Андрей Гуляшки

Спящая красавица

1

Рассказывает ветеринарный врач Анастасий Буков

Вы задумывались над тем, что лишь один поворот тропинки или даже один шаг в сторону от проторенного пути не так уж редко вводит вас в круг удивительных и захватывающих событий? Но о них речь пойдет ниже…

Пока же, с опаской поглядывая на низкие грозовые тучи, я возвращался с молочной фермы. Наверное, то, что творилось на небе, так завладело моим вниманием, что я не заметил поворота к Даудовой овчарне — это самый короткий путь домой — и луговой тропкой зашагал к большаку. Он пересекает село с запада на восток и уже за мостом через Доспитскую речку сливается с автомобильным шоссе.

Ливень хлынул отвесной стеной. Но я упорно шел лугом. Пусть все видят, что я не из тех, кто позволяет разыгрывать с собой разные шуточки.

А вот и двухэтажный дом, сложенный из белого камня. К слову, такие вот дома — с мощными четырехгранными подпорками, увитыми плющом, — встречаются в наших краях часто. Правда, именно здесь, на втором этаже, жила одна моя хорошая знакомая. Она учительствовала в этом селе всего первый год. Вот и все… Впрочем, знакомая была голубоглазой и белокурой. Но дом, в котором она поселилась, самый что ни на есть обыкновенный. Я не спеша устроился под черепичным навесом, и в этом заключалось самое главное. Просто ливень… Просто навес.

И стоять вот так было очень удобно. Как личность сильная, тотчас позабыл я о минутных неприятностях и принялся насвистывать веселый мотивчик. Совсем не потому, что моя знакомая любила напевать эту песенку, аккомпанируя себе на гитаре и склонив к плечу свою белокурую головку. Просто, я так хочу…

По черепичной крыше с шумом струился дождь. Если бы не легкий ветерок, я, может быть, и не услышал бы того, что происходило у меня над головой. Я не верил своим ушам, но смех, падавший сверху вместе с потоками воды, принадлежал нашему зубодеру — молодому и весьма нахальному субъекту с руками палача и плечами тореадора. Этот противный тип, как ни в чем ни бывало, ржал сейчас наверху. Грубое животное. На него абсолютно не действовала унылая осенняя погода и, конечно же, этот дождь.

Нужно было что-то делать. Грубиян, назёрное, опостылел моей голубоглазой приятельнице и своим смехом, и своей развязной веселостью. Бедняжка просто изнывает от его назойливости, с нетерпением ожидая того спасительного мига, когда за ним закроется дверь. В такие моменты и проверяется дружба. Я уже представил, как поднимусь на галерею, испепелю его одним взглядом, и какой эффект произведет мое неожиданное появление на этого прохвоста.

Каждый должен знать свое место! Этот тип только и умеет, что дергать да пломбировать зубы. Я — ветеринарный врач! У меня за плечами три долгих года сложнейшей работы. Пусть-ка лучше порасспросит обо мне! Если это будет неубедительным, суну ему под нос мои клещи. Те клещи, которыми я дергаю ослиные и лошадиные зубы. И так щелкну ими, что он вмиг побледнеет и, дрожа всем телом, признает мое бесспорное превосходство.

Вот что будет, когда я покажу ему клещи! А моя приятельница захлопает от восторга в ладошки и подарит мне свою самую очаровательную улыбку.

Я расправил плечи: разве можно считать серьезным соперником типа, который продолжает гоготать на галерее? Правда, я слышал, что он большой знаток вин и заядлый картежник, человек щедрый и очень компанейский. Ну что ж, допустим. Тем хуже для него. Если отбросить щедрость, все остальное может вызвать лишь отвращение у такой утонченной девушки.

Все! Пора!

И вдруг у меня над головой зазвенел смех. Веселый девичий смех. Голубоглазая приятельница смеялась взахлеб, от всего сердца. Ей вторил баритон зубодера.

Никогда в жизни не приходилось мне слышать столь неподходящего дуэта.

Я медленно побрел прочь. Вода струйками стекала с волос, просачивалась под воротник и противно холодила спину. Но я не пасовал перед дождем и спокойно шагал по лужам, как и подобает мужественному человеку.

Не разбирая дороги, я добрался к домику тетки Пантелеевихи. Она давно уже перебралась жить к сыну в просторный дом в центре села, а эта лачуга стала моей вотчиной. Хотя домишко и не соответствовал общественному положению уважаемого ветеринарного врача, я жил в нем как хотел и со снисхождением посматривал на дома с застекленными верандами и эркерами.

На какой-то миг мое жилище, мокрое и скособочившееся, наполовину скрытое завалившимся плетнем, показалось мне жалким и неуютным. А все этот про» клятый ливень! Даже хоромы поблекнут под хмурым слезящимся небом.

В сущности, мне было абсолютно безразлично, пойду ли я в палаты или в лачугу, встретит меня за дверью мраморный зал или комнатушка с закопченным очагом. Да, не в мраморе счастье. Я словно нырнул в глубокий омут — так тихо и спокойно было вокруг. Пахло углями и смолой. И к этому запаху примешивался еще другой, едва уловимый аромат — аромат прежней жизни. От квашни — теста из кукурузной муки, от закоптелых горшков — бобовой похлебки; свои неповторимые запахи сохранили деревянная посуда, бутылки из тыквы, вся утварь старинного болгарского дома. И под скрип закрывающейся двери я медленно погружался в этот призрачный мир, который не стел более реальным после того, как я наощупь зажег керосиновую лампу. Соседняя комната отличалась от первой лишь тем, что была поменьше и без очага. Здесь я переоделся во все сухое. И вот тут пустота навалилась на меня всерьез. Словно все то, что мы называем жизнью, отдалилось от меня навсегда. Ничего не хотелось делать, не хотелось даже думать.

Само осознание этого обожгло меня, будто удар бича. Я с остервенением принялся разводить огонь. Под горячим пеплом еще мерцали красные, как рубины, угли. Положив на них лучину, я подул немного, и вскоре языки пламени весело вспорхнули к закопченной цепи, которая висела над очагом. Обычно, когда мне лень было идти в корчму, я подвешивал к этой цепи котелок и варил картошку или мамалыгу. Но в этот вечер о еде даже думать не хотелось. Наверное, из-за непогоды — за окном опять шумел проливной дождь.

Я подбросил в огонь поленьев и придвинулся к очагу. Стало вдруг легко и приятно. Но и грустно немного. Хотя я твердо знал, что нет никаких причин для грусти, что ни говори, а дела мои шли отлично. Я вовремя составил месячный отчет, весь скот здоров, надои молока в моем районе, хоть и медленно, но неуклонно растут… О чем же тут грустить? Да и зубы у меня никогда не болели, а в высоту и длину я прыгал не хуже любого местного спортсмена… И вообще, о каком одиночестве могла идти речь, если только к вечеру я оставался наедине с самим собой!

И уже когда пламя в очаге начало угасать, а мне надоело орудовать щипцами, я вспомнил, что больше года никуда не выезжал. Подумать только! Целый год не покидать эту зеленую глушь между Кестеном и Триградом…

И я сказал себе; «Ну, хорошо. Предположим, что с завтрашнего дня начнутся вольные дни. Чудесно. А потом?» И вот за этим «потом» скрывалось столько заманчивого, что я в растерянности уставился на тлеющие угли. Можно отправиться на волчью охоту или съездить погостить в село Лыките, где живет с мужем доктор Начева. Можно… А это идея! Можно купить в Смоляне десяток романов и, запершись дома, читать с утра до ночи. А что мешает мне ходить каждый день в гости к моей голубоглазой приятельнице? Я бы помогал ей просматривать ученические тетради, а мой враг-зубодер бесновался бы от ревности под дождем…

Мысли роились в голове. Одна другой лучше. Но сердце оставалось спокойным. Где-то в глубине сознания пробивался холодный родничок. Он-то и смыл все начисто. Даже от истребления волков пришлось отказаться. Это было бы интересно. Но для такой охоты необходимо ружье и желательно двуствольное. У меня же вместо двустволки был сачок для ловли бабочек…

И вдруг… А почему, собственно, вдруг? А может именно та луговая тропинка подвела меня к этому видению: ресторанчик в Софии… Именно там около года назад мы обедали вместе с Аввакумом. Эго воспоминание всплыло неожиданно, но было таким приятным, что я не смог удержаться от улыбки. Я бы сказал, от глупой улыбки. Представляете, сидит в темноте уважаемый человек, ветеринарный врач большого района, и ни с того ни с сего улыбается сам себе.

Воспоминание об этом ресторанчике не имело причинной связи. Я противник выпивки и посещения заведений подобного рода не задерживаются в моей памяти. А вот об Аввакуме, признаюсь, не забывал никогда. Стоило только выйти на дорогу в Момчилово вдоль Змеицы, и мне казалось, что среди скал мелькает его длинная сутуловатая фигура. В Илчовой харчевне каждая вещь напоминала об Аввакуме, о его знаменитом момчиловском деле. От одного только вида Даудовой овчарни сжималось сердце. Ведь сюда привез Аввакум свою любимую и толкнул ее в объятия смерти. Все здесь дышало его славой. Здесь мы впервые встретились, здесь зародилась наша дружба, если, конечно, можно говорить о дружбе между гением и его немым почитателем…

Небесный поток накатывал неумолимыми валами, в дымоходе завывал ветер, дождевые капли шипели, падая на догорающие поленья, жалобно скрипела дверь… Миленькая картинка, не правда ли? А я сидел у очага и думал — об Аввакуме, о себе самом, о той пропасти…. Стоп! А почему, собственно, пропасти? Почему пропасти? Ведь до Софии рукой подать!

Дождливая ночь уже не казалась мне прелюдией к бесконечному одиночеству. Я подбросил в огонь хворосту. Вспыхнуло веселое пламя. Подлил керосина в лампу, и она засияла в золотистом ореоле. Ветер радостно пел в трубе, а дверь добродушно спорила о чем-то со своими ржавыми петлями.

Я вытащил из-под кровати чемодан и начал собираться.

Ничего не поделаешь, думал я, придется моей голубоглазой приятельнице завтра лить слезы. Ну да и поделом…

2

Целый час под горячим душем привел меня в состояние близкое к эйфории. Я похлопывал себя по бокам и весело посвистывал. Я радовался всему — зеркалу, блестящим никелированным кранам, стеклянной полочке, на которой лежала мыльница. Так может радоваться только тот, кто прожил больше года среди дремучих лесов, где-то в тридесятом царстве. Правда, и у нас можно найти местечко для купания. Как правило, я выбираю места поглубже в ручьях возле села, встаю на колени и плещусь, сколько душе угодно. Это тоже довольно приятно, хотя порой и загребаешь вместе со водой песок и водоросли. Здесь же под краном с горячей и холодной водой не нужно было становиться на колени. Да и вода почище — прозрачная, как слеза.

Выйдя из отеля, я взял такси.

— Улица Латина, — сказал шоферу, и из чувства симпатии к этому человеку решил подробно объяснить, где находится эта улица и как туда проехать, но тот, видимо, был не в духе и лишь досадливо отмахнулся.

«Ну что ж, — подумал я, — плутай себе на здоровье, а вот когда потеряешь всякую надежду найти эту улицу и извинишься, тогда я напомню, что за все блуждания платить придется мне. И за твое настроение тоже».

Но, в общем все это пустяки — я чувствовал себя отлично. У меня были деньги, куча свободного времени, а все хлопоты и заботы остались далеко позади.

— Притормозите. Тут продают как раз те сигареты, которые я люблю.

В действительности же я лишь изредка выкуривал одну-две сигареты. Но было приятно зайти в роскошный фирменный магазин, поглазеть на витрины. В газетном киоске у подъезда отеля купил «Юманите». По правде сказать, у меня всегда были нелады с французским. Но со стороны это выглядело здорово. Небрежным тоном я сказал продавщице: «Дайте, пожалуйста», и она мгновенно поняла, что мне нужно. Да еще и улыбнулась так, что у меня екнуло под сердцем.

Шофер же все время, пока я отсутствовал, видимо, усиленно размышлял над тем, как отыскать улицу Латина, и поэтому без труда нашел квартал, где она находится. Мы обогнули телевизионную вышку и минуты через две остановились перед домом Аввакума.

Часовая стрелка приближалась к девяти. Когда я расплачивался с шофером, почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. И этот взгляд ощущался каждой клеточкой тела. Но я крепко стиснул зубы и не поднял головы. Штучки Аввакума были мне знакомы.

Машина отъехала, а я толкнул калитку и вошел во двор. От дома меня отделяло шагов десять по узкой дорожке, вымощенной каменными плитами. Но не успел я ступить и шагу, как с веранды меня окликнул знакомый голос:

— А чемодан кому оставляешь?

Я чуть не споткнулся, но решил держать марку до конца.

— Боялся, что не застану тебя дома, поэтому и оставил вещи у калитки. — Школа Аввакума не прошла для меня бесследно.

— Вот как? Если не был уверен, что я дома, зачем машину отпустил?

Крыть было нечем, и я молча утонул в его железных объятиях.

Вскоре я уже сидел в огромном кожаном кресле у камина, а он примостился на низенькой табуретке. Для начала перекинулись банальными фразами о моей работе, о наших близких знакомых, о погоде в Триградском крае. На это ушло не больше пяти минут. Клянусь, но за это время он взглянул на меня всего лишь раз — когда я доставал сигареты. Все его внимание было поглощено трубкой. Это-то и дало мне возможность присмотреться к Аввакуму, не опасаясь встречи с его ужасным взглядом. Я говорю «ужасным» не ради эффекта и не потому, что он действительно ужасен. Нет, у Аввакума огромные серо-голубые глаза — красивые, спокойные, вдумчивые. Но честолюбивым людям, а я именно такой, вынести их взгляд нелегко. Стоит ему глянуть на вас, и вы начинаете чувствовать себя, как первокурсник перед профессором. Эти глаза пронзают, проникают глубоко в мозг, высвечивают самые потаенные мысли. Поэтому, они и кажутся мне ужасными.

Его лицо могло принадлежать художнику, пережившему свою славу, артисту, давно покинувшему сцену, стареющему холостяку с множеством романтических историй в прошлом. Морщины, бороздящие лоб и щеки, стали еще глубже и длиннее, подбородок заострился, скулы выпирали сильнее. На висках прибавилось седины, а кадык сделался заметнее, Эта худоба придавала его лицу подчеркнуто городской, я бы даже сказал, утонченный вид. Глядя на него, можно было подумать, что ни в его жилах, ни в жилах его дедов и прадедов нет ни капли крестьянской крови. Но вот руки. С сильно развитыми кистями, длинными пальцами и грубо очерченными сухожилиями, они были наделены первобытной силой и врожденной ловкостью: его предки были строителями — каменотесами из тревненских или копривштицких краев.

Когда словесная разминка закончилась, Аввакум неожиданно спросил меня, почему я остановился в гостинице, а не приехал прямо к нему — ведь мне известно, что у него удобная квартира, в которой я всегда чувствовал бы себя, как дома.

— А, может, я и приехал с вокзала прямо к тебе! — возразил я, кивнув на чемодан.

