Панасенко Леонид

ОДИНОКИЙ ВСАДНИК

В вышине, в чистом небе, мчалась белая тучка. За ней свирепой ордой не спеша двигались черные грозовицы, и это пушистое создание небес казалось одиноким всадником, который что есть силы удирает от погони…

Заросли полыни и маков. А еще каленая земля, почему-то пахнущая муравьями. Он упал на нее, будто в воду. Удивленные маки стряхнули свои лепестки. Он не заплакал, потому что несказанная горечь сжала маленькое сердце, перехватила дыхание. Он решил умереть. Лежал, втиснув горбатое безобразное тело в полевые цветы, и ожидал молнии, которая испепелит его. Молнии не было. Вместо нее в вышине удирал и никак не мог удрать одинокий всадник, а где-то далеко, возле таверны, опять вспыхнула перебранка и грянуло три выстрела.

Мигель знал, что бы это могло значить. Старый Горгони иногда все же узнавал, что его сына поколотили в поселке мальчишки. Тогда он выскакивал из таверны, стрелял куда глаза глядят и яростно выкрикивал"

— Сам дьявол еще в утробе матери подменил моего настоящего сына на этого выродка. Каждый-всякий бьет его, а он, видите ли, не может вытряхнуть из обидчика его вонючую душу. Горе мне, несчастному! Как упросить дьявола, чтобы взял назад этого выродка? Ну ничего! Для начала я пристрелю хоть одного пса из тех, что не пьют со мной. Берегитесь, корсиканские ублюдки! Горгони начинает мстить за свой позор…

Потом он выплевывал табачную жвачку и вновь шел утолять свою неистребимую жажду. К этому уже все привыкли.

Матери Мигель не помнил. Только изредка, когда мальчику становилось совсем невмоготу, сияющим крылом касалось его нечто удивительно теплое и ласковое. В сердце просыпалась щемящая боль, глаза переполняли слезы. Мигелю казалось, что это и есть мама, ее добрый дух, который никогда не обижает, а только прощает и одаривает лаской.

Одинокий всадник все же удрал за горизонт. Мигель еще раз всхлипнул и поднялся. Что поделаешь — даже небо не принимает такого безобразного мальчугана. А может, отец и правду говорит, что он сын самого Дьявола? Мигель почистил одежду. Пустырями и зарослями поплелся к замку. Когда-то богатый и большой род Горгони теперь окончательно перевелся, замок превратился в развалюху: ночами в нем носились стаи голодных крыс. Разве только в каминном зале собирались иногда давнишние друзья Горгони контрабандисты и пираты чуть ли не со всей Корсики. Тогда до утра не стихал перезвон бокалов, раздавались взрывы ругани и хохота. А то еще приводили с собой каких-то лохматых, грязных женщин, и бокалы звенели громче. Отец первым заводил песни, в которых говорилось о бурном море, богатой добыче, ну и, конечно, о пузатых бочонках с ромом и последней пуле, которую он приберег капитану…

— Горе ты мое, — заплакала кухарка, увидев побитого Мигеля. Быстро замазала отваром из трав царапины на лице, наложила в тарелку мяса. Только теперь мальчик вспомнил, что не ел с самого утра. Рвал большими кусками лепешку, ел жадно, все прислушиваясь, не слышно ли тяжелых шагов отца.

Под вечер Мигель спустился во внутренний двор. Здесь было на удивление уютно и тихо. По углам из полуразрушенной кладки выбивались молодые побеги, а возле пристройки на бревнах-катках стоял небольшой парусник. Старик Горгони долго возился с ним, чтобы лодка была быстрой и неприметной — призраком скользила вдоль побережья. Парусник был готов, и сегодня вечером отец собирался испытать его — спустить на воду…

Во дворе пахло свежим деревом. Мигель понацеплял на себя золотых завитушек стружки, присел возле мачты. Прикрыл глаза. И привиделось ему вольное море, по которому мчится сказочный корабль. И он, свободный от злого отца и недобрых людей, стоит рядом с капитаном, а тот полуобнял его. Вскрикивают чайки, все выше становятся волны за бортом. А там, впереди, куда несут их паруса, уже виден берег и город, сотканный из солнечных лучей. И живут в том городе одни поэты, художники и музыканты.

