Татьяна Исмайлова

Три дня на расплату

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 ИЮНЯ

УТРО

Анна не спала давно, но шум, поднятый проводницей вагона за час с лишним до прибытия поезда, раздражал ее так же, как и соседей по купе: кому надо, тот и без понуканий успеет умыться-одеться и сдать постель. Сквозь смеженные ресницы она наблюдала за ловкими движениями парня, только что соскочившего с верхней полки. Случайный попутчик или не совсем? Алексей Петрович мог послать и проводника, не согласуя с ней надобность в этом.

Анна подождала, пока все трое, захватив полотенца, вышли из купе, — пора и ей скатывать матрац, сдавать постель. Когда попутчики вернулись, она уже сменила сарафан, в котором спала, на джинсы и просторную майку.

Бессонная ночь мало сказалась на лице. Пышные волосы она стянула резинкой на затылке и надвинула почти на самые брови легкую кепку из ткани с большим прозрачным пластмассовым козырьком. Сумка, стоящая у ног, была не тяжелой: пакет с бельем, маленький диктофон, умещающийся в ладони, и десяток кассет с пленкой, а также документы: паспорт, редакционное удостоверение, водительские права и доверенность на машину.

Верным в этих документах было только ее имя — Анна. В свой родной город она возвращалась под чужой фамилией — Самохина и с удостоверением, что Анна Самохина является корреспондентом известной столичной радиостанции, ни одной из передач которой она, кстати, так и не удосужилась послушать. Все документы в полном порядке — Алексей Петрович постарался.

О своей настоящей фамилии, с той, что родилась, Анна старалась не вспоминать. Анной Самохиной она стала вчера, за час до отправления поезда из Москвы. Кроме документов, посланец от Алексея Петровича вручил ей ключи от дома и машины. И еще один ключ, о существовании которого знали только они двое.

Четыре года назад, когда она срочно покинула свой родной город, куда теперь возвращалась, ее звали Анной Терехиной — фамилия, известная в крупном областном центре, до которого на поезде из Москвы всего ночь. Без малого все эти четыре года были прожиты не в России — под именем Анны Морель. Это теперь было ее настоящее имя — по мужу, которого она похоронила год назад.

Под этим именем в этом же поезде, только в вагоне «люкс», сейчас ехала и другая женщина. Взглянув на часы, Анна Самохина подумала о том, что через семь минут поезд наконец-то прибудет. Кто, интересно, встретит на перроне красавицу Анну Морель?

* * *

Прозрачный козырек кепки скрывал большую часть лица, но Анну не волновало, что в родном городе ее могут узнать, — она знала, это исключено. Выйдя из своего вагона, она быстро пошла вдоль состава — вот он, СВ! Она присела на корточки у невысокого забора, отделявшего перрон от лестницы, которая вела на привокзальную площадь. Совсем нетрудно было изобразить, что на сумке заела «молния».

Копошась с замком, она внимательно огляделась. Француженку Морель, видимо, встречают вот эти двое мужчин, заметно отличающиеся от вокзальной толпы. Оба в хорошо сшитых костюмах, дорогих туфлях — на обувь Анна по давней своей привычке не преминула обратить внимание. Чуть поодаль от них с красиво упакованной единственной розой — знают, отметила про себя Анна, что Морель не любит пышных букетов — стояла молодая женщина. Наверняка переводчица. Но зря беспокоились: есть свой переводчик, из Москвы. А вот, наконец, выходит из вагона и Анна Морель — пусть кто-то скажет, что она не хороша!

Если в эти мгновения кто и наблюдал за девушкой в кепке, то наверняка сейчас его внимание полностью переключилось на молодую элегантную женщину, в руках которой уже алела роза. Вокруг этой нарядной группы уже собралась небольшая толпа зевак, привлеченная иностранной речью, и встречающие, подхватив чемоданы прибывшей, поспешили к стоянке машин.

Анна Самохина застегнула «молнию» на сумке и, перекинув ремень через плечо, не спеша, вместе с толпой, отправилась на привокзальную площадь. Издали ей было видно, как Морель с переводчиком и одним из встречающих сели в серебристый «Мерседес». Темно-зеленый джип подхватил местную переводчицу и второго мужчину.

Анна глянула на часы: всего шесть утра. Она сняла кепку, очки, стащила надоевшую тугую резинку с волос, тряхнула головой. Пышные прямые волосы густой волной легли на плечи. Теперь даже и не очень внимательный наблюдатель, если такой оказался бы вдруг на вокзале, мог с изумлением обнаружить, что уехавшая в «Мерседесе» женщина и стройная девушка с кепкой в руках удивительно похожи друг на друга.

* * *

— Куда едем, девушка? Недорого возьму, садись, — приглашал, открывая дверцу «жигуленка», водитель в старой джинсовой куртке.

— Спасибо, я с машиной, — улыбнулась Анна.

Она успела купить в цветочном ларьке шесть бордовых роз и сейчас присматривалась к ряду автомобилей, припаркованных к забору вокзала. Вот она, темно-синяя, почти черная «девятка».

Анна вывела машину из длинного ряда и не спеша, привыкая к ней, направилась в город.

Автомобиль вел себя безупречно, и спустя несколько минут она уже перестала контролировать себя: теперь можно было просто ехать и ни о чем не помышлять. Однако обдумать надо было еще многое.

Правильно ли начинать с кладбища? Там бы, наверное, ей лучше вообще не показываться. Но, все понимая, Анна с самого начала знала, что непременно поедет туда. Утро сейчас еще раннее, и вряд ли кто-то на кладбище обратит на нее внимание. Разве что бомжи какие-нибудь. Но их Анна не боялась.

А вот уже и город. Сейчас, после моста через реку, мелькнет в густой листве здание концертного зала, потом стеклянными глазницами встретит пятиэтажный универмаг; дальше, на небольшой площади, весело прожурчат высокие струи фонтана, а в небольшом сквере за гастрономом уже наверняка выстроились тесным рядком бабульки с трехлитровыми молочными банками.

Машина мчалась по проспекту, недавно переименованному в Центральный. Чем-то не угодила новой власти пламенная немецкая революционерка, чьим именем проспект назывался добрых двадцать лет.

Послушная «девятка» уже вырвалась за пределы центральной части города, теперь по бокам широкого проспекта виднелись рощи и утопающие в них ряды дачных массивов.

Четыре года назад дачки-карлики ассоциировались у Анны с городами мертвых: сплошь серые домишки в одну-две комнатки, прилепившиеся к аккуратненьким шести соткам земли. Теперь она замечала, что по-настоящему добротных домов из красного и белого кирпича стало больше, некоторые в два-три этажа, с причудливыми башнями и крепкими каменными заборами.

У входа на кладбище она затормозила. Железные ворота были тяжелыми; качнув их, она уверенно пошла по центральной аллее.

Сердце гулко стукнуло — вот оно, это место. Анна, торопясь, стала откручивать заржавевшую проволоку, соединявшую дверцу с оградой. Сдерживать слезы не было сил. С фотографий на памятниках ей улыбались отец, мама и Анастасия, старшая сестра.

Памятники родителям они со Стасей поставили пятнадцать лет назад, когда отец и мать погибли в автокатастрофе. О памятнике для Анастасии позаботился Алексей Петрович.

Анна разложила на каждом постаменте по две розы. На портрете Стася такая красивая и молодая! Ее не стало в 34 года: покончила с собой, повесившись в тюремной камере.

Девушка обняла могильный камень. Ей не хотелось давать никаких клятв. Она и так знала, что все сделает, как решила в год гибели сестры. Не знала только одного: в этот самый момент с соседней аллеи за ней с интересом наблюдал молодой мужчина. Стараясь не привлекать к себе внимания, спрятавшись за высоким памятником, он пытался разглядеть лицо плачущей женщины. Потом потихоньку отошел и, пройдя в задумчивости метров двадцать, остановился около недавнего захоронения. Над невысоким могильным холмом, утопающим в завядших уже цветах и поблекших от дождей венках, высился временный, выкрашенный в черную краску крест с табличкой. На ней значилось, что ровно сорок дней назад здесь похоронили Андрея Васильевича Шерсткова, сорока двух лет от роду.

* * *

Да, в таком доме Анна не прочь пожить, если бы решила остаться в родном городе. Двухэтажный особняк из красного кирпича, обнесенный высоким забором, не производил впечатления громоздкого, но мало кто знал, что существовал немалый отсек и под землей, с уютным кинозалом, мастерской, сауной, был там и хозяйственный блок из нескольких кладовых и двух глубоких погребов. А под крышей дома — просторная мансарда.

Поднявшись сюда, наверх, Анна отодвинула легкую занавеску — прямо перед глазами замерло в утренней тишине огромное озеро.

Они с сестрой когда-то мечтали о таком доме. Точнее, домов должно было быть два — Стасин и ее, Анны. Купить два участка в этом заповедном месте было не просто. Но если Анастасия что-то задумывала, редко что не удавалось ей. Глядя на озеро, Анна вспомнила, как пять лет назад в жаркий летний день они вот так же пришли сюда со Стасей, чтобы осмотреть участки, искупаться в озере. Плескаясь в прозрачной воде, мечтали: вот станут рядком два дома-красавца, а они, сестры, обзаведясь мужьями и кучей детей, будут по утрам каждый день купаться в озере, а вечерами ходить друг к другу в гости.

Особняков выросло за эти годы много, люди время не теряли, возводили дворцы-крепости, но мало кто жил здесь постоянно. Владельцы двух— и трехэтажных домов имели в городе просторные квартиры с давно налаженным бытом. Сюда, к озеру, они перебирались, как правило, весной и возились до глубокой осени в своих садах-огородах.

Анна усмехнулась: не могут русские — даже не просто обеспеченные, а очень богатые — не растить картошку с редиской. Не теннисные корты рядом с домами, не бассейны с чистой водой, не даже клумбы цветочные — всего этого раз-два и обчелся. Зато грядки тянулись одна за другой почти от самого крыльца, ровнехонькие, заботливо ухоженные, и упирались в разросшиеся у заборов кусты смородины, крыжовника и малины.

Двойной участок, принадлежавший сестрам Терехиным, на котором в первый год только и успели, что заложить фундамент, пустовал недолго. Его перекупил, как говорили в округе, какой-то богатый москвич и построил дом с мансардой быстро, фактически за одно лето.

Анна глянула на часы: в гостиницу, где остановилась Морель, звонить еще рано.

Спустившись на первый этаж, она безошибочно нашла кухню. Холодильник, как и обещал Алексей Петрович, был забит «под завязку». Пока она выпьет только сок — вот и банка с любимым апельсиновым, а плотный завтрак соорудит себе позже, после ванны.

Свою спальню она обнаружила на втором этаже по зеркальному шкафу, внутри которого на плечиках висели нарядные платья, пиджаки с юбками, плащ на случай непогоды. Задержала взгляд на строгом костюме из белоснежной ткани — точно в таком сегодня была на вокзале Анна Морель. Чуть позже гостья из Франции наверняка наденет черную юбку и вот такой, как этот, серебристый пиджак, в тон ее деловой сумочке. Так… а где же наша сумочка и туфли «под серебро»? А, вот они, аккуратно упакованы в коробках!

Дом ей определенно нравится все больше. Здесь уютно и спокойно. Алексей Петрович выполнил все ее пожелания. Ему стоило постараться: он знал, что, являясь владельцем особняка пока только по документам, через несколько дней он будет здесь полновластным хозяином.

* * *

— Ну, наконец, я уже места себе не нахожу в ожидании твоего звонка! Учти, дорогуша, через пять, а точнее, семь минут я жду мсье Сержа. Мы с ним будем обсуждать планы сегодняшнего дня. Как ты, Анна, у тебя все в порядке?

Люсьен говорила торопясь, но без волнения. Это в первую очередь отметила Анна. Она вспомнила, какой обворожительной была Люсьен на вокзале и, улыбаясь, сказала ей об этом.

— Я тоже полагаю, что пока все идет хорошо. От услуг переводчицы я отказалась, зачем, когда есть Серж?

Люсьен сообщила, что гостиница не блеск, но потерпеть можно, в ее апартаментах две комнаты, номер переводчика расположен этажом выше. Встречали ее — она с трудом выговорила фамилии — чиновники департамента экономики и инвестиций.

— Да, Анна, самое главное: встреча с губернатором сегодня отменяется. Нет-нет, не волнуйся, он по-прежнему, как мне сказали, готов и рад познакомиться с Анной Морель. Но сделает это завтра. А сегодня в городе какое-то большое мероприятие с его личным участием. Мне, кстати, предложили побывать на этой выставке. Не торопи, сейчас все расскажу, подожди, только прикурю сигарету.

Слышно было, как Люсьен щелкнула зажигалкой.

— Алле, я здесь! Значит, так, выставка будет в Доме художников. Откроет ее сам губернатор в 15 часов. Как я поняла, выставляться будут работы местного фотомастера, он недавно трагически погиб. Серж сказал мне, что это очень известный фотохудожник. И не только в России. Кстати, он был близок к губернатору. Поэтому сегодняшнюю мою программу изменили. Подожди секунду, я возьму блокнот. Так вот, сейчас завтрак; в одиннадцать мне предлагают поехать на предприятие, с которым ты собираешься делать бизнес, потом обед с будущими партнерами, потом вот эта выставка, затем поездка по городу и знакомство с каким-то святым местом. Все завершится ужином за городом. Ну, что скажешь, как тебе такая программа? Подожди, Анна, наверное, это уже Серж стучит в номер.

Анна, прижав трубку к плечу, потянулась за сигаретой. Слышно было, как громко засмеялась Люсьен, значит, действительно пришел ее переводчик Серж.

Что за выставка сегодня? Надо на ней побывать самой. Чтобы избежать встречи с губернатором и, возможно, с Ращинским, она пойдет туда позже: первые лица, как правило, недолго задерживаются на таких мероприятиях.

— Я его выпроводила, Анна. Серж будет ждать меня у входа в ресторан, на первом этаже отеля. Завтрак на четверых. Оказывается, один из тех, кто встречал меня на вокзале, начальник департамента. Так какие наши планы, дорогая?

Они поговорили еще минут пять, условившись, что встретятся за полчаса до полуночи. Из предложенной программы Люсьен откажется только от выставки, сославшись на бессонную ночь в пути и желание отдохнуть перед поездкой за город.

* * *

В поезде Анна спала урывками и сейчас, вернувшись в дом, особенно после поездки на кладбище, чувствовала себя разбитой. Поспать бы часов до трех: до того, как откроется выставка, еще много времени, а сначала надо посмотреть, какие еще сюрпризы ей приготовил Алексей Петрович. Она сняла ключ с общей связки — пора испробовать и этот, последний.

В хозблоке, оказавшемся под домом, Анна с любопытством оглядела три кладовки, заполненные банками и пакетами с продуктами. Вот и погреба. Ей нужен второй, вход в который из этой, средней, кладовки. Крышка в полу отодвинулась легко, едва Анна коснулась кнопки в стене. Теперь надо найти еще одну кнопку. А, вот и она: под первой ступенькой лестницы тут же загорелась лампа, осветившая довольно просторный погреб. Анна спустилась вниз. Вдоль стен с деревянными панелями были выстроены небольшие кирпичные ниши для хранения овощей. Одна из них наполовину заполнена луком, другая — морковью, следующая — капустой и свеклой. В нише с луком в углублении под верхним кирпичом Анна нащупала маленький рычажок. Он поддался легко, и сразу же одна из деревянных панелей, укрывающих стены, выдвинулась на полметра вперед: за ней поблескивала стальная гладь двери.

Ключ легко повернулся в замке, и, как только Анна вошла внутрь и тяжелая дверь защелкнулась за ней, деревянная стенная панель тут же вернулась на прежнее место, одновременно погасла лампа, освещающая погреб, и автоматически задвинулась крышка на потолке.

Кромешная тьма на секунду испугала. Анна нащупала справа от двери полку, нашла маленький фонарь с неожиданно мощным пучком яркого света. Конец узкого бетонного коридора скрывался в темноте. Пройти надо было двадцать метров, которые показались бесконечными. Наконец фонарь высветил впереди бетонную стену, завершающую этот длинный каменный параллелепипед. Анна пошарила рукой в правом нижнем углу. Вот он, еще один рычажок! В глухой тишине бетонный блок начал медленно отодвигаться.

Тот же самый ключ она вставила в замок еще одной стальной двери, оказавшейся за бетонной стенкой, и с облегчением вздохнула, когда та защелкнулась у нее за спиной.

Теперь Анна находилась в ярко освещенном холле с толстым ковром на полу. Прямо и по бокам — двери. За одной — ванная комната и туалет, крошечная кухня. Анна открыла холодильник — продуктов достаточно.

За второй дверью — спальня. В третьей комнате, довольно большой, стояли мягкий диван, несколько кресел вокруг низкого круглого стола, справа у стены — письменный стол, на котором уместился компьютер. В мебельную стену были вмонтированы телевизор, видеомагнитофон, вместительный бар с напитками.

В ящике письменного стола она нашла несколько видеокассет, пересчитала — ровно шесть. Перед тем как посмотреть их, зашла в ванную комнату, где увидела душевую кабинку, раковину под большим зеркалом. Анна знала, что, если нажать кнопку под раковиной, та стена, против которой она сейчас стоит, откроет ей вход почти в такой же бетонный коридор, которым она пришла сюда. Завершится он железной лестницей, ведущей к канализационному люку. С помощью рычажка — он тоже спрятался под верхней ступенькой — люк бесшумно сдвинется. Тишину нарушат разве что шуршащие от ветра кусты малинника, в гуще которых расположен этот выход. Оттуда напрямик через небольшую рощицу всего минут десять-пятнадцать быстрого хода до трех башен-двенадцатиэтажек, с которых начинается северная часть города. От рощи с озером эти дома отделяет длинный ряд гаражей. Один из них Алексей Петрович купил год назад. Сейчас там стоит, заправленный «под завязку» новый джип, а в бардачке его — доверенность на имя Анны.

Малинником завершался пустующий пока участок земли, примыкающий к забору дома, который Анна покинула всего пять минут назад. Подземный бункер и бетонные переходы были построены как раз во всю длину этого участка. А на соседнем, справа, за высоченным забором стоял дом, принадлежащий первому заместителю губернатора Николаю Ращинскому.

* * *

— Какого черта ты в такую рань поперся на кладбище?

— Ну, как же, Николай Семенович, вы сами мне поручили все проверить и чтобы к девяти утра был полный порядок. Там же с самых похорон никто не был. К семи я вызвал бригаду рабочих из ДЭУ-9, чтобы вывезли всю грязь, разровняли землю, освежили краской крест, в оранжерее заказал сорок роз, они уже на могиле.

— А, зря все это! Минеев на кладбище все равно не поедет. Откроет выставку — и вполне достаточно. Так кто там к Терехиным наведался?

— Девчонка молодая. Сильно плакала и обнимала памятник, который вас в прошлый раз так удивил.

— Ты, Макс, кстати, узнал, кто этот памятник поставил, сколько за него заплатили?

— Заплатили хорошо — черный мрамор нынче дорогой. А вот кто именно, в бюро погребальных услуг и сами не знают. Заказ был из Москвы. Почтой прислали портрет Терехиной. Оплата перечислением. Может, по реквизитам попытаться узнать, кто так расстарался?

Ращинский махнул рукой:

— Пока не надо. Девицу эту узнаешь?

Максим, помощник губернатора, пожал плечами:

— Она хоть и лицом ко мне стояла, но далековато все же. И памятник ее загораживал. — Он задумался. — Ну, какая она… Выше среднего роста, худенькая, волосы по плечи, светлые. Но не блондинка. Черт, как этот цвет-то называется…

— Платиновый? Пепельный?

— Во-во, пепельные у нее волосы.

— Может, седые?

— Да вы что, Николай Семенович, говорю, девчонка молодая совсем.

«Что я голову ломаю? — разозлился на себя Ращинский. — Дальняя родственница, сокурсница, подруга детства — да мало ли кто знал Настю?!»

Он глянул на молодого человека:

— Ну, ладно. На могилке Шерсткова, говоришь, все в порядке?

— Полный порядок!

— Вот и поезжай туда сам, Макс. Пусть из оранжереи тебе еще цветочки доставят, скажи пару проникновенных слов от имени губернатора. И, сам знаешь, держи ушки на макушке: разговоры разные идут.

— Да понятно. Сейчас больше даже не об Андрее судачат, а о бабе этой, Марии. Не знаете, будут на выставке ее портреты?

— Один или два, — Ращинский ухмыльнулся, — на которых нет ни сисек, ни голой задницы.

Когда за помощником губернатора закрылась дверь, Ращинский, закурив, подошел к окну.

Нет, не идет из головы! Кто ж это все-таки был сегодня на могиле Насти Терехиной?

На столе тихо брякнул телефон.

— Николай, поднимись ко мне. Разговор есть.

Голос губернатора Аркадия Борисовича Минеева звучал устало и глухо.

* * *

Две кассеты Анна просмотрела. Очень хотелось курить. Захватив с собой сигареты, пошла на кухню. В шкафу отыскала банку растворимого кофе, налила в электрочайник воды и в ожидании, пока закипит, думала об увиденном. За четыре года Клава Семенова изменилась не в лучшую сторону. Первая леди! Свадьба ее с нынешним губернатором Аркадием Борисовичем Минеевым состоялась 31 декабря 1996 года, через два с небольшим месяца после выборов. Это подтверждает и дата на видеопленке. На тех кадрах Клавочка хороша и счастлива — своего добилась. Свадьба была многолюдной, богатой и представительной, мелькали даже лица московской богемы — знаменитый кинорежиссер, модная певица, известный телеведущий. Почтили, так сказать. Даже новогодним праздником с собственной семьей пожертвовали.

Клавочка вся светится — сбылось, сбылось!.. Что ж такого случилось за это время, если померкли ее сияющие глаза и словно прибавила она с десяток лет — именно такая она на последних кадрах видеопленки. Что так разочаровало ее и выбило из победной колеи — нелюбовь мужа? Так она и выходила за него без любви. Любила Клавдия всегда только себя. Уж кто-кто, а Анна знала об этом лучше других: дружили чуть ли не с детского сада. К тряпкам, славе, деньгам, известности у подружки была патологическая тяга. И Анну она предала только потому, что всегда завидовала ее уютному, благополучному дому. Просто страдала, что нет у нее такой удачливой в делах старшей сестры, как Анастасия. Когда Анна по настоянию Стаси на два года уезжала в английскую бизнес-школу, Клавдия не скрывала, что сердце ее разрывается от тоски — вот и ей бы, и ей бы такое! Как она униженно просила Стасю, чтобы та взяла ее к себе на работу, — пролезла-таки в банк. Правда, сестра никогда не жалела об этом, экономистом Клава была хорошим. Как и предательницей.

Одной бы ей, конечно, со Стасей не справиться никогда, если б не друг сердечный Ращинский. На свадьбе Минеевых он — свидетель. В суде, где Стасю приговорили к четырем годам тюрьмы, был тоже свидетелем, как и Клавдия, — и только! Теперь она — жена губернатора, он — первый заместитель. Заслужили!

Анна вздрогнула от щелчка: закипел чайник. Выбрала чашку с забавной собачьей мордой, заварила крутым кипятком кофе.

На второй пленке, где фигурировал Ращинский, были в основном официальные материалы, снятые скорее всего журналистами местного телевидения: пресс-конференция, встреча делегации, какое-то совещание. Но была и пара эпизодов из личной жизни, заснятых без ведома заместителя губернатора: рыбалка с губернатором Минеевым и, что особо заинтересовало Анну, пикник в лесистой местности.

Анна, отодвинув пустую чашку, снова закурила. Интересно, что общего у Николая Семеновича с бандитом Левой Бессарабовым, которому первый заместитель губернатора совсем недавно, судя по дате на видеопленке, услужливо подливал водочку в стакан? Странно, что 9 Мая, когда так торжественно отмечалось 55-летие Победы, Ращинский, совсем не последнее лицо в области, предпочел обязательному официозу вот этот уединенный пикничок на зеленой травке.

* * *

Анна вернулась в комнату, вставила в видеомагнитофон третью пленку. А вот и Лева Бессарабов! Мелькали кадры какого-то конкурса красоты, Лева явно на первых ролях в этом мероприятии. В жюри заседает, оценки выставляет, вручает призы. Главное лицо!

Да, надо признать, что сегодня Бессарабов с бандитом, по крайней мере внешне, не ассоциируется. Белоснежная рубашка с бабочкой, до блеска начищенная обувь, хорошо сшитый костюм, в котором он себя явно не ощущает чужаком, значит, так одевается давно и не от случая к случаю. Ай да Лева, аристократ, да и только!

Четыре года назад любимой униформой у него были джинсы и всегда черная майка, от которой нестерпимо разило потом. В холодные дни ее заменял свободный свитер с кожаной курткой на меху. Леву и всю его компанию отличало пристрастие к коротким, с выбритыми висками, стрижкам, грубым солдатским ботинкам. Был еще один обязательный атрибут — толстая золотая цепь на мощной шее. Все они тогда активно накачивали мускулы и, когда собирались вместе, были словно братья-близнецы.

Бессараб, так его все звали, в юности занимался спортом и даже был чемпионом в областных соревнованиях по борьбе. Дружок его, Веселый — не кличка такая была у Пашки, а фамилия, хотя веселым его мало кто мог назвать, — тот даже пару раз прорывался на общероссийские соревнования. Но когда обоим стукнуло по 25, со спортом «завязали». Окружили себя шпаной-молодняком и организовали свой спортклуб, даже зарегистрировали его официально. Все в городе знали, что машины, на которых бессарабовские ребятки гоняли и которые меняли каждые полгода, покупались не на доходы спортклуба, а на денежки, что «выбивались» у владельцев ларьков и магазинов.

Был в этой компании на первых ролях и Кирилл Маслов по кличке Киря. А еще Воронец. Это прозвище носил Васька Воронцов. Он один из всех был небольшого росточка, тщедушный, с гнилыми зубами и постоянной вонью изо рта. Злости в нем было на троих.

Киря — вот он на четвертой пленке — сегодня хозяин мотеля, самого крупного в городе крытого рынка, трех ресторанов, нескольких магазинов, ведет переговоры о покупке гостиницы. Выглядит так же респектабельно, как и Бессараб.

У Левы тоже хозяйство за эти годы скопилось немалое: авторынок, десяток автозаправочных станций, фирма «Нефтепродукт». Он один из всей компании женился — на прошлогодней обладательнице звания «Мисс города».

Веселый разбился на машине три года назад. Воронца застрелили на одной из разборок спустя два месяца.

Анна просмотрела еще две кассеты. Времени это заняло немного: там были засняты похороны. На одной братва провожала в последний путь Веселого, на второй — Воронца. Хоронили пышно.

Киря и Бессараб на похоронах еще в своих черных майках, с цепями на шее. Очень прочувствованно выступали на поминках. Веселого оплакали, а за Ваську обещали мстить. Наверняка сделали это: им человека убить — что глоток воды выпить. С ними опасно быть рядом, а тем более иметь какие-то дела. Стася рискнула — поплатилась за это Анна. В октябре 1996 года, на следующий день, как был избран новый губернатор, эти четверо — Бессараб, Киря, Веселый и Воронец — изнасиловали Анну и избили так, что пришлось ей полгода, скрываясь в Москве, залечивать раны. Она перенесла девять операций, семь из них косметических.

Анна бросила две последние кассеты в стол. Веселый и Воронец… Первый выбил ей зубы и сломал челюсть и нос, а Васька причинил столько мук, насилуя с неистовством зверя, что чудом она осталась женщиной. Матерью Анна не сможет стать никогда.

Сашка Белов, ее школьная любовь, тоже был в банде Бессараба. Может, и знал он, что готовится расправа над Анной, да побоялся предупредить. Расстались они давным-давно, еще до поездки Анны в Англию. Сашка нашел ее в спортклубе растерзанную и окровавленную, без сознания, брошенную умирать. Но сердце билось. Знакомый врач наскоро зашил, где можно было, раны, остановил кровь. В городе оставаться было нельзя: добьют, Сашка знал это точно. Закутав в одеяла, он тайком вывез Анну, нашпигованную морфием, на машине в Москву; там были у Сашки дружки-товарищи.

Сашка разбился на обратном пути из Москвы, почти уже въехав в город: на полном ходу врезался в бетонный столб с рекламным щитом. Видно, заснул за рулем.

В Москве Анна чувствовала себя так, что предпочла бы умереть. За ней неплохо ухаживали, но, общаясь, всегда отводили глаза. Когда она пришла в себя, вспомнила Стасино напутствие: будет совсем плохо — найди в Москве Алексея Петровича.

Плохо было как никогда. Но как найти в многомиллионной Москве неведомого ей Алексея Петровича, не зная ни фамилии его, ни адреса, ни даже чем он занимается? Телефон, который ей назвала Стася, вылетел из памяти. Но, к изумлению Анны, с трудом выговоренные ею слова «Мне может помочь Алексей Петрович» не вызвали смеха у хозяина дома. Чуть дольше задержавшись на ней взглядом, он кивнул. И даже не задал ни одного вопроса! А через день ее навестил невысокий, не старый еще, но совершенно седой мужчина. «Ты кто?» — спросил коротко. «Анна Терехина», — прошептала она. Он помолчал, разглядывая ее. Потом кого-то подозвал, сказал, как приказал: «Забираем ее».

Анна и сейчас не знает, кто такой на самом деле ее благодетель. И никогда не пыталась узнать. Иногда задумывалась, что связывало его со Стасей? Может, какие-то дела общие или выручила однажды сестра в свое время московского знакомца? Явно что-то было меж ними, ведь не взял ни рубля Алексей Петрович за могильный памятник для Стаси, как ни уговаривала его Анна. Отрезал: «Это я должен сделать сам».

Безусловно, он знал, что у Анны есть деньги, и немалые, да она и не скрывала этого. Когда после двух операций на лице она по-прежнему не могла взглянуть на себя в зеркало, он сам предложил ей поездку в парижскую клинику.

…Ну что ж, видеопленки пригодились. Четыре кассеты она разложила на столе, как карты: Клавдия, Ращинский, Бессараб и Киря…

ДЕНЬ

— Ну, и как долго еще ждать, Шурик? Встречу генерал назначил мне на двенадцать часов, а сейчас уже половина второго. Непохоже на Виктора Ивановича. А ведь через полтора часа открытие выставки, мне там надо быть обязательно!

Руководитель пресс-службы областного УВД Александр Смеляков пожал плечами:

— Ну, что я могу сделать? Генерал у губернатора, выехал в администрацию два часа назад.

— Там совещание?

— Там, Оля, скорее всего обычная разборка полетов. Когда и в каком состоянии вернется Виктор Иванович, не берусь судить. Да и время обеденное, может, он домой заскочил перекусить. Я, кстати, заболтался здесь с тобой, даже не пообедал. Давай хоть кофе выпьем. И расскажи, как там было на кладбище.

Ольга Аристова, главный редактор городской газеты, вздохнула:

— Пей сам. А мне дай сигарету. А на кладбище, Шурик, все спокойненько. Максик речь толкнул душевную, напомнил всем, какие были дружбаны Андрюша и Пупсик наш главный.

Александр чуть не поперхнулся:

— Какой Пупсик?

— Я ж и говорю: главный. Ну, Минеева у нас так зовут в редакции. Пообещал Макс от имени губернатора, что злодеи будут наказаны по всей строгости закона, ну и так далее и тому подобное. Про Марию, конечно, никто из выступавших не вспомнил, зато в толпе шу-шу-шу только об этом. Жаль Машку, красивая была баба. Ну ты скажи, Шурик, хоть кого-то наша доблестная милиция подозревает в ее смерти?

— Ищем.

— Знаю. Мужа Машкиного нашли.

— Нашли. Он, кстати, только-только из армии демобилизовался.

— Тоже знаю. Военный врач. В Чечне больше года отпахал. Хирург, говорят, замечательный.

— Значит, пока он в Чечне солдатиков резал да латал, Машка с Андреем и снюхались.

Ольга кивнула.

Эту историю сейчас живо обсуждал весь город. В прошлом сентябре Андрей Шерстков вернулся из Москвы, где с блеском прошла его персональная выставка. Приехал он с женщиной. Ее лицо было знакомо всем, кто интересовался сексуальными гороскопами, их еженедельно печатала популярная московская газета.

Мария Одинцова была лицом издания, а правильнее сказать — телом. Позировала она в весьма откровенных позах, победно осознавая, что показать есть что. И показывала с явным удовольствием. Говорили, и Шерстков этого не отрицал, что для редакции еженедельника именно он, Андрей, сделал множество фотографий обнаженной Марии.

Гороскоп, который пользовался успехом, редакция планировала выпускать и дальше. Но… Марии было уже 32. Ее тело, хоть и продолжало оставаться прекрасным, вскоре уже не будет выглядеть столь соблазнительным. К тому же в последнее время ни для кого не было секретом, что Маша втянулась-таки в наркотики основательно, хоть и уверяла, что просто балуется ими. Через два года ее не то что показывать миллионам читателей — прятать будет нужно!

Главный редактор попросил Андрея сделать снимки «про запас». Шерстков, как всегда, когда платили за работу хорошо, ответил: «Никаких проблем!» Только в Москве ему оставаться недосуг, а вот если Мария поедет с ним месяца на два-три, от работы он не откажется.

Машка пробыла в провинции осень, зиму, а в конце весны Андрея, пригласив якобы на съемку деревенского праздника и посулив большие деньги, задушили в лесу за городом.

Нашли его через четыре дня. На похоронах народу было — тьма. Сам губернатор в почетном карауле у гроба постоял, гости высокие из Москвы приезжали.

Шерстков, это знали все, входил в десятку лучших фотомастеров России, за границей его творчество тоже было хорошо известно, фотоальбомов он выпустил не меньше десятка. В июне должна была состояться его большая персональная выставка в Государственной думе.

Все понимали, что погиб Мастер. Но также все знали, что на примере Шерсткова оспаривалось пушкинское «гений и злодейство — две вещи несовместные». Увы, совмещались в Андрее и гениальное мастерство, и зло. Был он высокомерным и циничным, «прогибался», когда выгода плыла в руки, людей не любил. Бог по ошибке вложил в него искру — это признавали все. Как и то, что божью искру он не потушил в себе: в самом рядовом на первый взгляд снимке непременно проступало нечто, что заставляло задуматься, восхититься, по-новому увидеть событие, острее почувствовать окружающий мир.

О Машке спохватились в день похорон, все шептались, почему не пришла она в Дом журналиста, где был выставлен гроб с Шерстковым.

Ольга Аристова, которая немного знала московскую фотомодель, после поминок пошла в дом, который снял для Машки Шерстков, и обнаружила, что Мария не была на похоронах, как потом Ольга говорила всем, «по вполне уважительной причине»: ее убили.

Она лежала в крови у лестницы, которая вела на второй этаж. Официально считалось, что смерть случилась от падения с лестницы и удара головой о батарею. Возможно, так оно и было, но даже повидавшие виды милиционеры удивлялись, с какой жестокостью кто-то расправился с женщиной: на ее теле не осталось живого места. Что поразило особенно: изуверы выжгли ей сигаретами крест на животе, сожжены были соски грудей.

Что пытались выпытать у Марии? Что искали в доме, где все было перевернуто вверх дном?

* * *

Ответ на эти вопросы Ольга хотела получить у генерала Сергеева, уговорив-таки его на интервью. Ждать больше не было смысла: через час с небольшим откроется выставка, и, даже если мощная фигура генерала сейчас вырастет на пороге, времени на беседу с ним практически не остается.

— Ну, а что чирикают эти гаврики? — спросила она Смелякова.

— Ничего нового. Водитель «Жигулей», похоже, ни при чем.

— Ой, ой, вот это не надо! — Ольга поморщилась. — Как же, ни при чем он! Значит, высадил мужиков из машины рядом с лесочком, выкурил пару сигарет, послушал музыку, а когда из леса вместо двух вышел всего один мужик — никаких, мол, вопросов, да?

— По его показаниям, в машине, когда подъезжали к этому месту, Ляхов обернулся к Андрею и, кивнув в сторону леса, пообещал, что на обратном пути покажет ему классное для съемки место.

— Эстет, твою мать! — со злостью вырвалось у Ольги.

— Потом проехали метров сто, Ляхов и говорит, мол, возвращаться будем в ночи, давай посмотрим это место сейчас. Андрей не возражал, взял камеру, оба скрылись в густой листве. Когда Ляхов вернулся один, то водителю сказал — так утверждает тот, — что Шерстков увлекся съемкой и на праздник в деревню ехать наотрез отказался. «Ну, и черт с ним! — якобы выругался Ляхов. — Придется искать другого фотографа». Вернулись в город, Ляхов расплатился с хозяином машины и ушел. Больше они не встречались.

— А почему же эта гнида не позвонил, не пришел, не сообщил? Ведь перед тем, как нашли Андрея, по телику и по радио обращения передавались трижды в день, в нашей газете прошли два объявления о том, что человек пропал.

— Говорит, почувствовал неладное и боялся. В общем, с подпиской о невыезде Родионова отпустили.

— А что Ляхов?

— Сначала врал, что его вообще не было в городе, мол, уезжал к сестре в деревню. А потом что-то явно его напугало. Аж трясся весь. Совсем сник, когда мы показали ему пленку с похорон. Еще два дня размышлял, потом решил признаться.

— Об этих «признаниях» я наслышана, Шурик. Это ж анекдот: поссорились, что-то там не поделили и прочее. И не надо убеждать меня, что эти два убийства не взаимосвязаны.

— Никто и не убеждает.

— Это ты не убеждаешь, а у меня другие сведения. Это ж надо придумать, что, мол, чуть ли не залетные воры, которых вроде как и не поймать теперь, побывали в доме Одинцовой. Вот уж богачку нашли эти «залетчики»! Слушай, а с мужем Машки вы уже беседовали?

— Конечно. Но, к сожалению, никаких наводок. К убийству Марии он никаким боком — знаешь, была ведь версия обманутого мужа и все такое прочее. Но Одинцов вернулся с Кавказа в Москву в июне, а Машку убили в мае. Проверили: из госпиталя не отлучался ни на день. В Москве Одинцов неделю искал жену по знакомым и родственникам. В редакции, там, где печатались ее портреты, ему почему-то не сразу сказали, что Мария почти год жила в нашем городе.

— Занятная семейка. Почти год друг о друге ничего не знали, хотя муж не в заграничной командировке был, а в воюющей Чечне. А почему он не уезжает в Москву?

— Говорит, что сорок дней, пока душа Марии бродит по земле, он обязан быть в доме, где ее убили. Грех, мол, оставлять ее одну.

Александр большим глотком допил остаток кофе.

— Врет, наверное. На верующего не похож. В церкви, кстати, только раз и был. Заказал заупокойную на все оставшиеся дни до сороковины.

Смеляков засунул немытую чашку в письменный стол.

— А может, и не врет. Сама знаешь, те, кто побывал в Чечне, а этот Одинцов был и на первой войне, и на нынешней, все они не от мира сего.

Ольга подошла к окну. Нет, генеральской машины во дворе все еще не было.

— Поговорить бы с Одинцовым, расспросить, каково там сейчас, в Чечне?

— Вот и расспрашивай — это твой хлеб.

Ольга не стала рассказывать Смелякову, что на прошлой неделе попыталась сделать это. Она знала, что остановился Одинцов в том же доме, где жила и умерла жена, — заплачено было за постой до конца полугодия. Хозяин старого двухэтажного деревянного дома, недавно обложенного кирпичом, уже год гостил у сына на Украине, раньше осени возвращаться не собирался, дочь, с которой вел переговоры Одинцов, не была против, чтобы он пожил недельку-другую. Тем более что в отцовском доме она не жила, у нее была своя квартира. Не возражала она и когда во дворе дома появилась огромная, заросшая длинной черной шерстью собака. Одинцов сказал, что пса отдали ему за бутылку водки в городском питомнике. Собака была ростом с теленка, густой хриплый лай наводил страх на округу. Одинцова пес слушался беспрекословно.

С этой собакой Баскервилей — так Ольга нарекла пса с первой секунды — ей пришлось познакомиться. Прежде у Марии она была пару раз, обычно шла без стука, калитка не запиралась. Стучать не имело смысла — от калитки асфальтовая дорожка вела в глубь участка, мимо закрытой половины хозяйского дома: стучи не стучи, кричи не кричи — без толку, в той половине, где жила Маша, а нынче ее муж, все равно не услышат.

Едва Ольга, закрыв за собой калитку, успела сделать шаг, да вряд ли и успела, из-за угла дома выбежала огромная черная собака и молча села перед нею. Ольга чуть двинулась — раздалось тихое, но злое рычание. Она попыталась повернуться назад к калитке, но хорошо, что не сделала этого, — пес явно приготовился к прыжку.

Так и стояла она, оцепенев от страха, пока из дома не вышел Одинцов. «Демон, на место! — властно сказал он. — Это гости. На место!» Пес развернулся, лег у порога и даже не шевельнулся, когда Ольга прошла в дом.

Они, конечно, поговорили, но Одинцов категорически был против, чтобы его имя появилось на страницах городской газеты. И о Маше просил не писать. Но как же не писать, когда город полон разных слухов? «Если вы хорошо относились к ней — не пишите», — только и сказал.

Вот этого сделать Ольга не может. Дружба дружбой, а дело есть дело. Хотя, если честно, разве дружба связывала ее с Машей? Даже и не близкое знакомство.

Она про себя решила, что встретится с Одинцовым еще раз. После того, как пройдут сороковины Шерсткова.

— Ладно, прощай пока, друг Шурик. Про хлеб мой ты вовремя напомнил. Ты-то на выставку придешь?

Смеляков молча смотрел на Ольгу. Она напряглась — знала это молчание. Уже поднявшись со стула, снова села, не отрывая глаз от лица Смелякова.

— Шурик, ну не томи. Честное слово, никому, нигде и никогда не расскажу, пока сам не разрешишь. Ты же знаешь меня!

Смеляков встал из-за стола, плотно прикрыл дверь:

— Сегодня ночью в камере повесился Ляхов.

* * *

Ращинский уже в третий раз поднимался на губернаторский этаж, но в приемной дежурный помощник, извиняюще улыбаясь, снова не пропустил его в кабинет.

— Я еще раз тебе говорю, Минеев сам позвонил мне по прямому.

— Знаю, Николай Семенович, но после он дал поручение никого к нему пока не пропускать.

— А кто там у него?

— Сначала, когда он звонил вам, был Ткаченко. Вы, кстати, в курсе, что он с сегодняшнего дня председатель правительства? А сейчас там Сергеев. Нет-нет, не депутатский Сергеев, а милицейский, Виктор Иванович.

Ращинский присел в кресло. Он знал, с какой информацией мог быть у губернатора начальник областного УВД. Плохо, что генерал опередил его. И совсем плохо, что эта встреча проходит без его, Ращинского, участия.

Большие часы в приемной показывали без пяти час.

— Обедать будет где? — спросил он помощника, кивая на кабинетную дверь.

— У себя. Заказано на двоих.

«Так, — подумал Ращинский, — если через пять минут генерал не выйдет, можно не просиживать здесь штаны: губернатор всегда обедал точно по часам. Домой уезжал крайне редко, и не потому, что это отрывало его от работы: лишний раз видеть Клавдию стало для Минеева, особенно в последнее время, тяжелой обязанностью».

Дверь губернаторского кабинета приоткрылась, вышел, отдуваясь и вытирая платком красное лицо, генерал Сергеев.

— Привет, — кивнул он Ращинскому. — Тебя ждет, заходи.

Минеев разговаривал по телефону; увидев Ращинского, указал рукой на кресло.

— Вопрос этот не обсуждается, — холодно проговорил он. — Тебя на выставке быть не должно.

Губернатор положил трубку, минуты две молчал, явно сдерживая раздражение. Глянул на Ращинского:

— В курсе, что ночью произошло?

Тот кивнул.

— Ну, и что теперь?

Ращинский достал сигарету:

— Думаю, это нам на руку.

— Говоришь, на руку? Это было бы так, если бы проклятые негативы легли мне на руку, если бы находились у меня, а не неизвестно где. — Он ударил ладонью по столу. — Как провалились!

Глянув на телефон, по которому только что говорил с женой, Минеев желчно усмехнулся:

— Я, в отличие от тебя, Николай, не исключаю вариант, что они где-нибудь в моем собственном доме.

В соседней с кабинетом комнате отдыха со стороны коридора открылась дверь: губернатору доставили заказанный обед. Минеев глянул на часы:

— Ого, уже второй час! Пошли поедим, заодно и обсудим кое-что. А там уже на выставку пора.

* * *

В 13.30 будильник пикнул, но Анна проснулась ровно за минуту до этого. Еще немного можно полежать. Вскакивать сразу после побудки она категорически не способна. Ей обязательно нужно было перед тем, как встать с постели, пережить это состояние, когда не спишь, но еще в сладкой дреме плавно перекатываешься с одного бока на другой, растягивая тело, плечи, ноги — какое удовольствие чувствовать себя всю, до самой последней косточки!

Теперь — под душ, сначала очень горячий, почти кипяток, чтобы озноб по коже, потом — под ледяную струю. Вытираться она не любила. Накинув махровый халат, внимательно осмотрела себя в большом зеркале. Нужен парик? Наверное, не будет лишним. Вдруг на выставку придет кто-нибудь из тех, кто встречался сегодня с француженкой Анной Морель?

Через полчаса в зеркале отразился стройный силуэт высокой девушки, одетой в белые джинсы и черную шелковую рубашку. Прямые иссиня-черные волосы ниспадали вниз, заворачиваясь на плечах в тугое полукольцо. Густая челка почти до глаз, пухлые губы в яркой помаде. Мягкие, из черной кожи, туфли на низком каблуке, в тон им сумка на плече с диктофоном и удостоверением журналиста, большие, вполлица, темные очки в широкой белой оправе — порядок! Пусть не очень модно, даже совсем не модно, но выделяться ей в толпе не нужно.

На стоянке у Дома художников яблоку негде было упасть. Анна проехала квартал вниз по проспекту Победы и оставила машину рядом с гастрономом. Губернатор наверняка уже внутри здания, раз двое молодчиков дежурят у входной двери, не пропуская опоздавших.

Она подошла ближе: так и есть. Один из парней терпеливо объяснял столпившимся, что им придется подождать десять-пятнадцать минут, пока не завершится торжественное открытие выставки.

Прошло не менее получаса, и только тогда охранники, оттесняя толпу, услужливо распахнули двери. Губернатор быстро прошел к машине.

Вот он каков, Минеев. Анна с ним никогда раньше не встречалась. Но, помнится, на предвыборных плакатах четыре года назад он казался симпатичнее и стройнее.

Анна замерла: прямо к ней, улыбаясь, быстро шел Ращинский. У нее хватило выдержки не сбавить шаг. Но он даже не заметил ее, проскочил, как метеор, мимо! За спиной она услышала громкие приветствия — Ращинский просто увидел кого-то из знакомых.

Анна перевела дух и разозлилась на себя: не ожидала, что встреча так испугает.

Она оглянулась: да что ж это такое — Ращинский снова идет прямо на нее! Отстегнула сумку и, низко опустив лицо, стала искать носовой платок. Раздались хлопки дверей автомобилей — фу, наконец-то начальство уехало.

Точно эту фразу с тем же самым «фу» громко озвучила эффектная зеленоглазая брюнетка, остановившаяся рядом. Ольга Аристова, которая тоже опоздала на открытие, оглядев Анну, по-свойски спросила: «Ты кто?» Услышав, что Анна Самохина — радиокорреспондент из Москвы, обрадовалась: «Хорошо, что встретились. Давай быстренько покурим, а потом посмотрим, что там за выставка. А заодно и поедим: говорят, Маслов, это местный наш буржуй, на поминальный стол раскошелился».

* * *

Да, думала Анна, погибший сорок дней назад Шерстков действительно был талантливым фотохудожником. Вот этот портрет она бы с удовольствием купила и увезла домой. Молодая обнаженная женщина, бесспорно, хороша. Но притягивала она не ослепительной красотой и не безупречной прелестью тела — удивляла счастливая отрешенность лица, освещенного солнцем, блики которого переливались в густой белокурой волне длинных волос. Работа называлась «Гармония».

— Нравится?

Рядом остановился невысокий парень с телекамерой.

— Встаньте-ка вот так, чуть развернитесь ко мне и продолжайте смотреть на портрет. И очки, пожалуйста, снимите.

«Вот уж нетушки, — похолодела Анна. — Только этого мне не хватает — светиться на местном телевидении».

Она прикрыла глазок камеры ладонью, улыбнулась:

— На глазу у девушки чирий, другой глаз вставной, а во рту ни одного зуба.

Парень рассмеялся:

— И нога деревянная, так?

— Вот-вот. Так что извини, дружок.

— Я вижу, гармоничная Маша вам понравилась. Жаль, что с выставки убрали другие ее портреты, один только этот и оставили.

— А почему убрали другие?

— Если все шедевры выставить здесь, детишкам «до шестнадцати» на выставку эту, как на сеанс порнофильма, строго ни-ни.

— Ты действительно считаешь, что работы Шерсткова — шедевры? Или ирония — знак нелюбви?

Парень пожал плечами:

— Ну при чем тут любовь-нелюбовь… У Андрея действительно есть шедевры. А сам он, хоть не принято о мертвых говорить худо, дерьмо был еще то. Так не только я думаю. Кстати, я у Аристовой спросил о тебе. Надолго к нам?

— Да побуду еще, — улыбнулась Анна.

— Ну, значит, встретимся. Пока! Мне еще доснять кусок надо.

Ольги в зале было не видно. Бродя меж небольших групп оживленно беседующих людей, Анна высматривала свою новую знакомую и думала: а вдруг местный буржуй — это Киря? У него ресторанов хватает, чтобы позволить себе устроить поминки для всего города.

Какое отношение имеет к Шерсткову Кирилл Маслов? Что это за непонятная история с убийством фотомодели? Ольга наверняка знает обо всем. Так удачно начавшееся знакомство с редактором городской газеты хорошо бы продолжить.

Заметив, что народ потихоньку перетекает в длинный коридор, разделяющий выставочные залы (их в здании было два), Анна двинулась вместе со всеми. Как она и предполагала, во втором зале, где на стенах красовались картины местных художников, были установлены длинные столы.

— Ох, не люблю я эти фуршеты! — басил за спиной мужчина с аккуратной бородкой. — Ни тебе посидеть в кайфе, ни поболтать душевно.

Чтобы не отличаться от остальных, Анна положила на тарелку пару кусочков холодного мяса, корзиночку из теста с печеночным паштетом, поискала глазами сок. Отлично, кувшин с апельсиновым стоял совсем недалеко.

Уже никто не вспоминал обязательные три тоста в память покойного, то тут, то там раздавался перезвон рюмок и бокалов, громкие восклицания, смех.

Потихоньку потягивая сок, Анна, переходя от одной группы к другой, искала Ольгу. Жаль, если Аристова ушла.

— Внимание, господа! — Мужчина, тот, что не любил фуршеты, старался говорить как можно громче. — Я предлагаю выпить за человека, которого все мы любим и уважаем и который сумел сделать нынешнее печальное мероприятие по-домашнему теплым. Если душа Шерсткова еще с нами рядом, Андрюша, я в этом уверен, тоже говорит спасибо Кириллу Михайловичу Маслову. Кирилл, — обратился он через стол к мужчине в темном костюме и черной рубашке со строгим серебристо-серым галстуком, — здоровья тебе, дорогой, и сердечное спасибо от всех присутствующих!

Анна протиснулась поближе — Киря!

Маслов с печальным достоинством выслушал тост, поблагодарил кивком, опустошил одним глотком большую водочную рюмку, широким жестом предложил всем выпивать и закусывать.

Анна не забыла липкое ощущение страха, который охватил ее, когда на улице совсем рядом, чуть не задев ее плечом, прошел Ращинский. Поглядывая сейчас на Маслова, она снова почувствовала неуверенность. Это злило! «Вот сейчас подойду к нему совсем близко и заговорю!» — решила она. Открыв сумочку, быстро освежила губы помадой. Нащупала в сумке диктофон.

— Кирилл Михайлович, — голос ее звучал спокойно. — Вы не могли бы сказать несколько слов для московской радиостанции?

Киря внимательно оглядел ее. Анна улыбнулась. Силу своей голливудской улыбки она знала.

— Хотите интервью? — Кирилл не мог не улыбнуться в ответ. — Но не здесь же, верно? Шумно, многолюдно. И, к сожалению, я минуты через три должен уйти — у меня назначена встреча. Поверьте, мне очень жаль.

Анна сняла очки. Она умела уговаривать глазами, не произнося ни слова вслух.

— Поверить? — Голос ее звучал с хрипотцой. — Можно, конечно. — Она подошла почти вплотную. — Поверю, если уговоримся встретиться, к примеру, завтра. Так как, Кирилл Михайлович?

Маслов поправил чуть съехавший набок галстук, налил в стакан минеральную воду, не спеша, цедя мелкими глотками, выпил до дна. Он проделал все это, не отводя внимательных глаз от Анны. Пару раз качнулся с каблука на носок:

— Ну что ж, когда девушка так настойчиво просит, отказать трудно. Ресторан на улице Горького знаете? Это отсюда недалеко. В девять часов вечера вас устроит? Тогда жду. Поужинаем и поговорим.

Анна, проводив взглядом мощные спины охранников, не отстающих от шефа ни на шаг, залпом выпила стакан сока. Чуть переждав, налила в высокий стакан еще — сухость в горле была нестерпимая. Достала сигареты и стала пробираться к выходу, где толпился народ, провожая Маслова.

— Понравился тебе, что ли, Кирилл? — Ольга выросла за спиной неожиданно. — Если не очень, то на фиг он и нужен. У нас интервью можно взять и у более приличных людей. Я смотрю, ты с сигаретой ринулась на улицу. Давай, подруга, не изменять традиции, курить на чистом воздухе будем вдвоем.

* * *

У Ольги Аристовой был замечательный талант: она моментально сходилась с людьми, которые ей нравились. Через десять минут после общения с ней многим казалось, что знакомы с нею много лет. Она была открыта, искренна, откровенна, никогда не навязывала дружбу. Добрые отношения связывали ее с многими столичными журналистами. Побывав раз в этом областном центре, коллеги, как правило, не теряли с ней связь, публикации Аристовой появлялись во многих известных изданиях.

Можно было бы давно перебраться в столицу и зарабатывать нормальные деньги, по сравнению с которыми ее нынешний оклад главного редактора был просто смешным. Но, во-первых, немалую часть заработанных в Москве денег пришлось бы платить за квартиру. А во-вторых — и это было главным, — она не могла оставить старую, хоть и крепкую еще для своего возраста мать и двух племянниц-погодок. Обе нынешней осенью пойдут в первый класс. Аська, старшая, в прошлом году часто простужалась, и решили, что к учебе приступят сестры одновременно.

Олег, старший брат Ольги, плавал капитаном торгового судна, которое когда-то было российским, а теперь принадлежало греческой фирме. Дома бывал редко, особенно после того, как развелся с женой. Валентина пила по-черному и менять свой образ жизни не собиралась. Ольга добилась, чтобы невестку лишили материнских прав, и забрала племянниц к себе.

