, злясь и поругиваясь, и навстречу ему неожиданно вылетела давешняя девочка-журналистка, с которой он познакомился в «Роще».

— Вот так раз, — обрадовался Иратов, — какими судьбами?

— Загадочными, — шепотом сказала она, — сама не очень понимаю. Но интересно-о-о…

— Так что вы здесь делаете, Александра?

— Любуюсь. Заглядываю в замочные скважины, слушаю непонятные разговоры, учу новые слова. Здесь очень странное место. — Саша засмеялась. — А если честно, то ваш друг Трошкин зачем-то нанял меня писать книжку о своем фонде.

— Ваша информация несколько устарела, — грустно сказал Иратов.

— Да? Книжка ему больше не нужна? — то ли обрадовалась, то ли удивилась Саша.

— Нет, про книжку я ничего не знаю. А вот о том, что он мне друг, так это в прошлом.

— Почему?

— Не знаю. Пытаюсь понять, но пока не получается. Вот только что был изгнан его милейшей секретаршей из приемной. Говорит: «Ходют тут всякие».

— Вот зверье! А вы не ходите к ним больше! — искренне возмутилась Саша.

Иратова позабавила ее детская наивность — «не ходите», легко сказать.

— Видите ли, — пожаловался он, — дело в том, что Трошкин до последнего момента занимался моей предвыборной кампанией. Так что его неожиданный демарш — большая неприятность для меня.

— А, понимаю, — кивнула Саша.

— Поможете мне? — неожиданно спросил Иратов, сам себе удивляясь. Девочка, конечно, хорошая, правильная, это видно, но ведь совершенно посторонняя.

— Как? — Саша насторожилась.

— Вдруг вам удастся выяснить, что случилось, почему Трошкин меня кинул и кто за всем этим стоит. А кто-то точно стоит, — закончил он убежденно.

— Я попробую, — неуверенно сказала Саша. — Но вряд ли Александр Дмитриевич станет со мной откровенничать.

— А вдруг? — Иратов виновато развел руками. — У меня совсем плохи дела, поверьте. Мне всего и надо — понять, кто объявил мне войну.

— Ну да, ну да. — Саша задумалась.

— Спасибо вам. — Иратов окончательно разволновался. — Вы уже второй раз меня выручаете. Я ваш должник, правда, правда.

— Я позвоню вам. — Саша помахала ему рукой и скрылась за ближайшей дверью.

— Буду ждать. — Иратов уныло побрел к выходу, решив к Трошкину больше не ломиться.

В холле первого этажа висел большой портрет президента фонда. Глянцевый и подретушированный Трошкин приветствовал гостей голливудской белозубой улыбкой и ласковым взглядом. Иратов остановился перед портретом, сказал: «Извини, что без цветов, а то положил бы к подножию» — и, глядя на бывшего приятеля, на его галантерейно-приторный образ, вдруг совершенно не к месту вспомнил Женю.

… Первая любовь Вадика Иратова, третьекурсника МГИМО, была, как и положено, несчастной. Собственно, обреченность и, как говорили, бесперспективность пылкого романа Вадима и Жени ни у кого не вызывала сомнений. Женя Фрадкина, девочка из профессорской семьи, играющая на скрипке и «балующаяся», как она сама говорила, живописью, и начинающий комсомольский функционерчик из деревни Красный путь — бывают ли более нелепые сочетания? Женина мама пришла в ужас, когда ей представили «нового мальчика». Особо болезненный след оставил в мамином сердце пламенный рассказ Иратова о работе партийного бюро факультета.

— Лучше бы ты говорил о надоях, — хохотала потом Женя. — Или о покосах. Разговоры о комсомоле всегда вызывают у мамы мигрень.

— Да я ничего вроде не сказал, — оправдывался Иратов. — Молчать ведь тоже неприлично.

— В принципе мама совершенно права, — говорила Женя. — Ты — ископаемое. С явными карьеристскими замашками. Ужас!

Они оба знали, что категорически не подходят друг другу и что скоро, очень скоро им предстоит расстаться, и уверенность в недолговечности их отношений, в обреченности их любви придавала роману особую остроту и надрывность. Все встречи, все разговоры, все поцелуи в подъездах воспринимались ими как последние. Они начинали прощаться, едва увидевшись, причем прощаться навсегда, и потому каждая встреча проходила на пике эмоционального напряжения, доставляла обоим непереносимую болезненную радость.

Глупейшие разговоры о том, кто должен сказать последнее решительное «Прощай», велись часами.

— Ты — мужчина, ты — сильнее, — уговаривала Женя. — Ты должен уйти.

— Но ты должна сказать, что хочешь этого, — соглашался, как ему казалось, Вадим. — Скажи, что больше не хочешь меня видеть, и я исчезну.

Как именно он собирался исчезнуть, если им еще два года предстояло учиться на одном курсе, не обсуждалось, но оба верили, что исчезнет обязательно.

— Не хочу тебя видеть?! — заливалась слезами Женя. — Что ты несешь? Я хочу, хочу, хочу! Но мы знаем, что ничего не получится и чем дальше, тем труднее нам будет расстаться. Я тебе только помеха в твоих грандиозных номенклатурных планах. И мама…

Иратов ненавидел слово «мама». Когда Софья Борисовна открывала ему дверь, он чувствовал себя жалким помоечным щенком, нагло пристроившимся на коврике перед дверью роскошного особняка.

Положение осложнялось тем, что Женин папа, будучи либералом, подчеркнуто игнорирующим дела дочери («что хочет, то пусть и делает»), не имел на маму никакого влияния. Они поделили территорию и не вторгались в зоны влияния друг друга. К великому сожалению, Женя находилась в маминой зоне.

Вадим не сразу понял суть негласного семейного договора. Он с детства усвоил, что мужчина — главный человек в доме, а значит, нужно сближаться с папой. Так просто и так неправильно.

Пока Вадим подлизывался к папе, мама Софья Борисовна гнула свою линию, и Женя постепенно сдавала позиции. Она перестала приглашать Вадима домой и, что самое страшное, начала его стесняться. Пылкие слезы и поцелуи чередовались со вспышками раздражения. Она при всех делала ему замечания, исправляла речевые ошибки, передразнивала, тыкала его носом в отсутствие эстетического воспитания: «Помнишь, у Мандельштама?.. Ах да, прости, я забыла…»

Удары по самолюбию сыпались один за другим. Вадим обижался, уходил, хлопнув дверью, но ночью они созванивались, разговаривали часами, Женя опять плакала.

Люда пожалела Иратова. В каждом институте, на каждом факультете и на всех курсах обязательно есть такая девушка — душевная и сострадательная, готовая выслушать страждущих и мечущихся, особенно если они поведают ей историю несчастной любви и женского коварства. На их курсе такой была Люда. Иратов поведал — и ему стало легче. Потом откровенные (до известной степени) разговоры вошли в привычку. Потом стали потребностью.

Женя стала их общей проблемой, над разрешением которой они бились вместе. «Без тебя мне не справиться», — жаловался Иратов, имея в виду только разговоры, всего лишь задушевные разговоры. «Конечно, я с тобой, и мы вместе», — отвечала Люда, имея в виду уже нечто большее.

Страдальческие исповеди прекратились вдруг, несколько неожиданно и резко.

— Все, — сказал Иратов, — все в прошлом. Сколько можно ныть? Не вышло — значит, не вышло, и нельзя столько времени рубить хвост по кусочкам. Нет, я готов потерпеть, но дело в том, что хвост не бесконечен. Он кончился, и теперь они режут меня прямо по голому заду.

Люда обрадовалась. Она одержала убедительную победу, и странно было бы ею не воспользоваться.

Роман Иратова с Людой уже никого не удивил. В нем не было того надрыва и бесконечной щемящей ноты, зато не было и шизофренической раздвоенности. Нормальные отношения почти взрослых людей.

Людин отец — партийный функционер — принял Иратова, с первой минуты оценив его трудолюбие и целеустремленность.

Вскоре Иратов поселился на даче Людиных родителей, которая в зимние месяцы пустовала. Люда навещала его там в выходные.

В тот субботний вечер она собиралась на дачу особенно тщательно — накупила продуктов, сходила в парикмахерскую, надела новые джинсы. Плохая погода настроение не портила, собственно, Люда ее и не замечала. Она шла от электрички, нагруженная сумками, и думала только о том, как бы мокрый снег не повредил макияж, как бы глаза не потекли.

От станции до дачи — всего десять минут хода, но тяжелые сумки порядком оттянули руки, и на ладонях вспухли белые полосы.

Люда влетела в дом и первым делом бросилась к зеркалу в холле — слава богу, с тушью все в порядке. Вадим вышел из комнаты и прислонился к косяку.

— Еду на дом заказывали? — спросила она. — Вот, пожалуйста.

Он стоял не двигаясь, и только тут она заметила, какое странное у него лицо: чужое и злое.

— Что с тобой? — испуганно спросила она, а он вдруг начал хохотать и пятиться в глубь комнаты.

Люда испугалась и тоже попятилась — к двери на улицу.

— Все, — крикнул Вадим, — ничего уже не будет! Все!

Слова он произносил громко, но не четко, и она поняла, что он сильно пьян.

Вместо теплого свидания, вместо благодарности получалась какая-то гадость. Но опять тащиться по мокрому снегу, лезть в холодную электричку, объясняться с родителями… Люда бросила сумки в угол, разделась и направилась в комнату, полная решимости уложить его в постель. Вадим сидел на диване, закрыв лицо руками, и лил обильные пьяные слезы.

— Она меня бросила, — выл он, — совсем, навсегда. Она ушла к Трошкину-у-у. Ой, мамочка, что же тако-о-о-е…

Никогда больше Люда не видела Иратова ни плачущим, ни пьяным. Впрочем, того вечера на даче ей хватило.

— Кто тебя бросил? — с ужасом спросила она, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь. — И… когда она тебя бросила? Сейчас? Сегодня?

Иратов продолжал раскачиваться из стороны в сторону, стонать и рыдать, а Люда потрясенно смотрела на свои вспухшие от тяжелых сумок ладони, и ей тоже хотелось завыть от обиды — она неслась к нему, тащила продукты, хотела обрадовать, покормить…

Вадим вскоре заснул там же, на диване, в той же плачущей позе, закрыв лицо руками. Люда тихонько легла рядом, уткнулась лицом ему в спину и всю ночь слушала его стоны и всхлипы по другой женщине. Самое удивительное — она его опять жалела. И с этой ночи она на всю жизнь невзлюбила Трошкина. Конечно, Трошкин, уведя Женю, «подарил» ей Вадима, но ничего не могло быть унизительнее, чем принимать такие подарки.

Глава 17

ЛЕОНИД

Дружный коллектив журнала «Секс-мода» занимал пятый этаж Дома прессы — огромного здания, напичканного множеством редакций. Младшего оперуполномоченного Зосимова, в недавнем прошлом — политтехнолога Манукяна, приятно удивило, что в «Секс-моде» вообще не было мужчин. Ни одного. Поэтому на красавца Леонида сотрудницы редакции реагировали очень благожелательно и с большим интересом.

— Ой, а вы к кому? — спросила девушка-вахтер и кокетливо задрала подбородок к потолку.

— К Симкиной, — ответил Леонид.

— Редактора нет, — вздохнула девушка. — Она… она… в общем, она будет не скоро.

— А как же мне быть? — Леонид сделал вид, что страшно расстроен. — Мы договаривались. Может быть, я могу переговорить с ее замом? Вопрос очень важный.

— Замом? — Девушка пригорюнилась. — Ее тоже нет.

Леонид про себя похвалил неболтливую вахтершу и высоко оценил ее умение формулировать мысли. Могла бы сказать: редактор на допросе в милиции, а зама убили три дня назад, так ведь нет же, все правильно говорит.

— А с кем же мне?.. — спросил он.

— А вы по какому вопросу? — Девушка сняла трубку внутреннего телефона.

— По вопросу размещения рекламы, большого пакета.

— Сейчас. — Вахтерша набрала три цифры, сказала: «Тут по поводу рекламы» — и отправила Леонида в комнату номер 16.

Заведующая отделом рекламы, упитанная брюнетка, обильно украшенная брильянтами, приняла Леонида с распростертыми объятиями. С первых минут она была приветлива и мила, но стоило Леониду произнести сумму предполагаемого контракта с журналом — 500 тысяч долларов, как ее радушие приняло опасные формы: она начала метать на журнальный стол дорогостоящие яства и напитки, ухитрилась дважды прижаться к Леониду пышным бюстом, а затем категорично, практически в приказном порядке, провозгласила тост: «За брудершафт». Леонид попробовал отшутиться, заметив, что никакого Брудершафта не знает и пить за кого ни попадя не намерен, но заведующая отделом рекламы отработанным движением схватила Леонида за грудки и жарко поцеловала.

— А теперь о делах, — смущенно начал младший оперуполномоченный, незаметно стирая с губ и подбородка губную помаду. — Мне поручено уточнить, насколько действенна реклама, опубликованная в вашем журнале?

— Очень! — услышал он в ответ. — Просто очень.

— Нельзя ли поконкретней, — попросил Леонид. — Тираж, состав аудитории… Кто вас читает? Вероятно, преимущественно женщины?

— В последнее время нас читают все, — скромно заметила заведующая отделом рекламы. — В особенности после того, как у нас начала печататься Резвушкина.

— Кто такая? — деловито осведомился Леонид.

— Мы сами ее никогда не видели, но пишет она прекрасно.

— Прям как в анекдоте, — улыбнулся Леонид. — Помните? Мужик кидает в рюкзак колбасу, оттуда доносится чавканье, его спрашивают: «Кто у вас там?», а он отвечает: «Понятия не имею, но колбасу любит страшно».

— Дело в том, — вежливо хихикнув, объяснила заведующая, — что Резвушкина пишет на такие щекотливые темы, что ее стремление оставаться инкогнито совершенно понятно.

— И о чем же она пишет?

— О сексе. Но не вообще, а о конкретном. То есть с конкретными людьми, которых все знают, — с гордостью сообщила заведующая.

— Извините, не понял. — Леонид жалостливо посмотрел на собеседницу. — Чем секс вообще отличается от секса чисто конкретного?

— Не чисто конкретного, — поправила она, — а с конкретной личностью. Понимаете, она совращает известного человека, политика там или бизнесмена, а потом пишет об этом. А мы публикуем. А тираж растет.

— А что говорят эти? Совращенные?

— Ни-че-го! — Заведующая лихо подмигнула Леониду. — Молчат, голубчики!

— Занятно… — Леонид почесал голову. — И скольких же она совратила?

— Пока семерых. Но обещает на этом не останавливаться.

— Очень мило с ее стороны, — похвалил Леонид, — но, понимаете, строить инвестиционную политику на таком зыбком материале, как возможные интимные контакты вашей авторши с известными людьми… А вдруг у нее испортится цвет лица? Или ее потенциальные жертвы станут осторожнее?

— Вот уж не думаю! — страстно вскрикнула заведующая. — Ну какой мужчина откажется от привлекательной женщины? Да никакой! Все одинаково похотливы.

— Благодарю. — Леонид поклонился.

— Ой, я вас совершенно не имела в виду, — виновато пискнула заведующая.

— Отчего же? — Леонид плотоядно уставился на нее. — Если женщина привлекательна, как вы сказали…

Заведующая густо покраснела, но, как показалось Леониду, не столько от смущения, сколько от радости.

— Какая она? — спросил Леонид, не отрывая вожделенного взгляда от красного лица заведующей.

— Кто?

— Резвушкина. Так, кажется, вы ее назвали.

Рекламная начальница обиделась:

— Понятия не имею. Вы сюда по поводу рекламы пришли или…

— Именно что по поводу рекламы, — строго перебил Леонид. — Нам надо быть уверенными, что в ближайшие месяцы тираж вашего журнала не уменьшится. То есть, извините, нам хотелось бы получить подтверждение того, что ваша Резвушкина не одумается, не остепенится и не потеряет своей женской привлекательности.

— Я уже сказала, что ее никто не видел. Она прячется от всех.

— Но как-то она поставляет вам свои статьи. Неужели подбрасывает на порог? Да и гонорары… Или она идейная? Не за презренный металл подставляет мужиков, а из любви к искусству? Борется, так сказать, за общественную мораль?

— Конечно, нет, — покачала головой заведующая. — Журнал выплачивает ей очень солидное вознаграждение. Очень. Но дело того стоит. А связной между ней и журналом выступает заместитель главного редактора. Во всяком случае, так было раньше.

— Отлично. — Леонид встал. — Мне бы хотелось поговорить с этим заместителем.

Пышная рекламщица буквально на глазах сжалась, осунулась и резко погрустнела:

— Видите ли, она трагически погибла три дня назад.

— Какое горе!

Они помолчали, повздыхали, и Леонид опять взялся за свое:

— Прошу прощения за меркантильный подход, но не прервется ли со смертью вашей коллеги связь журнала с Резвушкиной? Вы сами сказали, что никто с названной дамой незнаком и где ее искать — неизвестно.

Рекламщица молчала и кляла себя за лишнюю болтливость.

— Хорошо. — Леонид положил на стол визитную карточку менеджера по рекламе фирмы «Мега-С». — Будем считать, что первый шаг к сотрудничеству сделан.

— А сколько шагов нужно сделать до подписания контракта? — спросила заведующая отделом рекламы Упавшим голосом.

— Два. Позвоните мне, пожалуйста, как только объявится ваша золотая авторша. Договорились?

Леонид не обманул гостеприимных девушек, приглашавших его на кофе. Он решил, что о сложных взаимоотношениях редактора журнала и ее заместителя лучше беседовать с рядовыми сотрудниками «Секс-моды». И не ошибся. Местные девушки просто завалили его сплетнями и страшными рассказами о Симкиной и Григорчук, причем о последней, несмотря на свежесть утраты, он не услышал ни одного доброго слова. Образ покойницы никто не пытался сделать не то что светлым, а даже в меру темным. Сотрудники журнала были, на удивление, единодушны в оценке Светланы Григорчук: властная, недобрая, беспринципная, мстительная. Редакторшу свою Элеонору Симкину они жалели: «Бедная баба». Циничное замечание Леонида о том, что, дескать, смерть Григорчук пришлась Симкиной как нельзя более кстати, все бурно поддержали: «Да, повезло, ничего не скажешь».

С одной стороны — повезло, заметил Леонид, а с другой — не заподозрят ли вашу редакторшу в убийстве?

На него посмотрели как на сумасшедшего. Кого Элеонору? Чушь собачья.

Младший оперуполномоченный Зосимов покидал редакцию «Секс-моды» в хорошем деловом настроении. Он слегка замешкался у машины, потому что ключи от нее завалились за подкладку плаща, и, когда он уже усаживался в автомобиль, его внимание привлекла любопытная фигура — к входу в Дом прессы уверенно шла девушка в ярко-рыжем парике, темных очках и зеленом пончо. «Ой, красавица», — развеселился Леонид, внимательно ее разглядывая. Любая внешняя аномалия интересовала младшего оперуполномоченного Зосимова с профессиональной точки зрения. Он был уверен, что просто так, без причины никто не будет напяливать пончо зеленого цвета и парик модели «пакля». Еще со времен учебы в театральном вузе он хорошо усвоил, что хороший парик — это тот, который не похож на парик. В данном случае мы имели совсем плохой экземпляр, вызывающе плохой, как будто носитель оного старался продемонстрировать всем, что на голове его именно парик, а ни в коем случае не волосы.

Разглядывая девушку из автомобиля, Леонид думал о том, что же заставило ее так вырядиться. Девушка как девушка, все в норме, ноги, руки, походка… Саня! Лейтенант Зосимов аж подпрыгнул и больно ударился головой. Что она здесь делает в таком виде? Не далее как три часа назад она уверяла Василия, и Леонид при этом присутствовал, что отправляется в фонд «Наша демократия», где и пробудет целый день.

Планы менялись. Зосимов запер машину, бросил ключи в бездонный карман плаща и пошел за Сашей. Его ничуть не удивило, что она поднялась на пятый этаж, на котором располагалась «Секс-мода», и уверенно проследовала к кабинету исполнительного редактора. Он, скорее, удивился бы, если бы Саня в своем маскарадном костюме пошла в какое-нибудь другое место.

Леонид занял наблюдательный пост в мужском туалете, неизвестно зачем наличествующем в этом женском царстве, и, высунув нос в приоткрытую дверь, предался напряженным раздумьям. То, что Саня что-то задумала, сомнений не вызывало, равно как и то, что задумала она нечто рискованное, иначе не стала бы скрывать свою затею от дружественного убойного отдела. А значит, Леонида с Василием ждали тяжелые времена. Все, без исключения, Санины авантюры выходили им боком. Между тем через пару минут после того, как Саня зашла в кабинет исполнительного редактора, туда же прошествовали две солидные дамы (вероятно, из руководящего состава редакции) и уже знакомая Леониду заведующая отделом рекламы.

Саня появилась в коридоре через полчаса, поправила перед стеклянной дверью съехавший набок парик и, довольно улыбаясь, зашагала к лифтам.

— Стоять! — рявкнул Леонид из своего укрытия. — Руки за голову, ноги расставить.

— Фу, какая пошлятина, — томно отмахнулась Саня. — Где ты набрался этой дряни, Ленечка?

— Тебе идет новый прикид, — с отвращением процедил Леонид сквозь зубы. — Цвета веселенькие, как у дорожных рабочих — издалека видать, чтобы пьяный водитель самосвала при виде тебя в панике сворачивал в кювет. Паричок такой гаденький. Красота, конечно, страшная сила и, соответственно, требует жертв, но голова-то небось потеет?

— Что там может потеть? — удивилась Саня. — Там же кость.

— Я жду объяснений, — потребовал Леонид. — Немедленно!

— Видите ли, коллега, — начала Саня (она тоже, как и вся редакция «Вечернего курьера», освоила новое вежливое обращение к собеседнику), — в силу собственного совершеннолетия, которое, увы, минуло уже давно, а также в соответствии с важнейшей статьей Конституции о праве граждан на передвижение я могу самостоятельно выбирать маршруты следования. Вот так. А в соответствии с другой статьей Конституции о праве на выбор одежды…

— Да. — Леонид кровожадно прищурился. — Хорошая статья, я тоже ее люблю. Раз ты так хорошо знаешь Конституцию, то помнишь, наверное, что там есть еще одна замечательная статья — о праве…

— …на выбор спиртных напитков? — пискнула Саша.

— Не-е-ет. О праве немедленно доложить о встреченных безобразиях товарищу капитану Коновалову.

— Леня! Я пошутила! — взмолилась Саня. — Не надо! Не ябедничай.

— Тогда рассказывай, и поподробней.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Саня. — Пойдем отсюда, я тебе по дороге все расскажу.

Далеко уйти они не успели. Из кабинета исполнительного редактора выплыла заведующая отделом рекламы и, увидев Леонида с Саней, страшно обрадовалась:

— Вы уже все знаете? Вот и прекрасно, а то я собиралась вам звонить.

— Что — все? — не понял Леонид.

— Что мадемуазель Резвушкина, — заведующая ткнула пальцем в Саню, — намерена продолжать сотрудничество с нашим журналом. И в ближайших номерах планируются ее статьи о двух ведущих политиках. Так что к подписанию контракта с вашей фирмой мы готовы.

Леонид сначала онемел и на лице его застыла кривая глупая улыбка, а затем крепко схватил «мадемуазель Резвушкину» за локоть и поволок ее к лифту.

Глава 18

ТРОШКИН

Семен приехал поздно вечером, и Трошкин уже порядком извелся, дожидаясь его. Выражение лица адвоката не предвещало ничего хорошего.

— Что? — выдохнул Трошкин. — Что еще?

— Девочка работает на милицию, — жестко сказал Семен. — Засланный казачок.

— Да я же сам ее заманил, — попробовал возразить Трошкин. — Сам. Еще и уговаривал.

— Ты ей подыграл, не более того. Точнее, она воспользовалась твоим вниманием. Девчонка хитрая и умелая. Вот так-то, Саша.

— Подожди! — Трошкин вскочил и начал расхаживать по кабинету. — Подожди. А ты не ошибаешься?

Семен с оскорбленным видом пожал плечами.

— Расскажи мне все по порядку, — попросил Трошкин. — Нет, я тебе полностью доверяю, но все-таки…

— Пожалуйста. — Семен достал из портфеля блокнот. — Слушай, Фома неверующий. Итак, мы же знали, что после нашей анонимки менты приедут в «Рощу». Замаскируются и приедут. Ты сам говорил, что появление твоей распрекрасной девочки не вписывалось в схему — она не из тусовки, не начальник, не ведущий журналист — никто.

— Мы предполагали, — возразил Трошкин. — Анонимная угроза накануне выборов — не новость. Они легко могли не поверить в то, что Иратова собираются убивать. Они легко могли счесть анонимку за предвыборный трюк.

— Допустим, — согласился Семен. — Но я продолжу. Был в «Роще» еще один забавный тип, ты сам мне рассказывал — некто Манукян. Якобы политтехнолог.

— Якобы? — Трошкин заинтересовался.

— Нет такого политтехнолога, не существует в природе. Уж тебе-то это должно быть известно. Или есть на свете крупные, я подчеркиваю, крупные политтехнологи, о которых ты ничего не знаешь?

— Да, вряд ли…

— Так вот, я все проверил — такого Манукяна не существует. Чистый блеф, игра на дурачка. Подыгрывала этому мифическому персонажу твоя девушка. Я опросил сегодня кучу очевидцев — все так говорят. Вспоминай, дорогой, вспоминай. Это была классическая, хорошо исполненная партия на двоих: «Ах, великий Манукян, ах, мне велено взять у него интервью…» Если девочка — не засланный казачок, то зачем ей наигрывать самозванцу очки? Правильно? Идем дальше: в «Роще» вам старательно демонстрировали, как руководитель опергруппы угнетает твою девочку, орет на нее, подозревает и прочая, прочая. Об этом мне тоже сегодня многие рассказали. Между тем девочка и этот мент давно знакомы, если не сказать откровенней. По моим данным, они чуть ли не любовники.

— Да что ты? — расстроился Трошкин. — Не может быть. С таким… таким… идиотом?

— Положим, он не идиот, а только строит из себя. Кроме того, любовь зла. Девочка, когда я вез ее на показательный, специально для меня организованный допрос в МУР, звонила по моему мобильному маме. Номерок я из памяти телефона потом вытащил. Удивительным образом телефонный номер мамы совпал с телефоном отдела по расследованию убийств МУРа. Одно из двух — или ее мама работает опером в МУРе, что вряд ли, потому что мама у нас профессор филологии на пенсии, или под прикрытием мамы она звонила этому Коновалову. Убедил?

— Вполне, — сказал Трошкин убитым голосом. — Хотя верить в то, что она с этим ментом…

— Ты не о том думаешь, Саша! — повысил голос Семен. — Опомнись!

— Да, я понимаю.

— Все к лучшему. Просто нужно грамотно разыграть карту. — Семен достал из бара бутылку коньяку и глотнул прямо из горлышка. Трошкин поморщился — он терпеть не мог плебейских замашек и пренебрежения этикетом. — Девочке кажется, что ты у нее под присмотром и что ты у нее на крючке. Отлично. Ухаживай за ней, тоскуй, моли о взаимности, изображай пылкую влюбленность, впрочем, я вижу, тебе здесь притворства и не понадобится. А под этим сладким соусом подкидывай ей нужные факты. Засланные казачки страшны лишь до тех пор, пока им доверяешь.

Семен опять поднес бутылку к губам:

— Ну, за наше безнадежное дело. Рисковую игру мы затеяли, Саша. Но кто не рискует, тот не пьет коньяк.

— Я устал, Семен, — вдруг сказал Трошкин. — Как собака.

— Все устали. Всем противно. А что делать?

Адвокат попрощался и ушел, а Трошкин еще долго сидел в темном кабинете, глядя пустыми глазами в одну точку. Из транса его вывела секретарша Марина. Она тихо вошла в кабинет, заперла дверь изнутри, зажгла настольную лампу, задернула шторы и начала раздеваться. Трошкин равнодушно посмотрел на Марину и помотал головой:

— Нет, не хочу, не сегодня.

Марина спокойно и деловито повесила свою одежду на стул, подошла к Трошкину сзади и принялась массировать его шею, затылок, плечи. Он пару раз раздраженно дернулся, выказывая свое неудовольствие непослушанием секретарши, но потом закрыл глаза и расслабленно откинулся на спинку кресла. Марина знала свое дело, она вполне профессионально разминала затекшие мышцы, и накопленное за день напряжение уходило, а тоска отпускала. Трошкин сладко постанывал, и, наконец резко развернувшись к Марине, грубовато, но не больно схватил ее за талию, усадил на стол и принялся снимать рубашку. Марина, с улыбкой глядя на него сверху вниз, как смотрят взрослые на глупых, но любимых детей, засмеялась:

— Саша, ну рубашка-то нам совсем не помешает.

…На следующее утро, когда Саша заглянула в приемную Трошкина, Марина одарила ее лучезарной улыбкой и указала на букет желтых роз, стоящий в напольной вазе:

— Александр-Дмитриевич срочно уехал по делам, но очень просил передать вам эти цветы. И еще он просил передать, что соскучился.

Марина говорила с тем особым выражением, какое позволительно только очень близким и очень посвященным. А произнося «очень соскучился», она даже слегка покраснела: ну, вы ж понимаете, о чем идет речь?

Саша сначала страшно смутилась оттого, что Трошкин перепоручает кому ни попадя столь личные, почти интимные слова, а потом разозлилась, тем более что Марина смотрела на нее ехидно и выжидательно, хотя и прикидывалась овцой.

— И все? — спросила Саша с самым невинным видом.

— Что все? — не поняла Марина.

— Больше он ни о чем вас не просил?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась секретарша.

— Ну, он не просил вас посмотреть на меня с вожделением? Или поцеловать?

Марина, совершенно не готовая к такому отпору, молчала.

— Жаль, — грустно сказала Саша. — Но за розочки спасибо. Передайте Александру Дмитриевичу, что я очень тронута.

Она взяла розы и убежала в отдел креатива, поклявшись себе не заходить сегодня к президенту фонда. Как только она скрылась за дверью приемной, Трошкин выглянул из кабинета и вопросительно посмотрел на Марину:

— Ну как?

— По-моему, она обиделась, — сказала Марина.

Через час Трошкин зашел к креативщикам, забрал Сашу и повез ее на ленч в ресторан «Прага». Он был мил, весел, говорлив и доволен собой.

— Работать надо, Сашенька, у меня сейчас очень важный, можно сказать, переломный момент в жизни. Но как? Скажите — как, если все мысли только о вас о ненаглядной.

— И вы говорите все это прямо мне? — изумилась Саша. — Минуя вашего секретаря?

— Вы правы, — вздохнул Трошкин. — Я допустил непростительную бестактность и полностью принимаю ваш упрек. Простите. Но я действительно все время думаю только о вас и не могу скрыть своих мыслей ни от кого…

— Ужас. — Саша сделала большие глаза. — Я вам мешаю, Александр Дмитриевич. Значит, необходимо решительно убрать меня из вашего окружения. Да, думаю так будет правильнее.

— Ни в коем случае! — Трошкин строго погрозил ей пальцем. — В том-то и проблема, что если вас, как вы выразились, убрать, то я вообще не смогу работать.

— Что же делать? — взволнованно спросила Саша.

— Не знаю. Но опыт, сын ошибок трудных, подсказывает мне, что вместе мы справимся.

— Вместе? — Саша посмотрела на Трошкина строго, показывая, что о «вместе» говорить, как минимум, рановато.

— Вместе. Вы ведь мне поможете? — улыбнулся Трошкин. — А то я пропаду.

— Не пугайте меня, — отмахнулась Саша. — Когда вы так говорите, мне начинает казаться, что речь идет о чем-то неприличном.

— Неприличном? — Трошкин удивился. — Как это?

— Вы не знаете, что такое — приличия, а что — нет? — в свою очередь удивилась Саша.

— Не знаю, — признался Трошкин. — Уж извините. И расскажите, мне страшно интересно.

— Неприлично чавкать на званом обеде, — сказала Саша. — И сморкаться в занавеску. А еще — напиваться, как свинья, и падать лицом в салат.

— Ах это… — разочарованно протянул Трошкин. — Нет, не волнуйтесь, Сашенька, ничего такого я вам не собирался предлагать. И в мыслях не было.

— В перечень неприличностей можно внести еще кое-что… — пробормотала Саша.

— Не надо, зачем же, — отказался Трошкин. — Я все понял.

— Кстати, Александр Дмитриевич, — встрепенулась Саша, — а что собой представляет ваш друг Вадим Сергеевич Иратов?

Трошкин посмотрел на Сашу внимательно, слишком внимательно, как ей показалось, и пожал плечами.

— Вы не знаете? — удивилась Саша.

— Друг — слишком сильно сказано. Мы были компаньонами, у нас были общие дела. Он умен, энергичен, ловок. Что вы хотите услышать?

— А теперь у вас нет общих дел?

— Теперь — нет, — жестко сказал Трошкин.

— Почему? Вы поссорились? Он вас подвел? Или…

— Или. — Трошкин дал понять, что не расположен беседовать на предложенную тему. Но Саша не намерена была идти на поводу у капризного собеседника.

— Ладно, не хотите рассказывать — не надо, — обиженно сказала она. — Договоримся так: я к вам не лезу, но и вы меня ни о чем не спрашивайте.

— Нечестный приемчик, — улыбнулся Трошкин. — Ниже пояса.

— Ну и что? — Саша дернула плечом.

— Сдаюсь. — Трошкин поднял ладони кверху. — Но сначала объясните мне, почему вас интересует Иратов.

— Здрасьте! Я — политический журналист, а он — будущий губернатор.

— И все?

— А разве этого мало?

— Мы не поссорились, а как бы правильнее сказать? Разошлись во взглядах. Так бывает. — Трошкин погрузился в тяжкие раздумья. Его лицо доходчиво демонстрировало, что мысли об Иратове для него мучительны; что он гонит их от себя, а они, жестокие, его преследуют, и он страдает. Трошкину не терпелось немедленно сообщить Саше нужную информацию и, главное, правильную ее интерпретацию, но он понимал, что торопиться нельзя. Для того чтобы информация «легла в лузу», то есть была воспринята, ее следует попридержать. Не навязывайте собеседнику фактов, не предлагайте их сами, а заставьте его тянуть из вас эти факты клещами, заставьте просить и клянчить, и все у вас получится.

— Странный вы человек, — вдруг сказала Саша. — Вас не поймешь. Как переменная облачность.

— Да? Звучит красиво. Как изысканный комплимент, — кокетливо сказал Трошкин.

— Это не комплимент, а совсем наоборот. Хуже переменной облачности только стихийные бедствия. Потому что всегда попадаешь не в масть. Подул холодный ветер, солнце пропало — бежишь потеплее одеваться. Только оделась — появляется солнце, становится жарко, опять надо переодеваться.

— Вы хотите сказать, что…

— Вот именно. — Саша не скрывала осуждения. — Вы то скрытничаете, то откровенничаете, то распахиваете объятия, то уходите в глухую оборону.

— Готов распахнуть объятия, но только с тем условием, что вы не откажетесь в них упасть. Идет?

— С условием? Нет, не идет. В том, чтобы упасть, никакого трюка нет. Удержаться от падения — вот задача, — сказала Саша. — Обойдусь без вашей информации.

— Ладно, — сдался Трошкин. — Клянусь говорить правду, и только правду. Спрашивайте.

— О господи, я не об этом, что вы как на допросе. Я о стиле.

Трошкин усмехнулся:

— То есть вопросов больше нет?

Саша засмеялась:

— Глупо было бы не воспользоваться, правда? Журналистский зуд — разрешают задать вопрос, значит, надо срочно спрашивать. Расскажите мне о Светлане Григорчук.

Трошкин вздохнул с облегчением — наконец-то. Сама попросила.

— Раз вы спрашиваете меня, значит, вам уже рассказали о наших с ней отношениях. Впрочем, секрета я из этого не делаю, что было — то было. Света — сложный человек. И довольно несчастный. Не потому, что ее жизнь так рано и нелепо оборвалась, а потому, что она все время гналась за лучшей участью, тратила на эту дурацкую гонку все силы и потому радоваться жизни не умела. Казалось бы — молодая, красивая, одаренная женщина, есть все данные для счастья… Или если не для счастья — никто же не знает, что это такое, — то для удовольствия. Нет, она откладывала все на потом.

— Неужели? — скептически спросила Саша. — Никаких текущих удовольствий? А вы?

— Я? Я старался, но не мог отделаться от чувства, что и меня она воспринимает как мостик в светлое будущее.

— Не вижу противоречия. — Саша пожала плечами. — Она могла примеривать вас на будущее или топать в будущее по вашим хрупким косточкам, как по мостику, и одновременно наслаждаться… общением с вами, Александр Дмитриевич.

— Иронизируете? — обиделся Трошкин.

— Ничуть. Вы человек интересный и приятный, — сказала Саша, честно глядя ему в глаза. — Рассказывайте дальше, пожалуйста.

— Не знаю, что еще рассказать. Думаю, у Светы не было причин на меня жаловаться. Пожалуй… прозвучит нескромно, но факт остается фактом, я был единственным в ее близком окружении, с кем у нее не было разногласий. Со всеми остальными она ухитрилась испортить отношения.

— И с Иратовым?

— В известном смысле, причиной нашего с Вадимом взаимного охлаждения стала Света, — горько вздохнул Трошкин. — Он ее не любил, настолько не любил, что позволил себе рекомендовать… нет, настаивать, — представляете? — на том, чтобы я перестал с ней общаться.

— Почему?

— Не знаю. Предполагаю, что не просто так.

— Странно, — задумчиво сказала Саша, — странно, ведь его жена Людмила близкая подруга Григорчук.

— Да, близкая, — согласился Трошкин. — Но я не знаю человека, который мог бы приказать Люде не делать или делать что-то. Вадим тоже не мог приказать, хотя, наверное, пытался.

Трошкин ждал еще вопросов, он только-только вошел во вкус и о многом хотел еще «откровенно» рассказать Саше, но она почему-то замолчала, задумалась и вскоре, посмотрев на часы, заторопилась по делам.

— Спасибо, Александр Дмитриевич, все было очень вкусно и очень интересно. Скоро увидимся.

Саша убежала, а Трошкин остался сидеть обескураженный. И прямо из ресторана позвонил Семену:

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Если она работает на ментов, то должна была трясти меня, пока не вывалится последняя гайка. А она на самом интересном месте сорвалась и уехала.

— Но что-то ты успел сказать? — спросил Семен.

— Да, кое-что.

— Я думаю, она с тобой играет и прикидывается нелюбопытной. Вот и все. Продолжаем в том же духе.

Глава 19

АЛЕКСАНДРА

Вчерашний день закончился склокой. А все потому, что мне патологически не везет. Надо же такому случиться, что Леонид застукал меня в «Секс-моде» и, наступив на горло своему хорошему воспитанию, силком притащил в МУР. Васе история, рассказанная Леонидом, очень не понравилась.

— Опять? — ледяным тоном поинтересовался он. — Опять начинается?

— Знаю, знаю, знаю, — пыталась огрызаться я. — Прежде чем что-то затевать, нужно спрашивать разрешения у тебя.

