Леонид Панасенко

С Макондо связи нет?

Ему снились беззубые нищие, которые жалобно и просяще открывали провалы ртов. Они хватали его за одежду, мычали, и он, содрогаясь от жалости и омерзения, достал из кармана горсть сахарно-белых, исключительно крепких зубов и бросил нищим… Оборванцы и калеки упали на землю, сплелись в дорожной пыли, подбирая сверкающие фасолины и заселяя ими рты. Он бросил ещё горсть и ещё. Так продолжалось, пока чей-то властный голос не сказал за его спиной: «А теперь веди их к воде, залечи раны и смой струпья. Они дети твои». Он хотел возразить, что такое под силу только богу, но не посмел и повёл ораву к реке, раздавая по дороге коренные зубы тем, кому они не достались. «Не забудь собрать их болячки, — напомнил всё тот же голос.— Собери и сожги их. И проследи, чтобы до конца прогорело. Не то они вернутся и опять обсядут людей».

Зазвонил телефон. Кошмар прервался — нищие отступили, растаяли в сумерках спальни. Звонки шли долгие, требовательные, по-видимому, междугородные.

— Алло, — сказал Габриэль, сонно придерживаясь за стену. В трубке что-то щёлкало и гудело, будто сюда долетало гудение проводов, бегущих от города через непроходимые заросли и топи, взбирающихся в ночи на горы и пересекающих пронзённые ветром саванны.

— Слушаю, — повторил писатель уже раздражённо. В трубке теперь монотонно шелестело: на другом конце провода шёл бесконечный нудный дождь.

— …так ты приедешь, отец? — неожиданно прорвался мужской голос, словно продолжая прерванный разговор, и в трубке зачастили гудки отбоя.

Габриэль зевнул. Хорошо, что кто-то ошибся номером или на станции ошиблись. Уж лучше подняться среди ночи, чем раздавать во сне зубы нищим и юродивым.

Он не стал возвращаться в спальню, так как не был уверен — заснёт ли, и прилёг в кабинете. Если сон не придёт, можно будет зажечь настольную лампу и поработать.

По-видимому, он всё-таки задремал. Телефон грянул вновь и вновь напугал, потому что ночные звонки всегда таинственны и означают или беду, или чью-то глупость. Впрочем, чужая глупость тоже беда.

— Вам не надоело? — зло спросил писатель, когда вместо ответа услышал в трубке то ли шелест дождя, то ли чьё-то дыхание.

Далёкий голос на сей раз принадлежал женщине. Он терялся в дебрях проводов, падал в топи, цеплялся за лианы. Кроме того, его нещадно трепал ветер саванны.

— Прости, отец… — сказала женщина. — У нас один аппарат… На весь город… Все хотят услышать твой голос… опять дожди… Мы послали тебе фрукты… ещё корзинку… будем звонить…

Снова зачастили гудки отбоя.

— Очень мне нужны ваши фрукты, — пробормотал Габриэль, досадуя, что эти глупые звонки могут разбудить жену и детей. — В Боготе полно многодетных папаш. Но при чём здесь я, чёрт побери?!

На удивление самому себе он вновь заснул — крепко, без сновидений, не подозревая, что подсознание недаром приводило нищих и что ночные звонки обернутся удивительными, неслыханными хлопотами.

За завтраком в дом ворвался давнишний приятель Габриэля.

— Всё понятно, — сказал он, переводя дыхание. — Ты, конечно, ещё и не раскрывал утренние газеты?

— Я давно не верю, что газеты ещё могут чем-либо удивить мир, — улыбнулся писатель.— К тому же неужели тебя не волнует аромат этого отменного кофе?

— Меня волнует вот эта статья, — сказал приятель.— Завтра её перепечатают все газеты мира.

Габриэль пробежал текст, снабжённый броским заголовком: «Материализация выдумки или эффект „куриной слепоты“?»:

«В бассейне реки Магдалены в труднодоступных тропических лесах обнаружено селение Макондо, точь-в-точь соответствующее захолустному мирку, изображённому в романе нашего знаменитого писателя Габриэля… Имена его обитателей и факты их биографий, история городка поразительно совпадают с выдумкой писателя, который, как известно, прототипом Макондо объявил городок своего детства Аракатаку.