Со вчерашнего дня девчонки отдыхали в первой смене загородного детского лагеря, и Ольга, хоть работы было невпроворот, чувствовала себя тоже как на каникулах.

Они с Анной почти час болтали, сидя на лавочке в тени деревьев прямо напротив Дома художников. Ольга довольно иронично характеризовала людей, покидающих выставочный зал. Сейчас она рассказывала о Шерсткове.

— Нет, дружить с ним было нельзя и даже просто общаться — сложно и неприятно. Но тем не менее встречались, потому что, хоть гонорары у нас смешные, газету в городе любят, с нами охотно сотрудничают. И Андрей нет-нет да и подкидывал фотографии. Нечасто, правда. Мы ведь с ним как бы в разных лагерях: он в губернаторском окружении, а мы с областной властью воюем. Газет в городе много, но только три из них, в том числе и наша, осмеливаются критиковать Минеева.

— А мэр ваш как на это смотрит, ведь если газета городская, то, значит, один из учредителей — городская администрация?

Ольга потушила сигарету об асфальт, носком туфли отшвырнула окурок под скамью.

— Мэр? Смотрит-то хорошо, да только денег не дает! Особенно если у нас очередная стычка с губернатором. «Не могу!» — плачется. Иначе, мол, отдаст губернатор денежки, положенные областному центру, в районы. И ведь не врет: на днях очередной трансферт пришел из Москвы, и снова городу ни копейки. Все денежки ушли на выплату зарплаты и отпускных сельским учителям. А городские пусть ждут, хотя учебный год закончился. И не придраться: заботится губернатор о селянах!

Ольга достала из сумки пудреницу, щелкнув крышкой, внимательно поглядела на себя в зеркальце. Сморщила недовольно нос: помада на губах смазалась. Она подкрасила губы и повернулась к Анне:

— Наш драгоценный мэр уверен, во всяком случае, мне он так говорит, что такой дележ произошел из-за нашей публикации. Мы, конечно, хорошо пощипали Аркадия Борисовича. Но, увы, по одному эпизоду доказательств в суде не смогли представить. Ты представляешь, денег с нас Минеев хотел взять аж 50 тысяч! Так сказать, за причиненный ему моральный ущерб. Всем объявил, что перечислит их в Александровский детский дом.

— Суд уже состоялся?

— Ну да, я ж тебе об этом и рассказываю. Судья вынесла решение взыскать с редакции 5 тысяч и опубликовать опровержение. Пять тысяч — не пятьдесят, но для нас и они совсем не лишние, на счету ноль с копейками. С зарплатой-то люди подождут, не впервой, а типография прямо на дыбы встала. У нас там должок тысяч на сорок, не так уж и много, но директор 24 часа в сутки держит руку под козырек. Ему на пенсию через год, очень слушается всех, кто наверху. А оттуда, сверху, команду дали однозначную: задавить нас. — Ольга вздохнула. — Полугодие это мы дотянем, а как начнем второе — не хочу и думать, так тошно. А ведь выборы совсем скоро уже, в октябре. Поэтому и давят. Или сломать нас надо. Или задушить. Одно из двух.

— Придется публиковать опровержение?

— Куда деться… Сначала хотели поместить решение суда и наш комментарий. — Ольга снова потянулась за сигаретой. — Но мэр очень просит, ну, прямо очень-очень, даже обещает завтра перечислить 25 тысяч, если мы дадим вот эту фотографию.

Она достала из сумки плотный конверт, вытащила большой снимок.

— Шерстков снимал.

На фотографии губернатор, чуть присев и протянув вперед руки, подхватывал несущегося к нему светловолосого пацана. Шерстков поймал мальчишку в полете. Вокруг Минеева много детей. Лица радостные,\светлые. И сам Аркадий Борисович излучал неподдельное счастье.

— Замечательный снимок.

— Ага. Вот текст к нему. В департаменте по печати сочинили. Да не читай ты эту муть. И так понятно, что восторжествовала неописуемая справедливость в отношении к губернатору. А 5 тысяч рублей, взысканных с редакции, посмевшей оболгать столь замечательную личность, улучшат жизнь воспитанников детского дома, среди которых и находится наш герой.

— Будешь печатать?

— Придется. 25 тысяч рублей — это как раз месячный фонд зарплаты нашей редакции.

Они помолчали.

— День сегодня какой чудный. — Ольга вытянула длинные ноги. — Слушай, а ты где остановилась? Может, ко мне поедем? Я нынче одна.

— У родственников. Но вот чашку кофе выпила бы с тобой с удовольствием.

— Кофе годится, — согласилась Ольга — У меня дома есть отличный. Но давай сначала заскочим в редакцию. Я захвачу завтрашний номер и посмотрю макет на следующий.

Анна кивнула: она как раз собиралась попросить Ольгу разрешить ей полистать старые подшивки газеты. Ей нужно было посмотреть материалы четырехлетней давности. О крахе банка «Гарант».

ВЕЧЕР

Анна ожидала, что в редакции будет много людей, но, к удивлению ее, все кабинеты, кроме одного, пустовали.

— Валюша, ответственный секретарь, ждет меня. — Ольга распахнула дверь. — Располагайся в моем кабинете, подшивки вот в этом шкафу, а мне надо оговорить с Валей номер на среду, посмотреть, какие там еще дырки остались и чем их заткнуть.

Комплекты газет за каждый год были переплетены в толстый картон по полугодиям. Анна вытащила два увесистых тома, где были собраны газеты за второе полугодие 1996 года и за первое 1997-го. Она внимательно проглядела августовские выпуски — ни в одном из номеров не было даже упоминания о том, что банк «Гарант» приостановил свою деятельность. В сентябрьских номерах удалось обнаружить подборку читательских писем. Авторы все как один возмущались банковской системой. Но речь шла не о «Гаранте», а о Сбербанке, где зависли вклады граждан бывшего СССР. В редакционном комментарии читателей предупреждали о ненадежности вкладов в различные «Селенги», «Ростиславы», «Кредит-сервисы». Названия эти Анне были знакомы, подобные компании в те времена привлекали денежные средства под очень высокие проценты.

Ага, вот, но всего две строчки: «В редакции имеются сведения, что в банке «Гарант» тоже не все так благополучно, как может показаться на первый взгляд».

Анна посмотрела на дату выпуска газеты — 12 сентября. Никакого благополучия в это время уже не было! С 20 августа прекратились выплаты вкладчикам, а с 22-го — все операции с юридическими лицами. Толпы людей, осаждавших банк, сдерживала охрана. Многие, кто с раннего утра приходил на Пушкинскую, где располагался банк, еще верили объявлению на дверях, что в «Гаранте» ревизия до 1 сентября, приносим, мол, свои извинения. Телефоны звонили не переставая, их отключали, чтобы не отвечать на встревоженные вопросы вкладчиков. 1 сентября на дверях появилось новое объявление о том, что работа с вкладчиками будет возобновлена ровно через месяц по причине реорганизации банка.

Анастасии Терехиной, председателя совета директоров банка, в то время в городе не было. Вторую неделю она пропадала в Москве. С клиентами банка, теми, кому удавалось прорваться сквозь охрану или чудом дозвониться, работала в основном Клавдия, к тому времени она уже входила в совет директоров. В голосе ее звучали твердость и уверенность: у нас временные трудности с наличкой, убеждала она.

Про «временные» это она, конечно, врала: еще в августе вся наличка была вывезена из области. Тысячи счетов были аккумулированы в десяток-полтора и переведены в другие банки, в том числе и заграничные.

Стася играла с огнем. Не могла она не понимать, как опасна эта игра. Но Ращинский, который также был в совете директоров банка и возглавлял страховую компанию «Гарант-защита», уверил сестру, что продержаться надо до ноября, это крайний срок.

Ращинский не сомневался, что в октябре на губернаторских выборах победит его друг Аркадии Минеев. «Как только мы придем к власти, — говорил он, — деньги сразу же, буквально на второй день, будут возвращены в банк до копеечки. Никто не заинтересован, чтобы «Гарант» накрылся. Никто! И в первую очередь Минеев. Когда он станет губернатором, нам понадобится свой банк, мы переведем в него счета всей бюджетной сферы, сюда будут стекаться инвестиционные средства. «Гарант» станет мощным банком. Самым мощным в области!»

Стася поверила. Она любила риск. И, как кошка, была влюблена в Ращинского.

Как под гипнозом, сестра делала все, о чем просил ее любовник, подписывала бумаги и поручения, какие-то обязательства и счета, по которым огромные — миллиардные суммы уходили из банка. Оставался лишь резерв для неотложных расчетов по рублевым вкладам и валютным счетам.

Наблюдая за Клавдией, которая страшно нервничала после отъезда Стаси в Москву и постоянно теребила Ращинского, о чем-то секретничая вдвоем с ним за закрытыми дверями и что-то бурно обсуждая, Анна догадывалась, что не все благополучно с этим самым резервом и что отъезд Анастасии не входил в планы Ращинского и Клавдии.

Так оно и оказалось. Когда Стася вернулась из Москвы, она открылась Анне: деньги, которые предназначались для резерва, сестра разместила на личных — на себя и на Анну — счетах.

— Нам обеим хватит на всю оставшуюся жизнь, — сказала она. — Надо срочно уезжать отсюда. И вообще из этой страны. Прямо завтра.

Было в сестре что-то бесконечно потерянное, настолько не свойственное ей, всегда очень энергичной и уверенной в себе, что у Анны затосковала душа. Стася, не сняв плаща и только сбросив свои шикарные осенние сапоги на высоченном каблуке — была она в отличие от Анны невысокой, даже маленькой, — сидела за кухонным столом, неотрывно глядя в одну точку.

— Устала? — робко спросила ее Анна.

— Ты даже не представляешь как. Я думаю, Аня, Ращинский с Клавой меня подставили. И даже не думаю, я это знаю теперь точно. Конечно, на выборы, как они говорят, денег много потребуется, но я также знаю, что три миллиона долларов Коля, утаив это от меня, положил на хранение в банковские сейфы. По полмиллиона в шести банках. В Москве и Питере. Документы — на предъявителя.

Стася глубоко вздохнула, прерывистое рыдание прервало этот вздох, хотя глаза ее были сухи, а лицо по-прежнему отстраненным.

— Как бы эти документы забрать у Коленьки? Видимо, уже никак. У меня была возможность проверить, чем он занимался в командировке в августе. Эти сведения точные. Он вывез доллары и пристроил их по сейфам. А ведь это деньги сама знаешь чьи. Если Веселый и вся эта компания не захотят ждать ноября, скучно нам, Анечка, не будет.

Она стянула с себя плащ, свернула его аккуратно на коленях.

— Коленька знает, очень даже хорошо знает, что могут сделать с нами бандиты. За свои кровные они с нас три шкуры спустят. Поэтому резерв, — Стася слабо улыбнулась, — я зарезервуировала. В случае чего будет чем отбиться.

Сестра приехала утренним поездом, она даже не успела принять душ и выспаться. В восемь утра раздался стук в дверь… С тех пор Анна ее не видела.

Киря точно рассчитал, где ее можно было поймать. Три дня, с тех пор как арестовали Анастасию, Анна с утра до вечера добивалась свидания с сестрой. Она не ходила в банк, там нечего было надеяться на помощь, и не верила ни одному слову Ращинского, считала, что, раз он и Клавдия на свободе, а ее сестра томится в камере предварительного заключения, оба ей не союзники. Они не станут выручать Стасю. Они сделают все, чтобы окончательно утопить ее. Спасти сестру может только она, Анна. И, слава богу, есть для этого деньги. Она отдаст все эти миллионы, лишь бы выручить Стасеньку.

Киря подловил ее у здания прокуратуры. Улыбаясь, предложил подвезти домой. Был полон сочувствия к судьбе Анастасии, намекнул, что мог бы помочь. И Анна, поверив, села в его машину.

Он привез ее в спортклуб, где в вонючем, пропахшем потом зале ее били, насиловали, мучили четверо здоровых мужиков в течение долгой октябрьской ночи. Они требовали денег.

Анна помнила о резервных деньгах, их бы хватило, чтобы рассчитаться с Кирей, Бессарабом, Веселым и Воронцом. Но она помнила и о том, что ей надо выручать Стасю, хотя и понимала, что сделать это вряд ли уже сможет. От боли и истязаний она несколько раз теряла сознание. Каждый раз, когда на нее обрушивались удары, она думала, что все, сейчас наступит конец ее мукам. И уже не просто ждала, а мечтала как о великой милости, чтобы свет померк навсегда.

Сашка, школьная любовь, вечная ему память, ее, Анны, жизнь спас, а своя оказалась такой короткой…

Она докурила сигарету и снова принялась листать газеты. В самом последнем сентябрьском номере нашла небольшую информацию о том, что банк «Гарант» приостановил свою деятельность, а председатель совета директоров Анастасия Терехина взята под стражу. Первые несколько номеров в октябре рассказывали о состоявшихся в области выборах губернатора. Минеев лидировал с явным преимуществом. Один из первых приказов нового губернатора касался кадровых перемен: своим замом он назначил Николая Ращинского.

Анастасии Терехиной грозил срок в четыре года. Всю вину она взяла на себя, еще раз поверив любимому Коленьке, пообещавшему обязательно вытянуть ее из тюрьмы. Однако на суде Ращинский и Семенова выступили свидетелями на стороне не защиты, а обвинения. По их показаниям, именно Терехина настояла на реструктуризации банка, не приняв во внимание мнение остальных членов совета директоров.

От свидания с Ращинским Анастасия отказалась. В тот самый черный день история с банком, тягостный суд, суматошная и глупая любовь с милым Коленькой — все это казалось таким нелепым, неглавным, пустым, малозначительным, ненужным! Во время суда Стасе передали записку, в которой коротко сообщалось, что Анечка, ее любимая сестренка, единственная на свете родная душа, умерла от побоев и истязаний.

До самой ночи Анастасия просидела в камере, уставившись в одну точку. Она мысленно представляла, что сделали с Анечкой эти изуверы. Содрогаясь от собственной вины, просила прощения у бога и молила, чтобы быстрее наступила ночь. Петлю она ждала как избавление. Ей нестерпимо было оставаться в этой жизни.

* * *

Ольга вернулась в свой кабинет, когда Анна уже просмотрела газеты. Больше о «Гаранте» не было ни строчки. Только в февральском номере 1997 года опубликовано сообщение, что губернатор участвовал в собрании вкладчиков «Гаранта» и принял решение частично возместить потери обманутых людей. Не всех — только ветеранов войны, инвалидов и пенсионеров, чей возраст не менее 70 лет. Подписанное Минеевым постановление обязывало департамент финансов выделить на эти цели деньги из бюджетных средств.

— Нашла, что тебе было нужно? — Ольга спрашивала, просматривая только что отпечатанный завтрашний номер газеты.

— Кое-что. Оля, а почему вы так мало писали о банкротстве банка «Гарант»? Дело-то было громкое.

Аристова отвлеклась от чтения:

— А почему тебя это интересует?

Анна на секунду смешалась.

— И тебя бы заинтересовало, если бы ты была в курсе, что на средства «Гаранта» практически была организована предвыборная кампания Минеева.

Ольга поправила бумаги на столе.

— Об этом говорили многие. Но доказательств никаких. Директор банка повесилась в тюрьме — все концы в воду. Кстати, директрису эту мало кто жалел, больше разговоров было по поводу ее сестрицы. Одни говорили, что ее убили, а тело сбросили в канализационный люк. Другие уверяли, что сестричка миллионы прикарманила и сбежала за границу. А у тебя-то какой интерес к этому «Гаранту»?

— Да какой у меня может быть интерес? Политика — не моя тема. Я думаю, интерес должен быть у тебя, раз ваша газета в оппозиции к губернатору. На чьи деньги Минеев собирается проводить новые выборы?

Анна приказала себе: о «Гаранте» больше ни слова, но Ольга, удобно усевшись в кресле, продолжила тему сама:

— Не писали мы про все эти дела с «Гарантом», потому что был негласный запрет. Особенно когда женой губернатора стала сотрудница этого банка. Бывший наш главный редактор нарушить запрет побоялся. Потом еще пару раз слабину дал — кто ж с таким будет считаться? После очередного вызова на ковер вошел наш Сан Саныч в этот вот кабинет бледный, как полотно, повздыхал-повздыхал, а ночью и умер от обширного инфаркта. С тех пор Минеев четыре раза судился с газетой. И только один раз мы проиграли — не сумели доказать документально очередную губернаторскую аферу. Теперь он и все его окружение очень осторожны — до новых выборов осталось всего четыре месяца. Для них сейчас главная задача — не засветиться, не вляпаться в скандал.

Ольга прошлась тряпкой по столу, придирчиво осмотрела свое хозяйство.

— Слушай, а что бы нам кофейку не попить, пока Валентина моя переделывает макет разворота? Правда, здесь у меня только растворимый, но совсем неплохой. И даже пачка печеньица вкусного есть. Давай?

Вот и хорошо, подумала Анна. В гостях у Аристовой, если получится, она побывает в другой раз. А сейчас, до встречи с Люсьен, у нее есть чем заняться.

— Давай. И сразу договоримся: в гости к тебе я напрошусь в другой раз. Тебе статью еще писать, а я даже толком с родственниками не пообщалась, обидятся, если заявлюсь поздно.

Ольга, разливая кипяток по чашкам, согласно кивнула.

— Да, наверное, так лучше, а то как зацепимся языками, точно, уже не до работы будет.

— Все хотела тебя спросить, — Анна отпила кофе, похвалила, действительно, неплохой. — Почему ты сама пишешь, мало разве тебе редакторских забот?

— Много. Но после того, как несколько раз редакции угрожали — и письма были анонимные, и по телефону, — я решила: все, что касается губернатора, беру на себя.

— А при чем тут губернатор и выставка, с которой ты должна писать репортаж?

Ольга не спешила отвечать.

— Выставка и в самом деле ни при чем, конечно.

Она внимательно посмотрела на Анну:

— Понимаешь, что-то есть такое, что смущает, настораживает меня. Не знаю, что именно, но интуитивно чувствую: смерть Шерсткова как-то связана с губернатором, уж больно суетлив Аркадий Борисович в проявлениях якобы своей дружбы — да не дружили они с Шерстковым! Был Андрей для губернаторской семьи придворным фотографом и не более того, по этой только причине и звали его в высокий терем.

Она удобнее уселась в кресле, медленными глотками допила содержимое чашки.

— Есть факты, от которых не отвертеться: Шерстков убит. Человека, который сделал это, тоже уже нет на этом свете. С подругой Шерсткова зверски расправились. А официально это все преподносится настолько банально и примитивно, что дураку ясно: тут что-то не так. Андрея, дескать, убили во время обычной ссоры. Убийца его, не простив себе тяжкий грех, вешается в камере. Одинокая Машка пострадала от случайных воров-разбойников — и только-то!

Ольга резко поставила чашку на стол.

— Да ну их всех к черту! Для Минеева сейчас чем меньше шума — тем лучше. Терять ему завоеванные плацдармы никак нельзя.

Ольга засмеялась:

— Все, все, хватит про Минеева и прочих! Собрались две бабы — и все о политике. Ты замужем?

Анна допила последний глоток уже остывшего кофе.

— Была. Но недолго. Муж умер от рака.

— О, прости за бестактный вопрос.

— Да ладно, это случилось не вчера. А ты?

— Трижды испытывала судьбу. И трижды терпения хватало ненадолго. Неплохие мужики, я с ними и сейчас дружу и меж собой их подружила.

— А с детьми как?

— А никак, — Ольга нахмурилась, — всего-то один аборт сделала, оказалось, что и одного достаточно, чтобы уже никогда не было собственных детей. А у тебя как насчет потомства?

— Тоже никак. И это, к сожалению, окончательный диагноз.

Ольга задумалась, не спеша прикурила.

— Знаешь, я пока племянниц к себе не забрала, очень по этому поводу комплексовала. А теперь успокоилась. Не судьба — значит, нечего и сердце рвать. В мамочки я своим девицам навязываться не собираюсь, но вырастут они у меня правильные.

В кабинет заглянула, а потом как-то неуверенно, бочком, протиснулась женщина в возрасте.

— А вот и моя Валентина! — представила ее Аристова.

Анна поняла, что сейчас самое удачное время попрощаться.

* * *

Машину со стоянки брать не стоит. Дом, который ей предстояло найти, был недалеко от редакции, всего-то две остановки на троллейбусе. Анна решила пройтись пешком, солнце еще светило вовсю, и до сумерек она успеет выяснить все, что ее интересовало.

Она не спеша миновала крытый рынок, перешла дорогу. Вдоль шумной магистрали были построены несколько двенадцатиэтажных домов, скрывающих своей кирпичной громадиной самую старую часть города. Ее все называли Монастырской. Несколько веков назад в этом месте стоял монастырь, сейчас от него ничего уже не осталось. Место было живописное — рядом протекала река. А на берегу ее сохранились старые, в основном деревянные дома, многие из которых почти полулежали на боку, зарывшись по самые оконца в землю. Попадались среди них и вполне крепкие строения: нынешние хозяева обложили их кирпичом, а со стороны улицы поставили крепкие заборы.

Лева Бессарабов давно купил в Монастырской небольшой домишко с участком. Потом без труда вытеснил соседей справа и слева и только тогда начал строиться. Анна еще жила в городе, когда пошли разговоры о том, какой домище надумал отгрохать Бессараб.

Позже Лева еще расширил свои владения. Невдалеке от дома, почти по соседству, выстроил двухэтажный особняк для офиса своей фирмы.

Те из жильцов Монастырской, кто не знал Леву раньше, были довольны новым соседом. Он заасфальтировал улочки и переулки. У проходной на территорию офиса постоянно дежурила охрана, и теперь в этом некогда очень неблагополучном районе, где часто случались пьяные драки с поножовщиной, установился порядок. На скамейках из почерневшего дерева любили сидеть старушки, наслаждаясь прохладой близкой реки. И только изредка нарушалась эта почти деревенская тишина. Монастырская словно пробуждалась от сна, когда съезжались гости к Бессарабу. Раскрывались тогда ворота довольно большой территории, где виднелись офис «Нефтепродукта», гаражи и открытый теннисный корт. Сюда водители, высадив хозяев у ворот бессарабовского особняка, загоняли машины. Случалось, что их собиралось по пятьдесят и более.

Сегодня в Монастырской было привычно тихо. Анна удивилась, услышав за одной из оград петушиный крик. Она уже забыла, что в родном ее городе это очень даже возможно: и корову держать, живя чуть ли не в центре, и петуха с курочками, и пару хрюшек.

Она не спеша шла по переулку, поглядывая на утопающие в зелени дома. Остановилась, когда впереди, метрах в двадцати, замаячил высокий забор из красного кирпича. Вот и дом, где живет Лева.

Бессараб был умнее и хитрее всех в той старой бандитской компании. Он первым вышел из нее, заимев собственное дело.

Молодые ребята из спортклуба перегоняли машины. В основном из Германии. Были среди них и краденые. В городе эти автомобили не задерживались, их тут же перепродавали кавказцам.

Были свои люди у Бессараба в Тольятти. Оттуда Лева получал «Жигули» всех марок в том количестве и ассортименте, который был ему нужен. Позже он наладил контакты с ведущими дилерами автомобильных фирм, открыл на въезде в город большой авторынок. А потом, в неполные три года — одна за другой, как блины испек — на самых оживленных магистралях выросли его собственные автозаправочные станции. С мойками, ремонтными мастерскими, уютными кафе-бистро.

Все это хозяйство, так судачили знающие люди, приносило Льву Павловичу доход в копейках. При условии, конечно, если считать рублями ту прибыль, которую он получал от операций с продажей нефтепродуктов.

Погуляв по Монастырской и увидев все, что ей надо, Анна спустилась к реке. В сгущавшихся сумерках спокойная гладь воды казалась нескончаемым блестящим полотном. Анна пожалела, что на ней белые джинсы, так захотелось посидеть прямо на песке, еще теплом от дневных солнечных лучей.

Она не спеша шла вдоль берега по направлению к мосту. Там по лестнице можно было попасть на Октябрьский проспект и на автобусе минут за пятнадцать добраться до гастронома, рядом с которым она оставила машину. Когда со спины послышалось тяжелое дыхание, она замедлила шаг и оглянулась: прямо на нее неслась огромная черная собака, заросшая длинной шерстью. Еще секунда, и это чудовище прыгнуло на плечи Анны, подмяв ее тяжелым весом. Падая в песок и еще толком не успев испугаться, Анна услышала громкий напряженный голос: «Демон, стоять!» Она видела, что к ней бежит высокий мужчина, на лице которого проступали тревога и страх, сменившиеся затем неожиданным удивлением: огромный пес, жалостно скуля, тыкался в лицо, плечи, живот упавшей девушки, а та, поднимаясь с земли, растерянно смотрела на собаку и ее хозяина.

— Как вы назвали собаку? Неужели это мой Демон? Демочка, неужели это ты?

* * *

— До чего клубника у вас замечательная, давно такую не ела. — Анна отодвинула от себя тарелку. — Крупная какая, а пахучая! И прямо с грядки! Если вы, Александр, сейчас же не присоединитесь ко мне, то от ягод ничегошеньки не останется.

Анна сидела на высоком табурете, обмотавшись вокруг талии большим банным полотенцем. Ее джинсы, которые пришлось почистить мокрой щеткой с порошком, новый хозяин Демона вывесил на веревку во дворе дома.

Ей давно не было так хорошо и радостно. Демон не отходил ни на шаг. Сейчас он сидел у ног Анны, положив голову ей на колени, и если Анна вдруг переставала теребить шерсть меж собачьих ушей и ласково поглаживать пса по спине, он тут же напоминал о себе, тыкаясь носом в колени.

— Уф, больше не могу! Боюсь, джинсы не сойдутся! Как этот сорт называется?

Александр пожал плечами:

— Понятия не имею. Я здесь живу временно. Если хотите, познакомлю вас с хозяйкой. Может, она вам и рассаду осенью даст.

— Нет, рассаду не нужно. Расскажите мне, Саша, еще о Демоне.

— Да вроде все и рассказал уже. Мы с ним вместе чуть больше недели. Человек я в городе чужой. Узнал, где находится питомник, и пошел туда с просьбой одолжить какую-нибудь псину ненадолго. Мужик там неплохой, только и спросил, для чего нужна собака. А как узнал, что дом охранять, тут же Демона и вывел. Тощий был пес, только на третий день перестал вылизанную миску по двору тягать, бока вот немного округлились. В питомнике обрадовались, что собака хоть неделю-две будет накормлена досыта. Денег на содержание животных не дают уже четвертый месяц, хорошо, что многие люди знают об этом и несут в питомник кости, супы, каши. Маленьких собак даже берут временно, а кто потом и оставляет у себя насовсем. Но Демон ростом с теленка, вид устрашающий, к нему не всякий и подойдет.

Анна рассмеялась:

— Да он добрейший пес! Ласковый, преданный!

— Преданным, Аня, пес бывает тогда, когда уверен в своем хозяине. А Демон в бегах уже почти четыре года. И все по чужим рукам.

Анна горестно вздохнула:

— Четыре года в питомнике — больше половины своей собачьей жизни. Бедный Демон! Я даже не предполагала, что он жив! У нас, я уже говорила вам, вся семья погибла, меня чудом удалось спасти, больше трех лет я прожила за границей. Грех говорить, но я уже и забыла, что когда-то у нас было это чудо. Вы не представляете, какой он красавец! А какая у него родословная! Его надо отмыть, подстричь, откормить — равных этой собаке нет. Семнадцать медалей с различных выставок! Он у нас даже в Германии участвовал в соревнованиях и был первым среди ризеншнауцеров. Умница!

Пес знал, что говорят о нем, а потому, вытянувшись стрункой, сидел с гордо поднятой головой.

— Саша, — Анна смотрела умоляюще, — вы, правда, не претендуете на Демона? Вы отдадите его мне? Не обманываете?

— Я бы забрал его в Москву с удовольствием. Но живу в коммуналке. Собаку держать там невозможно. Была бы отдельная квартира — другой разговор. Конечно, собаку я вам отдам. Но не сегодня. Послезавтра уезжаю вечерним поездом — и он ваш. Я в питомнике предупрежу и к ветеринару схожу с ним. А насчет того, чтобы привести его в порядок, — он погладил пса по спине, — думал и я об этом. Но даже не представляю, как затащить эту громадину, да еще против воли, в ванну. Он и в реку-то с неохотой идет.

— Да? — удивилась Анна. — А раньше только к берегу подойдем, прямо с обрыва бросался в воду. Давайте, Саша, сделаем так. Завтра днем я куплю специальный шампунь и забегу к вам. И мы его отмоем! А?

— Попытка, говорят, не пытка. Попробуем.

Александр вышел во двор — показалось, скрипнула калитка. Постоял, прислушиваясь, минуты три.

Анна наблюдала за ним из окошка. Здоровый мужик, не слабенький с виду, а кого-то боится? Вот и Демона взял на время охранять дом…

Александр вернулся, держа в руках джинсы.

— Почти сухие. — Глянул на собаку. — Смотрите, не только узнал, но и признал вас главной хозяйкой. Такого не было, чтобы я выходил на улицу, а он оставался в доме. Честно говоря, испугался я страшно, когда он бросился за вами. Я только-только поводок снял, в это время на берегу обычно никого нет, пусть, думаю, побегает псина, тем более что он поскуливал и просился отпустить его, просто рвался из рук. Как он вас узнал, до сих пор удивляюсь. Ведь далеко вы были и за деревьями не видно совсем. Рванулся пулей, я бегом — и обмер, когда он повалил вас.

Анна потянула из тарелки последнюю ягоду.

— А вы, Саша, человек храбрый?

Александр удивленно поднял брови:

— Не понял.

— Ладно, это я так, извините.

Он аккуратно разложил джинсы на стуле, обернулся:

— Я, Аня, больше года провел в Чечне. Трусы там не задерживались. Или погибали.

Он прошел к столу, сел напротив Анны.

— Бывают ситуации, когда храбрость во вред. Сейчас я не храбрый, но и не трусливый. Я осторожный. Дом этот не мой, но гости здесь уже были и, мне кажется, не прочь побывать снова. Любопытных тоже хватает. Последних Демон отвадил. Он меня, может, и не защитит, но, если станет горячо, предупредит, что мы не одни.

Внезапно поднявшись, он подошел к окну.

Анна сжалась: кто он, собственно, этот Александр? Счастье великое, что Демон нашелся. Но вдруг временный хозяин ее собаки человек, с которым опасно общаться? Это может быть и больной, и маньяк, и преступник. Хотя вроде сказал что-то про Чечню. А что Чечня? Там ведь не только воюют.

— А что вы делали в Чечне?

Наверное, испуг отразился на ее лице. Александр рассмеялся:

— Честное слово, бандитом не был. Я врач, Аня, хирург. Последние три месяца работал в Ставрополе, а все остальное время — на войне.

— А здесь вы по чеченским делам или другим?

— По другим.

Он ответил так, что Анна поняла: расспрашивать и продолжать эту тему не стоит.

— Жаль, что вы не психотерапевт, — перевела она разговор. — А то бы помогли решить мои проблемы.

— Их даже несколько? — Александр снова присел за стол.

— Проблема одна. Но тех, кто ее создал, несколько. Мой психотерапевт говорит, что достаточно отомстить одному, чтобы забыть об остальных. А я так их всех ненавижу, что не успокоюсь, пока не накажу каждого.

— Ты не хочешь рассказать, что стряслось с тобой? — он перешел на «ты», и Анна восприняла это как должное.

— Ты не обижайся, Саша, я не могу говорить об этом. Ни с тобой, ни с кем-то другим.

Она решительно перевела разговор на другое:

— Пора мне собираться. Насчет завтрашнего купания Демона — это точно? Я думаю, часа в два я смогу забежать к вам. Демон! — обняла она собаку. — Я обязательно вернусь.

— Да не тискай ты его и не целуй, — засмеялся Александр, — грязный он до невозможности. На руки глянь — черные. Мы с Демоном проводим тебя до автобуса. — Александр протянул ей целлофановый кулек с клубникой.

В просторной прихожей Анна подошла к большому зеркалу, чтобы поправить парик и подкрасить губы. Расчесывая челку и внимательно рассматривая свое отражение, она вдруг замерла с щеткой в руке, резко повернулась: с портрета на стене на нее смотрела Маша Одинцова. Анна перевела взгляд на проем лестницы — еще два портрета этой женщины!

Александр возился с Демоном, пристегивая ошейник. Когда он встретился глазами с Анной, она тихо сказала:

— Ты — муж Маши.

— Ты знала ее? — быстро спросил он.

— Нет. Но я сегодня была на выставке и видела ее портрет.

* * *

Ольга добралась домой в девятом часу вечера. Прямо в прихожке стянула с себя надоевшее за день платье, сбросила босоножки, с блаженством прошлепала босиком на кухню. Сейчас в душ, а потом бы и спать завалиться — так устала!

Холодильник не порадовал изобилием: все, что было вкусненькое, она засунула с собой девчонкам, остатки доела в выходные дни. Ну что ж, значит, ужин, как и положено, отдадим врагу. Но чашка кофе не помешает.

Закурив, она зацепила ногой соседний стул и с облегчением вытянулась. Вот уж враки, что на двух стульях не усидеть, очень даже и сидится. Так, сейчас покурим, потом кофе, потом звонок маме, потом опять сигарета, а там душ и снова кофе — это бесконечная оттяжка перед обязательным делом всегда раздражала ее, но так было всегда, когда приходилось брать работу домой. Правда, долго раскачиваясь, писала она потом быстро. Двести строк, которыми надо «забить» оставленное место на полосе, — это часа на полтора работы. «Ну же, давай!» — приказала она себе и, тяжело вздохнув, поплелась в ванную.

Телефонный звонок она услышала не сразу. Намылив голову, ругала себя, что не позвонила матери первой. Телефон продолжал настойчиво звонить. Ну уж нет, из ванной она мокрая выскакивать не станет, все в свое время, бурчала Ольга, считая настойчивые гудки. Они слабо прорывались сквозь шум напористого душа, но все равно действовали на нервы.

Мать знает, что раз Ольга не отвечает, значит, ее нет дома. При всей своей настырности Нина Васильевна не стала бы так долго вызванивать.

Да кто ж там такой нетерпеливый? Закутавшись в полотенце, она выскочила в прихожую.

Конечно, это не мама, та с ходу, даже не поздоровавшись, обычно сразу начинает выговаривать Ольге, причин для этого находилось великое множество.

В трубке кто-то молча дышал.

— Да говорите же, наконец! — прикрикнула Ольга.

Раздались отбойные гудки.

— Паразиты чертовы! — бросила она трубку. Но не успела натянуть халат, как телефон настойчиво зазвонил снова.

— Слушаю вас!

— Это хорошо, — раздался мужской голос. — А еще лучше, если не только слушать будешь, но и слушаться.

— Кто это?

— Дед Пихто. Не клади трубку! Так вот, слушай внимательно и запомни: если будешь лезть не в свои дела, сильно пожалеешь.

— Да кто ты такой, чтобы мне угрожать?

— Хочешь познакомиться? Не советую. Девчонки твои в Поповке отдыхают, да? Может, передать им привет?

Ольга не успела сказать ни слова — трубку на том конце положили.

— Да что ж это такое! — проговорила она вслух. В трубке, которую она все еще держала в руке, раздавались частые гудки.

Она осторожно положила ее на место и, чувствуя слабость в ногах, присела на пуфик. Внутри все дрожало.

Что значит — передать привет? Неужели что-то случилось с Аськой и Ленкой? Господи, только не это!

Она быстро расчесала мокрые волосы, стала судорожно одеваться.

— Да что ж это такое! — снова вскрикнула она. В какие такие дела она лезет и при чем тут девчонки?

Что-то надо делать немедленно, но что? Надо ехать в Поповку! Но у Вити, редакционного шофера, нет дома телефона. Позвонить его соседям? Вряд ли он уже добрался домой. Полчаса не прошло, как расстались, наверное, Витя еще в гараже.

Ольга застонала, с силой растирая виски. Ей и раньше угрожали — и по телефону, и в анонимных письмах, но домой звонили впервые. Знали, чем можно испугать ее. Так страшно — до тошноты — ей никогда не было.

Она придвинула к себе телефон. Но домашний номер Смеляковых, по которому звонила так часто, что разбуди ночью и спроси — ответит, как автомат, сейчас провалился в памяти.

«Так, спокойно!» — приказала она себе. Достала записную книжку, да вот же он! Палец дважды соскочил с диска. Повторяя про себя каждую цифру, она медленно набрала номер — занято! Лариска, небось, висит на телефоне.

Это может быть долго. Ларка, которая увела у нее Шурика, второго мужа, может часами трепаться по телефону. По вечерам Лариса Ивановна Смелякова любила неспешно и доверительно, пока после вечернего купания сладко посапывал трехмесячный Илюшка, общаться со своими многочисленными знакомыми.

Наконец в трубке раздался высокий голос Ларисы.

— Лар, привет, это Оля. Дай мне Шурика.

— Слушай, я как раз хотела у тебя спросить…

— Лариса, голубушка, потом! Шурик нужен мне очень срочно!

Смеляков выслушал ее внимательно, изредка перебивая наводящими вопросами.

— Можно позвонить участковому Поповки, — размышлял он, и это неспешное раздумывание, как ни странно, действовало на Ольгу успокаивающе. — Он съездит в лагерь и перезвонит нам.

— Нет, Шурик. Я тут с ума сойду за это время. И даже если там все в порядке, я все равно места себе не найду, пока Аська с Ленкой не будут рядом.

— Ты права. Девчонок в любом случае надо забирать. Вот, черт, как на грех, мой «жигуль» в ремонте, но ты не переживай, сейчас что-нибудь придумаем. Давай сделаем так: я позвоню в дежурку и на машине подъеду к тебе. Ты не психуй, жди, из квартиры не выскакивай.

Она даже не успела поблагодарить его. Двадцать минут, пока Смеляков искал машину и добирался к ней, она так и просидела на пуфике в темном коридоре, крепко стиснув руки. Не было сил набрать номер матери, да и боялась, что волнение не удастся скрыть, а мать потом уж точно не заснет и будет дергать ее каждые полчаса.

Только бы ничего не случилось с девчонками!.. Эта мысль обжигала, перехватывала дыхание.

В детский лагерь, который находился в получасе езды от города, они приехали почти в одиннадцать. Детвора, конечно, уже давно спала, но воспитатели и начальник лагеря были на ногах. Все как один уверяли, что никто за эти два дня не интересовался сестрами Аристовыми, не спрашивал о них.

Ольга по просьбе начальника лагеря написала заявление. Аську и Леночку разбудили. Со сна племяшки были заторможенно-медлительными, но тетке обрадовались и домой уехать были не прочь, видимо, еще не успели обзавестись друзьями-подружками.

В машине, привалившись к Ольге с двух сторон, они всю дорогу сладко посапывали, и от этого в душе Ольги тренькало что-то радостное, умилительно-нежное до слез, которые она и не думала вытирать, боясь потревожить малышек. Потихоньку страх и напряжение отпускали ее.

Шурик помог поднять племянниц в квартиру, их тут же уложили в постель. Завтра, сказал он, надо написать заявление в милицию, а сегодня отключить телефон и спать. Ольга согласно кивала.

Проводив Смелякова, она позвонила матери, попросила, чтобы к восьми утра Нина Васильевна приехала к ней. «Так надо, мама, — прервала она начавшийся монолог. — Ничего не случилось, ты мне завтра нужна».

Олега, отца Аськи и Лены, она пока теребить не станет, но если ситуация осложнится, придется звонить брату. Хорошо, что их судно сейчас на ремонте в Пирее, в порту неподалеку от Афин. Пусть принимает решение, как быть.

Что касается ее самой, она ни минуты не сомневалась в том, что, поддавшись на угрозы, ничуть не обезопасит себя. Кто бы ни были те, кто пытался ее запугать, в этом они просчитались. Она уже знала, что сделает в первую очередь. Сейчас она обзвонит друзей из самых популярных российских изданий — информация о том, что главному редактору городской газеты угрожают, наверняка появится уже в среду — журналисты не отказывают друг другу в выручке. Так было всегда, а после того, как в Калмыкии после многочисленных угроз была зверски убита редактор газеты Лариса Юдина, это стало негласным законом в их профессиональной среде — трубить во все колокола, если кому-то понадобились поддержка и защита.

Завтра утром она свяжется и с местными газетами, даст интервью для двух телекомпаний.

О выставке она не будет писать двести строк, придется ужаться до обычной информации. Часть газетной площади будет занята в номере на среду под редакторскую колонку. Ольга Аристова, главный редактор, расскажет о сегодняшнем телефонном звонке, о своей боли, переживаниях, страхе за судьбу маленьких девочек, фотографию которых она обязательно опубликует, вот эту, что висит над ее письменным столом, где девчонки так весело смеются. Пусть тысячи людей знают о случившемся, пусть запомнят веселые мордашки Аськи и Леночки.

Еще она обязательно напишет о том, что журналиста Аристову пытаются взять на испуг те, кто (убил Андрея Шерсткова и Марию Одинцову. И, без сомнения, те, кто был заинтересован в их гибели.

* * *

За десять минут до назначенной с Люсьен встречи Анна подъехала к гостинице. Машин на стоянке было немного. Она поставила «жигуленка» так, чтобы из окошка просматривался ярко освещенный вход в «Центральную». Достав из сумки мобильный телефон, позвонила в номер, где остановилась Люсьен. В трубке долго звучали длинные гудки. Это не насторожило Анну. Наверняка затянулся ужин, да и путь из Осторжевки, где бьет святой источник, неблизкий. Больше часа надо ехать, чтобы возвратиться оттуда в город.

Она выключила свет в салоне и, откинув голову, расслабилась в кресле. От рук все еще исходил запах шерсти Демона. Завтра она отмоет свою собаку, накормит ее досыта.

Одинцов… При упоминании о погибшей жене он замкнулся. Молчал, пока запирал дом и калитку. Не сказал ни слова и когда шли по Монастырской.

Не задавала вопросов и Анна. Ведь и она не открылась Александру — слишком мало они знают друг друга.

Спустились узкой улочкой к реке, Демон, освободившись от поводка, умчался далеко вперед, к густому кустарнику. Одинцов достал пачку сигарет, протянул Анне, она покачала головой: «Буду курить свои, от других кашель потом бьет такой, что не продохнуть. Все хочу бросить, но не получается. Наверное, не слишком пока хочу».

— Ты когда-нибудь пробовала наркотики? — неожиданно спросил он.

— Смотря что ты имеешь в виду. Какие-то сильнодействующие уколы, от которых я спала беспробудно, мне кололи много, когда после того, как случилось несчастье с нашей семьей, меня везли отсюда в Москву. Потом ведь девять операций — это тоже не шутка. Но так, чтобы что-то глотать, нюхать или вкалывать в себя для кайфа — нет, не пробовала никогда. Очень боюсь этой гадости.

— Девять операций? — удивился он. — Что же это с тобой такое стряслось?

— Ничего хорошего. — У Анны не было никакого желания удовлетворить профессиональный интерес военного хирурга. Пусть думает, что она и в самом деле попала в аварию. — Давай не будем об этом. А почему ты спросил о наркотиках?

— Ты повторила фразу, которую слово в слово сказала Мария в нашу последнюю встречу. Я тогда ненадолго приехал в Москву, чтобы увидеться с ней перед командировкой. И сразу понял, что она принимает наркотики. Маша не отрицала, но была уверена, что малые дозы не повредят ей и в любой момент она прекратит это дело. Она уверяла всех, и в первую очередь себя, что должна быть в легком кайфе, чтобы сниматься без напряжения. Тогда, мол, ей по фигу все эти откровенно-оценивающие взгляды мужиков, которых всегда полным-полно на площадке. Ей явно не хотелось признаться, что без легкого кайфа становилось все труднее даже в те дни, когда съемок не намечалось. А когда я прямо сказал об этом, она даже не смутилась. «Ты, как всегда, прав, мой полковник. Надо бросать! Но не получается. Наверное, не слишком пока хочу». Одинцов щелчком отбросил окурок в песок.

— Надо было тогда же срочно увозить ее из Москвы, вырвать из той среды. Но родных у Машки — только я да старший брат Вадим, и оба мы военврачи, и у обоих на руках предписание срочно прибыть на Северный Кавказ. Ну не в армию же брать Машку! Хотя в принципе это можно было бы устроить. Но, во-первых, это опасно — война все ж! А во-вторых — и это самое главное, — к тому времени портреты Машки пачками были у всех солдат! И она дала нам слово, что бросит колоться.

Одинцов ненадолго замолчал. Анна не задавала вопросов, молча шла рядом, понимая, что ее неожиданному знакомому давно требовалось выговориться хоть кому-то.

— Виделись мы, — продолжил он, — в последний раз прошлым летом. А в сентябре она уехала сюда с Шерстковым. Съемки, как я узнал в редакции, закончились в конце осени, негативы Шерстков отвез в Москву еще до нового года. Думаю, здесь Машку держало то, что она в любой момент беспрепятственно получала наркотики. Не исключаю варианта, что Шерстков гонорар ей не выплатил, а рассчитывался с ней только наркотиками. Где-то же он доставал их! Может, из-за наркотиков и задушили его? Сам он, кстати, их не употреблял. Скармливал эту гадость Машке.

— А откуда ты все это знаешь?

— Разговаривал со многими. Машка не была любовницей Шерсткова. Ему просто жаль было расставаться с долларами. Он обещал ей за съемки пять тысяч — треть из того, что получил в редакции. Наверное, наркотики доставались ему легко и платил он за них недорого. А может, и вовсе не платил. Он мог быть посредником в каких-нибудь делах, ведь в домах многих чиновников, в том числе и губернаторском, считался своим человеком.

— Саша, я понимаю, что тебе неприятно говорить об этом. Но, может быть, Мария привлекала Шерсткова своей сексуальностью — она ведь была изумительно хороша! Она была его любимой моделью и, вполне возможно, стала любимой женщиной…

Одинцов скептически хмыкнул:

— Маша часто меняла партнеров, но постоянных любовников у нее не было никогда. Если бы можно было прожить без секса, Машка была бы счастлива: сексуальность у нее была чисто внешняя, точнее сказать, актерская. На самом деле в постели Машенька была никакой, секс не доставлял ей удовольствия, она даже обращалась к сексопатологам. Конечно, она переживала эту свою ущербность, может, оттого и появилась у нее потребность казаться этакой секс-бомбой. На ночку-две ее мог уговорить каждый. Она легко шла на контакт, потому что каждый раз надеялась, что новый любовник разбудит ее как женщину. Но этого не случилось ни разу!

Анна молча слушала Одинцова. Конечно, ему удобнее, думала она, считать, что Маша не была любовницей Шерсткова. Но вдруг именно фотограф и стал для нее тем мужчиной, с кем она почувствовала страсть и высшее наслаждение?

Одинцов словно угадал ее мысли:

— Я бы, честное слово, понял ее, если бы она наконец нашла своего мужика. Но это не был Шерстков! Маша жила от него отдельно. Она, как мне сказала ее знакомая, ненавидела Шерсткова. И в то же время была зависима от него в такой степени, что одержимо разыскивала его по городу, когда он несколько дней не появлялся у нее. Ему нравилось мучить ее, он оставлял ей две-три дозы, не больше, а потом снисходил до следующей пайки. Да, да, именно пайки! Она была здесь словно в тюрьме, словно его пленница! И наверняка он использовал ее в каких-то грязных целях.

Одинцов опять закурил.

— На письма мои и Вадима Маша не отвечала. Пару раз мы сопровождали раненых до Ставрополя, пытались дозвониться в Москву — никто толком не мог объяснить, где Мария и что с ней. Я демобилизовался первым, Вадим должен был вслед за мной, наверное, сейчас уже дома. — Он вздохнул. — Послезавтра, в среду, будет сорок дней, как Маши нет. Пойду на кладбище, закажу службу в церкви. Машка при всей ее распутности была верующей, очень боялась умереть без покаяния.

— И тебе, Саша, не хочется узнать, кто зверски расправился с ней, что искали в доме? Не хочется отомстить за жену?

Одинцов свистом подозвал Демона, ловко застегнул на нем ошейник. Он не отвел взгляда от Анны, в его глазах она не заметила смущения или неловкости, когда он легко ответил:

— Нет, на роль мстителя я не гожусь! Дело не в том, хочу или не хочу лично я мести. Но убежден, Аня, что каждый получает в жизни то, что заслуживает. Маша знала, что ходит по лезвию бритвы. Я даже думаю, что если бы она могла каким-то образом предположить, увидеть, предугадать, какой ужас предстоит ей пережить перед смертью, даже тогда она не сумела бы бросить наркотики. Слишком завязла.

Они уже вышли к автобусной остановке.

— Кто ее убил и зачем — пусть выясняет милиция. Я еще раз тебе говорю: каждый в этой жизни получает по заслугам.

— Ты что же, действительно убежден, — изумилась Анна, — что безнаказанным ничто и никто не остается?

Она спрашивала это, стоя уже на ступеньках автобуса.

…Анна глянула на часы. Без двадцати двенадцать. Наконец-то! Из остановившегося перед входом в гостиницу серебристого «Мерседеса» вышли Люсьен, переводчик Серж и пожилой мужчина, который о чем-то еще минут пять рассказывал Люсьен, и та, слушая перевод, громко смеялась.

Направляясь с Сержем в гостиницу, Люсьен даже не посмотрела на вереницу припаркованных неподалеку машин. Через пять минут Анна набрала номер ее апартаментов.

Люсьен взяла трубку сразу же.

— Спускайся. Если вдруг встретишь Сержа, держись так, чтобы все вопросы застряли у него на языке. Машина на стоянке третья справа. Я посигналю фарами. Жду.

НОЧЬ

Ольга отодвинула телефонный аппарат, который притащила из прихожей, на край кухонного стола — он еще понадобится, она ждала звонка из Москвы. Аккуратно, зная свою способность спотыкаться на ровном месте, переступила через длинный шнур, потихоньку забрала из комнаты пачку бумаг. На машинке теперь не постучать, девчонки спят, а собственного компьютера у главного редактора до сих пор нет. С такой зарплатой, как у нее, даже подержанный не купить.

Ольга заметно приободрилась после разговоров с московскими коллегами. Но вот заместителя главного редактора самой популярной и самой многотиражной в стране молодежной газеты она не нашла ни по рабочему, ни по домашнему телефону. Загулял где-то Павел Смоленский.

Писала она быстро, не мучаясь поиском нужных слов, — все, о чем болела душа, ровные строки, написанные крупным почерком, передавали точно и образно. Она уже почти заканчивала материал для редакторской колонки, когда приглушенно звякнул телефон.

— Приветствую, дорогая, — раздался знакомый голос. — Только что прослушал твое сообщение на автоответчике. Что там у тебя стряслось?

…С Павлом Смоленским Ольга училась в университете в одной группе на факультете журналистики, а на пятом курсе вышла за него замуж, несказанно удивив своих столичных сокурсниц.

Паша был не только красив и талантлив, он к тому же был единственным сыном известной детской писательницы и главного редактора толстого театрального журнала.

Попав в их группу на третьем курсе, Павел долгое время оставался чужаком. Популярность отца-драматурга словно двигалась впереди него, о Павле говорили только как о сыне Смоленского. Это его раздражало, хотя и понимал он, что через месяц-другой к нему привыкнут, лучше узнают и забудут о знаменитом папе.

Ольга Аристова театралкой не была, поэтому с Пашей, о котором ей не было известно ничего, кроме того, что он симпатичный новичок, она легко подружилась. Она вообще очень легко сходилась с людьми.

Смоленскому надо было досдать четыре спецпредмета, и она охотно вызвалась помочь. Он пригласил ее на выходные на дачу, чтобы без помех позаниматься. Она легко согласилась, почему и нет?

Двухэтажный особняк, который Смоленский-старший делил с известным военным писателем, стоял в окружении огромных сосен и пожухшей за сентябрь травы. Ольга спокойно поздоровалась с драматургом, сделала комплимент Раисе Ивановне — ей очень понравилась цветочная клумба, дело рук и умения писательницы.

Павла поразило, что Ольга за два дня ни разу не завела речь о его родителях, совсем не пыталась понравиться им. Однако — понравилась.

Но, оказывается, Раиса Ивановна благоволила к Ольге только во время занятий с ее сыном. Как только Павел в середине пятого курса объявил, что женится на ней, потому что любит и не хочет, чтобы она уехала по распределению в какую-нибудь Тмутаракань, Раиса Ивановна резко изменила отношение к будущей невестке: просто перестала ее замечать.

Это продолжалось и после свадьбы, очень скромной и малочисленной. Раиса Ивановна была холодно-вежлива, общалась только с сыном. Она была уверена, что пронырливая провинциалка окрутила Павла с одной целью — заполучить московскую прописку и право на жилье. И чтобы оградить себя от переживаний, неминуемых в ближайшем будущем (в этом Смоленская была уверена!), чтобы избежать унизительного размена их огромной квартиры на Кутузовском проспекте, она купила сыну однокомнатную в доме, где располагалась редакция отцовского журнала. И ни разу не побывала там, пока Павел был женат на Ольге.

Это было недолгое замужество. Перед самой защитой диплома Ольга забеременела. Она мчалась с этой вестью домой, не чуя под собой ног, — летела! Павла дома не оказалось. Нетерпение ее было столь велико, что она отправилась к свекру, в его редакционный кабинет — надо было только спуститься с девятого этажа на первый. Там ее восторженная новость наткнулась на холодные глаза детской писательницы и растерянность собственного мужа. Свекор, сославшись на дела, дипломатично скрылся за дверью кабинета.

— Ребенок? — изумилась Смоленская. — С ума сошла! Вам обоим надо делать карьеру, думать о будущем. Мы вот только что обсуждали, куда вас пристроить после защиты. Уже задействованы такие лица, такие связи! О каком ребенке может идти речь?

Павел не бросился вслед за ней, когда она, молча выслушав свекровь, вышла из кабинета. Он вернулся домой к вечеру, подсев к ней на диван и прижав к себе, проговорил: «Как ни крути, Оля, мама права. Мы с ней обсудили все варианты. Ты же мечтала работать в «Комсомолке», так вот этот вопрос, считай, уже решенный. Через два-три года ты сумеешь сделать имя в газете, потому что талантлива, потому что это у тебя получится обязательно. А с ребенком этот блестящий шанс будет упущен».

Уговорил. От первой своей беременности Ольга избавилась. Но прямо из больницы поехала не домой, а в высотку университета, к девчонкам в общежитие. На развод подала сама, из квартиры выписалась сразу же, а работать после защиты диплома уехала в родной город. Она не забыла слов старой санитарки: «Дура ты, девка. Не от ребенка надо было избавляться, а от мужа. Коли б любил по-настоящему, сюда б не послал».

Больше с тех пор Ольга ни разу не забеременела.

На Павла зла долго не держала. Боготворил он свою матушку, слушался во всем — и это его право. Да и поняла скоро, что вовсе не любовь их связывала, а дружба. Ее, к счастью, удалось сохранить.