— Да! — Вася выглядел не столько сердитым, сколько подавленным. — Но плюс к тому, ты еще и из ума выжила. Где, скажи, где были твои мозги, когда ты придумывала это… это… это безобразие?

— Почему безобразие? Обычная оперативная разработка. Мы с Дуней догадались, что Григорчук и Резвушкина — это одно и то же лицо. А значит, ее убили потому, что она собрала на кого-то из сильных мира сего интимный компромат. Вот.

— Что «вот»? — взревел Вася. — Я ничего не понимаю! Чушь собачья. Ты хочешь сказать, что лично Григорчук спала со всеми этими губернаторами и депутатами? Я уже не говорю о том, что такая лахудра в принципе не может совратить столько разных мужчин. Мужики, дорогая моя, у нас очень разные. Одним нравятся худые и белые, другим толстые и черные. Но не это главное. Допустим, у наших губернаторов общий стандарт и вкус. Допустим. Но многие из них ее знали! Или лично, или видели по телевизору. Ну?

— Нет, Васенька. Григорчук выступала в роли продюсера. Она, как мы с Дуней думаем, собрала команду юных проституток, разных, и белых, и черных, и сладких, и кислых. Потом выписывала им путевой лист, и они стройными рядами отправлялись к губернаторам. Потом, само собой, возвращались и докладывали ей о своих впечатлениях, а может быть, и записывали свои встречи на пленку. А Григорчук придавала их устным признаниям литературный вид и под именем Резвушкиной публиковала в своем журнале. Вот так.

— И как же вы до этого додумались?

— Ты только что тоже додумался, но только пока не понял этого.

— Как это? — опешил Вася.

— Ты же сам сказал, что вкусы разные. У мужчин.

— Ну?

— Так, значит, не было одной какой-то девушки. Одной и той же. И белой, и черной, и толстой, и худой в одном лице.

— Ну, в общем… — промычал Вася.

— Вот. К тому же если бы она была одна, то ее очень быстро вычислили бы. Существует же губернаторская взаимопомощь и взаимовыручка. Одного подставили, другого, началась паника. А она началась, уверяю тебя. Те, кто пострадал, описали бы другим злодейку. Логично?

— Логично, — мрачно согласился Вася.

— Значит, девушек было много. Или несколько. Допустим, губернатор Пупкин рассказывает ребятам: «Бойтесь, мужики, белой и худой, со шрамом на правой щеке и с тремя серьгами в левом ухе». Они послушно сидят в загородной резиденции и боятся. И тут к одному из них приходит толстая и черная, с серьгой в губе и с родимым пятном на левой груди. Ее-то бояться нечего, ну он и…

— Ну, допустим. Но зачем ты нарядилась в эти ужасные лохмотья? Зачем поперлась в таком виде к Симкиной?

— Как раз таки не к Симкиной, а специально в ее отсутствие. И сделала я это для того, чтобы посеять панику в рядах гипотетических жертв Резвушкиной. Что непонятного-то, а? Завтра… Нет, уже сегодня вся Москва будет говорить о том, что Резвушкина опять вышла на тропу войны. А через три дня выйдет статья Дуни о том, что Резвушкина на самом деле многолика. Дуня напишет, как она ловко обыгрывала нашу политическую элиту. Статья должна потрясти мир и напугать всех до смерти, потому что грешки водятся за всеми. Да, за всеми, уверяю тебя! И каждый из них должен задуматься — а та девушка, с которой я, помнится, пил кофе на даче у приятеля — это просто так девушка или посланец Резвушкиной. Так вот, Дуня их пугает, придумывает всякие небылицы, как она, например, разыскала нескольких из резвушкинских наемниц и поговорила с ними по душам. Они-то дуры дурами, им-то все равно, кого они обслуживали, их куда послали, туда они и пошли. Записали все на скрытую камеру и отдали заказчице. А уж зачем ей записи — девушки не знают и знать не хотят. А потом главная сенсация — Дуня пишет, что нашла и саму Резвушкину.

— Ну? — тупо уставился на меня Вася.

— Что «ну»? Что непонятного? Наш убийца должен попытаться узнать у Дуни, кто она и где ее искать. Мы должны убедить его, что Резвушкина — это не Григорчук, а совершенно другой человек. Да, в «Секс-моде» Резвушкина сотрудничала с Григорчук, и только Григорчук ее знала. Только она. А теперь Резвушкину знает только Дуня. Мы ему как бы говорим: «Убийца, дорогой наш человек, ты не ту тетку пришил. Ошибся ты, придурок». А я пошла в «Секс-моду», чтобы подготовить плодородную почву для Дуниной статьи. Для убедительности, чтобы статья не выглядела как плод воспаленного воображения Дуни Квадратной. Я пришла туда и представилась Резвушкиной. Сказала: «Здрасьте, я ваша авторша. Раньше я с Григорчук имела дело, а теперь-то как? Продолжать мне или завязывать?» Они, конечно, заорали: «Продолжать!» Наивные, сил нет. Издают журнал для женщин, а не знают, что у всех мужчин разные вкусы, прикинь, Вась?

— Я одного понять не могу — почему ты решила, что она должна выглядеть так странно? Нет, я знаю, — Вася страдальчески закатил глаза, — ты любишь дешевую самодеятельность, любишь наряжаться, переодеваться и расхаживать по городу в костюме кролика.

— Лучше — снежинки, — скромно потупилась я.

— Я знаю, знаю, в детском драмкружке тебя зажимали, не давали главных ролей и теперь ты наверстываешь. Да и Зосимов, — Вася бросил яростный взгляд на Леонида, — подстегивает тебя, он тоже в своем театре недоиграл.

— Я-то здесь при чем? — возмутился Леонид. — Я ее разоблачил, притащил к тебе, и вместо того, чтобы сказать спасибо…

— А я говорила, не выдавай меня, — мстительно прошипела я. — Стукачи всегда плохо кончают.

Леонид окончательно обиделся и ушел, хлопнув дверью, что взбесило Васю еще больше.

— От тебя всегда одни неприятности! — заорал он. — Не хватало еще, чтобы мы здесь все перессорились из-за твоих выходок!

— Ты первый его обидел.

Вася пропустил мою реплику мимо ушей и опять принялся возмущаться рыжим париком и зеленым пончо:

— От такого вида за версту несет фальшивкой! Все равно что прийти в костюме клоуна с накладным носом и в ботинках шестьдесят четвертого размера! Почему ты не оделась как нормальный человек? Да, темные очки — это разумно. Парик — тоже правильно, но не из пакли же!

Для того чтобы уменьшить накал страстей, мне пришлось признать, что с костюмчиком я перемудрила. Вася еще немножко повопил, поломался, пару раз выкрикнул:

— Я не могу тобой рисковать! Я слишком люблю свободу слова и не позволю душить ее подушками!

Но потом смирился, внял логическим выкладкам и взял с меня клятву изображать Резвушкину только под охраной убойного отдела и выбросить на помойку все то, в чем я ходила сегодня в «Секс-моду».

— Если потребуется, в следующий раз придешь к ним в другом обличье. И объяснишь, что намерена и впредь менять маски. Во избежание, так сказать. А лучше не ходи туда больше, а звони по телефону. Так оно безопасней.

— Как получится, — уклончиво ответила я.

— В любом случае, если потребуется изобразить Резвушкину, мы будем рядом! — пафосно подытожил он. — Всегда и везде. Так что не волнуйся.

— Везде? — уточнила я. — Совсем везде?

— Абсолютно, — обнадежил меня Вася.

Перспектива всегда и везде находиться в обществе сотрудников убойного отдела показалась мне ужасающей. Но сегодня, проведя полтора часа в обществе Трошкина, я в корне пересмотрела свои вчерашние позиции. Лучше все время с Васей и Леонидом, чем два часа с Трошкиным.

Странная вещь — головой я понимала, что надо разговаривать с Трошкиным столько, сколько ему угодно. Но он нагонял на меня такой страх, от него несло таким враньем, что я не выдержала и позорно сбежала. Одна радость — его мое поспешное бегство, похоже, выбило из колеи.

И все-таки — что ему от меня надо? Игра в кошки-мышки никогда не относилась к числу моих любимых развлечений, а Трошкин явно нацелился погонять меня между своих мягких лапок, а когда я устану метаться, с медленным и печальным хрустом съесть. Непонятно только — зачем?

В его патологических на первый взгляд действиях определенно есть логика, только я ее не понимаю. Если бы он прицепился ко мне после убийства — еще куда ни шло. Он мог знать о моих связях с убойным отделом МУРа и пытаться использовать меня как информатора. Но ведь Трошкин начал водить вокруг меня хороводы тогда, когда Григорчук была еще жива и бодра. Он что — знал о предстоящем убийстве?

Голова болела, мысли путались. Не влюбился же он действительно до потери пульса. Да, я ему нравлюсь, пожалуй, даже очень, в таких вещах я обычно не ошибаюсь, но для того, чтобы меня совратить, вовсе не обязательно заказывать мне книжку, затаскивать меня в свой фонд и заставлять там сидеть с утра до вечера. Ту же самую Григорчук он охмурял вне и после работы и с блеском добился своего. Почему же в моем случае он мешает мух с котлетами?

В голову лезли только глупые мысли. Кто я в данном случае — муха или котлета? Судя по плотоядным взглядам Трошкина — скорее котлета. Удав Удавыч, а не человек. Впрочем, если он воображает себя птичкой, то могу сойти и за муху. Тьфу, гадость, ни тем, ни другим быть не хочу.

Я подняла руку и села в первую попавшуюся машину. Водитель назвал сумму вдвое большую, чем стоило довезти меня до «Курьера», но мне хотелось уехать немедленно, а то еще Трошкин выскочит следом и предложит подвезти, а это выше моих сил. В машине отвратительно пахло освежителем воздуха, и настроение испортилось окончательно. А при входе в редакцию я, естественно, встретила Майонеза.

— Одумалась? — грозно поприветствовал он меня. — Совесть проснулась?

— Проснулась, — потупилась я. — И пищит, проклятая, не переставая.

— Все в тебе такое, — с осуждением сказал Майонез, — пищащее, дребезжащее.

— Точно, — согласилась я. — Побегу писать заметку, а то ведь как проснулась, так и уснет.

— Побыстрее! — крикнул мне вслед Майонез.

В отделе политики не было ни одной живой души — первая удача за весь день. На экране компьютера Вали Груздя висел недописанный текст, и я, по старой милицейской привычке, решила подсмотреть, над чем же трудится мой начальник. Как любит повторять старший оперуполномоченный Коновалов: «Больше знаешь, реже спишь вечным сном».

Увиденное потрясло меня: оказывается, Валя трудился над пламенным произведением о Трошкине. Нет, сегодня мне не отделаться от этого наваждения. Валин текст сломал меня окончательно.

Статья, как водится у Груздя, была подписана не его именем, а неким профессором Ястребовым, что само по себе настораживало. Обычно Валя пользовался куда более скромными псевдонимами: юрист Петров, политолог Иванов, социолог Крутов. А здесь — целый профессор. Значит, Груздь пытается придать своему шедевру особо компетентный и заслуживающий доверия вид. Не шавка какая-нибудь пишет.

Неприятная манера Груздя прятаться под чужими придуманными именами давно уже никого не могла обмануть. Все прекрасно знали, как на самом деле зовут всех этих юристов, политологов и социологов, тем более что за гонорарами в кассу приходил сам Груздь. Когда-нибудь я напишу философский трактат о вреде жадности, о том, что жадность страшно невыгодна экономически. Чем больше жмешься, тем меньше имеешь.

Я вовсе не хочу сказать, что прижимистый Груздь имел мало — нет, он заламывал кошмарные цены за свои услуги. Но вот она — человеческая слабость, — взяв у клиента пухлый конверт, он не мог устоять перед соблазном получить еще и гонорар. В результате репутация Груздя трещала по швам, и даже тогда, когда он случайно, в силу неведомых причин, ваял не заказную статью, в редакции все равно были уверены, что он работает на заказ. О Вале говорили, что он большой спец не столько в политике, сколько в продаже своего интеллектуального труда, и что за просто так, без достойного вознаграждения, он палец о палец не ударит.

Итак, Груздь писал, что на днях нас ждет сенсация — резко изменится предвыборная ситуация в Красногорском крае, а именно — нынешний лидер гонки Вадим Иратов сойдет с дистанции. Далее Валя лживо и с передергиваниями описывал печальные события в пансионате «Роща», подводя читателя к однозначному выводу: Иратов почти наверняка — убийца, все против него, но даже если убил не он, то репутация у Иратова все равно подмочена капитально. Рассчитывать на победу в выборах почти убийце или обвиняемому в убийстве не стоит.

«Кто же тогда становится главным претендентом на губернаторский пост?» — задавал себе Валя сложный вопрос. Кто? Правильно, Трошкин. Далее следовал упитанный перечень трошкинских достоинств и отчет о его благотворительных деяниях в Красногорском крае. О том, что Трошкин, как и Иратов, входит в число подозреваемых в убийстве, в Валиной статье, разумеется, не говорилось ни слова. Далее Валя настраивал читателя на тревожный лад и пугал тем, что Трошкин может отказаться от участия в выборах. (Ха-ха-ха! Это я смеюсь, а не Груздь, он, наоборот, чуть не плачет.) Два абзаца (!) статьи представляли собой надрывные стенания о том, как же мы проживем без Трошкина и что же нам, бедным, делать? Проще всего было бы, конечно, застрелиться, но умный Валя предложил более гуманный выход — всем миром уговорить Александра Дмитриевича пойти в губернаторы, упасть ему в ноги, попросить пощады. Не зверь же он, в самом деле, должен пожалеть всех нас. Тут я задумалась — почему всех-то? Некоторые граждане России проживают не в Красногорском крае, а в других краях и областях, вот Валя Груздь, например. Ответ отыскался в статье чуть ниже — оказывается, от состава губернаторского корпуса, от каждого из губернаторов зависит судьба всей России.

В завершение своей пламенно-публицистической статьи Валя призывал ведущих политиков, деятелей культуры и науки, вообще людей доброй воли повлиять на Трошкина и убедить его принять участие в выборах.

Очень-очень интересно. Совершенно понятно, что стенания Груздя о Трошкине кем-то щедро оплачены. И, да простит мне Александр Дмитриевич столь гнусные мысли, наиболее вероятный заказчик статьи — он сам.

Если Трошкин действительно купил Валю и заказал ему такую статью, то события в пансионате «Роща» представали в любопытном свете. Подставить конкурента и занять его место — что может быть элегантней?

Надо срочно звонить Васе и стучать на Трошкина.

Груздь зашел в отдел неслышной походочкой квартирного вора и уставился на меня так, как будто ничего удивительнее в своей жизни не видел.

— Плохо выгляжу? — уточнила я. — Или, наоборот, слишком хорошо? Умоляю, подумай, прежде чем ответить.

— Ты выздоровела? — прохрипел он после минутной паузы. — От туберкулеза?

— Да, сделали удачную операцию, и теперь все в порядке.

— Операцию? Разве туберкулез оперируют?

— Оперируют все, — заверила его я. — Удалили легкие вместе с очагами болезни. Так что не бойся, я не заразная.

— А как же ты… — Валя усмехнулся. — Дышать-то как?

— Протезы, — бодро сказала я. — Прекрасная вещь. Никаких проблем. Бывают искусственная почка, искусственное сердце, у меня — легкие.

— А-а, — догадался Валя, — шутишь? Смешно. Чего пришла?

— Разве меня уже уволили?

— Нет, — с сожалением сказал Валя. — По моим данным.

— Вот того и пришла.

Тут Груздь спохватился, бросился к своему компьютеру и закрыл файл. Поздно, дорогой!

— Ты не читала мой текст? — как бы равнодушно спросил он.

— Нет. — Я энергично затрясла головой. — А надо?

— Да надо бы, — уклончиво ответил он, — но я уже в другой файл залез. Потом посмотришь…

— Обязательно. Надо так надо.

В отдел заглянул Сева Лунин:

— Душа моя! Ты здесь и не заходишь? Что за свинство в самом деле?

— Там Майонез, — пожаловалась я. — Чуть не сожрал меня.

— Ушел, — успокоил меня Сева. — Наврал, что в прокуратуру. Или не наврал? Вдруг действительно решился на явку с повинной?

— Скорее, понес доносы, — предположила я. — Сдаваться люди ходят не к прокурору, а в милицию.

— Старик, — обратился Сева к Груздю, — я девушку заберу ненадолго?

Валя взмахнул правой бровью: да пожалуйста!

Мы спустились вниз, в отдел происшествий. Сева радостно суетился, заваривал кофе, притащил из отдела общества сухарики.

— Труба, — жаловался он, — пора валить отсюда, пока крыша окончательно не съехала. Поразвлекались — и хватит.

— Куда валить — вот в чем вопрос? — мрачно заметила я.

— А хоть в никуда, — беспечно отозвался Сева. — Зато выживем.

— Рекомендую тебе обратиться в «Секс-моду», — мрачно пошутила я, — там открылась вакансия заместителя главного редактора.

— Нет, боюсь, — признался Сева, — рабочее место покойницы будет меня нервировать. Знаешь, я однажды снял квартиру, в которой незадолго до моего появления грохнули какого-то бандюка. Кошмар! Мне все время мерещились привидения с удавками и ножами. Знаешь, я понял — все покойники, умершие не своей смертью, очень прилипчивы. Они не отдают своего, бдят, вьются над головой. Квартира, машина, жена, должность — все становится опасным. И само ощущение странное, понимаешь? Быть вице-покойником. Тебе три кусочка сахара?

— Два. Я позвоню от тебя?

Вася схватил трубку после первого гудка и, не дав мне и рта раскрыть, радостно затарахтел:

— Значит, так. Телефон твоей Дуни мы уже поставили на прослушку. Но пока тихо. Зато, — ты слышишь, Саня? — в «Секс-моду» уже позвонил некто и спросил, будет ли журнал продолжать печатать Резвушкину! Клюнули!

— Вась, я хотела тебе сказать… — попыталась вклиниться я, но не получилось.

— Они ответили, что собираются. Так что — ты молодец. И Дуня твоя тоже молодец.

— Вася! Послушай меня, пожалуйста, — взмолилась я. — У меня есть информация для тебя.

— Валяй! — великодушно разрешил он.

— Трошкин решил баллотироваться в губернаторы Красногорского края.

— Да ну? — удивился Вася. — Он что — дурак? Кто за человека в таком прикиде проголосует?

— Вася! Я не об этом! При чем здесь его прикид? Ты понял, что я сказала?

— Понял. — Вася громко с подвыванием зевнул. — Ты сказала, что это чучело гороховое в золотом галстуке и женской кофточке пойдет на выборы. Недооценивает он наш русский народ, ох, недооценивает.

— Последний раз прошу тебя задуматься! — заорала я. — Трошкин был на стороне Иратова, помогал ему, возглавлял его предвыборный штаб. И вдруг кинул друга и полез в губернаторы сам. Дошло, наконец?

— Некрасиво, — согласился Вася. — Просто западло. Я бы на месте этого Иратова набил Трошкину морду.

— А что бы ты сделал на месте Трошкина, если бы решил податься в губернаторы, точно зная, что у Иратова шансов в сто раз больше?

— Да я сразу понял, к чему ты клонишь, — признался Вася. — Мы с Гошей еще позавчера додумались. Жалко только версию с Резвушкиной — такая хорошая версия…

— Так они ничуть не противоречат друг другу. Трошкин всем известен как великий комбинатор. Одним ударом — и Иратова подставить, и от Григорчук избавиться.

— Так она же была его любовницей.

— И что? К тому же он ее отшил, а она страшно гневалась. Очень может быть, что в ее архиве был порнокомпромат на Трошкина.

— Откуда ты знаешь про порнокомпромат? — насторожился Вася. — Тебе Гоша растрепал?

— А что… — у меня перехватило дыхание, — вы нашли ее архив?

— Ничего мы не нашли, — лживым голосом ответил Вася.

— А что же такого Гоша мог мне растрепать? — завопила я. — Зачем ты врешь мне, зачем?!

— Ладно, приезжай, — сник Вася. — Будем согласовывать план действий.

Сева, внимательно слушавший мои препирательства с Васей, очень оживился:

— Возьмите меня в свою команду, — попросил он. — Я шустрый, ты же знаешь. Возьмите.

— Обязательно! — пообещала я, залпом выпила кофе и отправилась в МУР. Сева смотрел мне вслед глазами брошенной собаки, причем не только брошенной, но и привязанной к дереву, вокруг которого бродят голодные волки. Бедный Сева Лунин, бедные мы все…

Пока я ехала в МУР, Вася с Леонидом все уже придумали. Их план поражал простотой и цинизмом, а мне в нем отводилась роль такой прожженной дряни, что от восторга у меня даже закружилась голова.

Глава 20

ВАСИЛИЙ

Лес наползал на дорогу, пытался ее задавить и уничтожить. Тяжелые ветки елок хлестали по лобовому стеклу, царапали двери, а маленькие, вылезшие прямо из дороги елочки скребли по днищу, и Василий, переживая за машину, на протяжении всего пути ругал «природу мать нашу» за то, что она так варварски настроена к достижениям технического прогресса.

Старая «шестерка», которую капитану Коновалову с болью и тоской в глазах одолжил на денек заместитель начальника УВД Красногорского края, не имела ничего общего с достижениями науки и техники, скорее наоборот, служила болезненным напоминанием прогрессу о том, что вообще-то надо бы развиваться. Именно так и восприняли машину егерь Фомич и охранник Лексеич, сидящие на крыльце охотничьего домика — скромного четырехэтажного (на тридцать гостиничных номеров) пристанища местной элиты.

— Что это за драндулет? — спросил Фомич.

— Ветром надуло, — вяло ответил Лексеич. — Сейчас шуганем.

Василий затормозил рядом с крыльцом и, приоткрыв окно, по-хозяйски скомандовал:

— Принимайте гостей, мужики!

— Чего? — оторопели от такой наглости егерь и охранник. — А шнурки тебе не погладить?

— Это — потом, — сказал Василий. — А пока — куда машину-то загнать?

— Загнать?! — Охранник выпучил глаза.

— Не на дороге же ее оставлять, — пояснил Василий. — Угонят ведь.

Егерь с охранником посмотрели друг на друга и резко загрустили.

— Много нынче сумасшедших, — пожаловался Фомич. — Оно и понятно — осень.

Василий между тем вылез из машины, любовно отряхнул с ее капота прилипшие иголки и перешел к делу:

— Капитан Коновалов меня зовут, из МУРа я, поговорить бы.

— Из МУРа? — присвистнул охранник. — Чегой-то? Москва вроде далеко…

— Москва, милый, всегда близко. Во-он, посмотри, — Василий большим пальцем указал себе за спину, — видишь, Кремль торчит? То-то.

Охранник и егерь послушно посмотрели в указанном направлении, Кремля, правда, не разглядели, но подобрались, посерьезнели и тон изменили.

— Охотиться к нам? — почти гостеприимно спросил егерь.

— В каком-то смысле, — кивнул Василий.

К командировке в Красногорский край муровское руководство отнеслось резко отрицательно, и старшему оперуполномоченному Коновалову пришлось выдержать несколько тяжелых баталий с начальниками разных уровней. И врать пришлось напропалую. Истинные мотивы командировки решено было скрыть по самой банальной причине — Василий опасался утечки информации. Как любил выражаться Гоша: «Что знает начальство, то знают все». Успех операции напрямую зависел, во-первых, от внезапности и, во-вторых, от секретности миссии Василия в Красногорском крае.

Дело в том, что в сейфе Григорчук сыщики обнаружили несколько папок с чрезвычайно интересным материалом — тем самым интимным компроматом на известнейших людей. К каждой папке прилагалась видеокассета, наглядно подтверждающая тот отрадный факт, что Биллу Клинтону до наших политиков еще расти и расти. Проблема состояла в том, что весь этот интереснейший для чтения и просмотра материал был уже отработан. То есть подробности тайной личной жизни каждого из политиков, дела которых хранились в сейфе у Григорчук, уже были описаны Резвушкиной и опубликованы в «Секс-моде». Ничего нового, того, что еще не нашло своего отражения на страницах журнала, в сейфе не оказалось.

Сыщики пришли к выводу, что некто, укравший ключи у мертвой Григорчук и посетивший ее квартиру в ночь убийства, ушел оттуда не с пустыми руками и унес «свою» папку.

Сделать это было проще простого, потому что педантичная Григорчук строго и скрупулезно систематизировала свой гадкий материал — каждой жертве отводилась отдельная папка, так что похитителю не пришлось долго возиться и перебирать весь архив. Тем более что на каждой лапке крупным детским почерком была написана фамилия «героя». Удобно? Очень. Но именно кажущаяся легкость задачи подвела похитителя. Потому что, кроме папок, в сейфе обнаружился любопытный конвертик, в котором хранились фотографии девушек. А на обороте каждой фотографии стоял порядковый номер — 1, 2, 3 и так далее. Зацепка, так взбодрившая сыщиков, заключалась в том, что папок было 7, а фотографий — 9. Папки, кстати, тоже имели порядковые номера, и Василий предположил, что «номер» девушки соответствует «номеру» жертвы.

— Иратов и Трошкин! — кричал Василий. — Чтоб я сдох, так и есть! Два сапога пара. Они давно спелись, и Григорчук придушили сообща. Вот банда! Надо ехать в их логово, в их милый Красногорский край, где они в последние годы дневали и ночевали. Главным образом, конечно, ночевали.

— Неувязочка, капитан, — попробовал возразить Гоша. — Они же, судя по всему, будут противниками на губернаторских выборах. Враги, можно сказать.

— Дешевый трюк! Рассчитанный на идиотов. — Василий выразительно посмотрел на Гошу. — Сейчас они делают вид, что враги, а накануне выборов кто-то снимет свою кандидатуру и призовет своих избирателей голосовать за другого. А сейчас им выгодно, чтобы мы считали их противниками.

— Отыскать девушку по фотографии — задача практически невыполнимая, — вздохнул Гоша.

— Если не знаешь, где искать. А я знаю где, — похвастался Василий. — Потому-то я столько крови пролил, выбивая себе командировку в Красногорский край.

— Тебя не смущает, — ехидно спросил Леонид, — что территория края равна двум Франциям?

— Территория большая, а вот злачных мест, любимых тамошней политической элитой, раз-два и обчелся, — пояснил Василий.

Все согласились — содержимое папок свидетельствовало о том, что Григорчук предпочитала «разоблачать» сильных мира сего в традиционных местах отдыха элиты: в пансионатах, банях, санаториях и тому подобное.

— Кстати, разумный подход, — похвалил покойницу Гоша. — В таких местах любая девушка имеет шанс втереться в доверие к мужику и подготовить помещение для романтического свидания. Я имею в виду, натыкать туда «жучков» и видеокамер.

Василий надеялся на то, что в вышеназванные пансионаты и дома отдыха не пускают кого попало и, как минимум, спрашивают паспорт. Значит, личность неизвестных красавиц под номерами 8–9 удастся установить.

— Если паспорт не поддельный, — хмыкнул Леонид.

— И если мы правильно грешим на Иратова и Трошкина, — подхватил Гоша.

— Больше-то не на кого, — огрызнулся Василий. — Вряд ли Григорчук записывала на пленку любовные утехи Симкиной. При всем моем уважении к Элеоноре Генриховне.

Сложнее оказалось с деньгами. Проект под рабочим названием «Интрижки фигурантов И. и Т.» требовал расходов, но ни у самого Василия, ни у Сани, ни у Леонида денег не было. И вот тут невиданную широту души проявила Дуня — она легко и непринужденно вручила капитану Коновалову конверт с тысячей долларов.

— Мне ж с вами век не расплатиться, — потупился Василий, цепко хватая конверт.

— Я вас умоляю, — отмахнулась Дуня. — Какие пустяки. Не морочьте себе голову, капитан, я неплохо зарабатываю и вполне могу позволить себе истратить столь незначительную сумму на наше мероприятие. К тому же я — лицо заинтересованное. К тому же я перед вами виновата — слишком поздно призналась, что залезала в квартиру Григорчук. Короче, берите деньги, и мы в расчете.

…Русский народ поговорить любит, особенно под хорошую закуску, а закуски, как и всего остального, у Василия был полный багажник (спасибо, Дуня). Уже через час после приезда в охотничьи угодья Василий, Лексеич и Фомич сидели в пристройке под названием «егерьская», пили чай с водкой и мило обсуждали нравы современных политиков.

Фотографии Иратова и Трошкина валялись на столе, засыпанные крошками.

— Этот, — Фомич ткнул пальцем в глаз Иратову, — птицу уважает. Уток по десятку за раз бьет. А этот, — тычок в нос Трошкину, — все больше фортит, а охотник из него неважный.

— А после охоты? Вечером? — Василий подлил мужикам московской водки. — Культурная, я имею в виду, программа.

— Все культурно, — закивал Фомич. — Очень культурно. Баня, угощение.

— А девочки?

— А как же? — обиделся Фомич. — У нас все на уровне.

— Вы девочек поставляете или сами привозят?

— Так ведь всяко бывает. И со своими, помню, приезжали, и наших привечали.

— А ваших кто привозит? — Василий опять наполнил рюмки.

— А чего их привозить-то? — удивился Лексеич. — Сами приходят. Из Краснова девки и из Устинова.

— Но вы их проверяете? — строго спросил Василий. — На предмет оружия или еще чего?

— А как же! Эт обязательно, — крякнул Лексеич. — Мы дисциплину знаем. Только чего их проверять-то? Девки свои, с малолетства нам знакомые, откуда им оружие-то взять? Немцев здесь в войну не было, не дошли, так что ищи — не ищи, все одно не найдешь.

— Только свои?

Егерь с охранником переглянулись, помялись, и Лексеич признался:

— Была одна чужая. Пожалели мы ее. Анжела ее звали. Пришла, попросила: «Дайте, дяденьки, на дорогу заработать». Все, говорит, украли у ней, деньги, документы. Беда.

— Вот так и попросилась — гостей развлекать? — удивился Василий.

— Нет! — Фомич хитро погрозил пальцем. — Нет. Говорит, убраться в номерах или сготовить. Горничной попросилась. А уж про то, что ты сказал, — это они уже потом сами сговорились. Дело-то понятное.

— С этим? — Василий ткнул в фотографию Трошкина.

— Кто ж их разберет? — пожал плечами Фомич. — Мы ж их до коек не провожаем. Вообще-то этот, — Фомич аккуратно взял за краешек фотографию Трошкина, — он нашу Зину уважает. Как приедет: «Где Зина?» Нравится она ему. Но и другие бывали у него. Бывали, точно.

Василий жестом факира извлек из кармана фотографию девушек номер 8 и 9.

— Есть она здесь, Зина ваша?

Лексеич нацепил на нос круглые очки, глянул и хитро подмигнул Василию:

— Чтой-то ты играешь с нами, парень.

— Почему? — Василий скорчил простецкую рожу. — Я ж весь как на ладони, мужики.

— Это Анжела, — Лексеич показал на восьмую фотографию. — Она самая. А другая — не знаю кто, не наша. А ты чего-то крутишь.

— Анжела? Не Зина? Да ну? Жаль. — Василий действительно опечалился. — А где же Зина?

— В деревне, где ж еще?

В деревню Красново Василий выехал уже затемно. Правда, дорога заняла всего двадцать минут. Зина жила в третьем от края доме. Василий постучал в окно, и тут же на крыльцо выскочила упитанная румяная девица в кожаных штанах и обтягивающей кислотного оранжевого цвета майке.

— Здравствуй, Зина, — ласково сказал Василий. — Здравствуй, подружка. Как дела?

— О-ой, не нада токо, — лениво потянулась девица. — Я тя не знаю, не гони.

— Ну, так дурацкое дело нехитрое, давай знакомиться, — улыбнулся Василий.

Зина критически оглядела «шестерку» и решительно помотала головой:

— Не, не буду.

— Что так? Не нравлюсь? — не столько обиделся, сколько развеселился Василий.

— Нравлюсь, не нравлюсь — ты прям как девушка. Какая разница? Мы ж не на смотринах. Я ж не мужа выбираю, — удивилась Зина.

— А ты посмотри, посмотри повнимательнее. Вдруг я тебе в мужья сгожусь? — кокетливо предложил Василий.

— Не, не хочу, — помотала головой Зина. — Молодая я еще — замуж идти.

— Ладно, — легко согласился Василий, — не хочешь — не ходи. Меня к тебе мой друг прислал — Саша Трошкин, помнишь такого? Поезжай, говорит, к Зине, лучшей девушки на всем свете не сыщешь.

Зине слова Василия очень понравились. Она довольно улыбнулась, повела бюстом, но быстро спохватилась:

— А тачка почему у тебя такая?

— Какая? — насмешливо уточнил Василий.

— Какая-какая! Плохая! — просто объяснила Зина. — Серьезные люди на таких не ездят.

— Ишь ты! Все ты знаешь. — Василий вздохнул. — Машина у меня такая, Зина, случайно. Сломался мой любимый белый «Мерседес», ласточка моя быстроходная. Пришлось взять первую попавшуюся. Но мой тебе, Зина, совет — не суди о людях по машине.

— А по чему ж судить-то? — удивилась Зина.

Василий не нашелся, что ответить. Сказать: по одежке? Но одеждой старший оперуполномоченный тоже вряд ли мог похвастаться — старые джинсы, свитер, кроссовки. По уму? Так по уму провожать положено.

— Давай так договоримся, — нашел, наконец, Василий компромиссный вариант. — Сейчас ты меня просто чаем напоишь, а завтра я заберу «Мерседес» из ремонта и приеду за тобой уже как положено, как тебе нравится. Идет?

— Идет, — легко согласилась Зина. — Заходи.

Через два часа капитан Коновалов, очень довольный беседой, выехал из деревни Красново. Печальная Зина стояла на крыльце и махала рукой.

— А ты про замуж — серьезно говорил? — спросила она на прощание.

— Абсолютно. Но только тогда, когда «Мерседес» починю, — заверил ее Василий.

О своем «друге» Саше Трошкине он узнал много интересного. Но, главное, откровения Зины очень хорошо записались на диктофон, так что у капитана Коновалова появлялось замечательное пространство для маневра.

«Берегись, Трошкин! — мстительно думал он. — Я тебе дам к Сане приставать!»

На прощание Василий показал Зине фотографии Иратова, Анжелы и неопознанной сторожами девушки. Зина последнюю, впрочем, тоже видела впервые, зато Иратова и Анжелу вспомнила. Об Иратове она отозвалась с уважением и теплотой: «Интересный серьезный мужчина, друг Саши», а вот Анжелу Зина не полюбила.

— Шлюха! — убеждала она Василия. — Липучка. Так ко всем и лезла, ни стыда, ни совести. И к Саше клеилась, представляешь?

Василия очень позабавил праведный гнев моралистки Зины.

Но кто же все-таки рылся в сейфе Григорчук? Вадим Сергеевич или Александр Дмитриевич?

Глава 21

АЛЕКСАНДРА

В успех задуманного предприятия верилось слабо: все-таки Иратов — крупный политик, тертый калач, закаленный боец и все такое, а я, наоборот, мелкая сошка, легкомысленная девица, серая лошадка. Но, с другой стороны, многочисленные неприятности, свалившиеся на человека, делают его мягче, податливей, на это и расчет. Роль беспринципной перебежчицы далась мне, на удивление, легко и доставила немало положительных эмоций. Для начала я заехала в фонд «Демократия» и побеседовала с секретаршей Трошкина.

— Дорогая Марина, — сказала я торжественно и печально, — позвольте через вас кое-что передать вашему начальнику.

— Конечно-конечно, — ласково откликнулась секретарша.

Я положила ей на стол конверт с двумя тысячами долларов — авансом за книгу, слегка увядший букет желтых роз и пропуск в здание фонда. Мне кажется, выглядела я при этом чудесно — грациозно и тихо, как вода в озере в безветренный день.

— Передайте, пожалуйста, Александру Дмитриевичу, — с милой улыбкой сказала я, — что он мне глубоко неприятен, в особенности как мужчина. Благодарю вас, всего доброго.

У Марины от изумления пропал дар речи.

— Не забудете? — обернулась я от двери. — В особенности как мужчина. Ну, очень противный. Ручки ма-аленькие, глазки ма-ленькие, тьфу что за гадость.

Утешившись таким образом, а также наверняка предельно заинтриговав любимую секретаршу Трошкина, я отправилась к Иратову. В дороге я со сладким замиранием сердца представляла себе, как Марина будет докладывать начальнику о моем демарше, какие выберет слова, чтобы сообщить о его чрезмерной противности. Ух! Веселая жизнь пошла. Не сомневаюсь, что Марина не станет щадить Трошкина и скажет даже больше, чем я просила.

Далее, по плану, придуманному Васей, предстояло максимально настроить Иратова против Трошкина. Если они сообщники и оба замешаны в убийстве, то они должны защищать и выгораживать друг друга.

— Далее, — инструктировал меня Вася, — предлагай ему поймать Трошкина на аморалке. Типа, «я поняла, что он — не ангел, потому как ко мне приставал как зарезанный. Хорошо бы найти следы его грехов и показать народу». Интересно, что скажет твой Иратов.

— Мой?!

— А я, что ли, ему алиби организовывал?

Переговоры с Иратовым прошли на высоком эмоциональном уровне, но ни на сантиметр не приблизили меня к разгадке. Он принял меня с распростертыми объятиями, внимательно выслушал все доводы, часть из которых попытался опровергнуть, но вяло, неубедительно. В конечном итоге Вадим Сергеевич вынужден был признать, что его добрый друг Саша Трошкин — предатель и иуда, что, впрочем, одно и то же.

— Итак, — подвела я черту, — теперь вы все знаете, а значит, не так уязвимы, как раньше. Вот, собственно, и все.

Я сделала вид, что собираюсь откланяться.

— Вы уходите? — удивился Иратов.

— Конечно, — в свою очередь удивилась я. — Больше мне ничего не известно.

Упитанная тень Васи Коновалова витала над моей головой.

— Он тебя не отпустит, помяни мое слово, — внушал мне Вася каких-то два часа назад.

— Почему? — Ментовская логика часто ставила меня в тупик.

— Потому что этим ребятам везде мерещится подстава. Потому что в их гнилом политическом мире положено не верить никому. И тебе он не должен верить. С чего бы? На его глазах Трошкин к тебе клеится, дает деньги, целует ручки, а ты, не дрогнув, сдаешь ему этого самого Трошкина с потрохами. Подозрительно? Я бы на его месте решил, что ты ведешь двойную игру. А значит, он должен предпринять контрмеры — сделать вид, что верит, чтобы потом использовать тебя как сливной бачок.

— Спасибо! — с чувством поблагодарила я.

— Не за что. — Вася почесал пузо. — Иратов не должен тебя отпускать. Он должен вцепиться в тебя зубами и начать сплавлять тебе дезинформацию.

Теперь я опасливо смотрела на Иратова, трусливо ожидая, когда он покажет зубы и вцепится в меня.

— Не уходите, — попросил он. — Вы не можете вот так просто взять и уйти.

— Но… — Я скромно потупилась. — Вообще-то у меня дела. Да и зачем я вам?

— Для того чтобы было с кем посоветоваться. — Иратов смотрел на меня не мигая.

— И что же я могу вам посоветовать?