Он улыбнулся. В глазах заискрились знакомые огоньки — охотник почуял дичь. Игра в разгадывание была его капризом, чем-то вроде «учебных этюдов» и доставляла ему удовольствие, потому что каждая наша встреча начиналась с нее.

— Может быть, я и приехал прямо к тебе, — повторил я, делая первый ход.

Огоньки неожиданно потухли, и Аввакум зевнул:

— На сей раз задача слишком проста, но уж если ты так упорствуешь, то я не поленюсь решить ее. Ты остановился, дорогой мой Анастасий, в отеле «Болгария». А вот в этом чемодане лежит прекрасный родопский коврик, который ты привез мне в подарок. Я тронут до глубины души…

Набив трубку, Аввакум закурил и выпустил несколько голубоватых колечек дыма. Игра продолжалась. Я не удивился, что он пронюхал насчет отеля, но что касается ковра — то это действительно странно. Чемодан плотно закрыт…

Аввакум выпустил еще несколько колечек дыма.

— Это настолько просто, что мне стыдно объяснять тебе. Тем более, что в данном случае и отгадывать нечего… Итак, на вокзале ты садишься в такси и говоришь шоферу: «Болгария». Но почему именно туда? Да потому, что ты всегда останавливаешься именно там. Такова уж привычка всех путешественников на свете: останавливаться в одних и тех же отелях. Но можно стремиться в один отель, а попасть совсем в другой. Тебе, во всяком случае, повезло. Ты спросишь, откуда мне это известно? Во-первых, из левого кармана твоего пиджака выглядывает сложенный номер «Юманите». Чудесно. Читать «Юманите» и вообще иностранную прессу похвально. Но подобная пресса продается в Софии лишь в нескольких киосках, и единственный из них, находящийся вблизи какой-нибудь гостиницы, это именно тот, что при отеле «Болгария». Во-вторых, ты достал пачку сигарет. Это высшего сорта сигареты, которые, к сожалению, продают лишь в одном магазине — в фирменном магазине «Болгарский табак». А где он находится? В нескольких шагах от отеля «Болгария»… В-третьих, ты приехал сюда на потрепанной «Волге» СФ 58–74. Я знаю и эту машину, и ее водителя — он не раз возил меня. «Волга» эта прикреплена к стоянке такси на Славянской улице — ближайшей к отелю «Болгария»…. Газета, сигареты, такси, — продолжал Аввакум, — и то, что у тебя было время принять душ, побриться, сменить костюм и надеть свежую рубашку — все эти факты, дорогой Анастасий, слишком недвусмысленно подсказывают мне, что ты устроился именно в «Болгарии». — Он помолчал. — Что же касается коврика… Помнишь, я взял твой чемодан и отнес его в комнату, в то время как ты снимал пальто в прихожей? Он показался мне подозрительно легким. Когда человек приезжает из Триграда в столицу, чтобы провести в ней свой отпуск, он не везет пустые чемоданы… Значит, решил я, он оставил где-то большую часть своего багажа… мы уже выяснили с тобой, где именно… Но что же находится внутри? Это что-то объемистое, но легкое. Если бы не следы, я бы, конечно, сумел определить лишь категорию этого «нечто»: шерсть. Но на счастье «оно» назвало свое полное имя. Посмотри пожалуйста, сюда. Что ты видишь? Несколько белых волокон, грубых, жестких, длиной сантиметров в четыре. Это волокно козьей шерсти. Пока коврик новый, некоторые волокна выпадают. Сегодня утром, когда ты распаковывал свой багаж и перекладывал коврик в этот чемодан, он оставил на рукаве автограф.

Аввакум сыграл свою коронную роль и снова надел маску скучающего человека.

Мне не оставалось ничего другого, как капитулировать. Я вытащил из чемодана ковер и молча бросил его к ногам Аввакума.

Пока в соседней комнате он одевался и варил кофе, я с любопытством осмотрелся. Кроме киноаппарата не было ни одной новой вещи. Множество книг на полках, старый диван с потертой плюшевой обивкой, высокая настольная лампа, просиженное кожаное кресло у камина — все мне было знакомо, все стояло на тех же, раз и навсегда установленных местах. И я подумал, что каждый предмет, как и хозяин, навсегда распростился с надеждой, что когда-нибудь будет обновлен или передвинут хотя бы на один сантиметр. И лишь киноаппарат выглядел оптимистом и вызывающе поблескивал своими линзами на письменный стол Аввакума — единственное место в комнате, где обычный строгий порядок утратил свою власть. Раскрытые книги, вперемешку с журналами, вырезками с подчеркнутыми заглавиями и отмеченными абзацами — весь этот хаос свидетельствовал о том, что хозяин не засиживается подолгу за своим столом, что интересы его сосредоточены на чем-то другом, вне пределов этой комнаты. Было, правда, и другое объяснение — он проводит большую часть времени в своем любимом кожаном кресле. Вытянув к камину ноги и закрыв глаза, он словно прислушивается к каким-то далеким, едва уловимым и одному ему слышным звукам. Таким я видел Аввакума в самые тяжкие для него дни — после окончания «ящурного дела» и самоубийства Ирины. Эта мрачная картина навсегда врезалась в мою память.

Но оказалось, что я ошибся и на этот раз.

— Изучаешь фототеку? — спросил Аввакум, входя в комнату с подносом. На нем был элегантный темно-коричневый костюм.

— Какую фототеку? — удивился я.

Аввакум улыбнулся и, обняв меня, подвел к книжным полкам. Там был пристроен узкий шкафчик с застекленными ящиками. Он достигал уровня самой верхней из полок и поэтому казался их продолжением.

Как-никак я все же трясся в поезде целую ночь, и поэтому некоторые мелочи, естественно, ускользали от меня.

Аввакум принялся выдвигать ящики. Одни из них были набиты карточками, бланками, другие — пленками, и на всем этом стояли сигнатурные буквы и цифры и еще какие-то знаки, напоминавшие буквы греческого алфавита.

Аввакум предложил назвать ему первую попавшуюся букву. Вероятно, в уме промелькнуло слово «фантазия», и поэтому я произнес букву «ф».

«Отлично», — кивнул Аввакум. По всему было видно, что он очень доволен моим случайным выбором.

«На какие только фантазии не тратят время исключительные личности», — подумал я, умиляясь своему характеру. Правда, дома у меня был сачок для ловли бабочек. Но ведь одно дело — ловить крылатые цветы, а совсем другое — заниматься фотофокусами.

— Здесь хранятся снимки лиц, чьи имена начинаются с буквы «ф». Разумеется, у меня к ним «служебный интерес». А вот снимок бесшумного пистолета ГР-59… И черепа, пробитого пулей из него… А эта пленка особенная. Она приносит подлинное наслаждение. Минутку!

И он начал вставлять пленку в киноаппарат. Я крепко стиснул зубы, приготовившись увидеть чью-нибудь пробитую бедренную кость или изрешеченный желудок. Аввакум достал из шкафа магнитофон.

Сначала полились звуки, рождавшиеся в недрах какого-то сказочного лесного царства. На стене, служившей экраном, возникли скалы, деревья-уроды — изогнутые, с растопыренными сучьями, таинственные черные дебри… У тут же появились танцующие черти и ведьмы, а среди них — Ариэль и Оберон, Пук и Очаровательная Фея…

Началась Вальпургиева ночь.

Мне кажется, я мог бы смотреть и слушать целую вечность. Так звучала моя беззаботная юность, когда у ног лежал мир, который я собирался исколесить вдоль и поперек. Первые белокурые локоны, первая улыбка, первая счастливая бессонная ночь.

И — все исчезло.

— Буква «Ф». Фауст. Балетное интермеццо, — раздался холодный голос Аввакума.

Он раздвинул шторы, и по комнате снова разлился тусклый свет дождливого дня.

— Сейчас я покажу тебе «Очаровательную Фаю», — он протянул мне продолговатую карточку. — Из буквы «М», Марианна Максимова. Известно тебе это имя?

Не все знаменитости известны в Триградском крае. Чтобы не распространяться об этом, я воскликнул:

— Ну и красавица!

— Ее юные глаза смотрят и таят в себе опытность зрелой женщины, — авторитетно добавил я.

— Нравится? — снисходительно усмехнулся Аввакум.

Не я уже подавил в себе первоначальный восторг, засунул руки в карманы и, пожав плечами, небрежно ответил:

— Интересное лицо…

Аввакум повел меня в музей, где продолжал работать внештатным реставратором. Никогда раньше не видел я здесь столько обломков — разбитых амфор, ваз и античных гидрий, статуэток, раздробленных на куски, мраморных плит со стершимися надписями.

— У тебя так много работы?

Аввакум улыбнулся. Он показал мне безрукую и безголовую статуэтку женщины из белого мрамора, сантиметров тридцать высотой и произнес: «Артемида!»

Я кивнул, хотя мог бы возразить. Ведь можно было считать, что это Афродита, или Афина, или какая-нибудь стройная древнегреческая гетера. У нее не было ни головы, ни рук, а в остальном женщины похожи.

— Это видно по тунике и позе, — объяснил Аввакум. — Вот в этом месте, на левом бедре, на тунике нет складок и мрамор шероховатый. Очевидно, здесь был колчан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правое плечо и правая нога слегка выставлены вперед, как у человека, который бежит или преследует кого-то. Правая рука, несомненно, держала копье, а левая была согнута в локте… «Законсервированный» как работник Госбезопасности, Аввакум временно оторвался от «живой» жизни и поэтому сейчас парил на крыльях старой профессии, строя догадки и восстанавливая останки мертвого мира.

Когда я уходил, Аввакум сказал мне:

— Вечером, дорогой Анастасий, мы пойдем в гости к милым, симпатичным людям. Там ты увидишь и Фею. Она очаровательна, и ты непременно влюбишься в нее. Но не очень-то безумствуй, ибо она помолвлена, и жених ее — человек весьма ревнивый.

Так сказал мне Аввакум, и я поспешил купить новый галстук: старый был слишком светлым для моего черного костюма.

3

Вот как я попал в дом профессора Найдена Найденова, доктора физико-математических наук.

Если бы я знал, что судьба готовит мне роль безмолвного свидетеля ужасной драмы, если бы обладал даром предвидения, то, конечно, остался бы в Триграде и ходил бы охотиться на волков — это спорт мужественных людей и требует сообразительности.

…Итак, доктор математических наук был бездетным вдовцом лет шестидесяти и уже пенсионером. Из-за частичного паралича ног он почти не покидал своего дома и жил отшельником.

Его особняк выходил фасадом на улицу, по другую сторону которой тянулся лес. На первом этаже находились кухня, столовая и большой холл, откуда лестница вела наверх, в кабинет профессора — обширную комнату с застекленным фонарем, и на мансарду из двух каморок, глядевших в лес через круглые, окованные жестью слуховые окна.

В кухне жил дальний родственник доктора — бывший кок пассажирского парохода, курсировавшего по Дунаю, когда-то балагур и гуляка, а сейчас старый холостяк с лысой головой и мешочками под глазами. Он был чем-то вроде сиделки и повара при докторе, а кроме того получал кое-что с жильцов унаследованного им в провинции дома. Этот краснощекий толстяк и сейчас жил беззаботно, дни напролет мурлыкая романсы и шлягеры тридцатых годов.

Племянник профессора — Харалампи Найденов или просто Гарри — закончил декоративно-прикладной факультет Академии художеств и славился как оформитель витрин и выставочных стендов. Высокого роста, подвижный и гибкий, он кипел энергией. Всегда что-то делал, даже когда это выглядело смешным и неуместным: то стул передвинет, то скатерть на столе поправит или начнет приводить в порядок книги. И никогда не сидит впустую. Рисует в блокноте или выкладывает у себя на колене всевозможные фигурки из золотой цепочки. В ресторане официанты дивились на петушков и человечков из хлебного мякиша, машинально вылепленных его пальцами.

Зарабатывал он хорошо, но карты были его злым роком. Не потому, что азартно играл, а потому, что мошенничал. Когда эти махинации обнаруживались, игра заканчивалась скандалом.

Впрочем, навязчивые странности водились и за его дядей, почтенным доктором наук. В свободное от статей или учебников время он разгадывал математические ребусы. Даже из-за границы ему присылали специальные журналы, и он переписывался с их редакциями. Иногда профессор сам составлял ребусы с интегральными и линейными уравнениями, которые и Аввакуму не всегда удавалось разгадать.

Словом, семейство с причудами. Покойный отец Герри — ихтиолог — считался серьезным ученым, ной он во время отпуска или в праздники надевал ранец, однако отправлялся не к берегу моря, а бродил по монастырям и заброшенным часовням, выискивая бронзовые подсвечники, ржавые замки и полусгнившие фрагменты иконостасов. Во время таких скитаний по горам Странджи его смертельно укусила гадюка. Допускаю, что участковый ветеринарный врач ловит разноцветных бабочек, но ихтиолог, собирающий старые замки…

Такое мое мнение. А сейчас несколько слов о Фее. Я не романтик, но позволю поэтическое сравнение. Это был чудесный цветок из рая правоверных, созданный богатой фантазией восточных поэтов.

Но жизнь ей доставила немало горестей.

Первое несчастье случилось, когда ей было всего восемнадцать лет. Стажерку Театра оперетты помощник дирижера пригласил в поездку на машине до Золотых Мостов. Он считался неплохим шофером, но на беду отвлекся: они с Феей попали в дорожную катастрофу. В двадцать лет она вышла замуж за известного инженера, директора крупного предприятия, который был лет на тридцать старше ее. Но вскоре после свадьбы муж внезапно скончался.

Жизненный путь Марианны отнюдь не был усыпан розами. Однако она держалась стойко. Ни разу не видел я эту женщину в скорби или унынии. И одевалась Фея красочно, требуя от Гарри такого же великолепия.

Вот в какой особый мир ввел меня Аввакум. Среди этих странноватых людей я казался очень прозаическим. Так оно и было на самом деле — ведь сумасброды не преуспевают на ветеринарном поприще.

Тот осенний вечер, когда Аввакум привел меня в гости к доктору, пролетел, как сон в летнюю ночь. Бывший кок приготовил чудесные шницели, а Гарри извлек из глубоких карманов демисезонного пальто две бутылки выдержанного красного вина. Потом они с Аввакумом снесли почтенного доктора на руках вниз. Это было совсем нетрудно, так как старик весил не больше пятидесяти килограммов. Очаровательная Фея поцеловала его в щеку, ухаживала за ним как родная дочь. А профессор оказался веселым и приятным человеком, рассказал несколько старых анекдотов и подарил своей будущей невестке изящный золотой перстень с крохотным изумрудом.

Мы поднялись на верхний этаж по витой лестнице. Очаровательная Фея приготовила кофе. Аввакум с профессором склонились над каким-то алгебраическим ребусом, а Гарри, засучив рукава, мастерил для дяди специальное чудо-кресло на колесиках: и место для отдыха, и письменный стол, и кровать по желанию.

Гарри предложил поиграть в жмурки. Я вытаращил глаза от удивления, рассмешив компанию. Но Фея топнула ножкой, и насмешники вмиг утихомирились. Она же мило взглянула на меня и чуть улыбнулась. Я почувствовал начало небольшого романа. Температура в комнате внезапно поднялась этак градусов на двадцать. Впрочем, я выпил перед этим полную рюмку ликера.