Итак, возникает вопрос: что это? Чудо, материализация выдумки гения или проявление эффекта „куриной слепоты“, когда мы порой годами не замечаем того, что находится у нас буквально под носом? В самом деле. Разумнее предположить, что Макондо существовало всегда и только наш эгоизм и эгоцентризм застили наш равнодушный взор. Профессор Морис Лавантюр, отрицая полумистическую гипотезу о возникновении Макондо из субстанции воображения, заявил вашему корреспонденту: „Цивилизация в своём слепом бегстве в никуда, которое некоторые оптимисты называют прогрессом, забывала и теряла не только такие захудалые городишки как Макондо, но и целые страны и народы. В конечном итоге полное или частичное забвение — наш общий удел. Я не сомневаюсь, что мастер Габриэль, обладающий пером, которое раздевает мир, просто пожалел реальное Макондо и его обитателей и спрятал их за занавесом выдумки. Увы, в природе не существует вечных занавесов. Пал и этот“».

В конце статьи автор обещал опубликовать в следующем номере разъяснения их знаменитого соотечественника.

— Что это всё значит? — спросил поражённый Габриэль.

— Тебе лучше знать, — развёл руками приятель.

— Но ведь никакого Макондо нет! — воскликнул писатель и отшвырнул газету. — Кое-что я, конечно, взял от Аракатаки, но при чём здесь Макондо?!

— Надо было хуже писать, — буркнул приятель.

— Что? Ты тоже веришь в этот бред? — изумился Габриэль. — Ну, это уж слишком!

— Такое трудно придумать, — возразил приятель. — Да и зачем? Возможно, произошла ошибка или совпадение, а газетчики поспешили раздуть сенсацию? Во всяком случае, тебе это совсем не нужно. Держись подальше от журналистов. Если в костёр не подбрасывать дрова, то он вскоре погаснет.

Писатель вспомнил странные ночные звонки и похолодел. А вдруг в самом деле произошло чудо?! Может, это его создания добивались к нему по телефону из глуши Макондо? Обращение «отец», упоминание о том, что все хотят услышать его голос… Нет, так недолго и рехнуться.

— Как же мне быть? — растерянно обратился он к приятелю. — Вдруг в самом деле всё… ожило?

— Ну и пусть живёт, — рассмеялся тот. — Твоё воображаемое Макондо уже давно обрело реальность в умах читателей… Ничего не изменится. Ровным счётом. Правда, это лишние хлопоты, но ведь выбора, как я понимаю, нет.

Габриэль поднял газету, ещё раз пробежал глазами статью. Обычно весёлые брови опустились, лицо отразило раздумье.

— Ты знаешь, — сказал он. — Я их боюсь… Не самого факта — чудеса случались и прежде, а их. Ведь это я им дал судьбу — рождение, радость и горе, наконец, смерть. Я для них Создатель, понимаешь?! Если они придут и спросят…

— О чём? — удивился приятель. — Да они должны молиться на тебя. Это судьба всех создателей: принимать благодарности…

— И проклятия… — продолжил Габриэль и посмотрел в сторону телефона.

Вечером явился посыльный с вокзала. Он сказал, что услуга уже оплачена, надо только расписаться на квитанции, затем внёс четыре картонных ящика с фруктами и громадную гроздь бананов. За ними с большими предосторожностями была доставлена корзина яиц.

«Значит, правда! — подумал писатель. — Ночью женщина говорила о фруктах. И о корзине упоминала. Значит, всё это оттуда!»

Он вспомнил своё Макондо и впервые смутные опасения оформились в ясную и острую мысль, которая теперь мешала, будто гвоздь в ботинке:

«Я замкнул в книге круг жизни Макондо. В конце романа Аурелиано Бабилонья читает пергаменты Мелькиадеса, в которых заключена история семьи Буэндиа на сто лет вперёд. Начинается ураган. В последнем стихе пророчества говорится: „прозрачный (или призрачный) город будет сметён с лица земли ураганом и стёрт из памяти людей в то самое мгновение, когда Аурелиано Бабилонья кончит расшифровывать пергаменты, и что всё в них записанное никогда и ни за что больше не повторится, ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды“… Я замкнул круг… Но призрачный город вдруг стал реальностью. Что же произошло? Или Макондо ещё не завершило свой путь, или пророчество не сбылось? Может, Аурелиано, поняв, чем кончится ветер, не стал дочитывать пергамент? Тем самым природа даёт мне понять, что гибель сущего — не выход. Но, с другой стороны, любой жизненный цикл имеет своё завершение. Макондо из моего романа исчерпало себя, его возрождение невозможно. Может, это другое Макондо? Десятки вопросов. И главный из них: зачем мне всё это? Почему я должен тратить драгоценное время на всяческую дьявольщину и терзать своё сердце бессмысленными вопросами?»