— Как мне быть. Что мне делать. Как вести себя с Трошкиным.

Я пожала плечами:

— По-моему, это и так понятно. Придумывать побольше контрпропагандистских акций против Трошкина, играть на опережение, стараться выбить его из седла еще до начала активной предвыборной кампании. Вы и сами все прекрасно знаете.

— Да. Основные приемчики знаю, — согласился Иратов. — Но здесь ситуация особая — Саша Трошкин в недавнем прошлом был моим другом. Мы сто лет знакомы. Мы все друг про друга знаем.

— И что? — удивилась я. — Что это меняет? Он вас предал, и, значит, у вас есть полное моральное право на боевые действия. Не хотите участвовать в расправе самолично — наймите бойцов невидимого фронта. Пусть на него сыплются удары не от вашего имени и без привязки к людям вашего штаба, а неизвестно откуда. Он, само собой, начнет нервничать, искать, откуда ветер дует. Это не лучшее состояние души, поверьте. Вспомните, как вы кисли вчера, когда не знали, кто против вас играет.

— Не упрощайте Сашу, — возразил Иратов. — Он, конечно, догадается, что кампанию против него организовал я, больше некому. Мы же — основные конкуренты на выборах.

— И что? — Я действительно не понимала, куда Иратов клонит. — Догадается, допустим, и что?

— И начнет войну против меня.

— Он уже начал, вы не почувствовали? Причем начал с запрещенных приемов. Он вам могилу роет, а вы хотите стоять со смиренной улыбкой на краю и рассуждать о благородстве? Он хотел, чтобы вас заподозрили в убийстве. Он, вполне возможно, сам убийца.

— Он сорвал мне визит президента, — обиженно сказал Иратов. — И переманил моего пресс-секретаря.

— Вот видите! — торжествуя, воскликнула я. — От такого человека можно ждать чего угодно! Вы не нападаете, вы защищаетесь, потому что вас загнали в пятый угол и не оставили путей к отступлению!

— В принципе да, — с мукой в голосе промямлил Иратов. — Хотя…

— Никаких «хотя», — отрезала я.

— В одной умной книжке написано: если тебя ударили по одной щеке — подставь другую, — грустно и невпопад сказал Иратов.

— Это очень старая книжка, — махнула рукой я. — Многие ее читали, и ни к чему хорошему это не привело. К тому же вас не просто шлепнули по лицу, а пытались уничтожить. Почувствуйте разницу. И хватит притворяться умирающим лебедем, вы ведь тоже акула из политического пруда. О народе подумайте, в конце концов. Вы вообще-то знаете, как живет народ?

— Что? — Иратов с удивлением уставился на меня. — В каком смысле?

По-видимому, мысли о народе показались ему сейчас крайне несвоевременными.

— В прямом. Попробуйте отъехать от столицы вашего Красногорского края на двести километров и попросите в станционном буфете чашку кофе «капуччино». И обязательно добавьте: «Только без корицы, пожалуйста». А потом внимательно посмотрите в глаза буфетчице. Позже, когда она придет в себя, вы сможете объяснить ей, что такое «капуччино» и почему его посыпают корицей.

— Вы возлагаете на меня слишком большие надежды, — вздохнул Иратов. — Боюсь, названный вами продукт в станционных буфетах не появится еще долго.

— А вы постарайтесь. Народ ждет, народ кофе хочет.

— Вы думаете — народ ждет именно этого?

— И этого, и того, и всякого. Работать надо, Вадим Сергеевич, а не сидеть пригорюнившись.

— Да, вы правы, — сдался Иратов. — Видит бог, я очень не хотел использовать запрещенные приемы.

Я опять пожала плечами — что ты здесь дурака валяешь? Хочешь остаться в белом фраке — снимай свою кандидатуру, не участвуй в выборах. Иратов правильно понял мой жест:

— Да, сдаваться я не намерен. Но с какой стороны зацепить Трошкина — вот вопрос.

— Например, — задумчиво сказала я, — со стороны личной жизни. Запутанная, безнравственная, полная ярких, но досадных эпизодов. Сделать ее достоянием общественности — вот ваша задача.

— Но… — Иратов замялся. — Подобные обвинения требуют доказательств.

— Конечно. Попробуем найти свидетелей его нравственного падения и уговорим их или купим. Кошелек у вас с собой? Вот и отлично. Пусть Трошкин доказывает, что он не верблюд.

Подлые планы политического уничтожения Трошкина как политика мы обсуждали еще целый час. К концу, разговора Иратов совсем загрустил.

— Вот она — двойственность человеческой натуры, — сказал он мне на прощанье, — мне жалко Трошкина, сил нет, как жалко, но, боюсь, никуда не деться, придется нападать.

— Не путайте человеческую натуру, — назидательно поправила его я, — с натурой политика. Вещи принципиально разные.

— Ну что-то человеческое в нас все-таки осталось, — жалобно улыбнулся Иратов. — Должно было остаться.

— Поживем — увидим. Главное, чтобы народ дожил до вокзального «капуччино». А остальное приложится. — Я крепко пожала ему руку и умчалась, пообещав не пропадать надолго.

Следующим пунктом нашей программы шла Дуня. За последние два дня она пришла в себя, перестала трястись и бояться каждого шороха и смогла восстановить часть прежнего бойцовского духа. Во всяком случае, напор и натиск бросались в глаза.

— Готово? — требовательно спросила она, распахнув дверь.

— Практически, — кивнула я, — а у тебя?

— Я пока сварю кофе, а ты — читай. — Дуня шмякнула на стол пачку бумаги.

О-о! Дуня написала прекрасный текст. Читая, я довольно хрюкала, чмокала и временами хлопала в ладоши, а Дуня тихо млела, возясь с кофеваркой.

— Гениально! — искренне сказала я. — Просто блеск!

Главным достоинством Дуниного текста была его достоверность. Она прочувствованно изложила версию о том, что гибель «нашей замечательной коллеги, талантливой журналистки Светланы Григорчук» есть не что иное, как попытка заткнуть рот свободе слова. Убийца действовал впопыхах, он торопился и сильно рисковал, потому что трудно представить себе более неудобное место для совершения преступления, чем пансионат Управления делами Президента. Куда же он так торопился? Ответ очевиден — он боялся разоблачения, панически боялся. Дуня предлагала задуматься над тем, какой компрометирующей информацией могла обладать Светлана Григорчук. «В последнее время, — писала Дуня, — Светлана всецело сконцентрировалась на так называемом «проекте Резвушкиной». Она придумала этот проект, она его курировала в «Секс-моде», и многие считали, что она и есть Резвушкина». Далее Дуня очень ехидно высмеивала подобное предположение, ссылалась на какие-то откровенные разговоры с Григорчук, в которых Светлана якобы рассказывала ей о том, как она познакомилась с Резвушкиной и как уговорила ее поработать на «Секс-моду».

«Убийца не слишком умен, — писала Дуня, — и заплатит за свою глупость. Он спасал свою репутацию, он полагал, что его имидж дороже человеческой жизни. А в результате он окажется в тюремной камере. Стоит только объявиться Резвушкиной и сообщить следствию, о ком она готовила следующий материал, и круг подозреваемых сузится до предела».

— Статья выходит завтра, — с тихим торжеством сказала Дуня. — Так что готовься. Начинается сезон охоты на тебя.

— Скорее на тебя, — сказала я. — Меня еще надо вычислить и выследить, так что пара спокойных дней в запасе есть.

— Не думаю, — мрачно возразила Дуня. — Ой, не думаю.

— Ладно, не запугивай меня, я сама боюсь.

— Мне к Трошкину идти завтра? — храбро спросила Дуня. — Или как?

— Завтра. Утром сфотографируем проститутку Зину, ты возьмешь карточку в зубы — и к Трошкину. Только осторожненько.

— Не запугивай, — передразнила меня Дуня, но закончила воинственно: — Пусть они нас боятся.

Глава 22

ТРОШКИН

Александр Дмитриевич Трошкин пребывал в глубочайшем недоумении. События последних двух дней настолько выбили его из колеи, что даже четкие и давно утвержденные планы, составленные аналитиками фонда «Наша демократия», казались ему полным абсурдом. Хотелось сказать: «Ребята, мне бы ваши проблемы. О чем вы думаете, когда такие дела творятся?» Все, все происходящее походило на бред воспаленного воображения, и Трошкин изо всех сил старался успокоиться и собрать воедино треснувшую и рассыпавшуюся на мелкие осколки картину жизни.

Первый удар ему нанесла девушка Саша, и Трошкин до сих пор не понимал — за что? Ее дурацкий демарш, ее слова о том, как он ей неприятен, выглядели так же оскорбительно, как и нелепо. Допустим, он ей действительно неприятен, хотя… Трошкин с большим трудом представлял, как это он может быть кому-то неприятен. Но — допустим. Зачем говорить-то об этом? Мы — интеллигентные люди, умеем есть вилкой и моем руки после посещения уборной. Зачем же нарываться?

Саша не производила впечатления вздорной девицы, склонной к внезапным истерикам. А это значит, что она специально устроила концерт, пытаясь спровоцировать Трошкина. На что? Он не знал ответа.

Еще более странным оказалось поведение Иратова. Когда вчера Трошкин дал официальное согласие на участие в выборах губернатора Красногорского края, он ждал от Иратова чего угодно — криков, проклятий, гордого молчания — всего, кроме дружеского расположения. Вместо этого Иратов позвонил ему в фонд и самым ласковым тоном поздравил с принятием правильного и своевременного решения.

— Рад за тебя, Сашуня, — тепло сказал Иратов, — ты молодец. И мне приятно, что мы с тобой опять вместе, опять рядом, на одном, так сказать, электоральном поле.

В словах Иратова Трошкину почудилась издевка, и он ответил почти с угрозой:

— Ты мне еще помощь предложи!

— И предложу, — с готовностью отозвался Иратов. — Ведь ты — мой друг. Как ты думаешь, не объединить ли нам свои усилия?

— Объединить?! — У Трошкина мелькнуло подозрение, что Иратов помешался от обилия неприятностей. — А ты в курсе, Вадим, что место губернатора — всего одно. Как делить-то будем, если путем объединенных усилий оба дойдем до цели?

— Да уж не подеремся, поделим по-честному, — беспечно ответил Иратов. — Кстати, читал твою статью в «Вечернем курьере». Замечательно! Большая творческая удача.

— Мою?

— Да, про тебя. Очень хорошая статья, правда. Про то, что у меня шансов нет, а у тебя — четыре козырных туза.

— Я ее не писал, — возмутился Трошкин. — С чего ты взял?

— Конечно, не писал, ты только диктовал. Звони, не пропадай.

А еще через час в кабинет Трошкина с понурым видом протиснулся сотрудник из отдела по связям с прессой и, помявшись, повздыхав и поерзав, положил ему на стол два печатных издания: свежие номера еженедельника «Политика» и журнальчика «Секс-мода»:

— Вот, Александр Дмитриевич, тут… Посмотрите. Мы готовы подключиться.

В «Политике» под рубрикой «Журналистское расследование» помещалась большая статья Дуни Квадратной, посвященная гибели Григорчук. Квадратная излагала свою версию убийства, и Трошкин прочитал статью с большим интересом. Молодой сотрудник пожирал его глазами, но ни один мускул на лице президента фонда не дрогнул. А вот публикация в «Секс-моде» вывела Трошкина из душевного равновесия.

На обложке, над названием журнала, крупным шрифтом было набрано:

«Резвушкина возвращается». И пониже, чуть помельче: «Новые откровения веселой блудницы. Читайте в одном из ближайших номеров о ее романах с известным политологом, президентом фонда «Наша демократия» Александром Трошкиным и кандидатом в губернаторы Красногорского края Вадимом Иратовым».

— Этого не может быть… — только и мог сказать Трошкин.

— Но… вот написано же, — тупо возразил сотрудник из отдела связей с прессой. Вероятно, его вера в печатное слово граничила со слабоумием.

— Ничего не было! — заорал Трошкин. — Я-то знаю!

— Мы готовы подключиться, — резво отрапортовал сотрудник. — Что прикажете предпринять?

А что тут предпримешь? Звонить Норе Симкиной? Но она всегда его терпеть не могла и рассчитывать на ее благодеяния не приходится.

— Идите пока, — отослал он подчиненного. — Я сам займусь… этим грязным делом.

Трошкин открыл электронную записную книжку и уперся указательным пальцем в клавишу перевертывания страниц. «Кто?.. Кто?.. Кто?..» — судорожно прикидывал он, глядя на бегущие по экранчику имена и фамилии знакомых. Кто может повлиять на Нору? Кто может остановить выход статьи? Стоп! Трошкин вдруг опомнился. Чего, собственно, он так испугался? Резвушкину придумала Светка. Предположить, что Светка собирала на него компромат, можно, это вполне в ее стиле, но… Она бы не сдержалась и устроила ему сумасшедший дом, если бы узнала о его измене. А Светка последние два месяца была сама кротость и безмятежность. А значит… значит, Нора Симкина блефует, и нет у нее никакой другой Резвушкиной. Пусть статья выходит, а уж он сделает из нее роскошный предвыборный скандал с обращением в суд за защитой чести и достоинства, с обвинениями старой хрычовки Симкиной в клевете и в попытке сорвать его предвыборную кампанию. Уж он порезвится не хуже Резвушкиной, извините за каламбур.

Трошкин перевел дух, расслабленно откинулся в кресле и, закинув голову назад, расхохотался. В таком положении и застала его Марина.

— Вспомнил анекдот? — поинтересовалась она.

— Вроде того, — усмехнулся Трошкин.

— Там к тебе… — Марина задумалась, подыскивая правильные слова для характеристики посетительницы. — Такая… такая… ужас, в общем.

— Но не ужас-ужас?

— Пожалуй, ужас-ужас, — сказала Марина. — Пригласить?

— Давай. Мы люди храбрые.

В кабинет Трошкина, печатая шаг и громко сопя, вошла Дуня Квадратная.

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич, — сказала она. — А вот и я.

Сказано это было таким тоном, каким обычно оповещают о своем прибытии очень долгожданные и очень желанные гости. Дед Мороз с подарками, например. Или любимый сын, вернувшийся из армии. И Трошкину опять стало смешно — Дуня в принципе не могла никого порадовать своим появлением. Испугать, насмешить, довести до истерики — да, но никак не обрадовать.

— Чем обязан? — спросил Трошкин, улыбаясь. — Насколько я знаю, не в ваших правилах навещать тех, над кем вы занесли карающий меч свободы слова.

— Почему вы решили, что я что-то над вами занесла? — удивилась Дуня.

— Ну не сейчас, так потом. Я лично не сомневаюсь, что при вашей энергии и любви к людям вы доберетесь до каждого из нас, и, соответственно, мы все являемся либо реальными, либо потенциальными вашими жертвами.

Или я не прав?

— Правы. — Дуня с любопытством огляделась. — Вы не предложите даме присесть?

Даме? Трошкин с трудом сдержал смех, настолько не подходило Дуне Квадратной определение «дама».

— Да, да, конечно. — Трошкин вскочил, подвинул гостье кресло.

— Вы правы, — продолжила Дуня, плюхаясь в кресло. — До всех доберусь, всех на чистую воду выведу.

— Вот! — торжествующе кивнул Трошкин. — И я о том же.

— Но для вас могу сделать исключение, — ласково улыбнулась Дуня.

— Благодарю. — Трошкин картинно воздел руки к потолку. — О благодарю. За что же такая милость?

— Тыщ, думаю, за двадцать долларов, — глядя на него немигающим взором, ответила Дуня. — И предупреждаю — торг здесь неуместен.

— Не понял. — Трошкин перестал улыбаться. — Вы предлагаете заплатить вам за то, чтобы вы ничего обо мне не писали? Правильно я понял?

— Да, правильно, — кивнула Дуня. — Я всегда говорила, что вы хотя и негодяй, но умный.

— Забавное предложение, — мрачно усмехнулся Трошкин. — Не ожидал.

— Тем приятнее вам должно быть.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Приятно, когда пятки чешут, а когда деньги требуют…

— Не требуют, — возмутилась Дуня. — Хотите — платите, не хотите — не надо. Что касается пяток… Когда о вас не выходит гадостный материал, тоже приятно.

— Знаете что, уважаемая Дуня, — сказал Трошкин, — журналистов много, и если каждому платить такие деньги за лояльность…

— Во-первых, каждому не надо платить именно ТАКИЕ деньги. Во-вторых, я — исключительный случай, равных мне нет, надеюсь, вы не будете возражать. И в-третьих, не за лояльность, а за молчание. Улавливаете разницу? За то, что я не буду придавать гласности факты, которые могут вас скомпрометировать.

— Так это шантаж? — уточнил Трошкин.

— Это сделка. Обыкновенная сделка. Золотого теленка читали? Ну вот. Я всем всегда говорила, что вы хотя и плохой, но очень начитанный человек.

— О каких фактах идет речь? — спросил Трошкин.

— Вот! — обрадовалась Дуня. — Уже деловой разговор. Речь может идти о разных фактах. Например, об этих.

И она положила на стол фотографию. Трошкин впился в нее взглядом и стремительно начал бледнеть.

— Откуда? — выдохнул он.

Дуня поморщилась:

— Не задавайте глупых вопросов, Александр Дмитриевич.

— Откуда? — Трошкин схватил фотографию и тут же, будто обжегшись, бросил ее на стол.

— От верблюда, — огрызнулась Дуня. — Согласитесь, я сделала вам интересное предложение. От него трудно отмахнуться. Рассказы вашей подружки Зины, подкрепленные соответствующими фотоматериалами…

— …фотоматериалами? — прохрипел Трошкин.

— Вот именно. Эти рассказы стоят гораздо дороже. Соглашайтесь, я прошу немного.

— Вы дадите мне время подумать? — тусклым полушепотом спросил Трошкин.

— Разумеется. — Дуня встала. — Спасибо за приятную беседу. Жду вашего звонка. Копите деньги. Не забывайте, что через вторник в «Секс-моде» должна выйти статья Резвушкиной о вас. Наверное, вы должны постараться, чтобы этого не произошло. Так что времени у нас немного. Всего хорошего.

— Резвушкиной? — Трошкин ловко схватил Дуню за полу пиджака. — При чем тут она?

Дуня посмотрела на него с глубочайшим презрением, как на полного идиота:

— Что вас так удивило? Сам факт ее существования? Или наше с ней сотрудничество?

— Сотрудничество, — сказал Трошкин, и голос его предательски дрогнул.

Марина заглянула в кабинет начальника сразу после ухода Дуни и испугалась:

— Что? Что случилось? Что с тобой?

— Срочно найди мне Семена, — мертвым голосом велел Трошкин. — И дай мне сигарету.

— Ты же не куришь… — попробовала возразить Марина, но, встретившись глазами с начальником, безропотно выскочила в приемную и тут же вернулась с пачкой «Мальборо». — Тебе прикурить?

Трошкин, все еще мертвенно-бледный, кивнул и трясущимися руками взял дымящуюся сигарету.

Адвокат ворвался в приемную через сорок минут. Марина, мученически закатив глаза, описала приход «кошмарной толстой бабы в мужской одежде с разноцветными волосами, стоящими дыбом» и последующую реакцию Трошкина.

— Квадратная, — понятливо кивнул адвокат. — Напугала чем-то. Сейчас разберемся.

Трошкин по-прежнему имел бледный вид, казалось, что он даже уменьшился в размере. Семена Марковича он поприветствовал словами: «Ну вот, началось…»

Над загадочным рассказом Трошкина адвокат думал довольно долго, и все это время политолог метался по кабинету и горько вздыхал.

— Что сказать? — изрек, наконец, адвокат. — Проделки Иратова, не иначе. Кто еще знал о твоих похождениях в охотничьих угодьях Красногорского края? К тому же вы частенько вместе туда наведывались, правда?

— Но ведь и я знаю о его похождениях! — заревел Трошкин. — И могу ответить ему тем же. Зачем ему нарываться?

— Да? Тем же? — Семен Маркович с сомнением покачал головой. — У тебя что, есть фотодокументы, показания очевидцев, откровения его подружек?

Трошкин резко прервал свой бег и повернулся к адвокату:

— У Светки есть. То есть были. Она мне намекала. Она наняла команду девок, которые собирали для нее интимный материал о тех, на кого она укажет.

— Лихо, — похвалил Семен Маркович.

— А сейчас, с появлением новой Резвушкиной, не знаю, что и думать.

— Свято место пусто не бывает. Идея-то хорошая, — сказал адвокат. — Был бы я предприимчивым человеком, так тоже подсуетился бы и объявил себя Резвушкиной. Чего проще? Да и отечественная история нас подталкивает к таким решениям — вспомни Лжедмитриев всяких. Нам надо выяснить вот что — новую Резвушкину специально для тебя возродили или просто кто-то вскочил в освободившуюся нишу.

— И как будем выяснять?

Семен Маркович опять задумался.

— Знаешь что, Саша, — сказал он наконец. — Думается мне, что клин клином — самый лучший вариант. Я займусь. Есть у меня на примете одна способная девчушка — несостоявшаяся актриска. А ты пока ищи свою Зину, ищи с собаками, вытрясай из нее все — на кого она работает, сама тебя сдала или ее кто-то разыскал и перевербовал.

— Где же я ее найду? — Трошкин развел руками. — В деревню Красново ехать?

— Тоже мне загадка, — усмехнулся адвокат. — Ни в какой деревне ее, понятно, нет. Она обретается где-то около Квадратной. Без сомнений.

Оставшись один, Трошкин постарался успокоиться, но тревога нарастала и страхи множились. Да, похоже, за всем стоит Иратов; да, похоже, они вычислили Зину и взяли ее в оборот; да, не исключено, что Квадратная каким-то загадочным образом спелась с Иратовым. Но делать-то что? Легко сказать — ищи Зину около Квадратной. Где оно — это «около»?

Впервые за много лет у Александра Дмитриевича Трошкина появилось противнейшее ощущение, что он начал проигрывать. Нет, не проиграл еще, но карта явно не его.

Глава 23

ВАСИЛИЙ

Старший оперуполномоченный Коновалов обрабатывал последнего фигуранта, про которого, точнее, про которую в суете и разъездах последних дней он совсем забыл. Ольга Алешина, так странно объявившаяся в «Роще» и так стремительно оттуда исчезнувшая, сейчас сидела напротив Василия и спокойно, как-то слишком спокойно отвечала на его вопросы.

— Собака? Вы приехали туда из-за собаки?

— Я приехала туда за ключами, — терпеливо повторила Ольга. — А из-за собаки я пробыла там недолго. Вас же больше всего интересовало, почему я не дождалась мужа? Почему я не искала его по всему пансионату? Потому что торопилась к собаке.

— И все же странно… — протянул Василий. — Странно. Тайком проникнуть в номер мужа…

— Нет, вы ошибаетесь. — Ольга улыбнулась, и старшему оперуполномоченному показалось, что она в душе подсмеивается над ним. — Тайком — это когда тебя никто не видит. А меня все видели. И ключ от номера мужа я попросила у администратора. От безвыходности. До этого я его искала, спрашивала у разных людей, где он может быть. Они вам подтвердят.

— Да? — Василий придвинул к себе протокол допроса, взял ручку. — У каких людей?

— Да откуда я знаю? Какие-то люди в ресторане. Я спросила: «Где бы найти Алешина?», а они заверили меня, что поиски могут оказаться долгими, потому что пансионат — огромный и затеряться в нем легко. Не знаю, что за люди.

— Ах, не знаете, — ехидно протянул Василий.

— Не знаю. А вы полагаете, что я должна была попросить их предъявить паспорта?

— Описать их, по крайней мере, вы в состоянии?

— Нет. В ресторане, знаете ли, царил полумрак, я торопилась и особо не присматривалась. И вообще у меня плохая зрительная память.

— Как у всех дизайнеров, — усмехнулся Василий.

— Я же не портретист, — сказала Ольга. — Вот интерьеры я запоминаю хорошо. Хотите набросаю вам план ресторана и холла пансионата?

— В другой раз. — Василий опять взялся за ручку. — Вы не заметили чего-нибудь странного в пансионате?

— Что вы называете странным? — уточнила Ольга.

— Настораживающего. Непонятного. Крик, стоны, бегущего человека.

— Нет. Криков не слышала, бегущих людей не видела, — покачала головой Ольга.

— А что видели?

Ольга устало провела рукой по лбу — ну что за тупой опер попался?

— Видела бесцельно бродящих нетрезвых людей. Ворону видела. Опознать вряд ли смогу, но описать — пожалуйста. Толстая такая, серо-черная.

— Ворону? — оживился Василий. — Где?

— Под балконом.

— Что вы делали на балконе?

— Ничего. Просто вышла на минутку.

— Вы только что говорили, что страшно торопились домой. И вот, оказавшись по соседству с номером, в котором произошло убийство, решили погулять по балкону.

— Я же не знала про столь опасное соседство. Вышла на секунду на балкон, сама не знаю почему. — Ольга по-прежнему была абсолютно спокойна.

— С балкона хорошо видна дверь в соседний номер. Там кто-нибудь был? — спросил Василий.

— У меня нет привычки заглядывать в чужие окна. — Ольга посмотрела на часы. — Мы еще долго будем беседовать?

— Столько, сколько потребуется, — грубовато ответил Василий.

— Понимаю, — опять улыбнулась Ольга. — А почему я вообще вас заинтересовала? Вы всерьез думаете, что я приехала в закрытый пансионат, чтобы убить совершенно незнакомого мне человека?

— Откуда я знаю, знакомы вы или нет? — пожал плечами Василий.

— Да, действительно, — согласилась Ольга. — Внимательно вас слушаю, господин следователь.

— С господином следователем вам еще предстоит встретиться, а я — оперуполномоченный, — поправил ее Василий.

— А-а! — Ольга виновато прижала руки к груди. — Это в корне меняет дело.

Василий сдался. Зацепить фигурантку не получалось, а терзать ее попусту не имело смысла.

— Идите. Давайте я подпишу пропуск.

После работы Василий поехал к Сане. Точнее, к Зине. Точнее, к Сане, но под прикрытием Зины. Еще в дороге, в поезде, выяснилось, что Зина категорически отказывается жить в Москве одна в съемной квартире. Саня предложила поселить Зину у себя, с этого-то все и началось. С одной стороны, у Василия появилась замечательная возможность наведываться к девушкам чуть ли не каждый день. Дней, впрочем, прошло всего два, но старший оперуполномоченный не пропустил ни одного. Он был у Сани вчера, ехал туда сегодня и собирался так же провести вечер завтра, послезавтра и так далее, пока Зина не уедет домой. С другой стороны, Зина упорно не давала капитану Коновалову насладиться обществом хозяйки дома и ухитрилась испортить отношения Василия и Сани.

Старший оперуполномоченный хорошо отдавал себе отчет в том, что не имел никакого права тащить Зину в Москву и тем более вешать ее на Саню. Более того, он не вполне понимал, зачем ему нужна красногорская проститутка. Тем более, как теперь ясно, к проекту «Резвушкина» Зина никакого отношения не имела. Но дело сделано, Зину Василий привез, теперь оставалось придумать, как воспользоваться ее присутствием и теми фактами ее биографии, которые были связаны с Трошкиным.

Выманить Зину удалось только с помощью лакомой для нее легенды. Василий уже в первые минуты знакомства с Зиной понял, что стать добровольным помощником милиции она пока морально не готова и бросать свой маленький, но довольно доходный бизнес на охотничьей базе не собирается. К тому же она очень уважала Трошкина, относилась к нему с нежностью и благодарностью: «Ой, Александр Дмитриевич так много для меня сделал. И не обижал меня никогда». Поэтому пришлось прибегнуть к хитрости. Василий наврал, что он — владелец крупного модельного агентства и давно ищет девушку, лицо которой должно стать символом известной французской косметической фирмы. Легенда слабенькая, не выдерживающая никакой критики, но Зина поверила. Она ни на секунду не усомнилась, что ее лицо достойно именно такого применения. В Москву она ехала знакомиться с французским представителем косметической фирмы, роль которого в ближайшие дни предстояло сыграть Леониду. По легенде, он улетел в Париж по делу срочно, но со дня на день должен был появиться.

Казалось бы, предвкушение всемирной известности и миллионных гонораров должно было подействовать на Зину успокаивающе, но нет, она попутно решила «поближе познакомиться с Василием», вполне резонно полагая, что теплые отношения с таким солидным человеком не помешают ее новому модельному бизнесу.

Василий от теплых отношений отбрыкивался, призывал Зину вести себя прилично и сдержанно, но она проявляла завидную настойчивость, и ничто не могло поколебать ее милого и понятного стремления отблагодарить благодетеля.

Проблемы сыпались одна за другой. Сначала все ломали голову, как удержать Зину дома и не выпустить на улицу. Саня придумала две страшные пугалки: одна, что милиция арестовывает всех, кто смеет появиться на улице без штампа в паспорте о прописке; вторая — в городе свирепствует эпидемия герписа В, подцепить который можно где угодно — в транспорте, на улице, в магазине.

— Бациллы, — пугала бедную девушку Саня, — просто в воздухе витают.

— И как же ты ходишь по улицам? — спрашивала Зина.

— А я прививку сделала, — хвасталась Саня.

Кто ж мог предположить, что Зина не ограничится домашним затворничеством, а начнет решительную борьбу за стерильность Саниной квартиры. Ладно бы, она только мыла полы и протирала мебель, но Зина к тому же расставляла повсюду баночки с хлоркой и, самое неприятное, закрывала все форточки: «Чтобы бациллы не залетали». Саня форточки открывала, хлорку выбрасывала, яростно доказывала, что до шестого этажа бациллы герписа В не долетают, потому что они толстые, тяжелые и с короткими крыльями, но Зина не сдавалась и баночки появлялись вновь.

Кроме того, она бесконечно приставала к Сане с разговорами о Василии:

— Надо, надо его порадовать. Мужчина он холостой, неухоженный, стремление к счастью в нем большое. Мне ж не трудно. И вообще он интересный. Я ему очень нравлюсь. Вишь, каждый вечер ко мне прибегает.

Саня, дождавшись ухода Зины в ванную, позвонила Василию и рассказала ему о том, какие конкретные виды имеет на него Зина.

— По-моему, она собралась за тебя замуж, — грустно сказала Саня. — Или, по крайней мере, набивается тебе в герл-френды.

— А что? — развеселился Василий. — Жена — фотомодель, такого у меня еще не было.

— Зря смеешься, дурак, — рассердилась Саня. — Она настроена серьезно.

— Санечка, девочка, ну что ты сердишься? — принялся подлизываться Василий. — Пусть надеется, нам только лучше. Или ты считаешь, что я должен прийти и сказать: «Оставь надежду, Зинаида! Будемте друзьями»?

— Нет, — сказала Саня. — Так говорить не надо. Но меня достали ее кошачьи концерты. Кстати, она уверяет, что ты в восторге от ее женских прелестей.

— Разумеется, я два дня убеждал ее, что искал девушку неземной красоты по всей России, и как только увидел ее, то чуть не сдох от восторга. Пережил… как ты мне говорила?

— Эстетический шок.

— Точно, его.

— А зачем ты сюда каждый вечер таскаешься? — спросила Саня.

Внятного ответа Василий придумать не смог, не говорить же: «Чтоб тебя повидать». Он наплел какую-то ерунду о том, что «ситуацию нужно держать под контролем, а важных свидетелей строго блюсти». Короче, Саня осталась недовольна.

Действительно, положение складывалось в высшей степени двусмысленное. Василий приезжал по вечерам к Сане и делал вид, что «работает» с Зиной. Зина, следуя выбранным курсом, приставала к Василию, используя доступные ей средства: как бы невзначай раз по сорок за вечер прижималась к старшему оперуполномоченному то бедром, то бюстом, щипала его, вытирала ему салфеткой «грязь на щечке». Острота зрения у Зины оказалась феноменальной, во всяком случае, она ухитрялась замечать «грязь» на лице Василия каждые полчаса.

— Ты бы не терся мордой об асфальт, когда к нам едешь, — посоветовала Саня, наблюдая в который уже раз, как Зина, поплевав на салфетку, яростно трет Василию щеку.

— Споткнулся, упал, очнулся — грязь, — пытался шутить Василий, но Саня менее всего была склонна к веселью. Правда, она делала вид, что все происходящее ее не касается и ничуть не трогает. А Василий делал вид, что ничего особенного и не происходит — так, нормальная рабочая обстановка. Искренно и естественно вела себя только Зина, и только ей вечерние визиты Василия доставлял и удовольствие.

— Васенька пришел! — вопила она, услышав звонок в дверь. — Дружочек мой!

Далее следовали пылкие объятия, и Василий, прижатый к стене пышным Зининым бюстом, испуганно подмигивал Сане, шепча Зине на ухо: «Ну хватит, хватит, перед хозяйкой неудобно».

— Ничего-ничего, целуйтесь, — с показным радушием предлагала Саня, и Зина тут же с визгом опять висла у Василия на шее.

Леонид не одобрял ежевечерних гостевых визитов старшего товарища.

— Ты допрыгаешься, — обещал он, — вы опять поссоритесь. Только-только что-то стало налаживаться, так ведь нет, снова нарываешься. Неужели не понятно, что Сане неприятны твои игрища с этой проституткой? На фига ты туда все время таскаешься?

Василий понимал, что Леонид прав. Но опять малодушно плелся «навестить девчонок», придумывая себе дурацкие оправдания.

Сегодня, когда он приехал, девушки пили чай.

— А что-нибудь к чаю? — попросил Василий. — Не умею пить пустую воду.

Саня мрачно помотала головой и ткнула пальцем в сушки с маком:

— Можешь сожрать все.

Зина же помчалась к холодильнику и достала из холодильника кастрюлю супа и сковородку с котлетами:

— Покушать, конечно, покушать надо. Сейчас враз сделаем.

— А водочки? — спросил Василий.

— Водки нет, — строго сказала Саня.

— Вот, — загрустил Василий, — никто меня здесь не ждет, никто к моему приходу не готовится. Самому все приходится делать, самому.

Он достал из сумки бутылку водки и торжественно водрузил ее в центр стола:

— Что бы вы без меня делали!

— Я не буду! — хмуро сказала Саня.

— А я выпью, — томно протянула Зина. — С хорошим-то человеком.

— И зря. Тебе надо лицо беречь, — строго сказала Саня.

— Так я ж ее пить буду, а не на лицо мазать, — возразила Зина.

— Ладно, вы пьянствуйте, а я пойду книжку почитаю, — встала Саня. — Приятного времяпрепровождения.

— Нет, — Василий схватил Саню за руку, — не уходи!

— А че, пусть идет, — обрадовалась Зина. — Если дела у человека… Или вот что, Сашка, пойди погуляй, а? Тебе можно, у тебя прививка.

— Точно. — Саня быстро скрылась в комнате и вскоре появилась с дорожной сумкой на плече. — Пойду воздухом подышу, а то у нас душно. Зиночка-умница, все форточки гвоздями забила и весь дом хлоркой засыпала.

— А сумка зачем? — спросил Василий, почуяв недоброе.

— А у меня там паспорт, — зло сказала Саня. — С пропиской.

— Иди, иди, — поторопила Зина и, не в силах дождаться Саниного ухода, подергала спиной, и полупрозрачная кофточка с глубоким декольте сползла с ее правого плеча аж до локтя.

— Я скоро уйду! — жалобно крикнул Василий вслед Сане. — Совсем скоро!

— Не думаю, — ответила Саня, не оборачиваясь. — Супчик, котлетки, водка. Какой воротила модельного бизнеса откажется от покупных котлет?

Саня позвонила, когда расстроенный Василий доедал третью тарелку супа, а Зина плескалась в ванной.

— Значит, так, — сказала она, — я переезжаю к Дуне. Понадоблюсь — звони туда. А ты поживи у меня. А лучше — забери ее к себе.

— Какая бы она ни была дура, но при виде моей квартиры у нее мелькнет смутная догадка, что я не тот, за кого себя выдаю, — сказал Василий свистящим шепотом. — Ты же помнишь, мы сказали, что у меня евроремонт.

— Ладно, оставайтесь, — мрачно согласилась Саня.

— Я не хочу! — крикнул Василий и добавил тихо: — Не хочу с ней жить и не буду.

— И я не хочу, — отрезала Саня и повесила трубку.

Страшно разочаровав Зину, Василий быстро с ней распрощался, сказав, что его срочно вызывают в агентство. К Дуне он не рискнул поехать, но, добравшись до дома, немедленно ей позвонил. Сначала Василий долго объяснял все Дуне, потом долго препирался с Саней, прикидывался обиженным и рассерженным. Он кричал, что это она, Саня, придумала интригу с Зиной и что по ее, Саниному, настоянию он, Василий, бросил все и поперся в Красногорский край за подружкой Трошкина.

В конце концов Саня предложила компромиссный вариант, на который Василий вынужден был согласиться. Саня пока поживет у Дуни, а к Зине переберется Санин приятель и коллега Сева Лунин.

Утром Василий вдруг ощутил острейшую потребность съездить в редакцию еженедельника «Политика», надеясь, что он встретит там Дуню и уговорит ее повлиять на Саню.

— Поеду, пожалуй, допрошу Алешина, — сказал Василий. — Давно пора.

— Зачем? — удивился Леонид. — У него же твердое алиби.

— Затем, — назидательно ответил Василий, — что он хорошо знает всех подозреваемых — и Трошкина, и Иратова, и Татьяну Ценз, и Элеонору Симкину. Незаменимый человек. К тому же жена у него странная. Да и сам он. Помнишь, как он вел себя в пансионате? Что-то слишком нервно для человека, имеющего твердое алиби.

Перед уходом Василий позвонил в следственное управление.

— Не составишь мне компанию? — предложил он Гоше. — Я еду к Алешину.

— Зачем? — удивился Гоша. — У него же алиби.

— Что вы все заладили? — разозлился Василий. — Тянет меня к нему.

— Нет, не поеду. Хотя… — Гоша замялся. — Ладно, через десять минут у моей проходной. Интуицией пренебрегать нельзя.

В «Политику» Гоша с Василием приехали в самый разгар рабочего дня. Василию опять не повезло — Дуни в редакции не оказалось. Зато главный редактор сидел на месте, и секретарша испуганно, мельком глянув на предъявленные ей «корочки», провела их в кабинет главного редактора. Реакция Алешина опять оказалась неадекватной.

— Что? — спросил он испуганно. — Что случилось? То есть — что привело вас ко мне?

— Разговор с вашей женой, — честно ответил Василий.

— Я так и знал! — воскликнул Алешин.

Сыщики переглянулись — а вот это уже интересно. Что он такого знал? Василий подобрался, как охотничья собака перед прыжком, и вцепился в жертву:

— Отлично! И что вы на это скажете?

— На что? — попытался дать задний ход Алешин.

— Не прикидывайтесь, — строго перебил его Василий. — Вы прекрасно все понимаете. Давайте не будем тратить время и сразу все проясним.

— Надеюсь, сам факт… — Алешин неожиданно смутился и даже покраснел, — сам факт… близости ни о чем не говорит?

— Да, вы правы, — ответил Василий, не имея ни малейшего понятия, о каком таком факте близости идет речь. — Но вы обязаны были рассказать.

— Да, наверное, — промямлил Алешин. — Тем более я не сомневался, что вы узнаете. Но поймите и меня…

Гоша с Василием опять недоуменно посмотрели друг на друга.