Карьеру Павел сделал быстро. Поддержка отца значила много, она как бы подтолкнула его на старте. А дальше дистанцию преодолевал сам. Через десять лет Смоленского-младшего, талантливого журналиста, знала вся страна, а о том, что до перестройки был такой драматург Смоленский, помнили немногие.

Павел больше не женился, что дало Аристовой право при встречах в шутку напоминать о своей исключительной единственности в качестве жены. Пусть даже бывшей.

— Ты все сделала правильно, — сказал он, выслушав внимательно ее рассказ. — Даже не сомневайся, обязательно дадим информацию в ближайший номер. Как дела у меня? Лучше не бывает! Возможно, в конце недели, если не случатся изменения в высоких договоренностях, буду брать интервью у самого президента.

Смоленский спросил, где сейчас Анастасия с Еленой, какие у Ольги планы насчет их летнего отдыха, не в однокомнатной же квартире держать девчонок под замком!

— А что делать? — Голос Ольги зазвенел.

— Прямо завтра сажать их с Ниной Васильевной в поезд. Дом в Переделкине пустой, родители все лето проведут у своих американских друзей во Флориде. Я встречу. Если крепкий сибирский мужичок свободен, пусть сопровождает их, кабинет к его услугам.

Ольга засмеялась: она знала, что Павлу нравятся ее бывшие мужья, в том числе и третий, писатель Илья Коновалов. Правда, Смоленский был еще не в курсе, что и Илья с недавнего времени тоже заимел приставку «экс».

* * *

— Какой ужас, Санек! Пока тебя не было, я места не находила! Так страшно! Она хоть догадывается, почему ей угрожают? Это наверняка связано с убийством Шерсткова. Может, Ольге удалось что раскопать, что-то узнать?

Смеляков смахнул со стола крошки печенья, аккуратно вымыл большую кружку, из которой любил пить чай. Обсуждать с Ларисой события сегодняшнего вечера не хотелось, он устал и не был расположен к разговору. Но, зная жену, понимал, что парой фраз не отделаться.

— Да что она может раскопать? А если и так, вряд ли кому успела хвост прищемить. И потом, это не обязательно связано с убийством Андрея и Одинцовой. Поди знай, какое осиное гнездо она разворотила ненароком.

— Да уж осиное… Змеиное! Случись, не дай бог, со мной такое, да я просто умру от разрыва сердца.

Смеляков обнял жену. Да, не дай бог. Только представить, что в опасности могут оказаться их двухлетняя Иринка и грудничок Илья, жар ошпаривал грудь и сердце колотилось так, что перехватывалось дыхание.

— Ты бы меньше обо всем этом думала, — он поцеловал жену в макушку. — А то, гляди, молоко пропадет. Все у Ольги будет нормально.

Из комнаты донеслось характерное покряхтывание: Илюшка просыпался точно по часам, ровно в полночь у него последнее кормление. Лариса высвободилась из объятий мужа, показала на мокрое пятно на груди — побежало молочко, тоже торопится. Александр наклонился, звучно поцеловал потемневший кружок на халате — Илюшкой пахнет!

Не было ничего для Смелякова дороже детей. Вот о таком доме — с любящей женой и кучей малышей — он мечтал с самого детства. В семь лет, накануне долгожданного похода в первый класс, у Шурика Смелякова не стало матери, умерла Ксения Валентиновна от перитонита. Неделю мучили ее боли в боку, она думала, что это печень расшалилась, но оттягивала визит к врачу — очень хотелось увидеть, как сын пойдет в первый класс. Отвела нарядного Шурика за ручку, порадовалась, хоть и морщилась от нестерпимой боли, какой у нее сынишка самостоятельный, ничуть не растерялся в многоголосой толпе. А через три часа, когда первоклашек отпустили домой, Сашеньку встретила зареванная бабушка.

Маму спасти не удалось. Отца Александр не знал никогда. В семь лет оказался сиротой. А еще через год, когда не стало и бабушки, был определен в детский дом.

Ольга Аристова вернулась в родной город с престижным дипломом МГУ, когда Александр уже год отработал на местном телевидении. Ольга, с ее замечательной способностью завязывать знакомства, Смелякова очаровала сразу. С ней было интересно, легко и не хотелось расставаться. Смеляков знал, что Ольга недавно развелась. И очень хорошо понимал ее: нельзя, в этом он был убежден, не хотеть ребенка от любимого человека.

Александр мечтал, чтобы именно Ольга, и никто другой, родила ему кучу детей. Об этом он ей сказал сразу же после их первой близости. И настоял, чтобы они немедленно расписались. Ольга всем говорила на свадьбе, что согласилась выйти за Смелякова по одной только причине: он круглый сирота! И это счастье, что она приобрела мужа без такого весомого довеска, как свекровь.

Через полтора года, когда они узнали, что Ольга никогда не сможет родить ребенка, Смеляков не стал любить жену меньше. Но что-то надломилось в нем. Как раньше, он уже не спешил с работы домой, если образовывался нечаянный междусобойчик, охотно принимал участие в складчине, допоздна обсуждал с коллегами внутриредакционные проблемы, шутил, говорил комплименты местным теледивам. И не очень переживал, когда пару раз изменил жене с ее подругой Ларисой Мориной. Тогда по местному телеканалу прокрутили фильм «Мимино» и все как один взывали к Мориной с нарочитым грузинским акцентом: «Ха-ачу Ларысу Ивановну!» Он тоже, провожая ее домой, шутливо прорычал: «Ха-ачу!»

Переживать Александр стал через два месяца, когда Лариса сообщила ему, что забеременела. Он любил Ольгу и знал, что без нее ему будет плохо. Но уже любил и то маленькое существо, которое все активнее давало о себе знать в чреве другой женщины.

Ольга побледнела, когда он рассказал ей о беременности Ларисы. Закурила, сигарета мелко дрожала в ее пальцах.

— Давай, Шурик, не мучить друг друга, лучше все решить сразу. Своих детей у меня не будет. Даже если мы усыновим, как хотели, ребенка, он все равно останется чужим для тебя, ты все равно втайне, скрывая это от меня и от всех, будешь мечтать о своем. А я, зная об этом, вечно буду чувствовать себя ущербной. Лариска, конечно, подружка-стерва, но матерью будет прекрасной. У них в семье пятеро детей было, она тебе не меньше родит. И давай обойдемся без лишних разговоров на эту тему, долгих расставаний, не нужных теперь никому раскаяний и так далее.

Когда вечером он вернулся с работы, Ольга уже уложила его вещи и попросила уйти немедленно.

— Мне тоже, Шурик, нелегко. Но давай расстанемся сразу, чтобы сохранить все то хорошее, что было меж нами. Если ты останешься, я тебя возненавижу. Я тебя просто убью.

Он бросился к ней, она резко вытянула, как огородилась, вперед руку:

— Все, все! Все, Шурик! Ты очень хороший человек. Я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо. — Вытерла слезы, улыбнулась. — Только попробуй не быть счастливым!

Вот он и пробует. Едва выкормив Ирочку грудью, Лариса тут же забеременела вновь. Матерью она, как и говорила Ольга, стала замечательной.

И жена хорошая — внимательная, нежная, готовит вкусно, дом в чистоте идеальной. И внешне Ларка выглядит хорошо, подряд две беременности совершенно не испортили ее. Наоборот, она расцвела, налилась женской прелестью, будто лампочка внутри нее зажглась, высветив по-новому глубину глаз, пухлость губ, матовость кожи.

Смеляков привык к ней и полюбил — он не мог не любить мать своих детей. Но не разлюбил и Ольгу. Скучал по ней. Иногда так сильно, что просыпался в ночи и долго ворочался, не в силах уснуть. И даже когда Ольга сошлась с Коноваловым, крестным отцом Илюшки, и стала часто забегать к ним, тревожные сны, наполненные запахом ее волос, мучили все так же остро.

В кухню возвратилась Лариса.

— Отвалился сразу, как пиявка. Дрыхнет вовсю и губами шлепает. Такой смешной! Пора и тебе, Санек, бай-бай, — она громко зевнула, — первый час уже.

Он долго не мог заснуть. Вспоминал, как Ольга, когда они ехали в Поповку, дословно, пытаясь передать даже интонацию, несколько раз пересказывала ему телефонный разговор. Какой же змеиный клубок она разворошила?

Он не хотел себе признаться, но, похоже, догадывался какой. Не надо было рассказывать сегодня Ольге о том, что в камере повесился Леонид Ляхов. Может быть, она кому-то проговорилась об этом и, как всегда, высказала кучу предположений, одно из которых попало в точку?

Убийца Шерсткова Леонид Ляхов написал предсмертную записку в ночь на сороковой день смерти Андрея. Он просил прощения у всех и у бога за совершенный поступок, писал, что Андрей приходит к нему каждую ночь с вопросом «Зачем ты убил меня?» и нет больше сил выносить такую муку.

Почерк был его, Ляхова. Но кто ж так сильно избил его перед смертью, словно заставлял сделать то, что очень Ляхову не хотелось?

На шее его обнаружены две полосы. Или Ляхов вешался дважды и первый раз каким-то чудом успел разжать затянувшуюся намертво петлю, или, что скорее всего, его задушили, а потом подвесили к решетке окна.

Из двадцати с лишним человек, бывших в ту ночь в камере, все как один крепко спали — никто ничего не видел и не слышал.

Смеляков поправил подушку. Не спалось. Генерал сегодня вернулся из областной администрации явно не в духе. Это Александр почувствовал, как только вошел в кабинет Сергеева.

Начальник областного УВД чертил остро отточенным карандашом в блокноте, долго молчал, не отрывая глаз от густой ретуши, покрывшей лист почти до конца.

— Значит, так, — наконец загудел генеральский бас, — завтра на 12 часов дня собирай пресс-конференцию. Доложишь своим друзьям-журналистам, что дело об убийстве Шерсткова Андрея Васильевича мы закрываем. Убийца был оперативно арестован. В совершенном преступлении сознался. Ляхов Леонид Григорьевич, по профессии фотограф, убийство совершил, не совладав с завистью к своему удачливому коллеге. Раскаялся. Решил наказать себя лично через повешение. Ксерокопию предсмертной записки можешь раздать.

Сергеев поднял глаза, взгляд из-под набухших век был тяжелым.

— Выполняй. Больше не задерживаю.

Александр был у двери, когда генеральский бас заставил его остановиться.

— Ты, Саша, в однокомнатной квартире живешь? Губернатор обещал выделить для управления пять квартир в доме на Лесной.

В глазах обернувшегося Смелякова, по-видимому, было такое изумление, что генерал, на лице которого вдруг выступили красные пятна, хотел что-то добавить, но подавился кашлем и нетерпеливо махнул рукой — иди, мол.

…Александр осторожно натянул на плечи жены легкое одеяло: июньские ночи прохладные. Надо спать — завтра тяжелый день.

* * *

Люсьен щебетала без умолку. Слушая ее, Анна листала со вкусом изданный художественный альбом с фотографиями Андрея Шерсткова. Его подарили Люсьен после сегодняшнего посещения святого источника. Это был, видимо, один из первых альбомов фотомастера. Больше ста прекрасно выполненных работ запечатлели не только красоты Осторжевки. Здесь были фотографии кафедрального собора и множества церквей, крестного хода; выделялись снимки с верующими во время богослужения. Несколько фотоснимков зафиксировали встречу православных с патриархом.

— О, Анна, — Люсьен выключила фен, распушила рукой еще чуть влажные после душа густые волосы, — там действительно святое место. Мне рассказывали, сколько людей оставили там свои болезни. Ты не поверишь, но в один специальный зимний день, когда мороз двадцать градусов — и больше бывает! — люди купаются там. Прямо среди льда! И никто, ни один человек не заболел! Мы специально подождали время, когда звонят колокола, — это незабываемо. Я пожалела, что ты не увидела и не услышала всю эту прелесть.

Анна закрыла альбом. Люсьен теперь рассказывала, чем кормили ее в обед и на ужин, она так красочно расписывала, какой ее угощали рыбой и как необыкновенно вкусно было приготовлено мясо с грибами, какой аппетитный молочный поросенок украшал стол и что за чудо были маленькие пирожки с печенью и тушеной капустой, что у Анны проснулся зверский аппетит. Она увлекла полную впечатлений Люсьен на кухню, бросила в микроволновку увесистый кусок ветчины, добавила пару взбитых яиц, нашла банку с маринованными грибами и, с жадностью поедая все это, прерывала болтовню Люсьен наводящими вопросами.

Люсьен отлично справилась со всем, что ей предстояло сегодня сделать. На фабрике она слушала и смотрела, не задавая вопросов. Все, что надо по делу, Анна уточнит завтра сама. Остальная программа не требовала от Люсьен больших усилий. Люди, которые ее окружали весь день, были внимательны, предупредительны и понравились все без исключения. А директор фабрики просто очаровал.

— Он такой веселый, так смешил меня! — Анна поняла, что это был тот мужчина, с которым Люсьен час назад простилась около гостиницы. — Жаль, я не запомнила, надо спросить у Сержа про те анекдоты, которые он рассказывал, этот Георгий. Ты запомни, Анна, я звала его мсье Жорж.

Люсьен сидела напротив и с улыбкой смотрела, как Анна ест.

— Бедненькая, ты такая голодная! А у тебя как прошел день — все хорошо?

Анна кивнула. Пока заваривался чай, она рассказала о Демоне. У Люсьен глаза наполнились слезами.

— О, Анна! Какая чудесная история! Разреши мне использовать ее в романе. Ты действительно заберешь собаку во Францию? Замечательно! А с теми негодяями, кто так обидел тебя, ты уже встретилась? Я так волнуюсь за тебя!

«Завтра утром, — думала Анна, — Люсьен будет отдыхать в этом доме. В гостиницу она отвезет ее часам к двум, после того как сама побывает на приеме у губернатора. Надо уговорить Минеева и обязательно его первого заместителя принять приглашение на ужин. Что-то такое надо придумать, чтобы Ращинский непременно был вечером в ресторане отеля».

— Анна, послушай, Жорж спросил меня, почему это Анна Морель выбрала именно этот город. Может быть, Анна Морель имеет какие-то связи с Россией и с этими местами?

— Какой Жорж? — Анна отвлеклась от размышлений.

— Да ты меня не слушаешь! Я тебе уже говорила, это директор фабрики.

— А, ну да! И что ты ответила?

— Я сказала, что лично Анна никаких связей не имеет, а вот старая мадам Морель, которая умерла сто пятьдесят лет назад, молодость провела в России и была гувернанткой у какого-то князя, жившего в этих местах. Во Францию мадам вернулась слегка пополневшая, удачно вышла замуж, а вскоре, то есть совсем скоро, родила прелестного сынишку. Это был прапрадедушка Клода Мореля, недавно скончавшегося мужа Анны. Клод до конца дней своих был уверен, что в его венах течет русская княжеская кровь. Вот почему мадам Морель здесь. Она будет счастлива, если в память о любимом муже ей удастся организовать совместное дело, которое прославит этот город. Я ничего не перепутала?

— Ты, Люсьен, молодец. Уже поздно, давай пойдем наверх, посмотрим, что мы наденем завтра, и обсудим наши планы.

* * *

У Люсьен Абеляр, чьим недавно опубликованным любовно-историческим романом зачитывалась вся женская половина Франции, был исключительный, совершенный вкус. За что бы Люсьен ни бралась, все сделанное ею получало оценку «экстра-класс».

За это и за прелестное очарование полюбил ее Клод Морель. Люсьен имела над ним неограниченную власть. Клод был ее пажом, слугой, доверенным лицом и — очень короткое время — страстным любовником. Он боготворил Люсьен и прощал ей все измены: мужскую любовь Люсьен узнала подростком. Сердце его было разбито — именно таким высоким слогом писал он ей отчаянные письма, — когда Люсьен нашла себе покровителя и уехала с богатым промышленником в Америку. Это спасло Клода от безумных поступков. И от безвестности. Через восемь лет, когда Люсьен Абеляр вернулась в Марсель, она с удивлением узнала, что маленький Клод за эти годы стал совладельцем чуть ли не лучшей в Париже косметической клиники. И не только! Мсье Мореля, несмотря на его молодость, все чаще называли чародеем, кудесником, у него был выдающийся талант хирурга, руки которого были счастливы пожать самые известные красавицы, мечтающие сохранить как можно дольше свою женскую прелесть, и совсем некрасавицы, уверенные, что только доктор Морель способен превратить их из гадкого утенка в прекрасного лебедя.

— Это действительно так, мой дорогой? — уже в который раз спрашивала Люсьен, когда Клод не без гордости показывал ей клинику. Теперь они сидели в зимнем саду. Люсьен листала альбом, который Клод хранил в сейфе и не показывал никому. На каждой странице — по две фотографии, запечатлевшие пациенток клиники до и после операции. Увиденное привело Люсьен в необычайное воодушевление. И не только увиденное, а еще и уверенность, что Клод, который стал такой знаменитостью, этот милый Клод с его по-прежнему шальными глазами, не забыл — она сразу почувствовала это — свою первую любовь.

За восемь лет Люсьен расцвела и стала настоящей красавицей. В услугах доктора Мореля в ближайшие десять-пятнадцать лет у нее не будет никакой нужды, но ей нравилось, ее возбуждало это милое кокетство с Клодом и его обещание, что и в сорок лет, и в пятьдесят она будет так же хороша, как сегодня: Клод имеет власть над женским возрастом.

Она только начала делиться с ним планами, которые в тот момент чрезвычайно занимали ее, — «О, Клод, я решила писать новый роман!» — когда дверь в зимний сад открылась. Девушка, показавшаяся на пороге, остановилась в растерянности. Увидев Люсьен, она резко опустила голову. У нее было странное лицо. Припухлость вокруг носа так подпирала глаза, что они казались узкими щелочками, и вообще, лицо вошедшей неприятно напомнило Люсьен морду бультерьера, этих собак она терпеть не могла.

— Простите, — проговорила девушка. — Я думала, что здесь никого нет.

Она повернулась и прикрыла за собой дверь.

— Это твоя клиентка? — уточнила Люсьен. — Иностранка?

— Да, — кивнул Клод. — Русская. Вчера поступила к нам.

— О, Клод, неужели ты сможешь сделать ее красивой?

— У нее тяжелый случай. Девушка была симпатичной, можно даже сказать, хорошенькой. До тех пор, пока не попала в лапы мерзавцев. У нее испорчена грудь, сломаны нос и челюсть, выбиты зубы. Беда еще, что она не сразу попала к нам. Две неудачные операции осложняют работу, нарушена функция лицевых мышц. Для девушки это несчастье, для меня — чрезвычайно интересный случай, придется «лепить» ее заново. Необходимо сделать несколько операций.

Люсьен смотрела недоверчиво:

— И она будет похожа на себя прежнюю?

— Не обязательно. Она может выбрать любое лицо.

— Даже такое, как у меня? Нет, это невозможно!

Клод улыбнулся:

— Пари? Но ведь ты не согласишься, Люсьен? Тебе не нужен двойник.

Может быть, именно в это самое мгновение в голове Люсьен вспыхнула мысль написать роман о двойниках, может, ей просто любопытно было посмотреть на конечный результат работы доктора Мореля и убедиться в достоверности разговоров о его мастерстве. Но — скорее всего — она не поверила в реалистичность этой идеи и потому легко согласилась. В конце концов, даже если у Клода все и получится, ей это не помешает. Во Франции Люсьен давно не была и не собиралась оставаться здесь надолго. Иметь двойника — это так интересно!

* * *

…Анна и Люсьен стояли рядышком напротив большого зеркала. На огромной кровати в беспорядке были разбросаны пиджаки, юбки, брюки, переливающиеся разноцветным шелком блузки. Внизу, на ковре, выставлены коробки с обувью.

— Давай-ка примерь вот это. — В руках Люсьен была длинная юбка из тяжелого бордового шелка, нарядная с вышивкой блузка цвета ранней вишни и темный, под цвет юбки, пиджак.

Анна с тяжелым вздохом сняла прежний наряд и переоделась в новый. Да, это было то, что надо — строго и элегантно. Люсьен подала ей черные лодочки на высоком тонком каблуке, небольшую деловую сумочку. Еще раз оглядела со всех сторон, хлопнула в ладоши:

— Так, теперь давай думать, в чем мы будем вечером. Да-да, я помню, что это должны быть непременно свободные брюки и обувь без каблука.

Когда, наконец, еще один туалет, который они поочередно обе примерили, был отложен в сторону, Анна облегченно выдохнула: «Слава богу!» Всю остальную одежду она аккуратно расправила на плечиках и повесила в шкаф.

Люсьен, разложив обувь по коробкам, расчесывала у зеркала волосы большой массажной щеткой. Пепельный цвет, подумала она, ей определенно идет. Пришлось перекрасить свои светло-каштановые, но теперь их с Анной действительно трудно различить. Обе кареглазые, Анна чуть тоньше и выше — вряд ли кто заметит это. У Люсьен длиннее пальцы, у Анны более совершенная форма ногтей. Не совпадает размер обуви. Ноги у обеих красивые, у Люсьен тоньше лодыжки и бедра гораздо круче.

Она пригладила волосы по плечам. Обернувшись, посмотрела на Анну. Все эти несовпадения — такая ерунда по сравнению с главным: девушка с лицом, напоминающим морду собаки, все же стала мадам-супер!

Так называл ее, Люсьен, единственный человек на свете — умерший год назад от острой лейкемии Клод Морель. Пари, заключенное три с половиной года назад, он выиграл.

* * *

— Анна, я все запомнила, не волнуйся. — Люсьен взбила подушку и нырнула в постель. — Меня, если хочешь знать, завтрашний день совершенно не тревожит. Меня больше волнует тот факт, что по меньшей мере еще трое суток Шарль не услышит моего голоса. Нет, рисковать я не хочу и звонить из России ему в Штаты не буду. А вдруг ему взбредет в голову перепроверить звонок или, скажем, спросить у меня номер телефона, чтобы звонить самому? Если он узнает, что я у русских, — о-о-о! Нет, пусть он думает, что я в Париже сижу в каком-нибудь древнем архиве. Пусть он даже думает, что у меня сумасшедший роман, — все это он поймет. Но узнать, что его жена в России, — это шок! Конечно, я ему все расскажу потом, но, уверяю тебя, он ни за что не поверит. Ни за что!

Люсьен стала мадам Нурье, едва ей исполнилось двадцать. Она все же заставила своего пятидесятилетнего Шарля развестись с прежней женой. Еще четыре года потребовалось ей, чтобы убедить строптивого промышленника, что именно она, Люсьен Абеляр, является для него не меньшим богатством, чем все многочисленные фирмы, заводы, банки, входящие в корпорацию ее теперешнего мужа.

Шарль для нее очень много значил: он показал ей десятки красивейших городов на всех континентах, отшлифовал ее природный вкус, вырастил из марсельской девчонки изысканную женщину. И, как древний Пигмалион, не мог не полюбить всем сердцем свою Доротею.

Вернувшись в Париж, Люсьен встретилась с Клодом как раз в то время, когда по совету мужа решила написать роман о необычной судьбе Пьера Абеляра. Богослов, философ и поэт, живший в конце одиннадцатого — начале двенадцатого веков, разумеется, не имел никакого отношения к марсельским Абелярам. Но почему бы не предположить, что такое могло быть?

Люсьен дотошно изучала старые документы, просиживала долгие часы в архивах и библиотеках и в конце концов уверила всех и себя, что знаменитый француз, о котором соотечественники изрядно подзабыли, является ее прямым родственником. Во всяком случае, никто из тех, кто в действительности были таковыми, не сделал столь много для оживления памяти о нем, как это удалось Люсьен.

В своем романе она не стала делать упор на разгоревшиеся в далекой древности споры, инициатором которых был Пьер Абеляр. Эти споры касались природы так называемых универсалий, в дальнейшем это учение Абеляра было названо концептуализмом. Люсьен не углублялась в его сочинение о схоластической диалектике, но пришла в неописуемый восторг по поводу названия этой работы — «Да и нет». Свой роман она тоже назвала так — «Да и нет». Она не стала утомлять читателя анализом реалистической направленности идей своего героя, но не забыла напомнить о главном тезисе его учения — «понимаю, чтобы верить» — и о том, что это учение девять веков назад вызвало непримиримый протест ортодоксальных церковных кругов.

Учение Пьера Абеляра было осуждено соборами дважды — в 1121 году и за два года до его смерти — в 1140-м. Но все это меркло в сравнении с главной темой романа — трагической историей страстной и глубокой любви Абеляра к Элоизе, которая закончилась уходом обоих в монастырь. Начинающей романистке ничего не надо было придумывать: свои чувства Пьер Абеляр описал в автобиографии «Истории моих бедствий».

Роман сделал Люсьен знаменитой. Издатели мечтали о встрече с ней. Читатели ждали новых произведений. Второго Пьера Абеляра с яркой неповторимой судьбой на примете не было. И тогда Люсьен вспомнила о своем двойнике. Судьба Анны, к тому времени ставшей официальной женой Клода, чрезвычайно интересовала ее.

Она приехала в Париж из далекой Калифорнии, где они обосновались с Шарлем, чтобы проститься с умирающим другом детства и юности. Долг свой она выполнила и гордилась этим. Но в глубине души знала, что не долг заставил ее совершить утомительный перелет через океан. Ей не терпелось познакомиться и подружиться с женой Клода Мореля, Анной.

Сначала встречи их были напряженными: обе испытывали внутреннюю скованность оттого, что так похожи. Анна не стала скрывать от мадам Нурье все, что с ней произошло до приезда во Францию. Ей было больно ворошить воспоминания, но она была так признательна Люсьен за то, что та великодушно разрешила скопировать свою внешность! Это было официальное разрешение, оформленное у нотариуса, которое, безусловно, помогло Анне чувствовать себя спокойно, особенно в пик писательской славы Люсьен Абеляр (роман она выпустила под своим девичьим именем).

И еще она была благодарна, что стала похожей именно на Люсьен. Клод в течение полутора лет изо дня в день занимался с Анной с настойчивой нежностью и любовью, он вдохнул в нее новую жизнь, и Анна почувствовала себя в ней уверенной красавицей.

Такой Клод Морель и полюбил ее. Полгода он добивался, чтобы она поверила в его любовь, — именно к ней, Анне, а не к облику отвергшей его когда-то Люсьен.

Срок, отпущенный на счастье, оказался слишком коротким: через несколько месяцев Клод заболел: лейкемия сожгла его в считаные недели.

В этом году Люсьен вновь оказалась в Париже. Она позвонила Анне в канун Дня святого Валентина и, поскольку ее любимого мужчины рядом не было, а Анна такового вообще лишилась, предложила отметить день влюбленных вдвоем в Версале, в ее любимом ресторане «Трианон Палас».

Они встретились, как старые подруги, общались легко и весело. Знакомый Люсьен метрдотель лично проследил, чтобы дамам было уютно в огромном нарядном зале, и удивленно заметил, что даже не предполагал, что у мадам Нурье есть столь же очаровательная, как и она сама, сестра-близнец.

Анна к тому времени уже точно знала, что через три-четыре месяца поедет в Россию. Уминая с аппетитом главное блюдо сегодняшнего вечера, названное торжественно «дуэтом гребешков в соусе из копченого лосося», она рассказывала Люсьен, как серьезно готовится к этому небезопасному путешествию. Она наняла себе тренера, немолодого уже тибетца. Он обучил ее способам самозащиты, умению владеть собой. Анна научилась за секунду выключать сознание противника всего лишь нажатием на определенные точки его тела. И в случае, если опасность будет угрожать ее жизни, она знала, как умертвить врага.

Люсьен даже не прикоснулась к филе говяжьего сердца, хоть и обожала это блюдо. Она завороженно слушала Анну и восхищалась ее невозмутимостью: взволнованный рассказ не мешал подруге лихо расправиться с устрицами, подогретыми с икрой.

— Ты должна взять меня с собой, — вдруг выпалила она. — Устрой мне гостевую визу или придумай что-нибудь еще, но в Россию мы поедем вместе. Я должна все это увидеть и испытать.

Анна сразу не ответила. Но и думала недолго: а почему бы и нет?

…Предстоит трудный день. Анна повернулась на правый бок, покрутилась в мягкой постели, укладываясь поудобнее. Завтра Люсьен сыграет свою главную роль и сразу же уедет из этого города, а через день — и из страны. Пока она рядом, Анна волнуется. Ей будет намного спокойнее, если она будет уверена, что Люсьен в безопасности.

* * *

Одинцов был недоволен собой: не стоило, наверное, так откровенничать с этой малознакомой Анной. Ему плохо жилось в этом чужом городе. Каждый день он ездил на кладбище, где похоронил Машу. Кладбище было новым. Судя по датам на памятниках, его открыли лет десять назад, но длинные ряды могил успели разрастись на многие километры. Было грустно, что именно в этом глухом месте, удаленном от всего живого — даже деревья и цветы здесь плохо приживались и поэтому кладбище казалось неустроенным и необихоженным, — нашла свой последний приют Мария.

Одинцов усмехнулся, вспомнив, как Анна спросила его, не собирается ли он мстить за жену. Нет, он не Рэмбо какой-нибудь, в одиночку биться не будет. Но если вдруг Вадим захочет испробовать себя в роли неутомимого мстителя, он не станет отговаривать брата Маши, но и напарником ему не будет.

Конечно, Одинцов не считал, что непутевая Маша получила по заслугам, это было бы уж слишком жестоко. У него холодели пальцы, когда он мысленно представлял, что ей, бедняжке, пришлось пережить в свои последние часы. Но совсем еще недавно он видел столько смертей, страданий и мук, столько несправедливой жестокости по отношению к людям, совершенно не заслужившим всего этого, что притупилась и не ошеломляла уже сама острота восприятия смерти, даже такой мучительной, которая постигла Марию.

От Вадима пришла телеграмма. Ее вручила молоденькая девчонка, которую Александр встретил сегодня, возвращаясь в темноте домой. Она терпеливо сидела на лавочке возле калитки. Может быть, прочла телеграмму, в которой был срочный вызов на междугородний разговор на завтрашнее утро, и считала, что должна непременно сегодня передать это сообщение, а может, просто любопытно было глянуть на мужа женщины, чье убийство так потрясло всех в городе и о котором не утихали разговоры.

У входа в дом Одинцов присмотрелся: тайная метка, которую он оставлял на двери перед уходом, в этот раз оказалась на месте. А вот днем, когда вернулся с железнодорожного вокзала, то сразу увидел, что в доме кто-то побывал. Все же не стоило, наверное, брать Демона с собой, но и оставлять пса одного опасно. В конце концов не дом он должен охранять, а его, Одинцова.

Кому-то явно неймется вновь пошарить в доме. Что-то ищут такое, о чем не знала или не захотела сказать своим мучителям Маша.

Не спалось. Он вышел на крыльцо. Закурив сигарету, присел на верхнюю ступеньку. Демон — тут как тут — положил тяжелую голову на колени.

— Ну, что, дружище, нашла тебя твоя хозяйка. Теперь у тебя будет спокойная жизнь.

Собака приподняла голову. В густой черной шерсти блеснули глаза. Вдруг пес встрепенулся и насторожился. Одинцов тоже замер. В ночной тишине лишь стрекотал сверчок.

Ах, вот оно что — Демон издалека почувствовал приближение автомобиля. Мягко, почти неслышно касаясь асфальта, темный «Опель» проехал мимо и через минуту остановился у высокого забора из красного кирпича.

Одинцов вошел в дом, запер замки, глянул на часы: давно пора спать.

…В это же самое время скользнул взглядом по часам и Лева Бессарабов — кто так настойчиво вызванивает его в ночи? Он передал машину охраннику, не спеша прошел в дом. Телефон продолжал звенеть.

— Слушаю!

— Шеф, я звонил раньше, но не отвечал ни домашний, ни мобильный.

— Был в казино.

— А, понятно. — Тот, кто звонил, знал: когда Бессараб играет, по мобильнику его не поймать, казино было единственным местом, где аппарат отключали, — к игре Лева относился серьезно и не любил, когда ему докучали. — Извини, что поздно звоню, но кое-что ты должен знать…

Лева, не снимая пиджака, прошел к холодильнику, достал заледеневшую бутылку пива, открыл ее толстым обручальным кольцом, с жадностью выпил всю до конца. Так, что имеем… Да ни хрена не имеем, кроме восьмисот выигранных в казино долларов. С Ляховым получилось неаккуратно, но это он разберется. Зато концы в воду. В доме и в фотолаборатории Шерсткова уже в пятый раз перетрясли каждую пылинку — пусто.

Он отер рукой губы. Что еще? Одинцов сегодня купил билет, уезжает в среду вечером. Если не удастся с толком пошерудить в доме, придется посылать с ним попутчика.

Лева достал из холодильника вторую бутылку, присел на широкую дубовую скамью — кухня была стилизована под старину, хоть и набита под завязку разными электрическими и электронными штучками.

Что за девчонка была сегодня у Одинцова? Дурак Валерка, недотепа долбаный, надо было сразу проследить за ней! Хотя, может статься, что Одинцов просто заклеил девчонку, все же мужик, баба ему нужна.

А если не случайная это встреча? Вдруг он передаст или уже передал незнакомке то, что находится в доме? Не врал же Андрюха Шерстков Ляхову перед смертью — искать надо там, в этом проклятом доме.

Он отставил пустую бутылку.

Где гарантия, что Одинцов уже не передал находку этой редакторше, Аристовой? Она тоже здесь крутилась недавно. Валера припугнул ее, говорит, тут же помчалась с милицией в Поповку. Пусть не сует нос куда не следует, сучка зеленоглазая!..

С Ращинским надо еще раз поговорить. И круто! Если Николаша считает, что он и в этот раз обведет Леву, как малыша, очень ошибается первый заместитель губернатора. В прошлый раз выскочил Николаша только потому, что должность ему сразу повесили — как звезду на погоны! И в этой должности отработал он свой долг. Но это старые дела. В новых — и расплата по-новому.

Бессарабов уже допивал четвертую бутылку, когда в дверях появилась Ксения, его жена. Во, блин, удивился он, даже и не вспомнил о ней, хотя уже полчаса прошло, как Валера недвусмысленно сообщил о том, что весь вечер домашний телефон молчал, как мертвец.

На Ксении был домашний халат, наброшенный на коротенькую прозрачную ночную рубашку.

— Что, киска, спала? — спросил Лева.

Ксения кивнула. Она прошла рядом, чуть покачнулась, открывая холодильник. Он привлек ее к себе: опять напилась.

Наблюдая, как Ксения жадно пьет фанту, решил: завтра он будет точно знать, пьет Ксюшка дома сама или где-то с кем-то.

Он проводил жену тяжелым взглядом. Подумав, набрал телефонный номер. Ответили сразу.

— Слушай сюда, — сказал Лева. — Завтра с утра на готовке три машины. С мобильниками. Сам проследишь за Ксенией: куда, с кем, где, что. Никому ни слова, доложишь лично мне. Веньку прикрепи к Одинцову. Если далеко куда пойдет, дом перетрясти до ниточки. Собаку, этого лохматого черта, если помешает, пристрелить. Ну и что? На то глушитель есть, а псину в багажник и на свалку. Пусть думает, что сбежал песик. Сереге поручи девку, что у Одинцова нынче околачивалась. И чтобы след в след, он знает как.

Бессараб громко икнул. Четвертая бутылка была явно лишняя.

ВТОРНИК, 20 ИЮНЯ

УТРО

— Господи, помоги мне. Дай, господи, мужества и крепости духа, обессиль врагов моих. Прости, господи, за все, в чем я виновата перед тобою. Не оставь, господи, в своей милости, защити и сохрани!

Анна редко ходила в церковь, из всех молитв помнила только «Отче наш». Она не была прихожанкой ни в одном из храмов и во время службы никак не могла преодолеть в себе состояние внутренней непричастности и чужеродности к привычным правилам церковной жизни. Душа ее была скованна и напряженна в молитвенном многолюдье. Но каким-то неведанным ей чувством Анна знала, что бог любит и оберегает ее и что неважно, где и какими словами она обращается к нему, важно, что идут они от сердца и полны искренней веры.

А может быть, прав Одинцов… На все воля божья, и каждый все равно получит по заслугам?

Она размышляла, не сводя глаз с часовых стрелок, готовых вот-вот вытянуться в безукоризненном шпагате: 6 часов утра, ровно сутки она в этом городе.

Окна дома были плотно прикрыты на ночь, и стоило только распахнуть ставни, как в комнату ворвался неистовый птичий гомон. В прохладной утренней тишине пересвист пичужек был чист и громок, будто соревновались они меж собой, кто дольше и безукоризненнее протянет звонкую трель.

Такое же птичье многоголосье запомнилось Анне, когда они с Клодом незадолго до свадьбы ездили знакомиться с его матушкой. Мадам Николь Морель жила в небольшом загородном доме и выглядела значительно моложе своих лет, хотя никогда не прибегала к пластической хирургии.

У Николь Морель был свой секрет сохранения неувядаемости: побольше сна, поменьше волнений, ежедневное плавание в пруду, а зимой — в бассейне. Раз в год она ложилась в клинику, чтобы очистить организм от шлаков. Ни морщинки на лице, хотя почти шестьдесят! Мадам пользовалась парфюмерией только своей фирмы. У нее было две фабрики, где изготовлялись кремы и лосьоны по старинным рецептам и упаковывались в коробочки с вензелем «ММ».

Сто лет назад две эти буквы обозначали имя Мишель Морель. Так звали прадеда Клода, он первым в роду Морелей освоил профессию парфюмера. Позже делом занимались и руководили им в основном женщины. И потому на семейном совете полвека назад или чуть больше было принято решение об изменении товарного знака. С тех пор многие француженки, отдававшие предпочтение кремам «ММ», знали, что эта аббревиатура расшифровывается теперь как «Мадам Морель».

Марка была особенно знаменита в послевоенные годы — продукция шла нарасхват. Но сейчас, когда быстро зарождались и столь же быстро завоевывали популярность десятки новых парфюмерных фирм, дела на фабриках Николь шли далеко не блестяще.

— Мне надоел этот бизнес, — сказала она как-то сыну. — Я надеялась, что со временем ты приберешь его к рукам. Однако у тебя свое дело. И я нашла покупателя, готового заплатить хорошие деньги. Кстати, знаешь, как он хочет, чтобы расшифровывалось «ММ»? «Мадам и Мсье». Наверное, в этом есть резон, парфюм сейчас у мужчин пользуется не меньшим спросом. Но мне жаль, что больше не будет «Мадам Морель».

Через два месяца Анна, дотошно изучив положение дел на фабриках, выкупила фирму у своей будущей свекрови. Название осталось прежним. Оно устраивало новую владелицу, потому что вскоре ее так же, как и Николь, стали называть мадам Морель.

То, как стало развиваться ее предприятие, подтвердило: Анна получила хорошие знания в английской бизнес-школе. Пришла пора расширять производство, и почему бы не начать эту работу с России? Тем более что у нее там был интерес, связанный не только с бизнесом. Но не в Москву и не в Петербург поехала она, а в свой родной город.

Губернатор области Аркадий Минеев захотел лично встретиться с Анной Морель и обсудить планы возможного сотрудничества. Это решение он принял после того, как ему доложили, что в двух российских столицах настойчиво ищут контакты с владелицей известной французской фирмы.

…Через час Анна торопливо открыла гостиничный номер. На этаже не было ни души. Серж ей понадобится через час, пусть закажет завтрак в номер и побеспокоится о меню ужина для шести гостей. Люсьен, которую она оставила досыпать в доме, позже, когда она привезет ее в гостиницу, лично проследит, чтобы все было сделано, как надо. Она знаток таких дел.

В какой же из чемоданов они упаковали презент для губернатора? А, вот он! Анна бережно погладила ладонью футляр из натуральной кости, окантованный белым металлом. Он открылся легко и беззвучно, выставив на обозрение флаконы строгой формы из серебра и баночки для кремов из черной кости, украшенные серебряными крышками. На всех двенадцати предметах бросался в глаза вензель «ММ».

Таких дорогих наборов было изготовлено всего по сто экземпляров — для мужчин и женщин, специально для торжественных случаев. Жалко отдавать такую красоту Минееву, но придется: ведь только губернатор может свести ее с Ращинским.

* * *

— Да не шуми ты, мама, девчонок разбудишь! — Ольга плотно прикрыла кухонную дверь.

Вчерашний звонок, о котором она рассказала Нине Васильевне, в нынешнее солнечное утро уже не казался таким пугающим, как накануне, но тревога осталась. И сейчас Ольга просила мать никуда, ни по какому поводу не отлучаться из квартиры, ни на секунду не выпускать во двор Аську с Леной, не открывать дверь даже соседке и, если вдруг кто-то будет снова угрожать по телефону, тут же звонить в редакцию.

— Так вот, мама, если меня не будет, ты все внятно и, пожалуйста, без эмоций скажешь Гале, она запомнит и свяжется со мной тут же, где бы я ни находилась.

Нина Васильевна кивнула: редакционную секретаршу она знала.

— А чем кормить? У тебя в холодильнике ветер гуляет. Как можно так жить, не понимаю…

— Ма, не заводись, прошу! Сейчас на машине заскочу на рынок, куплю все, что надо, и перед работой завезу.

Нина Васильевна сокрушенно вздохнула:

— Вечно тебе неймется. Просто так угрожать никому не станут. Ни о себе не думаешь, ни о нас. Ты из-за этой работы высохла вся, погляди на себя — ни кожи ни рожи. Потому и мужики от тебя бегут, как крысы с корабля.

Тема эта была не нова, поэтому Ольга только покачала головой.

— И не надоест тебе, мама, все об одном и том же. А вот насчет кожи и рожи ты зря! Не такая уж я у тебя пропащая.

Наклонившись к круглому зеркальцу, которое все норовило соскользнуть с кофейной чашки, к которой было прислонено, Ольга аккуратно довела черную линию на верхнем веке. Так, один глазик готов, не смазать бы второй! Теперь тушью распушим ресницы — во какие глазищи получились! Губки рисовать не будем, два ярких пятна на лице — явный перебор. Слегка их помадой — ну, готово!

— Пропащая! — передразнила она мать. — Такую зеленоглазую днем с огнем не сыскать!

Нина Васильевна досадливо сплюнула, Ольга рассмеялась:

— Трижды надо, мамуля, трижды! Да через левое плечо. И сказать: «Чтоб никто не сглазил!»

— Балаболка ты, Оля, — мать наконец улыбнулась. — Ты поосторожнее, доча. У меня сердце не на месте.

Запихивая в большую сумку пакеты и кульки, Ольга кивнула. Потихоньку войдя в комнату, достала с полки географический атлас, между страницами его лежали пять сторублевок. Это была заначка для покупки пальто. Стартовый капитал для обновки никак не вырастал больше той суммы, которую Ольга держала в руках. Денег этих хватит, чтобы забить продуктами холодильник, но их ничтожно мало для отправки девчонок с мамой в Москву. Придется снова занимать. И тут она чуть не подпрыгнула: в прихожей зазвонил телефон. Ругнулась про себя: «Нервы надо лечить, психованная совсем стала!»

Звонил Степанов, редактор областной газеты.

— Слышь, Ольга Владимировна, ты ведь знаешь, как я к тебе по-человечески хорошо отношусь.

— Так, — Ольга насторожилась. — А не по-человечески, скажем, просто по-товарищески?

Степанов кашлянул:

— Ты что, уже знаешь? Да не обижайся ты, Оля, но ведь сама понимаешь, какая у нас ситуация.

Ольга хмыкнула:

— Боишься, Сергей Федорович, да?

— Да при чем тут боишься не боишься! Дано четкое указание. Я не могу его не выполнить.

— Ладно, выполняй! Пока!

Она бросила трубку. Это был второй звонок за сегодняшнее утро. Чуть раньше, перед приходом матери, звонил Леша Рыбаков, ответственный секретарь молодежной областной газеты. Сейчас он временно заменяет главного редактора, ушедшего в отпуск. Леша рассказал, что ему домой позвонил Мостовой из областного комитета по печати: никаких материалов по поводу угроз в адрес Аристовой в газете быть не должно. Видимо, кто-то из коллег, с кем Ольга говорила вчера вечером, успел доложить председателю комитета.

— Мостовой не объяснил, почему такая установка?

Рыбаков замялся:

— Объяснил. Он сказал, Оля, что нет свидетелей, которые бы подтвердили, что тебе действительно угрожали. И что ты затеваешь очередную бучу лишь по одной причине — чтобы привлечь внимание к личной персоне и к своей газете.

— Ну, ладно, — Ольге стало противно до тошноты. — Глупость, Леша, к сожалению, не лечат, а с подлостью надо бороться. Ты-то сам что решил?

— Да стоит уже твое сообщение на первой полосе! — Он засмеялся. — Думаю, что завтра, Оля, я уже не буду заменять главного редактора. Да черт с ними!

«Молния» на сумке взвизгнула от резкого напора.

— Я ушла, закрывайся на все замки! — Ольга помахала матери рукой.

«Ну что ж, — подумала она, спускаясь по лестнице, — сами напросились, голубчики». Готовя редакторскую колонку, которая увидит свет завтра, Ольга не проводила параллелей, затрагивающих губернатора и областную администрацию. Теперь она сделает это.

* * *

— Еще и работать не начали, а в кабинете уже дышать нечем. Кончай, ребята, смолить. — Полковник Иванов, заместитель начальника областного управления внутренних дел, распахнул окно. Ни ветерка! День предстоял жаркий.

Начальник следственного отдела Виталий Жариков загасил сигарету.

— Ладно, Николай Николаевич, — обратился он к Иванову. — Рапорт я придержу, пока генерал болеет. Но на пресс-конференцию не пойду, уволь! И так неприятностей выше крыши. Пусть Смеляков сам обо всем доложит. — Он повернулся к Александру: — У тебя должность такая — общаться с прессой.

— Но ведь Сергеев, — вяло возразил Смеляков, — и тебе, Виталий Федорович, приказал быть на пресс-конференции. Вдруг у журналистов возникнут дополнительные вопросы.

— Как же — «вдруг»… Размечтался! — Жариков снова потянулся к пачке с сигаретами. — Не вдруг, а точно будут вопросы. Одна Аристова с десяток их, небось, заготовила. Кстати, что с Аристовой будем решать?

— Уже решили. — Иванов отобрал из рук Жарикова сигареты. — Я распорядился сегодня поставить телефон на прослушивание. Решетникову поручено понаблюдать за квартирой. — Иванов покрутил пачку в руках. — Ты, Виталий, все же не оставляй Сашу одного на съедение журналистам. Пусть Смеляков отрапортует, как ему генерал поручил, а ты понаблюдай за реакцией, не злобись, спокойно реагируй. От вопросов не отмахивайтесь. А рапорт ты порви, не гони горячку.

Он замолчал, долго внимательно разглядывал пачку, похоже, прочитал все написанное на ней, вплоть до традиционного «Минздрав предупреждает…».

— А что народ в камере, по-прежнему все молчат?

Жариков поморщился:

— Молчат. Сейчас с каждым веду беседы по душам, мать их за ногу! Как ремень попал в камеру — это семечки, в буханку хлеба могли засунуть и передать. Да не маячь ты, Николай, перед носом. Дай сюда сигареты! Будешь, Саша? — обратился к Смелякову.

— Я вот что думаю, — Александр прикурил и тут же пожалел, во рту уже было горько: три сигареты одна за одной, явный перебор. — Что это наш Виктор Иванович таким покладистым стал после встречи с губернатором? Вроде не особенно близки они меж собой, и всегда Сергеев умел маневрировать, чтобы дело не страдало…

Иванов тоже потянулся к пачке.

— Я его спросил об этом вчера. Вы б его видели — красный стал, я даже испугался, не дай бог, инсульт хватит. С давлением у Виктора Ивановича давно непорядок, как понервничает, за двести прыгает. Ну так вот, выслушал он меня, побухтел, поворчал, погудел вволю, а потом все же рассказал. Губернатор, когда Сергеев к нему вчера зашел, слова не дал сказать, рассыпался соловьем. Мол, только что звонил министру нашему в Москву, рассказал, как оперативно и блестяще было расследовано убийство Шерсткова. И что министр передал личную благодарность генералу, обещал сам позвонить и поздравить с окончанием — заметьте, товарищи дорогие, — с окончанием этого дела. Сергеев и рта не успел раскрыть, мол, какое там окончание, как Минеев ему ручку жмет и обещает пять квартир в новом доме. Опять же подчеркивая, зато, мол, подарок губернаторский, что в блестящей операции поставлена последняя точка. Тебе, кстати, Виталий Федорович, квартиру генерал не предлагал?

Жариков покачал головой.

Александр затушил сигарету, аккуратно опрокинул пепельницу на белый лист бумаги, упаковал окурки в плотный шар, прицелился — точно попал в мусорную корзину. Удовлетворенно хмыкнув, он прямо глянул в глаза Иванова:

— Меня, Николай Николаевич, спрашивал вчера генерал, не тесновато ли живется в однокомнатной. И адрес, между прочим, назвал. Улица Лесная.

Жариков хохотнул, поддав Смелякову мягко кулаком в бок:

— А что — хороший адрес. Домище там отгрохали — глаз не оторвать. А ты, Саша, не хочешь проводить пресс-конференцию, и не стыдно тебе, ай-яй-яй!

Иванов постучал по циферблату:

— Отставить хихоньки. На пресс-конференции быть обоим. Да кончай же ты, Виталий, курить одну за другой! Давай-давай из моего кабинета, теперь табачище здесь за день не выветрить.

* * *

Ксения Бессарабова не считала себя красавицей, хотя и победила год назад в городском конкурсе на звание «Мисс города». Она знала, что многих разочаровало решение жюри. Ну не красавица Ксения, но, безусловно, хорошенькая — не более того!

Да, хорошенькая! Ксюша была тоненькой и высокой, с удивительно нежной кожей. В чем она не сомневалась, так это в совершенстве своих длинных ножек. А лицо — и правда, ничего особенного. Миленькое, но самое обыкновенное, каких тысячи. И глаза у Ксюши небольшие, и ресницы негустые и белесые. Носик, правда, ничего, чуть курносый, аккуратной формы. Губы не пухлые, их постоянно надо дорисовывать карандашом. Тонкие светлые волосы совсем негустые, но когда Ксюша моет их дорогим шампунем, а делает она это каждый день, они послушно спадают ниже пояса блестящими прямыми прядями и даже кажутся на вид тяжелыми, но едва дунь — легко разлетаются. Зато к зубам, молочно-белым и крупным, претензий, как и к ногам, ни малейших. За двадцать лет Ксения ни разу не побывала в кабинете у стоматолога.

У нее была внешность деревенской простушки, взявшей от природы милую грацию, чистую здоровую кожу, ясный взгляд, белоснежную улыбку, настолько робкую и бесхитростную, что почти все, кто встречался с ней впервые, сразу были готовы идти навстречу, помогать, опекать, защищать, охранять эту хрустальную хрупкость.

Ксения три года назад приехала из небольшого села, но там она никому, тем более в ее большой семье, не казалась хрупкой и слабенькой, и уж тем более красавицей. Ее и хорошенькой-то не считали. Дразнили «каланчой», мать вздыхала, что худа очень, кожа да кости. Но силушки у Ксюши было достаточно, чтобы и дом держать в порядке, и за коровой ходить, и в огороде спину гнуть.

В школе училась старательно и в педагогический университет поступила не то что легко, но с первого захода: конкурс на факультет дошкольного образования был в тот год небольшим. Как все сельские девчонки, попавшие в большой город, она тоже поначалу растерялась, переживала, что по сравнению с однокурсницами-горожанками выглядит простенько и бедно. Но это продолжалось недолго. На первую стипендию купила коротенькую кожаную юбчонку, которую с деревенской дотошностью выторговала за недорого у вьетнамцев на рынке. Кожа плотно обхватила узкую талию и самую верхнюю часть бедра, оставив на свободе длинные ноги — ни один чужой взгляд с тех пор, в том числе и женский, не был, что называется, мимо. Распустила узел волос — они рассыпались по плечам. Ну, а личико можно «сделать» какое угодно, и она вскоре настолько овладела этим искусством, что, недолго поразмышляв, решила принять участие в городском конкурсе красоты. Там она и встретилась с Львом Павловичем Бессарабовым.

Ксения знала, что мнение этого человека, поскольку он был главным спонсором конкурса, станет решающим при подведении итогов. Женское чутье безошибочно подсказало, как себя вести: она снова приобрела облик деревенской простушки.

Лева был силен, крепок, высок ростом, уверен в себе и богат — хрустальная девочка с нежной кожей, с неброской миловидностью, робкой незащищенностью и ножками, притягивающими, как магнит, сначала просто запомнилась. Он задавал ей обязательные конкурсные вопросы и слушал ответы с удивившей его самого сострадательной нежностью. Девочку хотелось окружить заботой, одевать, как куколку, холить, нежить и оберегать.

Все другие участницы оставили его равнодушным, и головку Ксении увенчала корона «Мисс города».

По контракту, который заключили с победительницей конкурса, Ксения участвовала в различных презентациях, сопровождала Леву в деловых поездках. Времени на учебу не хватало, пришлось перевестись на заочное отделение.

В январе Бессарабов отметил свое тридцатилетие. В гостях у известного бизнесмена перебывал весь город. Поздравили юбиляра и губернатор с женой.

— Лев Павлович, — обратилась к имениннику Клавдия Андреевна, с улыбкой поглядывая на стоящую рядом Ксению, — познакомьте нас с милой хозяйкой вашего вечера. Кто она?

Ксюша обиделась: оказывается, первая леди области не знает ничего о первой городской красавице! Но тут же замерла в счастливом предчувствии: Лева, накоротке знакомый с губернаторшей, не глядя на Ксюшу, ответил:

— Она — сегодня хозяйка, это так. Но, думаю, если справится, попрошу остаться хозяйкой навсегда.

Губернаторша засмеялась:

— Проси, Лева! Проси немедленно! Сразу и помолвку отметим.

Кольцо с бриллиантом у Левы лежало в кармане пиджака. Он хотел объявить о помолвке позже, в конце вечера, но раз жена губернатора опередила, взяв на себя роль свахи, это даже лучше.

Ему в голову не пришло, что сначала надо бы спросить, согласна ли Ксения быть его женой. Он решил — и достаточно. И оказался прав: Ксюшка была на седьмом небе от счастья. Впереди ее ждала богатая, красивая, необыкновенно интересная жизнь!..

А через полгода мало что осталось от прежних иллюзий. Жизнь была богатая. И только!

«Пойти снова в бар сегодня? Одной неловко, неудобно — все глаза пялят. — Ксения бродила по дому в ночной рубашке. — Лева будет недоволен, опять скажет, что неприлично шляться одной. Так и скажет — «шляться».

Роль покорной девочки Ксюше порядком надоела, но она недооценила мужа, из которого собиралась вить веревки. Хорошо, хоть вовремя почувствовала это.

Ксения поежилась: с недавних пор она стала бояться его. Случайно услышанный ею разговор не оставлял сомнений: Лев Павлович Бессарабов имел прямое отношение к двум убийствам, о которых судачил весь город, и еще к одному, случившемуся минувшей ночью в тюрьме.