Профессор, погрузившись в свои интегральные ребусы, не обращал на нас ни малейшего внимания. Мы оставили его. Потом Гарри потушил свет, и началась простая, но очень увлекательная игра. Лучше всех прятался бывший кок. Несмотря на свои девяносто килограмм, бесшумно и ловко взбирался по лестницам и затаивался в углах, словно рысь.

С самого начала игры у меня было такое чувство, что Аввакум всегда прекрасно знает, кто где спрятался, и только притворяется беспомощным и невидящим. Но, забравшись в чуланчик за кухней, я вдруг услышал чьи-то легкие торопливые шаги. На меня пахнуло пьянящими духами Очаровательной Феи. Она прикрыла дверцу, ощупью добралась до меня и, присев рядом, обвила мою шею руками. Ее волосы коснулись моей щеки, горячая грудь прильнула к моему плечу, а лицо опалило ее жаркое дыхание. Разве можно предугадать капризы любви?

Пока я лихорадочно подыскивал, что бы сказать ей, какими изысканными словами выразить свое счастье, она шептала мне что-то на ухо. Фея называла меня Аввакумом…

И внезапно мне все стало беспощадно ясно.

Желая избавить ее от разочарования, я молча вылетел пулей из чулана. И тут же наскочил на бывшего кока. То ли в восторге, что нашел меня, то ли в испуге, он взревел, словно раненый бык.

И я услышал голос Аввакума: «Замолчи, дурень, а не то я заткну тебе глотку веником!»

Вот как закончилось это приключение.

4

Двадцать седьмого ноября, как раз в тот вечер, когда мы играли в жмурки, в одном из секторов на южной границе объявили тревогу.

Сектор А образует дугу, выгнутую к юго-востоку, а третий пограничный район занимает самую выпуклую часть. На обоих флангах находятся 178-я и 179-я заставы, а посредине хорды — оборонительное сооружение «Момчил-2».

Местность пограничного района лесистая, изрезанная глубокими оврагами, два из них на территории 178-й заставы пересекают пограничную полосу и ведут к юго-восточным низменностям.

В шесть часов вечера именно здесь пограничники уловили на дне оврага подозрительный шум. Несколько раз хрустнули сломанные сучья, скрипнули ветки оголенного орешника. Медведи в эту пору уже не бродят по лесу, а для волков было еще слишком рано. Серны инстинктивно избегают оврагов и закрытых мест. А когда тихо и все придавлено густым туманом, ветви не шумят.

Было совершенно ясно, что в овраг с юга, с той стороны, пробираются люди. Причем люди эти казались совсем неопытными: ломали ногами хворост и раскачивали плечами ветви. А опытные нарушители передвигались бы ползком.

Два пограничника 178-й заставы залегли в нескольких шагах от полосы. На секретный пост выслали связного. Тот телефонировал дежурному. Вместе с постовым он вернулся в засаду. Четверо пограничников образовали западню для незванных гостей.

Темное небо сыпало на землю холодную мокрую пыль. Пограничники ориентировались по памяти. Они знали эти места и научились понимать и слушать землю.

Начальник 178-й заставы немедленно поднял на ноги всех бойцов, затем связался по телефону с начальником соседней заставы и, коротко изложив обстановку, договорился о прикрытии своего фланга с юго-запада. Только он бросил трубку, позвонили ему: в другом овраге неизвестные лица также пытались перейти границу. Начальник приказал занять позицию в самой узкой части оврага и не открывать огонь до тех пор, пока противник не выйдет в теснину.

Потом он разделил своих бойцов на три группы. Первой и второй велел занять высоты, а третью, имевшую два ручных пулемета, повел к устьям оврагов. Таким образом, незванные гости были охвачены о трех сторон, словно подковой.

Начальник сектора А, уведомленный о нападении комендантом третьего пограничного района, привел свои части в полную боевую готовность, а в наиболее уязвимые места направил усиленную огневую защиту. Когда же минут через двадцать ему сообщили, что противник обстреливает наши части из автоматов и пулеметов, он приказал объявить боевую тревогу в пограничном резерве и установить радиосвязь с центральным пунктом пограничной охраны.

После того, как в устьях оврагов началась стрельба, над районом оборонительного сооружения «Момчил-2» пролетел самолет. Он сбросил две осветительные ракеты, сделал крутой поворот, и шум его затих за пограничной полосой. Комендант оборонительного сооружения приказал охране приготовиться к защите «Момчил-2».

Вся эта суматоха с треском пулеметных и автоматных очередей продолжалась минут двадцать пять. И затем прекратилась так же внезапно, как и началась. Над оврагами воцарилась прежняя глухая тишина. Туман еще некоторое время кисло и терпко пах порохом.

Обнаружили одного убитого. Он лежал на нашей территории в нескольких шагах от пограничной полосы. Начальник 178-й заставы, осветив его окровавленное лицо фонариком, узнал в убитом Хасана Рафиева, два года тому назад перебежавшего границу, племянника известного диверсанта Шукри Илязова.

На рассвете комендант третьего пограничного района имел непродолжительный разговор с иностранным офицером с той стороны. Разговаривали на середине распаханной полосы.

— Это, — говорил по-французски иностранный офицер, зябко поводя плечами и улыбаясь так, будто речь шла о любовной интрижке, которую он завел с местной девушкой, — дело рук ваших беглецов, политических эмигрантов. Я искренне сожалею…

— Да, конечно, — кивнул комендант третьего пограничного района. — Чтобы умыть руки, вы подкинули нам труп, не так ли?

— Это ваш трофей, мосье. Человека этого убили вы. Вернее, его убил один из ваших стрелков.

— Мои пограничники не стреляют в затылок, почти в упор.

— Что поделаешь? — Офицер вздохнул. (Как будто бы та девушка прошла мимо, не поздоровавшись с ним). — Имеет ли для мертвеца значение, как он убит? Не хотите ли закурить, мосье?

Комендант третьего пограничного района в ответ предложил ему свои сигареты. Дождь не прекращался. Они откозыряли согласно правилам, и встреча закончилась.

Уже в полдень, неподалеку от оборонительного сооружения «Момчил-2» офицер контрразведки Н-ский обнаружил какой-то предмет, похожий на кассету от киносъемочного аппарата. Коробочка валялась под телегой, на которой привозили продукты со склада, находившегося в самой северной части плаца — неподалеку от дороги, что вела в Момчилово через село Тешел.

Майор Н-ский надел перчатки и поднял находку. Лицевая и внутренняя стороны были абсолютно сухими, а это значило, что возможные отпечатки пальцев сохранились. Н-ский упаковал её и, приказав своим помощникам выяснить, имеется ли у кого-нибудь из личного состава кино- или фотоаппарат, принялся тщательно осматривать местность.

Искать следы на земле было глупо: на раскисшей земле, на больших и маленьких лужах под ударами дождевых капель вскакивали пузыри. Майор обследовал два ряда проволочных заграждений, разделенных рвом. За складом проволока была перерезана.

Некто из Момчилова или Тешела, или тот, кто прошел через одно из этих сел, проскользнул мимо дозора, пробрался в расположение охраняемой зоны. Он мог проделать это, когда пограничники ожидали противника с юга. А не он ли потерял кассету?

Через час майор Н-ский мчался на виллисе к ближайшему военному аэродрому. А после обеда он уже докладывал начальнику отдела госбезопасности полковнику Манову о своих наблюдениях в районе «Момчил-2».

3

Итак, наши дороги с Аввакумом опять скрестились. Иногда я думаю: случайно ли это происходит? Ненароком я выхожу на этот высокий берег, под которым плещется полноводная река Аввакумовой жизни? Или же я подстраиваю все, чтобы хоть в свете чужой славы выглядеть немножко интереснее?

Что же, припомним некоторые вещи, ибо сейчас, когда я смотрю на события со стороны, мне есть что добавить. Хотя бы о тех моментах в жизни Аввакума, которые предшествовали 27 ноября.

Аввакум, если помните, жил в доме подполковника запаса доктора Свинтиллы Савова на улице Латина. В квартире, на втором этаже, с верандой и старинным камином, он отдавался тихой и спокойной творческой работе. Он вынужден был на какое-то время уйти в тень. Руководство госбезопасности имело основания для подобной консервации и выжидания: Аввакум быстро раскрыл и ликвидировал двух талантливых разведчиков Объединенного центра западной разведки. Можно было предполагать, что противник ищет виновника провала агентов. Захова берегли, но он страдал от подобной заботы. Его острая неутомимая мысль разведчика-профессионала замерла, как стрела на древней терракотовой вазе. Рассматривая этот символ вечного стремления к истине, Аввакум вознамерился завершить свой давнишний научный труд о древних архитектурных памятниках и античной мозаике.

Аввакум принялся за работу, но легче ему не стало. Как только он отрывался от рукописи и книг, холод у него в душе становился еще более пронизывающим, а скука и пустота ощущались даже острее.

Его настроения соответствовали характерам всех обитателей дома на улице Латина. Доктор Свинтилла Савов почти не покидал кабинета, он спешил закончить мемуары, в которых все еще описывал канун первой мировой войны. Лицо его все более серело, а когда он изредка выходил подышать свежим воздухом или погреться в скупых лучах осеннего солнца, то было больно смотреть, как тяжелы для него мягкие войлочные туфли.

Второй тенью была домработница Йордана. Старая дева целыми днями сновала по хозяйству: может боялась, что если присядет, подняться уже не захочется. Не от бессилия, а от сознания, что она уже давно перешагнула тот порог, ради которого живешь.

Третьим несчастным был Аввакум. Рано утром он выскальзывал из комнаты и бесшумно спускался вниз. Высокий, в широкополой черной шляпе и свободном черном пальто, худой и мрачный, он был похож на таинственного незнакомца, который однажды заказал Моцарту реквием… для себя. От природы человек общительный, он жил очень уединенно, и это казалось странным парадоксом. У него было много знакомых — особенно среди художников и музейных работников — и все они единодушно признавали его высокую культуру, его качества ученого и то, что он занимательный собеседник. Он был желанным гостем, с ним искали встреч, радовались, когда видели его среди сидящих за столом, так как знали: где Аввакум — там и остроумный разговор, там с ним можно просидеть до полуночи, не замечая, как бежит время. Он проделывал интересные фокусы с картами, спичками, мелкими монетами, знал множество увлекательных историй, с одинаковой живостью мог говорить и об импрессионистах (он обожал их), и о роли гравитационных полей в теории относительности.

И, несмотря на все это, он не имел друзей. У него было много знакомых, но он жил одиноко. Причины этого странного явления складывались в один трудно объяснимый комплекс, но кое-что можно сказать.

Аввакум был любезным и внимательным собеседником, но он никогда не позволял «прижать себя к стенке». Имел большие познания и гибкий ум, и немудрено, что он из всех споров выходил победителем. Разумеется, он не бравировал своими познаниями, ибо чуждался тщеславия. Но всегда почти фанатично отстаивал истину. Известно, однако, что люди трудно выносят чье-то персональное превосходство над собой. Они могут уважать, слушать, рукоплескать, но никогда не любят прямых и знающих. У каждого смертного есть маленькие и большие тайны, которые он не желает делать достоянием других. И если он почувствует, как чужая рука приподнимает завесу с сокровенного, то не без основания начнет бояться.

Глаза Аввакума — словно особые «окна», в которые можно смотреть лишь изнутри: взгляда извне они не пропускают, И мало того — они еще и сами постоянно изучают, стараются добраться, хотя бы в шутку, до самых скрытых вещей.

Так или иначе, но Аввакум был одиноким человеком. И он страдал. В мрачные часы бессмысленного скитания по лесу мозг его непрерывно искал ответа на вопрос: чем обмануть себя и как выбраться из трясины вынужденного бездействия? В том же, что речь идет лишь о самообмане, а не о настоящей деятельности, — в этом он не сомневался. Но ему было известно, что и самообман порой играет роль спасательного круга.

За две вещи он не мог приняться: за свой реставраторский труд в музее и за рукопись об античной мозаике. Сделав такую попытку, он вовремя остановился: такими вещами не спасаются от вынужденной хандры. Нельзя опошлять эту работу и совершать преступление против самого себя. И вдруг он вспомнил про киносъемочный аппарат — это было чудесно и как раз вовремя. Затем он вытащил сборник задач по высшей математике — старое и испытанное средство в его борьбе с одиночеством и бездействием; вслед за ним появились альбомы с набросками, — он уже давно не рисовал по памяти. А затем ему пришло в голову узнать что-нибудь о людях, живущих с ним на одной улице, — но не следя, не прибегая к помощи уже готовых досье и даже не посещая квартальных собраний, — ибо и это ему было запрещено. Вот, оказывается, сколько вещей могло послужить ему для самообмана. А ведь он уже опасался, что зашел слишком далеко в это болото, что увяз в тине по самые плечи…

Теперь дела быстро пошли на поправку. Правда, вначале все это напоминало какое-то болезненное состояние, когда температура еще высока. Возбужденный человек делает что-то, но действия его кажутся похожими на сон. Такими были его первые шаги в мире самообмана.

Затем самообман начал постепенно превращаться в действительность. Проявление пленок, прокручивание их, образы на стене, которая служила экраном — это была действительность. Это удовлетворяло его до известной степени. А когда мысль начала вмешиваться в беспорядок, устранять случайное, отыскивать связь между отдельными заснятыми моментами, тогда иллюзия перестала быть отражением — она превратилась в самостоятельную жизнь. По крайней мере, ему так хотелось.

6

Как-то Аввакум решал линейное уравнение — искал выражение векторного пространства, — а ответ не получался. Пространство превращалось в джунгли абстракций, для которых численное выражение не значило ничего. Тогда каким-то неведомым ассоциативным путем в этих джунглях возник более реальный образ небольшого белого особняка, крытого красной черепицей. На его верхнем этаже вместо окна выступал застекленный фонарь, и в нем всегда виднелась голова пожилого мужчины, похожая на голову воскового манекена. Манекен этот, одетый в коричневый халат, сидел облокотившись на стол, и на плечи его была всегда накинута желтоватая шаль.

На входной двери этого дома висела латунная дощечка, но выгравированные буквы так потемнели, что прочитать надпись можно было лишь пристально глядевшись:

Профессор Найден Найденов, доктор физико-математических наук.

Надпись, как видно, была сделана два-три десятилетия назад. Об этом говорил каллиграфический с наклоном шрифт и то, что начальные буквы слов украшали завитушки, напоминающие контуры облаков и женские кудряшки.

Особняк стоял на южном конце улицы Латина, метрах в пятистах от дома, где жил Аввакум. Там заканчивался лесопарк и начиналось голое холмистое поле, пересеченное шоссе, которое вело к селам у подножия Витоши. Местность была глуховатая, открытая всем ветрам. Ночью, когда вдали мерцали огни города, темнота здесь казалась непроницаемой, а зимой в низинных местах снега наносило до пояса.

Об этом уединенном особняке и вспомнил Аввакум — там жил доктор физико-математических наук, и он, разумеется, мог указать ему наиболее короткий путь к решению линейного уравнения. Прошло время, и векторное пространство затянуло какой-то непроглядной пеленой. Мысли его все чаще и чаще убегали к уединенному особняку, кружили возле человека с восковой головой и желтоватой шалью на плечах. Аввакум отодвинул тетрадь и с довольным видом потер руки: как-никак, это линейное уравнение все же вывело его на какую-то дорогу…

После того, как он повторно нажал кнопку звонка, дверь медленно отворилась, и на пороге встал бывший кок. Его громадная фигура, грузная и расплывшаяся, заполнила все пространство. Одет здоровяк был в какое-то подобие военного мундира.