Габриэль не очень вразумительно объяснил жене, зачем он заказал столько фруктов и яиц. Затем заперся в кабинете и попробовал сосредоточиться над последней главой повести. Он написал несколько фраз, зачеркнул их и отложил ручку. Взор остановился на полках, где теснились его книги. Со всего мира слетелись к нему его дети, на всех языках. Габриэль вспомнил одно из бесчисленных писем. Оно пришло лет пять назад, кажется, из Франции. После привычных благодарностей читатель задавал вопрос, который поразил его: «Ваши герои сплошь и рядом несчастны, а судьбы их гибельны, — писал француз. — Не кажется ли Вам, что Вы несколько жестоки к ним?». Он написал читателю большое письмо, оговорив вначале, что не собирается оправдываться, а затем на двух страницах доказывал: писателя интересует правда жизни, жестокой и несправедливой бывает жизнь, а не человек, изобразивший её. Я мог ещё приукрасить героя, писал он, потому что люблю людей. Но приукрашивать жизнь не посмел бы даже из самых благих намерений. Никогда! Иначе одна ложь поведёт за собой другую, и ложь станет бесконечной, как дождь в Макондо.

— Тебе звонят, — прервала его мысли жена.

Он вскочил так резко, что опрокинул плетёный стул.

Габриэль ни разу не слышал этого голоса, но каким-то образом узнал его и содрогнулся: в его романе именно Бабилонья завершал жизненный цикл Макондо.

— Здравствуй, Аурелиано, — сказал он дрогнувшим голосом. — Как ты поживаешь?

Он прислушался и, запинаясь, спросил:

— Что с тобой? Ты плачешь?

— Здесь всё рушится, отец, — далёкий голос Аурелиано прерывали рыдания. — Я на краю гибели. Где мне взять цепь, чтобы приковать сердце, отец?

— Это не ветер там гудит? Ураган уже был? — Габриэль затаил дыхание, ожидая ответа.

— Всё перемешалось, отец. Ураганов этим летом было уже три — они разрушили половину Макондо. Все мои друзья уехали. Но это не самое страшное, отец. — Голос Аурелиано прервался опять. — Вернулся Гастон!

— Как?! — изумился писатель. — Ведь он остался в Брюсселе!

— Нет! — выкрикнул с отчаянием Аурелиано. — Он пробыл там неделю и вернулся. Как теперь быть? Я не могу жить без Амаранты Урсулы. Ты же знаешь, отец! Всё должно быть иначе! Уж лучше пусть мы погибнем, чем жить врозь.

«Реальность настоящего Макондо не адекватна книжной версии», — то ли с горечью, то ли с облегчением подумал писатель и спросил:

— И что Гастон?

— Он избил Амаранту и грозится проткнуть мне брюхо. Гастон вне себя от ярости. Не знаю, откуда он пронюхал, может, прочёл твою книгу, но он знает, что мы жили как муж и жена.

— Чем же я помогу тебе, сынок? — последнее слово вырвалось непроизвольно, и Габриэль крепче сжал телефонную трубку.

— Не знаю, — Аурелиано всхлипнул. — Пусть всё вернётся. Пусть будет так, как ты задумал. Ведь ты — наш общий отец. Сделай что-нибудь!

— Жизнь есть жизнь, мой мальчик, — сказал писатель, ощущая в груди смертельную пустоту и усталость. — Она слишком сильна, чтоб подчиниться книге.

— Но я пропаду без Амаранты. Я вновь подслушиваю, как она занимается любовью с Гастоном и вопит, будто кошка. По ночам я терзаю зубами её сорочку, а от воспоминаний у меня останавливается сердце.