Под руку мальчику попался котелок с засохшим клеем. Хотел было выбросить, но вдруг заметил голубые и розовые разводы плесени, изумился. Привиделся ему там весенний сад: земля усыпана лепестками, деревья в лощину сбегают, будто белые призраки плывут на пахучих ветрах. А еще тонко звенят пчелы. Эх, если бы были краски, о которых он столько слышал! Как легко можно было бы изобразить все это! Вот просматриваются тоненькие трепетные Паутинки. Они то собираются в бесконечные хороводы, то вновь разлетаются, и ветви почтительно наклоняются, уступая им дорогу. А то все замирает на миг, и остаются только кружева из этих паутинок, покой Деревьев и белое кипение цветов. Это и есть пахучие ветры, что бродят в садах. Интересно, умеет ли кто-нибудь на земле рисовать ветер?

Мигель даже замер — так хочется ему срисовать весь мир. Скалы и море. Разных птиц, заросли полыни, где он просил сегодня смерти. А людей он рисовать не будет. Они злые и хоть не горбатые, как он, но все равно противные. Нет, людей он не станет рисовать. Потому что они узнают себя, рассердятся и опять поколотят. Мигелю вспомнилось, как весной прошлого года он увидел возле таверны рыжего — пьяного матроса. Тот едва держался на ногах, что-то напевал, улыбался. Причем так счастливо и весело, будто только что стал капитаном.

Мигель присел возле пустой бочки и за пять минут углем набросал на ее донышке матроса. Он уже заканчивал портрет, как вдруг чьи-то крепкие пальцы вцепились ему в ухо.

— Ах ты, сатаненок! — кричал одноглазый Бенито и больно дергал за ухо. — Будешь мне еще товар портить, щенок этакий…

Потом пригляделся к рисунку, захохотал.

— Вылитый Питер. Три дюжины чертей, это же тепленький Питер, который будет спать сегодня под первым попавшимся забором.

Одноглазый Бенито дал ему подзатыльник, а бочку укрепил возле вывески своей пивной… Мигель даже вздохнул от воспоминаний. С тех пор не было такой женщины, чтобы при случае тоже не обозвала его выродком или сатаненком. Можно подумать, что их мужья раньше никогда и не заглядывали к одноглазому Бенито. А кто тогда, спрашивается, всегда там пьянствовал и орал?

Мигель и не заметил, как подкрались сумерки. Стала одолевать зевота. Он тихонько пробрался наверх, в свою комнатушку-келию. Укрыв плечи старым пледом, мальчик припал к окошку, которое выходило к обрыву над морем, долго слушал голоса волн. Слушал, пока его не сморил сон.

Хмурые скалы террасами сбегают к морю. А оно голубеет до самого горизонта, всюду, пока видит глаз, и Мигелю вновь кажется, будто где-то там, далеко-далеко, спешит к нему сказочный корабль. Мальчик долго всматривается в даль: не мелькнут ли там паруса? Потом берет старую карту, увлеченно черкает угольком на ее обратной стороне… Вот черный блестящий жук ползет по стебельку. Тот раскачивается, и жук, замирая от собственной храбрости, ловит лапками воздух, балансирует над высокой травой. В конце концов падает, сердито гудит, готовясь взлететь. Мигеля это забавляет. Затаив дыхание, он ловит миг взлета. Руки его перемазаны сажей да и лицо уже как у настоящего чертенка.

Вдруг на плечо Мигеля легла чья-то рука, и мальчик испуганно отпрянул. Возле него стоял красиво одетый молодой мужчина. Он улыбался — приветливо и чуть-чуть удивленно.

— Ты все это сам нарисовал, мальчик?

Мигель съежился, ожидая пинка.

— Ты же маленькое чудо, мальчик, — удивленно покачал головой незнакомец. Он долго и пристально рассматривал фантазии Мигеля. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты — чудо?

Завороженный блеском его камзола, щедро украшенного драгоценными камнями, его улыбкой и добротой, Мигель совсем растерялся. Еще никто и никогда не говорил с ним так мягко и просто, будто с равным.