— Я бы хотел поговорить с профессором, — сказал Авзакум. От его быстрого взгляда не ускользнули руки повара, тяжелые, как кузнечные молоты.

Но тот бесцеремонно рассматривал его своими выпуклыми круглыми глазами и не спешил.

— Мне нужно поговорить с профессором, — повторил Аввакум и подумал: «Сластолюбец и скандалист, но сейчас — всего лишь чревоугодник и хитрец». Он сунул ему под нос визитную карточку, потом опустил ее в карман поварского фартука и без всякого усилия, лишь прикоснувшись, сдвинул грозного стража от порога.

И тут на мясистом лице вдруг расцвела угодливая улыбка. Он хихикнул, словно его пощекотали, сдвинул колпак на затылок и широким жестом пригласил Аввакума войти.

— А вот здесь вы можете повесить свой плащик, — бормотал он, указывая на вешалку. — А на этом стульчике можете посидеть, пока я скажу профессору, что к нему пришел гость. — Говоря это, он улыбался толстыми губами, кланялся не переставая, пятился к винтовой лестнице.

Аввакум поморщился: бульдогу не пристало вилять хвостом и юлить, как болонка.

Вешалка и табуретка были единственной мебелью в обширном холле. Но разноцветный мозаичный пол, ьинтовая лестница из красного дерева и гипсовые карнизы на потолке радовали глаз, и если бы не запах тушеной кислой капусты, то можно было бы подумать, что в этом доме царит дух придирчивой изысканности.

Изучая по привычке обстановку, Аввакум вдруг внутренне вздрогнул и тут же обернулся — за спиной у него стоял и молча наблюдал за ним бывший кок.

— Ну? Примет меня профессор? — он с трудом преодолел замешательство. Или слух изменил ему, или человек этот просто никуда не уходил.

— Пожалуйте, — склонил голову повар. В уголках губ все еще оставались следы прежней усмешки. Но глаза его сейчас были спокойны и смотрели более сосредоточенно. — Профессор ждет вас, — добавил он. Но тут внимание его отвлекло другое — тревожный запах пригорающей капусты.

Поднявшись по лестнице, Аввакум очутился в широком сводчатом коридоре, который под прямым углом заворачивал влево. В двух шагах от этого поворота была открыта на одну створку большая, обитая снаружи красной кожей, дубовая дверь. В этом месте на коричневой плюшевой дорожке застыл сноп бледно-желтого электрического света. В коридоре было сумрачно, плюш словно впитывал шум шагов, и от всего здесь веяло какой-то строгой тишиной.

Аввакум остановился на пороге и, слегка наклонившись вперед, заглянул в комнату. Профессор, озабоченно покачивая головой и шевеля губами, набирал на стареньком арифмометре какое-то число. Аввакум подождал, пока он перекрутит ручку машинки, и, когда та просигнализировала мягким звоном, что вычисление закончено, сделал шаг вперед и учтиво поклонился.

— Прошу простить, — сказал он и назвался.

— Да, — кивнул профессор, — взглянув на него задумчивыми глазами. Тут же перевел взгляд на оконце машины и недовольно защелкал языком. Так он сидел, молчаливый и сосредоточенный, некоторое время. Потом резким движением повернул голову к Аввакуму и удивленно спросил его:

— Но почему же вы не садитесь?

От этого движения шаль, которая и так уже наполовину сползла с его плеч, упала на пол.

— Не подадите ли вы мне ее? — обратился он без особых церемоний к Аввакуму, протягивая в то же время руку к кучке отточенных карандашей. И пока тот наклонялся за шалью, добавил, убирая с машинки полученный результат: — Я передвигаюсь с большим трудом, так как моя правая нога полностью парализована. Да и левая с некоторых пор почти вышла из строя. Так что, извините меня.

— Ну что вы! — улыбнулся Аввакум. Этот пожелтевший человечек с живыми глазами и добрым голосом умел держаться так, как подобает настоящему мужчине.

Опустившись в кожаное кресло возле шкафа, Аввакум достал сигарету. Курить здесь несомненно разрешалось — пепельница перед профессором была полна окурков. «Явный признак того, что в вычислениях что-то не получается». Аввакум знал это по своему опыту.

Кабинет был обширным — по размерам он напоминал скорее небольшой зал. Восточная сторона его, застекленная почти от пола до потолка, выходила в лес. Пол в комнате покрывал старинный персидский ковер — краски уже потеряли свою первоначальную свежесть. Впрочем, здесь ничто не блистало: ни книжный шкаф красного дерева, ни огромный письменный стол, ни обитое красной кожей кресло. Но и ничто не казалось ветхим, — кроме самого хозяина, который под выцветшей женской шалью на плечах выглядел безнадежно одряхлевшим.

— Ну-с, что скажете? — спросил он, отодвигая машинку. — Чем могу служить? И почему вы пришли ко мне? Ведь, как я понял по вашей визитной карточке, вы — археолог, а я математик, хоть и в отставке, и наши координаты вообще не пересекаются. Комнат я не сдаю, в археологии ничего не смыслю, а характер у меня — непокладистый: из-за болезни и от старости.

— И от одиночества, — слегка улыбнулся Аввакум. На стене висел женский портрет, написанный маслом. Женщина была не первой молодости, но еще очень хороша собой — пышная, со свежими плечами, прикрытыми кружевом. То, что она ушла безвозвратно, чувствовалось во всем — и в отсутствии придающих уют мелочей, и в гнетущей тишине. Аввакум понимал язык этой тишины, так хорошо знакомой ему самому.

— Да, и от одиночества, если вам угодно, — кивнул профессор. Он некоторое время молчал, разглядывая случайного гостя уже с некоторым любопытством. — Человек становится непокладистым, — продолжал он, — или от избытка одиночества, или из-за того, что не может побыть наедине с самим собой. Одно время я был непокладистым по второй причине. Тогда я страдал. Жена была общительной, веселой, и дом гремел музыкой, устраивались танцы, вообще — настоящий сумасшедший дом.

— Вполне, — улыбнулся Аввакум. Хотя мог поспорить, что шум лучше гробовой тишины.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул профессор. — Вы знакомы с одиночеством, так сказать, теоретически, потому что очень молоды. А на практике — что вы пережили? Конечно, вы кое-что читали. Когда жена ушла от меня, я себя чувствовал счастливым. В ту пору я наставил студентам уйму отличных отметок, которых они, разумеется, не заслуживали. Тогда мне было сорок пять лет. Я выбросил из дома граммофон с пластинками, зеркала, духи. Выбросил цветы, все эти натюрморты, мебель с золотистой обивкой, подушечки, гобелены, выбросил все, что напоминало глупую, суетливую жизнь. Я целиком отдался работе. Я вам не надоел?

— Ну что вы! Напротив! — развел Аввакум руками. — Продолжайте, пожалуйста! — И подумал: «Одинокие люди всегда становятся разговорчивыми, когда нарушают их уединение». А каков он сам?

— Я рассказываю эту историю для вашей пользы, — продолжал профессор, зябко кутаясь в шаль. — Да ведь вы археолог, а значит, привыкли общаться с прошлым… Но однажды, когда я писал статью к юбилею Академии, что-то полоснуло меня по сердцу, Я отбросил ручку, встал и заметался взад-вперед по комнате. Потом остановился у окна и вдруг увидел, что на улице туман, моросит дождь и нет ни одной живой души. Мне стало холодно, хоть в углу горел электрический камин. И бог знает, почему это мне взбрело в голову, но я спустился в подвал, куда выбросил все вещи, о которых уже говорил вам. Порылся там в хламе и притащил сюда — что бы вы думали? — И он умолк.

— Портрет, — тихо сказал Аввакум.

Профессор так вздрогнул, что шаль чуть опять не сползла с его плеч, и, приоткрыв рот, уставился на Аввакума.

— Нет ничего удивительного в том, что я отгадал, — кротко улыбаясь, сказал Аввакум. В сущности, он уже сожалел, что ответил на вопрос так прямо, лишив тем самым старика небольшого удовольствия — удивить собеседника. — Это было совсем нетрудно, — продолжал он. — И любой бы это сделал. Внизу левая планка рамы сильно изгрызена. Логично предположить, что это сделала, по всей вероятности, крыса. Они живут и плодятся в подвалах. Следовательно, предмет какое-то время валялся там, и водворен на подобающее ему место. Это абсолютно ясно.

Профессор помолчал, покачал головой и улыбнулся.

— Но о другом предмете вы никоим образом не догадаетесь. Бьюсь об заклад, что не догадаетесь, — повторил он с подчеркнутой ребяческой настойчивостью, — хоть и кажетесь чертовски наблюдательным. Нет, вам не угадать, что это за предмет.

— Сдаюсь, — засмеялся Аввакум.

— Делает вам честь, что сдаетесь. — Профессор опять улыбнулся бледно и вымученно. Он выдвинул ящик стола и вынул флакончик с выцветшей розовой ленточкой на горлышке — один из тех, в которых держат дорогие духи. — Вот, — сказал он, — я вытащил его из хлама и принес сюда вместе с портретом. Глупо, конечно. Но тогда шел дождь, и я впервые заметил, что на улице нет ни одной живой души. Флакон был почти полон. Я открыл его, вылил несколько капель на ладонь, растер и понюхал. И знаете, перестал ощущать боль в сердце. Та прежняя острая боль исчезла, но тяжесть осталась внутри. Как будто собралась вся ужасная тишина этого дома. С тех пор это ощущение не покидает меня, оно поселилось в груди.

Он положил флакон на прежнее место и задвинул ящик.

— Сохранилось еще несколько капель, — сказал он. — Изредка я открываю пробку — и становится как-то веселее вокруг. А чем пахнет? Одному богу ведомо. Никогда не был знатоком духов. Только вы не заблуждайтесь: я не тоскую по жене, нет. В сущности, она давно ушла из этого мира. Я не ходил даже на ее похороны. Она была легкомысленной и глупой женщиной… Но я хотел сказать вот что: таким непокладистым меня сделали ее сумасбродства, а вот ушла отсюда, и я как будто бы стал хуже.

Аввакум пожал плечами:

— У меня нет мнения по этому поводу, — но, взглянув на разочарованное лицо профессора, почувствовал к нему ту особую жалость, какую испытывают, когда приходится обманывать безнадежно больного, и добавил:

— Тут, по-моему, нет правила. Для одних несчастье — шум, для других — тишина. Зависит от характера человека, от характера его работы. Шум и тишина должны чередоваться.

Профессор покачал головой и, помолчав, сказал:

— Ваш ответ не оригинален. Давеча с портретом вы проявили находчивость, а сейчас отвечаете в стиле учебников для старших классов. В сущности, зачем вы пришли?

— Для консультации, — улыбнулся Аввакум и положил на стол нерешенную задачу, объяснил, что занимается математикой как любитель, что задача затруднила его, и ему никак не удается найти свою ошибку. А живет он на этой улице и по-соседски решил просить помощи у известного специалиста.

— А кто вам сказал, что я такой специалист? — поинтересовался профессор.

— Дощечка на вашей двери.

— Другими словами, у вас есть привычка разглядывать чужие двери?

— Так ведь таблички для того и вешают, чтобы их читали! — засмеялся Аввакум. — К тому же ваша дощечка — единственная на всей улице.

— Может быть, вы правы, — кивнул рассеянно профессор. Он поднял глаза от листка и постучал по нему пальцем. — Ваше линейное преобразование пространства построено правильно, но при раскрытии скобок вы сделали детскую ошибку: забыли умножить второй множитель из правой части равенства на вектор… Видите? — Он покачал головой и продолжал. — И еще утверждаете, что шум лучше тишины. К черту, извините за выражение, ваш шум! Факты опровергают вас. Когда вы решали эту задачу, в соседней комнате гости вашей жены пили и танцевали. Вы, надеюсь, не будете отрицать этого?

— Но я не женат, — улыбнулся Аввакум. В соседней комнате у него было также мертво и пусто, как и в той, где он работал.

— Все равно, — сказал профессор. Он как будто бы начинал сердиться. — В таком случае гости были у вашей молоденькой хозяйки. Гремел патефон или магнитофон, и это молодое поколение проламывало пол своими копытами, как стадо взбесившихся баранов. Вот вы и забыли умножить второй член равенства на вектор. Я вам сочувствую и понимаю вас, ибо и со мной случались подобные вещи. Кстати, вы занимаетесь решением ребусов?

— Иногда, — сказал Аввакум. С этим строптивым старичком надо было держаться осторожно.

— Сейчас решаете иногда, — сказал профессор, но придет время, и ребусы станут вашей страстью. При том условии, конечно, если вы не женитесь. И при двух других дополнительных условиях: что не сопьетесь и не увлечетесь азартными играми.

— Позвольте, — возразил Аввакум, Ему было неприятно, что он дал повод для поверхностных заключений. — Вы делаете довольно произвольные выводы, исходя, как видно, из своего личного опыта.

Профессор посмотрел на него внимательно, и на его синеватых губах появилась виноватая улыбка.

— Я не хотел вас обидеть.

— Но вы не сказали мне ничего такого, — запротестовал Аввакум.

Чувство, что он разговаривает с безнадежным больным, сдерживало его. — Я всегда любил ребусы, и мне кажется, что это занятие действительно превратится со временем в мою постоянную страсть. Я не женат, не пью, а к азартным играм никогда не испытывал никакого влечения. Что же остается? Одни ребусы.

— Если так, то мы с вами, сосед, установим прочнее и регулярные творческие связи! — губы профессора растянулись в счастливую, хотя все еще не совсем уверенную улыбку. — Серьезные ребусы — с алгебраическими транспозициями, циклами и линейными уравнениями.

— Я полностью согласен, — засмеялся Аввакум. Ему было приятно видеть огоньки, загоревшиеся в глазах старика.

— Тогда считайте нашу встречу счастливым событием в вашей холостяцкой биографии, дорогой сосед. Я располагаю лучшими заграничными сборниками математических ребусов. Кстати, не окажете ли вы мне честь, отужинав со мной вместе?

Не дожидаясь ответа Аввакума, он нажал кнопку маленького звонка, который находился возле телефона.

— Плохо, — продолжал он, — когда ребусы разбавлены разными глупостями литературного или музыкального характера. Однажды я был вынужден просить нашу филармонию прислать мне новую партитуру моцартовского концерта, чтобы обнаружить соотношение между целыми и четвертными нотами.

Вошел бывший кок и застыл в стойке смирно, как будто бы не замечая Аввакума.

— Два прибора для ужина, — сказал ему профессор, кивнув слегка в сторону гостя.

— Четыре пр: бора, профессор! — поправил его довольно бесцеремонно бывший кок. Профессор взглянул на него удивленно, и последовало уточнение: — А ваш племянник с невестой?

Эта фамильярность совсем не рассердила профессора.