— Конечно, мы все узнали, — уверенно врал Василий. — Нам пришлось тратить время и силы на то, что вы могли и обязаны были нам сообщить.

— Да, я виноват, — промямлил Алешин.

— Ладно, — смягчился Василий. — Лучше поздно, чем никогда. Рассказывайте.

— Чего уж тут рассказывать. — Алешин опять залился краской. — Пьяные все, обстановка тоже способствует. Знаете, мы ведь — люди приличные и осторожные, но если уж расслабляемся, то идем вразнос. Вот и я… К тому же Света поссорилась с Сашей, ну, с Трошкиным, и сама на меня вешалась. В отместку, что ли. Вот так все и вышло.

— Что вышло? — уточнил Василий и тут же прикусил язык — так не спрашивают, когда все знают. Но Алешин промаха старшего оперуполномоченного не заметил.

— Зачем вы меня мучаете? — взмолился он. — Вы что, хотите, чтобы я рассказал вам обо всем в подробностях?

— Да, — жестко сказал Василий. — Хочу.

— Ну уж нет, — заартачился вдруг Алешин. — Какая вам разница, что у нас было и как?

— Хорошо, — пошел на попятный Василий, — пусть без подробностей. Расскажите, что сочтете нужным.

— Я пришел в номер Григорчук, — мрачно сказал Алешин, — и там по обоюдному согласию…

— Так вот вы о чем! — радостно и облегченно выдохнул Гоша.

— А вы о чем? — растерялся Алешин. — Я думал…

— Конечно, и мы об этом, — грозно глядя на Гошу, сказал Василий. — Но у нас возникли серьезные сомнения, по обоюдному ли согласию все произошло. На теле жертвы обнаружены следы насилия.

— О боже! — Алешин закрыл лицо руками. — Не надо. Конечно же, она сопротивлялась, когда ее душили. Но я ей не причинил никакого вреда. Ольга ведь рассказала вам, как все было.

— Что было? — Василий опять почувствовал себя полным идиотом.

— То! — зло выкрикнул Алешин. — То самое! Конечно, Оля на меня смертельно обижена, но она не могла сказать неправду. Никакого насилия не было и в помине. Во всяком случае с моей стороны. Скорее, можно говорить о некотором насилии со стороны Светы.

— А зачем вы рассказали о связи с Григорчук своей жене? — спросил Гоша. — Не для протокола, что называется, мне просто интересно. Я бы, например, не стал.

— И я не стал, — удивился Алешин. — Отпирался до последнего. Но тут уже ничего не поделаешь, она же все видела своими глазами. Чертовы балконы!

— Понятно. — Василий схватил Гошу под руку и потащил к двери. — Мы еще вернемся к нашему разговору. Но впредь, товарищ Алешин, убедительно прошу вас не утаивать от следствия никакой информации. Даже такого деликатного свойства.

— Когда впредь? — испуганно вскочил из-за стола Алешин.

— Когда окажетесь подозреваемым в убийстве! — крикнул Василий уже из коридора.

— С чего вы взяли, что я опять могу оказаться в такой ситуации? — закричал Алешин вслед сыщикам.

— При вашей сексуальной невоздержанности, — мрачно сказал Василий, заглядывая в кабинет, — таких ситуаций у вас будет немерено.

— Зачем ты вклинился? — зашипел Василий на Гошу, когда они отошли на приличное расстояние от приемной. — Зачем?

— Я так его понял, — начал оправдываться Гоша. — То есть я не понял, что она подсматривала за ними с балкона.

— Математика дисциплинирует ум! — с издевкой сказал Василий. — А физика притягивает тела друг к другу! Оно и видно.

— Ладно, не ори, — отмахнулся Гоша, — главное, не зря ты его жену заподозрил. Вот и мотивчик отыскался удавить соперницу. Досмотрела сценку до конца, дождалась ухода мужа — и вперед. Теперь понятно, почему она тебе ничего не сказала об измене родного мужа.

— С другой стороны, кому приятно говорить о таком, — вяло возразил Василий. — К тому же она понимает, что, стоит ей нам об этом рассказать, мы тут же зачислим ее в разряд подозреваемых.

— Поедешь к ней?

— Да, конечно. — Василий рванулся к лифту. — Надо успеть до оперативки.

К счастью, дизайн-студия «Метаморфозы» располагалась недалеко от редакции еженедельника «Политика», и уже через двадцать минут Василий громко стучался в дверь кабинета с маленькой медной табличкой «О. Е. Алешина».

Ольга окинула Василия более чем удивленным взглядом:

— Теперь мы будем видеться каждый день? Так положено? Вы о чем-то забыли спросить меня, господин оперуполномоченный?

— Да. — Василий присел на край стола. — Я забыл спросить, предупреждены ли вы о том, что дача ложных показаний карается законом?

— И в чем же я солгала? — весело спросила Ольга.

— В главном. Не припомните, гражданка Алешина, кроме вороны, вы ничего существенного на балконе не заметили?

— Ворона ходила под балконом.

— Хорошо. Когда вы были на балконе, вы ничего существенного не заметили в окрестностях? Под балконом, над балконом, сбоку от балкона и, наконец, в том номере, в котором в тот момент находились Григорчук и ваш муж.

— А, вот вы о чем. Знаете, товарищ оперуполномоченный, мы с мужем сами разберемся. Можно сказать, уже разобрались. Ваше вмешательство не обязательно.

— У меня нет никакого желания вмешиваться в вашу семейную жизнь, — сказал Василий. — Мои задачи куда скромнее — поймать убийцу. Согласитесь, что вам довелось стать свидетелем весьма… волнующего зрелища.

— Да, — кивнула Ольга.

— Тут и до состояния аффекта недалеко.

— У меня крепкая нервная система.

— Да, я вижу. Но завтра попрошу ко мне в девять утра. Уж извините, мы все запротоколируем и подробненько обо всем поговорим. Жду.

— Капитан! — окликнула Василия Ольга, когда он выходил. — А откуда вы узнали? Меня там кто-то видел?

Василий уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь обтекаемое, вроде: «Да, видел кое-кто» или «Мы все знаем, нам положено», но махнул рукой и сказал правду:

— Алексей Алексеевич Алешин поведал. Со слезами на глазах. Страдает, видно, очень.

Сказал и сам удивился — зачем? То ли Ольга была ему симпатична, то ли Алешина стало жалко — вот ведь бедный мужик, как попал, не дай бог никому.

Глава 24

СИМКИНА

Кошмар кончился, и это ее радовало.

Но начался другой кошмар, и конца ему не видно.

Этой пошлой суке удалось разрушить почти все. Все то, что Нора с таким трудом выстраивала три года. Ладно бы она прибрала к рукам чужое, с этим трудно смириться, трудно простить, но пережить можно. Но Григорчук оказалась не просто воровкой, а еще и вандалом. Она все испортила, опошлила, довела до абсурда. Журнал, который она делала в последнее время, был так же похож на прежний, который делала Нора, как низкокачественный спирт на хороший коньяк. Нечто вроде похабной аранжировки классики — где-то в глубине еще слышны Бах или Бетховен, но попсовое исполнение перечеркивает все усилия великих композиторов.

Глядя, как Григорчук хищно перемалывает остатки «Секс-моды» своими тяжелыми челюстями, выплевывая все хорошее, Нора сатанела, но сделать ничего не могла.

Три года назад она смогла убедить Джона Коллинза — американского владельца журнала, что в России нужно вкладывать деньги в Интернет и феминизм.

— Надо торопиться, Джон, голубчик, — уговаривала она его. — Сейчас этого у нас нет, а завтра — будет пруд пруди. Если мы успеем занять нишу первыми, то так первыми и останемся. Пока наши последователи будут копошиться в пеленках, мы уже раскрутимся и встанем на ноги.

Он согласился, и через год «Секс-мода» действительно заняла одно из лидирующих мест среди российских СМИ.

Григорчук появилась в журнале около года назад. Наглая, злая, напористая провинциальная стерва. Она не придумала ничего лучше, как явиться к Норе с новой концепцией журнала. Окинув Симкину скептическим взглядом, она вынесла свой вердикт:

— Теперь я понимаю, почему от вашего издания несет таким густопсовым консерватизмом. Вы слышали такую фразочку: «Рыба тухнет с головы»? Так вот, ваш журнал как две капли похож на вас — такой же толстый, неповоротливый, пресный. Вам бы «Работницей» или «Крестьянкой» командовать в семидесятые годы.

— А вы, извините, кто? — с интересом спросила Нора, развеселившись от такой наглости.

— Я — ваше спасение, — скромно ответила Григорчук. — Я — тот человек, с помощью которого вы сможете превратить журнал в приличное издание.

— А, понятно, — кивнула Нора. — Вам доводилось слышать такую фразочку: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»? Доводилось? Вот и отлично. Мы как-нибудь сами разберемся, без спасателей. Надеюсь, вы нас больше не потревожите.

— Потревожу, — спокойно возразила Григорчук. — Только уже с других позиций. Не хотите миром, значит, будет война.

Как ей удалось добраться до Коллинза и заморочить ему голову, Нора не знала. Но через два месяца Джон приехал в Москву для того, чтобы внести коррективы в стратегию развития журнала и представить Норе ее новую заместительницу — очень, по его словам, талантливую журналистку и творческую личность.

— Светлана Григорчук, — виновато глядя на Нору, сказал он, — любите ее и жаловайте.

— Она будет моим первым замом? — Нора все еще не верила. — Джон, ты серьезно?

— Пока замом, — сказала Григорчук, стоящая за спиной Коллинза. — А там видно будет.

Коллинз промолчал, не одернул нахалку.

Самым правильным в такой ситуации было бы повернуться и уйти, хлопнув дверью. И что? Оставить все захватчице? Нет, Нора не хотела отдавать ни одной пяди родной земли. Она так и подумала: «Не отдам!» Но силы оказались неравны.

Да, редакция была на стороне Норы; да, Григорчук сразу невзлюбили все, но, стоило кому-либо из журналистов сказать ей хоть слово поперек, тут же звонил Коллинз и требовал объяснений.

И пошло-поехало. Григорчук завела несколько почти порнографических рубрик, таких, как «Малинка» (пикантные подробности из жизни звезд). Нору тошнило от нововведений и знобило от сознания собственного бессилия. Она понимала, что надо уходить и что, чем дольше она останется в журнале, тем ближе унизительный финал. Сейчас ее воспринимают как безвинно пострадавшую, а через месяц-другой она превратится в посмешище. Но Нора не могла уйти.

Одинокие бездетные женщины — особый народ, они, как всегда говорила сама Нора, западающие. Неважно на что — на кошку, которая становится смыслом жизни, на единственного племянника, на работу. Нора с нечеловеческой силой прикипела к своему журналу и готова была гибнуть вместе с ним. «Если эта тварь уничтожает мой журнал, то пусть она уничтожит и меня, — думала Нора. — Я вытерплю».

Но последнее испытание, ниспосланное Норе, все же выбило ее из колеи.

Это испытание называлось «Резвушкина».

Прочитав первый материал Резвушкиной, Нора позвонила Коллинзу и предупредила его, что в очень скором времени журнал погрязнет в судебных разбирательствах. Джон промямлил что-то вроде того: «Поживем — увидим» — и велел ставить статью в номер. На ближайшей редколлегии Григорчук, лопаясь от гордости, назвала статью Резвушкиной «исповедью». Нора возразила: «Не исповедь, а донос. Когда исповедуются, то не прячутся за дурацким псевдонимом и не закладывают ни в чем не повинных людей». Григорчук ответила, что люди, о которых так печется Нора, повинны в прелюбодеянии, а прячется Резвушкина не потому, что ей стыдно, а потому, что до поры до времени ей нельзя показываться на публике под своим именем, иначе сорвется весь ее план выведения на чистую воду разнообразных мерзавцев. Именно поэтому Резвушкина не появится в редакции до завершения операции и будет поддерживать контакты с: журналом через Григорчук.

Резвушкина оказалась на редкость плодовита — две статьи в месяц. И, соответственно, две жертвы в месяц. Самое удивительное — никто из «прославленных» Резвушкиной политиков и бизнесменов не подавал в суд и не требовал опровержений. Зато от самой Норы, стоило ей появиться на том или ином высокопоставленном приеме, шарахались, здоровались с ней сквозь зубы, а то и вовсе не здоровались. Она не обижалась — людей можно понять. Норе казалось, что у нее начинается раздвоение личности — ей было противно брать в руки свой журнал. Наверное, похожие чувства испытывает стареющая женщина, глядя утром в зеркало на свое опухшее и помятое со сна лицо: да, это я, но какая же гадость!

А Коллинз задыхался от счастья: эврика! находка! тираж растет! Журнал нарасхват!

Смерть Григорчук принесла Норе, стыдно сказать, огромное облегчение. Но слишком уж ненадолго. Только-только она успела перевести дух, как проблемы посыпались на нее, как горох. Она осталась редактором, опасность потерять журнал миновала. Но она уже потеряла свой журнал, а то, что осталось ей в наследство от Григорчук, по-прежнему вызывало омерзение. Резвушкина не исчезла вместе со своей покровительницей, а имела наглость явиться в редакцию и договориться о продолжении сотрудничества. То есть она будет и дальше печь свои грязные пирожки, только отвечать за ее, с позволения сказать, творчество теперь будет одна Нора, только она. Коллинз не позволит отказаться от сомнительных услуг Резвушкиной. Нора опять в ловушке и опять без шансов выбраться.

Хотя… Есть один вариант, не самый честный и не самый безопасный, но за неимением других может сойти.

Помучившись сутки и уговорив себя, что совесть не всегда лучший советчик, Нора сняла телефонную трубку и набрала номер Трошкина. Пусть пауки едят друг друга, зрелище не самое приятное, зато их не жалко:

— Саша, это Нора Симкина. У меня для тебя приятная новость.

Трошкин безмерно удивился:

— Вот кого не ожидал, так тебя. Случилось нечто ужасное? Или ты тоже хочешь меня пошантажировать?

— Ты не меняешься, — устало констатировала Нора. — Я же говорю — приятная новость. Сегодня в час дня ко мне придет некто Резвушкина. Она хочет подписать новый договор с журналом. Отказать ей я не могу, ее высокий талант слишком ценит наш хозяин. А вот показать ее тебе в моих силах. А там уж как хочешь.

Последовала долгая пауза, Трошкин переваривал внезапно свалившуюся на него милость Норы Симкиной.

— А с чего бы тебе так обо мне заботиться? — недоверчиво спросил он.

«Молодец! — про себя похвалила его Нора. — Боится провокаций, и правильно».

— Из-за Тани, — соврала она. — Боюсь, ей не доставит радости материал Резвушкиной.

Трошкин расхохотался:

— Женская дружба — вот на чем держится мир. Верю, верю. Увы, сам лишен такого счастья. Скажи, Нора, почему мне так не везет? Почему я не женщина?

— Не теряй надежды, дорогой, — зло сказала Нора. — Ты уже и не мужчина, так что движешься в правильном направлении.

— И все-таки, — Трошкин пропустил обидную реплику мимо ушей, — зачем тебе понадобилось показывать мне Резвушкину?

— Какая разница? Бьют — беги, показывают — смотри. В кои-то века наши интересы совпали. В одном могу заверить — я это делаю не для тебя. Но ничего не имею против, если ты воспользуешься. Запомнил? Сегодня в час дня.

— А как я ее узнаю? — спросил Трошкин. — Не у дверей же твоего кабинета мне сидеть.

— Не наглей, Саша, — усмехнулась Симкина. — Сам разберешься. Или ты хочешь, чтобы я ее пометила? Фиолетовые чернила в лицо плеснула?

Трошкин рассмеялся:

— Будь последовательной, Нора, не жадничай. Даешь милостыню — так давай. Твои сотрудники ее видели, я знаю. Опиши.

— В тот раз она явилась к нам в рыжем парике и больших темных очках, — сказала Нора. — Достаточно?

— Вполне, — серьезно сказал Трошкин. — За мной должок, Нора. Ты даже не представляешь, из какой ямы помогаешь мне выкарабкаться.

«Жаль», — чуть не сказала Нора, но сдержалась. Помогать Трошкину ей совершенно не хотелось, зато очень хотелось, чтобы он спустил с гадкой Резвушкиной три шкуры и избавил от этой заразы окружающий мир. Нет, Нора и в мыслях не держала, что Трошкин решится на убийство Резвушкиной, но то, что он отобьет у нее охоту строчить высокохудожественные доносы, сомнений не вызывало.

Глава 25

ИРАТОВ

Вадим Сергеевич вернулся домой поздно.

Людмила возилась на кухне и напевала какую-то веселую песенку. Иратов недоуменно почесал макушку — что с ней? Неприятности сыпались на него, как из ведра, а жена спокойна и весела. Это так на нее не похоже. Людмила всегда угадывала любое его настроение и старалась быть в курсе всех его дел. Нет, в подробности она не вникала, но общий план представляла себе хорошо. А сейчас… Она видит, что он не в своей тарелке, она знает, что у него крупные неприятности и что победа на губернаторских выборах с каждым днем становится все проблематичнее, но, кажется, ничуть не печалится.

— Вадик? — Людмила выглянула из кухни. — Ты? Отлично. Ужин почти готов.

— Я вижу, у тебя прекрасное настроение, — мрачно сказал Иратов, стараясь не смотреть в глаза жене. — Поешь и пляшешь. Действительно, самое время.

— Ты перебарщиваешь в своей всегдашней готовности к плохим новостям, — улыбнулась Людмила. — Когда изо всех сил ждешь неприятностей, они не замедлят случиться. А я их отгоняю и внушаю злым духам: кыш отсюда, ничего у вас не получится.

— Пока тебе не удалось их разогнать.

— Опять плохие новости? — Людмила встревожилась. — Что еще случилось?

— Не знаю. — Иратов пожал плечами. — Я теперь уже не знаю, какая новость плохая, а какая хорошая. Сегодня ко мне приходила эта девочка Саша.

— Следовало ожидать, — фыркнула Людмила. — Пришла пора платить по векселям. Просит денег за алиби?

— Нет. Ничего не просит. Всего-навсего пыталась натравить меня на Трошкина. Советы давала, как его побороть.

— Она? Советы? — Людмила усмехнулась. — Вот нахалка. Скоро к тебе повадятся первоклассники соседней школы, будут учить тебя избирательным технологиям. Ас чего это она так тебя полюбила?

— Вот и я думаю… — Иратов улегся на диван, Людмила села рядом. — Здесь одно из двух — либо Трошкин ей чем-то насолил, либо она действует по его наущению.

— Либо ни то, ни другое, — сказала Людмила.

— В том-то и дело. Девочка, кстати, мне нравится. Она такая… неиспорченная. Или… тебе она как показалась?

— Да при чем тут девочка? — удивилась Людмила. — Пришла, ушла, от Трошкина или сама по себе — какая разница?

— Меня насторожил один момент. Она предлагала сконцентрироваться на интрижках Трошкина. Бани с девочками, охотничьи домики, все такое.

— Насторожило? Почему? Наоборот, весьма банальное предложение. Сейчас модно подсматривать в замочную скважину, народ любит ворованную эротику. И журналисты готовы соответствовать.

— Люда. — Иратов крепко взял жену за руку. — Я давно должен был тебе сказать… Люда, я тоже грешный человек.

— Да знаю я, — отмахнулась Людмила. — Тоже мне открытие!

— Знаешь? — Иратов с изумлением уставился на жену. — Знаешь? Откуда? От Светки?

— Неважно. — Людмила погладила его по волосам. — Не дергайся — я давно тебя простила. Отнесем это к издержкам твоей профессии.

— Ты удивительная женщина, — прочувствованно сказал Иратов.

— Я — обыкновенная женщина. К тому же мне сорок пять лет со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— А Леху Алешина жена выгнала, — зачем-то сказал Иратов. — Решительно и бесповоротно. Так что твоя ненаглядная Светка успела напакостить и в последние минуты жизни.

— Да? — Людмила заинтересовалась: — А откуда жена Алешина о Светке узнала?

— Говорят, сама видела. Вышла на балкон и увидела.

— Ничего не понимаю. — Людмила потерла переносицу. — А как она там оказалась?

— Случайно. Точно не знаю, но приехала за чем-то и попала в яблочко. Время и место выбрала безукоризненно, — засмеялся Иратов.

— Так ее… подожди, она долго торчала на балконе?

— Понятия не имею.

— Она же могла видеть все! — закричала Людмила.

— Сцену убийства? — Иратов вздохнул. — Я тоже об этом думал, но потом понял, что рано радоваться. Если бы она видела убийцу, то уж наверняка рассказала бы все следователю. Зачем ей скрывать? Нет, наверное, она ушла раньше.

— Но ее тоже должны подозревать!

— Само собой. — Иратов встал и с хрустом потянулся. — Так что наши ряды предполагаемых убийц множатся день ото дня. Что, согласись, неплохо. Мы ужинать будем?

За ужином Иратовы почти не разговаривали и сосредоточенно смотрели телевизор.

— Знаешь, — пожаловалась Людмила, — как посмотрю «Новости», так не могу отделаться от мыслей о скором конце света.

— Смотри жизнеутверждающие сериалы, — посоветовал Иратов. — Там всегда хороший конец.

— Да, но в любом сериале десяток-другой людей отправляют на тот свет.

— Не без этого, — согласился Иратов. — Но, надеюсь, не главных героев?

— Нет, не главных. И не самых положительных. Алкоголиков, тунеядцев, шантажистов.

— Вот и правильно. — Иратов поцеловал жену и направился в свой домашний кабинет. — Поработаю чуть-чуть перед сном.

— Света тебя шантажировала? — тихо спросила Людмила. — Да? Скажи.

Иратов медленно обернулся и с изумлением посмотрел на жену.

— С чего ты взяла?

— О господи, Вадим, зачем ты прикидываешься? — Людмила подошла к нему и уткнулась лицом в плечо. — Ты же знаешь, что я тебя никогда не предам и что надежнее меня у тебя никого нет и не будет. Почему ты мне ничего не рассказал?

— Откуда ты знаешь?

— Мне так показалось.

— Показалось? — Иратов помотал головой, как будто отгонял наваждение. — Показалось? Или она тебе что-то сказала?

— Напрямую не сказала, но… она странно вела себя в последнее время. И ты — странно. Или нет?

— Сейчас-то уже какая разница? — Иратов грустно вздохнул. — Надо полагать, больше у нее ко мне претензий не будет.

— А тебе совсем не жалко Свету? — неожиданно спросила Людмила. — Совсем-совсем?

— Не жалко. Совсем не жалко, — ответил Иратов, оборачиваясь. — Извини. Мне нас жалко — Таню Ценз, Нору, себя, всех тех, кто попал в переплет из-за ее смерти.

— А ты бы предпочел, чтобы она осталась жива?

Иратов посмотрел на жену с изумлением:

— Люда! И ты туда же…

— Нет, я ни секунды не верю, что ты причастен к ее гибели. Я просто спрашиваю.

— Что за идиотские вопросы? — разозлился Иратов. — Перестань.

— И все-таки, — уперлась Людмила. — Скажи.

— Я бы предпочел, чтобы она исчезла из нашей с тобой жизни, но без нынешних скандальных осложнений.

— Ой, чуть не забыла! — Людмила виновато прижала руки к груди. — Тебе Трошкин звонил.

— Да? — Иратов усмехнулся. — Зачем?

— Вот еще, буду я с ним разговаривать, — фыркнула Людмила. — Я бросила трубку.

— Ладно, я поговорю с ним.

— А я бы не стала, — презрительно дернула плечом Людмила. — С такой сволочью.

Иратов все же позвонил. Трошкин схватил трубку сразу и понес какую-то ахинею.

— Зачем так сложно, Вадик? — гневным полушепотом спросил он. — Зачем? Давай встретимся, поговорим, поторгуемся, наконец, взвесим твои шансы, мои шансы. Но без этих грязных штучек!

— Каких? — уточнил Иратов.

— Перестань! — взвизгнул Трошкин. — Не прикидывайся!

— Слушай, милый. — Иратов с трудом сдерживал ярость. — Выпей валерьянки и успокойся. По идее, я вообще не должен с тобой разговаривать, и уж тем более я не намерен выслушивать тот бред, который ты несешь. Если я говорю, что не понимаю, о каких грязных штучках идет речь, значит, я действительно не понимаю. Могу только догадываться, что грязь последнего времени — твоих рук дело. Всего доброго.

— Подожди! — взмолился Трошкин. — Подожди, Вадим. Возможно, я выбрал не тот тон, прошу прощения. Но что я должен был думать, посуди сам?

— О чем? — взревел Иратов. — С кем ты все время разговариваешь? Со своим внутренним голосом или со мной?

— Я про шантаж, — тихо и зло сказал Трошкин. — Про твой шантаж.

— Ну, знаешь… — Иратов грязно выругался и бросил трубку.

Трошкин тут же перезвонил.

— Ты хочешь сказать, что не шантажировал меня? — поинтересовался он гаденьким голосом.

— Я пока еще не сошел с ума и хорошо помню, когда и с кем разговаривал, — холодно сказал Иратов. — В последний раз я имел счастье беседовать с тобой сразу после того, как ты меня предал. Насколько я помню, тогда я поздравил тебя с началом новой жизни и пожелал успехов. С тех пор, слава богу, мы не общались.

— Конечно! Конечно, ты не сам это делаешь, а через подставных лиц.

— Знаешь что, Саша, — устало сказал Иратов. — Я готов дать тебе телефон хорошего психиатра, расскажешь ему о своих страхах. И о муках совести, если таковые имеют место быть.

— Да. — Трошкин слегка поутих. — Я виноват перед тобой, но только на первый взгляд.

— А на второй ты меня облагодетельствовал. Спасибо, друг, я тронут.

— Поверь, у меня был серьезный мотив встать у тебя на пути, — сказал Трошкин.

— Да? Очень интересно. Какой мотив? Напеть можешь? — нарочито ласково спросил Иратов.

— Я считаю, что ты убил Свету. Согласись, достаточный повод для разрыва дружеских отношений.

— Что?! — Иратов заорал так громко, что перепуганная Людмила тут же вбежала в кабинет. — Что-о?! Я?

— Не ори, я все знаю. — В голосе Трошкина зазвучали высокомерные ноты. — Но я руководствовался не столько морально-этическими соображениями, сколько прагматическими. До выборов тебя все равно повяжут, так не отдавать же губернаторский пост неизвестно кому.

— Отлично, — только и смог выговорить Иратов. — Блеск.

— Но тебе, похоже, кажется, что ты сможешь выкрутиться. Иначе ты не стал бы подсылать ко мне эту прелестную Жизель, Квадратную я имею в виду. И не стал бы инспирировать телефонные звонки с требованием снять мою кандидатуру.

Иратов потрясенно молчал. В ответ на вопросительно-встревоженный взгляд Людмилы он только пожал плечами: ничего не понимаю!

— Что ты молчишь? — неслось из телефонной трубки.

— Знаешь, — мрачно сказал Иратов, выдержав долгую паузу, — к психиатру все же обратись. Не помешает.

Людмила взяла из рук мужа трубку и брезгливо бросила ее на телефон.

— Я же говорила — не надо ему звонить.

— Он говорит, что я убил Светку и что я его шантажирую. Нормально? — Иратов жалобно посмотрел на жену. — Как тебе такой поворот?

— Вот гад! — Людмила топнула ногой. — Вот паскудина! И чем же ты его шантажируешь?

— Этого он не сказал. Он уверяет, что кто-то звонит ему и требует, чтобы он снял свою кандидатуру.

— Ты понимаешь, зачем он это придумал? — бушевала Людмила. — Понимаешь? Чтобы еще глубже тебя закопать. Завтра он расскажет следователю и журналистам про эти якобы звонки, и все. Логика железная. Проверить факт такого звонка невозможно, но тебе придется оправдываться. Вот что он задумал!

— Ты думаешь, он выдумал про звонки? — с сомнением произнес Иратов.

— Конечно!

— Но… мне показалось, что он действительно взволнован и напуган. Да и зачем ему мне-то звонить, он мог бы сразу все рассказать следователю.

— Затем! Перечитай басню «Волк и ягненок», там все про Трошкина объяснено. Волк мог бы просто съесть ягненка, так ведь нет, он ведет с ним долгую дискуссию, доказывает, что ягненок провинился и заслуживает казни через съедение. Волк — он, конечно, хищник, но тоже хочет жить в ладу с собой…

— Подожди! — перебил Иратов жену. — Подожди, он сказал, что я подослал к нему Квадратную, ну, такую страшную журналистку, знаешь?

— Кто ж ее не знает.

— Вот! Значит, он не придумал про шантаж. — Иратов резко сник. — Но тогда я вообще ничего не понимаю. Кто-то звонит ему от моего имени… Кто?

— А… с Квадратной ты не имеешь никаких дел? — осторожно спросила Людмила.

— Нет. Мы едва знакомы.

— Странно. — Людмила задумалась. — Очень странно. Он сказал, что Квадратная его тоже шантажирует?

— Да, я так понял.

— Что я могу сказать? Ищи выход на Квадратную. Ищи человека, с которым у нее хорошие отношения. Обложи ее со всех сторон, попытайся понять, на кого она играет. Приставь к ней наблюдателя, наконец.

— Да, — Иратов потер виски ладонями, — да, ты права. Но у меня такое чувство, что мы все попали в мясорубку и выбраться из нее уже не сможем. Если только в виде фарша.

Глава 26

АЛЕКСАНДРА

Вечером я позвонила Севе. Он страшно обрадовался:

— Вы берете меня в свою банду! — заорал он. — Ура-ура! Господи, как давно я мечтал стать тайным агентом. Лет с трех, наверное.

— Не в банду, а в организацию очищения общества от скверны, — возмутилась я.

— Ваша организация называется «Пемоксоль»? — игриво спросил Сева.

— Наша организация называется МУР. Готов ли ты, Всеволод, выполнить ответственное и очень опасное задание?

— Что за вопрос? — опять заорал Сева. — Жажду!

— Скажи, тебе нравятся молодые проститутки, выросшие на свежем воздухе вдали от экологически вредных зон? Такие, знаешь, кровь с молоком.

— Не знаю, — растерялся Сева. — Не думал об этом. Если честно, мне проститутки не нравятся в принципе. То ли я слишком брезглив, то ли они навевают неприятные ассоциации. Какому журналисту понравится лишнее напоминание о том, что он недалеко ушел от представительниц первой древнейшей профессии?

— А слабо тебе пожить недельку на конспиративной квартире в обществе такой проститутки? — спросила я.

— А без проститутки нельзя?

— Нельзя. Только с ней.

— Зачем? — У Севы явно поубавилось энтузиазма.

— Затем, что она — важная фигура для следствия. Ее нужно удерживать в квартире…

— Силой? — оживился Сева.

— Нет, лаской. И ждать, когда пробьет твой час.

— Хорошо, — согласился Сева. — А когда пробьет мой час, вы дадите мне парабеллум?

— Обязательно.

— Диктуй адрес конспиративной квартиры.

— Ты его знаешь — надеюсь, не забыл, где я живу?

— У тебя? Мне надо пожить у тебя? А ты тоже там с нами будешь?

— Нет.

— А где же живешь ты?

— На другой конспиративной квартире.

— Как все сложно! — с восхищением присвистнул Сева. — Я готов.

Я коротенько изложила, что следует говорить Зине — и про модельное агентство, и про ожидаемый приезд косметического француза, и про эпидемию.

— Как ты сказала? Герпис В? Подожди, я запишу. А какой поведенческой линии придерживаться? — Сева несколько смутился. — Я имею в виду, если она предложит мне… ну, она же девушка вольных правил и разнузданной морали.

— Ни в чем себя не ограничивай, — сказала я со скрытым злорадством, представляя себе, как Вася приедет вечерком, а там Сева с Зиной…

Впрочем, мне безразличны их отношения. Обидно только, что Вася решил устроить бардак у меня дома и практически у меня на глазах. Не понимаю — зачем? Все-таки работа в милиции калечит человеческие души — появляются маниакальные устремления, склонность к публичному разврату.

Он работает со свидетелем! Тяжелая, надо признаться, работа. За прошедшие два вечера она его всего обслюнявила и чуть шею не сломала.

Но — все к лучшему. Дуня довольна, что я живу у нее, теперь ей не так страшно. Она почему-то думает, что когда ее придут убивать, то мое присутствие остановит убийц.

— А-а, — скажут они, — так вас тут двое? Ну тогда мы пошли, извините за беспокойство.

В течение трех дней мы вели с Дуней почти семейную жизнь — она старалась исполнять роль мужа, я, соответственно, жены. После работы она заезжала за мной в штаб Иратова, и мы вместе ехали домой. Дуня тут же ложилась на диван с газетой или садилась за компьютер, а я начинала стирать, готовить ужин или бежала за продуктами в магазин. Вполне сносное существование, типичное для среднестатистической российской женщины. Если бы еще не навязчивый кошмар: перед глазами у меня все время маячил образ Зины с ведром хлорки в руках — вот она ходит туда-сюда и широким жестом сеятеля разбрасывает отраву по полу. Хлорка противно скрипит под ногами, ее все больше и больше…

Сева, которому я периодически названивала, уверял меня, что «Зинуля — прелесть» и что все у них идет отлично. Он представился Зине моим братом, неожиданно вернувшимся из командировки. Сева сам придумал себе такую легенду, хотя я и пыталась в доступных выражениях объяснить ему, что неожиданно из командировки возвращаются только мужья. Самое приятное, что эта прелестная Зинуля даже не спросила, куда делась его сестра. Зато она не переставая донимала Севу вопросами про Васю, который почему-то перестал навещать ее вечерами. Видимо, Сева его спугнул.

Если честно — ожидание всех порядком утомило. Либо мы ошиблись в прогнозах, либо убийца оказался патологически нерасторопен. Он не спешил начинать охоту на Дуню, не пытался разыскать Резвушкину и вообще не проявлял никаких признаков жизни. Вася злился, звонил по телефону и ругал меня за передозировку фантазий в моем, как он выражался, хилом организме и паскудно врал, что своими навязчивыми идеями я увела его от правильной версии. От какой именно, он скрывал.

За годы тесного общения с Васей я привыкла, что во всех наших неудачах виновата я, а все удачи, умные мысли и героические поступки — его. То есть привыкла к махровой несправедливости. Но сейчас я сама чувствовала себя виноватой. А вдруг мы действительно ищем убийцу не там и весь огород с возрождением Резвушкиной, привозом в Москву сиротки Зины и шантажом Трошкина придумали зря? Вдруг ни Трошкин, ни Иратов не имеют к убийству никакого отношения? А убийца — Татьяна Эдуардовна Ценз, Элеонора Симкина или вовсе никому не известный человек, тайком пробравшийся в пансионат.

Дуня тоже за последние два дня заметно скисла. Вот загадочность нашей женской души: сначала паниковать и бояться собственной тени, а потом негодовать, почему же убийца к нам не торопится!

— Не для того я стала приманкой, чтобы на меня так демонстративно не обращали внимания! — возмущалась Дуня. — Неприятно работать сыром в мышеловке, тем более что ни одна сволочная мышь и близко ко мне не подходит. Зажрались!

На сегодня мы с Дуней запланировали два ответственных мероприятия: она собиралась к Трошкину для завершения переговоров, а я — в «Секс-моду» в костюме Резвушкиной. Вопреки Васиным запретам я намеревалась воспользоваться все тем же рыжим париком и теми же темными очками в пол-лица. Мы не теряли надежды, что, активно нарываясь на неприятности, мы на них все-таки нарвемся.

Дуня ушла из дома сразу после завтрака, а мне еще предстояло помыть посуду и вынести мусор. В тот момент, когда и я, уже одетая, накрашенная, возилась в передней, пытаясь ухватить два больших пакета с мусором и сумку, в которой лежала одежда и парик Резвушкиной, раздался звонок в дверь. Будучи в полной уверенности, что это Дуня, которая перманентно что-то забывала и возвращалась с полпути, я открыла дверь не спрашивая: «Кто там?» Передо мной стоял коротко стриженный молодой человек с маленькими глазками, в спортивном костюме и с портфелем под мышкой. Мне с детства нравятся такие гармоничные сочетания: портфель из хорошей кожи и спортивный костюм. Почти как коньяк и селедка.

Неужели дождались? Неужели убийца, наконец, проснулся и начал действовать?

По плану я никого не должна была впускать в квартиру, от меня требовалось немедленно позвонить Васе и подать ему условный сигнал, а затем, если получится, поддерживать беседу с пришедшим через дверь не менее двадцати минут — ровно столько понадобится Васе, чтобы добраться до нас. А там — по обстоятельствам.

План хороший, но, как любая умозрительная схема, несовершенный. Дело в том, что мы почему-то не сомневались, что убийца или его представитель явится к нам вечером или ночью. Всему виной вредное действие детективов — все знают, что злодеи приходят в темное время суток или, на худой конец, в сумерках. В результате — полный облом. Солнце светит, ветерок шелестит по осенней листве, убийца стоит на пороге, а звонить мне некуда, потому что в отделе по расследованию убийств МУРа сейчас нет ни одного живого человека.

Вася звонил мне полчаса назад и сообщил, что они с Леонидом отправляются по срочному делу и что до пяти вечера их в Москве не будет.

Я мучительно соображала, что же мне делать, попутно с интересом разглядывая гостя, он с не меньшим вниманием — меня. Продолжалось это довольно долго, но я не намерена была первой начинать разговор, потому что точно знаю — первое слово должен произнести тот, кто пришел, а не тот, к кому пришли. Закон вежливости, ничего не поделаешь. И самое уместное в таких ситуациях слово: «Здравствуйте». Но молодой человек молчал. Полностью удовлетворив свое любопытство и тщательнейшим образом рассмотрев каждую деталь его одеяния, я протянула ему пакеты с мусором и вежливо сказала:

— Помойка во дворе слева от автостоянки.

Молодой человек пакеты не взял, но у него прорезался голос.

— Мне бы Евдокию, — хрипло сказал он.

Кстати, весьма распространенная ошибка. Многие пытаются назвать Дуню Евдокией, полагая, что тем самым проявляют к ней уважение. Она же от подобного обращения буквально звереет: «Мой творческий псевдоним — Дуня! Постарайтесь запомнить».

Человек, стоящий напротив меня, вряд ли знает, что такое творческий псевдоним. Судя по его физиономии, ему ближе такое понятие, как «кликуха».

— Здесь такие не проживают, — весело сказала я.

— Как? — Он страшно удивился, достал из кармана бумажку с написанным от руки текстом, прочитал его, шевеля губами, и вздохнул с облегчением:

— Проживает, проживает.

— А я вам говорю — нет. Если есть сомнения — обратитесь в ЖЭК, вам подтвердят, что таких здесь нет, — упорствовала я.

— А мне сказали… — попытался возразить он.

— Не знаю, что вам сказали. — Я поставила пакеты у двери, вышла на лестничную площадку, слегка потеснив гостя, и начала закрывать дверь.

— Квадратная, — сказал он мне в спину. — Квадратная.

Мне стало смешно:

— Скорее, прямоугольная. Квадратные двери, как, впрочем, и круглые, встречаются довольно редко.

— Фамилия — Квадратная, — сказал он.