— Возвращение Гастона, возможно, ничего не изменит, — осторожно сказал писатель, прикидывая, как может измениться придуманный им сюжет. — Если у вас родится ребёнок…

— Нет, нет! — испугался Аурелиано. — Я совсем обезумел от любви и наговорил тебе бог знает чего. Я не хочу, чтобы Амаранта умерла, как в твоей книге. Уж лучше пусть живёт с Гастоном.

— Ты запутался в своих желаниях, мальчик. — У Габриэля от волнения заболело сердце. — Я не могу изменить ход жизни. Она сильнее нас.

— Дай мне совет, отец, — попросил Аурелиано. — Ничего не делай, только скажи: как мне быть дальше?

— Не знаю, — тихо сказал писатель. — Советы ещё никого не сделали счастливей, Аурелиано. Я уже никому из вас ничем не смогу помочь, сынок. Запомни это и передай другим. Вы вышли за пределы сюжета, и я вам больше не… отец. В настоящей жизни мне ничто не подвластно.

Он осторожно опустил трубку и пошёл к домашней аптечке, чтобы выпить успокоительное.

— Ты что-то бледный, — заметила за ужином жена.

Габриэль отсутствующе кивнул. Жена ещё что-то сказала. Занятый своими невесёлыми мыслями, он снова кивнул, однако невпопад.

— Ты вовсе не слышишь, что тебе говорят, — упрекнула жена. — Полчаса назад в сад забралась какая-то женщина. Мулатка. Она заглядывала в окна и напугала нашего мальчика.

— Надо было позвать меня. — Он пожал плечами и стал задумчиво чистить банан.

— Мальчик закричал — и она убежала, — объяснила жена.

— Тогда и говорить не о чем.

Габриэлю хотелось одного: чтобы скорее кончился этот душный вечер, обещающий грозу, чтобы ночь уложила домашних в постели и он, наконец, мог побыть один. Надо обдумать всё, взвесить. Радовало, что особого шума открытие Макондо не вызвало. Нескольких репортёров, конечно, пришлось отвадить, но известие о чуде не стало сенсацией. Почему — трудно судить. По-видимому, прав профессор: мы теряем так много, мы столь равнодушны, что находка крошечного городка, пусть рождённого небывало, фантастично — в дыму и пламени взрыва человеческого воображения, никого особенно не взволновала. Может быть и другое объяснение: люди понимают, как трудно и больно ему, своим молчанием и деликатностью они как бы говорят: это твоё личное дело, Габриэль, думай сам…

Он вышел в сад и бродил там, пока в доме не погасли огни. Тёплый неторопливый дождь вполне соответствовал его настроению. Дождь намочил волосы, приклеил к телу рубашку. Отсырели даже сигареты, и Габриэль вернулся в дом, чтобы закурить. Дверь в холл он оставил открытой. Постоит потом на пороге, послушает шёпот дождя, который успокаивает лучше, всяких лекарств.

Что-то зашуршало за его спиной, шевельнулся воздух. Габриэль обернулся.

В проёме двери стояла молодая женщина в цветастом шёлковом платье. Она, видно, тоже долго бродила под дождём: чёрные волосы влажно блестели, платье, надетое на голое тело, облепило все явные и тайные изгибы. В лице женщины, её манере держаться удивительным образом сочетались чистота и искушённость в самых дерзких секретах любви.

«Они решили, что телефон не заменит живого общения, и послали к Отцу эту босую красавицу», — с горькой самоиронией подумал писатель.

— Это ты вечером заглядывала в окна? — спросил он, осенённый внезапной догадкой.

— Прости, — сказала женщина, и голос её был обещанием рая. — Я не хотела напугать твоего мальчика. Я искала тебя.

Она переступила с ноги на ногу, и тёмные острия груди, проглядывающие сквозь мокрый шёлк, грозно колыхнулись.

— Тебя послали… — начал было Габриэль, но непрошеная гостья, презрительно фыркнув, перебила его речь:

— Хотела бы я увидеть того безумца, который взялся бы командовать мной! Пусть спросит кости моей бабушки, чем это кончается.