— Ну что ж, поставь четыре прибора, — он махнул рукой, и огромная фигура повара исчезла с порога. — Извините за паузу, — сказал профессор, помолчал немного и затем продолжил с прежним жаром:

— Что касается трудностей литературного характера, то я кое-что сделал, и вы убедитесь, что это очень практично. Мною распределены в алфавитном порядке все наиболее известные писатели и их произведения — с помощью Библиографического института, разумеется, так как в области литературы я совершеннейший профан. Теперь в моей картотеке собраны почти все наиболее известные мировые писатели по алфавиту и все наиболее известные литературные произведения по начальным буквам заглавий. Сейчас я готовлюсь к составлению картотеки главных героев этих произведений по тому же принципу.

Не так давно мне пришлось работать над ребусом, ключ к которому был в решении уравнения четвертой степени. Это, как вы понимаете, не представляло бы для меня никакой трудности, если бы цифровое значение одной из величин не было зашифровано «литературно». Итак, речь шла о цифре, чей квадратный корень означает порядковый номер буквы латинского алфавита, с которой начинается фамилия автора известного романа. Заглавие же этого произведения — с буквы «Е». Зашифровка на вид очень примитивная, но попытайтесь-ка разгадать ее!

— Действительно, — сказал Аввакум. Он закурил сигарету и затянулся. — Вам удалось отгадать эту таинственную цифру?

— О! — кивнул профессор. Глаза его самодовольно засверкали. В рамке его воскового лица они напоминали мерцание кладбищенских лампад. — Я упоминал давеча, что не встречал ребуса, которого не смог бы одолеть. В данном случае мне очень помогли картотеки. А картотеку произведений я как раз обработал до буквы «Е» включительно.

— И вы установили, что искомая цифра «4», — сказал Аввакум, стряхивая пепел с сигареты. Он говорил помимо своей воли, жалея, что не может сдержаться. — Автор Бальзак, а произведение — «Евгения Гранде».

Лампадки на восковом лице вспыхнули, словно фонари, и тут же угасли. И лицо это стало как будто еще более испитым и бледным.

— Вы что… — сказал профессор и несколько секунд смотрел на Аввакума, открыв рот. Его искусственные зубы отливали синевой, может быть, из-за цвета губ, которые сейчас казались фиолетовыми. — Уж не решали ли вы случайно этот самый ребус?..

Аввакум отрицательно покачал головой и повернулся к широкому окну, которое выходило на улицу. Уже смеркалось. Шел дождь.

— Удивляюсь, как вы тогда могли допустить эту ошибку при раскрытии скобок… — тихо сказал профессор.

— Вероятно, случайно. Совсем случайно, — сдержанно улыбнулся Аввакум.

Внизу позвонили. Бывший кок кого-то приветствовал и громко смеялся.

7

Вот как попал Аввакум в дом доктора математических наук Найдена Найденова. Наверное, случайно. Если имелась какая-то причина, то она была слишком незначительна, — в жизни такие причины стоят лишь на одну ступеньку выше случайности. Но шаг в сторону сделан. Тропинка совершила поворот. Какие приключения ожидают нас?

Однажды — это произошло незадолго до первой встречи с профессором, — когда Аввакум возвращался домой из леса, ему показалось, что из особняка в конце улицы Латина вышел человек. Он не мог разглядеть его лицо, тем более, что тот был в низко надвинутой на лоб шляпе. Человек быстрым шагом дошел до первого перекрестка, где его ждала машина с потушенными фарами. Дверцу ему предупредительно открыли, и машина быстро тронулась.

О том, что это была «татра», говорили очертания корпуса и характерный шум мотора. Номер рассмотреть Аввакум не смог. Запомнились фигура, манера носить шляпу, походка — и все показалось очень знакомым.

Человек, размышлял Аввакум, не имел ничего общего с парализованным отставным профессором, Казалось нелепицей даже предполагать нечто подобное. Да и «татра» здесь вроде была не к месту. Трудно было связать с ней предполагаемую личность.

И Аввакум перестал думать о случившемся. Как-никак, он отстранен от оперативной работы, и ему не следовало даже по-любительски заниматься запрещенным делом. Он уважал дисциплину, хотя в глубине души и относился со скептической иронией к некоторым ее формальным сторонам.

Как бы там ни было, Аввакум стал частым гостем в особняке с застекленным фонарем.

Очаровательная Фея словно предчувствовала встречу с необыкновенным человеком. Она надела небесно-голубое платье из шелковой тафты, так как оно лучше всего гармонировало с цветом ее волос — золотисто-желтых, словно нагретая солнцем сосновая смола. Приколола к груди крохотную белую розу, надушилась тонкими, едва уловимыми духами и чуть подкрасила губы: они и так алели словно гвоздики. Она чувствовала свою обаятельность и, как любая женщина, испытывала потребность показать себя.

Аввакум, еще до того, как услышал ее имя из уст профессора, уже знал, кто она. И не притворялся, когда она появилась в дверях.

— О-о! — воскликнул он, поднимаясь ей навстречу. — Возлюбленная Деревянного принца! Какой сюрприз! — и фамильярно протянул ей руку. Она принадлежала к тому типу женщин, которые не вызывают у мужчин желания держаться с ними сдержанно и официально.

Аввакум видел ее в роли Принцессы из балета Бартока «Деревянный принц». Тщеславная и легкомысленная красавица предпочитала иметь своим возлюбленным пусть даже деревянного, но зато человека с короной на голове и с княжеской мантией на плечах. Простой смертный Принцессе безразличен.

— Именно, — сказала она, — возлюбленная Деревянного принца. Я эта дурочка. — И, протянув ему свою маленькую изящную руку, не спешила ее отнять. Словно рука его была ей хорошо знакома.

Профессор кашлянул:

— А это мой племянник Гарри, — сказал он кивая в сторону молодого человека, стоявшего поодаль от Очаровательной Феи, напряженно вглядываясь а окно, словно ожидая, что за стеклом может появиться что-то очень интересное и важное. Но там было темно. — Гарри, — повторил профессор, — Харалампи Найденов, художник.

— График, — добавил племянник, не отводя глаз от окна.

— Все равно. Он мой племянник. А эта красавица — его невеста. Познакомьтесь!

Они пожали друг другу руки. Пальцы Гарри были влажными и мягкими.

— Я слышал о вас, — сказал Аввакум.

Гарри слегка наклонил голову. Это, видимо, не особенно интересовало его.

— А наш новый знакомый — археолог, — сказал профессор. — Археолог и математик-любитель.

— О-о! — воскликнула в свою очередь Очаровательная Фея. — Вот уж не завидую вашей профессии. Вечно копаться в старье, иметь дело с разными скелетами. Неужели вам это не противно?

— Вы путаете археологию с антропологией, — ответил Аввакум. Разными скелетами занимается антропология.

— Ну, ошиблась! — весело засмеялась Очаровательная Фея. Она смутилась из-за промаха. — Прошу прощения! Действительно, скелетами занимается антропология. Но что поделаешь! В балетной школе нам не говорили о таких вещах. Ни о каких скелетах вообще.

— И слава богу! — кивнул ободряюше Аввакум. Она была прелестна, хоть и смешивала археологию с антропологией. Ее глаза, не знавшие, что такое смущение, смотрели на него открыто и прямо, как глаза дикарки, которая не сознает своего бесстыдства, показываясь обнаженной перед мужчинами.

— Но зато вы не знаете, что такое, например, «па-де-труа» и «па-де-де»! — продолжала щебетать Очаровательная Фея. — Откуда вам это знать! — умные, строгие и словно всевидящие глаза Аввакума возбуждали в ней какую-то странную веселость. — А знаете ли вы, что такое «пируэт»?

— Впервые слышу это слово! — засмеялся Аввакум.

— Боже, какое невежество! — ахнула она. — А еще смеете насмехаться надо мной из-за чепуховой антропологии. Вот, смотрите, я вам сейчас покажу, что такое пируэт! Смотрите и учитесь!

Она выбежала на середину комнаты, приподняла кончиками пальцем юбку над коленями и в тот же миг поднялась на носки и закружилась. Это было так красиво, что Аввакум даже забыл подсчитать, сколько она сделала полных круговых поворотов. Ее ноги в телесного цвета чулках были похожи на блестящие натянутые струны. А голубое платье над ними только усиливало этот блеск.

— Чудесно! — сказал профессор. — Чудесно, моя девочка! — повторил он. — Я бы мог объяснить математически, как это делается.

— О, дядюшка, пожалуйста, не надо! — прижала Очаровательная Фея руки к груди. — Не утруждай себя. — И, подойдя к нему, нежно поцеловала.

— И я бы мог объяснить с точки зрения математики, как это делается, — шутливо сказал Аввакум.

Взгляды их встретились. Ее глаза смотрели на него не сердито, а лишь укоряли. Все же в присутствии ее жениха подобный намек на поцелуй был по меньшей мере нетактичен.

«Да она, кажется, принимает шутку всерьез!», — подумал Аввакум, но ему стало неприятно от того, что вышло недоразумение. Он взглянул на жениха. Гарри преспокойно сидел и выкладывал на колене какие-то фигурки из своей цепочки. Он был так поглощен этим занятием, что, возможно, не заметил «пируэта» невесты; его бледное, чуть подпухшее лицо не выражало ничего — ни ревности, ни восторга.

«Видно, не высыпается», — подумал Аввакум.

— А сейчас мой жених покажет вам, что он умеет, — воскликнула Очаровательная Фея. Она была неутомима в этот вечер. — И вы увидите, какой он маг и чародей. Правда, Гарри? — обняв его за шею, она слегка прижалась грудью к его плечу и при этом мельком взглянула на Аввакума. — Правда, Гарри? — повторила она. — Ты ведь покажешь нам, что умеешь?

Она словно уговаривала капризного ребенка.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Гарри, устало вздохнув, и, освобождаясь от ее рук, посмотрел на Аввакума так, словно хотел сказать ему: «Не очень-то придирайся к ней, не стоит». Потом повернулся к невесте:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Человечков!

Он пожал плечами.

А она подбежала к столу профессора и нажала кнопку звонка.

— Сегодня вечером мы вас покормим! — сказала она, глядя на Аввакума. В глазах ее искрились задорные огоньки. — Вы себе представить не можете, что увидите! Ничего-то вы не знаете!

— Учиться никогда не поздно, — смиренно сказал Аввакум.

В дверях снова появился бывший кок. Он был без фартука и важно выпячивал грудь в своем ветхом мундире времен Франца-Иосифа — без эполет, с оборванными галунами, но блестящими пуговицами, как бидно начищенными поваренной солью. Он стоял, вытянувшись по-военному, и не отрывал глаз от лица девушки.

— Боцман! — крикнула она ему и подбоченилась. — Ты еще не засвидетельствовал мне почтения!

— Приказывайте, ваше благородие! — рявкнул тот. Его мясистое лицо приняло внезапно суровое и даже свирепое выражение.

— Боцман, — сказала Очаровательная Фея и указала кивком на Аввакума. — Если я велю тебе привязать этого человека к главной мачте корабля, ты это сделаешь?

— Сделаю, ваше благородие! — твердо ответил «боцман». У него был вид человека, который привык держать свое слово и который знает, что говорит. Но, покосившись на Аввакума, он добавил потише: — Только не давайте мне такого приказа, ваше благородие, потому что их милость вышвырнет нас всех за борт, даю вам честное матросское слово.

— Вот как? — притворно удивилась повелительница, но в голосе ее звучало удовлетворение. — Так пи страшен этот человек?

— Морской волк! — сказал убежденно «боцман». — У меня, ваше благородие, глаз наметанный — с какими только типами не имел я дело.

— Ладно! — махнула рукой Очаровательная Фея. — Не будем привязывать его к мачте. Откровенно говоря, мне вовсе не хочется быть выброшенной за борт. — Она улыбнулась и некоторое время молчала. — Но ты, боцман, все еще не сказал, чем выразишь мне свое уважение?

— Отличным шницелем, ваше благородие! Золотистым, нежным, с гарнирчиком из картошки, поджаренной на чистом сливочном маслице!

— Одобряю! — важно кивнула Фея. — Принимаю твой дар, боцман, с огромным аппетитом. Сегодня вечером я особенно голодна. А сейчас спустись вниз и вернись к нам с куском густого теста.

Когда поручение было выполнено, Гарри принялся демонстрировать свое мастерство. Из теста и спичек он меньше чем за пять минут смастерил две фигурки. Балерину, довольно смело поднявшую юбочку в «пируэте». Хотя и сделанная как гротеск, она до известной степени напоминала Очаровательную Фею. Другая фигурка, которую Гарри окрасил в черный цвет, наскоблив карандашного графита, изображала мужчину в широкой шляпе и в просторном, падающем складками пальто. Он был чуть сутуловат в плечах, но держал голову прямо и угрюмо смотрел перед собой. Это вообще была мрачноватая фигура, и она никому не предвещала добра.

— Балерина — это, разумеется, я! — сказала Фея. Она держала фигурку на ладони и радовалась. Было очевидно, что слишком смело поднятая юбочка не смущала ее. — Страшно похожа на меня! — смеялась она, вертя миниатюрную танцовщицу в руках. — Как все подметил! Прелесть! — Потом она перевела взгляд на мрачного человечка и помолчала.

— Этот субъект не кажется особенно счастливым, — отметил профессор.

— Счастливым? — всплеснула руками Очаровательная Фея. Она явно хотела сказать что-то очень серьезное и поэтому стала похожа на ученицу, собирающуюся поразить учителя неожиданно умным ответом. Но ничего так и не пришло в голову, и она беспомощно опустила руки. — Не знаю. Если бы у этого человека была на плечах черная мантия вместо пальто и на голове какой-нибудь шлем или просто черный шарф, я бы сказала, что это Вестник смерти из какого-нибудь балета. Вам не кажется?

В этот момент Аввакум расхохотался. Смех его был искренне весел, но как-то неуместен и быстро оборвался.

Фея удивленно посмотрела на него: может ей следовало обидеться, ибо прерывать принцессу не полагается, даже если это Принцесса из царства Деревянного принца. В общем, с какой стороны ни смотри, такой поступок неприличен. Но Фея вдруг изменила свое решение, и лицо ее, обращенное к Аввакуму, прояснилось. Как будто бы в эти минуты умный ответ пришел ей в голову.

— Да ведь это же вы! — вдруг ахнула она. Радость открытия была так велика, что она захлопала в ладоши, глядя по очереди то на профессора, то на жениха. — Он и никто другой.

Подбежав к Аввакуму, положила ему на плечи руки и попросила:

— Ну-ка встаньте, пожалуйста, встаньте, прошу вас!

Аввакум поднялся. Вся она благоухала. Ее нежная шея была такой же ослепительно белой, как сиявшая на груди роза.

— Верно, что это он, — сказал профессор. — Гарри хорошо подметил самое главное. Сходство есть. Но почему ты вырядил его в этот плащ и эту шляпу?

— Почему? — сказал Аввакум, снова садясь на свое место. При этом он нечаянно коснулся руки Очаровательной Феи чуть выше локтя, она не заметила этого и не отстранилась. — Почему? Да очень просто. Потому что эти вещи висят внизу на вешалке.

— Правильно, — кивнул Гарри. — Именно там я их увидел. — И, шумно зевнув, спросил: — А не пора ли нам ужинать?

Но никто ему не ответил.