* * *

Первый заместитель губернатора Николай Ращинский свой рабочий день начал рано. Больше часа ушло на изучение справки, подготовленной по его поручению финансовым управлением. Через два дня, в четверг, Ращинскому предстояло принять участие в заседании областной думы и ответить на вопросы депутатов. На предыдущем заседании дума большинством голосов высказалась против того, чтобы область обременила себя новым долгом, но на кредите упорно настаивал губернатор. Мало того, думцы потребовали, чтобы администрация проинформировала их, какие кредиты, в каком количестве и у кого были взяты в период губернаторства Минеева и как обстоят дела с их погашением.

Выступить на заседании думы Минеев поручил своему первому заму. Оба знали, что поручение это нелегкое.

Ращинский набрал номер телефона начальника финансового управления и пригласил Светлану Лащееву к себе.

— Почему, — спросил он, — кредит, который мы брали у Витязь-банка, оформлен не на финансовое управление?

Светлана Ильинична удивилась:

— Вопрос не ко мне. В 1997 году не я возглавляла управление. Но я, конечно, в курсе дела. Там с самого начала было нарушение процедуры. Получателем суммы в 110 миллионов рублей была указана администрация, а не управление финансов, как это положено. Ну и такой еще момент: кредит администрация взяла без ведома областной думы. Почему Аркадий Борисович взял на себя такую ответственность, я не могу судить. Пыталась узнать об этом лично у него, когда принимала дела, но он цыкнул так, что зареклась спрашивать. При мне ни один кредит мы не брали без согласования с думой. Если сейчас депутаты не изменят своего решения, новый кредит управление финансов брать не станет ни под каким давлением администрации и губернатора. Наверное, три года назад была аналогичная ситуация, и Ртищев, по всей видимости, не захотел связываться с Витязь-банком. Поэтому Минеев действовал самостоятельно — и в переговорах с банком, и в подготовке документов на этот кредит.

Ращинский задумался. Депутаты непременно заинтересуются Витязь-банком. Они не Лащеева, их губернаторским «цыканьем» не испугаешь.

Ломать голову он не будет, надо пойти к Минееву и спросить, что и как отвечать по этому поводу. Должно же быть у губернатора объяснение, почему область брала кредит у мало кому известного банка, да еще и расположенного не в России, а в одной из республик бывшего СССР.

«Ну и Аркаша, милый друг, — усмехнулся про себя Ращинский. — Ни словечка ведь не сказал про то, как был оформлен этот кредит. Теперь понятно, почему Ртищев подал в отставку, как ни уговаривали его. Такого толкового финансиста грех было отпускать. Как это он сказал тогда? «Они на джипах уедут, а я сяду». Уехал Ртищев в Москву сразу же, как только предложили ему небольшую должность в министерстве. Но дело-то сделано! И сколько «нагрел» на нем Аркаша?»

Он глянул на Лащееву. Светлана Ильинична не Ртищев, но дело свое тоже знает неплохо. С новым кредитом Аркаше придется покрутиться.

— Спасибо, Светлана Ильинична. Если возникнут вопросы, я вас еще побеспокою. Вы в курсе, что мне послезавтра предстоит отдуваться на думе?

— В курсе. Примите соболезнования.

Система погашения кредита в Витязь-банке тоже вызывала вопросы. В течение трех лет область расплачивалась за кредит пшеницей, мукой, гречкой, сахаром, металлом. Получателем этой продукции по поручению Витязь-банка было ООО «Сервис-расчет». Возглавлял это спешно образованное ООО Роман Семенов. Ни для кого не было секретом, что предприимчивый Роман Андреевич — младший и единственный брат жены губернатора. Уже с год Роман жил за океаном и успешно вел свой бизнес.

Сколько получила фирма-посредник и, в частности, родной братец губернаторской жены не знает никто, кроме, конечно, участников этой сделки. Официально известны «издержки»: на сельскохозяйственной продукции область потеряла больше двух миллионов долларов, на металле — еще три миллиона. Аналитическая справка, которую внимательно изучил Ращинский, давала ответ, почему это произошло. «Сервис-расчет» получал продукцию и металл по ценам, существенно ниже рыночных.

Похоже на то, что Аркадий Борисович Минеев не слишком верит в успех предстоящих выборов. Случись неудача, у него есть хорошо подготовленный плацдарм.

У них с Аркадием как-то был разговор о зарубежных счетах и о том, что многие известные в стране люди имеют их в банках Швейцарии, Нью-Йорка, Лондона. Когда в конце прошлого года появилась реальная опасность раскрытия этих счетов, многие из известных политиков потеряли сон. В прессе замелькали имена, названия иностранных банков, цифры с множеством нулей.

— Дураки, — высказался Аркадий по этому поводу. — Понадеялись на тайну банковских вкладов — как же, Швейцария! А вот теперь выстроят их по струночке, и будут они, как миленькие, рапортовать, откуда денежки. Украли, вестимо… Финт с умопомрачительными гонорарами за ненаписанные книжки и за лекции за рубежом не пройдет — это мы уже «проходили». Совсем голову потеряли, идиоты. Как будто нет у них братьев, сестер с неприметной фамилией…

Ращинский и раньше был уверен, что у Минеева есть капитал за границей. Несколько губернаторских инициатив по привлечению иностранных инвестиций в область, его бесконечные поездки в Аргентину, Испанию, США якобы по поводу этих инвестиций, которые при их первоначальной внешней привлекательности оборачивались, как правило, убытком для области, — все это заставляло многих, в том числе и ближайшее окружение губернатора, задаваться вопросом: а не скрывается ли за этой кипучей активностью личная выгода Минеева?

— Мне бояться нечего, никто мне не прищемит хвост, у меня лично нет никаких счетов за границей, — завершил тот разговор губернатор.

Конечно, нет. Зато у жены есть братик с неприметной русской фамилией. И живет Роман Семенов давно за границей.

Ращинский усмехнулся: с Клавдией Минееву ссориться никак не пристало.

* * *

Анна, конечно же, не только догадывалась, а знала наверняка, что Сергей Иванович Дрягов, которого Люсьен — а теперь и она — называла просто Сержем, определенно заметил, что сегодня он общается с другой женщиной, хотя, как и вчерашнюю, ее звали Анна Морель. Она с удовлетворением отметила, что свою проницательность переводчик выразил всего лишь секундным удивлением в глазах, и только. Ну что ж, приятно иметь дело с умным человеком, который понимает, что не случайно за несколько дней переводческой работы ему назначен гонорар, превышающий его годовое жалованье в Министерстве иностранных дел.

С Сержем они коротко и по-деловому обсудили программу сегодняшнего дня. Общались, разумеется, по-французски. Легкий акцент, от которого вряд ли Анна когда-нибудь сможет избавиться, если кто и заметит, то только Серж.

Сейчас девять. До назначенной встречи ровно час. Удобно усевшись в кресле, Анна раскрыла увесистую папку с документами и расчетами. Она изучила все это раньше, но проглядеть не мешает. Разговор предстоит серьезный. Вряд ли сегодня директор фабрики найдет время, чтобы смешить Анну Морель русскими анекдотами.

Чтобы заполучить губернатора и Ращинского на ужин, ей, по-видимому, придется сегодня же подписать протокол о намерениях. Она подпишет документы при любых условиях — расторгнуть протокол в будущем не составит труда.

А может, думала она, листая бумаги, и не придется расторгать. В расчетах есть интересные варианты — это заметно сразу. Жаль, что она не побывала на фабрике сама. Но в принципе для организации дела ее мало интересовала технология русских. Они умеют изготовлять природные добавки и хорошее сырье для кремов и лосьонов, хорошее — потому, что натуральное, а довести продукцию до марки «ММ» — это уже задача французской стороны.

Анна потянулась в кресле. Нерасторопность русских парфюмеров, не слишком озабоченных дизайном и рекламой — для этого у них просто нет денег! — на руку мадам Морель. Кстати, кремы с французской маркой «ММ», если суждено им здесь появиться, не будут дорогими. Рынок в стране такой огромный, что прибыль «Мадам Морель» получит на объемах продукции.

Анна захлопнула папку. Пора!

* * *

— У нас уже сейчас есть более двадцати натуральных веществ. Это экстракты растений и лекарственных трав, витамины, другие природные компоненты.

Директор фабрики Георгий Иванович Мезенцев открыл папку с документами.

— Вы ведь видели, мадам, наши расчеты. Уверяю вас, они сделаны с умом, там выверен каждый цент. Конечно, сумма вложений немаленькая, но средства, я в этом уверен, окупятся очень быстро.

— Не сомневаюсь, мсье Мезенцев, в расчетах ваших экспертов. — Анна вытащила из пачки сигарету, улыбкой поблагодарила губернатора, который тут же щелкнул зажигалкой. — Но сразу скажу, что не подпишу ни один чек, пока не будет готово экспертное заключение моей компании. Это правило, которое я не нарушаю никогда, кто бы ни был моим компаньоном. Как это у вас говорится, тише едешь — дальше будешь?

Мезенцев кивнул. Мадам осторожна, но в деловой хватке ей не откажешь. Он бы тоже не стал швыряться миллионами. Да у него их просто нет.

Мезенцеву 72 года. Он не мог ждать долго. Целью всей его жизни был запуск в производство быстро окупаемых прекрасных технологий. Но, к сожалению, большой кредит маленькая фабрика взять не могла. Губернатор тоже разводит руками: денег нет. Ни у кого нет денег!

— Давайте подведем первые итоги, — губернатор улыбнулся Анне. — Сотрудничество возможно и взаимовыгодно. О контракте речи не ведем. Пока не ведем, — уточнил он. — Ждем заключения экспертов. Так? Протокол о намерениях мы можем подписать сегодня?

Анна затушила сигарету.

— Это реально. Но мне бы хотелось иметь на руках текст на французском языке. Предлагаю сделать так. Мы попросим мсье Сержа поработать вместе с вашими специалистами и подготовить договор на двух языках к шести часам вечера. К этому времени я жду вас, господа, на ужин в отель. Там мы и подпишем протокол. И, как это у вас говорится, обмоем это событие.

Мезенцев развел руками — он вынужден соглашаться на все условия мадам. Минеев молчал, постукивая карандашом по столу.

«Да сколько же он будет молчать?» — думала Анна. И тут же воскликнула:

— О, я совсем забыла!

Серж поднялся, сделал несколько шагов к двери, где на стуле лежали два свертка, аккуратно положил их на столе перед Анной.

— Я не сомневаюсь, — обратилась Анна к Мезенцеву, — что в ближайший месяц-два мы встретимся с вами, мсье Жорж, в моей фирме. В Париже или в Марселе вы сможете выбрать в качестве сувенира любое изделие «Мадам Морель». Поэтому сегодня мой сувенир для вас — это бутылка коньяка. Это очень хорошая марка. По рюмочке каждый вечер — и ваше сердце будет биться горячо.

Мезенцев молча поцеловал Анне руку. Этот старый директор фабрики ей определенно нравился.

Анна обернулась к губернатору:

— Для вас, мсье Минеев, у меня особенный подарок.

Она освободила от бумаги костяной футляр. Неслышно щелкнул замочек. «Боже, какая красота!» — воскликнул, не сдержавшись, знаток Мезенцев.

Анна только принялась рассказывать, кому из венценосных особ в Европе были преподнесены подобные наборы, как дверь кабинета открылась: на пороге стоял Николай Ращинский.

— Простите, не знал, — начал он. — Зайду попозже.

— Нет, нет, Николай, входи! Познакомься с нашей очаровательной гостьей. Мадам Морель, разрешите представить моего близкого друга и первого заместителя Николая Семеновича Ращинского. Посмотри, Коля, какую прелестную штуку изготовила фирма мадам. Так вы говорите, — обратился он к Анне, — что флаконы из чистого серебра? И всего двенадцать таких наборов обрели своих владельцев? Я очень тронут! Ваш подарок просто восхитительный!

Анна улыбнулась Ращинскому:

— Я не предполагала, что познакомлюсь с вице-губернатором, и не позаботилась о сувенире для вас. Но мы это исправим. Мсье Ращинский, я обязательно жду вас на ужин. Подайте пример вашему губернатору и не откажите в просьбе даме. Мы завершим наши дела, и, надеюсь, — она посмотрела Ращинскому в глаза с особым значением, — я очень надеюсь, что прекрасно проведем время. Мсье Минеев, буду счастлива познакомиться с вашей супругой.

Минеев засмеялся:

— Мадам Анна, отказать вам невозможно. Я постараюсь быть с женой.

Анна обернулась к Ращинскому, глянула, как позвала:

— А вы?

Даже старик Мезенцев заметил настойчивое внимание мадам Морель к первому заместителю и, не сдержавшись, хмыкнул: вот что значит молодые. Ему бы, Мезенцеву, лет тридцать сбросить — мадам бы сегодня, куда б ей деться, контракт подписала!

Анна распрощалась. Пока она шла к двери, провожаемая губернатором, Ращинский бросил быстрый взгляд на фигуру: ничего себе штучка, эта француженка. Жаль, юбка длинная. Но шанс рассмотреть ножки мадам он ни за что не упустит!

* * *

Хорошо, что Серж остался в администрации. Не хотелось, чтобы кто-то видел ее лицо, когда она садилась в машину. Анна никак не могла унять волнения, охватившего ее. Забылись все уроки мсье Ли. Впрочем, успокоила она себя, все пока по правилам, старый тибетец учил выдержке в присутствии недруга — с этим она справилась. И, похоже, неплохо. Хотя, если честно, не требовалось больших стараний, чтобы завлечь Ращинского. Был он котом мартовским всегда: стоит кошечке хвостом вильнуть — и уже в боевой готовности! Не изменился за прошедшие годы ничуть. Интересно, знает Минеев, что жена его, Клавдия, была любовницей Коленьки?

Анна глубоко вздохнула. Напряжение потихоньку спадало.

Там, в Париже, ей казалось: ничто не дрогнет в душе, когда она приступит к выполнению задуманного. Слишком много страшного произошло с ней, слишком велика была потеря — Стася не должна была умереть такой молодой! Знание того, что люди, исковеркавшие ее жизнь, не только безнаказанны, но и живут припеваючи, было мучительным. Но теперь ее сковывали страх и неуверенность. «Я просто слабая женщина, — с горечью сказала себе Анна. — Но непременно доведу дело до конца. Непременно!»

В гостиничном номере она пробыла недолго. Переобулась в туфли на низком каблуке, выкурила сигарету. Когда закрывала дверь на ключ, услышала перезвон напольных часов: ого, уже двенадцать!

Радио в машине передавало местные новости. Анна прислушалась: диктор сообщил, что в областном управлении внутренних дел только что началась пресс-конференция. Журналистов проинформируют о ходе следствия по поводу убийства Андрея Шерсткова.

Аристова наверняка там. Хорошо бы с ней встретиться. Но когда?

В центральном универмаге Анна обнаружила специальный отдел, где продавались не только различные консервы для кошек и собак, но и забавные игрушки для четвероногих, ошейники против блох, шампуни. Она побросала в пакет покупки. Теперь можно ехать домой. Через час Люсьен должна быть в гостиничном номере.

* * *

Хотя на Демоне был жесткий ошейник и намордник, редко кто из прохожих проходил мимо, пугливо не сторонясь. Одинцову казалось, что с тех пор, как он с собакой вышел из дома, за ним следят. Он несколько раз намеренно останавливался у киосков с газетами, чтобы незаметно оглядеться: вроде подозрительных нет. И тем не менее всю дорогу не мог избавиться от ощущения, что кто-то пристально наблюдает за ним.

Парня с сотовым телефоном он заметил, когда выходил из пункта междугородних переговоров. Тот с отрешенным видом сидел на скамейке, подставив лицо солнцу. Заметив Одинцова, разом напрягся и полез в карман за трубкой. Встретив взгляд Александра, звонить не стал. Но когда тот, пройдя неспешным шагом за угол, обернулся, паренек в черной обтягивающей майке уже кому-то названивал.

Случайность? Да нет, вряд ли. Паренька в черном он заметил еще дважды: тот не расставался с телефонной трубкой.

Одинцов перебирал в памяти только что состоявшийся разговор с Вадимом. Брат Маши уже знал о гибели сестры. Вадик спросил, сможет ли Одинцов, возвращаясь в Москву, заехать к нему на пару дней: надо, мол, обсудить, что делать с Машкиной посылкой. Она прислала на имя брата заказное ценное письмо. Писала, как высчитал Вадим по штемпелю, за день до того, как ее убили.

«Так странно, — голос его дрогнул, — Машки нет на свете, а я вчера получил от нее послание.

Сначала даже испугался. А потом дошло до меня, что письмо это с месяц, даже больше, провалялось на почте. Хорошо, что не пропало до моего приезда».

— Так что в письме? — нетерпеливо спросил Одинцов.

— Да ерунда какая-то. Девять кадров на фотопленке. Какой-то мужик там в непотребном виде. И коротенькая записка. Машка написала, что друг ее, этот Шерстков, попросил негативы хорошенько спрятать. Но она боится держать их в доме, потому что Шерсткова убили. Она думает, что убили его из-за этих негативов. Так может быть, Саша?

— Кто его знает. Надо посмотреть, что там на пленке.

Одинцов замолчал.

— Саш, ты где? — услышал он тревожный голос Вадима. — Так ты заедешь к нам?

В Тулу Одинцов заедет — очень хочется повидаться с другом, помянуть Машку. Но негативы надо как-то переправить сюда. И чтобы завтра он их получил. Это возможно?

— Без проблем, — заверил его Вадик. — Жена в диспетчерской работает на вокзале. Все организует в лучшем виде.

Они условились, что Одинцов встретит симферопольский поезд. Конверт будет у проводника восьмого вагона.

В последний раз провожатый с сотовым был замечен им на рынке. Одинцов купил кости для собаки, немного молодой картошки, на углу в небольшом продуктовом магазинчике выбрал румяный хлебный батон. Через десять минут они с Демоном были на Монастырской.

Одинцов внимательно проверил свои метки: на этот раз кто-то побывал не только во дворе, но и опять — в самом доме.

Теперь он знал, что ищут. И за что убили ни в чем не повинную Машку.

ДЕНЬ

— Это официальное заявление УВД?

Ольга сидела в первом ряду в актовом зале управления. Смеляков, который только что прочел журналистам заготовленный текст, почти слово в слово повторяющий то, что было сказано ему вчера генералом, утвердительно кивнул.

— Понятно. — Ольга демонстративно поднялась с кресла и, не задав больше ни одного вопроса, прошагала, стараясь не зацепиться высокими каблуками за ковровую дорожку, мимо небольшого столика с микрофоном, за которым сидели руководитель пресс-службы УВД и начальник следственного отдела.

Демарш Аристовой, от которой ее коллеги из редакций газет, трех телевизионных компаний и нескольких радиостанций ждали всего, чего угодно, — острых вопросов, иронических замечаний, опять же — в связи с вчерашними угрозами в ее адрес — каких-то заявлений или, как это случалось нередко, неожиданных разоблачений, но только не этого нарочито презрительного ухода, вызвал в зале минутное замешательство. Так она и шла в гулкой тишине, ощущая спиной десятки напряженных взглядов.

— Ольга Владимировна, минутку, — остановил ее у самой двери спокойный голос Смелякова. — Есть еще одно сообщение.

Жариков вскинул на Александра удивленный взгляд.

— И какое же? — Ольга, держась за ручку двери, обернулась.

— Я думаю, — Смеляков смотрел ей прямо в глаза, — журналистам небезынтересно будет узнать, что за образцовое проведение операции губернатор области выделяет управлению внутренних дел пять квартир в доме на Лесной. Ну, а теперь, друзья, прошу задавать вопросы.

Ольга присела на кресло в последнем ряду. Ай да Шурик — не сносить головы! Вон как Жариков вскинулся! Наверняка разговор о квартирах был приватным, человек пять-шесть знают во всем управлении, а он вот так и выложил эту новость на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы уже сегодня она прозвучала в радиоэфире, в телевизионных новостях, а завтра украсила полосы по меньшей мере десятка газет. Кто не дурак — поймет: на самом верху, самое первое лицо заинтересовано в том, чтобы дело Шерсткова замяли, закрыли, спрятали далеко в какой-нибудь шкаф или сейф и забыли поскорее, забыли, забыли…

И забудут ведь!

Она слушала вопросы, которые задавали журналисты. Только корреспондент молодежки усомнился в неожиданном раскаянии Ляхова и его добровольном уходе из жизни. Остальных, по-видимому, вполне удовлетворил скопированный листок с предсмертной запиской — завтра это факсимиле появится на первых страницах всех изданий: читатель любит такие штучки.

На этом фоне новость о губернаторском подарке доблестной милиции может затеряться, остаться незамеченной. Это уж как журналисты подадут материал с нынешней конференции. Большинство — Ольга окинула взглядом зал — напишут так, как это хочется прочесть губернатору. Не случайно за последние два года аж четыре новеньких издания появились в области, и все они учреждены комитетом по печати, и все не испытывают нужду в финансировании. Денежки идут туда хорошие. А в благодарность слово «губернатор» печатается в этих изданиях с заглавной буквы — своя орфография, ничего не скажешь! В одной из редакций корректор неизменно по этому поводу возмущалась и методично правила большую «г» на маленькую. Пришлось главному редактору издать специально приказ. Черным по белому было в нем сказано: должность первого лица — только с заглавной буквы.

На местном официальном телеканале — два других частные, — где слово «губернатор» произносят с придыханием и восторгом (дураку ясно — «с заглавной, только с заглавной буквы!»), Аристовой не разрешили выступить с заявлением. Она знала, что получит отказ. В телекомпании «Темп» интервью с ней записали утром, обещали вечером прокрутить в «Новостях». С редактором информационного канала другой частной телекомпании она договорилась встретиться после пресс-конференции в УВД. Ну что ж, будет, о чем сказать, — спасибо Шурику с его последней новостью. Тьфу-тьфу, подумала Ольга, не накаркать бы про «последнюю» новость: генерал Сергеев не любит излишней самостоятельности у своих подчиненных.

Она переключила внимание на Жарикова, начальника следственного отдела. Он фактически не принимал участия в пресс-конференции, на вопросы журналистов отвечал в основном Смеляков.

Сидит себе и молчит Виталий Федорович. Но молчание молчанию рознь. Вроде оживился подполковник после того, как Шурик сообщил насчет дареных квартир. Не хмурится, не прячет лицо, с интересом поглядывает на журналистов. Встретился глазами с Ольгой. Подмигнул. Ну, ребятки… Прямо бунт на корабле.

Надо бы поговорить с ними, Жариковым и Смеляковым. Но вряд ли что еще скажут — куда уж более. Кто слышит — тот услышал. Да и со временем у нее сегодня полная запарка. Через полчаса надо быть на записи в телестудии, а находится она у черта на куличках. И еще надо позвонить домой.

Ольга нахмурилась: дважды перед началом пресс-конференции она набирала домашний номер. В ответ раздавались долгие гудки.

* * *

Губернатор был вне себя. Таким Минеева видели не часто. Он нервно шагал по кабинету, и Ращинскому как-то неловко было оставаться в кресле, вокруг которого кружил губернатор. Он встал, подошел к окну. Минеев остановился рядом.

— Какому болвану пришла в голову мысль угрожать Аристовой? Это же надо додуматься! Кретины безмозглые! И что теперь прикажешь делать?! Завтра в московских газетах эта новость на первых полосах — из трех мне уже звонили, из трех! А сколько еще будет этих газет и что там понапишут? Я столько сил приложил, чтобы в столичной прессе о нас не появилось ни слова, ты сам знаешь, скольких это усилий стоило, сколько денег ушло, чтоб заткнуть рты, — и вот тебе, пожалуйста, опять мы в центре внимания! И как раз в тот момент, когда каждое словечко во вред.

Минеев снова зашагал к двери кабинета. Развернулся резко, вдруг застыл на секунду:

— А не дело ли это рук нашего друга Левы? Слушай, Николай, этот кретин возомнил о себе слишком много. Или…

Минеев подошел вплотную к Ращинскому.

— Или, может быть, он нашел? Он ничего тебе не говорил? Может быть, нашлись негативы?

Ращинский понял, что хотел сказать Минеев. Если негативы наконец обнаружены, Бессарабов или те, у кого они в руках, узнали, почему эти негативы так волнуют губернатора. Но о находке никто не сообщал.

— Не знаю.

Минеев зло развернулся. «И что кружится, как муха вокруг меда?» — подумал Ращинский, а вслух сказал:

— Надо все спокойно обдумать.

— Спокойно?! — взвился Минеев. — У нас есть повод для спокойствия?!

Но он все же сел в кресло. Взял в руки карандаш, покрутил его в пальцах, резко разломил надвое.

— Ты Леве передай, я его в бараний рог скручу, если он в свои игры надумал со мной играть. Я его уничтожу, он и пикнуть не успеет, скотина. — Минеев вытащил платок, вытер лоб, губы. Глянул исподлобья на Ращинского. — Я в ваших переговорах не участвовал. Что ты там ему обещал — не знаю. И знать не хочу! Прошло почти полтора месяца — а у меня до сих пор нет негативов. У меня — нет, но у кого-то они есть, где-то у кого-то спрятаны. Это бомба замедленного действия. И ты, Николай, это знаешь. Негативов как не было, так и нет, за убийством Андрея потянулись еще два, а теперь вот и эта хреновина с угрозами Аристовой.

Он снова встал, подошел к окну, долго молчал.

— Значит, так. Через три дня негативов не будет — не будет и Левы. Раздавлю. Так и скажи ему открытым текстом. Мне этот хвост, который с каждым днем все длиннее, на хрен нужен. Меня ни на грамм не волнует, что там Лева думает по поводу меня и как он планирует держать губернатора на приколе. Подавится!

Минеев повернулся, лицо его было бледным. Он снова отер платком вспотевший лоб.

— Клавдия тебе звонила ночью, я слышал. Плачется-жалится, что «не виновата я, не виновата, он сам ко мне пришел», да? Что молчишь?

Ращинский пожал плечами: а что он мог сказать? Клава-дура, перепив на вечере в честь Первомая, вздумала угрожать своему мужу-губернатору. Припугнула, что у нее есть на муженька та-а-акой компромат, что Минеев может похерить себя как личность, значимую в политике. Копец тебе, Минеев, да и только! На следующее утро губернаторша проспалась, вспомнила, что наболтала, выматерила себя последними словами, а потом, успокоившись, ручкой махнула: «А ладно! Зато пусть знает и боится».

Минеев испугался не жены. Через день о встрече с ним попросил Андрей Шерстков, обещал показать новый портрет губернатора. Показал. Портретов было три. На прекрасной бумаге, в тонких металлических рамках со стеклом. «Могу оставить на память, — сказал Шерстков, мерзко улыбаясь. — Могу сделать еще шесть. Качество гарантирую. Могу все девять включить в коллекцию и показать на выставке в Государственной думе. Многим будет интересно. Могу отдать негативы вам и про все забыть — я человек слова. Но слово это стоит недешево».

— Сколько? — выдавил из себя потрясенный Минеев.

— Сто тысяч. Баксов, разумеется.

Ровно через неделю Шерсткова не стало. Негативы ищут до сих пор. Клава уверяет, что просто все совпало. Но ничего в этой жизни не бывает просто, это Ращинский понял давно.

— Она напугана и всего боится, — сказал он.

— Я из нее, гадины, душу вытрясу. — Минеев сжал виски руками. — Пожалеет, что на свет родилась. Ну ладно, с ней сам разберусь. Тебя, Коля, прошу, свяжись с Левой, поговори с ним жестко. Три дня ему — и ни минуты больше.

Он замолчал. Немного успокоившись, придвинул к себе футляр из черно-серебристой кости.

— Вот еще что. Клавдию я предупрежу, к шести заезжай за ней. Постарайся на ужине у француженки разговорить Клавдию Андреевну, только тебе она скажет правду.

— Ты ведь обещал тоже быть на ужине.

— Хватит вас двоих для представительства. Пока Клавдии дома не будет, я кое-что проверю, перетрясу ее секретные местечки.

О банковских кредитах и о том, что по поводу их следует говорить Ращинскому послезавтра депутатам областной думы, разговор так и не зашел.

«Успеется», — решил Ращинский.

* * *

Часы с руки Анна сняла, чтобы не намочить их. И правильно сделала: Демон, нехотя, но покорно ожидая, когда его наконец выпустят из ванны, периодически встряхивался — брызги разлетались по сторонам. Халатик, который Анна предусмотрительно захватила с собой, был мокрым насквозь, макияж ей придется делать заново — с ресниц и носа капала вода.

Александр вошел в ванную комнату с большой махровой простыней.

— Годится?

— То, что надо! Еще бы какую-нибудь тряпицу на диван, пусть там роет, пока обсыхать будет.

— Что роет? — не понял Одинцов.

— Сразу видно, что у тебя не было домашней собаки, хоть ты и называешь себя собачником. Сейчас вот отряхнется наш песик и, как бы ты его насухо ни вытер, будет кататься по земле или еще где-нибудь, подсушивая себя. Не для того я его трижды мылила, чтобы он на полу собрал всю пылищу. Пусть роется на диване, он это любит. Ну разве не красавец? Вот только бока торчат, как крылья. Но это ничего, откормим.

Она смутилась, заметив, что Александр отвел глаза в сторону — намокшая тонкая ткань халата прилипла к ее телу и обозначила высокую грудь.

— Дашь мне какую-нибудь рубашку или футболку? Надо принять душ, а халат уже насквозь — хоть выжимай. Который час?

— Начало третьего. Помогать надо?

— Нет, сейчас обмою последний раз — и готов наш красавчик.

Демон, чуть подрагивая, терпеливо ждал, пока Анна вытирала его простыней. Она плотно прикрыла дверь ванной, приказала псу освободить ее и, зная, что сейчас будет самый главный «отрях», быстро выскочила в кухню. Слышно было, как Демон, ворча, стряхивал с себя остатки воды. Потом он покорно пошел за Анной в комнату, вскочил по ее команде на диван, на который Одинцов уже бросил старое байковое одеяло, — теперь можно не волноваться: пока не обсохнет, не двинется с этой лежанки.

Анна заглянула в кухню, на стуле для нее была приготовлена футболка и чистое полотенце. Одинцов мелко нарезал зелень и огурец.

— Вкусно пахнет! — она потянула носом.

— Давай мойся и за стол. Молодую картошку в этом сезоне ела?

— Не-а.

— Значит, будешь загадывать желание — исполнится обязательно.

Анна подвинула к столу сумку, которую привезла с собой. Там была еда не только для Демона, она прихватила кучу банок и пакетов из запасов Алексея Петровича. По мнению Люсьен, помогавшей ей упаковывать сумку, накормить этим можно целый полк.

Люсьен уже в гостинице, Анна завезла ее туда перед тем, как ехать к Одинцову. До четырех она не выйдет из номера, чтобы ненароком не столкнуться с Анной в присутствии Сержа или кого-нибудь из персонала.

Время есть, можно и молодой картошечки попробовать, запах от свежего укропа — с ума сойти!

— Разгрузи, Саша, сумку, это все Демону и нам с тобой. Там в упаковках рыбка вкусная. Как раз к картошке. Я быстренько.

Она тщательно умылась, насухо вытерла волосы, натянула футболку. Она была длинная — получилось как просторное мини-платьице.

Александр внимательно глянул:

— Тебе идет. Могу все футболки предоставить в твое распоряжение. Кушать подано, мадам!

При слове «мадам» Анна смешалась: знал бы ты, Сашенька, как близок к истине…

Далеко не в новой футболке, спадающей с плеча, и без косметики Анна была похожа на задорного подростка. Но что-то, чувствовал Одинцов, угнетало его гостью, волновало. Забывшись, она на секунду вдруг замирала, и в глазах появлялась тревога.

— У тебя, наверное, важное свидание, — полуутвердительно сказал он.

Она кивнула:

— Очень важное. Но продолжить разговор на эту тему не захотела.

Молчание за столом становилось тягостным. О себе Одинцов говорить не хотел — хватит и вчерашнего всплеска откровений. Он не стал рассказывать об утреннем разговоре с Вадимом, о том, что завтра получит негативы и, возможно, найдет разгадку таинственной гибели Марии. Зачем втягивать в это Анну?

В прихожке она, как и вчера, задержалась у портретов Маши.

— Надо их упаковать сегодня, — проговорил Одинцов. — Хочу забрать с собой.

Анна вздохнула:

— Представляю, как тебе тяжело.

Она еще раз посмотрела на портрет:

— Бесподобно красивое тело. Грудь особенно.

— Эти изверги, — медленно произнес Александр, — ожгли ей соски, они обгорели.

Анна отшатнулась. Глаза ее расширились, словно она увидела что-то ужаснувшее ее.

— А ты разве не слышала? Об этом все болтают в городе. Грудь выжгли и на животе — крест.

— Нет, не слышала.

Она резко повернулась к двери и направилась во двор. Одинцов пошел провожать ее к калитке, договорившись, что завтра вечером Анна заедет за Демоном и отвезет Одинцова на вокзал.

Машина отъехала и через минуту исчезла за поворотом. Когда Одинцов входил в дом, то услышал, как мимо ворот на большой скорости промчался еще один автомобиль. «Гоняют, как черти», — подумал он.

Ни Анна, ни Одинцов, прощаясь, не заметили, что за ними внимательно наблюдали из двух машин, припаркованных у ворот фирмы «Нефтепродукт». Зеленые «Жигули» остались на месте, ярко-красные устремились вслед за Анной.

* * *

Нет, не могли Киря и Бессараб участвовать в истязаниях Марии. А почему не могли? Респектабельные стали? Холеные, с чистыми ручками? Может, лично они, или кто-то один из них, и не подносили зажигалку к обнаженной женской груди и не тушили свои вонючие окурки на беззащитной коже живота, изощряясь, кто быстрее «дорисует» мрачный крест, но что делалось это по их поручению и, возможно, с их участием, в этом Анна не сомневалась.

Она зябко поежилась, хотя в салоне «Жигулей» было душно: машина перегрелась на солнцепеке.

Они это проделали и с ней, Анной, четыре года назад. Она была без сознания и не видела их мерзких рож, не ощущала удушающей вони их грязных потных тел. Она не могла испугаться, когда в их руках появился огонь, и не содрогнулась от ужаса, когда нестерпимый жар охватил нежную кожу сосков. Им мало было следов ожога, им хотелось зрелища — и, разбив зажигалку, они плеснули бензин на грудь — теперь им было весело, теперь сосок горел, скрючиваясь, как засыхающий лепесток цветка. Анна очнулась тогда от дикой боли и от запаха горелого мяса. Сознание на секунду отразилось ужасом в ее глазах и надолго померкло.

Киря или Бессараб могли не мучить Марию собственноручно — помощничков у них хватает. Но они — двое или кто-то один из них — имеют к истязанию Одинцовой прямое отношение. Анна была уверена в этом. Дело даже не в пресловутом «почерке» бандитов, не им первым пришла в голову чумная мысль жечь огнем живую плоть. Они точно не были первыми и наверняка не будут последними. Но они уже сделали это однажды. И вполне могли повторять снова и снова. Могли!

Анну трясло от ненависти, гнева. Она не чувствовала больше страха и неуверенности. Подонки должны получить по заслугам.

…Когда Клод осматривал ее грудь в первый раз, он даже пытался пошутить, мол, грудь хороша, но тяжеловата, обвиснет со временем до пупа и никакие лифчики, даже с костяшками, не придадут ей сексуальности.

— Мы сделаем безупречную грудь, ты будешь ею гордиться и с удовольствием демонстрировать своим любовникам. Это я тебе обещаю, — сказал он улыбаясь.

— У меня никогда не будет любовников, — машинально ответила Анна.

— Будут, дорогая. Обязательно будут! — Он потрепал ее по щеке.

Через пятнадцать минут она снова вошла в его кабинет, забыв там заколку для волос. Клод стоял у окна. Обернулся: в глазах стояли слезы.

— Какой жестокий мир, — тихо сказал он. — Я все это время думаю о том, сколько женщин пострадало от огня. Несчастные псевдоведьмы горели на кострах во времена инквизиции, огонь сожрал нашу Жанну д’Арк. А сколько сгорело в газовых камерах! Это были молодые красивые женщины. Тысячи молодых прекрасных женщин. С пленительным телом, нежной кожей, чудесной грудью. Они были рождены для главной цели в жизни — любить, рожать детей.

Он подошел к Анне, обнял ее.

— Ты тоже никогда не сможешь стать матерью. И твоя грудь, какой бы прекрасной мы ее ни сделали, никогда не сможет выкормить ребенка. У меня сердце разрывается от этой несправедливости.

Анна отстранилась, молча глянула на него сухими глазами. У нее не было слов, чтобы продолжить разговор или просто поблагодарить за сочувствие. Она жила и не жила в то страшное время — так, равнодушно пребывала. О каких любовниках, о каком ребенке говорит этот симпатичный доктор? Он, Клод, находится в мире, где мужчина и женщина связаны, неразрывно соединены меж собой любовью, нежностью, влечением, страстью, она же, Анна, пребывает в мире другом, где все это нетерпимо, неприемлемо, невозможно.

— Извините. — Она увидела свою заколку, взяла ее со стола и, не глядя на Клода, бесшумно прикрыла за собой дверь.

Он был терпелив. Потихоньку заговаривал с ней о разном — погоде, новой выставке, прочитанной книге. Не ждал от нее ответов на свои вопросы, не обижался на холод в глазах, внезапные уходы. Не уговаривал и не настаивал, когда хотел, чтобы Анна сопровождала его на концерт или прогулку, — просто брал ее за руку и вел за собой.

Ей было все равно. Но постепенно Клод перестал раздражать ее, она внимательнее стала слушать его, иногда отвечать на его вопросы. Она привыкла к нему. Кроме Клода, у нее не было никого.

Клод потихоньку тянул ее в свой мир. И когда Анна освоилась в нем, перестала чувствовать себя чужой, когда в ней стали просыпаться нежность и благодарность, томительность желания и безоглядная готовность к любви, Клода не стало.

…Анна поставила машину на стоянке около гостиницы в крайнем ряду, через пять часов она ей понадобится.

Когда высокая элегантная женщина в нарядном зеленом костюме скрылась за дверями «Центральной», светловолосый парень с внимательными глазами на худощавом лице подогнал красные «Жигули» на гостиничную стоянку. Машину он поставил рядом с темно-синей «девяткой». Даже прикуривая сигарету, парень не отводил взгляда от дверей гостиницы.

* * *

Домашний телефон упорно не отвечал. К трем часам, когда наконец закончилась запись в телестудии, у Ольги, как и накануне вечером, противно и тревожно затренькало внутри — ни вздохнуть, ни расслабиться! Хорошо, что не отпустила редакционную машину. Надо ехать домой и все выяснить на месте, а не рисовать в воображении жуткие истории, от которых подступает тошнота и гулко, чуть ли не в горле, стучит сердце.

Квартира встретила пустотой и тишиной. Ни записки, но и, слава богу, никаких следов насилия или спешного бегства. «Ведь сказала же матери — никуда, ни на секунду из дома!» — злилась она, терзая телефонный диск.

Домашний телефон матери молчал. В редакцию Нина Васильевна не звонила.

Когда через полчаса разгневанная и испуганная Ольга появилась на пороге квартиры матери, та в безмятежном спокойствии разбирала вещи в шифоньере.

— Да не ругайся ты, доча. Я сама вот только пришла домой, сразу позвонила тебе в редакцию. Там мне сказали, что ты уже едешь ко мне сюда.

— Девчонки где? — Ольга не могла еще остыть.

— Так вот я и говорю тебе, как все было. Я их только обедом покормила, как пришел Илья.

— Какой Илья?

— Ой, да вроде ты и не знаешь, какой. Какой! Да твой Илья, какой же еще!

— Коновалов, что ли?

Мать укоризненно покачала головой.

— Я вот, Оля, одно не пойму. Как это у тебя получается с мужиками? Шурика, можно сказать, подарила Ларисе-крысе, отдала своими собственными руками. А ведь мужик — золото. Ну согрешил разок, так что ж, сразу и с глаз долой? А Илья! Такой представительный, такой надежный. Чего ты на него взъелась, как хивря старая? Ну выпил мужик крепко, так не алкаш же. Из дома не тянет, тебя пальцем не тронул. Давай и его кому-нибудь пристрой, отдай, подари за ненадобностью! Только потом сама локти кусать будешь.

— Мам…

— Ты не мамкай, а послушай, что мать говорит.

Ольга согласно кивнула, мать не переспоришь, достала сигарету, закурив, пошла на кухню, зная точно, что Нина Васильевна не отстанет. Раз воспитывает дочь и не вспомнила еще ни словом о внучках, значит, с девчонками все в порядке.

— Тебе бы все курить да в редакции сутками торчать, — ворчала мать, следуя за ней. — Не успеешь оглянуться — век бабий и кончится. Пока молодая да красивая — мужа держать при себе крепко надо, а ты все отталкиваешь, все тебе не так — тьфу, беда с тобой, доча. А мужики, — вздохнула мать, — один другого лучше. Везет тебе на них!

— Может, я просто человек хороший да баба не уродка, — промямлила Ольга.

— Да кто ж говорит, доча, что плохая да некрасивая? Ума в тебе женского мало — вот что. Останешься на старости лет одна куковать — сладкого мало. Уж поверь мне, старой.

— Ладно, мама, где девчонки и зачем приходил Коновалов?

— Так у Ильи Лена с Асей. Забрал он их, еще и двенадцати не было. Я тебе сразу позвонила в редакцию — никто не ответил. Ну и пошла домой, мне ведь вещи собрать надо. Да пока на рынок зашла, да в магазины по пути. А как домой добралась, тут же сразу позвонила в редакцию. Вот мне Галечка твоя и сказала, что ты дома у себя побывала и ко мне отправилась.

— Какие вещи?

— Что — вещи?

— Какие вещи тебе вдруг срочно понадобилось собирать?

— Фу, прости господи, самого главного не сказала. Илья-то с билетами пришел. В купе в Москву поедем.

— Так, мама, давай-ка по порядку, с самого начала.

— Да уже и все и сказала. Завтра вечерним едем в Москву вчетвером: Илья, девчонки и я. Наконец своего первого зятька увижу, обещался Павел встречать нас утром и на своей машине отвезет на дачу. А Илья будет с нами там, книжку свою будет дописывать и нас охранять. Девчонки до потолка прыгают: Илья обещал и в зоопарк, и в цирк, и в детский театр. А как книжку допишет, то, говорит, недельки на две на море махнем.

Ольга сидела с безучастным лицом, и мать встревожилась:

— А ты что, доча, против?

Она покачала головой, пошла в ванную, на всю мощность открыла кран с водой. Хотелось выплакаться. «Дудки!» — сказала сама себе. Пару раз шмыгнула носом, умылась холодной водой. Удивилась: давно на душе не было так хорошо.

ВЕЧЕР

Похоже, Анна оттяпала кусок роли, предназначенной на сегодня Люсьен: уже дважды Ращинский якобы случайно провел рукой по ее бедру. «Якобы случайно» — для Клавдии, Сержа и Мезенцева, если бы они вдруг заметили это, но от Анны он не собирался скрывать, что интимный жест — преднамеренный, и она, понимая это и принимая игру, задержала рукой его горячую ладонь и протянула ее до колена. Теперь он, получив ее молчаливое разрешение, облапил, чуть придавливая кожу, и другое колено, рука его проскользнула на внутреннюю часть бедра. Анна, сдвинув крепко ноги, задержала ее там, пару раз подтянулась животом вверх-вниз и расслабила хватку. Ращинский не смотрел на Анну, но рука его становилась все настойчивее.

— Николай Семенович, подайте, пожалуйста, яблоко. — Клавдия сидела по другую сторону стола.

Анна почувствовала мягкое похлопывание по ноге, прощай, мол, дорогая. Он заглянул ей в глаза, улыбнулся:

— Вам, мадам, тоже яблоко?

— Нет, благодарю, — равнодушно протянула она. Глянула вправо на Сержа: тот оживленно беседовал с директором фабрики.

Ужин удался. Чуть-чуть перебрала Клавдия, пьет много.

Клавдия выглядела совсем неплохо — гораздо лучше, чем на последних кадрах той видеопленки, которую Анна посмотрела вчера. На ней было длинное платье из мягкого струящегося шелка, подчеркивающее стройную фигуру. Тонкие бретели свободно лежали на смуглых плечах. Из украшений только длинная нитка жемчуга. В том, что он настоящий, Анна не сомневалась, в драгоценностях Клавдия знала толк. У нее странно блестели глаза — темные, огромные, они притягивали и одновременно отталкивали: огонь, пылающий в них, не грел, он словно выжигал, взгляд ее блуждал и не нуждался в соприкосновении ни с чьим другим. Она курила одну сигарету за другой и. постоянно прикладывалась к бокалу, официант, обслуживающий стол, едва успевал наполнять его.

Губернаторша почти не участвовала в общем разговоре, пару раз только улыбнулась, когда Мезенцев рассказывал анекдоты. Делал он это мастерски, знал анекдотов великое множество, благодаря «мсье Жоржу» атмосфера за столом с первых минут сложилась теплой и дружеской.

О делах почти не говорили. Перед началом ужина Анна подписала протокол, первый тост был за успешное сотрудничество, а дальше разговор касался самых разных тем — рассуждали об особенностях русской и французской кухонь, говорили о политической ситуации в России, как всегда, посетовали на ее нестабильность. И при всем этом Анна постоянно ощущала близкое дыхание Ращинского.

Теперь его горячая рука, едва коснувшись шеи, скользнула на ее спину, не остался ни один позвонок, по которому не прошлись бы его пальцы. Вот он уже ощупал пояс брюк, чуть оттянул резинку, рука скользнула вниз и, трепетно подрагивая, медленно прошлась по ягодицам.

— Вы обещали сувенир, — улыбаясь, он заглянул в ее глаза. — Есть надежда получить его, мадам?

Анна глянула на часы. Пора.

— Вы проводите меня в номер, мсье Ращинский? Подарочные наборы для вас и мадам Клавдии приготовлены. Нет, Серж, оставайтесь с гостями, полагаю, переводчик нам не потребуется.

Они вышли из небольшого банкетного зала. Оглянувшись, Анна заметила на себе тяжелый взгляд Клавдии.

Она направилась к лестнице, но Ращинский, крепко стиснув ее руку, устремился к лифту. Едва двери сомкнулись, он впился в Анну губами, постанывая и придавливая нетерпеливой рукой ее грудь.

Как все быстро закрутилось, думала она, невольно отвечая на его поцелуй. Недооценила она Коленьку, просто знала его не так близко. Плевать ему, что рядом люди, что должны быть соблюдены элементарные правила приличия, — ударило в голову, и тормозов никаких. Он тяжело дышал, и Анна вдруг подумала: еще минуты две-три, и первому заместителю губернатора будет на все наплевать — он возьмет ее прямо тут, в лифте.

Одной рукой он держал кнопку лифта, чтобы двери не распахнулись, а второй задрал короткую кофточку Анны почти до горла, освободил грудь и жарко припал к розовому соску.

— Черт с ними, с Клавдией и остальными! — Голос его прерывался. — Давай не возвращаться.

Анна непонимающе улыбалась. Она поправила кофточку, провела рукой по волосам, показала глазами на дверь.

— А черт, забыл, что ни словечка ты по-русски не понимаешь! Ладно, пошли.

В лифте они пробыли не так уж и мало: Клавдия успела подняться по лестнице и теперь нервно расхаживала по длинному холлу. Увидев Ращинского с Анной, она бросилась к нему.

— Я так и знала, что ты прилипнешь к этой мадам. Но только не вздумай исчезнуть, не поговорив со мной. Ты знаешь, как это важно!

Ращинский, поцеловав руку Анны, довел ее до дверей номера, сказал галантно: «Мадам, мы подождем вас здесь». Анна кивнула: поняла, мол. Улыбнулась лучезарно и скрылась за дверью.

Господи! Как кстати объявилась Клавдия. Анна прижалась к двери. Неужели Клавдия ревнует своего бывшего любовника?

Голоса звучали в отдалении, Ращинского было почти не слышно, он больше молчал, но то, что говорила Клавдия, доносилось отчетливо. Она жалуется Коленьке на мужа? Да нет, не жалуется. Она до ужаса боится его! Чем она так напугана, что жизнь ей не в радость и она готова руки на себя наложить, только чтобы не ждать, когда кто-то затянет петлю на ее шее? Ну, затянуть петлю — это, конечно, образное выражение, Клавочка всегда любила использовать лексику мексиканских мыльных опер.

Голос Клавдии звучал теперь совсем близко, видимо, они подошли к самой двери, за которой, затаив дыхание, стояла Анна. Ращинский вполголоса успокаивал, обещал поговорить с Минеевым, убедить, что у Клавдии нет никаких негативов. Слышно было, как щелкнул замочек сумочки, Клавдия, видимо, слушая Ращинского, приводила себя в порядок, потому что горестно вздохнула: «Смотри, что со мной стало за это время, постарела лет на пять». Ращинский рассыпался в комплиментах, но Клава грубо оборвала его. Снова щелкнул замок сумки. «Тебе не кажется, — голос губернаторши звучал уже спокойнее, — что эта мадам… — она замялась, — знаешь, мне в какой-то момент показалось, что лапаешь ты не заезжую француженку, а Аньку Терехину». «Что?! — изумился Ращинский. — Ну, Клавдия Андреевна, совсем у тебя мозги поехали. Кончай пить. И вообще, возьми себя в руки. Показалось ей! С ума сойти!»

Люсьен неслышно выпорхнула из комнаты. Анна, приложив палец к губам, приказала ей молчать. Потом, повернув ключ в двери, чтобы любвеобильный Ращинский не ворвался неожиданно в номер, увлекла Люсьен в дальнюю комнату.

— Ну? Все идет по плану? — Люсьен в нетерпении уставилась на Анну.

Сегодня их трудно было различить: все одинаково до мелочей — одежда, прическа, тщательный макияж. В ожидании Анны Люсьен выпила два стакана вина, глаза у нее были шальные, на порозовевшем лице ярко горели губы.

— Я в полной готовности, дорогая. Не волнуйся, он будет наш!

— Да он уже чересчур наш, и я уверена, Люсьен, что тебя ждет увлекательное приключение. Ты точно не против?

— Мне было бы обидно пропустить любовное приключение в России! Так он готовенький? Жаль, я люблю предварительную игру.

— О, он тоже это дело любит, можешь не сомневаться. Но ты должна помнить, Люсьен, что свидание с ним завтра в восемь вечера и обязательно в его доме. Ты поняла меня?

— Но ведь сегодня свидание не отменяется, раз он готовенький?

— Это уж сама решай, дорогая. Отвязаться от него будет непросто.

— Это было бы чересчур обидным. — Люсьен рассмеялась.

Анна приготовила два нарядных свертка. Сейчас Люсьен выйдет с ними из номера, вручит подарки Клавдии и Ращинскому, пококетничает с Коленькой. Планировалось, что милое кокетство обернется совсем не милым для Коленьки свиданием завтра. Но если оба они, Ращинский и Люсьен, не смогут обойтись друг без друга сегодня — это их личное дело. Главное, чтобы новоявленная Анна Морель не забыла договориться о свидании на завтра.

Анна взяла визитку, написала на ней крупно «21.06. 20.00. Анна» и вручила Люсьен.

— Отдашь это ему. Наверняка поймет, что ты назначаешь ему новое свидание. Люсьен, будь осторожна, он опасный мужчина.

— Самое главное, чтобы он оказался мужчиной. А там я разберусь. За меня не волнуйся.

В немалой любовной коллекции Люсьен не было ни одного русского. Собираясь в Россию, она решила, что не пропустит случая и обязательно пополнит свой списочек. Случай, как говорится, шел прямо в руки: в дверь настойчиво стучал Ращинский.

Анна подтолкнула Люсьен к двери.

— Сразу выходи и ни в коем случае не задерживайся с ним в холле. Спускайся в ресторан. И помни, Люсьен, не забудь, ради бога, что в два часа ночи ты должна быть в гостинице одна.

— Все помню, все помню, радость моя!

В голосе Люсьен появились особые нотки, и Анна подумала: «Ох, Коленька, держись!»

Она еще минуты две постояла у двери, прислушиваясь и сдерживая внутреннюю дрожь: а вдруг Ращинский напористо развернет Люсьен в номер? Нет, слышно было, как Люсьен, громко смеясь, вручает подарки. Голоса стали удаляться. Анна хмыкнула: как тот телок, поплелся Коленька за Люсьен.

Анна крепко зажмурилась, тряхнула головой: нет, совсем не безучастной была на ужине губернаторская жена, не спуская глаз и наблюдая за Анной! И ведь почти узнала…

Господи, уже девять часов! Киря ждет ее.

* * *

Уже битый час Ксения сидела у зеркала, так и не решив, каким образом и где убить сегодняшний вечер. В пустом доме оставаться было невмоготу. Лева наверняка в казино, но она туда не пойдет, азарт игры не увлекал ее, а Леве лучше не мешать.

В молодежный бар? Там весело, но Леве не нравится, когда она бывает там. Он никогда не спрашивает, с кем она общается, потому что знает: ни с кем Ксения общаться не будет. Пару раз потусовалась она там с едва знакомым Ленечкой, которого помнила по институту, поболтали в баре, потанцевали пару раз — больше Ленчик в баре не показывался, а когда спросила ребят, где он, те как-то странно поглядели и отошли в сторону. Ксюшка не дурочка: все поняла сама.

Она решила, что пойдет в ресторан на Горького. Сегодня там новая программа, в кордебалете много девчонок, бывших участниц конкурса красоты. Может, удастся с кем-нибудь из них поболтать.

Она натянула колготки — душно, жарко, но помнила: настоящие леди с голыми ногами бывают только в постели или на пляже. Примерила переливающееся блестками платье. Красиво, но не хотелось быть сегодня в длинном вечернем одеянии. Раз она идет одна, то и не надо строить из себя мужнюю жену. Вот наденет короткую юбчонку из зеленой лайки, желтенькую маечку на узких бретельках, из-под которой соблазнительно выглядывает нежная полоска живота.

Ксюша «нарисовала» личико легкомысленной капризули — такой ей сегодня хотелось быть, вытащила из волос заколку — блестящие пряди рассыпались по спине. Усмехнулась: волосы оказались длиннее конца юбочки, едва прикрывающей попку. В небольшую желтую сумку она засунула косметичку и кошелек, хотя последний, знала, ей наверняка не понадобится: в барах и ресторанах, принадлежащих другу ее мужа Кириллу Маслову, денег с Ксении Бессарабовой не брали.

Через час, когда Ксюша залпом выпила подряд два коктейля, она уже жалела, что пришла в этот ресторан. В баре Кирилл даже не подошел к ней, помахал только ручкой приветственно. Любезничает с какой-то незнакомой девицей, из кожи вон лезет, чтоб понравиться.

Можно пойти в малый зал, перекусить что-нибудь, пообедать она опять забыла, а теперь уже и ужин наступил, да в малом зале свадьбу гуляют. «Поем внизу, позже», — решила Ксения. Она заказала еще коктейль, на этот раз с ромом, не спеша выцедила его. В большой зал спускаться рано, девочки начнут свои пляски не раньше десяти. Ну чем же ей заняться одной? И никто ведь, кроме Кирилла, не посмеет подойти. А тот занят — девица, правда, та, что с ним сидит за столиком у окошка, смотрится ничего. Но и ничего особенного, чтобы так увиваться!