— Ах, фамилия! — Я повернулась к нему. — Если вы ищете Дуню, то она на работе, будет вечером.

— А вы кто? — спросил он.

— Я? Домработница. Видите, мусор выношу.

Он опять оглядел меня с ног до головы, особенно его заинтересовали туфли на высоких каблуках.

— А где она? — задал он еще один вопрос.

— В данный момент — в фонде «Наша демократия».

— Где? — Его маленькие поросячьи глазки увеличились вдвое. — Где?!

— А что вас так удивляет? — спросила я. — То, что Дуня самостоятельно передвигается по городу, или то, что фонд «Наша демократия» носит такое претенциозное название?

В ответ вежливый юноша повернулся ко мне спиной и быстро пошел к лестнице.

Интересно. Я, дождавшись, когда он скроется за поворотом, тихо пошла следом. Пакеты с мусором пришлось прислонить к соседской двери, где проживала наипротивнейшая Алевтина Семеновна, донимавшая нас скандалами каждый божий день.

Выглянув во двор, я успела увидеть, как мой, то есть Дунин гость, втискивается в джип «Крайслер». Я тут же бросилась к стоящему рядом со своими «Жигулями» приятного вида дядечке и взмолилась:

— Пожалуйста, очень вас прошу, здесь недалеко!

— Да ради бога, — широко улыбнулся он. — Куда?

— Вот за тем джипом.

Дядечка посерьезнел и отрицательно помотал головой:

— Э, нет, девушка. Я такими делами не занимаюсь.

Джип уже выруливал из двора, и от обиды я чуть не разревелась. Вот засада! Столько ждали, чтобы так бездарно проворонить.

— Поймите, там в джипе — мой муж, и мне кажется, он едет к своей любовнице. Я не вынесу, если не узнаю правду!

То ли сработал мой жалобный тон, то ли помогли слезы на глазах, но дядечка смягчился, одобрительно посмотрел на две сотенные бумажки, которые я комкала в руках, и скомандовал:

— Залезай.

Мы быстро вскочили в машину и поехали.

— Ты пригнись, пригнись, — напутствовал меня мой спаситель. — А то он заметит тебя, и ничего ты не узнаешь. А выследить его надо, тут ты права.

Вот она хваленая мужская солидарность.

Мы остановились в нескольких метрах от особняка, в котором располагался фонд «Наша демократия». Очень интересно!

Расплатившись с дядечкой, который на прощание шесть раз подмигнул мне с хитрым видом, я залезла на пенек у забора и просунула голову между чугунных прутьев. Мой утренний гость стоял в углу двора под раскидистой липой и мирно беседовал с Семеном Марковичем, моим заботливым адвокатом. Причем Семен Маркович явно ругался, размахивал руками и гневно топал ножкой, а юноша в спортивном костюме понуро переминался с ноги на ногу и все время пожимал плечами.

Спрыгнув с пенька, я чуть не сломала каблук и точно упала бы, если бы меня не поддержала чья-то заботливая рука. Подняв глаза, я увидела улыбающегося Александра Дмитриевича Трошкина собственной персоной.

— В такой обуви, милая Сашенька, лучше не лазать по деревьям.

— Это бывшее дерево, — сказала я. — Так что не страшно.

— Не страшно? — зловеще спросил он. — Совсем не страшно?

— Вы о чем? — Я с независимым видом уселась на пень и постаралась посмотреть на Трошкина свысока, что было нелегко, потому что он стоял, а я сидела, так что всяко смотрела на него снизу.

— Куда ж вы пропали? — ласково спросил он. — Я жду, жду, а вас нет и нет. Совсем уж собрался заехать к вам в гости как-нибудь вечерком.

Меня прошиб холодный пот — здорово могло бы получиться! Приезжает Трошкин ко мне, а там Зина, которую мы от него прячем.

— Я сейчас не живу дома, — сказала я бледным голосом. — Там живет мой брат со своей… этой… девушкой.

— Брат? — Трошкин усмехнулся. — Вы рассказывали мне, что у вас только старшая сестра.

Черт! Ну почему я такая дура!

— Двоюродный. Кузен, по-вашему.

— Ах, кузен. — Трошкин с издевательским видом закивал. — Тогда понятно. А вы сами, надо полагать, живете в гостинице? Очень трогательно, ничего не скажешь.

— Мне пора, — мило улыбнулась я. — Извините, Александр Дмитриевич, тороплюсь на работу.

— На работу? — Трошкин усмехнулся. — Куда же?

— Мне казалось, я вам докладывала. Я работаю в «Вечернем курьере».

— А мне сказали, что вы взяли отпуск и уже неделю там не появляетесь. — Трошкин явно забавлялся и, похоже, вознамерился уличать меня во лжи и дальше.

— Работа журналиста не предполагает вечного сидения в редакции. Слышали такое выражение: «Журналиста ноги кормят»? Или «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете».

— И куда же вы шагали всю прошедшую неделю? — спросил Трошкин. — За кормом? Впрочем, ладно, не мне вас допрашивать. Но на один вопрос все же постарайтесь ответить: что вы высматривали у меня во дворе?

Я скромно потупилась:

— Не что, а кого.

— И кого?

— Вас.

На этот раз Трошкин удивился совершенно искренне:

— Меня?! А почему из-за забора? Не проще ли было зайти.

— Мне стыдно, Александр Дмитриевич. Я вам нахамила, и просто так прийти… нет, не хватало смелости. Извините меня, сама не знаю, что тогда на меня нашло. Вот теперь хожу кругами вокруг вашего фонда и страдаю.

— Нет проблем, — радостно сказал Трошкин. — Все плохое забыто, пойдемте, выпьем кофе, обсудим наши непростые отношения.

У меня потемнело в глазах — самое худшее, что сейчас можно было бы сделать, — это попасться на глаза Семену Марковичу и его собеседнику, а потом появиться в обществе Трошкина перед Дуней.

— Нет! — Я попятилась. — Не сейчас. Я действительно тороплюсь, но зайду к вам сегодня же.

— Пять минут погоды не делают, — решительно сказал Трошкин, схватил меня за локоть и потащил к проходной. К счастью, Семен Маркович и мой утренний гость слишком увлеклись разговором и никого вокруг не замечали. Зато наше появление в приемной произвело фурор. Секретарша Марина от изумления широко открыла рот и не смогла выговорить ни слова. На мое: «Здравствуйте, Мариночка», она ответила невразумительным: «А-а… и-и…» Определенно, сегодня никто со мной здороваться не хочет. Дуня, сидящая в кресле для посетителей, перенесла потрясение мужественнее. Только в первую секунду на ее лице мелькнула тень недоумения, но она тут же взяла себя в руки и бесстрастно отвернулась.

— О, Дуня, привет. — Я помахала рукой. — Как дела? Ты к Александру Дмитриевичу?

— Не поверишь — к нему, — мрачно ответила Дуня. — А как ты догадалась?

— Вижу, ты сидишь у него в приемной…

— Правильно. Умная девочка. — Дуня посмотрела на меня с презрением.

— Вас ждут, — разочарованно сказала я Трошкину. — Опять не везет. Видите, лучше мне прийти попозже.

— У меня, — Трошкин бросил быстрый взгляд на Дуню, — недолгий разговор. Может быть, подождете пять минут?

— Пять минут?! — рассвирепела Дуня. — По моим ощущениям, нам предстоит долгий разговор.

— Я подожду, — сказала я, — все равно мне уже спешить некуда. Понимаете, Александр Дмитриевич, я сегодня утром навещала свою подружку, и она просила меня посидеть с ее ребенком, пока она сбегает в парикмахерскую. Она очень страдает от того, что намертво привязана к дому — у нее ни мамы нет, ни няни, которые могли бы ее иногда подменить. Она говорит, что чувствует себя как в мышеловке.

Я особо выделила последние слова и скосила глаза на Дуню — думай, дорогая, думай. Ну должна ты понять, что Трошкин прислал к тебе бандита! Но Дуня отрешенно смотрела в потолок.

— И только она за порог — приезжает ее муж! Представляете, муж, которого она ждала всю неделю. Всю неделю! — Я опять выразительно посмотрела на Дуню. — Ждала, ждала, и, как только она за порог — вот и он.

Трошкин слушал этот бред с болезненным выражением лица.

— И где же он шлялся всю неделю, муж вашей подружки? — безо всякого интереса спросил он.

— В командировке.

— И отлично. — Трошкин явно не понимал, зачем я рассказываю всем эту дурацкую историю. — Приехал, и ладно. И парикмахерская кстати оказалась — вернется к мужу красивая.

— Нет. Он не стал ее дожидаться и сам помчался в парикмахерскую, ну, в ту, в которой она сейчас. В ту самую.

— Было бы странно, если бы он поехал в какую-нибудь другую парикмахерскую, — мрачно сказала Дуня, после чего, кряхтя, поднялась из кресла и направилась к двери:

— Куда вы? — хором спросили Трошкин и Марина.

— У меня, в отличие от вас, нет времени часами слушать эту идиотку. Но вам, я вижу, интересно узнать про ее подружек, их мужей и детей. Жалко, мамы и няни нет, а то она бы и про них нам рассказала.

— Нет, нет, — смутилась я. — Извините, я понимаю, что здесь никому не интересно, что произошло со мной сегодня утром. И тебе, Дуня, особенно. Иди к Александру Дмитриевичу, а я пока поболтаю с Мариной.

— Спасибо, Сашенька, — кивнул Трошкин, — я вам очень благодарен за терпение и понимание.

Черт с ним, с моим пониманием, а вот поняла ли Дуня мое зашифрованное послание? Надеюсь, поняла.

Трошкин и Дуня скрылись в кабинете, а Марина демонстративно уставилась на монитор компьютера и принялась барабанить по клавишам. В чем, в чем, а в радушии ей не откажешь.

— Ради бога, не откладывайте свою работу, — громко сказала я, — и не обращайте на меня внимания.

— На вас трудно не обратить внимание, — ледяным тоном сказала Марина. — Почти невозможно.

— А вы попробуйте. — Я выглянула в коридор и тут же отпрянула — к приемной приближался Семен Маркович. И ладно бы он один. Мой сегодняшний гость мелко трусил рядом с адвокатом и просительно заглядывал в его лицо. Вот сейчас они дойдут до приемной, увидят меня, и всем сразу станет ясно, что мы с Дуней действуем сообща. Маловероятно, что юноша в спортивном костюме меня не узнает. Даже если у него плохая память на лица, то одежду он запомнил наверняка. Во всяком случае туфли — он их десять минут разглядывал, не иначе заучивал наизусть. Я затравленно оглянулась на Марину — она гордо и неподвижно восседала на своем месте и не мигая смотрела на экран монитора — ну сфинкс, да и только. Короче, выбора у меня не оставалось, и я стремительно извлекла из сумки рыжий парик Резвушкиной, зеленую попону и дымчатые очки.

— Мариночка, смотрите, какую прелесть я сегодня купила, мне идет? — Я стремительно нацепила резвушкинский прикид на себя и встала в позу лирической девушки с веслом. Бедная Марина — она чуть не упала со стула.

В этот момент дверь распахнулась, и вошли те, кого я так не хотела видеть, точнее, кто не должен был видеть меня. Я демонстративно повернулась к ним спиной и отошла к окну.

— Саша у себя? — спросил Семен Маркович.

— У него та самая журналистка, — ответила Марина.

— Да, Жора мне сказал. — Адвокат шумно вздохнул. — Как только уйдет, позвони мне. Я здесь.

Ага, значит, этого юношу зовут Жора. И значит, у Семена Марковича где-то здесь, в здании фонда, есть свой уголок с телефоном.

— Тут к нему еще посетители, — вероятно, Марина ткнула пальцем мне в спину. Я и не подумала оборачиваться — еще чего!

— Как только уйдет, сразу звони, — повторил Семен Маркович и, судя по звуку, открыл дверь.

— Ладно.

Они ушли, а я все не могла оторваться от окна.

— Вам очень идет, — наконец пробубнила Марина. — Такой красоты я еще не видела.

— Вот и мне нравится, — сказала я, поворачиваясь. И тут дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Дуня.

— Нормально, — сказала она упавшим голосом. — Что все это значит?

Представляю себе Дунино замешательство, я бы на ее месте точно свихнулась. Сначала я в нарушение всех договоренностей прибегаю к Трошкину и тем самым ставлю под удар всю нашу операцию. Допустим, может подумать Дуня, меня привели сюда чрезвычайные обстоятельства, необходимость ей что-то сообщить. Но зачем надевать здесь секретный костюм Резвушкиной, в котором я могу появляться только в «Секс-моде»?

— Все, закончили? — спросила я с самым невинным видом.

— Что с тобой? — продолжала допытываться Дуня.

Я быстренько стянула с себя парик, сняла зеленую накидку, запихала все в сумку и скороговоркой объяснила:

— Женщинам свойственно прихорашиваться. Впрочем, тебе не понять.

— Что же вы Александру Дмитриевичу не показались в новом обличье? — ухмыляясь, спросила Марина. — Он бы оценил.

— Он и так меня очень любит, — мило улыбнулась я. — А в этом… Боюсь, как бы с ума не сошел от восторга.

— Это точно, — прошипела мне вслед Марина.

Я поспешила скрыться в кабинете Трошкина, боясь, как бы Дуня от волнения не ляпнула чего-нибудь лишнего.

Трошкин, вопреки моим ожиданиям, не выглядел ни расстроенным, ни подавленным. Та же глумливая улыбочка, тот же плотоядный взгляд:

— Сашенька! Прошу. Кофе?

— Совсем не осталось времени, — торопливо сказала я, — но сегодня я позвоню вам обязательно! Правда-правда.

Трошкин огорченно развел руками:

— Ладно, не смею задерживать. Но помните — я жду.

— Конечно!

Я почти бегом миновала длинный коридор, трясясь и дергаясь. За каждой приоткрытой дверью мне мерещился Семен Маркович, которому, я не сомневалась, Марина позвонила сразу после ухода Дуни.

Только на улице я перевела дух.

Хорошо бы найти Дуню, но где — вот в чем вопрос? Поразмышляв минуту, я пришла к выводу, что Дуне хочется увидеть меня ничуть не меньше, чем мне — ее, а значит, самым естественным поступком с ее стороны было бы поехать в «Секс-моду» и попытаться перехватить меня там. Так и сделаем.

После всех пережитых волнений мне не хотелось играть в Резвушкину, но я боялась за Дуню: если она не найдет меня в «Секс-моде», то может подумать бог знает что. И я поехала.

Глава 27

ВАСИЛИЙ

Идея свозить Ольгу Алешину в пансионат «Роща» посетила коротко стриженную голову капитана Коновалова от безысходности. Цель понятна — посмотреть, как поведет себя фигурантка на месте совершения убийства, или, если сама Ольга не причастна к преступлению, помочь ей восстановить в памяти тот злополучный вечер. Василий неоднократно убеждался, что, оказываясь на месте совершения преступления, свидетели вдруг вспоминали много такого, чего никак не могли припомнить в условиях отделения милиции или в МУРе. Почему-то милицейские интерьеры у многих начисто отбивали память.

Дорога в «Рощу» заняла чуть более сорока минут. Ольга пребывала в откровенно плохом настроении, и ни на анекдоты, ни на истории из разряда «Рассказы бывалого сыщика» никак не реагировала. Ей затея с поездкой за город с самого начала казалась бессмысленной, но Василий настоял, и Ольга вынужденно подчинилась.

Сначала сыщикам резкое нежелание Ольги проехаться в «Рощу» казалось подозрительным, но по приезде на место Василий понял, почему Ольга так не хотела вновь появляться здесь. Ей предстояло заново пережить тот унизительный вечер. Одно дело, когда ты переживаешь дома и одна. И совсем другое дело, когда тебя заставляют еще раз смотреть на ту же дорогу, на тот же пансионат, заставляют выходить на этот проклятый балкон, да еще под присмотром двух посторонних мужиков.

Леонид сразу понял деликатность положения и загрустил. Но следственный эксперимент — штука довольно жестокая, ничего не поделаешь.

— Итак, — начал Василий, когда они поднялись в номер к Алешину, — вы зашли сюда примерно в половине десятого?

— Да, примерно.

— И что потом?

— Собрала вещи. Он любит все разбрасывать. Потом вышла на балкон.

— И? — Василий спрашивал, но ему было стыдно.

— Сначала услышала стоны. — Лицо Ольги окаменело, и голос тоже звучал безжизненно. — Сначала подумала — кому-то плохо?

— А потом?

— А потом увидела, что, наоборот, хорошо.

— Ладно. — Василий махнул рукой. — Извините меня, я вижу, как вам неприятно вспоминать тот вечер. Пропустим сцену с вашим мужем. Меня больше интересует, что случилось потом.

— Ничего. — Ольга тоскливо посмотрела на Василия. — Мы не можем уйти отсюда? Хотя бы с балкона?

— Конечно, конечно, — засуетился Леонид. — Давайте спустимся в холл, там вам будет удобнее?

Ольга кивнула с благодарностью, но, когда они расположились в холле, раздраженно спросила:

— Если вам все равно, где со мной беседовать, то зачем вообще вы притащили меня сюда?

— Так положено, — коротко ответил Василий. — Продолжим. Вы ведь не сразу ушли с балкона?

— Нет. Но я не могу вам сказать, сколько времени там пробыла. Я… растерялась и впала в… не знаю, как сказать… в транс, что ли?

— Но что-то происходило в номере убитой?

Ольга молчала.

— К ней никто не заходил? Не звонил? Стук в дверь вы не слышали.

— Мне кажется, она звонила по телефону, — помедлив, ответила Ольга.

— Что значит: «мне кажется»?

— Это значит, что меня уже совсем не интересовало, что она там делает, — с тоской сказала Ольга. — Мне хотелось поскорее уйти, уехать. И я уехала.

— Не вспомните, с кем она разговаривала по телефону?

— Нет. Я не прислушивалась. Помню только, что она смеялась, противно, зло. — Ольга передернула плечами, как будто ее знобило. — Неприятная женщина.

— А когда вы вышли в коридор, там никого не было?

Ольга сморщила лоб, вспоминая:

— Кто-то шел мне навстречу, но я почти бежала и не смотрела по сторонам.

— Описать его сможете?

— Нет. Можно сказать, что я его не видела.

— Мужчина, женщина? — Теперь Василий смотрел на Ольгу с мольбой.

— По-моему, мужчина. Судя по походке. Он, — Ольга задумалась, — он… знаете, он тоже был взволнован.

— Почему вы так решили?

— Такие торопливые нервные шаги. Походка тоже может быть раздраженной. — Ольга встала и попыталась изобразить, как шел встреченный ею человек. — Нет, не получается. Вот как-то так. Неуравновешенно, сердито.

— Человек в таком состоянии способен на неадекватные поступки? — спросил Леонид.

— Наверное. — Ольга пожала плечами. — Но я точно знаю, что на убийство в принципе способны немногие. Это же очень трудно — убить.

— Да бросьте, — отмахнулся Василий. — Судя по нашей статистике, ничего нет проще.

— Скажем так — нормальный человек убить не может, — пояснила свою мысль Ольга.

— Девяносто три процента убийц признаются вменяемыми, — опять возразил Василий.

— Вменяемый и нормальный — вещи разные, — не сдавалась Ольга.

— Не судите по себе, — осторожно сказал Василий. — Разные бывают обстоятельства.

— Да. Но я ее не убивала. Да и за что? За то, что мой муж — такая дрянь? Она здесь ни при чем. На ее месте могла оказаться любая другая женщина. — Ольга горько усмехнулась. — Всех не перевешаете, так, кажется? А свинья лужу всегда найдет.

— Все-таки вы слишком строги к своему мужу, — поежился Василий. — Мужики не виноваты — это все мать-природа. Тысячи женщин прощают своих неверных мужей.

— Конечно, — улыбнулась Ольга. — И правильно делают. И я бы простила. Разница в том, что они не видели всего собственными глазами. А от этого зрелища, знаете ли, очень трудно избавиться.

Грустная получилась поездка.

Василий расчувствовался, впал в сентиментально-тоскливое настроение, вспомнил о Сане, о ее детской ревности к Зине, о бедном Алешине и о несчастной Ольге. Ольга, такая милая женщина. Нет, не похожа она на убийцу. А кто похож?

В отделе их дожидался Гоша.

— Как съездили? — весело спросил он. — Как осенний пейзаж? Прекрасен ли? Надышались кислородом? Свежий воздух, свежий воздух, ты не вейся надо мной… О! Сейчас стихи получатся.

— Разве что стихи, — вздохнул Леонид. — А так — дохлое дело. Абсолютно дохлое, начальник.

— Неужели ничего не вспомнила? — удивился Гоша. — Это подозрительно. На месте преступления у свидетелей обычно наступают просветления.

— Вспомнила, что ей навстречу бежал нервный мужик, — сказал Василий.

— И все?

Василий уже открыл рот и собрался ответить, но не успел — дверь распахнулась, и в отдел шумно ввалилась Дуня Квадратная.

— Безобразие! — с порога провозгласила она. — Что за порядки у вас?! Никого не впускают, козьи рожи корчат. Развели тут.

— Но вы же прошли, — мягко возразил Гоша. — Кстати, хотелось бы знать — как? Не уголовный розыск, а проходной двор.

— Я-то всюду пройду, — сказала Дуня, — а вот обычный человек плюнет, развернется и не станет иметь с вами никаких дел.

— Обычные люди сюда не ходят, — хихикнул Леонид. — Все больше — грабители и убийцы.

— Да? Сами приходят? Очень мило с их стороны. — Дуня повернулась к Василию и сообщила: — У нас неприятности.

— Что? — Василий приподнялся в кресле. — Что-то с Саней?

— Именно! — Дуня обвела всех возмущенным взглядом. — Она рехнулась.

— Как?

— Боюсь, что сильно. Сегодня она вытворяла что-то невообразимое. Сначала она приперлась в фонд Трошкина, вслед за мной. Представляете, Василий, я сижу в приемной, жду этого гада, а он появляется под ручку с Саней.

— Под ручку? — нахмурился Василий.

— Именно.

— Извините, — вклинился в разговор Гоша, — нельзя ли узнать предысторию?

— Это наш следователь Георгий. А это коллега Сани — Дуня Квадратная. Саня сейчас у нее живет, — пояснил Василий.

— Как же, как же. — Гоша вскочил и расшаркался. — Наслышан. Вы ведь звезда нашего публицистического склона?

— Безусловно, — кивнула Дуня. — Первой величины. Я сегодня выполняла важное оперативное задание — шантажировала Трошкина. Приезжаю в фонд, а через двадцать минут туда является Санька. Несет полный бред — про подружку свою, про ее мужа, про парикмахерскую.

— Зачем она приехала в фонд? — удивился Леонид. — Она же собиралась в «Секс-моду».

— Вот именно! — с яростью подхватила Дуня. — Мы утром все обговорили до мелочей. Но слушайте дальше. Ушли мы с Трошкиным беседовать, а она осталась болтать с секретаршей. Выхожу из кабинета через десять минут — Санька все еще там и зачем-то нарядилась в парик, надела очки и закуталась в зеленый плед — ну, во все то, в чем она изображает Резвушкину.

— Она что, с ума сошла? — изумился Леонид.

— В этом нет никаких сомнений, — кивнула Дуня. — Ее надо немедленно отловить и изолировать.

— А где она сейчас? — растерянно спросил Василий. — Где ее ловить?

— Наверное, в «Секс-моде», — предположил Леонид. — Она ведь туда собиралась.

— С чего бы? — грубо оборвала его Дуня. — Планы у нее, судя по всему, резко изменились, и куда она поперлась — фиг угадаешь. Я хотела перехватить ее у фонда и только на секунду зашла в сортир, но ей хватило этого времени, чтобы улизнуть и скрыться в неизвестном направлении.

— Нет. — Василий решительно помотал головой. — У нее наверняка возникли причины так себя повести. Что-то вынудило ее поехать вслед за вами, Дуня. Что-то случилось.

— Допустим, — сказала Дуня тоном, полным сомнения. — Но зачем она нацепила парик в приемной Трошкина? Она же тем самым полностью себя выдала. Ничего глупее придумать невозможно.

— Кстати, — вспомнил Леонид, — а что Трошкин? Он согласен вам заплатить?

— Трошкин — хитрый лис, — с уважением сказала Дуня. — Сказал, что согласен, но сейчас у него нет денег. Вешал лапшу на уши, типа: «Слово джентльмена, вы меня знаете, я отвечаю за базар».

— А вы?

— А я — тоже не девочка. — Дуня щелчком выбила из пачки «Беломора» папиросу. — Дала ему два дня на сбор средств, и ни минутой больше. Он пытался прикидываться овцой, надувал губки: «Людям надо доверять». А я объяснила, что высшая степень доверия — это стопроцентная предоплата. Вот, собственно, и все.

— Негусто. Опять ничего не понятно, — вздохнул Леонид. — Позвоню-ка я в «Секс-моду». На всякий случай.

Пока Леонид дозванивался в рекламный отдел «Секс-моды», Василий пытался добиться от Дуни подробного, с деталями пересказа того бреда, который Саня несла в приемной Трошкина. Но Дуня от злости ничего вспомнить не смогла.

— Але, — дозвонился, наконец, Леонид. — Танечка, это Леня, помните меня, я приходил по рекламным делам. Помните? Ах, как мило с вашей стороны. А что там поделывает Элеонора Генриховна. Занята? А надолго, не знаете? Ах, посетительница… Кто?! Да, понял, понял, спасибо.

— Что? — Василий аж подпрыгивал от нетерпения.

— Едем, мужики, она там! — заорал Леонид, бросая трубку.

Глава 28

НОРА

Паршивка Резвушкина опоздала почти на полчаса. Нора не без злорадства думала о том, как дергается Трошкин: «Помучайся, дружок, так тебе и надо». Он звонил уже три раза, и каждый раз Нора скорбно сообщала: «Опаздывает».

Она пришла наконец, и Нора опешила от ее нелепого вида. Сотрудницы рекламной службы, с которыми Резвушкина общалась неделю назад, говорили Норе, что выглядит их авторша странновато и одевается безвкусно, но Симкина и представить себе не могла, что секс-бомба и совратительница ведущих политиков страны выглядит настолько по-дурацки.

— Элеонора Генриховна, — представилась Симкина. — Главный редактор.

— Я знаю, — сказала Резвушкина глуховатым голосом.

— У вас красивые волосы, — улыбнулась Нора. — И глаза. Теперь я понимаю, почему каждый встречный мужчина готов распахнуть вам душу.

— Зря иронизируете, — улыбнулась в ответ Резвушкина. — Парик и темные очки помогают спрятаться. Работа у меня опасная, вредная. Так что приходится терпеть временные неудобства.

— Попросить секретаршу, чтобы она принесла вам молока из буфета? — любезно предложила Нора.

— Благодарю, я терпеть не могу молоко.

— А почему парик, а не паранджа, к примеру, или не шляпка с вуалью? — полюбопытствовала Нора.

— Парик — менее экстравагантен, — улыбнулась Резвушкина. — А потом… род моих занятий предполагает… известную вульгарность.

— Это точно! — с чувством согласилась Нора. — Хотя… не до такой же степени.

— Согласна. — Резвушкина рассмеялась. — Скажу вам честно, Элеонора Генриховна, у меня не хватило времени как следует позаботиться о своем фальшивом имидже. Схватила что под руку подвернулось.

— Куда ж вы так спешили?

— К вам. Статья о Трошкине готова, пора публиковать. Здесь о его похождениях в Красногорском крае. Раньше я бы просто отдала ее Светлане, но теперь, увы, этот канал связи не работает. Так что я готова подписать договор о сотрудничестве с вами, — сказала Резвушкина. — И давайте условимся о наших контактах в дальнейшем. Мне не хотелось бы больше приходить к вам… в таком виде. Вы не возражаете, если мои материалы будут приходить к вам по почте? А гонорары я предпочитаю получать на счет в банке. Вот мои реквизиты.

— Простите. — У Норы появилось ощущение, что происходит нечто странное. Что-то не то. — Простите, а как складывались ваши отношения с Григорчук?

— Нормально.

— Я не о том. Она выполняла функции курьера, и все? Брала у вас статьи, приносила вам деньги, и все?

— Нет, скорее она была моим художественным руководителем, — хихикнула Резвушкина. — Заказчиком.

— И статью про Трошки на вам тоже заказала она? Давно?

— Три месяца назад.

Нору наконец осенило. Григорчук не могла «заказать» Трошкина три месяца назад. Тогда их роман только начинался, пребывал в самой романтической стадии. Значит, посетительница врет?

Резвушкина между тем развалилась в кресле, закинула ногу на ногу и принялась чмокать своими ярко-оранжевыми губами (господи, где она только взяла такую отвратительную помаду?).

В дверь громко постучали.

— Я занята! — раздраженно крикнула Нора. — Позже!

Стук повторился.

Симкина вопросительно посмотрела на гостью, но разглядеть, что скрывается за темными стеклами очков, не смогла.

— Что такое?

В дверь протиснулась заведующая рекламным отделом.

— Элеонора Генриховна, — она растерянно развела руками, — там происходит что-то странное. Пришла девушка и говорит…

— Что? Что говорит-то? — поторопила сотрудницу Нора.

— Что она — Резвушкина, — извиняющимся тоном промямлила зав. рекламой.

За дверью послышалась возня, кто-то тихонько взвизгнул, и из-за спины рекламщицы появилась разгневанная девица в рыжем парике и темных очках.

— Что здесь происходит?! — грозно спросила она. — Что, я вас спрашиваю?!

Нора ошарашенно посмотрела сначала на одну, потом на другую Резвушкину и бессильно опустилась на стул:

— А говорят, что клонирование человека запрещено, — тихо пробормотала она. — А сколько вас всего, девочки? Давайте уж все соберемся, а то вы до вечера будете тянуться…

Но последующие события удивили Нору еще больше. Как любил говорить ее племянник: «сплошные непонятки».

Первая Резвушкина стремительно вскочила, бросила папку со статьей на стол и скрылась в комнате для отдыха. Вторая Резвушкина бросилась вслед, но первая предусмотрительно заперла дверь изнутри.

— Выходи! — истошно заорала вторая. — Выходи, тварь! Сейчас мы выясним, кто есть кто!

— Вызовите милицию, — раздалось из-за двери. — Срочно.

— Не надо никого вызывать. — На пороге кабинета стоял старший оперуполномоченный МУРа Коновалов. — Мы уже здесь. Не опоздали?

— А вы откуда? — потрясенно спросила Нора. — Как вы догадались?

— Работа такая, — небрежно отмахнулся Василий. — Служба дни и ночи. Если кто-то кое-где у нас порой… Что случилось, Элеонора Генриховна?

— Спросите что-нибудь полегче, — устало сказала Нора. — Я ничего не понимаю.

И тут Резвушкина-два преподнесла присутствующим очередной сюрприз. Она изо всех сил толкнула старшего оперуполномоченного в плечо и бросилась вон из кабинета.

Капитан Коновалов тоже повел себя странно. Вместо того чтобы мчаться в погоню, он лишь потер ушибленное плечо и вяло пожаловался: «Ну, почему меня все бьют? Не жизнь, а сплошные страдания».

— Догоните ее! — взмолилась Нора. — Скорей!

— Зачем? — удивился Коновалов. — Пусть побегает. К тому же одна-то девушка у вас осталась, что вам их, мариновать, что ли?

Он подошел и постучал костяшками пальцев по двери в комнату отдыха:

— Гражданочка? Милицию вызывали?

Дверь распахнулась, и Резвушкина-первая бесстрашно шагнула в кабинет.

— Пройдемте. — Коновалов крепко взял ее за локоть и повел к двери.

— Подождите! — жалобно крикнула Нора им вслед. — Капитан! Вы не могли бы заставить ее предъявить документы?

— Это нечестно! — возмутилась Резвушкина. — Мы так не договаривались!

— Заставим, заставим, — успокоил Нору Коновалов, — и документы, и все прочее. Она еще пожалеет, что на свет родилась.

— Надеюсь, — тяжко вздохнула Нора. — Бред какой-то.

… Саша хохотала, уткнувшись в живот старшего оперуполномоченного, и он тоже с трудом сдерживал смех, хотя и старался выглядеть предельно суровым.

— А если бы я не успел?! — в который уже раз спрашивал он. — Представь себе — я появляюсь на полчаса позже! Представила?

Саша продолжала всхлипывать и стонать, со стороны могло показаться, что она не смеется вовсе, а горько плачет.

— Ты понимаешь, что могло случиться?! — продолжал Василий.

— Ты ничего не перепутал? — Саша вытерла слезы. — Ты не врач, который мчится к больному с острым аппендицитом. Ну, опоздал бы ты на полчаса… И что? Она убила бы меня, что ли? Я же закрылась на задвижку.

— Там фанерная дверь! Ее бы выбили в два счета! Нет, сразу бы тебя не убили, но потом — обязательно. И с тебя сорвали бы парик, очечки, умыли бы тебя и узнали. А твой драгоценный Трошкин тут же тебя бы удавил.

Из-за угла расхлябанной походочкой вышел Леонид.

— Вы ссоритесь? Он тебя уже до слез довел? То есть все как всегда.

— Только не называй меня лапидусиком, — жалобно попросила Саша. — И не бросай в терновый куст.

— До слез! — Василий взял Сашу за плечи и повернул лицом к Леониду. — Да она умирает со смеху. В отличие от меня, ежики зеленые. Когда она такое вытворяет, у меня отказывает чувство юмора.

— А у меня вообще нет чувства юмора, — пожаловался Леонид, — я просто знаю, что смешно, а что несмешно. Выучил в детстве наизусть.

— Ладно, весельчаки, поедем в контору. Там Дуня твоя дожидается, и Гоша с ума сходит.

— А бандитку вы поймали? — забеспокоилась Саша. — Где она?

— Поймали?! Насколько мне известно, ловил один я, а некоторые, — Леонид с осуждением посмотрел на Василия, — предпочли ошиваться около женских туалетов вместе со своими подружками. Пока я жизнью рисковал, вы здесь хохотали на два голоса. На улице и то было слышно.

— А кто она? — с интересом спросила Саша.

— Некая Елена Краснова, студентка.

— И куда ты ее дел?

— В карман положил. — Леонид похлопал себя по боку. — Притихла чего-то. Наверное, конфетку нашла и грызет.

— Нет, правда, где она? — взмолилась Саша.

— Домой пошла, где же? — удивился Леонид.

— Ты отпустил ее?! — Саша аж подпрыгнула. — Как?!

— А что я должен был с ней делать? В наручники заковать? Или пристрелить на месте?

— Ты должен был ее задержать! — закричала Саша.

— За что? За то, что плохо одевается и носит дурацкий парик? Или за самозванство? Сань, ты меня поражаешь — такой продвинутый в наших делах человек, и несешь полную чушь. Нам нечего ей предъявить и задерживать ее не за что.

— За хулиганство! — Саша начала загибать пальцы. — За нападение на человека! За попытку членовредительства!

— Ой, ой, ой, ой! — Леонид закатил глаза. — Остановись уже. Паспортные данные я переписал, посмотрим, что она за птица. Так мы едем в контору или здесь будем ругаться?

Дуня Квадратная встретила Василия, Леонида и Сашу неласково.

— Явились? — грозно спросила она. — Спасибо, товарищи, что не прошли мимо. Мы с Георгием уже не чаяли… И что говорит эта припадочная в свое оправдание?

— А что мне было делать, Дунечка? — разозлилась Саша. — Я же тебя хотела предупредить, что наш долгожданный убийца все-таки пришел. Я же не могла предположить, что Трошкин меня застукает. А если ты, Дунечка, такая дура, что не поняла ни фига из моего зашифрованного текста, то это не моя вина.

— А зачем ты нарядилась в парик в приемной Трошкина?! — перешла в наступление Дуня.

— Затем, что к приемной приближались адвокат с убийцей. Они бы меня узнали. Я просто спряталась так.

— А почему ты не приехала сюда? Зачем ты поперлась в «Секс-моду»? Зачем?

— Затем, что меня ждала Симкина.

— Подождите. — Гоша постучал карандашом по столу. — Мы не о том. Откуда взялась вторая Резвушкина — вот в чем вопрос. Да еще в таком же прикиде, как Саня.

— Кто знал, что ты едешь в «Секс-моду»? — спросил Василий.

— Дуня. — Саша мстительно ткнула в Квадратную пальцем.

— Что-о? — Дуня вытаращила глаза и принялась хватать ртом воздух, отчего стала мучительно похожа на зеркального карпа. — Что? На что ты намекаешь?

— Ну и Симкина, конечно, знала, — пошла на попятный Саша. — И, надо полагать, ее сотрудники.

— Вот! — Гоша поднял вверх указательный палец. — Вот! Они кому-то сказали, что ты приедешь. Более того, они тебя описали: рыжий парик, очки, яркий макияж. Вопрос — зачем? Предлагайте варианты.

— Судя по тому, как она себя вела — ей поручили просто сорвать с Сани маску, — предположил Леонид.

— Вероятно, не только, — задумчиво проскрипел Гоша. — Я думаю, еще заронить сомнение в душу Симкиной. Поди разберись — какая из двух настоящая? И кого из них можно печатать? До последнего времени Резвушкина работала качественно, никто из ее жертв не подал в суд, не привлек журнал к ответственности за клевету. Но если напечатать статью псевдо-Резвушкиной, то можно влететь на приличную сумму. Так? А значит, мы опять уперлись в наших любимых Трошкина и Иратова. Им, и только им выгодно не допустить публикации заявленных статей. Давайте подведем итоги. Итак, событий, требующих осмысления, ровно два. Первое: человек от Трошкина приходил к Дуне. Второе: студентка Краснова пыталась разоблачить Саню. Она узнала о том, когда Саня будет у Симкиной, и устроила спектакль. Наши действия?

— Запереть Саню на ключ и поставить у дверей вооруженную охрану, — предложил Василий.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — поморщился Гоша. — Что ты пристал к девочке? Она оказалась жертвой обстоятельств, вот и все.

— Потому что он сатрап и жандармская морда, — грустно сказала Саша. — Ему бы всех запереть.

— Маловероятно, что кто-то из сотрудников «Секс-моды» сообщил Трошкину или Иратову, когда придет Резвушкина, — продолжил Гоша. — Все-таки там достаточно замкнутая среда, не связанная с политическими сферами. Женский мирок. Скорее всего, сама Симкина проболталась. Кому? Думаю, Иратову, потому как с Трошкиным у нее напряженные отношения. Так что первая задача ясна — растрясти Симкину и заставить ее вспомнить, кому она рассказала о посетительнице. Капитан Коновалов, без сомнения, с блеском справится с этой задачей. Задача вторая — прошерстить окружение студентки Красновой и выяснить, с кем из наших фигурантов она была связана. Это мы поручим лейтенанту Зосимову.

— Я-то что, я — пожалуйста, но вряд ли она сама знает, кто ее нанял, — пожал плечами Леонид. — В таких щекотливых ситуациях переговоры ведутся через третьих лиц.

— Но попробовать нужно, — сказал Гоша. — Сложнее с Дуней. Угадать, что задумал Трошкин, трудно. Зачем он присылал человека по имени Жора к вам домой?

— Чтобы убить ее, — страшным голосом пробасила Саша. — И съесть.