— Почему ты назвала его Вестником смерти? — спросил профессор девушку. — В нем действительно ость что-то мрачное, и эту мрачность, по всей вероятности, придают морщины возле рта и на лбу, седые виски. Но тем не менее я не вижу в нем ничего такого, что отвечало бы моим представлениям о посланце загробного мира. Напротив, наш археолог кажется мне жизнерадостным и полным энергии человеком.

— Да, это так, — произнесла задумчиво Очаровательная Фея. — И все же… — Ей опять, наверное, хотелось сказать что-то серьезное и очень умное, но на этот раз она, даже не пытаясь подумать, только махнула рукой.

Нужно ли говорить, что эти люди внесли оживление и праздничное разнообразие в его серую повседневность? Едва ли стоит напоминать: всюду, где бы ни появлялась Очаровательная Фея, она всегда приносила с собой радость. Радость юную, пьянящую и возбуждающую, первобытную и легкомысленную, бесхитростную радость, порождаемую ощущением жизни.

Она, разумеется, не принадлежала к тому типу женщин, в которых Аввакум мог бы влюбиться. Но зачем непременно вмешивать сюда любовь? Ему просто нравится ее игра на сцене. Он смотрел все спектакли с участием Феи, посещал генеральные, а порой даже «черновые» репетиции без декораций и костюмов. Показывал какое-нибудь удостоверение журналиста, и его впускали, а потом, устроившись в зале, он включал кинокамеру. Очаровательная Фея мило улыбалась ему со сцены. Так он увидел ее в самых различных партиях: и легкомысленной принцессы из «Деревянного принца», и Авроры из «Спящей красавицы», пробужденной поцелуем пламенного Дезире, и сладострастной Очаровательной Феи из «Вальпургиевой ночи». В балете «Жизель» она ему не понравилась — сентиментальная и романтичная героиня противоречила характеру исполнительницы.

«Бывший разведчик» — чем я лучше бывшего кока? — размышлял Аввакум. Он ходил на спектакли, снимал, проявлял пленки, разрезал и склеивал их, чтобы получился «художественный фильм». Да, он превратился в оператора и режиссера. Почему бы нет?

А иногда вечером они встречались в доме профессора. Девушка делала все, чтобы он смотрел только на нее. Она не играла невинность. Отнюдь! На какие только хитрости пускалась, чтобы побыть с ним наедине во время игр. И… сводила все к шаловливому поцелую, ловко превращая пикантную ситуацию в забаву.

Гарри ничего не замечал. Он был равнодушен к выходкам невесты или же не принимал Аввакума за нечто, стоящее внимания. Он считался известным художником, был завален заказами, много зарабатывал. Что по сравнению с его доходами и популярностью какой-то археолог!

Такому зазнайке не грех наставить рога. В другом случае Аввакум никогда бы и не взглянул на чужую невесту. Пусть бы тот выказал хоть какую-нибудь тревогу.

Гарри вел себя хорошо. Он разговаривал мало, все время мастерил что-нибудь из спичек или теста. А то, сидя по-турецки на ковре, складывал из цветных бусинок причудливые арабески и мозаики. Кроткий, занятой, усталый человек. Но предложи участие в какой-нибудь шумной игре — не откажется. Только по губам скользнет ироническая улыбка. Но и она исчезала, словно тень пролетающей птицы. Нельзя было понять, о чем грустит этот человек и что может его рассмешить.

Лишь игре в карты он отдавался всей душой. Стоило ему взять в руки колоду, ощутить ее запах — и он преображался. С лица слетала усталость, зеленоватые глаза поблескивали, как морская вода, в которой отражается лунный свет. Расплывшиеся черты обострялись, и тогда можно было заметить, какой у него волевой подбородок. Он становился красив, как хищник в прыжке.

Чаще он играл с бывшим коком. Аввакум избегал партнерства, заметив у Гарри наклонность к мошенничеству. Аввакум не терпел шулерства, а разоблачать Гарри перед Феей и тем более — невестой… уж лучше объявить себя плохим игроком и не садиться за карты. «Боцман», не замечая ничего, яростно бросался на противника, а когда попадался в ловко расставленные сети — вопил, как потерпевший кораблекрушение, скрежетал зубами и ругался на жаргонах всех стран.

Так что и Гарри был занятным типом. Допускаю, что я как ветеринарный врач слишком объективен в своих оценках. Нужно быть снисходительнее к обитателям особняка. «Боцман», или бывший кок (впрочем, это одно и то же, по моему мнению), иногда пел свирепые пиратские песни, рассказывал про ужасные приключения. В этих приключениях были сражения с акулами и кораблекрушения на рифах, схватки с людоедами и странствования по Великому океану на жалком плоту. Были, разумеется, и романтические приключения со смуглолицыми жительницами Гавайских островов. Удивительной была и его биография. Она началась в Аргентине, куда эмигрировала семья из Македонии после Илинденского восстания. Затем десятилетиями он кочевал по всяческим пароходствам. На закате бурной жизни служил в австрийской Дунайской пароходной компании. Необузданный выдумщик, он был чрезмерно скромен и лаконичен, когда касалось его карьеры «морского волка». Она началась для юнги с метлы и закончилась ножом возле корзины картофеля на камбузе. Но несмотря на службу в дунайском пароходстве, можно было лишь догадываться о его большом житейском опыте. Однажды зашла речь о египетском фунте (профессор решал какой-то ребус из области валютных операций). Бывший кок немедленно определил его курс в швейцарских франках, в фунтах стерлингов, в долларах и шведских кронах с такой поразительной легкостью, словно не подсчитывал в уме, а доставал эти цифры из кастрюли. В другой раз, когда он заговорил с Аввакумом о Вене (Аввакум жил там больше года), оказалось, что «боцман» знает торговую Рингштрассе как свои пять пальцев. Во всяком случае гораздо лучше чем Нахмаркт, где находятся склады, снабжающие пароходы мясными консервами и цветной капустой.

Сейчас бывший кок служил у профессора камердинером, экономкой и сиделкой. Говорили о каком-то родстве по линии какой-то дальней тетки. Привычный к дисциплине, он и здесь стоял перед «главным», вытянув руки по швам, но, выполняя поручения, сообразовывался прежде всего с собственным вкусом. Такая бесцеремонность иногда раздражала профессора, но в то же время умиляла его. Так, например, он требовал от «боцмана», чтобы тот каждый день подавал после обеда стаканчик его любимого муската. Он пил его медленно, маленькими глотками и вспоминал при этом о чем-то хорошем, случившемся в молодости. Но бывший кок частенько наполнял его стакан дешевой красной «гымзой». «Зачем ты заставляешь меня пить это вульгарное вино? — негодовал профессор. — Сколько раз я тебе говорил, что терпеть его не могу!»

«Так точно, ваше благородие, — отвечал «боцман», который питал непреодолимую слабость к вышедшим из обихода обращениям, — вы заказывали мне мускат, и провалиться мне на этом месте, если я вас не понял. Но мускат вызывает изжогу, а красное вино содержит танин, который очень полезен. Поэтому я, ради вашего здоровья, покупаю красное, хотя — вот вам крест! — и мне мускат куда больше по вкусу!» Он лгал, потому что определенно предпочитал красное вино белому. К тому же оно было дешевле муската, его можно было купить больше на деньги, выданные профессором. Хозяин откажется — опять себе лишний стаканчик.

Но профессор в одиночестве любил рассуждать о жизни и о людях: «Вот — грубая моряцкая душа, а способна на глубокие и возвышенные чувства! Моя супруга — мир ее праху! — не желала отказаться ради меня ни от одной своей прихоти, а этот человек, бывший бродяга и авантюрист, ежедневно идет ради меня на жертвы!»

Растроганный и умиленный своим открытием — ему казалось, что он решил очень сложный ребус, — профессор позвал нотариуса и в присутствии «боцмана» и двух других свидетелей продиктовал свое завещание. Первый этаж дома он завещал Гарри, кабинет — какому-то математическому обществу, а мансарду — бывшему коку.

«Боцман» вообще повеселел не в меру. Он все чаще «услаждал» профессора своей медноголосой окариной, пел со свирепым выражением и с радостью принимал участие в играх, которые устраивала Очаровательная Фея.

8

Все предсказывало весну. Перевалив через острые гребни Витоши, черные тучи застилали небо, и на город обрушивался проливной дождь. Опять-таки с юга, со стороны Фракийской равнины, налетал теплый ветер и, подобно необъезженному жеребцу с развевающейся гривой, мчался за синюю гряду Стара-Планины. На окраинах города пахло влажной, только что пробившейся зеленью.

Теперь Аввакум реже бродил по лесу. Утром он работал над рукописями, оставленными еще недавно, проявлял пленки. Потом уходил в мастерскую, и, насвистывая мелодии старинных вальсов, возился с разбитыми амфорами и гидриями. Работа спорилась. Ом не замечал, как текли часы среди этих осколков и вырытых из земли глиняных черепков. Просто — еще: частица вечности принадлежала ему.

С утра в музей пришла группа учеников старших классов какой-то общеобразовательной школы. Их никто не сопровождал, а узнать хотели о многом. Аввакум с удовольствием взял на себя роль экскурсовода. Когда они подошли к последнему экспонату, было уже далеко за полдень.

Одна из школьниц вздохнула. У нее, как видно, была склонность к особенному восприятию времени, потому что она сказала:

— А вам не кажется, ребята, что мы промчались, как на космическом корабле? Так быстро, словно мы двигались по залам со скоростью фотонной ракеты.

— Да-а-а! — глубокомысленно протянул самый рослый из мальчиков. — День прошел, мы и не заметили! Представляете, если бы все это время у нас была алгебра или тригонометрия! Да нам бы эти часы веком показались…

Аввакум засмеялся. И вдруг, несмотря на хорошее настроение, почувствовал, что его охватывает безотчетный страх. Так с ним случалось иногда. Стоило появиться в жизни чему-то хорошему, и оно тут же исчезало, словно золотой след метеора. Радости были мимолетными, всему хорошему, казалось, суждено умереть еще в зачатке.

А в жизни, кипевшей вокруг него, происходило как раз обратное. Хорошее приходило стремительно и ощутимо, пускало прочные корни в землю, и никакая сила уже не могла их вырвать. В городе вырастали новые бульвары, жилые дома и заводы, новые театры… Все это возникало с головокружительной быстротой. Люди ездили в современных автобусах, покупали легковые машины, ходили в театр на «Деревянного принца» и рукоплескали легкомысленной принцессе. У каждого были свои легкомысленные принцессы, свои новые квартиры, автобусы и поездки в ресторан «Копыто». Все это было постоянным и не напоминало золотой след от метеора.

Причины изменчивого настроения были в нем самом, в его характере. Но в известной степени это зависело и от тех сил, которые не оказывали непосредственного влияния на других людей. То была для Аввакума весна тревожных предчувствий. Они оправдались только в ноябре.

* * *

День двадцать восьмого ноября для полковника Манова был очень тяжелым. Неприятности начались еще с утра. Сначала обостренный диалог с женой — ей хотелось непременно пойти в этот день на премьеру новой болгарской оперы. Не посмев переубедить супругу, он пообещал ей достать билеты, хотя в душе не сомневался, что и в этот вечер ни в какой театр пойти не сможет. То ли из-за того, что он солгал без зазрения совести, то ли потому, что ему просто стало жаль самого себя, но полковник расстроился.

Вот и еще хорошенькие новости! Когда он собирался проглотить ложечку соды — старая язва давала о себе знать — пришла радиограмма с тревожным сообщением о вчерашних событиях в пограничном секторе А. Черт бы его побрал, этого Хасана Рафиева! — было первой мыслью Манова. Какую цель преследовали те, убив «своего» человека и забросив труп на нашу территорию? Что они хотели этим доказать? Очень просто! Что случай с двойным нападением — обычная диверсия, хотя и организованная и проведенная в более широком масштабе. Раз на месте перестрелки лежит убитый, значит, явно вылазка диверсантов… По крайней мере, замысел тех был таким. В действительности же не было никакой диверсантской вылазки, и вот почему. Во-первых, никто из нападающих не сделал попытки перейти границу даже на сантиметр. Хасан Рафиев убит до пограничной полосы выстрелом в упор, потом труп его протащили по распаханному чернозему и бросили на нашу территорию. Во-вторых, настоящие диверсанты не переходят границу шумными ватагами, как пьяные свадебщики. В-третьих, в таких случаях не тащат с собой тяжелых пулеметов. Они полезны при вторжении — подобных попыток вообще не было сделано. И все же тяжелые пулеметы стреляли: в устье оврагов на нашей стороне торчат стволы деревьев, словно обрубленные. Так по-плотницки работать могут только тяжелые пулеметы.

Так что диверсантской вылазки как таковой не было. Вариант с Хасаном Рафиевым — обычный блеф. К оврагам были посланы небольшие подразделения пограничной охраны при усиленной огневой поддержке. Им было велено поднять как можно больше шума, чтобы создать видимость настоящего вторжения. Потом, когда цель (шум!) была достигнута, они убили «своего» человека и подбросили.

Придя к этому заключению, полковник Манов с удовлетворением потер руки. Проглотил свою ложечку соды, и уже через минуту почувствовал себя свежее. На премьеру он, разумеется, не пойдет, но почему бы ему не предложить жене сходить в театр одной? Нет, нельзя, она обязательно скажет, что слава богу, я еще не вдова, и годы, когда нужно было делать ей такие поистине прекрасные предложения, к сожалению, канули в прошлое. Он знал заранее, что она ему скажет, так как подобные вещи говорились бесчисленное количество раз.

Но все-таки зачем нужен был этот блеф? Блефующий обязательно преследует какую-то определенную цель. Никто не блефует без цели. Вывод на позицию тяжелых пулеметов, инсценированное нападение, при котором противник не двигается с места, — это явно ход, какая-то уловка, а не просто выдумки заскучавшего пограничного офицера.

Впрочем, уже то, что он разгадал подлинный характер нападения, было большой удачей. Пусть жена сердится из-за этой премьеры, зато он еще раз убедился в своем умении логически мыслить и распутывать сложнейшие узлы.

Итак, надо продвигаться дальше. Неприятель блефует. Но для чего, черт возьми?..

Терпение… А ну-ка подумаем, что означает усиленная огневая поддержка и «нападение» одновременно в двух пунктах? Что означает этот пустой шум? Это может означать лишь одно: стремление противника сосредоточить наше внимание именно на этих двух пунктах, отвлечь нас от других мест.

Не случайно же Аввакум Захов был его учеником!

Сейчас можно бы и закурить. Ученик сделал скачок вперед, ушел недостижимо далеко, но чья все-таки была школа, кто давал первые уроки?

Табак кружит голову, когда куришь редко. Сода успокаивает, но она лишь паллиатив, так как действие ее временное. Недавняя изжога скоро вернется снова, он это предчувствует, а мысль о проклятой премьере не выходит из головы. Конечно, это правда, что десять лет тому назад он ни в коем случае не предложил бы жене пойти в оперу одной. Даже и подумать бы не посмел. А сейчас это казалось ему смешным и наивным.

Манов докуривал сигарету, когда в кабинет ворвался начальник пеленгаторного отдела — плотный и подвижный полковник Ленков, который, казалось, не ходил, а пролетал над полом, словно Карлсон с моторчиком. Он размахивал какой-то бумажкой, и глаза его смотрели на Манова весело и задорно.