Ветер с моря набирал силу, гнал табуны туч.

— Ты сейчас рисуешь, как можешь, — продолжал незнакомец. — А когда вырастешь и поедешь в город, то обязательно станешь там большим художником. Я постараюсь помочь тебе в этом… Мир еще когда-то вскрикнет, увидев твои рисунки. Вспомнишь тогда слова дона Рамиреса…

Он еще долго рассказывал о больших городах, где есть школы художников и собрания картин. О богачах, которые за большие деньги скупают полотна. О королях и аристократах, так любящих заказывать свои портреты, о картинах, написанных талантливыми мастерами, чьи работы известны всему миру.

Все вокруг потеряло цвет, стало еще более хмурым. Дон Рамирес обеспокоенно взглянул на небо, заспешил. Оглянувшись на Мигеля, он весело крикнул:

— Приходи-ка завтра сюда, мальчик. Я тебе кое-что подарю…

Нахмурилось небо, притаились скалы. Потом в кустах тревожно завозился ветер, и первые капли дождя обожгли лицо. В небе прокатился гром. Дождь ударил густо и сильно: залопотал, загудел, будто шмель. Мигель даже не обратил на это внимания. В памяти опять, словно удивительная музыка, всплывали слова дона Рамиреса.

Каждое дерево казалось ему теперь прекрасной натурщицей. Каждое дерево просило вечной жизни на полотне. Мигель осмотрелся. Вот это похоже на голову старой женщины — растрепанную и смешную. Рядом — дерево-костер. Вон как извиваются языки зеленого пламени.

Мигель мазок за мазком кладет на картон краски. Это дон Рамирес принес ему краски, картон, кисти и две книги о мастерстве великих художников. Беда только, что Мигель не умеет читать. Зато рисунки можно разглядывать хоть целыми днями.

— Добрый дон, славный дон, — весело напевает мальчик. — Щедрый, добрый, славный дон…

— Отец зовет. Беги скорей, — это голос кухарки, Улыбка тотчас погасла. И горб будто сразу подрос. Мигель спрятал свои сокровища в котомку, бегом заспешил к замку. Сам спешит, а ноги словно травой стреножены — так не хочется идти.

— Где тебя черти носят? — хрипит Горгони. Он сидит на борту парусника, дымит короткой трубкой.

— Смотайся к одноглазому Бенито. Он там приготовил несколько бутылочек. Разобьешь — смотри, — цепкие пальцы отца вонзаются в плечо, — побью, как пса. Вернешься — и к кухарке. У нее много работы, гости сегодня…

…Скалит зубы головешек камин. В зале душно. Остро несет чесноком, которым сдабривали мясо. Мигель едва успевает подавать вино. Неприметный и безмолвный, будто тень.

— Деньги можно вперед считать, — весело ревет Горгони и тычет в рыжего шкипера бараньей костью. — Выкуп — это благородные деньги. Чистые деньги.

— А вдруг родственнички пожалеют золота? А вдруг? — встревоженно переспрашивает Смит. Красное вино из его кружки проливается на рубаху, но он не замечает этого.

— Тогда мы не пожалеем веревки на его шею, — захохотал Горгони.

Шкипер пьяно затянул:

Черт побери всякий там рай,

Бог наш — надежный курок.

Все забирай, капитан, только дай

Крепкого рома глоток.

— Рому! Рому! — заорали гости. Кто-то выстрелил в потолок.

Скользкими от плесени ступенями Мигель поднялся к себе. Зажег свечу. Затем перевел взгляд на стену, где висела его первая картина. Мигелю было поначалу грустно, и он изобразил хмурые скалы, которые, казалось, сливались с каменьями стен его каморки. Но от вида их на душе стало еще тяжелей, и мальчик двумя решительными мазками разломал скалы. Там, в проеме, первозданно заголубело небо. И выросли цветы. И луга приняли эти цветы — невиданной красоты луга. Мигель в воображений долго гулял по ним, а затем в сердце вновь проснулись разные тайные желания. Он взял краски и нарисовал у горизонта город из солнечных лучей. Тот сказочный город, который уже раз привиделся ему…

"Выкуп — это благородные деньги", — вдруг припомнились слова отца. Значит, они кого-то схватили. И держат… Постой! А почему кухарка каждое утро ходит в левую башню?"