— Вряд ли, — покачал головой Гоша. — Но какую-то игру против Дуни он начал. Поэтому я бы не к Сане, а к Дуне приставил вооруженную охрану. Мало ли что…

— Отлично, — оживился Василий. — Я мог бы пожить с девочками.

— Да! — страстно воскликнула Дуня.

— Нет! — гневно крикнула Саша.

— И еще одно — Сане придется объяснить Трошкину свой маневр с переодеванием. Секретарша Марина, скорее всего, уже рассказала ему о странном поведении Сани в приемной. А Трошкин, как минимум, может знать, в каком виде нью-Резвушкина расхаживает по городу. К тому же мы не исключаем, что именно он подослал другую Резвушкину в «Секс-моду». Что будешь делать, Санечка?

— Чем наглее, тем лучше, — задумчиво сказала Саша. — Он сам всегда прется напролом, и мы поступим так же. Поеду сейчас в фонд и явлюсь к нему в парике и в очках. Типа розыгрыш. Ха-ха, ха-ха. Скажу, что чутко откликаюсь на веяния современной моды.

— И что, по-твоему, он подумает? — ехидно спросил Василий.

— Сначала, скорее всего, ничего, ему просто не до мыслей будет. А потом я объясню, что играю в Резвушкину.

— А зачем? Он же спросит тебя — зачем?

— Затем, что мне страшно интересно, действительно ли она существует или некие самозванцы пытаются занять ее вакантное место. Правдоподобно?

— Не очень, — покачал головой Василий.

— А ты придумай что-нибудь получше!

— В принципе идея неплохая, — задумчиво сказал Гоша. — Трошкин, разумеется, растеряется и, конечно, попытается найти в Санином поведении второе дно. Но какое? Что он может предположить?

— Что она его провоцирует, — сказал Леонид. — Прочитала в «Секс-моде» о том, что готовится статья о Трошкине, узнала от своих знакомых в этом журнале, как выглядит Резвушкина, и решила посмотреть, какую реакцию Трошкин выдаст на психическую атаку.

— Вот и пусть, — обрадовался Гоша. — У нас все расследование проходит под жизнеутверждающим девизом: всех пугать, всем нервы трепать. Главное, чтобы Трошкин не связал Саню с Дуней.

— Не нравится мне все это, — мрачно заметила Дуня. — За версту несет самодеятельностью.

— Ладно. — Саша решительно встала. — Пока мы не передрались, поеду я к Александру Дмитриевичу, тезке моему любимому. А то все эти разговоры: «ах, все плохо, все очень плохо, все еще хуже» никогда добром не заканчиваются.

— Подожди! — Дуня вдруг оживилась и подобрела. — Подожди! Я знаю, как надо поступить, чтобы все выглядело правдоподобно. Тебе надо явиться в таком виде не только к Трошкину, но и к Иратову. Шутить — так шутить со всеми. О том, что ты была и у того, и у другого, сразу станет известно обоим. И оба успокоятся — приятней, согласись, когда третируют не тебя одного, а еще и товарища.

Гоша расхохотался и показал Дуне большой палец — молодец!

— Так я пойду? — Саша тоже повеселела. — С кого начать?

Василий ловко перехватил Сашу у двери:

— Я с тобой!

— Ты что, с ума сошел? Что ты Трошкину скажешь?

— Я буду прятаться за углами.

Саша скептически окинула Василия взглядом:

— Нет таких углов, которые могли бы скрыть тебя целиком. Пузо все равно будет торчать.

Василий вынужден был согласиться:

— Да, спрятаться там трудно. Но я умоляю тебя — осторожнее. Очень тебя прошу. Чуть что не так — немедленно звони.

— Да что не так-то? — удивилась Саша. — Ты меня как на фронт провожаешь. Не станут же они меня убивать при всем честном народе.

Саша ушла, а вскоре засобиралась домой и Дуня.

— Дверь никому не открывать, — напутствовал ее Гоша. — Ни-ко-му. Пока Василий не приедет, сидите, Дуня, как мышь. Лучше и к телефону не подходите.

— Что значит — сидите как мышь? — удивилась Дуня. — Мыши вообще сидеть не умеют, они же не люди и не собаки. Я уже не говорю о том, что из всех представителей животного мира я меньше всего похожа как раз на мышь. Так что глупостей, Георгий, не говорите.

А Василий, по категорическому настоянию Гоши, поехал навещать Зину.

— Еще не хватало, чтобы наша Зинуля растревожилась и отправилась в свободное плавание, — строго напутствовал старшего оперуполномоченного Гоша. — Поезжай и запудри ей мозги еще дня на три. Успокоишь девушку — и сразу к Симкиной. Пугай, ори, подлизывайся — все, что хочешь, делай, только вытряси из нее, кому она Саню сдала.

Глава 29

АЛЕКСАНДРА

Теперь я понимаю, почему карнавалы так популярны в мире. Маска и клоунский наряд дают такую свободу, такую легкость и дьявольскую разнузданность, что хочется летать. Трудно хулиганить в своем привычном обличье, но стоит переодеться и спрятать лицо… Нет, время от времени обязательно надо наряжаться и раскрепощаться, всем категорически советую.

Вот я иду вихляющей походкой по коридору фонда «Наша демократия», зеленое пончо развевается, парик греет макушку, и все эти шныряющие туда-сюда важные типы в дорогих костюмах и модные красотки замолкают, вытаращивают глаза и оборачиваются. А я? Я тоже оборачиваюсь и показываю им язык. Что — съели? Вот вам! И вам! Перед поворотом останавливаюсь и, чувствуя на спине их изумленные взгляды, задираю юбку повыше и подтягиваю колготки. Фу, какая гадость, но до чего же приятно!

Следующий редут — Марина. Трепещи, овчарка Трошкина, сейчас я тебя повеселю.

Марина по-прежнему надменна. Она уже не пытается притворяться, что относится ко мне по-доброму. Нет, в каждом ее жесте, в каждом взгляде сквозит холодное презрение. Жаль, что я ничего не замечаю и все ее ядовитые стрелы отскакивают от меня, как от жестяной бочки.

— Вы опять в нарядном костюме, — сквозь зубы цедит она. — Все-таки решили показаться Александру Дмитриевичу во всей красе?

— Вот еще! — отмахиваюсь я. — Он мне сегодня утром надоел до смерти. Я к вам, поболтать, кофе попить. Вы рады? Сварите мне поскорей кофейку, а то у меня с утра голова кружится. Давление, что ли, падает, не пойму.

— А я как раз занята. — Марина расплывается в улыбке. Вот точно так же, я уверена, улыбается крокодил, глядя на беззащитного кролика, сидящего на бережку. Интересно, почему в народе прижилось выражение «крокодиловы слезы», и никто не додумался до «крокодиловой улыбки».

— Я настолько занята, — добавляет Марина, — что даже кофе вам сварить не могу. Некогда.

— Ой, как жалко! — Я обиженно оттопыриваю нижнюю губу — этому приему меня научил мой племянник Данила. — А давайте поручим варку кофе вашему шефу. Ему-то делать нечего, как всегда. Я пойду, скажу ему, что вы велели сварить нам кофе.

— Попробуйте. — Марина смотрит на меня с ненавистью и молчит.

А я томной походкой захожу в кабинет. Трошкин сидит за столом, задумчиво-скорбно склонившись над бумажками. То есть как у нас принято это называть, работает с документами. Все-таки Александр Дмитриевич — забавнейший экземпляр. И актерства в нем столько, что МХАТ позавидует. Я так громко хлопнула дверью и так шумно топчусь на пороге, что вполне уместно было бы поднять глаза от макулатуры и посмотреть на посетительницу. Так ведь нет, предпочитает изображать глубочайшую погруженность в дела.

— Здравствуйте, — говорю я утробным голосом. — Давно не виделись.

Трошкин медленно и с усилием поднял голову, как будто к его подбородку привязали трехкилограммовую гирю, и увидел меня. Томность с него как ветром сдуло, он дернулся, побледнел и вжался в кресло. Особенно хорош был его взгляд — пустой и мертвый. Вообще-то, мы так не договаривались — я рассчитывала хоть на какую-то эмоцию, на то, что он удивится или рассмеется… Кривляться мне больше не хотелось, и я молча подвинула к себе стул и села напротив Трошкина. Что-что, а скорбный вид я умею принимать с детства.

— Кто вы? — проговорил, наконец, Трошкин бледным голосом.

— А вы меня не узнаете? — басом спросила я.

— Нет, — коротко ответил он.

— Однако… — Я многозначительно закинула ногу на ногу. — Моя фамилия — Резвушкина. Точнее, так звучит мой творческий псевдоним.

— Вы от Квадратной? — спросил он.

— От какой?

— От Квадратной? — повторил он. — Неужели так необходимо устраивать подобные спектакли?

— Не понимаю, на что вы намекаете. Я сама по себе.

Трошкин вертит головой, оглядывается, словно ищет кого-то, я вижу, что вот-вот, вот сейчас он скажет что-то важное, но… Поганка Марина ухитряется все испортить. Она появилась на пороге кабинета и любезно осведомилась:

— Александр Дмитриевич, вам кофе? А Саше — тоже кофе или…

— Саше? — Трошкин привстает и опять бессильно падает в кресло. — Саше?

— Ну да! — весело подскакиваю я. — А вы меня правда не узнали?

Далее началось что-то невообразимое. Марина, сделав свое черное дело, испарилась, а Трошкин пулей подскочил ко мне и замахнулся, явно намереваясь ударить. Я заслонилась рукой, зажмурилась и собралась закричать. Удара, впрочем, не последовало, и когда я открыла глаза, то обнаружила Трошкина в противоположном углу кабинета. Он стоял, скрестив руки на груди, и пыхал злобой.

— Это шутка, — сказала я обиженно. — Просто шутка.

— Зачем вы это сделали? — ледяным тоном спросил Трошкин. — Кто вас надоумил?

— Никто меня не надоумил. Прочла в «Секс-моде» о том, что Резвушкина собирается писать о вас, потом узнала, как она выглядит, и решила пошутить. А с вами шутить нельзя, да? Вы слишком серьезный человек? Или на той ступени общественной лестницы, где вы расположились, шутки запрещены?

— Такие шутки — да, — жестко отрезал он. — И ступени здесь ни при чем. Удары ниже пояса запрещены везде.

Я медленно сняла парик, очки и стерла с губ оранжевую помаду.

— Извините, Александр Дмитриевич. Я не знала, что моя шутка, пусть даже дурацкая, так вас заденет. Извините еще раз. До свидания.

— Подождите! — Трошкин, наконец, очнулся и вынырнул из транса. — Подождите. Неужели вы сами придумали вот так нарядиться?

— А кто, по-вашему, это придумал?! — перешла в наступление я. — Вся «Секс-мода», да что там — пол-Москвы говорит о том, что к ним в редакцию ходит страшная лахудра в рыжем парике и зеленом пончо, называет себя Резвушкиной и грозится открыть миру всю правду о вас и об Иратове. Я лично ни секунды не сомневаюсь, что никакая она не Резвушкина, а обыкновенная авантюристка. И что вас таким дешевым способом стараются напугать. Вот я и…

— Правда? — Трошкин повысил голос. — Правда?

— А вы можете придумать какое-то другое объяснение? — ехидно спросила я. — Интересно, какое?

— Да, действительно. — Трошкин смутился. — Какое? Не знаю. Спровоцировать меня, например.

— На что? Впрочем, хотя мне совершенно не хотелось вас провоцировать, тем не менее удалось. Вы меня чуть не побили. Жаль, что здесь не было фотокамер.

— Ну уж…

— Да. Кстати, Александр Дмитриевич, если бы я действительно хотела сыграть эту роль и напугать вас по-настоящему, то уж не стала бы признаваться вашей Марине, кто я такая. Ладно, не смею вас дольше отвлекать от государственных дел, я видела — вы так увлеченно работали с бумагами. До свидания.

На этот раз Трошкин не стал меня задерживать.

Отойдя от фонда «Наша демократия» на безопасное расстояние, я уселась на лавочку и принялась обдумывать ситуацию. Итак, какие выводы можно сделать? Марина почему-то не рассказала своему шефу о том, что происходило в приемной утром, пока Дуня разговаривала с Трошкиным. И он, соответственно, не знал, что я уже облачалась в парик, пончо и очки прямо на глазах его любимой секретарши. Почему Марина не рассказала? Вряд ли она скрыла этот факт специально, скорее, просто не придала ему значения. К тому же, судя по всему, ей неприятны любые воспоминания обо мне. Однако Трошкин откуда-то прекрасно знал, как выглядит придуманная мною Резвушкина, и его напугал именно мой дурацкий наряд. А это значит, что прав Гоша — студентку Краснову подослал к Симкиной не кто иной, как Трошкин.

А раз так, то зачем мне идти к Иратову и пугать бедного человека? Да и Трошкин, если узнает о моем визите к Иратову, заподозрит неладное. Пошутила разок, напугала человека — и достаточно. Шутка — продукт одноразового использования, как шприц, и перебарщивать в таких вещах нельзя. Впрочем, поговорить с Иратовым стоит и показать ему кое-что тоже.

Я выскочила на улицу, добежала до ближайшей станции метро, нацепила парик и очки и прямиком направилась в кабинку моментального фото.

Вадим Сергеевич Иратов встретил меня без прежней сердечности.

— Саша? Что-то случилось?

Как жаль, что мое появление все чаще воспринимают как дурной знак.

— Нет. У меня к вам вопрос, Вадим Сергеевич. Вы знаете эту даму?

Он мельком глянул на мою фотографию, ухмыльнулся и отрицательно помотал головой:

— Первый раз вижу. А кто это?

— Резвушкина.

— Да? — Он взял фотографию и принялся с интересом ее разглядывать. — Та самая, с которой я состоял в интимных отношениях? Оригинальный у меня вкус, вы не находите?

— Да, вкус хороший, — согласилась я. — Но банальный. Я имею в виду, что вы не единственный, кто оказал ей честь…

— Ах, оставьте, — рассмеялся Иратов. — Кто кому оказал честь — вопрос спорный. Я ей или она мне.

— Видите ли, с такой универсальной внешностью, как у нее, совсем не трудно нравиться мужчинам.

— Ну еще бы! — Иратов опять засмеялся. — Просто невозможно устоять. И одета она… нарядно. И прическа удачная.

Дался им всем мой парик!

— Мне почему-то кажется, — потупившись, сказала я, — что волосы как раз у нее не настоящие.

— Знаете, почему? — Иратов веселился все больше. — Потому что они съехали набок. Кривовато сидят. А тут одно из двух — либо скальп у нее плохо держится на черепе, либо это рыжее безобразие — не волосы, а осенняя шляпка. Но хотелось бы понять цель вашего нынешнего визита. Зачем вы показываете мне эту гадость? Понятно же, что женщина, изображенная на данном портрете, не тянет на роковую соблазнительницу.

— Не могу с вами согласиться. Понятно, что совершенно не понятно, какая женщина изображена на фотографии. В смысле, что невозможно разглядеть, кто прячется под париком и очками. Вполне может быть, что она очень даже привлекательная, — обиженно возразила я и покосилась на свое отражение в полированном книжном шкафу за спиной Иратова.

— Допустим. Но зачем показывать мне столь тщательно замаскированную красоту? Еще лучше было бы надеть на нее паранджу и спросить меня: вы ее знаете?

— Увы, другой фотографии у меня нет.

— А откуда у вас эта?

— Вадим Сергеевич, вы правда ничего не знаете? — Я все еще не верила. — Правда? О том, что именно эта девица и именно в таком виде ходит в «Секс-моду» и грозится опубликовать там воспоминания о вас и Трошкине. Да об этом все говорят.

— Не знаю. — Иратов развел руками. — То есть про возможные публикации в «Секс-моде» знаю, но про то, как выглядит автор предполагаемых статей, нет.

— Вот так он выглядит. То есть она. Оставить на память?

— На тот случай, если она захочет повторить? Чтобы я ее узнал? Не волнуйтесь, я запомнил ее прекрасное лицо.

— Насколько я знаю, она никогда не повторяется.

— Что ж, не смею навязываться. Если раздобудете где-нибудь ее истинное лицо, сделайте одолжение, покажите, — попросил Иратов. — Страшно любопытно.

— Где уж мне… — Я взяла фотографию и совсем уже собралась прощаться, и вдруг меня озарила гениальная идея. Да, абсолютно гениальная, равная по масштабу открытию закона притяжения.

— Вот если бы найти архив Григорчук, — мечтательно сказала я. — Вот тогда бы… Мне точно известно, что в архиве есть фотографии всех девушек, которые работали на Григорчук. И вашей девушки, соответственно, тоже.

— Не было у меня никакой девушки, — грубовато оборвал меня Иратов. — Вранье это.

— Ну, значит, и архив искать ни к чему, — беспечно сказала я. — Разве что для того, чтобы найти фотографию девушки Трошкина. Вам ведь могла бы она пригодиться в ходе проведения предвыборной кампании?

— И где ж его искать, тот архив? — усмехнулся Иратов.

— Понятия не имею, — горячо заверила его я. — Знаю только, что милиция ничего не нашла ни в рабочем кабинете, ни в квартире. Перерыли все ящики письменных столов, полки, шкафы — и не нашли. Всего вам доброго.

Я раскланялась, Иратов чинно поцеловал мне руку и тут же, не дожидаясь, пока я выйду из кабинета, принялся кому-то звонить по телефону. Маньяки они с Трошкиным, вот что. Я ему такие интересные истории рассказываю, а они работают. Или делают вид, что работают.

Глава 30

ТРОШКИН

— И все-таки кто меня пытался подставить — Нора или журналисточка? Не понимаю! — Трошкин сильно ударил себя кулаком по коленке и поморщился от боли. — Кто? Не мог там случайно оказаться этот мент, не мог! Не верю я в такие совпадения.

— Нора тебя, конечно, терпеть не может, но предположить, что ты пришлешь вторую Резвушкину, она вряд ли могла. — Адвокат Семен Маркович сосредоточенно вглядывался в темноту через лобовое стекло — дорога, на которую они свернули с шоссе, не освещалась. — Скорее, она предполагала, что ты постараешься перехватить эту девицу, ну ту, которая шастает в «Секс-моду».

— Слушай, Марина говорит, что наша Саша наряжалась в парик в твоем присутствии! — вспомнил Трошкин.

— Нет, наряжалась она без меня, но когда я зашел в приемную, она действительно была в рыжем парике и в зеленом пончо. Только я тогда не придал этому никакого значения — ну, стоит какая-то страшилка у окна, делов-то.

— Совершенно очевидно, что она хотела меня напугать. — Трошкин прижался лбом к стеклу. — И, как ни стыдно признаваться, напугала. Знаешь что, Семен, навести-ка ты ее. Сходи к ней домой. Может, она и вправду чиста, как альпийский снег, но хуже не будет. Хотя чует мое сердце…

— Правильно чует. — Адвокат затормозил у ворот дачи и посигналил. Из домика для обслуги появился заспанный сторож и открыл ворота. — Правильно чует, наконец-то ты пришел в себя. Знаешь, мне уже надоело наблюдать, как ты терпишь ее выходки.

— Ты прав, выходки сомнительные.

— Нет, Саша, выходки совершенно несомненные, — помотал головой адвокат. — Она тебя прощупывает от ушей и до хвоста, сканирует от и до, а ты, как полный дурак, твердишь: ничего, ничего, это просто любовные ласки.

— Вот и поезжай к ней. Ты — ее адвокат, и визит к клиентке особых подозрений не вызовет.

Они заехали во двор, вышли из машины и побрели к дому.

— Не люблю, — Трошкин раздраженно топнул ногой, — не люблю абсурда. Я не понимаю, чего она добивается. Ну, работает она на милицию, ну, прощупывает меня и провоцирует. Но почему так странно, так нелепо?

— Потому что она вообще странная, — глухо отозвался адвокат. — Странная, сумасбродная, вздорная девчонка, у нее семь пятниц на неделе, она в разведчиков играет. Хорошо хоть не в минеров, тогда нам еще хуже пришлось бы. Съезжу к ней завтра, только… ты говорил, она дома не живет?

— Не знаю. Это она так сказала, а верить ей на слово мы больше не будем. Но если и не живет она дома — может, оно и к лучшему. Посмотри, кто там живет, поговори с людьми.

— Ну да, ну да. — Адвокат задумался. — Попробуем.

Сторож мелко семенил рядом и, дождавшись паузы в разговоре, окликнул Трошкина:

— Сан Митрич, вам тут письмишко привезли. Я на стол положил в зале.

— Когда привезли?

— Так сегодня, часа два назад.

Трошкин кивнул, жестом отослал сторожа, но тот продолжал бежать рядом.

— Что еще?

— Татьяна Эдуардовна приезжала.

Трошкин остановился как вкопанный:

— Когда?

— Около часа как уехала. Сказала, ждать больше не может. Сказала — позвонит вам.

Трошкин вопросительно посмотрел на адвоката:

— Опять черт знает что! С чего бы Тане сюда ехать? И кому могла прийти в голову странная мысль привозить мне какие-то письма на дачу? Странно. Ты не находишь?

— Да уж. Ты сколько здесь не был?

— Недели две. Да и сегодня мы собрались спонтанно.

— Подожди, — адвокат повернулся к Трошкину, — мы решили поехать на дачу в… в шесть часов, так? То есть три часа назад. Следовательно, как только о наших планах стало известно в фонде, Татьяна выехала сюда.

— Не только она, как видишь. Еще кто-то с письмом. Надоели, надоели мне, Семен, эти тайны мадридского двора. Почему на дачу? Почему не домой? Постой. — Трошкин схватил адвоката за рукав. — А не Татьяна ли привезла письмо? А то уж больно странное совпадение — месяцами никто сюда носа не кажет, и я в том числе, а тут вдруг одно за другим.

— Ага, — адвокат усмехнулся, — написала тебе Татьяна письмо. Ну, любовное, само собой. Приехала сюда, раздвоилась, причем ее вторая половина приняла облик совершенно неизвестного сторожу человека. А Татьяна тем временем наблюдала сама за собой из кустов… Хитро, ничего не скажешь.

— Прекрати! — взвизгнул Трошкин. — Письмо она могла попросить передать кого угодно. Кстати, что там в письме?

Они вошли в дом, и адвокат сразу бросился к столу в гостиной. Большой желтый конверт, разрисованный смешными рожицами, сторож прислонил к вазе, так что письмо было видно прямо от двери.

— Если судить по упаковке, то скорее похоже на Сашеньку, — зло сказал Трошкин. — Цвет игривый, рожи нарисованы глумливые… Детский сад, средняя группа.

Адвокат осторожно взял конверт, потряс им у уха и только потом вскрыл карманным перочинным ножиком. Затем двумя пальцами брезгливо достал из конверта несколько фотографий и микрокассету для диктофона. Трошкин продолжал стоять в дверях и даже попытки не сделал подойти и взглянуть. Вместо этого он, не скрывая волнения, шепотом спросил:

— Что там?

Адвокат разложил фотографии на столе, вздохнул и виновато повернулся к двери:

— То самое, Саша, увы.

— Что — то самое?

— Похождения твои, родной. Запечатленные на фотокамеру. А на пленке, надо полагать, озвучка. Вздохи, охи, стоны и все такое.

— Что ты говоришь?! — заорал Трошкин. — Какие вздохи и стоны?!

— Я по фотографиям сужу, по тому, что на них изображено. Насколько я разбираюсь в физиологии, все это, — адвокат ткнул пальцем в кипу листков, — должно сопровождаться стонами.

Трошкин медленно подошел к столу и уставился на разложенные картинки.

— Что скажешь? — Адвокат опасливо отодвинулся. — Диктофон у тебя здесь есть?

Трошкин по-прежнему стоял и смотрел на фотографии.

— Что-то не так? — спросил адвокат. — Карточки липовые? Не было такого?

— Было. Только этого я не ожидал.

— Таких подлянок никто никогда не ожидает. Верь мне. Ни один нормальный человек не готов к тому, что в его спальне и в его сортире установлены видеокамеры. А иначе все с ума бы посходили.

— Нет, я не о том. На этих снимках не Зина, — изумленно сказал Трошкин.

— А тебе непременно хотелось бы оказаться сфотографированным с Зиной? Ни с кем другим? — Адвокат начал перебирать фотографии. — Не привередничай, Саша, эта девушка, уж не знаю, как там ее зовут, тоже очень мила.

— Не Зина! А Квадратная шантажировала меня как раз Зиной! Что это значит? Что за мной гоняются двое? Квадратная и еще кто-то? Чего им от меня надо?

— Тихо, тихо, дорогой. — Адвокат потряс Трошкина за плечо. — Не надо истерик. Хотят понятно чего, либо денег, либо определенных действий. Подожди.

Он взял конверт и заглянул внутрь:

— О, так и есть. Гадать уже не надо — вот записочка.

Он вытряхнул из конверта маленький листок в клетку и с выражением прочел;

— «Снимете свою кандидатуру и поддержите Иратова на выборах — получите все материалы целиком, причем не ксерокопии, а оригиналы». Вот тебе и все.

— Да. — Трошкин вытянул ноги и откинулся на спинку. — Да. Это все.

— Да что с тобой, Саша? — Адвокат раздраженно отшвырнул конверт. — Что за пораженческие настроения? Мы из таких передряг выпутывались…

— Но более гадкой не припомню. Пойми, Семен, у них преимущество, не у нас. Мы — на мушке. Они на нас смотрят в оптический прицел, а мы даже не знаем, где они спрятались. Кругом темно, кусты и кочки.

— Ох, ох, ох, ох, как поэтично. «Прицел, кочки» — побереги свой высокохудожественный стиль для предвыборных дебатов. И почему ты считаешь, что они в темноте? Они как раз себя раскрыли. До сих пор ты ломал голову, кто против тебя играет — то ли Иратов, то ли менты, то ли еще некто. А теперь, наконец, наступила ясность — Иратов. Я повторяю — наконец. И девочка твоя для Иратова старается, и менты, видимо. Так что у нас появилась возможность тоже навести оптический прицел на цель, а не палить беспорядочно по всему живому.

— Я тебя не понимаю, Семен. — Трошкин с мукой посмотрел на адвоката. — О чем ты? Что за прицел мы наведем?

— Саша! Ты же мастер художественного блефа. И специалист по запусканию уток. Разыграй ту же карту. Организуй утечку информации о том, что у тебя есть ровно такой же компромат на Иратова.

— Они не поверят.

— Тебе не поверят. А если информация потечет не от тебя — почему бы не поверить? Как рассуждает нормальный человек, когда до него доходит такая информация? Он думает: «А вдруг? Вдруг у Трошкина что-то и вправду есть?» Ты — близкий друг Григорчук, она этими развратными делами промышляла. Почему бы ей не оставить тебе такой подарочек? А? В качестве наследства любимому человеку.

— И что? — Трошкин с надеждой посмотрел на адвоката. — И что дальше?

— А дальше — договор о ненападении. Ты не обнародуешь мои снимки и стоны, я — твои. Все по-честному. Саша! Да, не факт, что получится, но попробовать надо.

— У тебя все слишком просто. — Трошкин вылез из кресла и пошел к бару за коньяком. — Раз-раз, и готово.

— Не у меня, а вообще. Люди любят усложнять. Видят, например, дерево упало на дорогу, и ну начинают придумывать пятиходовые объяснения этому загадочному факту: устроили засаду, или подпилили, чтобы прибить кого-то деревом, или клад между корней искали… А на самом деле дерево просто упало, потому что старое было и трухлявое. И ты не усложняй.

— Совет правильный, но запоздалый. Мы с самого начала все переусложнили. Перемудрили, понимаешь? Сначала — анонимка, потом — взрыв. И то, и другое сработало против нас.

— Извини, — сердито сказал адвокат, — извини, что я не ясновидец и не смог предугадать убийство твоей Светланы. Так бывает — позовут гостей на день рожденья, а именинник возьмет да и умрет. Сама по себе идея организовать покушение на тебя и сейчас не кажется мне плохой. Да что там — отличная идея! Наш народ не умеет думать, зато умеет и любит жалеть. Хороший предвыборный ход, и ты бы сейчас не ныл и не огрызался, если бы этот козел Ценз не приперся в ресторан не вовремя.

— И если бы взрыв получился не такой слабый. И так далее и тому подобное. Сплошные если бы… Сейчас я считаю, что взрыв надо было отложить, — капризно сказал Трошкин.

— Что-то я не помню, чтобы ты давал отбой. Зато я очень хорошо помню твои страстные речи о том, что инсценировка покушения — лучший способ доказать свою непричастность к убийству Светланы. Ведь так? Помнишь? Ты говорил, что существуют совершенно непреложные истины, в которых нет ни капли правды. Например, «счастье не в деньгах» или «дуракам везет». Или «жертва не может быть убийцей». Мы-то с тобой знаем, что все вранье и что счастья без денег не бывает, а дураки всегда в проигрыше. Но народ по наивности своей действительно считает, что тот, кого пытались убить, сам убийцей быть не может. Так что идея была правильная.

— Да, но в результате все решили, что покушались не на меня, а на Ценза. Тебя не смущает, Семен, что все наши затеи терпят фиаско? Нет? Ты не видишь здесь перст судьбы?

— У всех бывают осечки.

— Их слишком много. Хорошо, как конкретно будем организовывать утечку? — Трошкин разлил коньяк и один стакан протянул адвокату. — Как?

— Звони Раулю, пусть к утру изготовит фотомонтаж. Рауль — мастер, ему прицепить голову Иратова к голому телу постороннего мужика — раз плюнуть. И девушку подклеить. Начнем с этого. А там — по обстановке. Твое здоровье!

Адвокат залпом выпил коньяк, крякнул и, пожелав другу спокойной ночи, отправился спать. А Трошкин еще долго сидел в гостиной, с ненавистью глядя на желтый конверт, пил коньяк и беззвучно произносил какие-то злые тосты.

Спать он пошел, только допив коньяк, но перед этим позвонил Дуне Квадратной и назначил ей на завтра встречу в фонде.

Глава 31

ВАСИЛИЙ

Василий со злобой ударил по двери ногой. Что происходит? Почему никто не открывает? Зина должна сидеть дома.

Оглянувшись по сторонам, Василий достал из сумки связку отмычек и занялся замком. Третья по счету отмычка подошла идеально, но, открывая дверь, Василий не испытал никакой радости. Во-первых, он лишний раз мысленно обругал Саню за то, что не слушается и не торопится ставить новый надежный замок, а во-вторых, в квартире не было ни души. Конечно, оставалась еще слабая надежда, что Зина просто, вопреки запретам и страху перед опасными бациллами, выскочила в магазин, но старая боевая подруга старшего оперуполномоченного — интуиция — назойливо трындела, что отсутствие Зины — дурной знак и что она либо сбежала сама, либо ее позаимствовала конкурирующая фирма, то есть Трошкин.

Осмотр квартиры подтвердил худшие опасения — никаких Зининых вещей, включая зубную щетку, найти не удалось.

— Так, так, так, — старший оперуполномоченный остановился перед зеркалом в коридоре и щелкнул по носу свое отражение. — Вот тебе! Спрятал Зинулю в надежное место. Ты бы, придурок, еще приковал бы ее к забору трошкинского фонда.

Немного подумав, Василий отправился опрашивать соседей, но жильцы из квартиры напротив, как водится, ничего не видели. Зато маленькая старушка, выгуливающая свою болонку у подъезда, вспомнила «девушку в желтой маечке с во-от таким вырезом». То есть поначалу старушка, сжав губы в маленький комочек, отказывалась поддерживать беседу, но после внимательного ознакомления с милицейским удостоверением преисполнилась к Василию глубочайшего почтения, дала ему подержать свою визжащую собачку и подробнейшим образом описала сцену отъезда Зины:

— Сначала, товарищ, приехала машина. Вот здесь встала. Я ему говорю…

— Ему?

— Да, шоферу, говорю: «Товарищ, здесь машины не ставят, здесь двор и люди гуляют, им дышать нужно». А он, с виду, правда, приличный, в очках и вообще, сам-то не вежливый. Махнул вот так рукой и пошел в подъезд. А потом он с девушкой уже идет.

— Долго пробыл в доме?

— Нет, товарищ, не долго, минут несколько. Вот уже час как уехали.

— А что, девушка не сопротивлялась? — Василий мягко, но твердо всучил извивающуюся болонку хозяйке. — Сама шла или он ее силком тащил?

— Какой силком? Нет, сама шла. И машина ей понравилась. Она так и сказала: «Ой, какая вагонетка».

— Тачка, — автоматически поправил Василий. — Спасибо, вы нам очень помогли.

Старушка важно, с сознанием значимости своей миссии кивнула и тут же жалобно попросила:

— Товарищ, вы бы убрали свою машину отсюда.

— Разве я похож на человека, который готов бросить автомобиль на растерзание местной шпаны? — сказал Василий, садясь в свой «жигуль». — Но за заботу о моем имуществе — спасибо.

— Так двор ведь, — поддержала его старушка. — Люди гуляют.

Приехав в управление, Василий первым делом позвонил Дуне и сообщил новость о пропаже Зины. Дуня прореагировала странно.

— Вот Сашка обрадуется! — сказала она.

— Сашка Трошкин? — уточнил Василий.

— Нет, наша Сашка. Сильно ее эта девица раздражала.

— О чем вы, Дуня? — изумился Василий. — У нас из-под носа увели важнейшего свидетеля трошкинских бесчинств. Я думал, вы впадете в транс.

— С какой стати? Наличие ее прекрасного тела ничего нам не добавляло.

— Тела? — Василий вздрогнул. — Типун вам на язык.

— Тело, капитан, бывает не только мертвое, — охотно пояснила Дуня. — Или вам не доводилось видеть живые тела?

— У нас просто разная терминология. Пока тело еще живое, оно называется «потерпевший», и далее указывается степень нанесенных ему увечий. К тому же любое живое тело легко может перейти в разряд неживого. — Василий вздохнул. — Поверьте специалисту. Ну, не будем о грустном. Я вас предупредил, так что при дальнейшем общении с Трошкиным будьте готовы к тому, что он предъявит вам Зину, и она решительно опровергнет гнусные слухи об их былой любви.

— Ничего, в ответ я могу предъявить сделанную вами магнитофонную запись, где Зина подробно рассказывает о былой любви.

— Не поможет, — покачал головой Василий. — Зинуля скажет, что все придумала. Не говорите о пленке, это только подорвет наши позиции. Делайте вид, что у нас есть свидетельства более убедительные — фотографии, видеозаписи и так далее.

— Хорошо, поняла.

Гоша перенес сообщение об исчезновении Зины значительно менее стойко. Он метался по кабинету, заламывал руки, скулил и проклинал тот день, когда он бросил математику и занялся юриспруденцией.

— Да, Гоша, — грустно соглашался Василий. — Если бы ты дослужился до доцента, то Зину бы у нас не украли. Просто не рискнули бы.

— Все ужасно, все ужасно, — продолжал стенать Гоша. — Хуже не придумаешь?

— Чего ты так сильно страдаешь? Ну, неприятно, ну, не удалось довести травлю одного из подозреваемых до конца, но трагедии-то нет.

— Вась, ты дурак? — взвыл Гоша. — Ты не понимаешь, что нам могут припаять за такое? Тебе что, начальство санкцию дало на вывоз Зины из родного дома?

— Что-то я сомневаюсь, что Трошкин рискнет качать права и показывать Зину нашему начальству. Ему сейчас куда важнее ее спрятать куда подальше и сделать вид, что ее и вовсе нет.

Сыщики посмотрели друг на друга и резко помрачнели.

— Нет. — Гоша протестующе замахал руками. — Нет, не может быть.

— Да я просто так сказал, — начал оправдываться Василий. — Не в том смысле.

— Но ты же тоже об этом подумал сейчас?

— Подумал. Но я не верю, что Трошкин отважится на убийство. Нет, слишком рискованно. Он же понимает, что мы догадываемся, кто Зину у нас украл. Нет, Гоша, нет, не волнуйся.

Через полчаса следователь Малкин и старший оперуполномоченный Коновалов уже входили в здание Дома прессы с намерением навестить и настойчиво допросить Элеонору Симкину.

— Ты — добрый следователь, я — злой опер, но твоя задача — внятно объяснить женщине, что единственное спасение от таких уродов, как я, — это правда, — напутствовал Гошу Василий.

— Я действительно добрый следователь, а ты действительно злой опер, так что можешь не распинаться. Что касается правды… зачем обманывать бедную женщину? Можно я скажу ей, что от таких уродов, как ты, спасает только автомат Калашникова. И то не всегда.

Гоша хотел добавить еще что-то, но вместо этого вдруг резко схватил Василия за руку и толкнул его за колонну. Спустя секунду мимо них быстро прошла Татьяна Эдуардовна Ценз. Сыщиков она не заметила, потому, вероятно, что была слишком погружена в свои мысли. Во всяком случае, она не смотрела ни по сторонам, ни перед собой и ухитрилась налететь сначала на стойку вахтера, а потом на рекламный стенд.

— Зуб даю, что она туда же, куда и мы, — прошептал Гоша. — И, как мне кажется, с сенсационными новостями. Видел, какое у нее лицо? Такое выражение называется: «Я вам щас такое скажу, девчонки, что вы сдохнете». Что-то интересное узнала Татьяна Эдуардовна, помяни мое слово. Ах, дорого бы я дал за то, чтобы послушать их разговор. Ну что нам стоило понатыкать везде «жучков»?

— «Жучков» везде не понатыкаешь, — философски заметил Василий. — А убийц всех не переловишь. А водки всей не выпьешь. А женщин всех…

— Прекрати. — Гоша засуетился, побежал к лифту, потом вернулся, потом опять побежал. — Что делать? Что делать?

— Для начала, думаю, следует подняться в приемную Элеоноры Генриховны, а там уже сориентироваться по обстоятельствам.

В приемной, вопреки ожиданиям старшего оперуполномоченного и следователя, никого не оказалось.

— Странно. — Василий постучал в дверь кабинета Симкиной, но ему никто не ответил. Он подергал дверь и убедился, что она заперта. — Вообще-то, в этом здании полно редакций, почему ты так уверен, что Ценз шла сюда?

— Они подружки, — растерянно ответил Гоша. — И взволнованный вид Татьяны Эдуардовны… Впрочем, ты прав, она могла идти куда угодно. Ладно, пойдем поищем Симкину, в конце концов, мы к ней приехали.

Гоша открыл дверь в коридор и тут же с грохотом ее захлопнул:

— Есть! Они идут сюда! Обе!

— Счастливый ты, Гоша, стоило тебе произнести вслух желание — и нате вам, оно уже исполнено. — Василий бросился к столу секретарши и открыл верхний ящик. — Ах, девушки, девушки, разве так хранят ключи от начальственных кабинетов?

Он достал ключ с биркой «Гл. ред.», открыл дверь кабинета Симкиной, втолкнул туда Гошу, положил ключ на место и тоже устремился в кабинет. Симкина и Ценз вошли в приемную ровно через секунду после того, как Василий захлопнул за собой дверь.

— Вера! — позвала Симкина. — Опять убежала. Знаешь, в последние дни редакция разболталась до предела.

— Я бы на их месте тоже разболталась, — Ценз толкнула дверь кабинета и растерянно оглянулась, — закрыто…

— Откроем. — И Симкина проделала тот же маневр, что и Василий, — достала ключ из стола секретарши и открыла дверь. — Так что случилось? Ведь что-то случилось?