— Собирай-ка, дорогой товарищ, чемодан, — прогудел он мощным басом, неожиданным для его пухлой фигуры. — Такая каша там заварилась, пальчики оближешь! Как раз по тебе!

— Где это? — спокойно спросил Манов. И добавил: — Я ко всяким кашам привык.

— Как где? Да ты что, с неба свалился? В секторе А, неужто не знаешь? В известном и во всех отношениях примечательном секторе А.

Начальник пеленгаторного отдела был веселым и здоровым человеком, и полковник Манов позавидовал его хорошему настроению. Было видно, что того не изводят разные билеты и язва.

— Ну-с, — сказал он ему. — Слушаю тебя.

Полковнику Ленкову трудно было усидеть на одном месте, и поэтому он начал свой рассказ, шагая из угла в угол по комнате.

Он упомянул «Гермеса» — так условно назвали одну тайную радиостанцию, которая работала на ультракоротких волнах. В эфир выходила в пятидесяти километрах к югу от границы. Особенностью «Гермеса» было то, что он в основном передавал и редко принимал. «Молчун» лишь давал инструкции. Контрразведчиков беспокоило разнообразие шифровых систем, которыми он пользовался, применение специальных кодов — условных знаков и сигналов. Шифровальщики кое-как справлялись с системами шифров и терпели порой серьезные неудачи. Расшифровать радиограмму «Гермеса» быстро, не теряя времени, было разнозначно такому подвигу, как раскрыть тайную радиостанцию или глубоко законсервированного резидента… Но если ценой многих часов, а то и дней, радиограммы все же бывали прочитаны, то попытка разгадать условный код обычно заводила в тупик. Так, например, в начале сентября «Гермес» передал коротенькую шифрограмму, составленную по-латыни. Через двое суток она была с огромным трудом прочитана, но смысл остался неразгаданным. Буквальный перевод можно было читать двояко: а) «Профессору принять меры для окончания работы на Витоше»; б) «Витоше принять меры для окончания работы профессора». Фраза начиналась и заканчивалась туманно. Кто такой профессор? Что он имеет общего с Витошей. О какой работе идет речь? На эти вопросы мог ответить только человек, знакомый с кодовым значением слов и игрой падежей. Могла помочь и контрразведка, если бы имела в своих досье персонифицированный перевод хотя бы одного термина. Знать бы, какое лицо прячется за словом «профессор», если бы засекли его в системе какой-нибудь иностранной разведки, то нить была бы найдена.

Но в досье контрразведки пока что не фигурировал ни один «профессор». Имелись лесорубы и чабаны, инженеры и геологи, а профессоров — не было.

Так что, услышав об этом «Гермесе», полковник Манов невольно вздрагивал, протягивал руку за сигаретой, хотя ему запрещали курить, вспоминал о жене и пропущенных премьерах и хмурил брови. Он не любил кодовых знаков, а латынь считал «мертвым» делом.

И вот закордонный «Гермес» снова появился на горизонте.

Он появился вчера вечером на координатных таблицах пеленгаторщиков. И не по своей инициативе, а потому, что его вызвала ультракоротковолновая станция с позывными «Искыр». «Гермес, Гермес, здесь Искыр, здесь Искыр, слышишь меня?»

Этот сигнал повторили несколько раз в течение пяти минут. И в этом тоже было что-то новое.

«Слушаю», — ответил лаконично «Гермес». Этот «Гермес» вел себя важно, как настоящий бог. А «Искыр» раболепствовал:

«Заказ выполнен (не хватало слова «господин», но оно явно подразумевалось в подтексте). Жду указаний, кому его передать».

На что «Гермес» ответил высокомерно:

«Слушай завтра в установленное время. Прими немедленно необходимые предварительные меры».

«Конец», — объявил «Искыр».

Разговор между «Искыром» и «Гермесом» продолжался не более десяти минут. Этого было вполне достаточно, чтобы определить с незначительным отклонением местонахождение «Искыра»: автомобиль, в котором, вероятно, был установлен передатчик, находился примерно в трех километрах от Смоляна и двигался по направлению к городу.

Все пути к городу были немедленно перерезаны. Вездеходы с пеленгаторами разлетелись во все стороны, где только могли пройти машины.

Было около семи вечера. Везде висел густой туман и, смешиваясь с вечерними сумерками, не пропускал даже искорки света. Только местный житель, который знал дорогу и был к тому же опытным водителем, мог вести машину в такую погоду со скоростью шестьдесят километров в час.

«Искыру» удалось ускользнуть.

— Мне кажется, — сказал полковник Ленков, заканчивая свой рассказ, — что этот хитрец вообще не делал попыток скрыться из города. У него было время добраться до Смоляна, прежде чем навстречу ему помчались наши первые машины. Он спокойно поставил свою машину у себя во дворе, спрятал в тайник радиопередатчик, а затем отправился в какой-нибудь ресторан и, заняв место за одним из дальних столиков, крикнул официанту: «Эй, любезный, не видишь разве, что я тут уже битый час сижу! Долго мне еще тебя ждать?»

Так он позаботился даже о своем алиби.

— Логично, — вздохнул полковник Манов. — Но вообще-то мне кажется, что все эти истории с «Гермесом» касаются тебя больше.

Он потянулся за сигаретами, жадно затянулся.

— Что, что? — полковник Ленков даже остановился на секунду. — Вот те на! Мое дело, дорогой товарищ, заключалось в следующем: запеленговать, расшифровать, и, слава богу, мой старший шифровальщик вовремя справился, определил местонахождение передатчика. А уж дальше дело за тобой!

— Ладно, ладно, не кипятись! — кротко сказал Манов. — Я же пошутил. Эта история с «Гермесом» — общая. — Он прочел текст и помолчал. Сейчас коварная мысль о билетах уже не вертелась в голове. С наслаждением покуривая, он продолжал: — Как видишь, речь здесь идет о каком-то выполненном заказе. Кстати, почему ты не сядешь?.. Речь идет о заказе, который уже выполнен.

— Вот именно, — кивнул полковник Ленков. Он покосился на кожаное кресло и поморщился, хорошо зная, что утонет в нем и будет казаться совсем незначительным.

Сигарета догорала в руке полковника Манова.

— А что это за выполненный заказ? — спросил он задумчиво. — И где были мы, как допустили?

Они опять помолчали. Каждый сознательно старался не встретиться взглядом с другим.

— Никто не застрахован от временных неудач, — сказал полковник Ленков. Он был большим оптимистом.

— Но в наших возможностях предотвратить «получение заказа». — Манов снова пробежал глазами радиограмму. — Сегодня будет дано указание, кому следует его передать.

На этот раз они переглянулись, и лица их напряглись.

— Ничего не скажешь, район Смоляна приятен во всех отношениях, — саркастически усмехнулся Ленков.

Оставшись один, полковник Манов зябко повел плечами и лишь тогда почувствовал изжогу. «Придется опять выпить соды, — подумал он. — Это от табака. А вот полковник Ленков здоров как бык… Надо приказать шифровальщикам дежурить сегодня и завтра в полном составе. Лишь бы только этот проклятый «Гермес» не выкинул еще фокус…»

В этот момент зазвонил городской телефон. «А ведь я совсем позабыл про диверсию в третьем районе сектора А, — подумал он, снимая трубку. — Министр захочет услышать доклад, а я…»

— Ну как, идем? — бесцеремонно спросил грудной альт.

— …а я все еще стою на первой ступеньке, — докончил Манов вслух свою мысль и привычным движением положил трубку обратно. Сделав это, он в тот же миг опомнился. Внушительный голос теперь, казалось, гремел у него в ушах с удесятеренной силой, словно это было эхо протрубившего архангела.

Полковник сидел выпрямившись и напряженно думал. В сознании внезапно появилось безлюдное поле, где — ни кустика, ни бугорка, ни травинки. Висел редкий, белесый туман, и когда он рассеивался, вспыхивали желто-голубоватые огоньки, и какая-то легковая машина неслась по окутанному туманом полю. То появлялся труп, лежавший уткнувшись лицом в грязь. То вдруг выскакивал «газик» и тут же исчезал, а вместо него зеленоватым светом мерцала шкала, усеянная крохотными цифрами и разграфленная на квадраты…

Полковник Манов поднял трубку внутреннего телефона и попросил секретаршу временно не соединять с городом.

В будущем году он обязательно поедет куда-нибудь отдохнуть. Эта усталость должна пройти. Приятно лежать в комнате, где нет телефона. И место должно быть в полной глуши… с поющими петухами.

Такого идеального места, разумеется, не существует, но почему бы не помечтать! А та диверсия в третьем районе сектора А слишком прозрачна. Склонность во всех случаях непременно выискивать что-то важное и значительное иной раз приводит к неправильным выводам. К бесполезной трате сил и ценного времени. Это плохая привычка. Не лучше ли пойти противоположным путем. Просто и естественно. Противник нападает на два пункта, являющиеся узлами системы нашей обороны. В этих местах концентрируется значительная огневая сила. Имитируется начало серьезной схватки. Действия развертываются внезапно. Но в какой метеорологической обстановке это происходит? Мрак, непроницаемый туман, дождь. Противник хочет проверить, как будет действовать наша оборона в случае внезапного нападения, нанесенного по возможности в наиболее сложных атмосферных условиях. Вот ключ к диверсии. Просто и ясно!

Временное прояснение продолжалось недолго. Ключ к диверсии в секторе А был найден. Хорошо, но при чем тут «Гермес»?

Полковник Манов попросил досье этого передатчика, посмотрел расшифровки. Ничто не совпадало в них, каждая говорила о чем-то своем, а кодовые символы могли привести в отчаяние даже самого способного и находчивого шифровальщика.

Полковник Манов вызвал начальников секторов, но совещание закончилось нагромождением еще большей горы догадок. Что же касается ожидаемой передачи «Гермеса», то тут все единодушно опасались возможной задержки расшифровки. Выполненный «з=-каз» мог уйти во вражеские руки. Что там собрал агент для «Гермеса»?

Встал старший шифровальщик отдела — элегантный мужчина с неизменным белоснежным платочком в верхнем кармане пиджака. Он улыбался очень приветливо, дружил с коллегами, был готов всегда помочь каждому.

— Припомните, — начал он, — дело о пенициллине. Обнаружили злоумышленников благодаря своевременной расшифровке последнего донесения «Месты». Этот передатчик работал всего лишь в тридцати километрах от теперешнего «Гермеса». Я уверен, что между «Гермесом» и «Местой» нет никакой разницы. Мы нанесли удар «Месте», и она отступила немного на северо-запад, сменив свое имя, но характер сохранила прежний. (Это я говорю между прочим). Но я хотел напомнить о «пенициллиновом деле». Помните радиограмму-анаграмму? Кто обнаружил главные строки, разбросанные среди невинного описания морского заката? Мы бились два дня, ослепли от напряжения и в конце концов выкинули белый флаг. — Он засмеялся, словно подобное признание, могло вызвать радостные чувства у слушателей. — Тогда, в той трагической обстановке безысходности, полковник Манов вспомнил о бывшем сотруднике шифровального отдела Найдене Найденове. Когда человек тонет, он хватается и за соломинку, не так ли? Но, как всем вам известно, профессор Найденов в области расшифровки не соломинка, не спасательный пояс, и даже не спасательная лодка, а настоящий океанский пароход. В качестве добровольного секретного сотрудника отдела он принес нашей контрразведке столько пользы, сколько все мы, штатные шифровальщики, не принесли за время всей нашей службы. Полковник Манов вспомнил об этом человеке вовремя. Он послал радиограмму Найденову и анаграмма выстроилась, как намагниченные опилки. Морской закат осветил отнюдь не Афродиту, а небезызвестного нам Халила Джелепова. Проследив этого Джелепова и его друзей, мы добрались до инженера Петрунова и до всей банды пенициллиновых саботажников. Так был нанесен удар «Месте». Не она ли воскресла в эфире под именем «Гермес»? Не лучше ли будет напомнить прославленному математику о нашем существовании и проблемах? Я боюсь шифрограммы, которую «Гермес», может быть, составляет в данный момент.

Пока шифровальщик говорил, полковник Манов смотрел на него, испытывая какую-то необъяснимую жалость. Он любил этого человека, тайно и с грустью завидовал его молодости. Он слушал внимательно, сердился в душе на многословность и спрашивал себя: откуда взялась эта тревога? Парень веселый, отменного здоровья, а ему кажется, что напротив сидит безнадежно несчастный человек.

— Напрасно ты настроен так скептически, — сказал полковник. — Ты неспокоен внутренне, это может помешать работе. — Он чувствовал, что грусть разрастается в груди, подобно туче. В ней нет ничего зловещего и угрожающего, а ему больно. Словно он стоит посреди поля, как когда-то, и встречает глазами первую тучу, предвестницу холодных и мрачных дней. — Именно сейчас нам необходимо больше самоуверенности, — продолжал он. — Со сколькими такими гермесовцами мы мерялись силами и выходили победителями! — Это прозвучало в его устах совсем искусственно, и он нахмурился. — Пошел бы ты лучше погулял часика два. Чистый воздух освежит тебя. — Полковник Манов взглянул в окно — на улице было туманно, шел дождь. — Все равно, — вздохнул он и махнул рукой. — А что касается нашего бывшего сотрудника профессора Найденова, то я, конечно, имею его в виду и совсем не сержусь, что ты мне о нем напоминаешь. Но к его помощи мы прибегнем в крайнем случае. Во-первых, он человек больной, почти инвалид. Во-вторых, у меня есть сведения, что за ним следит иностранная разведка. Было замечено, что вокруг его дома стали вертеться подозрительные личности, особенно после дела с пенициллином. Я все время прошу его завесить окно шторами, но он все пропускает мимо ушей — пришлось установить круглосуточное наблюдение за домом. Профессор Найденов — крупный ученый, и мы не имеем права подвергать риску его жизнь.

— И все же, — старший шифровальщик опять улыбнулся. — Представьте себе, что мы потерпим фиаско с «Гермесом»!

— Послушайте, — внезапно перешел на «вы» полковник Манов. — Я, кажется, посоветовал вам прогуляться. А если не хотите, то в комнате дежурных есть раскладушка. Ложитесь и поспите немного.

Старший шифровальщик выпрямился:

— Разрешите идти?

«Ох, и вздыхают, наверное, по нему девушки!» — подумал полковник. И снова почувствовал грусть. Сейчас она не металась у него в груди, подобно призрачной туче, а жалила ему сердце. Он постарался улыбнуться беззаботной и ободряющей улыбкой:

— Приятного отдыха.

9

Дальше события развернулись так.

К трем часам дня в Управление прибыл с границы майор Н-ский. Пока он докладывал полковнику Манову о событиях минувшей ночи и о своей находке, в физико-химической лаборатории Госбезопасности специалисты изучали привезенный им предмет. Через полчаса перед Мановым лежали увеличенные фотографии предмета, снятого со всех сторон. Около верхнего правого угла на одной из плоскостей виднелся отчетливый отпечаток большого пальца. Если судить по его широким расплывчатым линиям, то палец был крупным.