Ксюша вытянула ножки, легко спрыгнула с высокого табурета. Пойти, что ли, к девчонкам в раздевалку? И что она им скажет — здрасьте вам? Нет уж, посмотрит она на них из зала, сядет поближе к сцене, чтобы все девчонки заметили Ксению Бессарабову, на которой одна маечка стоит больше, чем получают эти танцорки за целый месяц.

Скучно было ей. Она взяла еще один стакан с ромовым коктейлем, пошла, покачивая бедрами, в зал, оттуда гремела музыка — на невест Ксюша любила смотреть с малых лет. Рядом со столиком, где сидели Кирилл и его знакомая, чуть задержалась:

— Привет! Я хочу посмотреть твою новую программу.

Кирилл, поднявшись, окинул ее оценивающим взглядом:

— Все хорошеешь, Ксюша. Конечно, посмотри. Мне твое мнение важно. Только стриптиз начнется не раньше полуночи, может, Леве позвонишь?

Она не ответила, приподняла свой стакан — «За тебя, дорогой!» — сдунула тонкую прядь волос с щеки. Шагала твердо, уверенная, что с ножек ее не сводят глаз и Кирилл, и все, кто находится в баре.

— Оторва! — восхищенно покачал головой Маслов.

Анна поняла, что адресовалась эта оценка молодой супруге Льва Павловича Бессарабова.

— Если не ошибаюсь, это прошлогодняя мисс города?

Кирилл залпом осушил стакан с ледяной водой.

— Ну и жарища! Ты о Ксюше? Да. Она у нас, можно сказать, самая свежая «мисска». Если бы не приглянулась моему дружку, то сегодня бы плясала у меня в кордебалете. Ты, надеюсь, посмотришь наш провинциальный стриптиз? Ровно в полночь начнем. Слушай, я все хочу спросить тебя, где ты взяла такой классный парик, ни в жизнь бы не догадался, что вчера ты была в парике. Может, и сейчас?

Он перегнулся через стол, запустил руку в волосы Анны.

— Нет, сегодня вроде свои. Я думал, что только лысые бабы парики носят, а у тебя и свои волосы — класс.

Анна двумя руками сняла большую ладонь Маслова со своей головы, но руку Кири не выпустила, соединила свои и его пальцы.

— Ну и ручища у тебя, Кирилл! Настоящая, мужская. Хочешь, я тебе погадаю?

— Да ну?

— Без всяких «ну». Я это умею.

Она открыла его ладонь, нежно провела по ней большим пальцем.

— О, ты сильный мужчина, Кирилл. Очень удачлив в делах, и эта удача тебя не оставит. Здоровьем бог тоже не обидел, а вот линия сердца… Сердце тебя не беспокоит?

Кирилл засмеялся, игра в гадание ему понравилась, от прохладных пальцев Анны словно передавались сексуальные толчки, были они нежными и так мягко скользили по ладони.

— Очень беспокоит. Особенно когда рядом такая красотка, как ты. Не поверишь — дышать невмоготу. Ой-ой, — дурашливо запричитал он, — заболело-пропало мое сердечко! Так что ты мне скажешь насчет парика?

— Господи, да зачем тебе это?

Кирилл высвободил ладонь, закурил.

— Ну как зачем? У меня кордебалет — там десять девчоночек классных. Представь — все как одна брюнеточки. А в следующем танце — уже блондинки, потом рыжие. А стриптиз какой с париком можно сыгрануть — с головки его да на это самое местечко, а?

— Не думаю, что у вас здесь парики не продаются.

— Да полный рынок. Но я за десять метров скажу, что это парик. А мне надо, чтобы брюнеточки и блондиночки мои смотрелись как настоящие.

— Придется тебе помочь. Мне брат привез из Франции, там парики, как ты знаешь, уже несколько веков мастерят — наловчились.

Кирилл расцвел:

— Точно сделаешь? Класс!

…В половине десятого Маслов обнаружил Анну в баре.

— Ну ты даешь! — сразу переходя на «ты», сказал он. — Я там у входа пацана поставил, чтобы красивую девушку с черными волосами сразу ко мне доставил, а ты не черненькая нынче, вот он тебя и проглядел.

Киря сразу заявил, что никаких интервью давать не будет, не любит этого дела, да и нечего «светиться», его и так все знают, уважают, ценят и любят. Ни к чему лишний раз завистников дразнить. Но если Анна не против, он с удовольствием покажет ей свой лучший ресторан, если голодна — накормит, если не очень — поужинают вместе при свечах, которые будут зажжены в большом зале на каждом столике ровно в полночь, заодно и стриптиз посмотрят — это для провинции еще не совсем обычное явление.

Они обошли владения Кири. Как ему удалось заполучить здание губернаторского дома — не нынешнего, конечно, губернатора, а тех, кто правил здесь еще при царе-батюшке, — уму непостижимо. Сколько Анна помнила, в этом красивом двухэтажном особняке с прекрасной мраморной лестницей, высокими лепными потолками и необычно высокими окнами всегда находилась городская детская библиотека. Бывший читальный зал на первом этаже Киря превратил в большой зал ресторана, еще один читальный зал был когда-то внизу — сейчас там разместились кухонные цеха. Белая мраморная лестница стала еще прекрасней — мрамор отчистили до белизны первого снега, она полукругом соединяла этажи. В детстве Анна часто представляла, как по этим высоким ступеням в старые времена поднимались прекрасные дамы в бальных платьях, сопровождаемые элегантными спутниками, а наверху их встречал губернатор с губернаторшей.

На белом мраморе лежала темно-красная ковровая дорожка, такого же цвета были и гардины на высоких окнах. Наверху был еще один ресторанный зал, его называли малым — не потому что был невелик, но все же уступал нижнему. Было там еще несколько отдельных банкетных кабинетов — на двенадцать и меньше гостей и вот этот уютный небольшой бар, где они сидели теперь с Кирей.

Маслов продолжал трепаться ни о чем — с париков перескочил снова на непривычно душный июнь, рассказал, что вот-вот купит гостиницу и вот там-то у него будет настоящий стриптиз-клуб. Не только с девочками, но и с мальчиками — он в Москве видел, класс!

Анна не сводила с него глаз, томно вытянув губы, выпускала сигаретный дым, пару раз намеренно в глаза Кири. Она заставила его заметить, что легкий пиджак-накидка уже не стесняет ее оголенных плеч, а под короткой кофточкой ничего больше не надето, и вовсе не маленькая грудь, натянувшая блестящий шелк, совершенно не нуждается в подпорках — два тугих мячика так и просятся в руку. Кирилл, не отводя глаз, представил, как утонут эти мячики-груди в его ладонях, нежно-горячие, с набухшим маленьким соском — вон как торчат! Эта баба точно хочет его, совершенно точно!

Вокруг Маслова всегда было много красивых женщин. Их можно было взять деньгами, подарком, просто жратвой и выпивкой в ресторане — без проблем! Он не сомневался, что и Анна не откажется провести с ним ночь. Вот только надо потянуть время до двенадцати, не отпустить ее раньше — а там стриптиз, это тоже возбуждает, и не только мужиков, опять же «выпить-закусить», горящие свечи, полумрак, музыка… Грудку он пощупает во время танца — нырк под кофточку, и все дела. Класс! К тому же девчонка не скучная, не молчит, как корова, ишь, глазками сверкает, губки пухленькие, так бы и укусил их.

Киря откинулся в кресле с довольной улыбкой: «Все путем идет. Класс!»

Дверь из бара в малый зал приоткрылась, видно было, как в центре зала танцует молодежь. Маслов присмотрелся: черт бы взял эту Ксюшку, опять напилась, вон что выделывает в центре круга. Совсем мозгов нет — на чужой свадьбе задницей крутит, да как еще — молокососы словно прилипли к ней. Ругнулся про себя: точно скандал закрутит эта чертова «мисска»!

Он достал телефон из кармана, набрал номер. Не отвечает. Ну, конечно, Бессараб сидит в казино, телефон, как всегда в таком случае, отключил.

Хозяину казино звонить не хотелось, пути-дорожки их не всегда пересекались беспроблемно, но, видимо, придется.

— Гена, Лев Палыч у тебя? Пусть срочно мне звякнет. Скажи, срочно нужен.

Он улыбнулся Анне:

— Прости, надо один вопросик решить, а через полчасика пойдем вниз.

Мобильник издал едва слышный звук.

— Лева, это я. — Киря опять посмотрел на танцующую Ксюшу. — Знаю, знаю, но ты уж решай сам, важно или нет. Ксения здесь у меня на Горького. Я думаю, что ее надо отвезти домой. Хочешь, я это сделаю сам, хочешь, поручу кому-нибудь из своих ребят. Сам приедешь? Ну и правильно. Жду.

Анна похолодела. Встреча с Бессарабом совсем не входила в ее сегодняшние планы.

* * *

Если бы Ольгу попросили назвать несколько простых слов, характеризующих Илью Коновалова, она бы сказала: большой, добрый, умный. Потом бы добавила: талантливый. Такое впечатление он произвел на нее с первой встречи, когда два года назад, погостив у своих друзей и влюбившись в старинную красоту этого русского провинциального города, Коновалов совершил решительный шаг: взял да и купил здесь просторную квартиру. Грех было не купить, имея в тот момент деньги за пьесу, которую ставил в Москве довольно известный режиссер: трехкомнатная квартира в старинном добротном доме здесь была дешевле, чем комнатушка в столичной коммуналке.

Просторную кухню он соединил с самой большой комнатой, выломал стены и на месте их водрузил длинную стойку-бар, другие две комнаты объединились в просторный кабинет. Илья не любил маленьких пространств. В новом жилище было все под стать ему — огромные диваны, мягкие кресла, необъятный письменный стол у широченного окна, добротные массивные полки для книг.

Это жилье он любил больше своей московской квартиры, хотя и купил ее в элитном доме. Здесь ему и работалось лучше, и природа радовала глаз — окна старого дома смотрели в парк. Утром его будили птичьи голоса. Парк был небольшой, неухоженный, деревья здесь росли еще с прошлого века, в темной прохладе хорошо гулялось и, главное, думалось.

Три года назад Илья Коновалов, к тому времени известный драматург из большого сибирского города, шумно отпраздновал свое 50-летие. Юбилей собрал множество друзей, в том числе и столичных, обмывали орден и личное послание президента страны; было много телеграмм из творческих союзов, театров, поздравляли режиссеры и актеры со знаменитыми именами, губернатор края сказал пламенную речь. На празднование приехала из Чикаго дочь Маринка со своим американским мужем-физиком, он оказался всего на год моложе Ильи. Елена Владимировна, жена, тоже осчастливила: примчалась из Москвы на целых три дня. Лена весь последний год практически прожила в Москве и за границей. У нее удачно прошла выставка, много картин удалось продать, она получила интересный заказ на оформление модной серии книг для женщин.

Илья знал, что в столице Елену держат и другие дела — личные. Но, удивившись самому себе, понял, что это не терзает его душу. С Леной они в любом случае останутся друзьями, если она решит, что их 25-летнему браку пришел конец, — серебряную свадьбу они отметили в прошлом году. Маринка — давно самостоятельный человек и не нуждается в родительской опеке. Лена в свои сорок пять стала «ягодкой опять», влюбилась в директора книжного издательства, который был на восемь лет моложе ее, роман развивался бурно, вызвал много разговоров в столице и шквал сплетен, докатившихся даже до далекой Сибири.

На юбилей Елена Владимировна приехала сама, но Илье сказала, что Юрий (Илья мысленно называл его бойфрендом жены) подал на развод, проблем не будет — в прежней семье у директора издательства не было детей.

Проблем с разводом не возникло. Известность обоих помогла решить все дела за два дня — в столицу Елена уезжала женщиной, свободной от семейных уз. А Илья, справив «полтинник», решил круто изменить свою жизнь.

Аристова, узнав, что известный драматург облюбовал для проживания их городок, договорилась с ним по телефону об интервью.

Как Ольга умудрилась в первую же встречу, затянувшуюся с вечера пятницы до утра понедельника, стать любовницей Ильи — оставалось для нее загадкой, до сих пор все поползновения мужиков она отбивала, как мяч ракеткой, и, кроме своих двух законных мужей, никого и никогда у нее не было.

Это не была любовь с первого взгляда. Это была встреча двух людей, истосковавшихся по ласке и сердечному теплу. Разница в двадцать лет не пугала — их потянуло друг к другу сразу же. Ольга пришла к Коновалову в шесть вечера, а в десять уже лежала в его объятиях, испытывая необычайное спокойствие и умиротворение — ей было так хорошо! Ей нравилось, что он, такой большой и сильный, легко, как пушинку, носил ее на руках, что ни он, ни она ни на секунду не испытывали неловкости от того, что три ночи и два дня, зашторив окна, ходили по квартире голышом. Нравилось, как он мастерски стряпал еду и нежно кормил ее, держа и покачивая, как маленькую, на коленях. Как откровенно смотрел на нее — и от этого замирало сердце, и снова их бросало в объятия друг друга. Нравилось разговаривать ни о чем, радоваться, что так много общего у них, смеяться над милыми глупостями, подкалывать друг друга.

— А как же интервью? — спросила она, прощаясь утром в понедельник и спеша на работу.

— Так в пятницу и поговорим о моих творческих планах.

Ей стало обидно: а до пятницы как же — не увидятся они, что ли? Нет, огорчил он ее, сегодня он едет в Питер, там в среду сдается спектакль по его пьесе. Надо обязательно быть.

Она ушла. А через два часа он появился в редакции, зашел в кабинет — и она, глянув на него, ослабела, так не хотелось отпускать!

— Я, между прочим, билет тебе взял, поезд через пять часов — успеешь собраться?

Сан Саныч, бывший главный редактор, увидел ее сумасшедшие глаза и отпустил сразу же, не сказав ни слова. В Петербург они попали на белые ночи — ночей не было для них ни одной!

В пятницу, вернувшись, прямо с поезда они поехали к Коновалову с одной целью — выспаться. И спали почти сутки! Да и то только потому, считает Ольга, что предусмотрительно разбежались в разные комнаты. А в воскресное утро она проснулась от немыслимого запаха пирогов — душка Коновалов уже стоял у плиты, а на столе горкой высились румяные булочки. Он любил возиться с тестом, выпечка получалась у него отменная. Наверное, потому он и был таким большим. Нельзя было назвать его толстым, но вот очень представительным — это да: мощные плечи, крепкие большие руки, совсем не маленький животяра, как он говорил, не мозолящий глаза только лишь по той причине, что был Коновалов двухметрового роста. Впервые у Ольги был мужчина, на которого она, вымахавшая под метр восемьдесят, смотрела снизу вверх.

Она не стремилась к уютному семейному гнезду. Жила по-прежнему в своей однокомнатной квартире, в которой Илья редко бывал, — тесно ему там было, не просторно. Но он постоянно ждал и звал ее к себе, хотя работать тоже любил в одиночестве. Да еще и ремонт-реконструкцию затеял в квартире. Пока там трудились мастера, он уезжал в Москву, и позже наведывался туда часто и надолго — пьесы его шли во многих театрах, они нравились зрителям, были о нашей сегодняшней жизни, трудной, непонятной и непутевой, в которой отношения меж людьми остались единственным островком, дающим надежду. Но когда приезжал и они встречались — словно в омут падали оба, сладкий, тягучий, из которого выбираться не было ни сил, ни желания.

А потом Коновалов вдруг запил. То ли с пьесой у него не заладилось, то ли прошлые воспоминания одолели, то ли Ольга закрутилась-замоталась в непримиримой борьбе с невесткой-пьяницей и слишком долго отсутствовала в его жизни — запил Илья, что называется, по-черному. Ольга, втайне ненавидящая пьяниц (насмотрелась в детстве на отца-алкоголика, намучилась вдоволь с невесткой, готовой за бутылку продать себя с потрохами первому встречному), испугалась: а тот ли это Илюша, к которому она привязалась душой? Словом, «а был ли мальчик?».

Он сидел на кухне какой-то неопрятный, лохматый, с чужими несчастными глазами, кривой усмешкой. Она насчитала пять пустых водочных бутылок, разбросанных по квартире. Пил один, не закусывая, в какой-то печальной угрюмости. Она пробовала его растормошить, но не могла сдержать брезгливость и волну тяжелой ненависти, накатывающей изнутри. Было противно и горько, хотелось взять что-нибудь тяжелое — и лупить-лупить по этой глупой пьяной башке, по понурым плечам, по голому, блестящему от пота животу, пока весь хмель не выветрится окончательно.

Он это заметил сразу. Молча, покачиваясь, вывел ее за руку в прихожую, подал плащ, раскрыл дверь, ухмыльнулся дурашливо: «Па-а-прошу! Аривидерчи и гудбай, ауфвидерзеен и аревуар, низко кланяюсь в ножки, сударыня». Дверь хлопнула непривычно громко.

Она не стала звонить в дверь и стучать. Сердце упало вниз — что-то сделала она не так! — и снова встало на место: «Ну и черт с тобой, Коновалов!»

Сколько Илья был в запое, она так и не знала. Впервые это с ним или старая болезнь — выяснять не было никакого желания. Если бы он позвонил, пришел, позвал — так нет же! «Ну и черт с тобой, Коновалов!» — по десять раз на день повторяла она. Потом, через месяц, случайно увидела его по телевизору, показывали репортаж в «Новостях» о премьере московского спектакля. Автора вызывали много раз, он, красивый и представительный, в отлично сшитом костюме, кланялся, улыбался, на нем висели и целовали его молоденькие актрисы. Она досмотрела минутный сюжет, выключила телевизор, пошла на кухню, закурила сигарету — и разрыдалась. Все, никаких драматургов, хватит!

Сегодня она не позвонила Илье, пару раз набирала его номер, но, не услышав и первого гудка, клала трубку на место. А, будь что будет — все покажет встреча. Отменить, отложить ее нельзя — девчонки в доме у Коновалова, все равно надо туда идти. Она с минуту постояла у порога, прислушалась — ни звука из-за двойных тяжелых дверей. Вздохнула, сдерживая волнение, — дверной звонок затренькал громко и весело.

— Какие люди в Голливуде!

Коновалов был ей рад — глаза смотрели по-доброму, хотя и таился в них невысказанный вопрос. Не обнял, не поцеловал даже в щеку, но усадил на широкий пуф, сам снял с нее туфли, помассировал ступню, удивился, как на таких каблучищах можно целый день бегать, достал из шкафчика ее тапочки.

«Дура ты, Ольга, несусветная. Права мать», — сказала она себе, глупо улыбаясь. Даже шагать старалась легко, чтобы подольше сберечь тепло его рук.

Аська и Ленка сидели на кухне, по уши вымазавшись в муке, хорошо, хоть платья догадались снять. В упоении лепили пирожки, Ольгу встретили радостным визгом: «Посмотри, какие мы тут налепили штучки!»

— Вот именно что штучки, — проворчал Илья. — Сами их и будете лопать. А уважаемому главному редактору мы сейчас особый пирог подадим. Рыбная кулебяка — не абы что. Новый рецепт осваиваю — с блинами внутри, угощали меня в одном месте — чуть язык не проглотил. Будешь?

— Буду. Целый день голодная.

— А то мы тебя не знаем. Правда, девицы красные?

Девицы важно кивнули.

Илья ловко разделывал остатки теста, промазывал яйцом девчачьи «штучки» и гору сырых еще пирожков с мясной начинкой («Это нам в дорогу завтра»), старательно очищал стол от налипшего теста и муки, мыл посуду, протирал шваброй пол, доставал готовый пирог, засовывал в печь пирожки, заваривал свежий чай — все это не мешало ему рассказывать разные смешные истории, подшучивать над степенной Леночкой и неугомонной Аськой, отвечать на вопросы Ольги, спрашивать самому.

Они не виделись почти четыре месяца! Сейчас в это трудно было поверить. Коновалов, оказывается, успел съездить в Сибирь, в тамошнем издательстве выпустили сборник его пьес, две недели провел в Чехии — в двух театрах ставят его пьесы. Осенью он наверняка уедет на год в Штаты — предложили почитать курс в нью-йоркском университете. Сейчас по три часа занимается языком — кучу дисков купил и кассет.

С Павлом, первым мужем Ольги, он виделся недавно, в мае. Вместе провожали Смоленских-старших в Америку, Илья передал с ними кое-какие документы. А вчера ночью Паша позвонил, рассказал, как обстоят дела, подумали они, помозговали, а утречком он и купил билеты. Ольге будет спокойнее, и у них, мужиков, сердце на месте: просто так ведь не угрожают, вряд ли, конечно, эти мерзавцы осмелятся на большее, но нервы потрепать могут.

— Мы здесь решили в августе съездить в Коктебель, там у меня есть знакомая хозяюшка-молодайка с двумя домами. Один сдает, в другом живет. Тот, что сдает, в пяти минутах от моря, сад-огород имеется при доме. Ты как, — обратился он к Ольге, уплетающей уже третий кусок кулебяки, — сможешь подъехать к нам?

Она закивала с полным ртом: «Постараюсь!»

Растерянная душа ее ныла: на год уезжает Коновалов, на целый год! И так далеко — не броситься вслед.

— Ты чего пригорюнилась?

Он отрезал себе большой кусок пирога, любовно-придирчиво осмотрел его.

— Про Шерсткова и Машку слышал?

— Ну, привет тебе, вроде я с другого конца света только что прибыл. Я, голубушка моя, в конце мая на недельку приезжал, да уже сейчас вторую неделю здесь живу. Андрей тебе не сказывал? И правильно делал: если бы спросила, он бы и сказал. Я своего крестника пару раз навещал, красавец растет Илюшка, такой пацан понятливый! Сегодня мы с Андреем виделись, рассказал он мне, как ты там на пресс-конференции неприступную даму изображала. Писать будешь?

— Завтра к утру надо.

— А, ну это понятное дело. Как в том анекдоте старом, помнишь: «Жене скажу, что иду к любовнице, любовнице — что буду с женой, а сам закроюсь в кабинете — и работать, работать, работать!»? Ты у нас такая же «арбатайка»: работа — прежде всего!

Он глянул на часы.

— Давай-ка, Ольга Владимировна, ступай в душ, халатик там я тебе приготовил, и шуруй потом в кабинет, твори и пробуй. Пирожки поставлю на окошке, чайник электрический, банку кофе. Спать тоже можешь в кабинете, а мы с Анастасией и мудрой Еленой здесь уляжемся. Девчонкам, кстати, уже давно пора, сидят — носами клюют. Давай сначала их уложим, диванов, слава богу, хватает.

Заболтались, а уже, между прочим, двенадцатый час.

В огромной ванной Ольга присела на бортик низкой, встроенной в пол ванны.

Ну, вот и все, госпожа-сударыня «арбатайка». Вперед — и за работу. Ты это, уважаемая, и хотела, не скажи об этом Илья, стань он вдруг о чем-либо намекать — тут бы про работу сразу и залепила. Да и не стал бы он намекать, когда что чувствует — не намекает, сразу берет в оборот, словечко выскочить не успеет. А сегодня только заботливый, внимательный, чуткий…

Она вздохнула, открыла душ: «Это мы уже «проходили», знаем, как любовь превращается в дружбу. И разве плохо это? Напротив — очень даже замечательно!»

Струи стекали по лицу. Трудно было разобрать, где слезы, где вода.

* * *

Ксения и сама не поняла, как оказалась в кругу танцующих. Постояла у входа в зал, поглядела на невесту с женихом. Усмехнулась: свадьба так себе, скромненькая, хоть и гуляют в лучшем ресторане города. У невесты платье наверняка взято напрокат, а жених, сбросив пиджак, ничем не отличается от гостей. То ли дело ее свадьба, Ксюшина! Три свадебных платья привезли ей: «Выбирай!» Одно другого лучше. И Лева, когда она примерила их и прошлась перед ним, как на подиуме, сказал: «Берем все три».

Кто ее заприметил с бокалом в руках, вытащил в круг — не все ли равно. Зато она в центре внимания, как и положено быть. И пусть видят все, как красиво она танцует, какое гибкое у нее тело, какие стройные ножки. В последний раз она танцевала в каком-то маленьком испанском ресторане — это было полгода назад, во время свадебного путешествия. Всего-то на недельку вывез ее Лева за границу — все работа у него, работа!

Ей не было дела до того, что вокруг не осталось никого, — распорядитель свадьбы давно всех позвал за стол. Она даже не заметила, что сложили свои инструменты музыканты, — музыка теперь доносилась из соседнего бара. Высоко подняв руками волосы и широко расставив ножки на высоких платформах, она ритмично подбрасывала вверх-вниз обтянутую тесной юбчонкой попку, нежно подрагивал оголившийся пупок.

Кто-то взял ее за руку: «Ксюша, пойдем!», кто-то настойчиво выводил ее из туманного забытья. Она открыла глаза, смахнула на спину растрепавшиеся пряди волос.

— Костик? Привет! А ты что здесь делаешь? Куда это ты меня тащишь?

Фамилию Костика она не помнила, но знала, что он работает в телекомпании. Познакомились они во время конкурса — Костик снимал небольшие сюжеты о претендентках на звание «Мисс города», их прокручивали каждый вечер по местному телеканалу после программы новостей. Девочки рассказывали о себе, своих увлечениях, демонстрировали одежду Дома моды — одного из спонсоров конкурса, изображали занятия в тренажерном зале, с задумчивым видом прогуливались по аллеям парка… Горожанам предлагалось поучаствовать в конкурсе зрительских симпатий. Ксюша в том конкурсе не победила, но Костику была благодарна за съемку — она понравилась себе в коротеньком телесюжете, крупным планом было показано все, чем она гордилась.

Не трудно было догадаться, чем занимается Костик на свадьбе, — конечно, подрабатывает, редко какая пара новобрачных обходится теперь без памятной свадебной видеокассеты.

Для Костика был накрыт отдельный столик, за который он усадил Ксению.

— Сиди здесь. Никуда не уходи. Потешила народ — и хватит.

— Я что, плохо танцевала?

— Танцевала замечательно. Но, как говорится, не в том месте и не по тому случаю.

— Ой, Костик, не воспитывай, не строй из себя папу-маму. Дай-ка что-нибудь выпить.

Она брезгливо осмотрела стол.

— Нет, это я не хочу. Будь другом, принеси мне из бара ромовый коктейль. Скажи, что для меня, платить не надо. Ну, сходи-сходи, уважь девочку!

Костя пожал плечами. Бар был в двух шагах — почему бы действительно и не уважить: коктейль-то наверняка полегче водки.

Бармен молча подвинул ему высокий стакан, заметив, что Костик полез в карман за деньгами, показал жестом: «Не надо!»

— А ну-ка стой!

Проход ему перекрыл приземистый парень с непропорционально широченными плечами.

— Дай-ка мне стакан, проверю, для Бессарабовой это или на халявку ты решил здесь притереться.

— Да проверяй, мне-то что. И вообще, раз ты такой хороший, увел бы ее из зала. Вот уж и впрямь — на чужом пиру похмелье.

Парень оглянулся:

— Иди-иди, покажешь, где она. А насчет того, чужой пир или свой — не твоего ума дело. Понятно говорю?

Костя вздохнул:

— Да уж куда понятнее.

Ксения сидела за столом в одиночестве. Не глядя на подошедших, она взяла стакан из рук приземистого, жадно опустошила его. Коротко потребовала: «Еще!»

— Сейчас принесу, — с готовностью отозвался парень. Она обернулась: в глазах мелькнуло непонимание.

— Костик, — голос ее стал хриплым. — Это кто?

Костя посмотрел в квадратную спину удаляющегося парня.

— Понятия не имею. Ты бы не пила больше, Ксюша, — он заметил выступившие на бледном лице Ксении мелкие капельки пота.

Она тряхнула головой, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Константина, — все плыло перед глазами, хотя бессмысленными они Косте уже не казались, настойчивая мысль пробивалась в них. Ксения с опаской взяла новый стакан из рук вернувшегося парня, не отрывая от него глаз, сделала несколько глотков. Широкоплечий, словно загипнотизированный ее взглядом, отступил от стола, круто повернулся и вышел из зала.

— Костик, — она выдохнула и вцепилась в его руку. — Ты знаешь, это кто? Это — страшный человек. Это, — она понизила голос до свистящего шепота, — это — убийца!

«Ну совсем сбрендила от своих коктейлей». — Он отцепил ее руки.

— Ты не веришь, да? А я знаю! Если хочешь знать, вот этот Квадрат — так его зовут — задушил прошлой ночью того мужика, который убил Шерсткова.

Костик засмеялся:

— Ну конечно — вчера был в тюрьме, сегодня тебе коктейли таскает. Прям-таки неуловимый Джо!

— Не веришь? — глаза Ксении были совсем близко. — Ну и не верь! А попасть в камеру и выйти из нее — пара пустяков. Угнал чужую машину — вот ты и в кутузке. Внесли за тебя залог — вот и на свободе.

Костя взял со стола видеокамеру — надо продолжить съемку.

— А ты-то откуда знаешь про все эти «пустяки»?

Ксения поставила стакан на стол, отвела взгляд, нервно сцепила пальцы.

— Да ничего я не знаю. Так, болтаю спьяна что хочу. Отстань от меня.

Костя, шумно отодвинув стул, поднялся:

— Шла бы ты домой, Ксения.

В спину ему Ксюша буркнула:

— А ты мне не указывай.

Она поднялась, стараясь идти прямо, вышла из зала в бар, отметила мимоходом, что Кирилла за столиком нет. Девица, что была с ним, сидит одна.

Анна проводила Ксению взглядом: еще глоток этой Ксюше — и свалится на пол. На выходе из бара Бессарабову перехватил Киря. Обняв за талию, куда-то повел. «В туалет, наверное», — безучастно отметила Анна.

Все это время она сидела одна в напряженном оцепенении. Другого случая не будет — это Анна знала точно. Чтобы справиться с Кирей, особой физической силы не требовалось — она владела несколькими приемами и знала, какую точку на теле достаточно нажать, чтобы «отключить» человека.

Хватит сопли распускать, приказала она себе. Значит, терпеть лапанье Ращинского, егозить под его горячей рукой, строить глазки Кире — на все это сил хватило. Да, я не господь, не мне определять степень наказания за дурные поступки, за испорченную жизнь, за всю ту мерзость, что пришлось пережить, и за все перенесенные муки. И что же — просто жить дальше, просто отойти в сторонку и ждать божьего суда? Другого ведь суда над этими мерзавцами не будет.

Будет!

Киря, морщась и вытирая руки платком, приближался к ней.

— Напилась, как последняя вокзальная шлюха, — зло сказал, усаживаясь за стол. — Сейчас пойдем вниз, выйдем на свежий воздух, а там и муженек прибудет за своей кралей. Ты не против?

— Нет, конечно! — Анна ослепительно улыбнулась.

Кирилл, перегнувшись через стол, поцеловал ее в щеку.

— Ты — молодец! Больше всего на свете ненавижу пьяных баб. Ну что, пошли?

Они остановились у лестницы. Кирилл стоял ступенькой ниже — теперь их глаза были на одном уровне.

— Где ж эта дрянь? Пойти, что ли, за ней? А вот и она!

Анна обернулась: из полутемного коридора, покачиваясь, шла Ксения.

Анна перевела взгляд на Кирилла, потом мимо него вниз — тяжелую входную дверь услужливо поддерживал швейцар: в большой холл ресторана входил одетый в щеголеватый белый костюм Лев Павлович Бессарабов. Киря тоже заметил его, приветственно поднял руку.

— Кирилл, — голос Анны был низко-тягучим. — Поцелуй меня.

— Сейчас? — глупо улыбнулся Киря.

— Сейчас. Иначе я немедленно ухожу домой.

Лева стоял у входа, засунув руки в карманы брюк и покачиваясь с каблука на носок. Вокруг него собралось несколько человек. Но он не обращал на них внимания — тяжелый взгляд был направлен поверх головы Анны: Бессарабов не спускал глаз с Ксении.

Она тоже видела мужа и понимала, что надо идти быстрее, не надо злить Леву нерасторопностью. Но, настроившись на прямой путь — любой обход ей казался невозможным, — она остановилась. Прямо перед ней на лестнице Кирилл обнял эту девку, вокруг которой увивался весь вечер. Нашли время и место целоваться!

В следующую секунду раздался крик, перекрывший музыку, доносившуюся из бара. Ксения вздрогнула. Что так страшно орет эта девица и почему с каким-то каменным выражением лица отпрянул от нее Кирилл? О боже, да он падает вниз и тянет, зацепившись за бусы, эту девчонку! Какой ужас: мелькнули черные подошвы его туфель. Да как же это Кирилл, такой большой и тяжелый, умудрился вдвое сложиться — и вот кубарем катится вниз! И как неестественно легко подпрыгивает его голова, глухо ударяясь о ступеньки, — все! Распластался Маслов на полу, широко раскинув руки в стороны.

В секундной тишине слышны были легкие щелчки — на белом мраморе подпрыгивали с сухим треском малахитовые камушки. Анна, прижав ладонь к шее, медленно оседала на верхнюю ступень. Ее колотила крупная дрожь.

Ксения, не сводя глаз с распластавшегося тела Кирилла, в полузабытьи шагала по лестнице, натыкаясь на сбившуюся красную ковровую дорожку.

Бессарабову, который оторвал изумленный взгляд от Маслова, показалось, что и Ксюша сейчас, так же как и давеча Кирилл, споткнется и полетит вниз, отсчитывая головой каждую из полусотен ступенек. Злость, еще минуту назад раздиравшая его, испарилась, уступив место страху. Он не может потерять эту девочку! Лева рванул вверх по лестнице и, поймав ослабевшую Ксению, крепко прижал ее к себе. «Ах, Лева…» — тихо прошептала она. Он подхватил ее на руки и, расталкивая толпу, вышел на улицу. Машина стояла у входа. «Посиди здесь, я сейчас вернусь», — сказал он громко. Ксения послушно кивнула.

Анна пыталась подняться, но ноги были ватными. К горлу подступала тошнота. Она услышала совсем рядом тихий мужской голос:

— Давай быстро выбираться отсюда!

Знакомое лицо, где-то она уже виделась с этим пареньком. А, да! На фотовыставке, он там был с телекамерой.

Костя, крепко держа Анну за руку, вывел ее по коридору вниз. Быстро пройдя через огромную кухню, в которой никого не было — все помчались смотреть, что же там случилось с хозяином, — потом долго пробирались по длинному коридору, остановились у массивной двери. Нажав на ручку, Костя распахнул дверь. Несколько старых ступенек вели в небольшой сквер, за ним начиналась река.

— У меня мама была заведующей детской библиотекой, — тихо сказал Костя. — Я все детство провел в этом доме, знаю все ходы-выходы.

Анна освободила руку, быстро отошла за дерево — ее вырвало, дрожь по-прежнему не унималась.

— Ох, прости, дружок, — прошептала она.

Обтерла лицо, губы платком.

— У тебя есть что покурить?

Огонек сигареты мелко дрожал в ее руках.

НОЧЬ

— Мне плохо, Лева.

— Пить надо меньше! — зло бросил Бессараб.

Машина свернула с улицы Горького на оживленную, несмотря на поздний час, Ленинскую.

Еще десять минут, и они будут на Монастырской. Мельком глянул на Ксению. Неестественно белое лицо было похоже на маску, по которой струились капельки пота. Сейчас Ксюша выглядела дурнушкой, поникшей, болезненно беспомощной… Но это была его женщина, его жена, она нуждалась в его защите и помощи.

— Чуть-чуть потерпи, киска, сейчас будем дома. Не раскисай, все будет о’кей.

Он на руках внес ее в дом, заставил выпить большую кружку теплой воды.

— Теперь два пальца в рот, быстро!

Неприятную процедуру, как Ксения ни упиралась, повторили трижды. Потом он засунул ее под душ, быстро растер полотенцем, укутал в махровый халат.

— Сейчас чашку крепкого чая и будешь как огурчик.

Ксения дрожала, слышно было, как цокают ее зубы.

— Замерзла?

— Н-нет, это нервное, прямо колотит меня всю. И голова болит очень. Лева, что же случилось с Кириллом? Он умер, да? Я так испугалась, когда он упал.

Бессараб присел рядом, крепко прижал жену к себе.

— Черт знает, ногой он, что ли, зацепился за ковровую дорожку и не смог удержаться? По-видимому, так. Спиной стоял к лестнице, только и успел за бусы зацепиться той бабы, что была с ним. Мог и ее уволочь с собой, если бы бусы не порвались.

— Так он умер?

— Да, умер. Очень сильно ударился головой, череп прямо разнесло. Вот так вот, жил-веселился наш Киря и не предполагал, что такой конец ему уготован. Что за девчонка с ним была, не знаешь?

— Нет. Но он крутился вокруг нее весь вечер.

— Ты ведь стояла рядом с ними, ничего не заметила, может, оттолкнула она резко его от себя?

Ксюша прикрыла глаза, вздрогнула.

— Да нет. Они целовались, она его обнимала за шею. А потом… Знаешь, он будто отвалился от нее. Ну, такой заторможенный весь, точно не в себе был. Как манекен. Глаза закрыты, улыбка какая-то дурацкая, как приклеенная, — раз, и повалился. Так глаза и не раскрыл. А что девчонка эта говорит?

Лева помолчал, постукивая пальцами по столу.

— Да не нашли ее. Под шумок исчезла. Говоришь, как манекен падал, с закрытыми глазами?

— Да…

Он глянул на Ксению:

— Согрелась? Давай быстро в постель!

— А ты?

— У меня еще дела.

— Лева, ты прости меня. Сама не знаю, как все это получилось. Так нехорошо.

— Ладно, не будем об этом.

Она пошла в спальню, путаясь в длинном халате. Кирилла жалко, но зато теперь никто не посмеет сказать Леве, как неприлично выглядела его жена. Может, и хотели бы, да не посмеют! Господи, ну что за дура она такая, зачем разоткровенничалась с Костиком, кто ее за язык тянул?

Ксения оперлась о косяк двери, перевела дыхание. Вот чего ей никогда не простит Лева: она не имела права знать, о чем он договаривался с Квадратом. Но раз узнала, подслушав их разговор, должна была молчать даже под пыткой. Одна надежда, что Костя принял ее слова за пьяную выдумку-болтовню. А если нет? Тогда у Левы могут быть большие неприятности.

Может, повиниться Леве? Он ее любит, простит. А Костик…

Она снова задрожала: Костика просто не станет, исчезнет, испарится. А может, и она, Ксюша, вместе с ним. Нет, надо молчать. И ни в чем не признаваться. Ни за что!

Она прислушалась: в кухне Лева с кем-то разговаривал по телефону. Все-все, она не хочет больше ничего знать! Нырнула в постель, крепко сжала ладонями уши.

Лева, отключив зуммер, задумался. Что это за странная девчонка, кто такая, откуда взялась? Серега целый день, как только показалась она у Одинцова, не спускал с нее глаз. Что она делала почти два часа в доме Одинцова? Как оказалась с Кирей? Где он познакомился с ней? Почему исчезла из ресторана сразу же, даже не узнав, жив Кирилл или нет? Просто испугалась, что вполне возможно, или…

Что «или»? — оборвал он себя. Вопросов много. И все крутятся вокруг этой девки. Но самый главный, самый важный вопрос он даже боялся обозначить словами. Серега только что сообщил, что баба эта, как к себе домой, вошла в особняк, построенный Самим. Лева знал имя хозяина дома, но ни при каких обстоятельствах не назвал бы его вслух. С Самим он встречался только раз — больше и не надо! Понял сразу: стоит тому только бровью шевельнуть, от Левы и мокрого места не останется. Все поручения из Москвы Лева выполнил — как отщелкал! И ему из Москвы помогли, когда потребовалось.

Как бы не влипнуть с этой девчонкой! Кто она Самому? Почему находится сейчас в его доме?

Телефонного звонка он ждал, быстро поднял трубку. Снова докладывал Серега:

— Свет горит на втором этаже. Машину она оставила во дворе, в гараж не загнала. Похоже, ночевать здесь будет — второй час уже. Я, Лева, уже и сам бы в постельку лег — тяжелый нынче день. Кирилл из головы не идет — вот беда! Так что — мне здесь кемарить? Или кого подошлешь?

Лева с шумом зевнул — действительно, тяжелый день.

— Давай так. На сегодня отбой. Ты, Серега, уже знаешь ее в лицо. Веди и дальше. Завтра к шести утра я подошлю к дому Рыжего, он покараулит, пока ты спать будешь. Если понадобится, поездит за ней. Как проснешься, созвонись с Рыжим и смени его. Надо разобраться, что это за птица такая.

…Отбой так отбой. Худой парень с узкой полоской темных усов развернул красные «Жигули». Если бы он задержался минут на пятнадцать, может быть, и у него, как у Бессараба, возникло много вопросов, например, куда помчалась в ночи эта неугомонная, за которой он следил весь день? Еще больше бы удивился, увидев, как около «Центральной» в темно-синюю «девятку» легко впорхнула вышедшая из гостиницы точно такая же девица — один в один! А через минуту машина, набирая скорость, помчалась по пустым улицам, направляясь к дороге, связывающей областной центр с Москвой.

* * *

Аська и Ленка сладко сопели. На другом диване Коновалов приготовил себе постель. Когда Ольга вошла в большой, под стать хозяину, кабинет, Илья старательно расправлял простыню на широкой тахте.

— Не всю ночь же ты будешь работать, — буркнул, броском отправляя к стене подушку.

Теперь он занимался пододеяльником — все делал, как всегда, аккуратно, неторопливо. Вставил в углы легкой ткани байковое одеяло, потряс с одной, другой стороны, разгладил складки.

Ольга, подсушивая ладонью мокрые волосы, не отрывала взгляд от его широкой спины. Ну почему ей всегда так трудно произнести слова, нетерпеливо копошащиеся на конце языка? Что, казалось бы, проще — подойди, потрись щекой о плечо, скажи, что жутко скучала, что жизни нет без него. Она уже и рот открыла, но тут же судорожно сомкнула губы. Ох, не приучены люди наши откровенно выражать свои чувства. Посмотреть любой американский фильм — там через минуту, а то и чаще, мужчины и женщины говорят друг другу: «Я тебя люблю!» И это так обычно для них, как поприветствовать друг друга — «здравствуйте» или «добрый вечер». А здесь душа изнылась, сердце бешено колотится, слова подталкивают друг друга — скорей скажи! — и словно преграда на пути немыслимая, непреодолимая. Зажалось нутро — ни продыха! И ни словечка…

— Я тебя сейчас по телевизору видел, — Илья присел на край тахты. — Очень даже ничего смотришься. Грамотно ты разложила милицейскую пресс-конференцию. Шурик так и хотел: акценты все на месте. Им сейчас закрыть дело Шерсткова — как самим себе в лицо плюнуть. Против начальства не попрешь, но и молчать в тряпочку профессионалам стыдно. Жариков даже рапорт хотел подать об отставке. Ну, теперь, может, какая-никакая волна пойдет, вряд ли под шумок дело закроют. Да и ты ведь не дашь, да?

— Илюша…

В горле пересохло, даже язык стал шершавым и двигался с трудом.

— Илюша…

Она села рядом на тахту, обхватила его руками, уткнулась носом в шею. Илья очень бережно снял ее ладони со своих плеч, не отпуская их, заглянул в лицо:

— Скажешь, что скучала?

Ольга, шмыгнув носом, кивнула. Хотелось плакать по-бабьи — в голос: он не верил ей!

Илья погладил ее, как маленькую девочку, по голове, провел пальцем по бровям, носу, губам. Очень осторожно, чуть прикасаясь, дотронулся своими губами до ее дрожащего подбородка. Голова ее утопала в его большой ладони, глаза были так близко — серьезные, пристальные, строгие.

«Если сейчас встанет и уйдет — умру!» — подумала Ольга.

— Если сейчас уйдешь — умру! — заставила сказать себя. Не так уж и трудно! Она улыбнулась, вытерла ладонью слезы: пусть оставит ее одну, пусть, но зато она сделала первый шаг, пробила стенку, которая мешала им понимать друг друга!

— Я тебя, Илюша, люблю, я очень по тебе скучала, мне так тебя не хватало, я даже не представляю, как могла все это время не видеть, не слышать, не быть с тобой!

Илья тихонько отстранил ее, поднялся с тахты, подошел к окну.

«Только бы не развернулся сейчас и не ушел!» — молила Ольга.

— Но ведь не видела, не слышала, не была — сколько, месяца три прошло?

— Четыре, — прошептала она.

— Да, четыре.

Он повернулся. Глаза его казались больными.

— Я тебя, Оля, тоже люблю. Мне без тебя трудно. Все эти четыре месяца, каждый день — трудно. Как заноза в сердце ты у меня. Думал, вытащу — и забуду. Не получается.

Она поднялась, подошла к нему.

— Зачем же забывать, Илья?

— А затем, радость моя, что нельзя так обращаться друг с другом. Тихо-тихо, — остановил он ее движение к нему. — Ты, как оказалось, Олюшка, можешь быть чужой. И, что паршиво, в тот момент, когда должна быть очень близко, рядом.

— Если ты имеешь в виду тот последний вечер, когда в стельку был пьян, то уж прости меня, тоже был не на высоте. И ты прекрасно знаешь мое отношение к этому делу, я просто физически не переношу пьяных. В чем я виновата? Что не присела рядом, не выпила с тобой оставшуюся бутылку? Ты выставил меня за дверь — и исчез, пропал, уехал, забыл обо мне. Ни звонка, ни письмеца, ни привета! За что ты со мной так?

Ольга вспомнила давний телевизионный сюжет о театральной премьере, о молоденьких актрисах в объятиях Коновалова. Ревность, больно уколовшая тогда, снова накатила гневной волной.

— Я так понимаю, тебе и без меня живется неплохо, раз ни разу не вспомнил обо мне. Ну и живи, как знаешь! Ну и оставь меня! И нечего здесь играть в добреньких дядюшек, в заботливого дружочка! Давай, шагай отсюда, мне еще работать надо!

Она села в кресло около стола, деловито поправила настольную лампу, собрала стопочкой бумажные листы, уставилась на них невидящим взглядом, шумно вздохнула, пытаясь взять себя в руки, — и разрыдалась, зажав лицо в ладонях.

Коновалов поднял ее с кресла, как пушинку. Она уткнулась ему в шею — никуда он от нее не денется! Пусть с силой отдерет ее от себя — не получится!

— Ты, Коновалов, бессердечный. И безжалостный! Но если ты меня бросишь… Илюша, не бросай меня!

И Коновалов не бросил. Он бережно опустил ее на тахту — все последующее, что случилось меж ними, было столь же бережным, нежным, трепетным, пока учащенное дыхание не окунуло обоих в нарастающую волну напряжения, и эта волна, ударив и оглушив, отозвалась тягучей звенящей тяжестью в их телах, которые уже не могли не быть вместе.

Ольга откатилась на край тахты, провела ладонью по груди — хоть снова в душ. Но встать не было никаких сил. Краем простыни она вытерла лоб, щеки, плечи, потом опрокинулась на спину, раскинула руки в стороны. Легко вздохнулось: «И как я, Коновалов, без тебя была все это время — даже и не знаю!» Илья лежал на спине, прикрыв глаза.

Дважды перекатившись по тахте — такая была широкая, — она оказалась под боком Коновалова, уткнулась ему в подмышку. Он молчал, поглаживая ее по голове.

— Скажи, что любишь! — Ольга смотрела ему в лицо близко-близко.

— Люблю. — Глаза он так и не открыл.

— Еще скажи!

— Люблю.

— Очень?

— Очень!

— Не разлюбишь?

— Никогда.

— И я тебя люблю. Очень.

Она обвила его ногами, распласталась на нем липкой собственницей, затихла, дыша ровненько и спокойно. Но как только его мягкая ладонь прошлась по спине, замерла на изгибе бедра, коснулась ноги — словно кто-то перекрыл кислород, и, чтобы тяжелое медленное дыхание не разорвало легкие, она впилась в его рот и застонала — сладкая нега снова с головы до ног окутала ее. Все остальное было бесконтрольно, неподвластно — словно мчалось с нарастающей скоростью с огромной высоты далеко-далеко вниз…

Они курили лежа, поставив пепельницу между собой. Илья рассказывал, как четыре месяца назад обнаружил на шее небольшой бугорок — и испугался так, что, оцепенев, впервые, кажется, понял, что означает выражение «душа ушла в пятки». От лимфогрануломатоза шесть лет назад умер его младший брат Юра. В 45 лет могучий мужик превратился в тощий мешок с костями — только глаза горели на изможденном лице. Куда только не возил его Илья, какие только профессора не консультировали в Москве, на Каширке, в Питере, в Военно-медицинской академии — болезнь смертельным клещом вцепилась в брата и высосала из него все силы, все жизненные соки. Через полгода это был живой скелет: жизнь едва теплилась в нем, еще очень недолго. А началось все с небольшой шишечки на шее.

Вот тогда-то Коновалов и напился. И чем больше пил, тем трезвее осознавал: беда поймала его на самом пике счастья — встретив Ольгу, он наконец уверился, что именно она и никто другой — его «половинка». Пусть младше на двадцать лет, пусть даже не так любит его, как он, — но только с ней он был сильным и неутомимым, только она вселяла в него непередаваемое чувство легкости и полета, полной растворимости в безграничном ощущении счастья и блаженства. И что теперь — полгода, и такой же страшный, как у Юры, конец?!

А у Ольги, когда она застала его таким — опустошенным от нахлынувшей тоски, глаза были чужие, злые, ненавидящие.

Через две недели обнаружилось, что злосчастный бугорок оказался всего лишь безвредным жировиком. Коновалов боялся в это поверить, он уверял врачей, что наследственность у него плохая, рассказывал о брате, требовал новых проверок и анализов. Но в груди от неожиданно радостного толчка уже проклюнулась частичка счастливой надежды и с каждым днем разрасталась в ликующую уверенность: бог спас!

Об Ольге он думал постоянно, очень скучал. Но ведь прошло четыре месяца — она прекрасно обходится без него! Она младше на двадцать лет да и не любит его. Что было — то было, спасибо судьбе и за это. Но как трепетно рванулось в душе, когда позвонил Павел и предложил им, мужикам, объединиться и помочь Ольге! Заныло сердце — он больше всего на свете желал встречи. И боялся ее. Для себя решил: первый шаг не сделает ни за что. Пусть отболит до конца — и забудется. И если бы Ольга сегодняшним вечером окунулась с головой в работу — с нее станется! — они больше никогда бы не были вместе. Он это знал. И снова душа радостно отозвалась: бог спас и от разлуки!

Ольга убрала пепельницу, приподнялась на локте, нашла губами маленький шрам на шее Ильи, нежно провела языком по бугристой коже.

Илья молча развернул ее, отодвинул от себя, проложил одеялом границу:

— Все, дорогуша, спать, и немедленно! Скоро светать начнет. А тебе, между прочим, утречком спозаранку еще статейку накропать надобно.

И чтоб не приближалась ко мне ни на сантиметр — сама знаешь, чем это заканчивается у нас.

— Угу, — ответила Ольга.

Она знала.

* * *

Губернаторский дом был большим и представительным. Построили его на бюджетные средства, денег вбухали немало, зато не стыдно было гостей принимать самых высоких — гостевым был весь третий этаж. В большой столовой на сотню человек накрывали столы в дни приемов — и тесно не было. На первом этаже размещались служебные помещения для обслуги, небольшой конференц-зал, легко превращающийся в домашний кинотеатр, кабинеты для помощников. На втором этаже — губернаторские покои, где каждодневную уборку делали лишь в четырех комнатах, в остальные редко кто заглядывал, они пустовали — детей у Минеевых не было. Губернатор занимал кабинет и спальню в одном крыле, супруга его — просторную комнату в другом. То, что губернатор и его жена не спят вместе, знала не только обслуга. Супруги редко встречались и в небольшой столовой: когда губернатор обедал, его жена только готовилась к завтраку.

Клавдия быстро вошла в услужливо распахнутые двери. Обычно она отмечала, кто дежурит из охраны. Если заступал на вахту Михаил, 30-летний бугай двухметрового роста, с ним обязательно был напарник — без пригляда дом не оставить, а Мишка больше пропадал в спальне губернаторши, чем в дежурке. До Михаила был молоденький двадцатилетний Родик, но он стал придавать слишком серьезное значение связи с Клавдией — ей это льстило, забавляло, но больше утомляло. Родиона пришлось отправить в армию — за два года остынет. Еще был насмешливый Юрочка, но тот быстро потерял теплое местечко — не понравилась Минееву ухмылочка охранника. И где тот Юрочка сейчас?

«Охранный синдром» — так называл Минеев любовные связи жены, которым не придавал никакого значения. Главное, чтобы были соблюдены внешние приличия. Это даже хорошо, что все происходит в доме. Обслуга вышколена: «жена Цезаря вне подозрений». Деньги в конвертиках, вручаемые дополнительно к официальной зарплате, были надежным стимулом: закрывали рты на замок. Но слухи о губернаторской чете нет-нет да и будоражили город. Клавдию ругали за распутство, Минеева жалели: не повезло мужику.

У Клавдии было свое мнение на этот счет, прямо противоположное городским сплетням. Это ей не повезло, а Минееву грех жаловаться на обстоятельства. Коли не спит с женой — пусть терпит ее «охранный синдром» и радуется, что Клавдии в принципе все равно, кто мнет ее простыни — охранник или кто другой. Проблем было бы больше, если бы губернатор сталкивался в своем доме с ближайшими соратниками, с тем же Ращинским, например. С Коленькой у Клавы случилась кратковременная любовь до замужества, да и никакая не любовь, а случки наспех на столе в кабинете — очень Коленька боялся, что об этом узнает Анастасия. А как стала Клава губернаторшей — одно только почтение с его стороны, и ни-ни — любой кокетливый намек без осадка растворялся в его цепких глазах.

«Надоело все до смерти!» — Клавдия тяжело поднималась по каменной лестнице. Французское вино было отличным, но не стоило так напиваться. И француженка была хороша. Что-то задело Клавдию в этот вечер. Она ведь внешне ничуть не хуже этой мадам — первая леди области, как любили ее величать журналисты. Леди! Клавдия усмехнулась: да она просто несчастная, никому не интересная, никому не нужная баба.

Она присела на широкую кровать в своей спальне, сбросила туфли, откинулась на спину. Закрыть бы глаза — и не проснуться. Как было б хорошо! С тяжелым вздохом перекатилась на бок. Взгляд зацепился за угол матраца, оголившегося из-под тяжелого покрывала. Вот это здорово! Она резко села: кто это здесь устроил без нее шмон?

Память услужливо подбросила блатное словечко, а в детстве Клавочка Семенова знала их множество. Папашка дважды сидел в тюрьме, у мамани лексикон тоже был еще тот! Клава сама себя сделала, сама слепила, да еще и братца вытянула из той жизни.