Мигель выскользнул из комнаты… Голоса в каминном зале поутихли — еще два-три часа и утро… Карниз башни в некоторых местах осыпается кирпичной трухой. Неосторожный шаг — и загремишь вниз. Мальчик прижимается всем телом к старой кладке, медленно продвигается к решетчатому окошку. Вот оно. Внутри темно. В углу должен быть топчан. Кажется, там кто-то лежит. У Мигеля по спине поползли мурашки.

— Кто тут? — пугаясь собственного голоса, шепчет он. — Есть кто тут?

Узник вскочил, всматривается в окошко, залитое лунным светом.

— Неужели Мигель? — дон Рамирес радостна засмеялся. — Маленькое чудо! Как ты забрался на башню?..

— Дон Рамирес, — слова мальчика журчат сквозь решетку, будто ручеек. Я сейчас. Я спасу вас…

Горгони спал с полуоткрытыми глазами, от его храпа дрожало низкое пламя камина. Гостей сморило еще раньше — они лежали где придется, каждый там, где его одолел хмель.

Мигель тихонько прокрался к отцу. Господи, что будет, если он вдруг проснется? Мальчика бил нервный озноб. Он осторожно засунул руку в карман Горгони. Вот они, ключи. Затаил дыхание, потянул к себе тяжелую связку. Потом боком, боком к двери. Быстрее! И только во дворе перевел дыхание.

…Мигель помог беглецу оттолкнуть парусник от берега.

— Спасибо, мое маленькое чудо! — дон Рамирес прижал его к груди, беспокойно заглянул в глаза. — А ты? Отец не простит… Поедешь со мной?

— Я сегодня разучился бояться, — тускло улыбнулся мальчик. — Возле вас. Не беспокойтесь обо мне. Попутного ветра…

Занималась заря. Мигель поднялся к себе, закрыл дубовую дверь на задвижку. А через минуту-другую внизу поднялся шум, ударило несколько выстрелов. Предчувствие беды сжало сердце мальчика, на глаза навернулись слезы. Он видел в окошко, как мечется на берегу отец со своими еще не протрезвевшими гостями, как он сыплет проклятия, посылая пули вслед паруснику. Уже далекому паруснику…

На лестнице загремели сапоги.

— Это он, — злобно ревел Горгони. — Один он знает, где я держу ключи. Я убью его, как паршивого пса! Открывай дверь, уродина, слышишь! Убью!..

Дверь затрещала. Бабахнул один пистоль, другой. Пули щепили дерево, одна попала в баночки с красками, и они, жалобно звякнув, полетели с полки.

Мигель бросился к своей картине, прижался лбом к шершавому полотну.

— Помоги мне! — прошептал он в отчаянии, захлебываясь от плача. Спрячь меня…

Дверь упала. В комнатушку ворвался Горгони, за ним — остальные.

— Ищите ублюдка. Он где-то здесь, — прохрипел старик. — Я разнесу пулей его проклятую голову…

Перевернули кровать. Заглянули в нишу. Кто-то раздавил краплак, и красные сгустки краски расползлись по полу, будто кровь. Картина с грохотом упала.

Вдруг Смит остановился, пистолет выпал у него из рук. Повернул побледневшее лицо к Горгони.

— Слушай… Его здесь нет! В окне — решетка… Дьявол…

Он попятился к двери.

— Дьявол, дьявол! — и себе завопили перепуганные гости, сбивая друг друга с ног, кинулись на лестницу.

Глупцы. Они ничего не знали о силе человеческого духа, о способности мысли открывать любые двери. Даже в сказку. Поэтому никто из них, конечно же, не заметил, что на картине появилась новая деталь. По зеленому лугу шел мальчик. Маленький мальчик. Он шел туда, где у горизонта виднелся прекрасный город из солнечных лучей. Мальчик уходил не оглядываясь. Все дальше и дальше.

Content

Панасенко Леонид
ОДИНОКИЙ ВСАДНИК