— Эрендира! Простодушная Эрендира! — воскликнул писатель. Он шагнул навстречу женщине, прижал к себе, будто дочь, которую много лет не видел. Эрендира осыпала его поцелуями, и в какой-то миг Габриэль вдруг понял, что в них нет и намёка на дочерние чувства. Страсть и только страсть была в этих жадных и искусных прикосновениях губ. Он неловко освободился от объятий, отступил в недоумении.

— Сумочка… — сказал он, указывая глазами. — Упала…

Из сумочки выпали какие-то бумаги, газетные и журнальные вырезки. Эрендира наклонилась, чтобы поднять их, но от резкого движения бумаги разлетелись в разные стороны. Габриэль увидел, что это его многочисленные фотопортреты и интервью, свежие и многолетней давности, даже пожелтевшие.

— Зачем это? — удивился он.

Эрендира вздрогнула, будто от удара, подняла взгляд.

— Была когда-то простодушной, — мрачно сказала она. Глаза женщины сверкнули. — Смешно получается…

Она задумалась над чем-то своим, бессильно присела на пол, но глаза её по-охотничьи ловили малейшее движение Габриэля.

— Нелепица получается, — упрямо и одновременно вопросительно повторила Эрендира. — Я должна тебя ненавидеть: ты дал мне мерзкую судьбу и определил цену в двадцать сентаво. Когда-то все проститутки мира в сравнении со мной были святыми… Я победила — ушла, захватив с собой бабушкино золото… И вот вместо того, чтобы ненавидеть тебя всей душой и всем своим золотом, я сгораю на костре бессмысленной любви…

— Что с тобой было потом? — спросил Габриэль. Его сердце будто стегали крапивой.

— Ты-то должен знать. — Эрендира пожала плечами. — Мы бросились бежать, когда Улисс проткнул эту мерзавку в пятый раз. Но он был слаб, Улисс. Его настигли на берегу моря. Через полгода он скончался в тюрьме… А я ушла… Через четыре года я вернулась в Макондо и распорола там бабушкин жилет с золотыми слитками… Остальные годы я жила как трава… Я поздно узнала о тебе. После этого всё и началось… — Эрендира устало показала на вырезки. — В этом чувстве не больше смысла, чем в моей нелепой судьбе.

Она вдруг вскочила — мягко и сильно, будто зверь.

— Послушай, — жарко прошептала мулатка, прикасаясь к нему грудью. — Я хороша собой, а ты, знаю, не святой. Послушай, любимый мой. Ты назначил мне цену в двадцать сентаво, а я тебе за эту ночь отдам все золотые слитки. Уведи меня отсюда!

— Ты придумала эту страсть, — улыбнулся Габриэль. — Все девчонки влюбляются в артистов и писателей. Потом они перерастают свою детскую влюблённость и напрочь забывают кумиров.

— Я тысячу раз женщина, и ты прекрасно знаешь об этом, — зло сказала Эрендира.

— Ты ещё девочка, — мягко возразил писатель. — Ты прожила сначала взрослую жизнь, а теперь возвратилась к детству. Человек не может умереть, не побывав ребёнком.

— Но я хочу тебя, — прошептала Эрендира. — Я мечтала о тебе.

— Детское и взрослое нельзя смешивать, — сказал Габриэль, собирая свои портреты. — Нельзя всё любить ртом, руками, телом. Надо что-нибудь оставить душе. Такой любви нам всегда не хватает. Тебе, мне, всем. Понимаешь?!

— Твоя душа занята, — горячо возразила Эрендира. — Работой, семьёй, друзьями.

— Там найдётся ещё уголочек, — у Габриэля отлегло от сердца. Он смотрел на мулатку с нежностью и восхищением. — Ты можешь не верить, но я любил тебя ещё тогда, когда впервые создал твой образ.

— Ты жалел, а не любил. — Эрендира запихнула вырезки в сумочку. — Это не одно и то же.

Она глянула на маленькие золотые часы, капелькой повисшие на смуглой руке.

— Через полтора часа поезд, — сказала женщина и достала сигарету. — Будем считать, что для начала всё не так уж плохо. Я увидела тебя, ты — меня… Не прогнал, не оскорбил, пообещал уголочек души… — Эрендира грустно улыбнулась.

— Я отвезу тебя на вокзал, — предложил Габриэль.