Хорошо было Аньке Терехиной, любимой подружке — той бог сам все в руки давал. Обеспеченный родительский дом, папа — доцент в университете, мама — лучший в городе педиатр. Когда погибли родители, разбившись в только что купленной Терехиными «Волге», все заботы о сестренке взяла на себя Настя. Денег на образование Анны не жалела. Только выпускной отгуляли, а Терехина-младшая уже в лучшую английскую бизнес-школу засобиралась. 20 тысяч долларов за престижный диплом — разве это для Насти были деньги — она к тому времени уже имела свой банк. А Клава после школы стала очередной молоденькой «подстилкой» для стареющего ректора местного финансового института. Как получила заветный диплом, в ножки упала Насте — возьми к себе! Начинала простым бухгалтером, вкалывала по десять-двенадцать часов, чтобы стать для Насти незаменимой помощницей. А везучая Анька тем временем работала на московской бирже — ее, эту новомодную биржу, только открыли тогда. Через месяц-два столько уже бирж в стране было, сколько во всех странах мира с трудом бы набралось. Но кто попал в эту струю, кто крутился в этой среде с самого начала, тот неплохие деньжата заработал. Анька сразу поняла: в нефтяной бизнес ей дорога заказана — там такие коршуны друг другу глотки рвали! А вот в алюминиевый как-то просочилась. Миллиарды не заработала, а миллионы успела. Успела и слинять, как только там разборки начались. А скоро и биржевая деятельность в стране сошла на нет: кто успел — накушался до отвала, кому мало показалось — тому жить было недолго. Анька просекла: пора сматывать удочки. Приехала из столицы присмиревшая: подружка ее московская служила секретаршей у крупного босса, кому-то крепко дорожку перешел магнат, отравили мужика хитрым ядом и девушку заодно — только за телефонную трубку и подержалась, несчастная. Сколько уж лет прошло — до сих пор тех отравителей ищут.

А Анюта вернулась на готовенькое, сестра ее сразу на местечко непыльное в своем банке определила.

Ну, а потом — что ж вспоминать о том, что было? Были сестры Терехины — а кто их сейчас помнит?..

Клавдия тряхнула головой: пилось винцо из Франции легко, глоточек за глоточком — бутылки две опустошила, и теперь такая тяжесть в голове, а сердце, как плитой, придавило.

Анька Терехина весь вечер из головы не идет. Зацепила взглядом эта француженка — сердце аж зашлось: терехинские глазищи! А когда этот скотина Ращинский залез ей под одежду, как прищурилась мадам, выгнулась кошечкой, подморгнула одним глазом, приподняла дугою бровь — так Анька всегда делала, молча призывая в сообщницы! Клавдия тогда залпом полный бокал осушила, дурная мысль пришла в голову, и уже не отводила она глаз от француженки, даже следом за ней и Ращинским помчалась — но чего не покажется, не привидится, не причудится спьяна! Да нет ничего общего у этой Анны Морель с Анной Терехиной! Анька бы так не висла на шее у Ращинского, она его вообще терпеть не могла. А эта курва, как вручила свои сувениры, так глазами его раздевала, розовый язычок так и мелькал меж сладострастных губок!

Клавдия нащупала рукой угол матраса — не показалось, и впрямь распорот! Засмеялась пьяно, громко, прихлопывая обеими руками по постели: ну и дурак Минеев! С бритвочкой остренькой ползал здесь на коленках — ха-ха-ха!

Она вытерла выступившие слезы: вынюхивает! Наверное, все до ниточки перетряс, если уж и до матраца добрался.

Сегодня ей впервые не было страшно: плевать она хотела на своего муженька! Ничего он с ней не сделает! Да и не за что ее, Клавдию, наказывать — сто раз этому олуху уже сказала, не верит. Ну и хрен с ним!

Она открыла шкафчик около кровати, пошарила рукой — где же ее бутылка с джином? Неужели Минеев забрал — убить мало скотину! Нет, вот она, бутылочка. Почти полная. Вот и стакан из толстого стекла. Как хорошо, как приятно тепло разлилось внутри!

Клавдия сняла с себя вечернее платье, небрежно швырнула на кресло. Не убирая с кровати покрывала, улеглась поверх блестящей ткани. Жемчужное ожерелье мешало, скатившись на шею, придавливало ее. Клавдия бережно сняла дорогое украшение, повертела в руке. Другой рукой похлопала себя по высокой шее.

В пятнадцать лет Клавочка чуть не лишила себя жизни: два пьяных отцовских дружка, набравшись вместе с папаней, изнасиловали ее в темной грязной кухне, распластали на заплеванном линолеуме, зажали грязным полотенцем рот — голова билась о вонючее помойное ведро. А потом ширинки застегнули — и слиняли. А она в нервной горячке набросила ремешок с отцовских брюк на трубу в туалете, просунула голову в петлю — слава богу, ремешку тому было сто лет в обед, оборвался сразу же. Первое, что пришло тогда ей в голову: если сводить счеты с жизнью, то не через петлю.

А как? Клавдия прикрыла глаза. Год назад, когда так же было все в муку, наглоталась таблеток — два пузырька выпила, ровно сто штук. Думала, заснет — и не проснется, а пришлось пережить такие страдания, не дай господи. И стыд — все заблевано, грязно, тошно до смерти. Еле откачали — опять мимо!

А ведь тридцати еще нет, печально подумала Клавдия. Всего добилась — известности, богатства. А жить не хочется… Не хочется!

Может, бросить Аркашу и уехать в Америку? И что там делать — тоже джин пить? От школьного английского мало что осталось в памяти. Общаться только с любимым братцем, разговоры вести все о том же Минееве, да пропади он пропадом!

Клавдия снова потрясла головой: ух ты, как набралась. Зато наконец заснет — сколько уже ночей без сна. Глупая, глупая, стоило так пугаться?

Она подошла к окну, отодвинула штору — ночи в июне светлые. Скоро новый день наступит. Еще один день. Потом еще один, за ним следующий — так жизнь и пройдет, пустая, никчемная, никудышная.

Покачиваясь, Клавдия вошла в ванную, открыла кран. Крепко уцепившись за края раковины, ждала, пока вода заполнит ванну. Добавила хвойную соль, не пожалела плеснуть побольше пенного бальзама. Расстегивая лифчик, задержалась взглядом на левой груди и внутренне похолодела: надо же, за весь вечер ни разу не вспомнилось! Грудь не беспокоила, но тревогу вызывало затвердение внизу под соском, которое она обнаружила сегодня утром. Подумалось с тоской, что надо бы к врачу, но тут же отогнала эту мысль: чему быть — того не миновать. Если это раковая опухоль, оперироваться и лечиться она не будет. Мать прооперировали — и что? Через два года все равно померла в муках. А тетка родная от операции отказалась — и столько же прожила, и тоже был конец страшный.

Клавдия уставилась в зеркало: господи, как же она раньше не подумала, что болезнь эта меченая в их роду! Застонала, согнувшись. Пугала не смерть, которая теперь казалась неминуемой, а тягостный ужас, сопутствующий ей: больничные запахи, беспрестанные повязки, бесполезные процедуры, облучение, химия, от которой пухнет лицо и прядями вылезают волосы, и, что страшнее всего, неизбежная, мучительная, непереносимая боль, от которой мать, человек в общем-то терпеливый, жутко выла в полный голос.

Она медленно опустилась в душистую воду, запрокинула голову на стенку ванны.

Внезапно тошнота подступила к горлу — Клавдия резко выпрямилась. Перед глазами все плыло. Она представила себя в синем больничном халате, с желтым истощенным лицом, с потухшими глазами. Подумалось, что Аркадий ни денечка не потерпит ее, больную, в доме, отправит в больницу, подальше с глаз долой. И будет прав: ей, Клавдии, мать родную было видеть неприятно, а у тетки она и побывала всего-то пару раз. Жалеют, когда есть надежда, а нет ее — все нетерпеливо ждут неизбежного конца. Обреченность! «Ну почему я? Почему так рано? И ведь не пожила еще вволю! И счастливой себя не чувствовала ни одного денечка!» А может, забилась надежда, все не так страшно? Надо пойти к врачу и… Усмехнулась: все так, все так, и никуда от этого не деться! Ни-ку-да! Хотя… Выход, конечно, есть. Единственный? Наверное… Никогда не позволит она, безупречно красивая Клавочка, чтобы искромсали ее тело и чтобы источало это тело запах гноя, чтобы раздиралось на части и корчилось от чудовищной боли. Но даже не в этом дело. Не в этом! Она никогда никому не позволяла жалеть себя. И не позволит! Потому что — Клавдия прерывисто вздохнула — вся эта жалость на словах, и не более того. Нет никого, кто искренно содрогнется и заплачет, поддержит, найдет слова утешения. Да и не нужны эти слова Клаве: ей — все! Или ничего…

Она поискала глазами бритвенный прибор на полочке, уверенно отвертела блестящую ручку, достала лезвие, покрутила его в пальцах. С холодным любопытством осмотрела левую руку, сдунула с нее пену и, зажмурившись, резко провела острым концом по венам.

Было совсем не больно — только жар ударил в глаза. Не вынимая рук из воды, она сделала глубокий надрез и на правой руке. Выбросила лезвие на мраморный пол, оно тоненько звякнуло.

«Все верно, все правильно! — прошептала она. — И не слабость это вовсе. Не кто-то, а я сама… раз уж это неизбежно. Сама!»

Белая пушистая пена, заполнившая ванну до самых краев, медленно окрашивалась в розовый цвет.

* * *

Стрелка на спидометре покачивалась на отметке 110–120 километров, шоссе было пустым, и Анна не снижала скорость. Она опаздывала: в три часа у въезда в небольшой районный городок их с Люсьен ждали. Анна не рискнула отправлять подругу поездом, договорилась с Алексеем Петровичем, что он вышлет навстречу машину. До полудня Люсьен уже будет в Москве и завтра же вечерним рейсом вылетит в Париж.

Люсьен была в восторге: ей есть что вспомнить о своем кратковременном пребывании в России. Ращинский, рассказывала она Анне, — бесподобный любовник: нежный, ласковый, ненасытный. В десять вечера Люсьен уже была у него в доме. Три часа бурной страсти пролетели как одна минута. Если бы во втором часу ночи Ращинскому не позвонили (после этого звонка всю страсть его как ветром сдуло), для Люсьен было бы очень проблематичным оказаться этой ночью в своем номере.

— Он прямо застыл, когда ему что-то сказали по телефону, изменился в лице, стал быстро одеваться, что-то мне говорил. Потом понял, что я его не понимаю, жестами показал, одевайся, мол, быстро, стал куда-то звонить, я поняла, что разыскивал Сержа в гостинице. Бедный Серж, я представляю, каково ему было переводить по телефону наши прощальные слова, да еще и спросонья — ха-ха! Наконец-то я уразумела, что мсье Николя прощается со мной столь внезапно не потому, что его постигло разочарование, — его срочно вызывает губернатор, так срочно, что машина уже послана за ним. Он целует ручки-ножки и прочее — все это Серж старательно переводит! — он в таком восторге, так любит и хочет меня, что не представляет, как сможет дожить до восьми часов завтрашнего вечера — записку твою я, как видишь, не забыла ему отдать. Ну и так далее. Страстный поцелуй, от которого оба мы взвыли в голос, — и вот уже машина у крыльца. Без пятнадцати два я очутилась в гостиничном номере — уф!

Люсьен откинулась на сиденье, по лицу ее блуждала улыбка.

— Серж не сказал, почему так срочно понадобился Ращинский губернатору?

— Нет, об этом речи не было. Анна, ты и вправду завтра встретишься с ним? Ох, смотри, будь осторожна, это ловкий искуситель. Ах, какой! Может, ты простишь его?

— Жалко тебе его, да? Ведь ты больше с ним никогда не встретишься!

— Знаю, что не встречусь. И очень жалею об этом! Дивная ночь, дивная сказка… Посмотри, какую он мне память оставил.

Люсьен, смеясь, включила свет в салоне, оголила шею. На ней алел кровавый след.

— У меня с юности далекой засосов не было. И еще один поставил на попке, вот здесь. — Люсьен заливалась смехом.

Анна чуть снизила скорость: этого еще не хватало!

— Мне неловко, подруга, но сейчас мы остановимся, и ты постарайся сделать мне точно такую же отметину на шее.

Люсьен прыснула:

— А на попке не требуется?

Анна улыбнулась:

— Не требуется.

— А то смотри, — Люсьен громко смеялась, — я готова!

Когда Анна остановила машину, Люсьен, обхватив плотно ее шею губами, надолго застыла в поцелуе.

— Ты не заснула? — Анна скосила глаз.

Люсьен в ответ прыснула:

— Представляешь, мчится мимо машина, водитель притормаживает около нас — и что видит, несчастный?!

Анна резко набрала скорость. А если бы Люсьен забыла рассказать о «памятном знаке»? Вздрогнула: скорей бы пережить завтрашний день!

Люсьен замолчала, прикрыла глаза. Анна глянула на часы: ровно три — их уже ждут. Ехать осталось совсем немного — минут десять.

Она не стала рассказывать Люсьен о том, что произошло в ресторане, — не хотелось, не было сил. Потом, когда они, дай бог, обе благополучно выберутся из этой страны, она расскажет, обязательно расскажет, но сейчас — нет, ни за что, даже вспоминать об этом неприятно и страшно.

Ей бы радоваться: сбылось! Ей бы прыгать с победным воплем: «Я сделала это!», но удовлетворения не было, только усталость и опустошенность. Она не раскаивалась: Киря заслужил свою страшную смерть. Но и не могла освободиться от тяжелого оцепенения: она, Анна, смогла убить человека?! «Да полно, приказала она себе. — Это нелюди. Не останови их, они будут и дальше убивать, терзать, жечь».

…Когда Костя вывел ее в обход через какие-то темные дворы к главному входу ресторана, там уже стояло несколько милицейских машин, толпился народ. Анна похвалила себя, что не поставила машину на ресторанной стоянке, — забрать ее сейчас было бы невозможно. Попрощавшись с Костей — он решил остаться и сделать материал в «Криминальную хронику», — Анна быстро прошла в соседний двор, где рядом с низким сарайчиком оставила свои «Жигули». Вырулив на улицу, она заметила, что следом за ней двинулась красная машина, но не придала этому значения.

Войдя в дом, она быстро сбросила с себя одежду. В ванной долго терла руки мочалкой, долго стояла под душем — ей казалось, что к ней пристало нечто невидимое, липкое, мутное, тошнотворное. И она снова и снова терла себя с головы до ног.

Киря остался бы жить, если бы она не прикоснулась к нему. Он отключился, даже не успев открыть глаза. А дальше… Дальше дело завершила мраморная лестница. Пятьдесят ступеней — это много. Киря был большим, тяжелым и падал безжизненным кулем.

А если бы остался жив? Анна отогнала эту мысль: случилось — значит, богу угодно. Но почему тогда так невыносимо тяжело на сердце?

…Она посветила фарами темной машине на обочине. Ей ответили трижды: наконец-то! Растормошила задремавшую Люсьен. Крепко обнялись.

— Будь осторожно, дорогая! — шепнула Люсьен. — Я с нетерпением буду ждать тебя. До встречи!

— До встречи!

Черный «Мерседес» почти бесшумно тронулся с места. Анна, развернув «Жигули», помчалась назад. Скоро начнет светать. Но у нее есть время выспаться и внутренне собраться перед встречей с Ращинским.

Набирая скорость, она вспомнила, что ей ночью рассказал Костя. Пьяная это была болтовня прекрасной Ксении или на самом деле существует низкорослый Квадрат, который каким-то образом попал в камеру, где содержался убийца Шерсткова, и помог тому «раскаяться» и свести счеты с жизнью?

Не забыть бы сообщить об этом Ольге.

…В сером предрассветье она въехала во двор дома. Аккуратно поставила машину в гараж, проверила замки на дверях, и едва успела войти в дом, как разразилась гроза.

Через час с небольшим мимо дома проехала темная «БМВ». Медленно развернулась, подалась задним корпусом в густой кустарник. Рыжеволосый парень зевнул во весь рот, потянулся до хруста костей. Черт его знает, сколько придется здесь торчать! На лице, усыпанном веснушками, выделялись цепкие глаза. Он не сводил их с ворот дома.

СРЕДА, 21 ИЮНЯ

УТРО

Симферопольский поезд прибывал в 7.15. У Одинцова не было будильника, поэтому в полночь, когда местное радио, как обычно, прекратило трансляцию и замолчало, он прибавил громкость в небольшом приемнике, что висел на стене, — ровно в шесть торжественные звуки гимна разбудят, как бы крепко ни спал. Но воспользоваться «радиобудильником» не пришлось: под утро на город обрушилась гроза, растревожившая некрепкий сон.

Демон почувствовал ее задолго до первых раскатов грома, тихо поскуливал, шумно вздыхал, беспокойно ворочался. Рев небес сначала был негромким и отдаленным, будто кто-то неспешно и осторожно брал аккорды на басах старого фортепиано, потом стал нарастать и, словно подгоняемый мощной волной, вскоре достиг какой-то неведомой точки, где слилась воедино вся его гигантская сила, неожиданно расколовшая небо надвое с оглушительным треском. Молнии засверкали часто — обжигая, укалывая, нервно теребя густую темноту. Заволновались, зашептали меж собой громко и встревоженно листья деревьев. На жестяной подоконник гулко упала первая капля дождя, за ней вторая забарабанила, третья — хлынуло!

Вздрагивая с каждым ударом грома, Демон не отходил от дивана, где лежал Одинцов. Александр поднялся, закрыл окно, плотно задернул шторы. «Что-то тебя, собака, здорово напугало, — сказал он вслух. — Что-то когда-то случилось с тобой в грозу явно нехорошее, да? А может, попал в перестрелку. Может, нервным стал за годы своего сиротства. Ну иди сюда, не бойся, не дрожи ты так. Все будет хорошо, Демон, все будет хорошо…»

Больше он не уснул, хотя гроза бушевала недолго. Не снимая руки с головы Демона, что-то продолжал тихо говорить — неважно что, была бы интонация спокойная, и пес вскоре присмирел, улегся, задремал, задышал глубоко и ровно.

Одинцов лежал с открытыми глазами, слушая, как шелестит, падая на упругую листву, дождь. Напор его заметно ослабевал. Ну и хорошо: не тащиться на вокзал под ливнем.

Громовые раскаты уже откатились далеко, но ощущение мистики и причастности к небесной тайне не покидало. «Маша, ты здесь? — спросил он шепотом. — Дай знак, ответь, прошу тебя!» Напряженно стал вслушиваться, потом ругнулся про себя: дурень, балда, идиот, это ж надо такое учудить — с Машкой настроился диалог вести, кретин, да и только!

Он достал со стула сигареты. В наступившей тишине дождь кончился так же внезапно, как начался, и зажигалка щелкнула непривычно громко.

Сорок дней сегодня, как умерла Мария. Не верится, что ее больше нет. Какой прелестной была девочкой, когда он ее увидел в первый раз! Они с Вадимом служили тогда в далекой Чите, подружились. Александр отправлялся в отпуск, по просьбе друга заехал в Тулу, чтобы передать младшей сестренке Вадима посылку и письмо. Машенька училась на втором курсе института — круглая отличница! Они провели вместе несколько часов, гуляли по городу, посидели в кафе, потом Мария проводила его на вокзал. Все три часа, пока скорый мчался в столицу, он ловил себя на том, что постоянно улыбается.

Через день в московской коммуналке, где, кроме Одинцова, жили еще три семьи, раздался телефонный звонок. Маша сообщила, что завтра будет в Москве, почему бы им не встретиться? У нее серьезная проблема, она надеется, что Одинцов поможет ей.

Проблема, оказалось, была в том, что Машеньке Дурневой до смерти надоела Тула. Они сидели в летнем кафе, запивая ледяным шампанским мороженое. Мария была одета в легкое шелковое платье — ни один мужик не прошел мимо, не оглянувшись. «Провинция есть провинция, — говорила она, — жить тошно, учиться скучно».

Она рассказала, что для перевода в московский вуз нужна веская причина. Например, замужество. Вот она и подумала, не согласится ли Александр вступить с ней в фиктивный брак. Как только формальности по переводу в институт завершатся, они тут же оформят развод.

В принципе почему бы и нет, подумал Одинцов. Хочется девочке учиться в Москве — пусть так и будет. Прямо из кафе они отправились в загс, оставили заявление, чуть опьяненные шампанским, много смеялись по поводу неожиданного поворота в их отношениях. В тот же вечер Маша уехала, но вернулась неожиданно быстро: достала справку, что якобы беременна, теперь их могут расписать хоть сегодня! По пути в загс она, смущаясь, спросила, не будет возражать Одинцов, если она возьмет его фамилию, — надоело двадцать лет быть Дурневой.

У Александра заканчивался отпуск, он предложил Марии пожить в его комнате. Машка лукаво улыбнулась, не стоит, мол, волноваться, она уже сняла прелестную однокомнатную квартиру в бывшем цековском доме. Богатого друга она нашла быстро. Сорокалетний Юраша руководил небольшим банком, через полгода у Маши уже была своя двухкомнатная квартира, полный шкаф дорогой одежды, после зимней сессии планировался вояж на модный швейцарский высокогорный курорт, но случилась незадача: расстреляли Юрашу на крыльце его собственного банка. Но Марию Одинцову уже заприметили: ей было из кого выбирать себе очередного покровителя.

Через год, когда Одинцов вернулся в Москву, он встретился с ней: ухоженной респектабельной дамой стала Маша. «Тебе нужен развод? — спросила она. — Если не очень, то давай оставим все как есть. Мне удобнее быть замужней. И тебе, кстати, выгодно быть женатым». Улыбаясь, пояснила: если кто из дам вдруг заимеет серьезные виды на бравого капитана Одинцова, ему стоит только свистнуть-намекнуть — и законная жена Мария Сергеевна тут же явится и наведет порядок. Ну а если всерьез отношения будут складываться с кем-то, она, Маша, с разводом тянуть не будет, за день-два все оформит как надо. На том и порешили.

Виделся с ней Одинцов не часто, но был в курсе всех ее дел. «Ты — моя жилетка, — любила повторять Маша. — Расскажу тебе все, поплачусь — и с сердца камень. За что еще люблю тебя, Сашенька, — не читаешь мне мораль, не учишь правильной жизни, не вмешиваешься в мои дела, не лезешь в душу и кровать».

С «кроватью» было не совсем точно: пару раз они переспали. И — как забыли, радости это не доставило. А потом Одинцов уехал в Чечню, за год насмотрелся такого, что ночами просыпался от собственного крика. Вернулся он другим. Через три года Одинцов, снова уезжая на Кавказ, понял: у Марии серьезные проблемы с наркотиками.

Он вернулся с письмом от Вадима, но найти Машу, чтобы передать ей послание от брата, не смог: не отвечал телефон в ее квартире, соседка, выглянув на его громкий стук в дверь, сообщила, что Мария куда-то давно уехала. В редакции ему не сказали, что с Машкой приключилась беда. Он заходил туда несколько раз, пока востроглазая секретарша не прошептала ему адрес Шерсткова.

Когда его попросили приехать на опознание, отказаться не смог, а увидев истерзанную Машку, вдруг вспомнил ее смешные слова про жилетку и понял, что все эти годы она не была ему чужой.

…Громко прозвучал радиосигнал. Одинцов подскочил, чтобы успеть прикрутить ручку приемника, пока дом не сотрясся от мощных звуков гимна. Пора собираться на вокзал. Демон приподнял косматую голову, зевнул, оскалив большие острые клыки, неспешно поднялся.

Они шли по пустым улицам, вдыхая аромат утренней зелени. Одинцов, хотя и поспал мало, чувствовал себя отлично, будто гроза и его немножко почистила-помыла. Но это ощущение чистоты исчезло тут же, как только он рассмотрел негативы, которые передала ему с письмом от Вадима симпатичная проводница из восьмого вагона.

* * *

Ращинский провел ночь в губернаторском доме. Лег в гостевой комнате под утро, когда уже отшумела гроза. Надо отключиться от всего, поспать хотя бы пару часов, но не получалось, стоило закрыть глаза, как накатывались, быстро сменяя друг друга, картинки: смеющаяся француженка, знавшая толк в любовных играх, и мертвая Клавдия со скорбным, печальным и в то же время каким-то особенно спокойным гордым лицом, смятая постель в его спальне, подушки, разбросанные по ковру, и ванна, наполненная до краев красной водой.

В два часа ночи, когда он приехал к Минееву, было уже ясно, что Клавдии помочь не сможет никто. Аркадий был растерян и подавлен. Он мог предполагать что угодно, ожидать подвоха и предательства со стороны жены, но чтобы вот так она ушла из жизни, не оставив даже пару прощальных строк, — этого понять не мог.

Все было плохо, все! И неизбежные пересуды в городе, и похороны, которые соберут многотысячную толпу любопытных, и необходимость давать какие-то объяснения — ну не чудовище же губернатор, доведший супругу до самоубийства! — и предстоящий нелегкий разговор с Ромой — интересно, прилетит он из Америки на похороны?

«Да, — говорил, нервно потирая виски, Аркадий, — преподнесла Клавочка сюрприз ровно за четыре месяца до выборов. Поди теперь знай, не умудрила ли чего перед тем, как полоснуть по венам бритвой. Если негативы были все же у нее, она вполне могла отослать их по какому-нибудь кремлевскому адресу. Или, что еще хуже, в редакции московских газет».

Говорил губернатор скучным, без всяких интонаций голосом. Но Ращинский видел, как он напряжен. Николай понимал, что все хлопоты о похоронах ему придется взять на себя. Он уже дал необходимые распоряжения, и ночью приехали в дом две молчаливые женщины, которые сейчас обмывали, обряжали Клавдию, готовя ее в последний путь. Надо заплатить им столько, чтобы молчали, забыли о том, что видели в губернаторском доме. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Но с десяток знающих все же наберется: горничная, охранники, врач и медсестра со «Скорой». Какого лешего их вызывали, когда и так уже было понятно, что Клавдию не спасти?.. Со всеми Ращинский переговорил, всем что-то пообещал при единственном условии: увидели — и забыли навсегда! Но ведь гарантий, что так и будет, никаких. А сегодня о самоубийстве губернаторши узнают еще по меньшей мере двое-трое: в свидетельстве о смерти должна быть указана любая причина, только не та, что была на самом деле: сердечный приступ, оторвавшийся тромб — все, что угодно!

Если все удастся провести тихо, смерть Клавдии еще как может оказаться на руку Минееву! Губернатору будут сочувствовать, его станут жалеть, наверняка из Москвы пожалуют высокие гости, из соседних областей обязательно приедут посланцы. Тысячи людей еще раз убедятся, что губернатор — лицо значимое и уважаемое. Так что не стоит Аркаше слезы лить, вернее, очень даже стоит — пусть все видят, как убивается первое лицо области по любимой жене.

Ращинский потянулся с громким хрустом. Надо вставать, все равно не заснешь тут. Дел много, да таких, что никому не поручишь. К обеду покончить бы с ними, чтобы немного отдохнуть перед свиданием с мадам. Вот эту встречу он отменять не станет ни за что.

В пустой столовой Ращинский придвинул к себе блюдо с бифштексами, выбрал самый большой кусок, попросил горничную сварить кофе покрепче. Он уже заканчивал завтрак, когда вошел Минеев.

— Голова трещит, — пожаловался тот. — Ни секунды не заснул. С Романом говорил, приедет на похороны, сегодня вылетает. Как думаешь, не звонила ему Клавка перед тем, как… ну, сам знаешь, что хочу сказать, не наболтала ли ему лишнее? Я ведь знаю, что была у нее идея фикс, что вроде я ее смерти хочу.

— Да, она мне вчера говорила, что ты ее обязательно прикончишь. Что задушат ее, как Шерсткова и этого парня в тюрьме.

Минеев бросил на помощника быстрый взгляд.

— Тебе, Коля, доставляет удовольствие мне об этом рассказывать, да?

— Да нет, какое уж тут удовольствие. Ты просил меня с ней поговорить, я эту просьбу твою выполнил. Да ладно, что мы тут мусолим, будто Клава жива. Не о том сейчас речь. Надо сделать самое главное — свидетельство о смерти, чтобы все там было путем. Если документ этот удастся выправить нормально, пересуды не страшны.

— Ты хочешь сказать…

— А ты что хочешь, чтобы и здесь, и в Москве болтали о самоубийстве губернаторской жены? Не было никакого самоубийства! Оторвался тромб — мгновенная смерть, такое случается. Звони владыке, проси, чтобы лично отпел Клаву в соборе, чтобы на кладбище послал певчих и батюшку. И народа пусть будет побольше — не затаивайся, плачь, принимай соболезнования, рыдай, не стесняйся нормальных проявлений чувств. Пусть все видят, как ты страдаешь, как тебе тяжело. К обеду, дай бог, вернусь с нужным свидетельством. А ты, Аркадий, начинай скорбеть — это твоя главная работа на предстоящие три дня. Все остальное организуем, не волнуйся. Может, придется еще Клавочке спасибо сказать.

Минеев молча смотрел на Ращинского. Медленно покачал головой.

— Не устаю тебе удивляться, Коля. Но я не об этом… Я хочу, чтобы ты знал: если все окажется так, как ты говоришь, — никогда этого не забуду. До гробовой доски буду обязан тебе.

— Ладно, — Ращинский поднялся из-за стола, — в одной мы упряжке, что уж тут говорить.

Выходя из столовой, он обернулся: Минеев придвинул к себе большое блюдо с бифштексами. Отсутствием аппетита скорбящий губернатор не страдал.

* * *

Лев Павлович Бессарабов не любил, чтобы его беспокоили дома, тем более без предварительного договора. Квадрат это знал, но все же заявился без разрешения. Лева, пропуская его в дом, глянул на часы: всего-то семь утра!

— Ну? — спросил он, разливая пиво по стаканам.

— Я, Лев Палыч, вот что хотел сказать, всю ночь проворочался, не мог заснуть.

Бессарабов с ухмылкой глянул на мощные плечи Квадрата — при небольшом росточке тот был накачан, как никто другой, и силой обладал громадной. Прозвище, кстати, очень ему шло — в настоящий квадрат складывались плечи и торс:

— Такие мы стали нежные?

Квадрат насупился. Молча выпил пиво.

— Я, Лев Палыч, не люблю такого тона, ты знаешь.

Лева кивнул:

— Знаю. Только раньше ты об этом помалкивал в тряпочку. Чего ж сегодня такой откровенный?

Квадрат глянул исподлобья:

— Я вчера твою куколку видел в ресторане у Кири. Чужая свадьба гуляла, а она веселила народ танцем живота. Телевизионщик, ты его знаешь, Костей зовут, чуть ли не силком вывел ее. Но это не мое дело, это я так тебе — для информации. Хочешь — знай. Не хочешь, считай, что ничего не говорил.

— Уже посчитал. Дальше. Не это же, я думаю, спугнуло твой чуткий сон.

Квадрат передернул плечом — тон Бессараба не сулил ничего хорошего.

— Да, ты прав — это не мое дело, как веселится твоя жена. Извини, что назвал ее куколкой, сорвалось с языка.

— Я сказал — дальше. Продолжай, если есть что сказать.

— Я слышал, как жена твоя говорила этому Косте то, что знаем вроде как только мы с тобой. И больше никто.

— Что, например?

— Что Ляха не сам себя порешил. И что сделать это было нетрудно: в камеру попасть за угон автомобиля — раз плюнуть, выйти оттуда — еще проще. Я не знал, Палыч, что наши дела ты обсуждаешь со своей женой. Но и это меня не касается. Меня другое встревожило. Ксения твоя, увидев меня в ресторане, глаза вылупила, как будто привидение какое встретила, а ведь мы с ней ни разочку нигде не пересекались. Откуда она знает меня, Палыч? Значит, видела, когда мы с тобой в прошлый раз здесь встречались. И слышала все. А теперь не только она знает об этом деле, но и телевизионщик Костик. А ну как дальше эта весточка пойдет? С женой разбирайся сам. Если, конечно, сможешь. — Квадрат глянул напряженно. — А Костю придется мне взять на себя. Или я не прав, Лев Палыч?

Лева, будто не слыша, задумчиво смотрел в окно.

— Хотел спросить тебя, Квадрат. — Бессарабов тряхнул несколько раз головой. — Силенок не хватило или ума сделать все чисто? Грязно ты поработал в камере. Наследил. После твоей работы стало хуже, чем было, — поводов много для разговоров появилось.

Квадрат сплюнул на пол. Заметив цепкий холодный взгляд Левы, достал платок, вытер пол досуха.

— Ты бы этим недовольным сказал, Палыч! Наверное, думают, что с радостью великой Ляха стал писать записку. Верещал так, что пришлось чуточку придушить. Ну, и стукнуть пару раз. И вешаться, кстати, никак не хотел сам — такой вот привередливый стал. Или надо было оставить его, пусть бы жил да кое-что интересное рассказывал на допросах?

Бессараб крутанул с силой пустой стакан, поймал его на самом краю стола.

— Деньги получил?

Квадрат кивнул:

— Это без проблем: получил. Но что мне те деньги, Палыч? Я вот что хотел тебя попросить. У Кири наследство большое. Как бы мне ресторан на Горького прикупить? Без твоей помощи не получится — охотников много. Сделаешь?

Лева прикрыл глаза ладонью:

— Об этом потом поговорим.

— Значит, не обещаешь?

— Сказал тебе ясно: об этом — потом. Что ты надумал с этим Костиком?

— А что здесь думать, вся недолга: встретимся, поговорим, если почувствую, что знает лишнего, — здравствуй и прощай. А с Ксенией решай сам. Ты, Палыч, знаешь, свидетелей я не оставляю. И тех, кто язык за зубами не держит, — тоже. Ну, я пошел? Насчет ресторана поговорим после похорон Кири, да?

Лева кивнул. Молча проводил Квадрата. Вернувшись на кухню, долго сидел, уставившись в одну точку. Он не стал сбивать спесь с Квадрата, а тот, осмелев — как же, самого Бессараба ущучил «куколкой»! — по глупости своей не заметил, что сделал недозволенное: Лева терпеть не мог панибратства. И не прощал его никому, даже самым близким. Киря знал это, но по праву даже ближайшего друга не смел бы и намеком сказать то, что позволил себе этот Квадрат. Какие намеки?! Он недвусмысленно угрожал: «Свидетелей не оставляю, тех, кто язык за зубами не держит, — тоже!» Паскуда! Еще и расплевался здесь, как в своей помойке, — не догадался бы стереть плевок платком, через секунду бы языком вылизал!

Лева тяжело поднялся со скамьи, с минуту постоял, размышляя, потом решительно пошел в спальню. Наклонился над женой, уставился в лицо жестким взглядом. Ксения делала вид, что еще не проснулась, но пару раз реснички ее предательски дрогнули. Он молча повернул ее к себе, рывком разорвал тонкую сорочку и навалился всей тяжестью, грубо и больно сжимая ее груди, бедра. Ксении казалось, что он сейчас искромсает, поломает, искалечит ее всю — так непривычно было это соитие, похожее на борьбу. Лева, всегда такой бережный и ласковый с ней, сейчас словно наказывал ее за что-то — она это чувствовала и потому не сопротивлялась, молчала, раздавленная тяжелым и грубым телом мужа.

В какую-то секунду страх оставил ее, внутри проснулось столь же грубое желание — и уже ей самой хотелось, чтобы руки мужа были еще настойчивее, а ярость ненасытнее, и чтобы эта мука не оставляла ее как можно дольше. Она постанывала не от боли — наслаждение росло в ней, просясь нетерпеливо в громкий крик. Лева зажал ей рот ладонью, она укусила ее и, прогнувшись тонким телом, на секунду замерла, не в силах унять подступающую дрожь. Лева, вжавшись в нее и вздрогнув в последний раз, резко отвалился на край кровати. Ксюша перевела дыхание, потянулась к мужу, но он, не глядя, отодвинул ее от себя. Лежали молча, истекая липким потом.

— Что же ты не мчишься в ванную? — Он глянул на распластанную Ксению.

Ксения не повернула головы, откатилась еще дальше от мужа. Лева, уравнивая дыхание, закрыл глаза. Он ничего не скажет Ксюше, не станет спрашивать ее ни о чем. Если что и сболтнула лишнего — баба есть баба, какой с нее спрос. Прислушался: Ксения дышала ровно. Заснула, что ли? Он наклонился над женой. Ксюша неожиданно открыла глаза, секунды две-три напряженно, без страха и смущения вглядывалась в лицо мужа, потом, приподнявшись всем телом, обхватила его руками и крепко прижалась. Впервые за их недолгую супружескую жизнь бесстыдно-откровенными и жаркими были ее прикосновения. Лева, растерявшись от непривычного натиска, только успел подумать, что в робкой Ксюше проснулась женщина, и с этой женщиной, нетерпеливой, страстной, он не сможет расстаться никогда. Язычок ее прошелся по неглубокой ямке пупка и через секунду соскользнул вниз — Лева застонал от наслаждения.

Когда через полчаса Лева ушел в ванную, Ксения замерла в скомканных простынях: пронесло или нет? Ранним утром она слышала голос Квадрата, догадываясь, о чем тот разговаривал с мужем, и, поджидая Леву, была готова ко всему. Сейчас, поглаживая бедра, на которых, знала, вот-вот появятся огромные синяки, она блаженно улыбалась: ничего-то Левушка не сделает с ней плохого, ничегошеньки!

Ксюша перекатилась несколько раз по широкой кровати. Тихонько рассмеялась: с этого утра она точно имеет над мужем женскую власть, сладостную и крепкую! Но судьбу испытывать не будет: пусть обида у Левы затихнет и забудется. Она не станет, капризно надув губки, показывать свое измятое тело и требовать, чтобы муж зацеловал больные места. Ей надо сейчас уйти в тень, поменьше показываться Леве на глаза — пусть сам захочет ее увидеть. Что это случится очень скоро — она не сомневалась.

Бессарабов докрасна растерся жестким полотенцем. Накинув махровый халат, прошел в кабинет. Несколько секунд размышлял, держа руку на телефонной трубке. Набранный номер ответил быстро. И так же быстро там была принята команда. Вопросов не задавали. Так было принято, и так было всегда. Вопросы осмелился сегодня ставить Квадрат — ну что ж, Лева почти не перебивал его.

…Юрий Большаков, по кличке Квадрат, переходил улицу, направляясь к телецентру. Он видел черный джип, на полной скорости мчавшийся по дороге, и приостановился, пропуская лихача. Джип, вывернув неожиданно вправо, зацепил Большакова на всем ходу — тот перелетел оставшиеся до телецентра несколько метров и всей своей большой и сильной спиной вдавился в тяжелую чугунную ограду. В мертвых глазах Квадрата застыло удивление.

* * *

Ольга придирчиво оглядела себя в большом зеркале. Если и спала ночью, так всего часа полтора, не больше. Засыпая, слышала раскаты грома, беспокойную дробь дождя, потом как провалилась в глухую, беззвучную темную яму и вынырнула из нее в шесть утра.

Звонить Илье она не будет — спят еще и Илюша, и девчонки. Все равно встретятся днем, тогда и объяснит, почему сбежала спозаранку. А что тут объяснять? Проснулась, будто ее подтолкнул кто-то. Голова свежая, сна ни в одном глазу. Насмотрелась вдоволь на спящего Илью, он потихоньку посапывал во сне. Работать, зная, что вот он, рядышком, — себя томить. Поэтому она потихоньку оделась, бросила в пакет несколько пирожков, беззвучно прошмыгнула мимо спящих племяшек, неслышно прикрыла дверь.

Мимо промчался пустой трамвай. Пока она дошла до остановки, прикатил еще один — через двадцать минут была у себя дома. Тихонько напевая, включила чайник, минуты три постояла под контрастным душем, крепкий кофе показался необыкновенно вкусным, а пирожки — просто обалденными. В семь утра она начала писать статью о пресс-конференции в УВД — строчки летели одна за другой. Ровно в восемь перечитала материал, промурлыкала довольно: «Ай да Пушкин, ай да молодец! И Олечка тоже молодец!» А потом почти два часа наслаждалась свободой: пила кофе, курила, раскрыв шифоньер, долго выбирала, что надеть сегодня, не спеша красила глаза, губы. И вот сейчас, внимательно рассматривая себя в зеркале, Ольга поймала себя на том, что все это время она беспрестанно ведет мысленный разговор с Ильей.

Что же делать? Вечером он уедет. Дай бог, в августе удастся ей вырваться в отпуск — месяц вместе. А потом? Что делать потом, когда Коновалов улетит надолго в Америку? Он ночью спросил: «Поедешь со мной?», она отмахнулась, давай, мол, об этом потом поговорим. Но знала, если ответит «нет», Илюшу потеряет. Он не поймет, что нельзя бросать газету накануне губернаторских выборов. Работа, служба, выборы, борьба за власть, карьера — все эти понятия не входят в его так называемый «первый круг».

Была у Коновалова своя философия, свои жизненные правила. И подразумевали эти правила несколько кругов, в которых крутится-живет человек. Любой человек, независимо от возраста, образования, профессии.

Первый, главный круг, считал Илья, объединяет самых близких людей — мужа, жену, детей, мать, отца, братьев, сестер. И самое важное для этого первого круга — любовь, здоровье, счастье, благополучие этих — и никого больше! — людей. Сердце и душу, всего себя можно отдавать только в первом круге — только для самых близких. Если в первом круге царят мир и спокойствие — не будет бурь и в остальных кругах. А если и случатся в тех кругах бури — они не стоят того, чтобы рвать душу и сердце, эти бури надо преодолевать, не растрачивая запасов первого круга.

Когда он впервые заговорил об этом с Ольгой, она, конечно же, расспросила и о втором, и о третьем, и о других кругах. Второй круг, говорил Илья, тоже очень важен, без него человек не может быть счастлив. Это друзья, работа, увлечения, интересы — все тоже очень дорогое и близкое. Третий круг — это деньги, материальное благополучие, карьерный рост, полезные связи. Без всего этого тоже не прожить. Но когда накал переживаний, свойственный только первому кругу, вдруг касается третьего или второго — меняется жизненный акцент, и человек, сам того не замечая, нарушает целостность своего существования. Энергия, предназначенная только для первого круга, переливается в другие — жизнь становится несчастной.

«Ну как же так, — спрашивала Ольга, — если меня, к примеру, предал друг, я не должна страдать и обращать на это внимание, потому что это явление не главного первого круга, а стоящего за ним второго?» «Страдай, — пожимал плечами Илья. — Но разве это поможет вернуть друга, уже предавшего тебя?» — «Так что — забыть?» — «Забыть, конечно. А можно и не забывать, но вот только страдать не надо. Страдать будешь, если, не дай бог, погибнет ребенок, если рано уйдет из жизни мать, если разлюбит муж, если случится страшная болезнь. Когда уходит из жизни очень дорогой человек и сделать ничего нельзя — вот тогда и облегчай сердце страданием. Но если есть хоть малейшая возможность изменить ситуацию — вот когда нужна вся нерастраченная, сохраненная энергия! Она способна не дать разрушиться семье, даже если ушла любовь. Она даст силы на то, чтобы выходить больного и вернуть его к жизни. Она подтолкнет к поиску всех путей и возможностей. Если ты разбазаришь эту энергию на выяснение отношений с друзьями, или на то, чтобы построить успешную карьеру, или на ссоры с начальством — да мало ли на что! — ее, этой энергии, не хватит, душа моя, когда придется решать главные проблемы в жизни. Проблемы первого круга».

«А как узнать, — допытывалась Ольга, — что это проблемы именно первого круга, ведь все взаимосвязано меж собой — любовь, счастье, работа, друзья?» — «Да очень просто. Вот сейчас ты, к примеру, переживаешь, ночами не спишь, все думаешь о том, как бы сделать так, чтобы ваш Минеев проиграл выборы. Так ведь? Так, не спорь! Перебросься мысленно на десяток лет вперед — ты так же остро, с такой же болью в сердце будешь воспринимать теперешнюю ситуацию? Поверь, ты даже и не вспомнишь о ней, а если и вспомнишь — дрогнет сердце, защемит, заболит? Нет, и не защемит, и не заболит. А теперь представь, что мать теряет ребенка. Сколько б десятилетий ни прошло — ей будет всегда нестерпимо больно об этом вспоминать. Не просто больно, а невыносимо больно — это боль на всю жизнь. Это страдание первого круга. А твои губернаторские заморочки… Они, Олюшка, даже и не из второго круга».

И добавил: «Ты, Оля, в моем первом круге, а я, похоже, для тебя где-то во втором, если не в третьем. Мы не совпадаем, потому и не вместе».

Этот разговор состоялся давно. И вот теперь она мысленно спорила с Ильей, доказывала, объясняла. И понимала, что все ее доводы — пустые. Он выслушает, не будет спорить и просто исчезнет из ее жизни.

Ольга тяжело вздохнула. А, ладно! Что-нибудь да придумается в конце концов.

Она уже собиралась выходить, когда раздался телефонный звонок. Шурик Смеляков. Сейчас начнет спрашивать о материале с пресс-конференции. Но Смеляков спросил о другом. Пресс-секретаря областного УВД интересовала девушка по имени Анна, с которой Ольгу видели на фотовыставке Шерсткова.

— А зачем тебе она? — удивилась Аристова.

— Да мне-то незачем. А вот ребята просили узнать, как ее можно найти. Ты ведь слышала, что Маслов нынешней ночью погиб?

— Нет, а что, кто-нибудь пришил его?

Смеляков рассмеялся:

— Жаргончик у тебя, дорогая, как у нашего контингента. Нет, не пришили Маслова, упал с лестницы в своем ресторане. А эта девушка Анна была весь вечер с ним. Исчезла — найти не можем.

— Я только знаю, что она остановилась у своих родственников, а приехала из Москвы, корреспондент радиостанции, вот черт, даже название не спросила, какое радио она представляет! Так что помощник я в этом плохой. Но если она в редакцию заглянет или где встречу ее, скажу, чтобы связалась с тобой. Как же так Кирилл неосторожно?

— Да вот так. Про Минееву тоже не знаешь?

«О, господи, — подумала Ольга, — один вечер посвятишь личной жизни, и вот, пожалуйста, сюрпризы один за другим».

— А что приключилось с Клавдией Андреевной?

— Скончалась госпожа губернаторша нынешней ночью.

— Тоже с лестницы упала?

Шурик рассмеялся:

— Да нет, губернаторша дома скончалась. Темная история. Ходят слухи, что покончила с собой. Что там на самом деле было — скоро узнаем.

— Больше никто не умер, не погиб?

— Погиб некто Большаков, по кличке Квадрат. Сбит машиной у самого телецентра. На первый взгляд обычное дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Но позвонил мне Костик Шуранов, ты его знаешь, рассказал кое-что услышанное им вчера в том ресторане, где разбился Маслов. И теперь ДТП у телецентра лично мне не кажется случайным. Костя будет у меня к одиннадцати часам, не хочешь подъехать?

Ольга крепко зажмурилась: да что это за дни сумасшедшие такие, ни минутки свободного времени, а еще девчонок надо собрать, с Ильей поговорить!

— Постараюсь.

ДЕНЬ

Вернувшись к полудню в губернаторский дом, Ращинский нашел Минеева в кабинете. Молча положил перед ним свидетельство о смерти. Аркадий Борисович, не глядя, отложил документ в сторону, приподнявшись из кресла, обнял своего заместителя. Через минуту губернатор был, как всегда, собран и деловит:

— Теперь можно звонить владыке, это я сделаю сам, а ты, Николай, дай команду во все газеты, чтобы в завтрашних номерах был помещен некролог, текст я написал сам, посмотри, и фотографию выбрал — вот эта, по-моему, лучше всего подойдет. На телеканале могут дать сообщение уже сегодня в вечернем выпуске, и по радио тоже. Хоронить будем послезавтра. Еще просьба к тебе — позвони сам в Москву, расскажи о моей беде.

Ращинский сдержал улыбку: Аркадий входит в роль страдающего мужа — это хорошо.

— Я вот тут разбирал бумаги Клавдии, — Минеев раскрыл увесистую папку, — посмотри, сколько у нее разных дипломов и свидетельств было. Она что, действительно была хорошим банковским работником?

Ращинский кивнул:

— Очень хорошим. Наверное, было ошибкой отлучить ее от всех дел. А еще большей ошибкой было твое решение прикрыть наш банк. Надо было делать его губернским, самым мощным в области. Тогда бы не пришлось искать ходы на стороне и кучу денег отдавать прибалтам.

Минеев скривился:

— Опять ты за старое. Кто помнит сейчас твой банк? Никто! А если бы остался он, до сих пор бы чесали языки, откуда взял Минеев деньги на выборы.

— А ты думаешь, сейчас не чешут? Еще как чешут! Кстати, и о том поговаривают, что на сделках с иностранным банком губернатор немало поимел для себя лично.

— А вот это враки. Нет у меня ни доллара за границей.

— Смотри, как бы действительно так не оказалось. Завтра Ромочка прилетит, еще неизвестно, захочет ли он с тобой делиться, когда Клавы не стало.

Минеев резко отодвинул папку, не глядя на Ращинского, сказал:

— Ты, Николай, после бессонной ночи страдаешь излишним многословием. Я это терплю исключительно из благодарности к тебе. Но терпение мое не безгранично — ты это знаешь. В своих делах я разберусь сам. В твои, заметь, не лезу, хотя пара вопросов меня давно интересует. Ты, наверное, забыл, что с Клавой мы не всегда были как кошка с собакой. Кое-что интересное из твоей прошлой банковско-страховой деятельности она успела рассказать. Но ведь я ни разу не спросил тебя, где и сколько ты имеешь. И ни разу — особенно это заметь! — не копался в тех делах, что провернул ты уже будучи моим заместителем. Докладывали, скажу тебе, регулярно. Не скрою, и досье имеется, сколько прилипло к твоим рукам — приблизительно знаю. Так что не прибедняйся и не выступай тут в роли великого праведника. Я тебе обязан, но и ты мне тоже. Будем продолжать разговор?

Ращинский, улыбаясь, развел руками.

Минеев отвернулся:

— Ну и хорошо. Иди. У меня еще много дел.

«Вот ведь черт какой — не достанешь! — думал Ращинский, спускаясь по лестнице. — Досье у него! Ох, напугал, прямо коленки дрожат! Знал бы ты, какое у меня досье! А в принципе прав Аркадий: делить нам, к счастью, нечего. Но ведь каков, а? Ангел безгрешный — не меньше. Неужто и про негативы забыл? Нет, трясется, боится и в папку Клавдии наверняка залез, чтобы посмотреть, не там ли они».

У входной двери он увидел трех замов губернатора. Молодцы, поспешили выразить соболезнование. На вопрос: «Как там Аркадий Борисович?» — ответил лаконично:

— Тяжело ему. Очень тяжело.

* * *

Лева Бессарабов не любил загадок. Сложные вопросы утомляли его. Любое дело он понимал так: наметил — сделал. Что мешало этой простой конструкции, убиралось сразу и без обдумываний. Он злился, когда что-то возникало у него на пути, и особенно, если не знал, как обойти препятствие.

С утра он съездил к матери Кирилла, в своем горе Раиса Григорьевна была безутешна: Киря был единственный сын. Помощь в организации похорон не потребовалась, все уже было заказано — и дорогой гроб, и хорошее место на старом кладбище, и с поминками проблем не ожидалось: во всех ресторанах, принадлежащих Маслову, кроме того, в котором он погиб, будут накрыты поминальные столы. Как дальше быть с масловской империей, будет решено после сороковин. Лева обещал Раисе Григорьевне, что возьмет это дело в свои руки.

В один день с Кирей будут хоронить и Клавдию Минееву. Свой человек был у Бессараба в губернаторской охране, и о том, каким образом жена губернатора свела счеты с жизнью, ему доложили еще ночью. Утром звонил Ращинский, намекнул, что неплохо бы собрать с директоров фирм деньги на похороны. Еще просил уговорить мать Кирилла уступить для поминок губернаторской жены ресторан на Горького. Это сделать было нетрудно: Раиса Григорьевна заявила, что не ступит туда ногой. Собрать деньги — тоже не проблема, любой директор предприятия знает, что лучше дать больше, чем недодать. Минимальную ставку Лева назвал — тысяча долларов. К вечеру, по его прикидкам, тысяч сто наберется.

Возвращаясь домой, он специально сделал крюк, чтобы проехать мимо дома, мысли о котором не покидали его вторые сутки. Заметив в густом кустарнике машину Рыжего, дал знак, чтобы тот следовал за ним. Отъехал подальше, остановился. Темная «БМВ» пристроилась рядом.

— Ну что?

Рыжий зевнул:

— Глухо как в танке. Никакого шевеления внутри дома, я биноклем пошарил по окошкам, никто не выходил.

— Серега когда обещал сменить тебя?

— Сказал, как проснется. Уже почти одиннадцать, через час-два должен появиться.

— Слушай, Серега говорил, что машина ночью была во дворе, сейчас вроде ее нет. Или не заметил я?

— Да нет, во дворе ее не было точно. Я приехал, когда гроза заканчивалась, часов пять было, ну, может, минут десять шестого, не больше — точно машины не было.

Лева усмехнулся:

— Может, птички уже и нет в клетке? Ладно, возвращайся и жди Серегу. Глаз с дома не своди.

«БМВ» медленно развернулась и через секунду исчезла. Лева осторожно тронулся с места. Пока ехал, всю дорогу морщил лоб: откуда взялась эта непонятная девчонка? Слишком много случайностей в ее контактах: видели с Аристовой, была в доме Одинцова, встречалась с Кирей. Может, все действительно случайно. Но вроде и нет, непохоже. Из ресторана она исчезла вместе с Костиком. И с тем же Костиком откровенничала спьяну Ксюша. Какие же это случайности?! Скорее более чем странные совпадения. Так не бывает. Ну, ладно, обнаружат, засекут эту Анну ребята — что делать-то с ней? Он бы быстро развязал язык этой девке, если бы… если бы не имела она отношения к дому Самого. Раз живет в этом доме, заходит туда, как хозяйка, значит, кем-то приходится она Самому. Кто же в конце концов она, эта Анна?

Он знал, что милиция разыскивает незнакомку: чтобы закрыть дело, нужны ее показания. Почему скрылась с места происшествия? Просто испугалась? Или были какие-то другие причины?

В милиции у Левы тоже был свой человек. Если милиция выйдет на след Анны, Леве дадут знать немедленно. Так что пусть за этой барышней ребята просто пока понаблюдают. А если первыми ее обнаружат, сообщат куда надо. Там дальше видно будет. Хватит голову ломать, других дел много.

* * *

— Да нет, Костик, все это далеко не так просто, как тебе кажется. Большаков, известный по кличке Квадрат, явно шел на встречу с тобой. Что это вдруг потянуло его к телецентру? Квадрат — человек опасный. Есть подозрение в его причастности к смерти двух человек. Но доказательств — кот наплакал. Потому и гулял на свободе.

Александр Смеляков нервничал. Начальник следственного отдела поручил ему уговорить Константина немедленно уехать из города на несколько дней, пока не выяснится, кому понадобилось, чтобы Квадрат замолчал навсегда. Оставаться в городе Константину опасно. Костя же не придавал случившемуся серьезного значения.

— Ну зачем мне уезжать? — спрашивал он. — Вообще ерунда какая-то получается. Ксюшка была пьяна вдрабадан, может, все это она напридумывала насчет Ляхина.

— Но ведь ты так не думал, когда позвонил утром.

— Ну позвонил. Вам сейчас любая информация важна, любой след — подумал, а вдруг? Пусть проверят. Вы, кстати, проверили?