— Случилось, — Татьяна Эдуардовна затравленно посмотрела на подругу, — случилось. Знаешь, Нора, все еще больше запутывается. Я и раньше ничего не понимала, а теперь — подавно.

— Да что такое?

— Мне казалось, что я догадываюсь. Сначала тот разговор с Сашей, помнишь? Когда мы поехали на дачу и он пытался меня уверить, что Вадим убил Светку. Мне это очень не понравилось. Потом он решил баллотироваться, и я подумала — ага, вот лишнее доказательство. Вадим ему мешает, и убийство — отличная разменная карта. Правильно?

— Ты же знаешь, я твоего Трошкина терпеть не могу, — вздохнула Симкина, — так что на мою объективность тебе лучше не рассчитывать. Конечно, я соглашусь с любыми доводами в пользу того, что он редчайшая сволочь.

— Нет, здесь эмоции ни при чем! Смотри, он собирается баллотироваться, да? Вадим объективно имеет больше шансов, он самый популярный в крае человек. К тому же Вадим — его друг, так что в глазах людей поступок Саши выглядит погано: даже девушек у лучших друзей отбивать не принято, а уж губернаторский пост и подавно. В случае с девушкой еще можно оправдаться дикой страстью, а борьба за власть — это чистый расчет. И вдруг, заметь, совершенно вдруг, все складывается как нельзя более удачно — убивают Светку и Вадим становится главным подозреваемым. Саша ведет себя как свинья, но очень грамотно…

— Как грамотная свинья.

— … да, он не предает друга, а делает вид, что тот оказался нехорош. Ну, действительно, кто осудит человека, который перестал дружить с убийцей?

— То есть ты считаешь, что Светку удушил Трошкин?

— Считала. Не стопроцентно, но почти. А вчера я поехала к нему на дачу. То есть сначала я приехала в фонд, мне сказали, что он с этим подонком Семеном уехал на дачу, и я поехала следом.

— Интересно, зачем?

— Чтобы сказать ему все это.

— Тань, ты что, дура?! — вскипела Нора. — Если твои соображения верны, если он убийца, то как можно идти к нему с открытым забралом? Чтоб он и тебя убил?

— Нет, меня бы не убил, слишком рискованно. Но слушай дальше — приезжаю, на даче — никого, только сторож. Видимо, эта сладкая парочка — Саша и Семен — заехали куда-то по дороге. Сторож меня знает, так что любезно разрешил мне хозяина подождать. Проводил меня в гостиную, а там…

— Неужели очередной труп? — усмехнулась Симкина.

— На столе — конверт. Я дождалась, пока сторож уйдет, и, знаешь, позволила себе полюбопытствовать. Так вот — в конверте фотографии, сделанные скрытой камерой, где-то они Сашу подловили. Такие, знаешь, порнушные фотографии, и девица с ним такая… впрочем, это не мое дело, девица как девица, вполне кондиционная шлюха. И записочка в конверт вложена: снимешь свою кандидатуру, оставишь в покое Иратова — получишь негативы.

— Да ну? — ахнула Симкина.

— И теперь я уже не знаю, что и думать. Получается, что Вадим шантажирует Сашу, а к такому повороту событий я была совершенно не готова.

— Так ты думаешь, что это Вадим… Светку?

— Нет, ничего такого я не думаю. Но до вчерашнего вечера Вадим представлялся мне пострадавшей стороной, и получалось, что Саша либо воспользовался его неприятностями, либо сам их инициировал. А теперь… Раз эти фотографии есть у Вадима, значит, он заранее готовил компромат на Сашу. Понимаешь? Не вчера, не три месяца назад, а раньше.

— Почему? — удивилась Симкина. — Трошкин мог с этой девицей и три дня назад…

— Нет! Боже сохрани! Я хорошо его знаю. Он даже Светку отставил, опасаясь разговоров и слухов. Нет, он, конечно, плейбой, но очень осторожный, а губернаторский пост — слишком серьезный куш, чтобы так им рисковать.

— Ну и? — Симкина задумалась. — Нет, я не верю, что Вадим действует такими методами. Конечно, он не святой, но и не такой прожженный негодяй, как твой Трошкин. Нет, вряд ли.

— Но не думаешь же ты, что кто-то, некий невидимый благодетель Вадима в тайне от него помогает ему таким образом? Заранее собирает компромат на его потенциальных конкурентов… Чушь собачья.

— Да! — Симкина даже подскочила на стуле. — Вот именно! Год назад или, допустим, полгода назад никто и подумать не мог, что Трошкин сунется в Красногорский край и захочет баллотироваться в губернаторы. Зачем же Вадиму или его людям следить за милым другом и помощником Иратова?

— Ты хочешь сказать…

— Да, я хочу сказать, что фотографии эти обломились Вадиму или его, как ты выражаешься, благодетелю случайно.

— Такие вещи, — жестко сказала Ценз, — случайно не обламываются. Откуда?

— От, упокой бог ее подлую душонку, Светки. Она специализировалась на такого рода ценной информации. И мне, как ты знаешь, ее увлечения очень дорого стоили — она сгубила МОЙ журнал, превратила его в бульварный листок для порнографических доносов. От Светки, поверь.

— Но как?!

— Еще одна интересная деталь, — Симкина помялась, виновато вздохнула, но все-таки договорила, — я оказалась невольной свидетельницей повышенного интереса Трошкина к наследству Светки, то есть Резвушкиной. Извини, но я попыталась использовать его в своих целях.

— Использовала Сашу? — Ценз рассмеялась. — Поздравляю. Ты первая, кому это удалось. До последнего дня он всех использовал, но не наоборот.

— Когда у меня появилась эта пакость, я имею в виду Резвушкину, восставшую из пепла, я сдала ее Трошкину. Позвонила и сообщила, что она ко мне собирается. Он очень заинтересовался.

— И что — получилось? — горько усмехнувшись, спросила Ценз. — Он с ней расправился?

— Нет, получилось все наоборот. Вместо одной Резвушкиной я приобрела двух.

— То есть?

— Когда у меня сидела одна, неожиданно ворвалась другая, точно такая же.

— Что значит — точно такая же? Двойники?

— Нет, но одеты они были почти одинаково, и, главное, обе претендовали на гордое звание доносчицы Резвушкиной. И, соответственно, обвиняли друг друга в присваивании чужого имени.

— Удобно. — Ценз улыбнулась. — Тебе надо было сказать: «Не ссорьтесь, девоньки, похотливых политиков на всех хватит». И пусть бы себе работали командой, на производительности труда это сказалось бы самым лучшим образом.

— А мне не смешно. Завтра их количество увеличится до четырех, потом до восьми… Не так уж много у нас политиков, так что возникнет нездоровая конкуренция.

Они замолчали. Пауза грозила затянуться, но этого не произошло благодаря оперативному вмешательству капитана Коновалова. Он с грохотом распахнул дверь комнаты отдыха, в которой прятался все это время, и, галантно поддерживая под локоть следователя Малкина, вошел в кабинет. Ценз и Симкина в ужасе отпрянули — их вид однозначно свидетельствовал о том, что, если бы из комнаты отдыха появилось привидение, они испугались бы куда меньше.

— Извините, что я без стука, — зловеще сказал Василий. — Не помешаю? Сознаю всю степень своей бестактности. Ну, мент, что с меня возьмешь. Ради бога, не прерывайтесь, продолжайте. Меньше всего я хочу помешать вашей беседе.

— Что… Что вы там делали? — спросила Симкина, стараясь придать своему голосу как можно больше суровости и возмущения, но получилось жалобно и испуганно.

— Где? — Василий оглянулся на дверь комнаты отдыха. — Ах, там? Ничего особенного, сидел на диванчике. Можете проверить, я там ничего не сломал и не разбил. Просто сидел и подслушивал.

— Подслушивал? — Ценз гневно сверкнула глазами. — Как вы смеете?!

— А чего там сметь? — Василий пожал плечами. — Дурацкое дело нехитрое. Это ж не погоня и не задержание опасного преступника. Главное, когда утром компотом уши моешь, надо потом косточки выковыривать.

— А как вы туда попали? — спросила Симкина.

— Интересно, какого вы ждете ответа? Увы, ничего оригинального сказать не могу. Не через канализацию или вентиляцию. Боюсь разочаровать вас, но я вошел в эту комнату через дверь.

— Но…

— Достаточно! — оборвал Симкину Василий. — Вы явно злоупотребляете своим правом задавать вопросы. Тем более что ваша роль другая — отвечать на мои. А их после всего услышанного у меня немало. Итак, начнем? Давайте по порядку. Сначала вы, Татьяна Эдуардовна. Мне крайне интересно, как выглядели фотографии, которые вы видели на даче Трошкина. Не только содержание, но и то, какого они формата, на какой фотобумаге отпечатаны, в каких интерьерах велась съемка…

Глава 32

ДУНЯ

— Александр Дмитриевич занят. — Марина смерила Дуню презрительным взглядом и углубилась в чтение книжки.

— Вы даже не считаете нужным доложить о моем приходе? — Дуня ответила Марине взглядом еще более презрительным — так она смотрела только на ненавистную соседку по лестничной площадке и на стаканы с киселем в редакционной столовой.

— Нет, — ответила Марина, не поднимая глаз. — Он просил не беспокоить его в течение часа. Я понятно объясняю?

— А если что-то срочное?

— Это вы, что ль, срочное? — Марина скривила губы.

— А если дача у него загорится или машину подорвут — будете ждать час или доложите немедленно?

— Будем надеяться, что не загорится и не подорвут, — сказала Марина.

— Зря. Могу вам гарантировать обратное. При таком отношении к людям дачи долго не живут, — повеселела Дуня.

— Угрожаете?

— Именно.

Но Марина угрозам не вняла и с места не двинулась. Дуня со злостью вылетела из приемной и устремилась к курилке. Как только дверь за ней закрылась, Марина нажала кнопку селектора и, услышав трошкинское: «Да, солнышко», сообщила:

— Она пришла.

— Отлично, — донеслось из селектора, — возьми пачку бумаг и уходи. Только обязательно пройди мимо нее, чтобы она тебя увидела.

Марина, взяв со стола несколько папок, отправилась на поиски Дуни.

В курилке собралось несколько сотрудников фонда, все они сосредоточенно вдыхали дым и вредные смолы и исподтишка с любопытством рассматривали странное создание с разноцветными патлами. Марина заглянула в курилку, поморщилась, помахала рукой у лица, отгоняя дым, и обратилась к одному из присутствующих:

— Пал Михалыч, вы мне нужны. Пойдемте спустимся в бухгалтерию, есть срочное дело.

Тот, к кому она обращалась, удивленно поперхнулся дымом, видимо, слова Марины показались ему в высшей степени странными, и на всякий случай переспросил:

— Я? Я вам нужен? Срочное дело в бухгалтерии?

Марина уверенно кивнула, и Пал Михалыч покорно пошел за ней. Дуня тут же погасила папиросу и быстрым шагом направилась к приемной. Когда она, распахнув дверь, влетела в кабинет Трошкина, он стоял, склонившись над длинным столом для совещаний, вся поверхность которого была завалена фотографиями. Услышав, что кто-то вошел, Трошкин испуганно оглянулся и попытался заслонить собой стол.

— Я же просил! — взвизгнул он, но, увидев Дуню, осекся, подбежал к ней и стал бесцеремонно выталкивать ее из кабинета. Дуня же, благо и ростом, и комплекцией она значительно превосходила кандидата в губернаторы, мертво стояла на месте и, пока хлипкий Трошкин тянул ее к двери, внимательно рассматривала фотоматериалы, разложенные на столе. Сцена выглядела весьма комично — Дуня являла собой величественный и неподвижный монумент, а Трошкин напоминал городского сумасшедшего, который задумал спихнуть каменную глыбу с постамента. Он пыхтел, упирался обеими руками ей в бок и нелепо перебирал ногами. Наконец, вдоволь насладившись фотовыставкой и унижением президента фонда «Наша демократия», Дуня сдала позиции и вышла из кабинета. Трошкин выскочил за ней и, захлопнув дверь, злобно зашипел:

— Никто не давал вам права врываться ко мне без предупреждения!

Он посмотрел на пустой стул Марины и взвился еще больше:

— А-а! Понимаю! Вы воспользовались отсутствием секретаря! Впрочем, вы никогда не стеснялись в методах.

— А вы научите своего секретаря не бросать рабочее место и к людям относиться с уважением. Когда я просила доложить о моем приходе, она и бровью не повела.

— Обойдусь без ваших советов! — заорал Трошкин, но тут же сник, замялся и осторожно спросил:

— Вы случайно ничего странного в моем кабинете не заметили?

— Я не осматривала ваш кабинет, — пожала плечами Дуня. — Потому что не могла оторвать глаз от вашей взмокшей макушки.

Трошкин заметно повеселел и сказал уже более миролюбиво:

— Подождите одну минуту, я там приберусь и приглашу вас. Ровно одну минуту.

— Так у вас там неубрано? — хмыкнула Дуня. — Вот оно что! Полы немыты? Носки на батарее висят?

Трошкин не ответил, скрылся за дверью кабинета, и вскоре Дуня услышала его призывный крик:

— Можно! Заходите!

Она зашла. Стол был пуст — никаких фотографий.

— Да, — Дуня насмешливо огляделась по сторонам, — стало гораздо чище. Я, собственно, пришла за ответом — так мы заключаем сделку или нет?

— Не знаю, — пожал плечами Трошкин. — От вас зависит.

— От меня? Вот новость! Решение принимаете вы, Александр Дмитриевич, я-то уже давно все решила.

— Обстоятельства изменились, — пояснил Трошкин. — Боюсь, мне уже нечего у вас покупать.

— Как нечего? Доброе имя. Или оно вам больше не нужно?

— Доброе имя, милая леди, купить невозможно. Оно, как и здоровье, либо есть, либо нет.

— О! — раздраженно перебила Дуня. — Я вижу, вы философски настроены, а мне все эти общие суждения совершенно неинтересны. Я, знаете ли, практик.

— Знаю. — Трошкин горделиво прошелся по кабинету, потом жестом факира извлек из кармана фотографию Зины, повертел ею перед лицом Дуни и спросил с нажимом:

— Это ведь все, что у вас было? Так? Но теперь-то у вас этого нет.

— Не понимаю, о чем вы. — Дуня тоже достала из сумочки фотографию Зины, правда, другую. — Вот. Чего такого у меня теперь нет?

— Того человека, который изображен на этих фотографиях.

— Человека? — Дуня презрительно скривила губы. — У меня его, то есть ее, и раньше не было. Что-то вы запутались в сложных хитросплетениях своих интриг, Александр Дмитриевич. Или вы подозревали меня в работорговле? Вы думали, что я предлагаю вам купить эту женщину? Уверяю вас, и в мыслях не держала. Кстати, а кто она? Если не секрет.

— А вы не знаете! — ядовито процедил Трошкин. — Так я и поверил!

Дуня устало закатила глаза:

— Не хотите — не говорите. Мне, собственно, все равно. Так мы запускаем статью о ваших похождениях? Или нет? Спрашиваю в последний раз, лимит времени, отведенного на торги, вы исчерпали полностью и уже давно скребетесь ложкой по сухому дну.

— Запускайте, — махнул рукой Трошкин. — У меня есть основания полагать, что никаких, я подчеркиваю, никаких доказательств, как вы выразились, моих похождений у вас нет.

— Отлично. — Дуня сухо кивнула ему и ушла.

Стоило ей закрыть за собой дверь кабинета, Трошкин кинулся к телефону и набрал номер:

— Семен? Все отлично. Она клюнула. Да, фотографии видела, да, да. Что? Ну, сегодня, я полагаю. Да. Только… а вдруг у них все-таки что-то есть? Она вела себя так уверенно… Да? Ну, будем надеяться.

А Дуня, с которой в считанные секунды слетело все высокомерие, бегом сбежала по лестнице, промчалась мимо охраны на входе и, остановив проезжающую машину, велела «гнать на Петровку как на пожар».

Василий и Гоша слушали Дуню внимательно, но все время как-то странно переглядывались, а пару раз даже подмигнули друг другу.

— Что-то не так? — забеспокоилась Дуня. — Мой рассказ вас забавляет?

— Все не так, — кивнул Василий. — То есть задумка гражданина Трошкина смешная, расчет верный, но как бы сказать?..

— Тщательнее надо, — подсказал Гоша. — Небрежность всегда губит дело.

— О чем вы? — Дуня непонимающе переводила взгляд с одного сыщика на другого.

— Первое — появление компромата на Иратова ровно на следующий день после того, как Трошкину прислали аналогичный компромат на него самого, выглядит как-то нарочито. Далее — зачем он разложил иратовские фотографии на столе? Ну, какому нормальному человеку придет в голову так подставляться?

— Ему, наверное, хотелось их внимательно рассмотреть, — предположила Дуня.

— И для этого он выстелил ими стол? Он бы еще на стены их развесил! Вы, Дуня, как смотрите фотографии? Представьте, вам принесли пачку снимков, и вы? Садитесь тихонько и одну за одной перебираете. Посмотрели верхнюю, положили в конец стопки, посмотрели следующую — туда же. Да? Вот так. — Василий достал из стола колоду карт и принялся перекладывать их сверху колоды вниз.

— К тому же, — продолжил Гоша, — такой осторожный человек никогда бы не стал просматривать компромат на конкурента в кабинете, куда в любую минуту могут войти.

— Но секретарша… — попробовала возразить Дуня.

— Я вас умоляю! — улыбнулся Гоша. — Судя по рассказам, ЭТА секретарша ни в жизнь бы не ушла из приемной, если ей дано задание охранять и никого не пущать. Дуня, Трошкин хотел, чтобы вы увидели эти фотографии.

— Зачем?

— Наверное, затем, чтобы вы стали болтать об увиденном, — предположил Василий. — Трошкин делает вид, что скрывает факт наличия у себя столь ценного материала, а вы его якобы выдаете. Хитер, братец лис.

— Но фотографии-то у него действительно есть! — воскликнула Дуня. — Настоящий Иратов и девушка настоящая.

— Конечно, — кивнул Василий. — Только фотографии вполне могут оказаться ненастоящими при ближайшем рассмотрении.

— Но зачем? — повторила Дуня.

— Скорее всего, — почесал в затылке Гоша, — он намерен предложить Иратову бартер — ты мне мой компромат, я тебе — твой.

— Но Иратов-то тоже поймет, что его компромат липовый, — продолжала спорить Дуня. — Вы же поняли.

— Как он поймет? Ни один мужчина не может быть уверен, что его не подловили на аморалке. Тем более что уровень современных технических средств…

— Понятно. — Дуня на минуту задумалась. — Значит, надо предупредить Иратова.

— Зачем? — На этот раз любимый Дунин вопрос прозвучал в хоровом исполнении следователя Малкина и старшего оперуполномоченного Коновалова.

— Как зачем? Чтобы смешать карты Трошкину, — удивилась Дуня.

— По моим данным, мы не для того здесь посажены, — сказал Василий. — Я, например, работаю в МУРе, а Георгий — в следственном управлении, а не в штабе у Иратова. Пусть, Дуня, они друг друга пугают, а наша задача внимательно наблюдать за тем, кто сильнее испугается и кто больше глупостей наделает. Правда?

— Так что мне-то делать? — окончательно растерялась Дуня. — Распространять слухи о том, что я видела у Трошкина, или сделать вид, что я ничего не видела.

Сыщики опять переглянулись.

— Хороший вопрос, — сказал Гоша. — Тут важно не промахнуться.

— С одной стороны, надо бы сделать вид, что вы купились на его дезу. С другой — плясать под его дудку не хочется. Вот! — Василий хлопнул себя по лбу. — Надо сделать вид, что вы поверили и распускаете слухи.

— Как это?

— Есть у вас надежные друзья-приятели, которым можно доверить информацию и попросить не распространять ее, а донести до места назначения. — Василий вздохнул. — Хотя… среди журналистов таких, конечно, быть не может.

— Почему же? — обиделась Дуня. — Есть такие.

— Отлично. Задачу вы перед ними ставите следующую: нашептать о увиденных вами фотографиях Иратову.

— Понятно, — послушно кивнула Дуня. — И последний вопрос: вы как-то очень спокойно отнеслись к отказу Трошкина платить за то, чтобы статья в «Секс-моде» не вышла. Как с этим быть?

— А никак, — беспечно отмахнулся Василий. — Плевать. Украл он Зинулю, и ладно, она мне порядком надоела, пусть теперь Трошкин ее развлекает. Да и Саня теперь перестанет к нему таскаться, теперь-то Трошкину известно, кто прятал Зину, так что у Сани репутация окончательно погублена. Следовательно, на одного поклонника у нашей подружки стало меньше.

Дуня хмыкнула — ревнивое отношение старшего оперуполномоченного к Саше и смешило, и умиляло ее одновременно. Но в целом разговор с сыщиками ее разозлил, Дуня чувствовала, что лицо ее предательски расцвело багровыми пятнами, а зелено-розовые волосы гневно торчат в разные стороны — верный признак сильного душевного непокоя. Обиднее всего, что они, туповатые и малообразованные менты, оказались прозорливее ее, великой публицистки и интриганки, так дешево купившейся на примитивный трюк подлеца Трошкина.

С самого начала их странного расследования, которое и расследованием-то не назовешь — так, игры с политиками и возня в их грязном белье, Дуня чувствовала себя самостоятельной фигурой, действующей по своему усмотрению и дающей советы оперативникам. А теперь из-за глупой промашки все встало с ног на голову, и уже оперативники дают ей указания — пойди туда, сделай то, причем эдаким покровительственно-снисходительным тоном. Ну уж нет! Дуня Квадратная всегда играет свою игру, и не ментам ею командовать.

Она поправила прическу перед витриной магазина, умылась у ближайшего аппарата с газированной водой и прямиком отправилась к Иратову. Да, решено, она все сделает так, как считает нужным, а эти Гоши-Васи потом скажут ей спасибо.

Иратов, увидев Дуню, заметно испугался.

— Вы? — слабо выдохнул он. — Вы ко мне?

— Нет, к тете на блины. — Дуня была в своем репертуаре, суровый и грубый имидж давал себя знать. — А кого я, по-вашему, собиралась поискать в вашем кабинете?

— Слушаю вас. — Иратов подвинул ей стул. — Что случилось?

— Почему обязательно случилось? Как вы все стандартно и примитивно мыслите, — с горечью сказала Дуня. — Раз пришла Квадратная, то жди беды.

— Но… вы сами так себя позиционируете, — начал оправдываться Иратов. — Вы же всегда говорили…

— Ладно, — перебила его Дуня. — Я пришла к вам с добрыми намерениями, уж поверьте, если можете.

— Вы? С добрыми? — Иратов недоверчиво усмехнулся. — Чего вдруг?

— Да уж не из любви к вам, — мило улыбнулась Дуня.

— Это понятно.

— Просто Трошкин нравится мне еще меньше. То есть — не нравится мне еще больше.

— Трошкин? — Иратов нахмурился. — Просто проклятье какое-то.

— Вот именно. Я имела несчастье навестить его сегодня.

— А что — он приболел? — спросил Иратов.

— Ничуть. Здоров как бык и готов к жизненным битвам. Так вот, когда я вопреки запретам секретарши вперлась к нему в кабинет, он рассматривал ваши фотографии.

— Очень мило с его стороны, — улыбнулся Иратов. — Надеюсь, снимки не были обрамлены в траурные рамки?

— Отнюдь. Я бы сказала, что более жизнеутверждающих картинок мне видеть не доводилось. Нет, правда, очень интересные снимки. Но я подозреваю, что Трошкин их рассматривал не из любви к вам, а из любви к порнухе.

— Даже так? — Иратов нахмурился. — Неловко спрашивать об этом даму, но все же… Что конкретно вы увидели?

— Вас интересуют позы или состав участников?

— Состав.

— Девушка с длинными белыми волосами, думаю, крашеными. Из одежды — туфли на высоких каблуках и накладные ресницы. В отличие, кстати, от вас — вы на тех портретах босой и без макияжа.

Иратов как-то странно посмотрел на Дуню — ей показалось, что он сейчас либо расхохочется, либо заплачет.

— Не благодарите меня, — поспешно сказала Дуня, опасаясь истерики Иратова. — Если моя информация вам пригодится, буду рада.

— Подождите! — Иратов вскочил из-за стола. — Постойте! Ерунда какая-то. Никаких девушек…

— Да знаю, знаю, — раздраженно подхватила Дуня. — Вы — святой. Но я же не требую у вас объяснений. Я просто сообщила вам, что у Трошкина есть такие фотографии.

— Да нет, — отмахнулся Иратов. — При чем тут объяснения? Не святой, вы правы, но и не склеротик. Крашеных блондинок в туфлях не было.

— И правильно, — почему-то обрадовалась Дуня. — Такие девушки — признак дурного тона.

— Но фотографии же есть! — закричал Иратов. — Что он опять задумал?!

— Вы всерьез полагаете, что он рассказал мне о своих планах? — скривилась Дуня. — Напрасно. А вообще, здесь сильно пахнет шантажом.

— Какая гнусность! — воскликнул Иратов. — Шантажист — тот же грабитель. Уж лучше убить, чем загонять человека в пятый угол.

Дуня посмотрела на Иратова с большим удивлением. А что же вы, Вадим Сергеевич, хотелось ей сказать, сами шлете письма Трошкину с угрозами? Что же вы-то шантажом не брезгуете? Хотелось, но она, конечно, ничего такого не сказала, тайна следствия как-никак.

«А ведь как хорошо играет! — с восхищением подумала Дуня про Иратова. — Сама искренность».

Сцена прощания получилась скомканной и заслуженной благодарности Дуня так и не дождалась — отчасти из-за того, что Иратов действительно впал в глубочайшую растерянность, а отчасти из-за того, что тихо и с чувством попрощаться им помешали. Как только Дуня сказала, что ей «пожалуй, пора», дверь распахнулась и в кабинет, горя глазами, влетела Татьяна Эдуардовна Ценз.

— Вадим! Нам надо поговорить… — торжественно сообщила она с порога, но, увидев Дуню, осеклась.

Скажите, пожалуйста, какие мы скрытные!

Глава 33

АЛЕКСАНДРА

Вход на чердак закрывала железная решетчатая дверь с большим амбарным замком. Лиза с большим сомнением посмотрела на запертую дверь и тут же предложила перенести наблюдательный пост на лавочку у подъезда.

— Там и чище, и светлее, пошли отсюда.

— Но и мы там на виду, — возразила я. — Так что попробуем сломать замок.

— А динамит у тебя есть?

— Конечно. — Я постучала рукой по сумочке. — Я всегда ношу его с собой. Но от него шума много.

— Ну-ну, — похоже, Лиза не верила в мои таланты.

Зато когда я показала настоящий класс взломщика и открыла замок шпилькой, она вынуждена была признать свою полную никчемность.

— Да, приятное местечко, — протянула Лиза, когда мы вступили на территорию чердака. — Пыль, грязь и безобразие.

— А ты надеялась найти здесь стерильную операционную?

— Нет, но не до такой же степени…

Чердак действительно производил тягостное впечатление — он весь был завален грязным хламом, а при каждом нашем шаге темно-коричневая и густая, как кисель, пыль взвивалась до потолка.

— Нет, Саня, извини, — поморщилась Лиза, — этот офис не для меня. Пойду-ка я на лавочку. В конце концов, твой адвокат меня не знает, и подозрений я у него не вызову.

— Просто ты неудачно оделась. Знаешь, как-то не принято сидеть в засаде в белом костюме.

— Господи, — Лиза всплеснула руками, — да этот костюмчик самый простенький из всех моих. К тому же я никогда не работала в отделе преступности и не ловила бандитов, откуда мне знать, какая у вас форма одежды?

Оставаться на чердаке в одиночестве мне не хотелось.

— Не бросай меня, Лизик, — попросила я. — Ведь мы сюда пришли по твоей инициативе.

Действительно, идея вломиться в квартиру Семена Марковича принадлежала Лизе Стилль. Она вчера весь день проторчала в фонде «Наша демократия», в рамках, так сказать, сбора материала об одном из кандидатов в губернаторы Красногорского края, а вечером решила навестить Семена Марковича. Лиза никак не могла понять, какую роль он играет в окружении Трошкина, и потому он вызывал у нее повышенный профессиональный интерес. Лиза больше часа прогуливалась около дома Семена Марковича, но была достойно награждена за терпение — адвокат приехал домой не один, а в обществе милой девушки, по описанию чрезвычайно похожей на нашу пропавшую подружку Зину.

— Я хочу поговорить с ней! — трясясь от возбуждения, кричала Лиза, ворвавшись на ночь глядя ко мне домой. — Хочу, и все!

— Зачем она тебе?

— Затем! — огрызнулась Лиза. — На девочек меня потянуло. А эта, говорят, хорошенькая и профессионалка. Не к тебе же мне приставать?

— Почему не ко мне? — обиделась я. — Чем это я тебе не нравлюсь?

— Она определенно добавит ярких красок в портрет Трошкина, когда я начну его живописать. Поедем завтра к ней? Умоляю!

Умолять меня вовсе не требовалось. Я и сама скучала по Зине и жаждала встречи. Более того, мне смертельно хотелось выкрасть ее у Трошкина и тем самым насолить ему. Хотя, надо признать, смысла в моей охоте за Зиной никакого не было. Вредность в чистом виде без примеси разума.

— Понять бы только — зачем я сюда пришла, — обиженно сказала я. — Любые лишения и тяготы легче переносятся, когда видишь в них хоть какой-то смысл.

— Хорошо, для тупых объясню еще раз. Если ты найдешь Зину, то окажешь неоценимую помощь следствию, — лживо объяснила Лиза.

— Само следствие, впрочем, так не считает, — ехидно напомнила я.

— Потому что оно отличается повышенной безмозглостью и недальновидностью, — объяснила Лиза. — Ежу понятно, что Зина нужна Трошкину, следовательно, если мы ее у него уведем, то какие-то его планы разрушим. Что плохо Трошкину, то хорошо нам.

— Не Зина, а просто переходящее красное знамя.

Полемика угасла, не успев разгореться, тем более что наблюдательный пункт я обустроила, газетку на пол постелила и теперь могла со всей страстью предаться наружному наблюдению. И очень вовремя — из подъезда вышел Семен Маркович.

— Идет! — заорала я.

Дождавшись, пока адвокат сядет в свое любимое скромное транспортное средство под названием «Мерседес» и отъедет от дома, мы направились к подъезду и сразу наткнулись на серьезное препятствие в лице консьержки.

— К кому? — лаконично поинтересовалась она, глядя на нас в маленькое окошко взглядом чекиста-отличника.

— В тринадцатую квартиру. — Я постаралась, чтобы голос мой звучал нежно и кротко. Консьержке мой ответ не понравился.

— В тринадцатую? Там никого нет.

— Никого? — расстроилась я. — Но мы только что разговаривали с Семеном Марковичем, и он просил нас проведать его гостью. Неужели там совсем никого нет?

Уличить меня во лжи она не сможет по техническим причинам — пять минут назад ее распрекрасный Семен Маркович на большой скорости отбыл в неизвестном направлении. На лице консьержки застыло мучительное выражение — видимо, данные ей инструкции вступили в неразрешимое противоречие с действительностью.

— Хорошо, поднимитесь, — наконец, сухо сказала она. — Возможно, кто-то там есть.

И вот мы стоим перед вожделенной дверью, обитой темно-синей кожей. Семен Маркович и здесь оказался непрост — вместо звонка он присобачил к стене старинный (или стилизованный под старину) медный молоток и медную тарелку на цепочке. Вот изыск так изыск, как только соседи терпят? Я потянулась к молотку и отдернула руку — а вдруг Лиза ошиблась? Вдруг вчерашняя девушка, которую адвокат привез сюда, никакая не Зина? Вдруг в квартире никого нет или, еще хуже, там притаилась престарелая тетушка Семена Марковича, которая вцепится в меня вставными челюстями и заставит врать, что я из собеса, или с почты, или из благотворительной организации «Помоги неимущим адвокатам».

Пока я мялась и жалась перед дверью, дверь соседней квартиры со скрипом приоткрылась и оттуда появилась пышная дама лет шестидесяти в парчовом платье и с большим черным бархатным бантом на голове.

— Что вы здесь делаете? — недоброжелательно, с намеком на нашу неблагонадежность поинтересовалась она. — Кто вы?

— Маляры из Молдавии, — с готовностью ответила Лиза. — Штукатурим, ложим плитку, клеим обои. Вам не надо, бабушка?

Дама побагровела и гневно захлопнула дверь.

— Ты видела?! — воскликнула Лиза. — Это что-то умопомрачительное. Я уверена, что она надевает этот бант даже под ушанку. Нет, это в принципе возможно, но с другой рожей и лет тридцать назад.

— Подожди, Лизик…

— Нет, это ты подожди, — перебила меня Лиза. — Лифт! Скорее!

Она решительно взяла меня за руку и потащила вверх по лестнице. Не успели мы подняться на два пролета, как на лестничной площадке, с которой мы только что ушли, остановился лифт.

— Тсс! — Лиза прижала палец к губам и осторожно выглянула из-за угла. И тут же жестами предложила мне последовать ее примеру. Я высунулась из-за Лизиной спины — перед дверью Семена Марковича стояла причудливо разодетая женщина. Было видно, что она сделала все возможное, чтобы изменить внешность — широкополая шляпа с вуалью, черные цыганские кудри — явно фальшивые, широкий плащ…

— Да у них здесь гнездо, — шепнула мне Лиза. — Банты, вуали… Скоро появится кто-нибудь со страусиными перьями в заднице.

— Кого-то она мне напоминает. — Я мучительно вглядывалась в гостью адвоката.

Женщина между тем вела себя странно. Она осмотрелась вокруг и замерла перед дверью почти так же, как я пять минут назад.

— Сейчас будет воровать молоток, — уверенно прошептала Лиза. — А что? Вещь дорогая, красивая.

Но загадочная незнакомка не обратила на молоток никакого внимания. Она достала из сумки большой конверт и принялась подсовывать его под дверь. Безуспешно — дверь была подогнана к коробке идеально — ни щелочки, ни дырочки. Тогда женщина, помешкав немного, позвонила в квартиру дамы с бантом.

— Уходите, — донеслось оттуда, — я не собираюсь делать ремонт!

Все-таки доверчивость наших людей не перестает меня поражать. Не берусь судить о себе — вид у меня сегодня достаточно затрапезный, да и посещение чердака не прибавило мне лоску, но Лиза, великолепная Лиза никак не могла претендовать на роль малярши из Молдавии. А вот соседка адвоката не оценила ее тонкую шуточку.

— Ремонт? — удивленно донеслось из-под вуали. — Я не по поводу ремонта, извините. Я к вашему соседу.

Голос… голос вроде знакомый, но она старается его изменить.

Дверь распахнулась, дама с бантом окинула нашу завуалированную придирчивым взглядом и осталась довольна.

— Вы к Семену Марковичу? А его нет.

— Да? А вы не могли бы передать ему письмо?

— От кого? — требовательно спросила дама с бантом.

— От коллегии адвокатов.

— Ах, от коллегии, — понятливо закивала дама. — Ладно, передам.

— Улет! — радостно хлопнула в ладоши Лиза, как только письмоносица захлопнула за собой дверь лифта. — Все-таки нам повезло! Как ты расцениваешь такой поворот событий?

— В принципе — принесли дяденьке письмо, что такого? Но интригует наряд. Ты часто встречаешь на улицах нашего города людей в шляпах с вуалями?

— Я, гуляя по улицам нашего города, не глазею по сторонам, а смотрю под ноги во избежание падения в канализационные люки, которые, как правило, открыты.

— Давай устроим мозговой штурм, — предложила я.

— Для штурма я недостаточно вооружена, — покачала головой Лиза. — Только пилка для ногтей. Да и штурмовать нечего — ежу понятно, что в письмишке что-то очень интересное. И тетеньку сюда подослал человек с нечистой совестью. Я лично нахожу это возмутительным! Российские мужчины — просто скоты. Они используют женщин в хвост и в гриву, а вот слова «спасибо» ты в их лексиконе не найдешь. И вот тебе наглядный пример — некий козел ведет нечестную игру и подставляет несчастную женщину. Ну, не волчара?

Мы уселись на ступеньки и предались глубокой задумчивости. Спустя минуту Лиза дунула мне в ухо и зловещим шепотом произнесла:

— Надо изъять конверт.

— Как?

— Давай скажем, что там взрывное устройство.

— Ага, — криво усмехнулась я, — плоское и бумажное.

— Да! — уверенно сказала Лиза. — Современные прогрессивные технологии, наука и техника со страшной силой шагнули вперед, оставив позади руины.

— Ты считаешь, что все вокруг полные идиоты?

— А ты считаешь по-другому? Ладно, — Лиза чуть смягчилась, — пусть не все, но данная красотка с бантом, думаю, из них. Или тебе показалось, что она специалист-взрывотехник?

— Нет, но…

— Договориться с ней нельзя, обмануть… в принципе можно, но мы уже засветились, как маляры. Черт, надо было сказать, что мы из бригады саперов! Поймали бы во дворе собаку… Слушай! — Лиза схватила меня за руку. — У тебя же есть какое-то милицейское удостоверение!

— Добровольный помощник милиции. Думаешь, такого достаточно?

— Думаю, кто не рискует, тот не получает заветных конвертов, — решительно подытожила Лиза. — Пошли.

Мы спустились на уже обжитую нами лестничную площадку и позвонили в уже неоднократно открывавшуюся сегодня дверь.

— Кто? — послышалось оттуда.

— Милиция! — рявкнула Лиза басом. — Скорее откройте, речь идет о вашей безопасности.

Дверь с грохотом распахнулась, и перепуганная дама с бантом буквально выпала нам в объятия.

— Спокойно! — Лиза вытянула вперед руку с моим раскрытым удостоверением. — Без паники. Будьте мужественны. Не все еще потеряно. Надежда на спасение пока есть.

Набор этих жизнеутверждающих лозунгов мог бы довести до обморока самого стойкого человека, а наша клиентка оказалась из хлипких. Она начала медленно сползать по стенке, предательски закатывая глаза.

— Мало нам одного трупа, — мстительно прошипела я. — Вот тебе довесочек.

— Трупа? — прохрипела дама с бантом. — Трупа?

— Гражданка! — заорала Лиза. — Прекратите умирать!

Она на секунду задумалась, видимо подыскивая аргументы, которые могли бы переубедить соседку адвоката и доказать ей, что смерть, как минимум, преждевременна.

— Короче, — Лиза тряхнула пожилую женщину за плечи. — Времени нет, пора действовать. Вам только что передали конверт. По нашим данным — в нем взрывное устройство. Мы обязаны срочно его разминировать.

Дама с бантом слабо пошевелилась и показала дрожащим пальцем на столик в передней.

— Спасибо за проявленный патриотизм! — гаркнула Лиза, вбежала в квартиру, схватила конверт и бегом понеслась вниз по лестнице.

— А ее… — я бросилась за Лизой и догнала ее только этажом ниже, — а ее мы бросим?

— Нет, — огрызнулась Лиза, — с собой возьмем. Она теперь повсюду будет нас сопровождать.

— Но ведь ей же плохо!