Женщина отрицательно покачала головой и вышла из холла. Её цветастое платье тут же растворилось в темноте, только огонёк сигареты ещё несколько мгновений порхал светлячком в саду. Потом исчез и он.

Гости разошлись далеко за полночь.

От выпитого, — а выпил он много, — слегка кружилась голова. Жена поднялась в свою комнату. Габриэль допил из фужера вино и решил позвонить приятелю.

— Не спишь? — спросил он и пожаловался: — Мои герои вконец обнаглели. Каждый день звонят, будто я сенатор от их департамента… И вообще! Что станет с миром, если всё, что создало воображение, начнёт материализоваться?

— Успокойся, — сказал приятель. — Тысячи лет такого не было. И впредь не будет. Тебе просто повезло, а ты ещё и недоволен.

— Но они не дают мне работать! — возразил Габриэль. — Эта кутерьма длится две недели. Я за это время не написал и строчки. Так что, по-твоему, тогда Макондо: награда или наказание?

— Это как дети, — вздохнул приятель. — Они и наше счастье, и одновременно погибель. Иди спать, философ.

— Нет уж, — пробормотал писатель, кладя трубку. — Я кое-что придумал. Я помогу им! И себе заодно помогу…

Он направился на кухню. Припоминая рассказы бабушки Транкилины, которые с восторгом слушал в детстве, Габриэль выдернул из старого веера перо, а в ящиках комода нашёл пакет с орехами. Чего-то не хватало, и он, подумав, достал свечу.

— Сейчас мы наведём в мироздании порядок, — засмеялся писатель, увлечённый приготовлениями к колдовству.

Он зажёг свечу, капнул на палец несколько капель воска. Затем положил в пепельницу скорлупу ореха и перо, зажёг их и стал быстро тереть палец, приговаривая:

— Отстань, воск, отлепись! Вместе с хлопотами сгинь! Моими и ихними… Пусть живут себе как знают, — добавил он для пущей убедительности.

Перо прогорело, пахнув напоследок в лицо вонючим дымом.

И тут Габриэль испугался. Он что-то не так сказал! Его могут неправильно понять! Он не может и не хочет избавляться от хлопот ценой Макондо. Пусть они живут! Сто, тысячу лет. Просто пусть поменьше теребят его своими проблемами и неприятностями… Он неправильно сформулировал желание!

Габриэль даже застонал, поверив, как в детстве, что волшебство немедленно сбудется. И тут же вспомнил другой рассказ бабушки Транкилины. Да, да! Она говорила, что чем дольше выдержишь боль, тем сильнее проявится чародейство.

— Спаси Макондо!— шёпотом обратился Габриэль неизвестно к кому и сунул палец в пламя свечи.

Резкая боль отрезвила его, но он не отнял руку. А когда терпеть стало невмочь, в холле грянул телефон.

— Это ты! — обрадовался Габриэль, услышав далёкий голос Эрендиры. — Какая ты молодец, что позвонила! Как там Макондо? Что нового? Хосе перекрыл крышу? Отлично! Какая ещё аптека? Ах, да… Свадьба?! Я приеду. Со всей семьёй… Ты молодец, плутовка!.. У вас что — опять дождь? Извини, плохо слышно… Да, скажи в «Отеле Хакоба», пусть оставят две комнаты… Что за цветы…

Он потерял ощущение времени, стараясь продлить разговор, который подчас уже шёл ни о чём, и радуясь, что его создание живёт и, кажется, даже начинает возрождаться вопреки здравому смыслу и сюжету романа. Голос Эрендиры пропал, появился вновь.

— Я понимаю — дождь, — кричал он в трубку, забыв, что может разбудить жену. — Алло, алло… Пустое, звук теряется в болотах… Расскажи ещё что-нибудь.

Голос Эрендиры вдруг оборвался на полуслове. Габриэль кричал, дул в трубку, стучал по рычажкам аппарата, но Эрендира не отзывалась.

Габриэль позвонил на телефонную станцию.

— Почему прервали разговор? Если у абонента нет денег, переведите на мой счёт, — потребовал он.

— С кем вы разговаривали? — спросила телефонистка.

— Макондо! Мне нужно Макондо!

— С Макондо связи нет, — сонным голосом ответила телефонистка.

Content

Леонид Панасенко
С Макондо связи нет?