— Проверили. Большаков действительно был задержан по подозрению в угоне машины. Вот познакомься с заявлением потерпевшего. Очень удручен был товарищ, почитай — просто умоляет найти его новенькую «Ауди». Еще с долгами не рассчитался, а машина — тю-тю. Две недели всего и поездил на ней. Сам же и указывает гражданин Стрельченко, что видел накануне во дворе своего дома крепыша с широченными плечами. Вычислить Квадрата не составило труда, тем более что полгода назад мы его прищучили на иномарке, которую он пригнал из Германии и продал очень удачно. А машина, как выяснилось, была в списке украденных. Когда Большакова в воскресенье задержали по подозрению в угоне «Ауди», он, в отличие от прошлого раза, не кричал и не шумел, что его, такого честного, ни за что в кутузку упекли. То, что он оказался в одной камере с Ляховым, — простая случайность. Правда, теперь кажется, что и здесь все не так просто. Ночку всего провел в КПЗ Квадрат, а наутро объявился хозяин пропавшей «Ауди» со счастливыми слезами на глазах: нашлась его красавица, с раннего утра стоит под окошком дома в целости и сохранности. Сказка! Пришлось извиниться перед гражданином Большаковым. Так что в пьяном рассказе Ксении Бессарабовой что-то есть…

— Ну не знаю… Зачем я ему мог понадобиться, он и разговор-то наш с Ксенией вряд ли слышал.

— Он вполне мог слышать твой разговор с девушкой, которая была в тот вечер вместе с Масловым, Анной. И с этого момента для него опасными стали вы трое — Ксения, ты и Анна. Значит, если рассуждать логически, кто-то из вас троих был заинтересован обезопасить себя от Квадрата.

— Ну, ты, Шурик, даешь! Рассуждая вот так логически, ты минут через пять неминуемо придешь к выводу, что это я Квадрата «заказал».

— Не болтай глупости. Я еще раз говорю тебе: не все так просто, как тебе представляется. Кто эта Анна? Где ее искать? Почему она была рядом с Масловым, какие у них отношения? На глазах у всех целовались — неужто от страстного поцелуя закружилась головка у хозяина ресторана? И почему это Анна тут же исчезла?

— Шурик, ты на девчонку не кати! Она точно ни при чем. Я за ней наблюдал весь вечер, потом сам же и вывел ее из ресторана через черный ход. А как с Масловым она состыковалась — тоже знаю. Это было на выставке Шерсткова, когда Маслов устраивал поминки. Напросилась на интервью, я слышал сам, телохранители масловские могут подтвердить, Опять же Ольга Аристова. Кирилл этой Анне сам назначил встречу в своем ресторане. Ну, может, понравились друг другу, Маслов вокруг нее увивался — как приклеился! А ушла она со мной, я сам ее позвал: ее всю трясло от того зрелища в ресторане.

— Ладно, допустим, не Анна. Хотя все выглядит странно, согласись. Значит, кто был заинтересован в смерти Квадрата — Ксения? Фамилию этой красавицы помнишь? Вот то-то и оно! Лев Павлович Бессарабов жену в обиду не даст. Сама ли ему Ксения рассказала о своей болтовне, или Квадрат намекнул, а может, и попугал. Хотя вряд ли. Квадрат против Бессарабова не попрет никогда. Если, конечно…

— Что «если»? Ну что ты замолчал?

Смеляков ничего не ответил. Уставившись в одну точку, он о чем-то напряженно размышлял, потом встрепенулся:

— Ты, Костик, не уходи, я сейчас вернусь. Вот, возьми бумагу, все опиши подробно, весь вчерашний вечер — что видел, что слышал, что делал и так далее.

— Да зачем все это? — воскликнул Костя, но Смеляков уже исчез за дверью.

* * *

Ольга Аристова взглянула на часы: матушки мои, уже полдень! К Шурику в УВД не имело смысла ехать, наверняка Костик уже ушел. Интересно, конечно, узнать, что там произошло, но не растянуть сутки ни на час — сплошной аврал.

Она плотно прикрыла двери кабинета. Только села за стол, зазвонил телефон.

— Ольга Владимировна, — раздалось в трубке, — сейчас с вами будет говорить Иван Сергеевич.

Ольга набрала побольше воздуха в грудь, дала себе команду: спокойно!

— Приветствую вас, Ольга Владимировна, — голос мэра звучал дружелюбно.

— И я вас сердечно, Иван Сергеевич.

— Не ожидал, честно говоря, сердечности. Знаю-знаю, виноват. Но не смогли мы деньги перечислить! Очень сложно сейчас, поверьте.

«Как же, — подумала Ольга, поверила бы, если бы доверенные люди не проинформировали: сто тысяч рублей перечислила вчера администрация на проведение очередного фестиваля моды. Мода такая у нас пошла — проводить сезонные показы, потому что в подружках у мэра, вернее, у его жены — местная знаменитость, модельер и дизайнер в одном лице. «Ну как не порадеть родному человечку?» Вслух же сухо произнесла:

— Я вас слушаю.

— Вы получили некролог с фотографией?

— Речь о Минеевой?

— Ну о ком же еще! Не о Маслове же.

— А по мне, Иван Сергеевич, что Минеева, что Маслов. Я имею в виду их значение для города. Поэтому некрологов не будет. Ни на домохозяйку Минееву, ни на владельца ресторанов Маслова. Пусть земля им будет пухом.

— А последствия такого поступка просчитали?

— Это не поступок. Это нормальная оценка ситуации. Будут последствия — будем и считать.

— Но так нельзя, Оля!

— Поскольку администрация города является учредителем, мы можем напечатать соболезнование от администрации, от вас лично, если хотите. И все — более ни строки, а тем более фотографии. Присылайте по факсу текст соболезнования — послезавтра опубликуем. Завтрашний номер уже печатается.

— Ольга Владимировна, надо бы поговорить.

— Да кто ж против, Иван Сергеевич? Мы завсегда готовы, только позовите.

Мэр, сухо попрощавшись, положил трубку.

Она засмотрелась в окно — день замечательный. На пляж бы сейчас, под горячее солнышко. Наверное, прав Коновалов — надо побольше любить себя, а не свою работу. Да кто ж ее любит, проклятую? Каждый день — как угорь на горячей сковороде.

Скорее бы выборы прошли, чтобы появилась определенность на ближайшие четыре года. Если Минеева народ снова выберет, значит, этому народу, кроме Аркадия Борисовича, никого и не требуется. Тогда можно смело уходить в домохозяйки под крылышко Коновалова.

Телефонный звонок прервал эти грустные размышления, и Ольга даже обрадовалась, что кому-то понадобилась. Это был Смеляков.

— В пять заеду, отвезу тебя домой.

— Ой, до пяти я не успею, Шурик. Давай в шесть, ладно?

— Ну хорошо, ровно в шесть.

— Шурик, я не смогла выбраться к тебе, что там с Костиком?

— А ты не удивилась, что я приеду за тобой? Ведь знаю, что редакционная машина у тебя под боком и на ходу.

— А я сегодня уже ничему не удивляюсь.

— Не кажи гоп. Посмотрим, что ты скажешь, когда я тебе кое-что расскажу.

* * *

Все! Дела в этом городе наконец-то закончены. Осталось собрать вещи, упаковать Машкины портреты, попрощаться с хозяйкой дома, отдать ей ключи — и на поезд. Ранним утром Одинцов уже будет в Туле, а дня через два-три — в Москве.

С утра он отстоял службу в церкви. Людей было немного. Он купил десять свечей, зажег их перед большими иконами, шепотом расспрашивая у старушек, что за святые изображены на них. У пожилой женщины, одетой во все черное, она сидела за длинной стойкой у входа в церковь, заказал поминальную службу. Сначала хотел сразу уйти, но женщина тихо спросила: «Это близкий вам человек?» — Он кивнул. — «Тогда останьтесь на службу, — прошептала она. Взглянула на листочек с именем. — Вашей Марии очень важно, чтобы вы помолились, побыли в храме, когда душа ее прощается с землей. Не уходите».

И он не ушел. Рядом с ним люди молились и крестились, пели, что-то шептали, нестройным хором славили бога. Красивый, высокого роста и с аккуратной бородкой батюшка густым басом пел молитвы, важно расхаживая с кадилом. Александр наблюдал все это действо с любопытством: в храмах он бывал нечасто. Очень захотелось поверить, что вся эта чуждая ему церковная церемония поможет Машеньке, успокоит ее душу.

На выходе он подал милостыню двум калекам и старой сгорбленной старушке. Выйдя из храма, глубоко вздохнул. Что-то томило его в течение двух часов, проведенных в церкви. На душе не стало легче.

Привязанный к дереву Демон терпеливо дожидался его. На кладбище, куда они сразу поехали, было пусто — ни одного человека! Ну и хорошо. Он положил цветы на могилу, над табличкой с датами рождения и смерти укрепил небольшой портрет Маши. На фотографии она не улыбалась, глаза смотрели настороженно и пытливо, словно тогда, при жизни, когда щелкнул затвор, она что-то узнала очень важное для себя.

Демон жалобно заскулил. Умница-пес, чувствует, как скверно на душе у Одинцова.

В автобусе пришла мысль: надо узнать телефон редакции и позвонить Аристовой. Пусть посмотрит негативы. Может, узнает Ольга человека, изображенного на них?

Телефон Ольги долго не отвечал, потом был бесконечно занят. Когда она ответила — снова незадача: Одинцов ее слышал, а Ольга, несколько раз повторив «Слушаю вас», бросила трубку. Ну, значит, не судьба, решил он.

Калитка в дом была приоткрыта. Одинцов снял намордник с собаки. Демон глухо заворчал, потом громко залаял. Хлопнула дверь, Одинцов слышал, как затрещали кусты, — кто-то, сминая все на пути, быстро мчался вниз к реке.

Он даже не стал особо осматриваться в доме, проверил спортивную сумку — все было в целости, ничего не пропало.

* * *

Анна проснулась давно, но не спешила вставать. Голова была тяжелой, она чувствовала себя разбитой, уставшей. Наверное, еще оттого, что снились ей сны, наполненные тревогой, погонями, страхом. То оказывалось, что Киря, пролетевший длинный лестничный пролет, вдруг, зло смеясь, поднимался во весь рост и, глядя на нее цепко и пристально, изо всех сил дергал красную ковровую дорожку, на которой она стояла, — и Анна летела вниз кубарем, ударяясь головой о белоснежные мраморные ступеньки. А потом вдруг снова они вместе с Кириллом застывали на верхней ступени лестницы в крепком поцелуе, и длилось это нестерпимо долго — ей не хватало воздуха, она задыхалась, пыталась высвободиться из жестко обнимающих ее рук. Громко стучали, высоко подпрыгивая по лестнице, зеленые камни разорвавшихся бус — и наконец оттолкнув Кирю, который с каменным лицом падает вниз, она пытается бежать, но ноги словно ватные, шагу не сделать, и опять прямо перед ней вырастает мощная фигура — это Лева Бессараб. «А меня поцелуешь?» — спрашивает он и властно притягивает ее к себе. «Поцелует, поцелует», — глупо ухмыляясь, приговаривает пьяненькая Ксения и грозит тонким пальчиком. Анна, крепко держась за перила, пытается бежать по лестнице, но каждый шаг дается с неимоверным трудом, и она снова, больно ударяясь, летит вниз и падает рядом с Кирей. Он открывает один глаз, подмигивает и кричит дурашливо: «А мы знаем, кто ты. Ты — Анечка Терехина…»

Хватит думать об этом дурацком сне! Она поднялась со стоном, поплелась в ванную. После холодного душа стало полегче, но сил не прибавилось, ломило в затылке, подташнивало. Это состояние ей знакомо: когда сильно волновалась или переживала, давление, которое и так у нее было пониженным, падало. Но эта беда поправимая. В кухне она включила настенное радио, заварила крепкий кофе, нашла в шкафу плитку черного шоколада. Собралась пойти в столовую, чтобы взять из бара бутылку коньяка, но замерла на пороге — передавали местные новости. Диктор печальным голосом читал некролог. Так вот что случилось ночью в губернаторском доме: умерла Клавдия. Ни радости, ни сожаления не шевельнулось в душе. Только подумала: как бы из-за этого не сорвалась встреча с Ращинским — с Коленькой ей необходимо сегодня повидаться.

Анна налила полную рюмку, неспешно выпила ее до конца, следом исчезло содержание дымящейся чашки с кофе, отломила кусочек шоколада. Сейчас она придет в норму — такое «лечение» не раз уже выручало ее.

Сегодня она уедет. Сразу, как только разберется с Ращинским, — для этого соберет все свои силы. Остается Бессараб. Слишком серьезный и опасный противник, с ним просто так не сладить. Ну что ж, значит, придется еще раз вернуться в этот город. За внешней респектабельностью удачливого бизнесмена скрывается зло. Оно не должно быть безнаказанным. Это сейчас у нее нет сил и никаких подходов к Бессарабу. Но она придумает, как встретиться с ним. И не успокоится, пока не отомстит. За себя, за Стасю, за Марию.

Анна позвонила в гостиницу. Серж ответил сразу, будто держал руку на телефоне. Она поблагодарила переводчика за работу. С этой минуты он свободен от своих обязанностей. Уезжать лучше сегодня. Напоследок она просила об одолжении: нужно упаковать вещи в номере Анны Морель, пусть Серж лично проконтролирует. Два больших чемодана с одеждой, обувью и прочим — косметикой, украшениями — нужно передать редактору городской газеты Ольге Аристовой, она наверняка сейчас в редакции — ведь Сержу не трудно будет через справочную службу узнать рабочий телефон Аристовой и попросить ее заехать в гостиницу? Ничего объяснять не требуется — презент от мадам, и более ни слова.

— Серж, — сказала она, — все деловые бумаги, они в черной папке на столе, пусть будут у вас. К семи вечера я приеду попрощаться и заберу их.

Она минуту размышляла, нужно ли звонить Ольге. Нужно. Жаль, если та вдруг откажется от подарка незнакомой мадам Анны Морель.

Прямой редакторский телефон был занят. Она набрала номер заместителя. Приятный мужской голос поинтересовался, кому понадобилась Ольга Владимировна.

— Скажите, что беспокоит ее Анна, журналистка из Москвы.

Через минуту Ольга взяла трубку:

— Привет, подруга. Куда пропала? Ты мне нужна. И не только мне. Доблестная милиция просит тебя не обойти ее своим вниманием. Им требуются формальные показания, чтобы закрыть дело о несчастном случае, происшедшем вчера на твоих глазах. Если тебя интересует, а именно так квалифицировали причину смерти Маслова — несчастный случай, запиши телефон, по которому нетерпеливо ждут от тебя весточки. Когда появишься у нас?

Анна вздохнула:

— Вряд ли это удастся. Я сегодня уезжаю — срочные дела. Оля, ты не удивляйся, если тебя попросят заехать в гостиницу «Центральная», и не отказывайся от предложенного подарка. Это от меня. Если что понравится и пригодится, буду рада. Пока!

Ольга наверняка все еще стоит с трубкой в руках и кучей вопросов на языке — давать ответ на них у Анны нет никакого желания.

В том, что милиция со вчерашней ночи ищет ее, она не сомневалась: так и положено. Но даже для простых формальностей ей совершенно не нужны контакты с местными органами правопорядка. А ищут Анну прицельно: отработаны, по-видимому, все контакты московской журналистки, раз уже вышли на Ольгу. Наверняка побеседовали и с Костиком. Кто еще знал московскую девушку Анну, кроме погибшего Маслова? Да никто! Вот и замечательно.

Тряхнув головой несколько раз, она улыбнулась: боль исчезла, как и не было ее.

Анна внутренне собралась, ей предстояло пересмотреть те вещи из родительского дома, что удалось спасти и сохранить. Это сделал Алексей Петрович. Или его люди, выполняя указание.

Внизу в секретере лежало несколько плотных пакетов. Она села рядом на пол, волнуясь, открыла первый. Старые школьные дневники, ее и Стаси, похвальные грамоты, два диплома о высшем образовании, сертификат об окончании английской бизнес-школы. Свой диплом и сертификат она возьмет с собой. Остальное — тетради с первыми каракулями, альбомы с рисунками, грамоты и благодарности — все эти милые отголоски прошлого надо уничтожить.

В маленьком, плотно запечатанном конвертике драгоценности, которые носила еще мама, — тонкая золотая цепочка с крестиком, обручальные кольца родителей, золотые маленькие сережки, карманные часы отца. Много серебряных украшений — в молодости Анна увлекалась ими. А вот любимое кольцо Стаси. Анна примерила — великовато, но на среднем пальце носить можно. Кольцо было сделано из платины, с приставленными в нее маленькими бриллиантами и двумя небольшими изумрудами. Было оно в форме змеи, в два тонких круга обвивающей палец. Сверкая чешуей-бриллиантами, змейка чуть приподнимала изящную головку с глазками-изумрудами. Это кольцо Стася заказывала известному питерскому ювелиру. За работу заплатила намного больше, чем стоили платина и камешки. Такого кольца не было ни у кого — единственный экземпляр.

Анна где-то читала, что чужие драгоценности могут принести несчастье. Но ведь эти-то — не чужие, эти как раз самые родные. Так пусть будут с ней.

В трех пакетах хранились старые письма, какие-то деловые бумаги, она не стала смотреть — было боязно видеть мамин почерк, папины всегда стремительно летящие строчки. Нет! Пусть это тоже останется в прошлой жизни.

Остальные пакеты были с фотографиями. Анна вздрогнула, она уже и забыла, какой красавицей была мама! Какие глубокие глаза — точь-в-точь такие же были у Стаси. Стася очень была похожа на маму, такая же маленькая, склонная к полноте, с удивительным лицом, от которого не сразу оторвешь взгляд: высокие скулы, глаза-миндалины, длинные ресницы, пухлые, четко очерченные губы. Анна пошла в отца — высокая, длинноногая. Вот он с мамой на сочинском пляже — молодые, смеющиеся. А вот мама в белом врачебном халате — строгая, не подступись!

Анна отложила несколько родительских фотографий, в эту же кучку — детские, свои и Стасины. На себя, прежнюю, долго смотрела с удивлением. Отвыкла: Анечка Терехина совсем не похожа на Анну Морель.

Фотографий друзей, родственников, коллективных снимков было множество: школьных, студенческих, с различных юбилеев отца и мамы. Она сложила их отдельно в пакет — тоже в огонь, прямо сегодня, если сумеет разжечь камин.

А это кто? Старая фотография пожелтела от времени, жесткие уголки картона обломались. Удивительно знакомое лицо, но не помнит Анна, чтобы этот человек бывал в их доме. Она засунула фотографию в пакет, но тут же снова вытащила. На обороте было написано: «Лизоньке от Лени. С вечной любовью». Странно, что мама все эти годы хранила снимок своего давнего поклонника.

Газовый камин зажегся легко. Первой в огонь полетела фотография незнакомого Лени. Когда она, вспыхнув, стала сворачиваться, словно защищаясь от нестерпимого пламени, у Анны дрогнуло сердце. Она узнала человека на старой фотографии. Это, без сомнения, был ее нынешний московский друг Алексей Петрович.

ВЕЧЕР

С любопытством посмотрев на два огромных чемодана из добротной красивой кожи, Ольга спросила:

— Это все — для меня?

— Да, Ольга Владимировна, мне поручено это передать вам.

Ольга внимательно взглянула на представительного, лет сорока пяти мужчину, одетого в элегантный светлый костюм.

— Простите, а вы не ошиблись, это мне от Анны? Точно от нее?

— Да, мадам просила найти вас и вручить в качестве презента.

Ольга засмеялась:

— А почему вы Анну называете мадам?

Теперь удивился мужчина:

— Она мадам и есть, Анна Морель из Франции.

Ольга перестала улыбаться:

— Ничего не понимаю. Тут что-то не так. Вот заберу эти красивые чемоданы, а потом окажется, что ваша мадам предназначала их для кого-то другого.

Мужчина достал сигарету, щелкнул золотой зажигалкой.

— Вы ведь Ольга Владимировна Аристова, редактор городской газеты?

— Да.

— Ну тогда не сомневайтесь и забирайте презент. Мадам лично звонила мне, поручила через справку найти ваш редакционный телефон и все это, — он показал на чемоданы, — передать лично вам. Ошибки быть не может.

— Простите, а мадам отдавала распоряжения на каком языке?

— На французском, разумеется. Я, между прочим, ее личный переводчик.

Ольга недоуменно пожала плечами.

— Извините, я через минуту вернусь.

Шурик поставил машину недалеко. Он увидел лицо Ольги: оно было растерянным и озабоченным. Она остановилась, отыскивая взглядом его машину, увидела, двинулась быстрым шагом.

— Шурик, я ничего не понимаю, пойдем-ка со мной.

По пути она поделилась с ним своими сомнениями.

— Наверняка это не та Анна.

— Ну почему не та, — сказал он. — Тебе она сама звонила и тоже говорила про подарок, и гостиницу эту назвала.

— Да, это так. Но что-то меня смущает. Ладно, забираем чемоданы, они, кстати, огромные и тяжеленные, так что придется тебе поработать моим носильщиком.

В немноголюдном холле чемоданы сразу бросались в глаза. Переводчик докуривал сигарету.

Ольга представила ему Смелякова, мило улыбнулась:

— Вы уж простите, ради бога. Но не каждый день приходится получать подарок в виде больших чемоданов.

— Не сомневайтесь, — Серж улыбнулся. — Они точно ваши. И я даже знаю, что в них, потому что по поручению мадам следил за упаковкой. Вы не будете разочарованы, любая женщина обрадовалась бы такому подарку.

Он оценивающе оглядел Ольгу:

— Вам должно подойти. Вы с Анной одной комплекции и роста.

Смеляков взялся за ручку одного чемодана, но сразу же поставил его на место.

— Можно вас спросить?

— Да ради бога!

— Мадам Анна где вчера провела вечер?

— Здесь, в гостинице.

— Не сочтите за простое любопытство, с кем и до которого часа?

Переводчик чуть помолчал:

— С шести вечера мадам давала обед. Были госпожа Минеева, господа Ращинский и Мезенцев.

У Ольги округлились глаза:

— А по какому поводу такое изысканно-громкое общество?

— Мадам подписала протокол о намерениях, она собирается открыть здесь филиал своей фирмы.

— А чем занимается мадам?

Переводчик поглядел на них, как на малых детей:

— К вашему сведению, косметическая марка «Анна Морель» — одна из самых известных во Франции.

— И мадам никуда не отлучалась из гостиницы?

Переводчик усмехнулся:

— Это личное дело мадам.

— Еще раз простите, но это очень важно… Где была мадам примерно в полночь?

— Извините, я спешу. Вот вам чемоданы — поручение мадам я выполнил. Всего доброго.

Смеляков и Ольга переглянулись. Делать нечего — не бросать же чемоданы в холле!

— Давай, Шурик, тащи. Меня распирает любопытство. Едем сначала ко мне, я быстро соберу вещи для девчонок, потом надо захватить маму и ехать к Коновалову. Но эта мадам не выходит из головы. Что-то тут не так… Может, в одном из чемоданов есть какая-нибудь записка?

Шурик засмеялся:

— Скажи уж прямо: не терпится поглядеть, что там внутри.

— Конечно, не терпится. Но также не терпится и дослушать твой рассказ. Костик-то где сейчас?

— Отвезли его в Пушири, там сестра его живет, побудет в деревне до конца недели. Возможно, за это время удастся разговорить Русовского.

— Это человек Бессарабова?

— Да. Мы его забрали якобы по подозрению в угоне машины. Взяли тихо, чтобы никому не смог сообщить. Он, конечно, сразу к своей иномарке ринулся, у него мобильник там, но ребята были настороже. Никто пока не знает, что он у нас. Ругается так, что стены скоро треснут, требует адвоката, пугает жалобами — в общем, все как обычно. Но когда узнал, как погиб сегодня утром его ближайший дружок Квадрат, не поверишь — заплакал. Долго рассматривал фотографии с места происшествия, задумался.

— Неужели, Шурик, во главе всех этих дел Бессарабов? Но зачем лично ему смерть Шерсткова, Ляхова, Маши Одинцовой, наконец, этого придурка Квадрата?

— Надо сначала удостовериться, что Бессарабов причастен ко всему этому. Фактов ведь никаких, одни догадки, сплошные предположения. А Лев Павлович сегодня — это не прежний Лева Бессараб, его, как Русовского, просто так на улице не остановишь и лапшу на уши в виде несуществующего угона машины не повесишь. Вся наша схема, что так красиво выстроилась, вполне может полететь к черту. Но проверить ее надо.

— А если Русовский так и будет молчать?

— Надеемся, что не будет. Квадрат бы молчал до упора, а дружок его должен понимать, что Лева не щадит никого, кто хоть каким-то боком причастен ко всем этим делам. Он теперь птица высокого полета, пожар ни в коем случае не должен опалить его крылышки.

— Ну-ка расскажи еще раз, как вдруг возникла мысль о причастности Бессарабова. Хоть убей меня, не могу понять, зачем ему это было нужно — ввязываться в «мокрые» дела.

— Все это еще нужно доказать. Пока же, повторяю, никаких фактов и даже фактиков, только предположения. Кому стал опасен Квадрат? Супруге Бессарабова — она знает, что Квадрат причастен к смерти Ляхова. Далее — Костику, которому Бессарабова по пьянке проговорилась. И наконец, Анне — ей эту историю пересказал Костя.

Ольга фыркнула, неожиданно громко засмеялась.

— Ты чего? — удивился Смеляков.

— Ой, не могу, прости, Шурик, просто представила, как мадам Анна, как ее там, Морель, кажется, глава фирмы, француженка и так далее, обсуждает с нашим Костиком убийство в тюрьме Ляхова. Черт-те что и сбоку бантик — точнее не скажешь. Продолжай, пожалуйста.

— Да, с мадам и впрямь неувязочка. Кстати, Анну из этого списка можно исключить, если знать наверняка, что Квадрат слышал только разговор Бессарабовой и Кости. До жены Льва Павловича ему добраться — руки коротки, а к Косте, в телецентр, он и отправился с утра пораньше. И кто-то об этом знал. И этим кто-то вполне может быть Бессарабов, если накануне Квадрат имел с ним разговор.

— Думаешь, Квадрат пригрозил Леве?

— Да ни за что! Бессараб для Квадрата — как в старые времена первый секретарь горкома партии для рядового коммуниста. Но именно жена Льва Павловича узнает Квадрата, именно она раскрывает Косте тайну смерти Ляхова, именно к Косте отправляется Квадрат — и погибает.

Смеляков направил машину во двор, переключил скорость.

— А Русовского мы взяли потому, что они с Квадратом как братья. С давних пор дружат, в интернате вместе росли. Оба вьются вокруг Бессарабова еще с тех времен, когда Лев Павлович собирал молодых волчат в своем спортклубе. Если Русовский сам не участвовал в интересующих нас делах, наверняка кое-что о них должен был слышать.

— Останови, Шурик, рядом с подъездом. Мы ненадолго ко мне. Чемоданы дотащишь?

— Расплачиваться когда будешь? Вожу тебя, истории интересные рассказываю, чемоданы какие-то непонятные тащу.

— Тащи-тащи, сейчас такой кофе тебе сварю — лучше любой платы.

В квартире они первым делом раскрыли чемоданы. Смеляков присвистнул:

— Полный гардероб, Оля, но давай, пока не выясним, кто такая эта Анна, ничего трогать не будем.

— Шурик! Ты с ума сошел! Хоть что-то примерю немедленно, что первое попадется под руку.

Прихватив что-то блестящее, она исчезла в ванной. Смеляков отправился в кухню, нашел кофейные зерна, привычным жестом достал кофемолку. В трескучем жужжании он не услышал щелчка открывшейся двери ванной комнаты, а когда оглянулся, замер: Ольга была в длинном вечернем платье из тонкой ткани, переливающейся темно-зелеными всполохами. Платье держалось на двух тоненьких бретельках и было сшито, как на заказ — точно на Ольгу.

— С ума сойти! — сказали оба почти одновременно.

* * *

Конечно, Анна волновалась, если не сказать больше — трусила. Встречаться с Ращинским было очень рискованно. Но и отказаться от этого свидания, плюнуть на все и сегодня же уехать — нет, это было невозможно! Да, она устала, в одиночку ей действовать трудно, но она обязательно сделает то, за чем вернулась в родной город, отомстит всем, кто исковеркал ее судьбу и украл жизнь Анастасии.

Анна защелкнула небольшой саквояж. В нем самое необходимое, что она возьмет в дорогу, когда, дай бог, благополучно возвратится в этот дом. Хорошо послужившую ей «девятку» она оставит в гараже. У француженки Анны Морель не может быть российской машины: она воспользуется такси, чтобы добраться до гостиницы, и на такси ровно в восемь прибудет сюда к соседнему дому, в котором живет и будет ждать ее Коленька Ращинский.

Последний взгляд в зеркало — удобный брючный костюм, обувь без каблука, маленькая сумочка с деньгами и документами. Вперед, Анна Морель!

На крыльце дома она на минуту замерла: как хорошо! Вечернее солнце посылало на густую зелень уже не жаркие, но все еще яркие лучи. Со стороны озера доносились голоса, шум потревоженной ныряльщиками воды, где-то далеко куковала кукушка. Она хотела посчитать, потом махнула рукой: сколько б ни осталось лет — все ее!

По переулку, вынырнув из густых кустов, не спеша проехали красные «Жигули». «Нет, частника останавливать не буду, — решила Анна. — Время есть, пройдусь пешком до проспекта, там неподалеку троллейбусная остановка, поймать такси будет несложно».

Она свернула к тропинке, ведущей в рощу, медленно пошла по тенистой аллее, срывая на ходу ромашки, их было множество, с маленькими, в ноготь, головками. Неспешная ходьба заняла всего четверть часа. А вот и двенадцатиэтажки. Мельком глянула на коробку нужного ей гаража.

Около троллейбусной остановки, как она и предполагала, стояли две машины-такси в ожидании пассажиров. Анна подошла к одной из них, коротко произнесла: «Отель «Центральная». Водитель кивнул. Едва они миновали перекресток, он, озабоченно поглядывая в зеркало, пробормотал: «И чего прилепились?» Через два квартала обратился к Анне: «Придется остановиться». Анна молча смотрела в окошко.

Почти впритык к такси прилепилась белая «Волга». Таксист приоткрыл дверцу, собираясь выйти из машины. «Сидеть!» — дал команду коренастый мужчина, направляясь к дверце со стороны Анны. Он небрежно достал из кармана удостоверение, протянул сквозь открытое окошко.

— Капитан милиции Антонов. Прошу вас, девушка, следовать за мной.

Анна приветливо улыбнулась, достала из сумочки документы, протянула их капитану, спросила по-французски: «Проверка документов? Это интересно. Пожалуйста, вот мои».

Капитан несколько смешался, полистал документы.

— Вы говорите по-французски? — спросила, все так же ослепительно улыбаясь, Анна.

— Что? — растерянно переспросил капитан.

Таксист вмешался:

— Она спрашивает, говорите ли вы по-французски?

Анна развернулась к водителю:

— О, мсье, вы мне поможете?

Парень покраснел:

— Да нет, я не знаю языка, просто услышал «Франсе» и догадался.

Анна продолжала ожидающе смотреть на него.

— Нет, мадам, нет, я не знаю французского.

Анна пожала плечами, снова уставилась на капитана. Тот позвал напарника.

— Дамочка-то, оказывается, француженка. По нашему — ни бельмеса. Может, это не та, которая нам нужна?

Парень лет тридцати внимательно оглядел Анну.

— Да нет, вроде та. Светлый костюм, черная сумочка, пепельные волосы до плеч. Мадам, — обратился он к Анне, — вы должны поехать с нами.

Анна непонимающе глядела на него.

— Вот черт!

Оба стали показывать жестами на свою машину и на Анну. Она потянулась к своим документам, коренастый сказал решительно «Нет!», ловко спрятал руку за спину и снова показал на «Волгу». Анна пожала плечами, нахмурилась, спросила нервно: «Полиция?» Мужчины дружно закивали.

Она обратилась к водителю с длинной тирадой, говорила убежденно и пылко, но тот только смущенно улыбался и разводил руками.

— Ну что ж, — сказала она громко по-французски, — я поеду с вами. Но это, господа, не доставит вам радости.

С таким же успехом она могла рассуждать о погоде, прочесть стихотворение, обозвать Антонова и этого другого с ним болванами — они терпеливо, не понимая ни слова, ждали, когда она пересядет в их машину.

«Куда же они меня везут? Наверняка в отделение. Ольга не зря предупреждала. Формальные показания? Если бы только это. Хоть бы Серж был на месте!»

Она достала из сумочки пачку сигарет, зажигалку, закурила, демонстративно не замечая своих спутников.

Ее доставили в областное управление внутренних дел. После небольшой заминки у постового — Антонов звонил подполковнику Сумину — ее все так же молча препроводили на третий этаж. Симпатичный подполковник доложился, кто он такой и в каком звании. Она кивнула, что поняла, сухо представилась: «Анна Морель». Сумин долго изучал ее документы, звонил кому-то, интересовался переводчиком. Анна курила, глядя в потолок. Ровно в семь она показала вопросительно на телефон. Сумин подвинул аппарат: «Пожалуйста».

Она буркнула: «Мерси», достала записную книжку, нашла гостиничный телефон Сержа. Слава богу, он ответил сразу. Анна без всяких эмоций, сухо глядя на подполковника, сказала Сержу, что сейчас передаст трубку подполковнику милиции Сумину, Серж должен внятно объяснить, кто она, с какой целью приехала в город, на каком уровне решались вопросы. Пусть подполковник знает, что ровно в восемь у нее встреча с первым заместителем губернатора. Серж должен немедленно связаться с Ращинским, объяснить, в каком она положении и где находится, потребовать, чтобы Ращинский срочно предпринял меры.

Подполковник, насторожившийся при прозвучавшей фамилии первого заместителя губернатора, взял трубку, внимательно выслушал все, что ему сказал Серж.

— Вы не могли бы приехать ненадолго, наше управление в пяти минутах езды от гостиницы. Спасибо. Я высылаю машину и заказываю вам пропуск.

Сумин облегченно вздохнул.

Через семнадцать минут Серж был в кабинете. Не скрывая удивления, начал отвечать на вопросы подполковника. Анна молча курила. Она знала, что Ращинский будет здесь с минуты на минуту — так он сказал Сержу. И точно — знакомый бас она услышала задолго до того, как Коленька ввалился в кабинет вместе с первым заместителем начальника областного УВД. Не глядя на подскочившего Сумина, Ращинский первым делом подошел к Анне, молча поцеловал руку, грозно обратился к подполковнику:

— Вы с ума сошли. По какому праву вы все это себе позволяете?

— Но у нас есть данные…

— Очень интересно, какие же? Может, мадам ограбила кого-то или убила, ведь у вас должно быть веское основание, чтобы схватить ее прямо на улице и приволочь сюда?

— Очень надежный источник сообщил, что эта женщина была вчера весь вечер с погибшим Масловым в его ресторане на Горького, а после его гибели сразу же исчезла.

— Пошли свой надежный источник знаешь куда? Не знаешь — могу подсказать. Мадам вчера с шести вечера обедала в обществе жены губернатора, директора биофабрики Мезенцева. Лично удостоверить это может господин переводчик и я собственной персоной. До десяти вечера мадам была в гостинице, до двух ночи — у меня в гостях. И я уверяю, что ни на минуту она не отлучалась. Позорище! Если об этом узнает губернатор, а он — я вам это обещаю — узнает обязательно, даже не представляю, что вас ждет с вашими надежными источниками. Извинитесь перед мадам немедленно и верните ей документы.

Сумин достал платок, вытер вспотевший лоб. Молча положил перед Анной паспорт, заискивающе глянул в глаза.

Анна не стала слушать извинений. Взяв под руку Ращинского, она покинула кабинет. Серж последовал за ними.

Иванов, первый заместитель начальника УВД, тяжело опустился на стул.

— И кто же это, Миша, у тебя такой надежный источник?

Сумин нехотя ответил:

— Есть один. Действительно надежный.

— Ладно, держи в тайне. Но тогда сам и отдуваться будешь за все эти игры. Понял?

— Так точно, товарищ полковник.

Когда за Ивановым закрылась дверь, Сумин подождал минуты три, приоткрыл — никого.

Щелкнул замком — ни для кого его нет. Он набрал номер телефона, терпеливо переждал несколько длинных гудков. Когда трубку на другом конце подняли, тихо произнес:

— Ты меня подставил. И очень крепко. Да, ее зовут Анна. Но это не та Анна, которую мы ищем и которая почему-то интересует тебя. Мы взяли француженку Анну Морель, вчерашний вечер она провела с женой губернатора и Ращинским. Есть еще двое свидетелей. Конечно, я ее отпустил, куда деваться, еще и извинение пришлось просить. А вот это не знаю, может, в администрацию поехали, может, в гостиницу — у нее на восемь часов была назначена встреча с Ращинским.

В трубке раздались длинные гудки. Сумин выругался вслух. В конце концов Бессарабов мог и попрощаться, не говоря об элементарном — извиниться. Еще неизвестно, чем обернется для Сумина вся эта история. Ну что ж, придется Леве расщедриться. Очень даже придется. И впредь быть с подполковником милиции вежливее. Вот именно так — вежливее.

Последнее слово он произнес хоть и беззвучно, но медленно, зло, по слогам.

* * *

Сказать, что Лева Бессарабов был ошарашен, — не сказать ничего. Какая, черт возьми, француженка, какие дела у нее с Ращинским? Ошибки быть не могло! Серега заметил эту Анну сразу, как только она вышла из дома, не таясь, проехал мимо, запомнил, в чем одета, как выглядит и тут же сообщил. Сумину было проще простого направить две машины — других дорог от особняка нет. Или на троллейбусную остановку отправится Анна через рощу, или по переулку выйдет на проспект. Сработало! И вдруг сюрприз: дамочка вроде ни слова не говорит по-русски. Ну что ж, придется ему самому ехать к Ращинскому. Анну он видел вчера недолго, но запомнил очень хорошо. С собой захватит Серегу — тот наблюдал девицу не только сегодня, но и вчера следовал за ней по пятам. Даже если у Ращинского с этой Анной любовное свидание — наплевать! Надо в конце концов выяснить, что за таинственная гостья появилась в городе, общаясь и встречаясь почему-то именно с теми людьми, которые на данный момент далеко не безразличны Леве.

Он позвонил на проходную «Нефтепродуктов», Серега был на месте. Приказал: пусть найдет Лешу-Отмычку с инструментами, возможно, тот понадобится. Ждать надо все в том же Соловьином переулке, не выпускать из поля зрения особняк Ращинского и уже знакомый Сереге соседний дом. Он, Бессарабов, выезжает туда немедленно.

Свой «Опель» он поставил рядом с воротами, набрал телефон Ращинского, удивился, что тот дома и ответил. Ращинский с ходу послал его, но куда — договорить не успел, потому что Лева потребовал немедленной встречи и настаивал с таким упорством, что заместитель губернатора сдался.

— Черт с тобой, заходи. У тебя пять минут — не больше. И если, Лева, с ерундой какой — не обессудь.

Ворота автоматически открылись. Ращинский встретил его в прихожей:

— Что за пожар?

Лева спросил:

— Анна у тебя?

— А тебе-то она зачем? — изумился Ращинский.

— Слушай, Николай, ты меня знаешь, я по пустякам волну не гоню. Но с этой Анной не все чисто. Что бы ты там ни говорил, я ее лично видел вчера в ресторане у Кири. И на моих глазах Киря после страстного поцелуя с этой дамочкой вдруг скатился с лестницы и разбился намертво. Не думаю, что Маслов втайне от всех выучил французский язык, но с этой девицей он говорил по-русски. И так же по-русски она общалась с Аристовой, Одинцовым, Костей Шурановым. Мои люди вели за ней слежку и могут подтвердить.

— А я тебе говорю, что Анна вчера, никуда не отлучаясь, с шести часов вечера и до двух ночи была со мной. И это тоже могут подтвердить по меньшей мере двое, не говоря об обслуге ресторана в гостинице. Была бы Клава жива — то же самое сказала бы тебе.

— Так она у тебя, эта Анна?

— У меня. — Ращинский подмигнул. — Ты, Лева, совсем не вовремя явился.

Анна неожиданно появилась в дверях, приветливо глянула на Леву.

— Это твой друг? — спросила она.

Ращинский буркнул:

— По-моему, она просит познакомить тебя с ней. Ну ни словечка не могу вспомнить, кроме «ля мур».

— О! — Анна нежно защебетала, прижалась к его плечу, все так же приветливо улыбаясь Бессарабову.

— Хоть убей меня, Коля, но это та девица, о которой я тебе говорил. Дурака она с нами валяет — это точно. Дай ты мне ее, прошу для твоего же блага, на полчаса — ребятки мои ее расколют, вспомнит все словечки русские.

Анна улыбнулась Ращинскому, спросила, кивнув на Леву:

— Твой друг чем-то озабочен?

Ращинский наливался злостью, Лева это почувствовал, поспешил сказать:

— Эта девка шныряла к Одинцову, и не раз, между прочим, а живет она, если хочешь знать, в соседнем с тобой доме. Если не помнишь, кому давал разрешение на постройку его, я напомню.

— Да пошел ты, Лева, знаешь куда со своими фантазиями! Ты что, совсем меня за дурака считаешь? — Голос Ращинского уже гремел. — Я тебе еще раз говорю, отстань от мадам. Мне не веришь, спроси у Минеева, он тоже с ней знаком. У меня она была вчера, понял? У меня и со мной! Или тебе моего слова мало?

Анна, продолжая мило улыбаться, переводила глаза с одного на другого. Казалось, ее забавляет эта перепалка, в которой, было написано на ее лице, она ничего не понимает.

— А что твое слово? — вспылил Бессарабов. — Или я уже получил обещанное разрешение на строительство завода? Мое слово — это да, кремень. Все, что обещал тебе и губернатору, сделал.

— Ну и где же негативы? — усмехнулся Ращинский.

— А вот, может, у девки твоей. Чует мое сердце, имеет она к нашим делам самое прямое отношение.

Ращинский смотрел с сожалением:

— Ты, Лева, явно переутомился. Или смерть друга на тебя так подействовала, что чушь порешь без остановки. Уймись, я тебе сказал! Не та это Анна, не та — еще раз тебе говорю.

— А я тебе говорю, что девка эта морочит нам всем голову. Знать бы только, какие у нее цели, кто она на самом деле?..

Ращинский устало вздохнул. Глянул на Анну.

— Вот смотри, — повернул ее за шею. — Видишь засос? Это мой, вчерашний. Это со мной она страсти-мордасти крутила вчера в полночь, а не с твоим Кирей.

Анна испуганно схватилась за ягодицу. Ращинский засмеялся, покачал головой, нежно прижал Анну к себе.

— На заднице у нее точно такой же засос. Но тебе я его демонстрировать не буду. Извини.

Лева разозлился:

— Слушай, давай я своих ребят свистну, они тут рядом. За девкой этой следили два дня. Посмотри на их лица, когда они войдут и увидят ее. Ну зачем, скажи, мне все это придумывать?

Ращинский помолчал минуту, внимательно глядя на Бессарабова. Почти миролюбиво сказал:

— Вот и я об этом думаю. Мне б тебя выпроводить, а ты еще ребяток кликать надумал. Пойдем, покажу тебе одну штуку. Есть у меня доказательство.

Он обнял Анну, ласково улыбаясь, повел в гостиную, усадил в большое кресло, подкатил столик с бутылками и сигаретами. Лева с усмешкой наблюдал за всем этим, лицо его было злым и напряженным. Ращинский кивком головы позвал его с собой в кабинет. Дверь, заметила Анна, осталась полуоткрытой. Она тихо подошла к тяжелой шторе, чуть подвинула ее. Ращинский подошел к небольшому сейфу, который стоял рядом с письменным столом. Прикрыв его широкой спиной, набрал шифр. Что это у него в руках? Видеокассета. Сейф защелкнулся.

— Я для себя, — говорил Ращинский, — иногда интересное кино снимаю. Чтобы в старости не скучно было о себе, молодом, вспоминать. Вот смотри.

С места, где застыла Анна, экран телевизора просматривался хорошо. Ращинский в постели с двумя молоденькими девочками.

— Нет, не то, сейчас будет, подожди, — он нажал скоростную кнопку на пульте.

— Вот. Гляди.

Анна напрягла глаза. Обнаженная Люсьен, смеясь, оседлала Ращинского.

— Да ты не на мадам смотри, — негромко сказал Ращинский. — Погляди, что высвечивает пленка: 20.06. Это вчера, Лева, было. А время видишь? 23.55. А теперь вот и мадам крупным планом: узнаешь мой засос на шее?

Анна потихоньку вернулась в кресло, капризно позвала:

— Николя!

Ращинский выключил видеомагнитофон. Нарочито спокойно произнес:

— Шел бы ты, Лева, домой. Тебе отдохнуть надо. А у меня, между прочим, свидание.

Бессарабов молча кивнул.

Ращинский отодвинул штору, улыбнулся Анне.

— Да, чуть не забыл, — он тронул Бессарабова за рукав. — Как у нас дела насчет общака для похорон?

Лева зло сбросил руку:

— У нас? У нас все будет нормально. Как всегда. В отличие от вас — Минеева и тебя лично. Проку пока от вас — как от козла молока. «Общак»! Сплюнул бы я, да ковры у тебя хорошие.

Не попрощавшись, он вышел из дома, не глянув на Анну.

Ребята ждали его. Бессарабов подошел к своей машине, побарабанил пальцами по капоту, потом вдруг со всей силой стукнул ногой по колесу. Набрал по мобильному телефону номер. В губернаторском доме охранник поднял трубку.

— Скажи мне, какой сейчас прямой телефон у Минеева. Он сейчас у себя? Все, пока.

* * *

— Лева, смотри, вот она!

Анна секунду постояла у ворот дома Ращинского, потом резко повернула и пошла быстрым шагом.

— Сидеть! — приказал Лева. — Если войдет в дом, никуда от нас не денется.

Лешка-Отмычка кивнул утвердительно. За час с небольшим, пока Бессарабов и Серега не сводили глаз с дома первого заместителя губернатора, он, изрядно повозившись, сумел освоить замки в соседнем особняке — и от автоматически закрывающихся ворот, и от входной двери дома. Наведался и в гараж, в машине кое-какие проводочки отсоединил — не умчится птичка. В доме второго выхода не обнаружил, а высоко поставленные окна нижнего этажа были зарешечены кованым железом. Так что пусть девочка шагает домой, прав Лева, никуда она от нас не денется.

Две машины — темный «Опель» и красные «Жигули» — они вогнали в густую зелень деревьев и заросших кустарников, вряд ли Анна заметила их. Да она особенно и не присматривалась — вон как чешет к дому, не глядя по сторонам. У ворот замешкалась.

— Лева, — Серега не сводил с Анны глаз. — У нее пакет в руках, видишь, черный пластиковый? Его раньше не было. Была только маленькая сумочка, что болтается на плече. Харчами, что ли, снабдил ее Ращинский?

Бессарабов не ответил. Черный пакет он заметил сразу. Ладно, с Анной этой разберется позже. Сейчас главное — Ращинский. Он засунул руку в карман, прикосновение к холодному металлу подействовало успокаивающе. Он, Лева, дурак будет, если упустит такой момент.

…Когда Минеев ответил по телефону, номер которого знало очень ограниченное число лиц, Бессарабов, коротко представившись, выразил губернатору соболезнование.

Минеев, помолчав секунду, сухо произнес:

— Да. Я слушаю.

Он знал, что просто так Бессарабов не посмеет беспокоить.

— Прошу не удивляться моему вопросу. — Лева откашлялся, подумал обреченно: «Пан или пропал». — У вас, Аркадий Борисович, прошу прощение за бестактность, были интимные контакты в доме Ращинского?

— Что?!

— Еще раз прошу извинить. Но, поверьте, это важно для вас, и только для вас. Ращинский не предлагал вам свой дом для встреч, в том числе и любовных?

Трубка молчала.

— Аркадий Борисович, вы меня слышите?

— Слышу. Объясните мотив вашей любознательности, Лев Павлович.

И Лева коротко доложил губернатору о том, что пять минут назад Ращинский продемонстрировал ему видеозапись последнего, весьма откровенного любовного свидания самого Ращинского. Если Николай Семенович создает видеотеку для себя, любимого, и с собой в главной роли — это его личное дело. Но если в спальне у Ращинского побывал кто-либо из его близких друзей — нет никакой гарантии, что это останется в тайне. Сюжет, записанный на видеопленку, может быть, как уже многие убедились, взрывоопасным.

— Думаю, не стоит напоминать о бывшем генеральном прокуроре? — спросил Лева.

— Не стоит. — Минеев долго молчал, и Лева не торопил, понял, что попал в точку. Наконец губернатор спросил:

— У вас есть возможность изъять все кассеты и тут же доставить их мне?

— Есть. Я сейчас рядом с домом Ращинского. Но…

— Я вас понял. Действуйте по обстановке. Кассеты сегодня должны быть у меня. Все до единой.

…Пришла пора действовать. С губернаторским «добро» это будет не так уж и трудно. Есть ли в сейфе у Николая пленка, интересующая губернатора, или ее нет и никогда не было — значения не имеет: Коля Ращинский слишком задолжал Бессарабову и, похоже, отдавать долги не собирается.

— Леша, ну-ка быстренько открой ворота. — Он кивком показал в сторону дома, где сейчас была Анна. — И бегом сюда, пойдешь со мной к Ращинскому. А ты, Серега, устраивайся открыто на крылечке дома нашей птички. Если надумает выйти, не тебя учить, что делать: из дома ни шагу. Закончим дела здесь, — он посмотрел на особняк Ращинского, — потом займемся этой особой.

Леша-Отмычка вернулся быстро: дело свое он знал, и прозвище получил не случайно.

В дом первого заместителя губернатора они проникли без помех: стальные двери ворот, пять минут назад выпустившие Анну, были открыты, у входной двери Отмычка провозился минуты три. Лева бесшумно миновал прихожую, приоткрыл дверь в гостиную — в полумраке блестела зеркальная поверхность круглого журнального стола, уставленного бутылками. Ращинского тут не было. Он подошел к тяжелой шторе, прикрывающей дверь кабинета. Дверь была закрыта. Кивнул Леше — тут замок был посложнее. Пока Отмычка возился с ним, Лева вышел в прихожую, осторожно поднялся по витой лестнице на второй этаж. Здесь он не был ни разу. Так… две гостевые комнаты с туалетами и ваннами, узкое помещение со шкафами-купе по обеим стенам. А вот и спальня — тоже пусто! И непохоже, чтобы здесь совсем недавно резвились влюбленные, — широченная кровать аккуратно застлана шелковым покрывалом. Где-то тут — Лева обшарил глазами стены — вмонтирован глазок видеокамеры, а сама она наверняка упрятана в одном из шкафов гардеробной.

Разбираться с этим некогда, да и незачем. Он подошел к туалетной комнате — ни звука, тихонько приоткрыл дверь, подивился огромной ванне-бассейну — пусто!

Негде больше Коле быть, кроме как в кабинете. Непонятно, зачем Ращинский закрылся там.

Леша ждал его у дверей. Лицо его было встревоженным.

— Я это, Лева, глянул, — зашептал он, кивая на дверь, — так он… это… то ли спит, то ли что похуже.

Бессарабов оттеснил Отмычку, крадучись, вошел первым.

Ращинский сидел за большим письменным столом, закинув голову на спинку кресла, руки его безвольно повисли. Леша бесшумно подошел, прислушался:

— Живой. Дышит.

Бессарабов показал рукой на сейф, тот находился прямо за спиной Ращинского. Леша кивнул, по-кошачьи бесшумно обогнул кресло, но почти сразу же обернулся:

— Открыт он, Лева.

Бессарабов, накручивая на пистолет глушитель, вскинул удивленные глаза: не может быть!

Держа под прицелом Ращинского, подошел к сейфу: действительно, открыт. Пошарил рукой — кассет не было. Ни одной! А ведь стопочку целую заметил в прошлый раз — штук пять-шесть точно было!

— Включи свет! — сказал, не понижая голоса.

Лешка испуганно глянул на Ращинского, потом на пистолет, который сжимал в руке Лева, все так же бесшумно проскользнул к выключателю — яркий свет залил помещение.

— Следи за ним, — приказал Лева.

Он еще раз обшарил сейф. Какие-то коробочки, бумаги — кассет не было! Теперь он знал, что было в черном пластиковом пакете Анны — эта сучка каким-то образом завладела кассетами! А это что здесь лежит? Пистолет! Вот так подарочек от Коли!

Бессарабов быстро, не спуская глаз с головы Ращинского, проверил оружие — заряжено. Глянул на свой глушитель — а зачем? Рядом только дом, где прячется эта сучка.

Свой пистолет он спрятал в карман, вытащил платок, тщательно вытер оружие, найденное в сейфе.

— Лева! — громко шепнул Отмычка. Бессарабов кивнул: он тоже заметил, что Ращинский шевельнулся. Подошел совсем близко, пистолет, который держал через носовой платок, опустил вниз.

Ращинский слабо застонал, попытался приподнять голову со спинки кресла, снова в изнеможении откинулся назад. Приоткрыв глаза, он ничуть не удивился, увидев над собой лицо Левы.

— Лева…

Говорить ему, видимо, было трудно. Каждое слово он выпихивал с натугой:

— Лева… Ты был прав… Никакая она… не француженка… Обокрала меня, стерва… Лева… Она знаешь… кто?.. Она Терехина… Сестра Насти… Помнишь?..

Лева не помнил. Мадам Морель, теперь Терехина… Он с самого начала знал, что с этой Анной не все в порядке.

— Где видеокассеты из твоего сейфа? — громко спросил он Ращинского.

Тот приподнял голову, но тут же снова обмяк в кресле.

— Говорю ж тебе… обокрала… все, все забрала… Надо, Лева, ее догнать… И все отобрать… Ты поможешь мне, Лева?

Бессарабов кивнул. Ращинский благодарно прикрыл глаза.

Лева дал знак Отмычке. Тот, встав сзади кресла, обхватил цепко безвольные плечи Ращинского. Бессарабов вложил пистолет в руку Ращинского, твердо сжимая его пальцы, прижал курок к груди. Когда прогремел выстрел, Отмычка разжал руки — тело первого заместителя губернатора распласталось в кресле. Пистолет валялся на полу, рядом.

— Готов, — сказал Лешка.

Лева скомкал свой носовой платок, засунул в карман.

* * *

Через окно свой спальни Анна увидела, как легко распахнулись ворота дома и длинный парень в замызганных джинсах и цветной рубахе, не прячась и не таясь, открыто, даже как-то подчеркнуто-нахально прошагал по двору и, усевшись на каменной лестнице перед входной дверью, вытянул ноги и закурил. Всем своим видом он демонстрировал: я здесь надолго, и, если понадобится, я так же легко проникну в дом.