— Не волнуйся, она девчонка крепкая, я таких знаю. Смотри.

Лиза вернулась к сидящей на полу несчастной женщине и скомандовала:

— А ну-ка домой, а то бандиты вот-вот могут появиться опять!

Поразительно, но Лизино бесцеремонное приказание подействовало — тетенька с бантом бодро вскочила на ноги и скрылась в своей квартире, громко хлопнув дверью.

— А ты боялась…

Пролетев еще два этажа, мы выскочили и бросились к выходу из подъезда, но вынуждены были остановиться, теперь уже по моей инициативе. За стеклянными дверями монотонно прохаживался помощник Семена Марковича по имени Жорик все в том же спортивном костюме, правда на этот раз без портфеля.

— Это «шестерка» адвоката! — трагическим шепотом сообщила я. — Что делать?

Лиза огляделась и потянула меня в коридорчик за мусоропроводом, который вывел нас на лоджию.

— Придется прыгать, — мрачно сказала Лиза, с опаской глядя вниз.

— Высоковато. — Я тоже перегнулась через бортик и поморщилась. — Метра три.

— Два, — неуверенно возразила Лиза. — Ничего страшного.

— Если быть совсем точными, — раздался снизу мужской голос, — то два с половиной. В принципе — немного, но умеючи ногу сломать можно.

Мы отпрянули от бортика лоджии и испуганно уставились друг на друга.

— Адвокат, — прошептала я.

— Засада, — кивнула Лиза, как мне показалось, с чувством удовлетворения. Оглядевшись по сторонам, Лиза засунула конверт под груду деревянного хлама в углу лоджии.

— Будем надеяться, — сказала она, подгребая пыль к обломкам старых ящиков, под которыми теперь покоилось наше сокровище. — Надежда — последнее прибежище идиотов.

— Девушки, — призывно раздалось снизу, — вы там не умерли?

— Вот еще, — с вызовом ответила Лиза, — с какой это стати? Мы просто обсуждаем технологию выброски.

— Выброски? Так у вас с собой парашюты? Тогда советую подняться повыше, этаж хотя бы на шестой.

Я подошла к краю лоджии и выглянула вниз:

— Ой, здрасьте, Семен Маркович, надо же, какая неожиданность.

— Действительно. — Адвокат смотрел на меня ласково и улыбался. — Мир тесен, Сашенька. Страшно тесен. И иногда, придя в дом к человеку, там же на него, этого человека, и натыкаешься.

— Вот только не надо выдумывать того, чего не было, — подключилась к разговору Лиза. — В дом к вам мы не заходили. Так, потоптались перед дверью — и все.

— Так за чем же дело стало, — адвокат сделал приглашающий жест. — Прошу в гости. И ноги сбережете.

Я собралась сказать, что мы страшно торопимся и у нас нет ни минуты свободного времени, но Лиза, обворожительно улыбаясь, закивала и крикнула вниз:

— С превеликим удовольствием!

В моей сумке запиликал сотовый телефон. Звонил Сева.

— Саня! — возбужденно затараторил он. — Клиент ведет себя странно. Он поездил двадцать минут кругами и вернулся к дому. Ты еще там?

— Там.

— Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Он выставил у подъезда охрану в лице тупорылого бандюка в спортивном костюме…

— С портфелем? — уточнила я.

— Что? — не понял Сева. — С каким портфелем?

— Да нет, это я так. Не волнуйся, Севочка, ничего страшного. Жди нас на улице. Если через час мы не выйдем — звони Васе. Но не раньше.

— Саня! — закричал Сева. — Саня!

Но разговаривать с ним мне было некогда. Пора идти к Семену Марковичу. Да и кофе действительно хочется.

Глава 34

ВАСИЛИЙ

Следователь Малкин и старший оперуполномоченный Коновалов заперлись в кабинете, и Василий достал из сейфа архив Григорчук. Привычка запираться при просмотре данных секретных документов появилась у них после того, как неделю назад два сотрудника соседнего управления по борьбе с экономическими преступлениями заглянули в убойный отдел за спичками. Василий как раз «работал» с фотографиями Иратова. При виде убэповцев он захлопнул папку, решительно сдвинул ее на край стола, но промахнулся, папка упала на пол, и снимки веером разлетелись по комнате. Василию с трудом удалось выгнать любопытных убэповцев, которые упирались изо всех сил, хватали с пола фотографии, выкрикивали: «Ух ты», «Ты гляди», «С ума сойти!» и прочие глупости.

— Так у нас теперь есть полиция нравов! — орал один из коридора. — Поздравляю, Коновалов, ты самая подходящая кандидатура для такой работы — чист, светел, незапятнан. Спички-то дай.

— Соль, спички и керосин отныне выдают в прокуратуре, — огрызался Василий из-за двери.

После этого по МУРу поползли нездоровые слухи о работе убойного отдела. То и дело заходили коллеги из соседних подразделений и, странно подмигивая, просили:

— Вась, покажи картинки-то.

Василий скрежетал зубами и жаловался Гоше на то, что в МУРе явный перебор маньяков.

Дошло до того, что старшего оперуполномоченного вызвал полковник Зайцев и потребовал подробного отчета о том, какой такой «Плейбой» он там все время рассматривает в рабочее время. Василий вынужден был рассказать о том, что никакой это не «Плейбой», а скорее «Плейгел», а точнее — рабочий архив убитой Григорчук. Зайцев потребовал предъявить документы ему, дабы быть в курсе расследования, и изучал архив ровно три часа, а затем устремился в буфет, уговорил свою давнюю приятельницу буфетчицу Марию Николаевну отпроситься с работы и отбыл вместе с ней, как он сообщил подчиненным, «на совещание к заместителю министра».

С тех пор просмотр документов следственная бригада проводила исключительно при запертых дверях и задернутых занавесках.

Следователь Малкин, перебирая фотографии, пел тоненьким голосом:

— О любви так мно-о-ого песен сложено, Я спою тебе, спою еще одну-у-у. А про следователей песен мало, — горько вздохнул Гоша. — Непростительно мало. А ведь наша работа и почетна, и сложна.

— Про оперативников тоже мало, — сказал Василий, почесываясь. — А наша работа и опасна, и трудна.

— Не соглашусь. — Гоша закрыл папку с делом и сладко потянулся.

— Что?! — повысил голос Василий. — Не опасна? Не трудна?

— Опасна, опасна, — кивнул Гоша. — Но песен про вас много. Даже слишком. Вот последний шлягер, слышал? «Ласковая моя, нежная, руки твои держу, слов не нахожу». Вся страна слушает, по радио сто раз в день гоняют.

— Так эта песня про нас?

— Про вас, про кого же еще? Типичная сцена задержания — держит ее руки, собирается надеть наручники, слов не находит потому, что он мент, то есть он вообще мало слов знает, а в момент задержания, как правило, забывает последние. Кстати, о задержании — Вася, пора брать за горло Трошкина. Липовые у него карточки, самопальные. Смотри, все фотографии из архива Григорчук выполнены в единой манере — и размер, и качество бумаги, и даже стиль съемки. Судя по тому, что рассказала нам Ценз, ему-то прислали настоящие фотографии, во всяком случае, они очень похожи на наши.

Ценз весьма подробно их описала. А вот те, что видела Дуня, сделаны совершенно другим фотохудожником. Так что чудит политолог, надо его поприжать.

— Как ты себе это представляешь? Что мы ему предъявим?

— Я же не предлагаю тебе его задерживать. Но поговорить стоит. Зачем он придумал финт с липовыми фотографиями? Надо намекнуть, что хорошие дяди так себя не ведут.

— А он пошлет нас куда подальше и будет прав. Он не обнародовал эти фотографии, никому специально не показывал, а что он там монтирует для домашнего альбома, никого не касается.

— Не факт. История с фотографиями показывает, что он коварен и умен. Мысль первая, примитивная: он хочет сделать вид, что у него тоже есть кое-что из архива Григорчук. Спрашивается — зачем? Чтобы шантажировать Иратова? Но Иратов прекрасно знает, что ни в чем таком, что изображено на снимках, не замешан. Далее — любая экспертиза покажет, что это подделки, монтаж и т. д. И Трошкин не мог не допереть до простой мысли, что фотографии должны быть выполнены в одном ключе. Неизбежно возникает мысль вторая, более здравая и глубокая: он специально не берет за образец те снимки, которые ему прислали. Скорее всего, он делает это для нас. Он же знает, что Дуня ходит к нам как на работу и понимает, что она донесет нам о его фотографиях. Он подсовывает нам идейку, что архива Григорчук у него нет и, следовательно, он ни в чем не виноват — в квартиру к ней не лазал и саму ее пальцем, то есть подушкой, не трогал.

— А кто шантажирует его самого? Кто шлет ему настоящие фотографии?

— Сам себе и шлет. И безопасно, и эффективно. Он же не станет обнародовать компромат на себя любимого. Что делает, гад! — с восхищением и уважением воскликнул Гоша. — Аккуратненько подсунул Ценз конвертик — смотри, мол, Таня, как меня взяли в оборот. Таня клюнула, чего и требовалось добиться. Разве не так?

— По-моему, ты его переоцениваешь, — с сомнением сказал Василий. — Не так он умен и изощрен.

— Возможно. Но если я прав, то Трошкина надо переводить в почетный разряд главных подозреваемых.

— Знаешь, Гошечка, меня все чаше посещает одна неприятная мысль…

— Одна? Счастливый. Впрочем, это ведь твоя суточная норма.

— Нет, правда, мы все глубже зарываемся в их предвыборные интриги, в развратные журналистские дебри, обрастаем порнографической документацией, все очень увлекательно и познавательно, вот только к убийству все это может не иметь никакого отношения.

— А я уверен, что имеет, — сказал Гоша. — Вот хоть тресни, а имеет.

Василий как будто не расслышал следователя:

— Симкина ненавидит Резвушкину и Григорчук, Ценз ненавидит Григорчук, Трошкин подсиживает Иратова, Иратов шантажирует Трошкина или Трошкин шантажирует сам себя, Алешин трахается с Григорчук на глазах собственной жены, Саня играет в Резвушкину, еще эту Дуню пригрели себе на голову… С нашими девками-журналистками все понятно — им интересен сам процесс, но нам-то, наоборот, нужен результат.

— Без процесса результата не бывает, — философски заметил Гоша. — Если Григорчук — жертва предвыборных баталий, то убийца проколется обязательно.

— А если нет? Если ее смерть никак не связана с выборами?

— Давай-давай, — устало махнул рукой Гоша, — скули побольше. Ах, а вдруг мы на ложном пути, ох, а если мы ничего не найдем, ух, а что с нами сделает начальство. Люблю такие разговоры, сил нет. И девчонок оставь в покое — они ворошат это осиное гнездо, заставляют всех фигурантов нервничать и суетиться, так что шансы, что кто-нибудь проколется, не так уж малы. Вон Трошкин смотри что вытворяет.

— Да что ты заладил со своим Трошкиным, — раздраженно отмахнулся Василий. — Трошкин, Трошкин. Нет, он, конечно, самый противный из всей компании. Но я считаю, что самый подозрительный из них — Иратов. Вот кого надо брать за горло. Я уверен, что ты перемудрил с Трошкиным, а архив Григорчук — у Иратова. То есть часть архива — о себе любимом и о Трошкине. Значит, убийца — Иратов. Влез в квартиру только что убитой женщины, взял что было нужно и теперь внаглую этим пользуется. И ладно бы просто влез — тут еще можно отмазаться, сказать, что он просто воспользовался ситуацией. Но ведь он вытащил ключи из сумки убитой. И не надо говорить, что ключи вытащил один, а архив грабанул — другой.

— Ничего такого я говорить не собираюсь. Конечно, ключи спер убийца, больше некому, просто времени ни у кого другого не было. Возможно, убийца — Иратов. Но в квартиру Григорчук лазал НЕ Иратов.

— Да? А кто?

— Не знаю. Но не Иратов. Да, он уезжал из «Рощи» в день убийства, отвозил домой жену. И теоретически легко мог посетить квартиру Григорчук. Но Иратов непременно взял бы фотографию своей подружки, которая собирала на него столь деликатный компромат. Зачем оставлять нам такие зацепки?

Василий тяжелым взглядом уставился на Гошу, поерзал, покряхтел и вдруг страшно оживился:

— Стоп! А что ж мы такие придурки? Почему мы до сих пор не выманили его на эту фотографию?

— Я думал об этом, — гордо сказал Гоша. — Потому что я не такой придурок, как ты справедливо заметил. Но если материалы из тайника брал не Иратов, то, не исключено, что он вообще не знает ни о каком тайнике.

— Ну уж!

— Запросто, — продолжал Гоша. — Мы уперлись в то, что похитить эти материалы было выгодно только Иратову и что он либо приходил туда сам, либо посылал своего человека. И не хотим даже допустить мысли, что существует некая третья сила, которой выгодно, например, расправиться с Трошкиным. Или шантажировать Иратова. Или мстить кому-то из них. Да мало ли что?

— То есть как приманка фотография неизвестной красотки не сработает?

— Почему? Смотря как приманку разложить.

— Так давай разложим правильно…

Они опять замолчали.

— Надо подкидывать эту информацию всем по очереди — Ценз, Симкиной, Трошкину, кто там у нас еще без алиби? Всем, без исключения.

— А Симкиной с Ценз на фиг сдался архив? У них-то претензии к Григорчук были совсем иного рода, — удивился Василий.

— Мало ли, — мечтательно произнес Гоша. — Такими архивами предприимчивые люди не разбрасываются. Эти карточки можно и в дело пустить, и на деньги обменять. Думаю, лучший способ — приставать ко всем с вопросом о тайнике — где он может быть? И попутно проявить осведомленность о содержании архива — дескать, там папки с компроматом, видеокассеты и фотографии наемниц, которых Григорчук засылала к клиентам. Надо сказать, что мы нашли в рабочем кабинете Григорчук опись архива, но не знаем о его местонахождении. Да, вот такие мы лохи — обыскали квартиру Григорчук, а архив не нашли. Вздыхай мечтательно, говори: вот нам бы эти фотографии! Мы бы объявили девушек в розыск, и пусть не всех, но некоторых нашли бы.

— Конечно! — сверкнул глазами Василий. — Когда мы кого нашли по фотографии?

— Но наши фигуранты — люди мирные, в правоохранительных органах не работали, специфики разыскной, да и статистики не знают. Почему бы им не поверить в нашу мощь и сокрушительную силу?

В дверь кабинета требовательно постучали.

— Прячь! — шепотом велел Василий. — Быстро.

Гоша собрал со стола фотографии, кое-как запихал их в папку и запер в сейф.

— Открывай.

В отдел влетела Саша. Вид у нее был чрезвычайно довольный, и она чуть не подпрыгивала от нетерпения.

— Чем вы тут занимаетесь? А? Запираетесь, ну ничего себе. Гоша, он тебя пытал? Или приставал? Ладно, вы сейчас просто попадаете! С ума сойти, что мы нарыли. С чего начать — с интересного или с самого интересного?

— С интересного, — сказал Гоша.

— С самого интересного, — одновременно с ним приказал Василий.

— Тогда я начну по порядку, — приняла Саша соломоново решение. — Значит, так, пошли мы с Лизиком на чердак.

— Ты считаешь, что нам обязательно нужно знать о твоих шашнях с мужиками? — взревел Василий.

— При чем тут шашни? — Саша покрутила пальцем у виска. — И при чем тут мужики? Лизик — это моя подружка. Мы с ней сидели в засаде.

— Нет, она меня когда-нибудь доведет до инфаркта! — Василий с тоской посмотрел на Гошу. — В засаде! На кого охотились?

— На Зину.

Василий закрыл лицо руками, видимо, не найдя достойного комментария Сашиным словам.

— Зачем? — с интересом спросил Гоша. — Она нам вроде уже ни к чему.

— Долго объяснять, — отмахнулась Саша. — Важно то, что Зины у адвоката не оказалось.

— Так ты сидела в засаде у адвоката?

— Нет. Вась, ты что, глухой? Я же ясно сказала — на чердаке.

— Ты сидела на чердаке, а Зины не оказалось у адвоката. Логично, — похвалил Гоша. — Как математик говорю.

— Гоша, не уподобляйся, — попросила Саша. — У адвоката мы оказались потом, когда он нас пригласил на кофе.

— Он за вами на чердак пришел? — спросил Василий. — Я знаю, у всех адвокатов есть такая странная привычка — прежде чем зайти в квартиру, обязательно посещают чердак.

— Нет, мы сами пришли к нему в подъезд. Но потом напоролись на его Жорика и попытались скрыться бегством через лоджию.

— От кого? — устало уточнил Василий.

— От адвоката. Но не удалось — он перехватил нас тогда, когда мы собирались прыгать с лоджии. Но мы успели спрятать тот конверт, который под видом саперов забрали у его соседки.

— Не знаю, как ты, Георгий, — вздохнул Василий, — а я больше не могу слушать этот бред. Она окончательно свихнулась. Любой психиатр возьмет ее с удовольствием и еще спасибо скажет за особо интересный с клинической точки зрения экземпляр.

— Да, — Саша вздохнула, — рассказ получился сумбурный, но не это суть. Главное — вот.

И она плюхнула на стол большой конверт.

— Фотографии? — спросил догадливый Гоша.

— Да!

— Неприличные?

— Не то слово!

— Про кого?

— Про Трошкина.

Гоша вытряхнул на стол содержимое пакета.

— Ага! Вот и записочка. «Времени осталось мало. Немедленно объявите публично, что не собираетесь баллотироваться, в противном случае эти и подобные снимки будут опубликованы в «Секс-моде» как иллюстрации к статье. А запись на видеокассете будет показана по телевидению».

— Откуда это?

— Это, — с нескрываемым торжеством произнесла Саша, — принесла и пыталась подсунуть под дверь квартиры адвоката… — она сделала эффектную паузу, — какая-то тетка в шляпе!

— Интересно. — Василий вскочил и принялся бегать по кабинету. — Очень интересно. Так, значит, Гошечка, все-таки Иратов. И Трошкина действительно шантажируют.

— Почему обязательно Иратов? — запротестовала Саша. — Трошкина все не любят. Мы с Лизой решили, что это либо Ценз, либо Симкина. Во всяком случае, я эту тетку, которая сегодня приходила, точно знаю, но не могу вспомнить, кого из них она мне напоминает.

— Ты в своем репертуаре, — нахмурился Василий. — «Я ее точно знаю, только не знаю, кто она».

— Саня, девочка, давай-ка еще раз повспоминаем, как там было в «Роще», — взмолился Василий.

— Я услышала крик — «убили, убили» и сразу вышла.

— Иратов уже пришел к себе?

— Нет, он пришел позже. Сначала я увидела его жену. Она сидела на полу около своего номера, плакала и просила позвать мужа. А Иратов пришел минут через пять, и мы зашли к ним в номер.

— Сразу зашли?

— Да, он меня буквально втолкнул внутрь. Потому что я испугалась, когда его увидела, я-то думала, он мертвый, а он решил, что я испугалась его в том смысле, что он убийца. Он на меня заорал, он вообще был очень нервный, и, когда открывал дверь, руки у него просто ходуном ходили, он все не мог попасть ключом в скважину.

— Он открывал дверь ключом?! — хором спросили Гоша и Василий.

— Да. А должен был топором? — удивилась Саша. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что… — Василий широко улыбнулся, — потому что… ты себе не представляешь, как это важно. И как мне, дураку, раньше такая простая мысль в голову не пришла? Я, кажется, знаю, кто убийца.

— Я, кажется, тоже, — подхватил Гоша. — А значит, мы вот что сделаем…

Глава 35

ЛОВУШКА

— Я собрал вас, господа, — хмуро произнес Василий, — чтобы в последний раз воззвать к вашей совести.

Присутствующие переглянулись. Элеонора Симкина испуганно втянула голову в плечи, Татьяна Ценз с отсутствующим видом принялась рассматривать потолок, Трошкин нагло усмехнулся, Иратов пожал плечами, а его жена тихо вздохнула.

— Я уверен, я убежден, что кто-то из вас знает, где Григорчук хранила свой архив. Я полагаю, что те из вас, кто не замешан в убийстве, заинтересованы в том, чтобы убийцу нашли. Состав участников нашего сегодняшнего разговора не случаен, вы все, вне зависимости от того, как каждый из вас относился к убитой, достаточно близкие ей люди. В особенности вы, Александр Дмитриевич, — Василий кивнул Трошкину, — и вы, Людмила Михайловна, — он повернулся к Иратовой. — Любовнику и подруге она вполне могла доверить свою тайну. Так скажите, черт побери, где бумаги?

Все молчали.

— Хорошо, попробуем еще раз, — все больше раздражаясь, сказал Василий. — Вот вы, Александр Дмитриевич, почему ничего не сообщили следственным органам о том, что вас шантажируют.

— Меня? — Трошкин изумленно посмотрел на Василия. — Меня?

— Ну не меня же, — ядовито ответил Василий. — У меня, слава богу, совесть чиста.

— Какое совпадение! — обрадовался Трошкин. — У меня тоже.

— Так вас не шантажировали в последнее время?

— Бог миловал. — Трошкин потупил глаза.

— Не надо, Саша, — вступила в разговор Ценз. — Не кривляйся. Я рассказала капитану о конверте, который тебе прислали.

— Каком конверте? — Трошкин посмотрел на Ценз с презрением. — О чем ты, Таня?

— Скажите, — спросил Иратов, — а зачем вам архив Григорчук? Не хватает в жизни острых ощущений? Охота посмотреть на веселые картинки? Я понимаю, зачем архив нам с Трошкиным, и, по идее, это мы должны его искать, а вам-то зачем? Или вы думаете, что Света догадывалась, кто может ее убить, и оставила там свою предсмертную записку?

— Нет. — Василий покачал головой. — Мне безразлично, ЧТО изображено на картинках, но мне важно, каких картинок в архиве не хватает.

— Не понял.

— Судя по тому, что часть документов, касающихся личной жизни Александра Дмитриевича Трошкина, кто-то любезно предоставил в его распоряжение и вежливо попросил не участвовать в выборах, следовательно, этот кто-то в архив слазал и кое-что оттуда изъял. Если мы найдем архив, то сможем вычислить убийцу.

— На что вы намекаете?! — взвился Иратов.

— Никто мне ничего любезно не предоставлял, — холодно сказал Трошкин.

Василий отмахнулся от них, как от мух.

— А как же вы вычислите убийцу? — тихо спросила Симкина.

— Методом исключения, — охотно ответил Василий. — Вы, Элеонора Генриховна, надо полагать, лучше других знаете, насколько аккуратна была ваша подчиненная Григорчук в ведении дел. По нашим данным, на каждую свою жертву она заводила папочку, в которой хранились тексты статей, фотографии и видеозаписи их… их развлечений.

Симкина кивнула.

— На случай, так сказать, возможных судебных исков. Так вот, сейчас в архиве не хватает как минимум одной, а скорее, двух папок. Если мы найдем архив, то круг подозреваемых сузится до этих одного-двух. Тех, чьих папок не хватает.

— Я полагаю, — скрипучим голосом заметил Трошкин, — что там не хватает папок с компроматом на большую часть мужского народонаселения нашей страны. А это, позвольте заметить, довольно широкий круг подозреваемых.

— Не передергивайте, Александр Дмитриевич, — поморщился Василий. — Вы хорошо понимаете, что я имею в виду.

— А действительно, — вступила Ценз, — если убийца забрал из архива свою папку, как вы узнаете, что она там была?

Василий помялся и, как бы нехотя, сказал:

— Мы обнаружили в рабочем кабинете Григорчук опись архива.

— С фамилиями?! — раздалось несколько голосов.

Василий горько вздохнул:

— Если бы. Но зацепка есть.

Он прошелся по кабинету, остановился у окна, повернувшись спиной к присутствующим:

— Не знаю, стоит ли сообщать вам… А с другой стороны… Надеюсь, благоразумие все-таки возьмет верх. Ладно! — Василий решился. — Согласно описи документов в архиве находились девять папок. Из них семь — отработанный материал, то есть статьи об этих семерых несчастных уже опубликованы, и похищать документы не имело никакого практического смысла. Остаются двое. Один — присутствующий здесь Александр Дмитриевич Трошкин, другой — неизвестно кто.

Все посмотрели на Трошкина. Он гневно дернул подбородком, но промолчал.

— А где зацепка-то? — спросила Симкина. — Откуда вы узнаете, кто еще?

— В архиве находились также фотографии девушек, которые по поручению Григорчук осуществляли сбор материала. Девушек, соответственно, тоже девять. Наша последняя надежда на то, что убийца в суете не взял этих фотографий. И тогда мы найдем ЕГО девушку и выясним, кто ОН.

— Искать девушку по фотографии — все равно что искать иголку в стогу сена, — очень тихо сказал Иратов.

— Не волнуйтесь. — Василий широко улыбнулся. — Это ж не просто так девушки, а вполне определенного свойства. Большинство из них занесены в нашу картотеку — представительниц древнейшей профессии мы любим и проводим их перепись достаточно регулярно.

— И где же она все прятала? — задумался Иратов. — Не во дворе же закопала.

— С нее станется, — усмехнулась Ценз. — Ценность-то какая! А где вы искали, капитан?

— В редакции, в квартире. — Василий развел руками. — Нет, мы готовы провести серию повторных обысков, но не хотелось бы стены ломать, правда, Элеонора Генриховна?

— Да уж, не хотелось бы, — согласилась Симкина. — Недавно только ремонт в офисе закончили.

— Вот и попросите своих приятелей, чтобы подсказали нам, где искать. Всем же лучше будет.

— Всем — это вряд ли, — неприязненно заметил Трошкин. — Кому-то ваша находка придется очень и очень некстати.

— Я надеюсь, — сказал Иратов напряженно, — если вы найдете этот архив, то обнародовать его не станете.

— А тебе что, есть чего бояться? — хитро прищурилась Ценз.

— Мне — нет, — быстро ответил Иратов, скосив глаза на жену, — я за людей переживаю.

— Не думаю, что милиция станет что-то обнародовать, — задумчиво сказала Ценз. — Хотя утечки из милиции к нам поступают регулярно. Правда, капитан? Тем, за кого ты переживаешь, надо другого бояться — что архив уже в чьих-то предприимчивых руках.

— Скорее все-таки, — предположила Симкина, — похититель взял только свою папку, ну, ту, которая про него. Зачем ему остальные?

— Подведем итоги, господа. — Василий посмотрел на часы. — Вы можете обсудить все в своем узком кругу, условно назовем его «друзья убитой». А завтра с утра я сижу у телефона и жду звонка. Если вам неловко сообщать мне интересующие следствие сведения открыто, сделайте это анонимно.

* * *

— Почему ты считаешь, что визит состоится ночью? — Гоша лежал на диване, раскинув руки в стороны, и подслеповато щурился в темноту.

— Потому что днем можно напороться на нас.

— А ночью милиция крепко спит. Правильно. Потому-то у нас в стране так хорошо с правопорядком.

— Нет, Гоша, — спокойно ответил Василий, — ночью милиция выезжает на экстренные вызовы. А рутинную работу по ночам никто не делает.

В комнату заглянул Леонид и посветил фонариком сначала на Василия, потом на Гошу:

— Але, ловцы, кофе будете?

— Ты варил кофе?! — взвился Василий. — Совсем сдурел? Запах кофе может их отпугнуть.

— Не варил, а залил кипятком растворимый. А порошковые суррогаты не пахнут.

— Не пахнут только деньги, — заворчал Василий, но из кресла вылез и направился в сторону кухни.

Только они уютно расположились у стола, как затренькала рация. Василий нервно схватил ее, гаркнул: «Четвертый».

— По местам, мужики, уже идет.

Гоша вальяжно зашел в платяной шкаф, Леонид исчез за тяжелой портьерой, а Василий с грацией бегемота пронесся к кладовке. Все стихло. Через минуту в замке заворочался ключ, и входная дверь открылась.

Человек, зашедший в квартиру, довольно долго стоял в передней, прислушиваясь, и затем тихо на ощупь двинулся в комнату. Пробыв там не больше минуты, он так же тихо ушел. Дверь за ним закрылась почти бесшумно.

— На старт, внимание, марш, — скомандовал Василий, выглядывая из укрытия. — Теперь важно не напугать, а предельно расположить клиента к себе.

— Самый подходящий момент, — хмыкнул Леонид. — Лучшего случая понравиться собеседнику и не придумаешь. Интересно, что ты скажешь? Здрасьте, очень приятно, я давно слежу за вами, потому что вы мне симпатичны?

— Разговорчики!

Они вышли из квартиры и спустились на первый этаж пешком. У дверей подъезда маячила тощая фигура молодого оперативника из районного отделения, который изображал сонного, но бдительного консьержа.

— … просто скажите, откуда вы, — занудно бубнил он. — Такой порядок, гражданочка. Я вас не припомню, так уж будьте любезны.

— Я была в гостях, — устало говорила женщина в странном одеянии — в шляпе с широкими полями и вуалью. — Сколько можно повторять.

— Порядок такой, — оперативник тупо смотрел в пол. — Мы следить обязаны. Из какой квартиры следуете?

— Из шестьдесят третьей, — наугад сказала женщина.

— Сейчас проверим, — Коля потянулся за телефоном, а подозрительная «гражданочка», резко дернув на себя дверь, выскочила на улицу.

— Молодец, — похвалил Леонид, выходя из-за угла. — Я только сейчас понял — не ту работу ты выбрал, парень. Тебе не в ОВД надрываться, а подъезды охранять. Понятые-то где?

— Там, — оперативник кивнул в сторону двери. — Во дворе на лавочке сидят. Их омоновцы развлекают.

— А, ну тогда им точно не скучно, омоновцы кого хочешь развлекут, — со знанием дела сказал Василий. — Хватило бы только здоровья.

…Спустя полчаса вся компания, за исключением двух бойцов ОМОНа, производивших задержание, и двух старушек-понятых, засвидетельствовавших список вещей, изъятых у задержанной, прибыла в МУР. В сумочке задержанной были обнаружены: косметичка, кошелек, расческа, девять женских фотографий и две связки ключей — от квартиры Григорчук и от квартиры самой задержанной.

Пансионат Управления делами

Президента РФ «Роща».

День убийства

Вадим бросил трубку и устало закрыл лицо руками. В его позе была такая обреченность, что у Людмилы защемило сердце.

— Что случилось?

— Ничего. — Он попытался ей улыбнуться, и сердце у нее заныло еще сильнее. — Ничего, милая. Ерунда.

— Это Светка звонила?

— Нет. — Ему не хотелось продолжать разговор, не хотелось ничего ей рассказывать. — Пойду вниз, в ресторан, мне надо там… поговорить кое с кем. А ты ложись, поздно уже.

Он ушел, а Людмила бросилась к телефону.

— Света, Света, — кричала она в трубку, — зачем ты его мучаешь? Ну зачем?

— Я его вообще уничтожу, — ответила Григорчук пьяным голосом. — Гадина, это все из-за него.

— Да нет же…

Но Григорчук уже бросила трубку.

Людмила быстро оделась и спустилась на этаж ниже.

Света открыла дверь не сразу и страшно возмутилась:

— Что вы все ко мне ломитесь? Я спать хочу, отстаньте.

— Давай поговорим, — попросила Людмила. — Прошу тебя.

— О чем? Ты из армии спасения? Пожалей моего мужа, пощади моего Вадика… Сволочь он, твой Вадик.

— Да с чего ты взяла?

— С того, что он все последние годы мне гадит. И то ему не так, и это. Смотрит волком, ухмыляется, брезгует. Как же — большой человек, шишка. Ничего, мы его шишки-то посбиваем. У меня на него такой материальчик собран — закачаешься. Кстати, тебе, как жене, будет очень интересно. Там хорошо видно, какой он примерный семьянин и высокоморальный человек.

— Это наше дело.

— Было. А теперь — наше.

— Это убийство, ты понимаешь? — тихо сказала Людмила. — Настоящее убийство. Вадим не переживет, он всю жизнь шел к этому успеху, и сейчас, когда он в двух шагах… А ты хочешь все перечеркнуть одним гадким мазком.

— Не переживет? — Григорчук хрипло расхохоталась. — И отлично. Собаке собачья смерть.

— Пожалей тогда меня. Пожалей. — Людмила неловко дернулась и опустилась на колени.

— Сдурела? — Григорчук икнула и равнодушно отвернулась. — Тебе сильно хочется стать губернаторшей? Представь, и мне тоже. И у Саши моего шансы неплохие, если я помогу, конечно.

— Не смеши. — Людмила усмехнулась. — Трошкин никогда на тебе не женится. И губернатором никогда не станет.

— И станет, и женится.

— А если станет, но не женится?

Григорчук хитро прищурилась, погрозила Людмиле пальцем и шепотом сказала:

— А у меня и на него материальчик есть. Вот так-то.

— И когда же ты его насобирала? В разгар вашего романа?

— Не-ет, — Григорчук сонно потянулась. — Раньше. Давно. Но не выбрасывать же, пусть лежит, как страховка.

Людмилу охватило отвращение, ее затошнило, и закружилась голова. Она вскочила и выбежала в коридор. Добежав до лифта, она вдруг резко развернулась и побежала обратно.

— Господи, что ж я делаю? Надо еще попытаться…

Она подошла к номеру — дверь открыта. Григорчук с кем-то разговаривала по телефону — те же пьяные интонации, тот же хриплый хохот. С Вадимом! Опять! Нет, она сумасшедшая.

— Света, — позвала Людмила, — Света, ну приди же ты в себя.

— Отвали. — Григорчук страдальчески закатила глаза. — Отвали. Каждый устраивается как умеет. И мой тебе совет — ищи себе другого мужа.

У Людмилы задрожали руки. Дура! Какая же она дура! Все всегда говорили ей, какая Светка мразь, какая она подлая и гадкая. А Людмила не хотела верить. И усердно рыла могилу Вадиму…

Ярость была такой сильной, что Людмила начала задыхаться.

— Не смей, — крикнула она, и голос сорвался. — Не смей трогать Вадима!

— Пошла вон, — сказала Григорчук неожиданно трезвым голосом. — Вон отсюда, истеричка.

И Людмила не выдержала. Она бросилась на Григорчук, толкнула, схватила подушку, бросила на ее лицо и упала сверху. Светка хрипела где-то под ней, но Людмила почти ничего не слышала и не чувствовала. Сознание стало возвращаться к ней вместе с настойчивым стуком в дверь. Кто-то колотил в номер кулаком, потом ногой.

Людмила встала, отряхнулась — человек за дверью не унимался. А потом наступила тишина, мертвая тишина, и Людмила поняла, что она в номере ОДНА. Что больше здесь никого нет. Никого живого. Она взяла сумочку Григорчук, нашла там ключи, затем осторожно приоткрыла дверь, выглянула — коридор был пуст.

— Ничего страшного, — уговаривала она себя на бегу. — Вадим в ресторане, на него никто не подумает. На меня — тоже.

Лифт очень кстати стоял на третьем этаже. Людмила поднялась к себе на четвертый, и ей опять повезло — в коридоре тоже никого не было. Она бросилась к номеру и только в этот момент поняла, что ключа у нее нет. Она опустилась на пол и, сил сдерживаться больше не было, зарыдала.

Иратов чудом разминулся с женой. Когда она поднималась в лифте на четвертый этаж, он спускался по лестнице на третий. Через несколько секунд он распахнет дверь в номер Григорчук и увидит труп.

Читайте в следующей книге

А. МАЛЫШЕВОЙ

БЕССМЕРТНЫЙ ГРЕХ

Лариса проснулась и, прежде чем открыть глаза, осторожно понюхала воздух. Эта дурацкая привычка принюхиваться по утрам появилась у нее около двух лет назад, когда, как говорила подружка Верка, началось ее стремительное падение. Когда она из приличной, очень приличной, слишком приличной, или, по утверждениям той же Верки, «порядочной» женщины стала законченной шлюхой. То есть, нет — законченной она стала гораздо позже, но тогда, два года назад, был сделан широкий и решительный шаг в этом направлении. Так куда же ее, дуру, понесло?

Известно куда — вразнос. Опять же Веркино словечко. А разнос, при всей своей сексуальной привлекательности, не оставляет никаких надежд на стабильность и надежность. И действительно, стоило Крысю протиснуться в ее жизнь, как мир пошатнулся и предательски треснул где-то в районе фундамента.

Кстати, к появлению Крыся Верка отнеслась философски спокойно.

— Сильно хочется? — спросила она.

Лариса лживо пожала плечами. Еще не хватало признаваться Верке, что хочется сильно.

— Понимаю, — Верка усмехнулась. — Тяжело нести ежа, никакого терпежа. — А что наш муж?

А ничего. Он цельная личность, монолит, что-то вроде опоры моста.

Она почти никогда не называла его по имени (первые месяцы знакомства не в счет). Они поженились, и его имя отпало за ненадобностью. С тех пор Лариса звала его «муж», и это было больше чем имя.

— А как ты его называешь в постели? — спросил однажды Крысь, целуя ее в шею. — Тоже «муж»?

— Никак, — честно призналась Лариса. — В постели мы не разговариваем.

— Совсем? — Крысь не поверил. — Сами сдерживаетесь или кляпами пользуетесь?

— Я — сама сдерживаюсь, а он просто не любит разговоров.

Что правда, то правда. Когда она во время первого их интимного свидания начала лепетать что-то глупое и счастливое, он приложил палец к ее губам и сказал ласково, но твердо: «А вот разговаривать не надо».

Почему? Почему не надо? Мы же не звери…

ОБ АВТОРЕ

Анна Жановна Малышева — профессиональный журналист. Первую литературную премию за лучшие публикации года в журнале «Юность» получила в 14 лет. После окончания МГУ работала в центральной прессе, а последние шесть лет — в правоохранительных органах. Автор ряда детективных романов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

См. роман «Тело в шляпе».

Content

Анна Малышева
Сплошной разврат

Глава 1 ВАСИЛИЙ

Глава 2 АЛЕКСАНДРА

Глава 3 ИРАТОВ

Глава 4 ОЛЬГА

Глава 5 АЛЕКСАНДРА

Глава 6 ВАСИЛИЙ

Глава 7 ДУНЯ

Глава 8 АЛЕКСАНДРА

Глава 9 ТРОШКИН

Глава 10 ВАСИЛИЙ

Глава 11 АЛЕКСАНДРА

Глава 12 ВАСИЛИЙ

Глава 13 ЦЕНЗ

Глава 14 АЛЕКСАНДРА

Глава 15 ОЛЬГА

Глава 16 ИРАТОВ

Глава 17 ЛЕОНИД

Глава 18 ТРОШКИН

Глава 19 АЛЕКСАНДРА

Глава 20 ВАСИЛИЙ

Глава 21 АЛЕКСАНДРА

Глава 22 ТРОШКИН

Глава 23 ВАСИЛИЙ

Глава 24 СИМКИНА

Глава 25 ИРАТОВ

Глава 26 АЛЕКСАНДРА

Глава 27 ВАСИЛИЙ

Глава 28 НОРА

Глава 29 АЛЕКСАНДРА

Глава 30 ТРОШКИН

Глава 31 ВАСИЛИЙ

Глава 32 ДУНЯ

Глава 33 АЛЕКСАНДРА

Глава 34 ВАСИЛИЙ

Глава 35 ЛОВУШКА

Примечания