Она перешла в соседнюю угловую комнату. Через узкую щель сквозь шторы хорошо просматривался вход в дом Ращинского. Когда из густых кустов вышел Бессарабов и к нему вскоре присоединился невысокий паренек с хитрой лисьей мордочкой и оба они скрылись за воротами, Анна поняла, что Лева видел ее выходящей из соседнего дома и знает наверняка, где ее искать. Только сделать это он решил позже. Почему? Какие срочные дела у него с Ращинским? Полтора часа назад, когда он ворвался в дом, его интересовала Анна, и только Анна. Коленька тогда, узнав, что ребятки Левы рядом с его домом, изрядно струсил и только поэтому показал Леве кассету, чтобы тот и сам ушел и, главное, волчат своих отозвал. Стоп, кассета! Увидев запись, Лева сразу стал держаться по-другому, как-то притих, задумался и, если бы Ращинский не спросил о каком-то общаке, так бы, наверное, молча и ушел. О чем задумался Лева? Правильно, о том, что на видеокассетах Ращинского может быть запись не только любовных игрищ хозяина дома. Конечно же! Он отправился к Ращинскому за кассетами. Не обнаружив их, тут же ринется сюда.

Забрав саквояж и спустившись в тайный бункер, Анна облегченно вздохнула: теперь она в безопасности. Здесь можно отсидеться, отоспаться, отдохнуть и день, и два, и неделю… Но самое позднее — это в полночь сегодня — она должна быть у Одинцова. Она обещала отвезти его на вокзал и забрать Демона.

Дважды опасно: выбираться из бункера сейчас, пока Бессараб и его подручные крутятся рядом, и еще — ехать к Одинцову, прямо в логово к Леве. Глянула на часы: 22.40. Чуть больше получаса она будет защищена стальными дверями и мощными блоками подземелья, потом ей нужно выбираться из этого надежного укрытия, в темноте пробираться через малинник к роще.

Обхватив ноги руками, она вжалась в прохладу кожаного кресла. И заплакала. Она устала. Ей было страшно. Как и тогда, когда за Левой захлопнулась дверь и Ращинский тяжело плюхнулся рядом в соседнее кресло.

Анна потерла ладонями виски. Точно так же, обхватив голову руками, минуты две сидел, забыв о ней, Ращинский. Потом молча налил себе полный стакан виски, уставившись взглядом в пол, осушил его несколькими большими глотками. Она тоже налила себе виски, выпила большим глотком, задохнулась и вскричала:

— Оля-ля!

Ращинский обернулся к ней, слабо улыбнулся.

Анна, как учил ее Ли, посчитала про себя: «Один! Два! Три!», с каждым разом будто открывая невидимые шлюзы энергии, легко вскочила с кресла, капризно потянула Ращинского за собой. Он не сопротивлялся, но вид у него был такой, что, если бы Анна вдруг решила уйти, наверняка был бы только рад. Она подтолкнула его в кабинет, улыбаясь игриво, показала на видеомагнитофон. Кассеты там не было, и сейф, она заметила это сразу, был закрыт.

— Ты хочешь посмотреть кино?

Она закивала, показывая рукой на Ращинского и себя.

— Нет, нет! — Он решительно развернул ее спиной к видеомагнитофону.

Анна взяла его за руку, подвела к креслу за письменным столом, почти силком усадила, отошла на шаг, гордо произнесла: «Вице-губернатор». Потом ловко уселась ему на колени, завела ноги за спинку кресла, крепко обхватила за шею руками и, пристально глядя в глаза, сказала тихо по-русски:

— Ну вот и свиделись, Коленька.

Ращинский в первую секунду не прореагировал и продолжал улыбаться, потом выпрямился в кресле, но Анна удержалась и не расцепила крепкого объятия.

— Ты говоришь по-русски? — почти испуганно спросил он.

Она молча смотрела ему в глаза.

— Слушай, ты кто? Ты кто на самом деле? Неужели Лева был прав? Ты не Анна? Ты не мадам Морель?

— Морель. Даже не сомневайся. Но ты меня знаешь и под другим именем. Не догадываешься?

Она ослабила объятие и поднесла к его глазам руку с кольцом Стаси — бриллиантовая шкурка змейки засверкала.

Ращинский прикрыл глаза:

— Не может быть! Откуда у тебя это кольцо? Кто ты в конце концов?

— Не узнаешь? Напомню, дорогой. Ты похоронил и меня, и Стасю, да? И живешь так, будто нас никогда и не было на свете! Но я, Анечка Терехина, жива и невредима. И пришла к тебе, чтобы забрать то, что принадлежало Стасе, а теперь — мне. Напоминаю: это шесть чеков на предъявителя. Ты знаешь какие. И я знаю.

— Ты — Анна? Как, каким образом…

— Меньше слов, дорогой. Речь сейчас не обо мне, а о чеках. Быстро, где они? Ну!

— Но у меня их давно нет. Честное слово!

— А вот это ты врешь.

…Анна глубоко вздохнула. Не хотелось вспоминать, что произошло с ней час назад. Ращинского она оставила в живых. Как и обещала Люсьен. Пусть живет и пусть каждый день вспоминает ее. Не сможет забыть! Пусть проклинает, пусть горечь потери каждый день гложет его душу. Стася для него была невеликой потерей, всего-то человеческая жизнь: кроме собственной, никакая другая не имела для Коленьки ценности. Деньги — вот что было ценным для него всегда. И когда он стал уверять Анну, что все три миллиона долларов, запрятанные им в банковских сейфах Москвы и Питера, ушли на выборы, она ни на секунду не сомневалась: врет! Если что прилипло к рукам Ращинского, он сдохнет, но не отдаст. Потом стал юлить Коленька, что давно перевел эти деньги в зарубежные банки, «расфасовал», как он сказал, по разным странам. Ей пришлось нажать на пару точек на шее — вмиг оцепенели все органы, ни рукой, ни ногой не смог шевельнуть Коленька. Как параличом разбило его.

«Вот таким и останешься на всю жизнь со всеми своими зарубежными счетами», — сказала она спокойно и сделала вид, что направляется к дверям. Глаза его заметались. «Подожди!» — раздался хриплый стон. И снова юлил и врал — Анна знала: просто так ни за что не расстанется с тем, что принадлежало ему. «Так я ухожу?» — вполне серьезно спросила его. Он почти выкрикнул: «Нет!», страшась и ужасаясь своей неподвижности. И снова соврал, и снова ей пришлось напомнить, что не в бирюльки пришла она сюда играть. После очередной манипуляции дыхание у Коленьки почти остановилось, лицо налилось кровью, крупный пот покатил градом. Она ослабила хватку: «Мы будем говорить серьезно?»

Шифр от сейфа он назвал чуть ли не с радостью — испугался Коленька за себя, любимого. Она сняла висевший на ручке двери пакет, покидала туда все кассеты, их было семь. Очень удивилась, что нашла четыре чека почти сразу, они лежали поверх других бумаг, но не в хорошо запираемом сейфе, а в верхнем ящике письменного стола. Прав Коленька, не зря ведь говорят: то, что хочешь надежно спрятать от чужих глаз, положи на виду. В отношении двух недостающих чеков поверила: деньги ушли на строительство особняка, покупку московской квартиры на имя жены, две небольшие квартиры приобрел Ращинский для дочерей, обставил их дорогой мебелью, каждой дочке купил по иномарке. А еще приобрел он на имя жены в Испании небольшую квартирку на самом берегу моря. Так ни разу там и не побывал.

— Неужели все четыре чека заберешь? — с тоской спросил он. — Я же остаюсь ни с чем.

Анна усмехнулась:

— Ни за что не поверю. Неужто почти за четыре года ничего не прилипло к рукам первого заместителя губернатора? Это у тебя-то, Коленька, не прилипло?

Она «отключила» его, вгляделась в безвольное лицо. Ну вот и все: никогда больше Ращинский не сможет быть страстным любовником. Никаким не сможет быть. Усмехнулась: наверное, это для него пострашнее, чем остаться без миллионов.

…Анна встряхнулась: осталось всего полчаса, а ей надо просмотреть семь кассет, не тащить же все с собой!

Третья по счету попалась та, где была запечатлена Люсьен, на предыдущих двух Коленька был с другими женщинами. На скоростной перемотке пленки все это выглядело забавным и смешным. Анна вставила в магнитофон четвертую пленку, настроившись, что и здесь придется наблюдать голого Ращинского в объятиях очередной девицы. На половине пленки так и было: очень быстро — скорость перемотки была большой — Коленька и его партнерши выделывали смешные па, демонстрируя такие немыслимые позы, что Анна пожалела, что у нее мало времени для просмотра.

Стоп! Она выпрямилась в кресле и включила нормальную скорость. На самый краешек огромной кровати Ращинского, стараясь занимать как можно меньше места, уселся, затравленно глядя по сторонам, белоголовый мальчишка лет семи-восьми. Он испуганно вздрагивает, когда дверь комнаты открывается и навстречу ему идет мужчина с радостной улыбкой.

Анна тоже вздрогнула, еще раз внимательно вгляделась. Сомнений нет: это Минеев. Уважаемый господин губернатор.

Она заставила себя, морщась от отвращения и бесконечной жалости к белоголовому пацану, посмотреть несколько минут пленку. Без сомнения, это была первая встреча мальчика со своим обольстителем. Обольстителем опытным и безжалостным. Таймер высвечивал дату этого свидания: 5.10.1999 г.

Она прогнала на скорости кассету почти до конца, снова остановила ее на показе. Сверилась с датой: 26.01.2000 г. Белоголовый мальчик за два с половиной месяца уже многому научился. С каким нетерпением бежит он навстречу, как, взвизгивая, прямо с прыжка бросается на плечи своего опытного любовника, как радостно смеется, обнимая Минеева!

Анна выключила магнитофон. Она вспомнила, где уже видела этого белоголового мальчугана. На фотографии, которую ей показала позавчера Оля Аристова, именно этот мальчонка радостно летит, почти не касаясь земли, в широкие объятия губернатора. Надо бы уточнить, в каком детском доме сделан снимок, — Ольга это знает точно. Белоголовый мальчуган оттуда. Маленький любовник-сирота. Правильно, все просчитано: кто поверит такому крохе и, главное, кто заступится за него? Один он там такой или сластолюбец Минеев завел себе гарем беззащитных мальчишек?

Времени на просмотр остальных пленок не остается, придется все, кроме первых двух, братье собой. Возможно, они понадобятся, чтобы защитить сирот от губернатора-извращенца.

Она упаковала саквояж, присела, чтобы выкурить последнюю сигарету. Пора!

Люк над ее головой бесшумно отодвинулся. Анна поднялась на последнюю ступень лестницы, чуть раздвинула густые кусты малины — в доме, который хорошо просматривался через пустырь, горел свет почти во всех комнатах, сквозь шторы мелькнула тень, вторая, еще одна — в окне первого этажа. Их ведь было трое? А может, больше? А вдруг Лева вызвал к себе людей на подмогу? Не надо спешить, минуту-две она подождет у спасительно раскрытого люка. Нет, вокруг все тихо. Надо выбираться, чтобы опередить Бессараба. Он упрямый, осмотрит каждый закоулок, перетрусит все шкафы. Он уже полчаса, даже больше, ищет ее там, злой, разъяренный и очень опасный.

Анна вздохнула и тихонько поползла по земле. Выбралась с участка — со стороны рощи он не был огорожен. Ойкнула, обернувшись, чтобы в последний раз посмотреть на дом: в двух комнатах погас свет. Но зато зажглись лампы на третьем этаже — поиск продолжается!

Она шла по роще быстрым шагом, обогнала молодую пару, двух собачников, выведших псов на вечернюю прогулку. По темной, неосвещенной аллее, где было безлюдно, почти бежала, крепко прижимая к боку саквояж. Страха не было. Но напряжение было столь сильным, что ей не хватало дыхания и ноги слабели. Когда показались три дома-высотки, она даже не поверила, что так быстро домчалась до них. К третьему гаражу справа подошла уверенно, в темноте сразу правильно вставила ключ, быстро захлопнула за собой стальную дверь. Уф! Можно на минуту перевести дух. Но время, время, неумолимое время поджимает, ей никак нельзя упустить Одинцова. До полуночи он будет ждать — остается всего одиннадцать минут!

Она широко отворила ворота гаража, забралась в джип, потихоньку дала задний ход и сразу развернула машину на пустой площадке. Так, теперь закрыть гараж — и в путь. Если повезет со светофорами, минут через пять-семь она будет на Монастырской. Успеть бы!

НОЧЬ

Направляясь в кабинет, Минеев приостановился возле комнаты Клавдии. Оттуда доносилось тихое протяжное пение, пахло горевшими свечами. Он приоткрыл дверь: с большого портрета, обтянутого черным крепом, на него смотрела Клавдия. Женщины, сидящие у гроба, даже не обернулись. Клавдия на портрете была красавица.

Она и в жизни была хороша, думал он, ступая неслышно по пушистому ковру. Высокая, с красивой стройной фигурой. И глаза у Клавы были чудные. И низкий голос умел завораживать. Когда сразу после победы на выборах собралась немногочисленная компания из самых доверенных и близких людей, он, только что «испеченный» губернатор, сразу обратил внимание на веселую, очень броскую женщину. Тихонько спросил у одного, второго — все недоуменно пожимали плечами. Москвичи из его команды ее не знали, а вот Ращинский сразу назвал: «Клавдия Андреевна». И Минеев вспомнил, что эта женщина вместе с Николаем была в группе, отвечающей за финансовую сторону предвыборной кампании.

Она ему понравилась. И не только ему. Валентин Иннокентьевич, отведя Минеева в сторону, тихо сказал: «Присмотрись. Губернатору нужна жена. Обязательно. Она будет эффектно смотреться рядом с тобой на любых приемах».

Он несколько опешил, но, привыкнув прислушиваться к советам Валентина, стал приглядываться. Клава была остроумна, весела, хорошо знала местных людей, давала им меткие оценки — с ней было интересно общаться.

Ращинский, с которым он заговорил о Клаве, коротко охарактеризовал ее: «Умная. Хваткая». И он, поразмыслив, решился. Если умная и хваткая — проблем быть не должно.

Клава и впрямь оказалась умной: узнав правду о Минееве, приняла все как должное. Только в глазах промелькнуло нечто насторожившее его — на секундочку, но промелькнуло. Если и испытывала Клава горечь разочарования, то пышная многолюдная свадьба, дорогие подарки, интересные знакомства, заграничные вояжи, блестящие приемы — все это в какой-то мере компенсировало рухнувшие надежды на счастливое замужество.

Мир был нарушен раз и навсегда, когда Клава случайно застала в губернаторской постели своего младшего брата. Этой связи она мужу не простила, а ненавидеть, как оказалось, Клавочка умела.

Роман очень переживал разрыв с сестрой. Минеев, надеясь, что со временем все образуется, отправил молодого родственника за границу. Мальчик оказался способным. Даже чересчур. В финансовых делах был дока. Весь в сестру.

Клава, улыбаясь, продолжала сопровождать губернатора на официальных приемах, мило шутила, умело поддерживала беседу. Но как только они оставались вдвоем, замыкалась в себе и не шла ни на какие контакты.

Жить рядом становилось невыносимо. Тем более что Клава, будто постоянно мстя, меняла любовников чуть ли не ежедневно, без разбора, без страсти — кто окажется под рукой.

А вот своих мальчиков губернатор в дом привести не мог, страшился ярости Клавы и ее непредсказуемости. Ему было где встречаться с ними. Летом — в загородном особняке, скрытом от чужих глаз лесной зеленью, зимой — в уютном доме Ращинского. Но и там оказалось небезопасно: в летнем особняке его «поймал» фотообъектив Шерсткова — наверняка Клавочка подсказала! — а у любимого дружка Коли спаленка, оказывается, была с всевидящим глазком.

Минеев растянулся в кресле, стянул с рубашки галстук, бросил его на пол. Душно!

Когда Ванюшка в первый раз побывал в доме Ращинского? Осенью. Был теплый день, солнечный, яркий. И Ванюшка оказался солнечным мальчиком. Минеев знал, как приучить его и заставить полюбить себя. Он просто вспомнил, как все это было у него когда-то с Валентином Иннокентьевичем, их соседом по лестничной площадке. Маленький Аркаша после смерти отца и быстрого нового замужества матери оказался предоставленным самому себе, а когда пошел в первый класс, все чаще стал бывать у одинокого соседа. В обкоме партии Валентин Иннокентьевич не занимал главные должности, тем не менее был на особом положении. Менялись секретари обкома, а Валентин Иннокентьевич оставался на месте, и вновь назначаемые первые, вторые и третьи секретари только благодаря ему — за что и ценили особо — устанавливали крепкие и надежные связи с Москвой.

К Аркаше Валентин привязался всем сердцем. Он баловал его деньгами, модными шмотками, требовательно следил за успехами в учебе. Пришла пора поступать в институт — Валентин перевелся в Москву, чтобы дать своему любимчику столичное университетское образование. На втором курсе Минеев был комсоргом факультета, на третьем — членом университетского бюро комсомола, тогда же вступил в партию. Получив диплом, сразу стал инструктором райкома комсомола: московскую прописку Валентин устроил своему подопечному без труда. Вообще все эти дела с его обустройством, вывод на нужные связи, быстрая карьера — все делалось уже без особых усилий со стороны Валентина Иннокентьевича. Аркадий с удивлением и потаенной гордостью узнал, что таких, как он и его постаревший многоопытный любовник, в столице много. Это был мощный клан, всегда и во всем оказывающий поддержку друг другу. Так было и потом, когда грянула перестройка, когда страну стали сотрясать сумасшедшие митинги, когда был объявлен новый строй, рождались реформы, менялась власть — для «своих» местечко находилось всегда. И когда Аркадий Борисович Минеев, известный в Москве общественный деятель, решил стать губернатором в своем родном крае, он и здесь не остался без поддержки «своих»: они были в банках и правительстве, на всех телевизионных каналах, в среде популярных артистов и певцов — область под их напором дружно проголосовала за Минеева.

Он понимал: не составит особого труда выиграть выборы вторично, если… если не выплывут на свет негативы, а теперь вот еще и видеопленка.

Минеев знал: если скандал разразится, никто не поможет. Даже «свои».

* * *

Страх — понятие не абстрактное. У Анны он, к примеру, рождается и превращается в нечто материальное в области солнечного сплетения, начинает тошнотворно действовать на стенки желудка — будто камень туда положили. И дышится трудно, и тоскливо так, будто только что вернулась с похорон, и противный озноб ползает по всему телу, и ноги слабеют. О господи, когда ж все это закончится!

Пальцы рук были ледяными, хотя ночь стояла душная. Она крепко обхватила этими ледышками руль машины, пережидая красный свет светофора. Наконец-то зеленый! И, слава богу, на проспекте не так много машин. Обгоняя одну за другой, она свернула на Монастырскую.

Почему этот парень в камуфляжной форме, увидев ее, выскочил из ворот «Нефтепродукта»? Анна поежилась: наверняка и раньше следили за ней, просто она не замечала этого. Через минуту-другую Бессараб будет знать, где она и что делает, — парень, не спуская с нее глаз, звонит по сотовому телефону.

Она еще раз толкнула дверь в воротах дома — заперто! Одинцов не дождался ее. Может, успеет перехватить его на вокзале?

Она уже сворачивала на проспект, когда рядом с ее джипом, спеша на Монастырскую, промчался темный «Опель». Не вздохнула, а всхлипнула: узнала машину Бессараба. Минуты через три Лева бросится за ней в погоню. «Ну что ж, — отрешенно подумалось ей, — значит, все же сойдутся наши пути-дорожки». Усмехнулась: Лева вооружен, у него целая гвардия преданных ему и безжалостных головорезов, а у нее что? Только приемчики, отработанные с Ли. Да Бессараб ее на метр к себе не подпустит!

Она удивилась себе: страха нет совсем! Только холодная ярость и ненависть. Просто так она не сдастся! Надо побыстрее оказаться на вокзале, там, среди множества людей, Бессарабу не так легко будет справиться с ней. Как она, дуреха, раньше не могла догадаться, что за домом Одинцова приглядывают? Александр это почувствовал сразу, потому и Демона взял из питомника. Как это он сказал тогда: «Вряд ли защитит, но хотя бы предупредит». На вокзал Бессараб помчится как пить дать, он наверняка знает, что Одинцов уезжает сегодня ночью.

Анна глянула на часы: до отхода поезда оставалось восемь минут. Если без светофоров и по прямой, успела бы. Она в нетерпении стукнула по рулю — опять стоим! Внимательно вгляделась в зеркальце: в правом дальнем ряду мелькнула темно-зеленая машина. Нет, показалось. Но у следующего светофора, снова вглядываясь в длинный ряд автомобилей, она тихонько ойкнула: так и есть, темно-зеленый «Опель» пристроился в конец. Быстро Лева настиг ее!

* * *

Бессараб, возвращаясь домой, тормозя на повороте, конечно же, обратил внимание на промчавшийся мимо джип. На водителя не посмотрел — что толку, стекла тонированные, а номер не засек, потому что в это время затрезвонил сотовый, который он бросил на заднее сиденье еще у дома Ращинского. Отвечать на звонок не стал, это мог быть Минеев — сказать губернатору нечего.

Девчонка обвела всех вокруг пальца! Лева даже застонал от злости. Куда она могла деться? Все в доме перетрусили, каждую щелочку проверили — как сквозь землю провалилась! И черт бы с ней, но кассеты! Что теперь он скажет губернатору? Ну, поймаю — убью гадину! Наизнанку выверну ее, кассеты она все равно вернет, стерва. Мадам долбаная!

Телефон звонил снова не переставая. Лева заскрипел зубами. Он уже подъезжал к офису, уже видел в оконном квадрате проходной дежурившего сегодня Кузю, тот разговаривал по телефону. Охранник, заметив машину шефа, с трубкой в руках выбежал на улицу.

— Лев Павлович, да где ж вы пропадаете, я вам звоню уже больше часа не переставая!

Лева вышел из машины, закурил:

— Так это ты трезвонишь? Отключи аппарат, все мозги вытрезвонил! Что случилось?

— Да как — что?! Сначала Одинцов с вещами сидел вот тут на лавочке, и собака с ним. Я сразу стал вам звонить.

Лева кивнул: да, телефон он оставил в машине, не стал брать в дом, не знал ведь, что девчонки там нет, думал, будут действовать тайно, тихонько выйдут на нее, а звонок их мог обнаружить.

— И что Одинцов? Будто ты не знал, что он сегодня едет московским.

— Да что вы, Лев Павлович, на самом деле! Будто только в Одинцове дело! Ясно было, кого он поджидает. Но не дождался, поймал машину полчаса назад, укатил с собакой. А девчонка примчалась на джипе, вот только что отчалила.

Лева выплюнул сигарету:

— Какая девчонка?

— Ну эта, за которой мы следили, подружка одинцовская.

— На джипе, говоришь?

— Ну да, вот только что умчалась, минуты две-три прошло.

Лева выхватил телефон из рук Кузьмы. Нет, некогда лясы точить — уйдет опять, стерва!

— Ты вот что, Кузя. Слушай внимательно. Поднимай всех ребят, кто с машинами. Пусть едут на железнодорожный, пусть очень быстро едут — ты понял меня? Найдут там мою тачку, пусть ждут около нее. Всех поднимай, понял?

Он гнал машину на полной скорости и злился: не успевает! Если Одинцов уедет один, надо вслед поезду слать сопровождение, на машинах ребята быстренько нагонят состав, на ближайшей станции пройдут по всем вагонам и снимут Одинцова со всем его барахлом. Не исключено, что кассеты эта стерва успеет передать ему на вокзале. Если поездом слиняли оба, Одинцов и эта мадам, опять же двоих надо брать на ближайшей остановке поезда. Ну, а если эта сучка осталась в городе, он займется ею сам — мало не покажется.

Джип он заметил за три квартала от вокзала. Усмехнулся: попалась, пташка. Как только светофор мигнул зеленым, «Опель» вынырнул на пешеходную дорожку и, обогнав ленивую «Волгу» и два неторопливых «жигуленка», снова пристроился в ряд. Теперь всего три машины отделяли его от джипа. На очередном перекрестке все три, как по заказу, свернули вправо. Ну держись, мадам!

До быстро мчащегося джипа оставалось метров десять, когда машину Льва Бессарабова вдруг резко повело из стороны в сторону. «Что за черт?!» — ругнулся Лева и, чувствуя, что руль неподвластен ему, резко дал по тормозам. Матерясь вслух, он выскочил из машины. Беглого взгляда было достаточно: два задних колеса прострелены! Лева, рыча от ярости, пригнулся к боковине. Кто ж так аккуратно и бесшумно тормознул его?

Он поднял руку, через минуту голубой «жигуленок» подхватил его. Подъезжая к вокзалу, Бессараб неслышно выругался: поезд, медленно набирая скорость, покидал перрон.

* * *

Анна, задыхаясь от бега по лестнице, беспомощно остановилась: мимо нее, быстро набирая скорость, прошел последний вагон. Она прислонилась спиной к колонне, задышала глубоко, выравнивая дыхание. Через минуту-две неизбежна встреча с Бессарабом, и эта неизбежность почему-то не пугала ее. Наверное, не осталось сил для страха. И в голове мыслей никаких, кроме нелепой в настоящий момент: «Что ни делается, все к лучшему». Вот уж действительно, лучше не бывает: бандит наступает на пятки, с Одинцовым не попрощалась и даже не знает, как найти его в Москве, Демон опять исчез, жизнь, можно сказать, на волоске, а она стоит тут, выравнивает дыхание. Так бы и стояла, стояла, никем не замеченная…

— Анна, тебе что, плохо? Что ты тут притулилась к стенке, как сиротка? Проводила кого? Да на тебе лица нет, что с тобой?

Анна открыла глаза: Ольга Аристова! А с ней рядом высокий симпатичный мужчина.

— Вот, Шурик, это та самая Анна. Как тебя представить — просто Анна или мадам Анна? Любопытно узнать…

— Ты бы сначала поблагодарила мадам, — напомнил спутник Ольги.

— А и правда, — Ольга громко засмеялась. — Спасибо тебе за подарок.

Анна слабо улыбнулась: все происходящее казалось ей невероятным.

Ольга внимательно вгляделась в ее лицо:

— Что с тобой, очнись, кого ты провожала, чем так расстроена?

Анна сглотнула:

— Я не успела забрать свою собаку.

— У Одинцова, что ли? Так никуда он не уехал, сидит со своим Демоном на лавочке в конце перрона. Да не дергайся ты так, сейчас все вместе туда пойдем. Так это черное страшилище — твоя собака?

Они пробирались сквозь толпу. Ольга, взяв Анну за руку, встревожилась:

— Да ты вся дрожишь, не заболела? Что у тебя за приключения такие, Анна?

Анна, всматриваясь вперед через головы людей, пробормотала:

— Я тебе все объясню, но не сейчас, ладно? Не могу сейчас.

— Ну, не можешь — и не надо, — миролюбиво согласилась Ольга.

Она на ходу рассказывала, что с Шуриком Смеляковым они проводили в Москву мать с племяшками и Коновалова. Анна почти не слушала ее, но крепко держалась за руку. Ей нужны были Ольга и этот милый Смеляков, душа замирала в предчувствии встречи с Одинцовым, и, наконец, Демон, ее Демон никуда не пропал. Она не одна!

— Вон твой Одинцов, видишь?

«Мой, да, да, права Ольга, это мой, мой Одинцов!» Анна замедлила шаг, а через секунду побежала. Одинцов, заметив ее, только и успел, что шагнуть навстречу: она бросилась к нему, прижавшись всем телом, будто хотела спрятаться от всего и от всех, словно просила о защите, и он, понимая и принимая этот порыв, крепко обнял ее.

Демон, вскочив, громко залаял. Как оказалось, не потому только, что обрадовался появлению Анны — пес раньше всех почувствовал присутствие врага. И не ошибся.

— Уйми собаку! — Лева Бессарабов будто вырос из-под земли. С усмешкой поглядывая на Анну с Одинцовым и подходящих к ним Ольгу и Смелякова, процедил: — Вся компашка в сборе, как на заказ. — Отступил на шаг от рвущейся с поводка собаки, зло прикрикнул: — Уйми собаку, непонятно говорю?

— Лев Павлович, а что вы тут делаете? — Ольга попыталась, кокетничая, разрядить обстановку.

— Заткнись! — оборвал ее Бессараб.

— Ты что это, Лева, себе позволяешь, что за тон? — вскипел Смеляков.

— И ты заткнись! Ну-ка, все — все четверо шагайте под эту лестницу. Кому сказал?!

Одинцов со Смеляковым переглянулись. Смеляков едва кивнул: он тоже заметил, что Бессараб вооружен.

— Пошли, девочки, с этим психопатом лучше не спорить. — Одинцов передал поводок Демона Анне, успокаивающе погладил пса.

— Что тебе нужно, Лева? — спросил Смеляков, когда они оказались в темном тупике.

Бессараб, не отвечая на его вопрос, не сводил глаз с Анны.

— Где кассеты, гадина? — прошипел он. — Я тебя спрашиваю!

Ах, как ненавидела его Анна! Почувствовав это, злобно зарычал Демон.

— Я сейчас пристрелю твоего пса, а потом тебя, но сначала вытрясу из тебя все, что мне надо. Заткни пасть своей собаке!

Бессараб вытащил руку из кармана. Ольга вскрикнула:

— Да у него пистолет!

— Правильно, куколка, пистолет. И я застрелю каждого из вас, кто двинется с места. Где кассеты? — Он повернулся к Анне. — Я из тебя, сучка, все кишки вытащу и по одной на шее твоей намотаю, но ты мне скажешь все, слышишь — все!

И в это мгновение Лев Павлович Бессарабов сделал, быть может, самую большую ошибку в своей жизни: наставив пистолет на Анну, он не знал, что пес, не сводящий с оружия мутных от ярости глаз, был выучен при виде этого металлического предмета принимать готовность номер один и, если этот предмет угрожал хозяину, он знал, что требуется от него в таком случае. В тот миг, когда дуло пистолета уставилось в грудь Анны, Демон мощным рывком сорвал поводок с ее руки и, взмыв вверх, одним прыжком повалил Бессараба, вцепившись острыми клыками в его горло.

Одновременно раздались короткий всхлип и негромкий хлопок — пистолет был с глушителем.

* * *

— Анна, — Ольга обняла оцепеневшую подругу, — Анна, милая, надо срочно уходить. Ты слышишь меня?

Анна не отрывала широко раскрытых глаз от неподвижного тела Демона. Тоска, острая, яростная, тяжелая, заполняла ее сердце. Было так больно, что она боялась вздохнуть. Она наклонилась: Демон перекусил своими огромными клыками горло Бессараба и, даже мертвый, не выпустил из зубов шеи своего убийцы.

Анна хотела взять в руки голову собаки, но не смогла: сомкнувшиеся со всей силой клыки продолжали намертво удерживать повергнутого врага.

— Ребята, — голос ее задрожал, — может, он еще жив?

Одинцов, обняв Анну, отвел ее в сторону.

— У тебя руки в крови, — прошептал он. — Давай я вытру.

— Руки? — Анна поднесла пальцы к лицу. — О господи!..

Шурик, нагнувшись, протолкнул руку к груди пса, попытался перевернуть его на бок. Не смог.

— Нет, — он покачал головой. — Он застрелил его.

Анна, уткнувшись в плечо Одинцова, заплакала.

— Анечка, милая, — Ольга погладила ее по плечу, — Демону ничем не поможешь. Через минуту-две здесь будет куча народа, не исключено, что и люди Бессарабова. Надо уходить немедленно, слышишь?

Анна, всхлипнув, кивнула: да, надо уходить.

— Поедемте все ко мне, а? — Ольга заглянула ей в лицо. — Не сможем же мы расстаться просто так после всего, что здесь случилось! Шурик нас за десять минут доставит.

Анна вытерла рукой слезы:

— Нет, не могу. Здесь где-то моя машина. Черный джип. Где-то здесь я его поставила.

— Этот? — Смеляков показал на сверкающий новенький джип.

Анна кивнула, держась за Одинцова обеими руками, направилась к машине.

— Как ты поедешь? — продолжала уговаривать ее Ольга. — Ты же не в себе! Александр, ну скажите ей, что в таком состоянии ехать опасно.

— Мне надо, Оля. И Одинцову надо. Ты ведь со мной, Саша?

Одинцов кивнул.

— Я хотел попросить тебя, Оля. — Он достал квитанции из кармана куртки. — Забери, пожалуйста, из камеры хранения мои вещи. Там сумка и ящик с портретами Маши.

— Давай-ка лучше мне эти бумаги, я с машиной, завтра же подскочу на вокзал, — Смеляков забрал квитанции.

— И вот что еще, Оля, — вспомнил Одинцов, усаживаясь в машину рядом с Анной. — Я днем пытался связаться с тобой. Возьми этот конверт. Здесь негативы. Только будь осторожна — из-за них, по-видимому, и погибли Шерстков с Машей. Может, ты знаешь, кто на них изображен. Там… как бы это помягче выразиться, мужик с мальчуганом развлекается.

— Я знаю, кто это, — голос Анны звучал тускло. — Это Минеев, ваш губернатор. А мальчик, Оля, — это тот летящий малыш на фотографии Шерсткова, которую ты напечатала в своей газете вместо опровержения. Что делать с этим, — она достала с заднего кресла саквояж, вытащила видеопленки и тоже отдала оторопевшей Ольге, — решай сама. Но в одиночку не действуй — опасно.

— А что на кассетах?

— То же, что и на негативах. Материал у тебя такой, что лучше дома одна не ночуй.

Шурик погладил Анну по руке:

— Не волнуйся, я ее заберу к себе.

Анна вздохнула:

— Тогда все, ребята. Нам пора.

Ольга, наклонившись к Анне, крепко ее обняла. Шурик тоже потянулся прощаться, но вдруг резко выпрямился, тихо сказал Анне:

— Открой заднюю дверь, быстро, быстро! — затолкал туда растерянную Ольгу и заскочил сам. — Защелкни замки! Уф, хорошо, что стекла у тебя тонированные.

— В чем дело, Смеляков? — Ольга крепко прижимала к груди кассеты с конвертом.

— Смотри, видишь те три машины? Это Левкины пацаны прикатили. Аня, твою машину эти ребятки могут знать?

Анна, как завороженная, смотрела в окно.

— Уже не три, уже пять машин там, настоящий сбор! Смотри, они что-то обсуждают. Если Леву быстро обнаружат — худо нам будет. Что ты спросил? Машина? Может, и не знают, я два дня на «девятке» ездила, ее уж точно заприметили, а джип вряд ли. Надо рискнуть и выбираться отсюда. Где ваша машина?

Шурик задумался:

— Ты сейчас в город?

— Нет, по Московской.

— Тогда разворачивайся и едем. Только не гони, чтобы не привлечь их внимания. На выезде из города есть пост гаишный, там мы с Олей выйдем, а машина моя… да черт с ней. Пусть стоит на вокзале до завтра или попрошу ребят пригнать ее на пост. Меня и Олю бессарабовские мальчики хорошо знают, мою машину — тоже, не будем «светиться».

Анна кивнула, потихоньку дала задний ход, развернулась в метрах двадцати от скопища иномарок — их уже собралось более десяти — и медленно проехала мимо. Только миновав первый поворот, прибавила скорость.

— Знаете, что я подумала? — весело спросила Ольга. — Зачем мне с таким богатством киснуть в нашем городишке? Поеду-ка я с Анной и Одинцовым в Москву. Может, успею к приходу поезда, на котором едут мои, ведь на такой машине не ехать, а летать можно! И там на вокзале найду Смоленского и вместе с ним встретим Коновалова и девчонок с мамой. Вот будет сюрприз так сюрприз — обалдеют все! Маму с девчонками на такси отправим в Переделкино, а я с мужиками отправлюсь сразу же на телестудию, Павел подскажет, куда вернее. Надо действовать быстро. Куй железо, пока горячо! А? Как вам мое предложение?

— Замечательно! Я очень рад, что ты поедешь с нами! — Одинцов, обернувшись, заулыбался.

— Я тоже, — Анна не сводила глаз с дороги. — А как же твоя газета без капитана?

— Ну, я в Москву-то ненадолго, как прокручу это дело, сразу назад. А вообще-то газете надо другого капитана. — Ольга засмеялась счастливо. — Я меняю мостик.

— Решилась? — Смеляков сжал ей плечо.

— Теперь решилась, Шурик. Да и не дает мне Коновалов возможности для иного решения. Меня вот только мучило, как уйти, когда выборы на носу, когда такой раздрай в нашей области, когда Минеев рвется на второй срок. А теперь знаю и уверена — не прорвется! Все силы приложу для этого! Всех своих московских друзей и коллег подключу. А потом, — она с хрустом потянулась, — потом паду в ножки Коновалову: бери непутевую замуж. Как ты думаешь, Шурик, возьмет?

— Возьмет. — Смеляков тронул Анну за плечо. — Сейчас за поворотом пост, останови.

Он пожал руку Одинцову, приобнял за плечи Анну, крепко прижал к себе Ольгу:

— Будь осторожна. Я тебя люблю.

— И я тебя, дорогой.

Анна, обернувшись, удивленно спросила:

— Можно трогать?

— Можно.

Ольга неотрывно смотрела вслед Смелякову.

* * *

Только сейчас она ощутила, как смертельно устала. Потеря Демона подкосила: ее любимая собака только для того и нашлась, чтобы доказать свою преданность хозяйке и спасти ее. Она насухо вытерла полные слез глаза, приказала себе: «Все, все, хватит!» — дорога не терпит отчаяния. Жаль, что ни Одинцов, ни Ольга не водят машину — ей хотелось сейчас закрыть глаза и хоть ненадолго провалиться в сон. Пока ехали по области, она коротко рассказала Одинцову и Ольге о себе, на подробности не хватало сил, и на то, чтобы отвечать на их вопросы, — тоже. Они поняли, замолчали и вскоре затихли.

Несколько раз Анна ловила себя на том, что засыпает, и вздрагивала: хорошо, что шоссе было почти пустым. Нет, или надо встряхнуться и заставить себя быть внимательной, или съехать в кювет и поспать хотя бы полчасика. Ага, поспать! Что там надумают бессарабовские кореша, когда обнаружат своего шефа, придавленного псом? Демона они знают, наверняка уже догадались, что Анна поменяла машину. Несложно просчитать, что из города она постарается исчезнуть. Наверняка уже сейчас они мчатся следом, а если бросились в погоню сразу, вот-вот могут объявиться.

Она включила радио, радостный голос ведущего сообщил, что в Москве три часа: почти половину пути они преодолели.

Через час с небольшим на нее накатила апатия — не вызывала уже острой боли гибель пса, бессмысленной казалась вся эта затея с неумелым ее мщением, все эти страхи, переживания. Ужасно болела голова, затекли ноги и спина, радио она уже давно выключила — музыка только раздражала. Справа виднелась небольшая рощица, вот там она и спрячет машину. У нее нет сил! Она — никакая! Она засыпает за рулем и даже видит короткие сны!

Потихоньку, стараясь не наезжать на рытвины, Анна завела машину в густой кустарник, заглушила мотор и, ее будто отрубили, моментально провалилась в глубокий сон. Проснулась, почувствовав, что ее тихонько, но настойчиво тормошит Одинцов.

— Что? — спросила осевшим голосом, глянула на часы: прошло чуть больше получаса.

Он молча показал на шоссе: с интервалом в минуту-две на огромной скорости одна за другой промчались несколько машин — она успела насчитать шесть. «И еще с десяток их было, — он говорил почему-то шепотом. — Похоже, это за нами».

— Что будем делать, Саша? — Она тоже перешла на шепот. — Оставаться здесь нельзя, место пустынное. Ехать у них в хвосте — тоже опасно. Но другого выхода нет, здесь одна дорога. Знать бы, сколько гнать они будут, — неужели до самой Москвы? Вряд ли. А повернут назад — мы сами к ним в лапы, готовенькие. Теперь уж они точно знают, что мы на джипе, видел меня один их паренек, когда я за тобой на Монастырскую приезжала. Что скажешь, Саша?

Одинцов молча смотрел на нее, пристально, будто запоминая припухлость рта и слабую синеву под глазами, набухшие веки и незащищенный взгляд. Он осторожно поцеловал вздрагивающие уголки ее губ.

— Ты боишься? — спросил едва слышно.

— С тобой нет, — также, едва шевельнув губами, ответила она. И тогда он улыбнулся, и она успела заметить, какая чудная у него улыбка, едва успела, потому что через секунду почувствовала эти улыбающиеся губы на своих губах, и все остальное, что так волновало, тревожило, пугало и настораживало, что держало в оцепенении и тревоге, вдруг отошло куда-то далеко, на задний план.

Ольга завозилась на заднем сиденье, спросила хрипло:

— А что стоим, случилось что?

Джип уже выезжал на шоссе, уже разворачивался, когда Ольга выдохнула:

— Сзади три машины, две — почти на заднице у нас. Сдается мне, что сейчас они начнут стрелять, так что пригните головы, ребята.

Стрелка спидометра стремительно поползла, и уже казалось, что машина не едет, а летит над асфальтом. Они оторвались от погони, но ненамного, преследовали их тоже не маломощные автомобили.

— Прикури мне сигарету, — попросила Анна Одинцова, потихоньку сбавляя скорость. — Знаете, что может быть? Сейчас они по сотовому свяжутся с головной своей колонной — и те тут же развернутся нам навстречу.

— Ой! — перебила вдруг ее Ольга. — Ребята, по-моему, у наших погоняльщиков свои разборки. Точно, точно! Смотрите, две задние машины обогнали первую и… и…

Все трое услышали отдаленный взрыв. Ольга спустилась с сиденья вниз, почти на пол, и прошептала:

— Какой ужас!.. Теперь они гонятся за нами. Ой, мама, — всхлипнула, — что же будет-то?

Сверкающий серебром джип и черная «Вольво» пронеслись мимо, оторвавшись метров на сто, резко затормозили.

— Они перекрыли дорогу, нам не проскочить, — тихо сказала Анна. — Я торможу.

Навстречу им бежал выскочивший из «Вольво» крепкий парень.

— Вы Анна? — крикнул издалека. — Не бойтесь! Говорю, не бойтесь! — добавил уже тише, подходя. — Ваш джип надо отогнать подальше от трассы, на него охотников нынче много. Перебирайтесь в наши машины. И поскорее! Через два часа будем в Москве. Алексей Петрович ждет вас.

* * *

Он действительно ждал ее. Поднялся затемно. Стоя у большого открытого окна, думал о том, что седьмой час уже, а все еще сумеречно, видно, день предстоит пасмурный, тучи обложили небо. Лето в этом году какое-то мокрое, всего несколько дней в июне без дождя. Вот и сегодня, похоже, зарядит на целый день. Поморщившись, потер локоть: будто грызет кто-то кость изнутри.

Ольгу Аристову он разрешил высадить у вокзала, знакомство с этой дамочкой уже ни к чему, по всей видимости, она выходит из игры. И правильно делает, не женские это штучки — крутиться в политике. Одинцова с Анной доставят через несколько минут. Хмыкнул, скребя в затылке: ишь, не захотел хирург расставаться с Анютой, хоть и было предложено завезти его домой в Чистый переулок.

Он прикрыл ставни — прохладно. Сел в жесткое кресло, удобное для побаливающей спины, включил телевизор. Передавали сводку погоды: не ошибся его собственный барометр-локоть, весь день обещают дожди.

Таким, по-домашнему расслабленным, и застала его Анна. С Одинцовым ее разделили, как только они вышли из машины, улыбчиво успокоили: «Ваш друг пока немного отдохнет».

— С возвращением! — приветствовал ее Алексей Петрович. — Утолила душеньку? Всем сестрам раздала по серьгам? Садись, садись, рассказывать не надо, все знаю, доложили уже. — Вздохнул протяжно. — Наворотила дел, не ожидал, Мамаем прошлась. Бедный городок! Долго ему еще отряхиваться придется. Но нос не задирай, мои ребятки тоже при деле были. Ведь так?

Она кивнула: уж больно разговорчив старик, что-то непохоже на него.

— Спасибо за помощь. Без нее нам было бы худо. Может, объяснишь, — она ближе придвинулась к нему, — какой твой-то интерес в этом деле? Ты ведь ничего не делаешь просто так.

Он засмеялся:

— Просто так — не буду. А интерес… Ну вот взять хотя бы чеки, что были у Ращинского, они ведь теперь у тебя?

— А что ж сам не отнял, вон какие у тебя ребятки резвые.

Он выпрямился в кресле:

— Резвей не бывает. Но ты дорогу перешла. А я в память о Насте мешать не стал. Даже помог кое в чем. Жизнь, Анюта, дороже трех миллионов.

— Двух.

— Прожрал, значит, Коля миллиончик… Ну да ладно, другим возместил.

— Вот как… А Киря, Бессараб, Клава… — Она запнулась, обожженная догадкой. — Они что же, тоже тебе все это время возмещали?

Он кивнул. Подумал, что правда эта горька для Анны, девочка максималистка и верит в идеалы. Да и он не прочь поверить во что-то, даже сейчас, когда жизнь пошла на закат! Но приходится считаться с далеко не идеальной действительностью и принимать существующие правила. Или устанавливать эти правила самому.

Маслов и Бессарабов, конечно, ребята не сахар. Он не простил им, что своей жестокостью они спровоцировали гибель Насти, хотя в душе не считал, что так уж и не правы были ребята — долги надо возвращать, а если их не отдают — выбивать. Таковы жесткие правила игры. Потеряли эти четверо по милости Насти около трех миллионов долларов, деньги немаленькие. А он потерял Настю. Они свои миллионы уже давно вернули, и не без его помощи — он расплатился за Настины долги сполна. Им же еще предстояло держать ответ. Всем! Он просто оттянул срок. Не с кем было в том городке работать, а нужно было наводить порядок, брать все под контроль. Тех двоих, как их там звали, да, Воронок и Веселый, вот этих пришлось сразу убрать, звериного в них было больше человеческого. А с Кирей и Бессарабом можно было сработаться, сговориться. Он им дело помог раскрутить, но и они обязанности свои хорошо знали: в городе прекратились бандитские разборки, а получаемой прибылью ребята делились, как им было приказано.

Он потому и выбрал этих двоих, чтобы знать о них все, что нужно. И никуда они от него не делись бы — стоило только проколоться в малом, тут же пришлось бы ответить за все. И Коля Ращинский пока был при месте, и тоже хорошо понимал Николай Семенович свои обязанности. И на губернатора знали, как влиять. Еще бы годик-два, а там он бы сам разобрался с кем надо, без этой народной мстительницы. Но отговаривать Анну, когда звонила из Парижа и передавала кучу поручений, когда примчалась сюда с француженкой Люсьен, не стал: упрямая девка, все равно бы сунулась туда, только б все разворошила без толку. И он решил: пусть лезет в пекло, раз приспичило, раз спокойной и сытой жизни за бугром недостаточно для забвения. В конце концов она имеет на это право. Только она и он. Но проколов быть не должно, хоть и несвоевременно все это затеялось. Ну что ж, где не справится девчонка, дело доведут до конца его ребята. А если б случилось с Анной что — не его вина, сама напросилась.

Он вздохнул: не чужая ему Анна, нет, не чужая. Но своей так и не стала. Он знал почему: пигалицу эту Настя, как оказалось, любила больше, чем собственную жизнь…

Анна курила, молча уставившись в окно, около которого он недавно стоял.

— Так я поняла, ты с ними дружил, Алексей Петрович?

Он хмыкнул:

— Дружил! С ними у меня, голубушка, дела были.

— Да какие ж дела с бандитами и убийцами?

— Большие дела, Аня. А когда дела большие, то требуется, чтобы ими занимались серьезно. Заметь, ни у Маслова, ни у Бессарабова плохих предприятий не было. Из злых голодных волчат, которые все крушили и уничтожали на своем пути, выросли прекрасные бизнесмены.

— Ой уж…

— А ты не ойкай. Мне лучше знать. Тебя долго в России не было, но ты должна помнить, что тут было, когда начались эти так называемые реформы. Плодились злые волчата, как кролики, по всей стране. Ни авторитетов для них не существовало, ни прежних правил — подай все сразу! Не останови мы это, бандитский террор охватил бы всю страну. В Свердловске, помню, самые толковые, головастые, энергичные ребята за две недели перестреляли друг друга, только и осталась от них аллея мраморных памятников! Кто стал на их место? Мелюзга — нахальная, безграмотная, с куриными мозгами, таких учи не учи, помогай не помогай — один черт. Все равно под себя грести будут и пушками размахивать. Ненавижу!

Анна плеснула в бокал коньяк, отломила кусок шоколада: ее знобило и болела голова, видно, опять снизилось давление.

— Значит, ты, Алексей Петрович, теперь как бы главный защитник Отечества, да? А в подручных у тебя такие, как Бессараб? Потому и порядок у вас тут на кулаке да на крови держится.

Он дернулся: какой-никакой, но порядок! Поднявшись с кресла, Анна подошла к окну.

— Все хочу тебя спросить, можно?

— О Насте? Я тебе и так скажу: дочкой мне была твоя сестра.

Анна резко обернулась:

— Не может быть!

— Почему же? Я с мамкой твоей в одном классе учился. А отец твой к нам пришел в классе восьмом, тоже в Лизоньку с первого взгляда влюбился. Собой был хорош — высокий, в волейбол классно играл, на курсах математических в университете учился, чемпион района по шахматам. А Лиза вот не его, такого умного и красивого, а меня, хулигана, полюбила. Только вот незадача получилась, попался я на какой-то ерунде, и подгребли меня, три года впаяли. А Лиза забеременела, сама знаешь, как в те годы на все это смотрели, строго было. Рассказала она обо всем твоему отцу, он тут же предложил жениться на ней. Даже с Лизкиным условием смирился: в одной постели ни разу не будут, пока я из тюрьмы не выйду.

Он кряхтя поднялся с кресла, тоже подошел к окну.

— Ну а дальше что?

— Дальше? Да ничего хорошего дальше и не было. Вышел я из тюряги, Лизу не успел увидеть, как дружки на дело позвали. Как чувствовал, что не подфартит, но уж больно хотелось перед Лизой во всей красе показаться, и одетым быть по моде, и с деньгами в кармане. На суде только и увиделись, только глазами и встретились — повернулась она и ушла. А когда через семь лет я снова был на свободе, жениться уже нельзя было.

— Вором в законе стал?

— Точно. А не стал бы, так Лиза все равно не пошла бы за меня, у нее уже ты родилась, а незадолго до того, как мне пришло время освобождаться, уехали вы все из Москвы.

— Так ты точно вор в законе?

Он насмешливо глянул:

— Я уже давно не вор. Но ты правильно подчеркнула — в законе я. И этим все сказано.

— А какая кличка у тебя была? И сейчас, наверное, есть?

— Есть, конечно, — Самый.

Анна кивнула:

— Хорошее имя. Авторитетное. А Настя знала, что ты ее отец?

— Узнала, когда ей шестнадцать стукнуло. Я тогда приезжал, предлагал помощь свою, но Лиза запретила все встречи.

Анна глянула искоса, внутренне сжалась. Чтобы Алексей Петрович не увидел ее лица, быстро отошла к столу, снова плеснула в бокал коньяка. «А что, — возникшая мысль не отпускала ее, — устроить автокатастрофу, чтобы приблизить к себе дочь… О, только не это!»

— Настя очень тебя, Анюта, любила. Больше всех на свете. — Он усмехнулся. — А меня так и не полюбила. Ценила, доверяла, уважала. Но полюбить так и не смогла. Или, может, не успела.

Он хотел еще что-то добавить, но Анна метнулась к телевизору, прибавила звук: на экране мелькнула Ольга, потом пошли кадры видеокассеты, где был снят Минеев со своим юным любовником — лицо мальчика было заштриховано, зато Аркадий Борисович смотрелся крупным планом очень даже узнаваемо.

— Подробнее мы расскажем в сегодняшней вечерней передаче, — вещал диктор. — А пока события из области, возглавляемой — пока возглавляемой! — губернатором Минеевым, настолько фантастичны, что, думается, только к вечернему эфиру нам удастся собрать и проанализировать информацию об убийстве первого заместителя губернатора Николая Ращинского, которого застрелили в собственном доме, загадочной гибели двух самых видных в 'области предпринимателей, причинах самоубийства губернаторской жены. Все это, как утверждает наш неофициальный источник, напрямую связано с недавней гибелью известной фотомодели и одного из лучших фотографов страны.

Алексей Петрович выключил телевизор.

— Быстро подсуетилась твоя Ольга. Губернаторство Минееву теперь, конечно, не светит, но годика через три-четыре вынырнет снова Аркадий Борисович. Такие, как он, не пропадают. А что с хирургом, — он вскинул брови, — серьезно у тебя или как? Молчишь? Ну твое дело… Только хочу предупредить: парень твой не стал тебя дожидаться, даже от завтрака отказался, попросил машину и сразу уехал в Москву.

В душе Анны жалобно тренькнуло. Под внимательным взглядом Алексея Петровича она не могла расслабиться, не хотела, чтобы он почувствовал, понял, как больно царапнули его слова. Очень больно! Она опустила голову, сжала ладонями лицо. Ну что ж, значит, не судьба.

Из саквояжа, сиротливо стоявшего около кресла, она достала конверт, положила его на стол.

— Здесь документы на предъявителя. Я ничего тебе больше не должна?

Алексей Петрович помолчал немного:

— Я ведь не требовал.

— Мне достаточно, что было сказано.

— Не жалко отдавать?

Она плеснула коньяк в стакан, выпила двумя большими глотками.

— На все жалости сердца не хватит.

…Дождь моросил вовсю. Выйдя из-под навеса, Анна стояла на крыльце, подставив под тоненькие, едва заметные струйки ладонь, и ощутила, что и лицо у нее стало мокрое — не от дождя, от слез. Мелкие дождинки били часто и остро.

Она не слышала шума въехавшей в ворота машины, не обратила внимания на смуглого человека, который шел к ней, и только, когда он тронул ее за руку, вздрогнула и открыла глаза.

— Всех собачников московских объехали, — сообщил он, сверкнув по-детски радостной улыбкой. Анна непонимающе и равнодушно смотрела на него. Парень, пожав плечами, скрылся в доме.

Будто что-то подтолкнуло ее. Она медленно, а потом все ускоряя шаг, пошла, почти побежала к машине с распахнутыми дверцами.

На самом краю заднего сиденья изготовился к прыжку маленький черный щенок, и она едва успела схватить в руки этот теплый комочек.

Одинцов, откинувшись на спинку сиденья, крепко спал.

Анна, прижимая щенка, смешно тыкающегося ей в шею, потихоньку, чтобы не потревожить Александра, забралась в машину. Внимательно вгляделась в его лицо — оно в какие-то считаные дни стало для нее бесконечно родным и любимым. И, прислонившись головой к его плечу, она с облегчением подумала: все, ее путешествие, слава богу, закончилось.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Исмайлова
Три дня на расплату

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 ИЮНЯ

УТРО

ДЕНЬ

ВЕЧЕР

НОЧЬ

ВТОРНИК, 20 ИЮНЯ

УТРО

ДЕНЬ

ВЕЧЕР

НОЧЬ

СРЕДА, 21 ИЮНЯ

УТРО

ДЕНЬ

ВЕЧЕР

НОЧЬ