Полковник быстро просмотрел снимки и спросил лаборанта:

— Установлено происхождение и назначение этого предмета?

Лаборант, седой человек с мрачным выражением лица, ответил:

— Происхождение предмета мы, к сожалению, установить не смогли. Что же касается его назначения, то туг все ясно — это кассета фотоаппарата, приспособленного для съемки ночью или при плохой видимости в инфракрасных лучах. Кассета содержит специальную фотопленку длиною шесть метров. Она абсолютно чиста, целиком накручена на барабан и подготовлена к работе, но не включалась в механизм камеры ни разу. Это видно по тому, что в устье канала пыль лежит нетронутой. По всей вероятности, эта кассета была резервной и выпала на землю или из сумки, или из кармана.

Лаборант высказал все это медленно, ровным и бесстрастным голосом, словно читал скучный абзац газетной статьи.

Когда он вышел, майор Н-ский неспокойно заерзал на своем месте и попросил разрешения закурить.

— Вы волнуетесь? — спросил полковник. — Не стоит, случаются и такие вещи. Кто-то пробирается незамеченным, щелкает аппаратом и фотографирует засекреченные объекты.

— Но, товарищ полковник, — выпрямился Н-ский. — В данном случае речь идет не просто о каком-то «засекреченном объекте», а о сооружении огромной важности для обороны страны. Если это сооружение сфотографировано…

— А вы в этом сомневаетесь? — прервал полковник. Голос его был спокоен, но можно было уловить нотки иронического удивления.

Н-ский покачал головой.

— Тогда почему же вы говорите «если»? Уверены вы, что сооружение сфотографировано, или нет?

— Уверен.

— А что вам дает основание думать, что оно непременно сфотографировано?

— Два факта, — ответил Н-ский — Два факта дают мне основание думать так. Нападение в районе сектора А и туман. Нападение вынудило коменданта сооружения «Момчил-2» усилить охрану с южной стороны, а эта мера повлекла за собой ослабление охраны с севера. Неизвестное лицо воспользовалось этим обстоятельством, чтобы перерезать два ряда проволочных заграждений и пробраться незамеченным на территорию плаца. Да еще туман…

— Товарищ майор, — сказал он, — вы сделали несколько очень ценных открытий, и я выделяю их, чтобы облегчить вам, да и себе тоже, дальнейшую работу. Во-первых, неизвестный воспользовался ослаблением охраны с северной стороны оборонительного сооружения. Прекрасно. Но когда человек может воспользоваться благоприятной обстановкой? Когда он находится в непосредственной близости к тому, что его интересует. Из этого следует, что неизвестное лицо либо живет поблизости от сооружения «Момчил-2», либо часто кружит возле него — то ли по службе, то ли по какому-то другому поводу. И в одном, и в другом случае кому-то он бы запомнился.

Во-вторых, вы говорите, что туман ухудшал видимость. Чтобы человек мог ориентироваться в таком киселе и не спутать дорогу, он должен знать местность с закрытыми глазами. Из этого следует, что неизвестное лицо знает каждый клочок и каждый уголок возле «Момчил-2». Вы должны искать эго лицо где-то поблизости от сооружения — среди людей, которые часто его посещают, и даже среди тех, которые живут и работают на территории. Это надежные координаты, товарищ майор. Если с их помощью правильно организовать поиски, то вы добьетесь успеха.

Они обсудили кое-какие технические детали и Н-ский ушел.

Во время разговора с майором полковник Манов, как и всякий хороший мастер, испытывал удовольствие от своего опыта. Но самоуспокоенности не было. Обобщая факты и формулируя соображения, он не забывал о «Гермесе». Нет, его появление сразу после инцидента в секторе А не случайно. «Заказ» мог в том и заключаться, чтобы сфотографировать «Момчил-2». «Гермес» в любую минуту может распорядиться, кому передать снимки и каким образом. Радоваться тут, разумеется, нечему.

Не было еще такого случая в практике, чтобы иностранный агент заснял нечто или же раздобыл засекреченную минералогическую пробу и в то же время не знал, кому и каким образом передать свои трофеи. Полковник не мог вспомнить такого прецедента.

Опыт научил его искать уже испытанные способы действия. В самых сложных делах, даже и в тех, которые Аввакум в свое время раскрыл до конца, — главные действующие лица имели свои явки, связных и помощников. Так что теоретически возможная связь между фотографированием «Момчил-2» и вчерашним разговором с «Гермесом» казалась на практике довольно сомнительной или, самое меньшее, наивной.

Вот почему в своем разговоре с майором Н-ским полковник Манов преграждал путь мыслям о «Гермесе» и, как настоящий исследователь, умеющий прятать свои сомнения, казался оживленным и возбужденным.

Но эти сомнения были с ним. Хоть и решил временно не думать ни о «Гермесе», ни о кассете. Они дадут о себе знать.

* * *

В четыре часа пятнадцать минут дежурный лейтенант сообщил полковнику о несчастье: на старшего шифровальщика наехала легковая «татра». Пострадавший переходил улицу 9-го Сентября, возвращаясь в министерство. Удар был не сильным, и поэтому машина не отбросила его от себя, а лишь помяла передними колесами. Дознание, которое тут же на месте произвела автоинспекция, установило бесспорную вину потерпевшего: он переходил улицу не у перекрестка. В данном случае туман и мокрая мостовая были союзниками шофера. Длинный тормозной путь тоже говорил в его пользу. Почему старший шифровальщик неправильно переходил улицу? На запрос из Пироговской больницы ответили, что опасности для его жизни нет: сломаны несколько ребер, травмирован позвоночник…

Пока лейтенант сообщал об этом (он словно сочувствовал больше шоферу, чем пострадавшему), полковнику Манову казалось, будто он проваливается в яму, наполненную ядовитым газом. Он задохнулся. Лейтенант мог уйти, на кой черт нужны эти подробности! Те, из инспекции, сделали все, что нужно. Но ведь он сам посоветовал шифровальщику прогуляться…

И внезапно леденящая мысль обожгла мозг: после несчастья со старшим шифровальщиком, кто сможет померяться силами с надменным и таинственным «Гермесом»?

Самый опытный работник вышел из строя.

Точно в шесть часов вечера радиостанция «Гермес» передала в эфир шифровку. После кодового сигнала, повторенного трижды с интервалом тридцать секунд, последовала радиограмма, предназначенная, по предварительному указанию передававшего, для «А» и «Б» — предполагаемых слушателей «Гермеса».

«А» и «Б», вероятно, приняли радиограмму. Они не откликнулись даже на кодовый сигнал «Гермеса». Впрочем, этот односторонний способ «разговора» практиковался и раньше.

Посоветовавшись в шифровальном отделе, полковник Манов лично отвез копию перехвата профессору математики Найдену Найденову.

Это было вечером 28 ноября.

10

Ночью похолодало, и когда утром Аввакум раздвинул шторы на балкон, верхушки старых сосен в парке поседели от снега. Зарождался хмурый день, небо висело низко над крышами домов, в сумрачном воздухе кружили одинокие снежинки. Первые посланцы наступающей зимы проходили прежде всего через этот окраинный юго-восточный район города.

На спиртовке варился кофе. Аввакум брился и напевал «ча-ча», пританцовывая. Вот, наконец, пришло и для него время постукивать ритмично каблуками по паркету и двигать согнутыми локтями. Он учился боксу, фехтованию, даже вольной борьбе, умел кататься на коньках, лыжах, взбираться на крутые скалы, но танцы презирал всегда. Старое танго отталкивало его сентиментально-слащавой эротикой, а ультрамодных танцев он не выносил за их примитивизм.

Аввакум чуждался слащавой сентиментальности и фальши. Однако сейчас он приподнимал то левую, то правую ногу и напевал. Ему было весело. Позапрошлым вечером они втроем сходили в бар — Очаровательная Фея, Гарри и он. Щеки девушки пылали, глаза блестели — такой она становилась всегда, когда ее вызывали на «бис» или когда она выпивала больше рюмки крепкого вина. Когда оркестр заиграл калипсо, она глазами предложила Аввакуму: «Пошли?». Он притворился, что не понимает. Она произнесла это вслух и даже привстала со стула. «А ну-ка, Гарри!»— повернулся тогда Аввакум к художнику и ободряюще кивнул ему головой. Это было в порядке вещей, чтобы жених первым танцевал с невестой. Но Гарри молча покачал головой. Он работал над проектами болгарских павильонов для предстоящей международной ярмарки, и мысли об этой спешной и сложной работе не покидали его весь день. Он имел полное право казаться утомленным и дремать, когда оркестр играл калипсо. Аввакум же не мог похвалиться ничем таким, что хоть отдаленно напоминало бы страшную занятость Гарри. В этот день он не ходил в мастерскую, рукопись целый день пролежала нетронутой на столе, а их общая работа с профессором над одним ребусом отнюдь не утомляла. Поэтому он лишь улыбнулся, отвел взгляд от зовущих глаз Феи и сказал: «Может, мы отложим это на следующий раз? Право же, у меня сейчас нет ни малейшего желания танцевать!» Он ожидал, что в глазах ее вспыхнут огоньки обиды. Но девушка сказала ему: «Очень жаль» — и снова села, как примерная ученица. Было видно, что она действительно жалеет, что не придется потанцевать, и в то же время не собирается поднимать шум из-за этой истории. И мужчины имеют право на капризы и плохое настроение.

— Закажи мне тогда для искупления своей вины миндальное пирожное, — сказала она. — А если ты мне откажешь и в следующий раз, то мы с Гарри заставим тебя выпить в наказание две рюмки джина.

Аввакум не выносил этого напитка, обжигающего горло. Вот почему он предпочел научиться танцевать — это оказалось нетрудным делом. В конце концов, умение танцевать тоже чего-то стоит.

Итак, скоро зима. Буду курить трубку, сидя в кресле, слушать, как в камине потрескивают дрова, размышляя о следующей главе «Памятники и мозаики» — что может быть приятнее? Еще один очерк о вновь открытой римской мозаике — и вторая часть рукописи завершена.

Аввакум снял со спиртовки кофейник. Эта мозаика из Санданского была так свежа и чиста, словно еще вчера возле нее шелестели туники матрон и скучающих гетер. А губы их шептали печальную поэму о дерзком, но легкомысленном Фаэтоне.

Покончив с бритьем, Аввакум разделся, вошел в ванную и под ледяными струями затанцевал поистине дикие калипсо и твист.

В комнату Аввакум вернулся взбодренный. За окном все оживилось. Это в воздухе закружились мириады снежинок: уже не видно ни старых сосен, ни ограды, ни тротуара.

Это так красиво. Аввакум представил, как сейчас танцует весь мир и звенит жизнерадостный и чарующий вальс. Завтра премьера: Театр оперы и балета возобновляет постановку «Спящей красавицы». Его Фея превратится в принцессу. Раз-два-три, раз-два-три… Завтра он на премьере. Весь мир очарован. Все кружится среди белых гирлянд. И каждый цветок в этих гирляндах — это маленькая Очаровательная Фея. Кто сказал, что мир не прекрасен!

Так началось для Аввакума утро двадцать девятого ноября.

Он закрыл дверь, когда из-за снежного занавеса вынырнул Гарри, словно выбравшийся из мельницы.

— Пойдем со мной к дяде, — предложил он, моргая мокрыми ресницами. Ему, похоже, долгое время пришлось пробыть на улице. — Что ты будешь в такую погоду делать в городе? — продолжал Гарри, хотя Аввакум не отказывался. — Кстати, я заказал боцману приготовить что-нибудь особое на обед.

Аввакум пожал плечами. Особые блюда не могли его соблазнить. Однако настораживала настойчивость Гарри — подобное за ним не водилось.

— Что случилось? — спросил Аввакум, пытаясь заглянуть в глаза собеседника.

— Да ничего особенного. Но мне кажется, что дядя сегодня чем-то возбужден. Знай кричит: «Тише, не шумите!» Ты ведь знаешь, что есть у него привычка повторять это, когда работает. Но сегодня старик явно перебарщивает и просто нервничает. Да и боцман тоже — туча тучей, ворчит и хмурится. Оба с левой ноги встали. А я пригласил на обед Марианну, понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся Аввакум.

— Если мы придем втроем, будет веселее, — сказал Гарри.

Тихо падал снег, и вальс все еще звучал над миром.

— Ну что ж, пойдем, — сказал Аввакум. — Ты иди, а я поднимусь наверх — возьму кинокамеру.

На этот раз профессор даже не подал руку Аввакуму. Съежившийся, он сидел неподвижно в своем чудо-кресле, уставившись в пространство невидящими глазами. Перед ним в беспорядке лежали энциклопедии, толковые словари, математические справочники и стопки исписанных листов бумаги.

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен? — спросил Аввакум. В этот миг он по-настоящему ему завидовал.

— Тише, не шумите! — ответил тот, даже не пошевельнувшись и не взглянув на него.

Аввакум тихонько прикрыл дверь.

Часов в одиннадцать явилась Фея. Со снежинками на кудрях, порозовевшая, она принесла далекое и живительное дыхание снежных гор. Пока Гарри помогал ей снять пальто, она постукивала каблучками, звонко смеялась и казалась еще прелестней.

Аввакум стоял в углу и с улыбкой запечатлевал обоих.

Потом она кивнула жениху вместо «спасибо», быстро поцеловала его в губы и, протянув руки, устремилась навстречу Аввакуму:

— А ну-ка, возвращай долг за тот вечер. Помнишь?

— Помню, — ответил Аввакум и впервые в жизни ощутил, что у него слабеют колени.

— Боцман!

В рамке двери, ведущей на кухню, заблестела вспотевшая физиономия повара. Увидев в вестибюле Марианну, вытянулся в струнку.

— Что прикажете?

— Бери аккордеон и марш на палубу! — распорядилась Очаровательная Фея.

Когда он появился с аккордеоном, Гарри сидел на единственном стуле и спокойно курил сигарету.

— «Дунайские волны», — объявила девушка и положила руку на плечо Аввакума. — Он умеет играть только вальсы, — шепнула ему на ухо. И быстро спросила: — Ты танцуешь вальс?

— Сейчас буду танцевать впервые, — сказал Аввакум. Он уже твердо стоял на ногах.

Бывший кок растянул аккордеон, и пальцы его забегали по старым пожелтевшим клавишам.

«Молодец, повар!» — подумал Аввакум.

Вешние воды разбили ледяную преграду, и звонкие ручьи зажурчали среди зеленеющих лугов. Низко над ними сияло солнце, а по изумрудному небосводу плыли легкие облака. Радуга обнимала этот сказочный мир. И Аввакум прикасался к частичке радуги.

— Не так бойко, а то мы вылетим из вестибюля наружу! — смеялась чужая невеста.

Он подвел свою Фею к Гарри.

— Вот, возвращаю твою невесту. Танцуйте, а я сниму вас на память. Когда будете праздновать свою серебряную свадьбу, посмотрим фильм и вспомним этот день.

— Боцман! Давай что-нибудь из «Веселой вдовы»! — кричит девушка.

Бывший кок наяривает словно целый оркестр. Он как будто собирается удержать кого-то своими огромными лапищами. Аввакум приготовился: Гарри и Фея в объективе.

Но тут с верхнего этажа раздался голос профессора:

— Тише, не шумите!

Это утихомирило весельчаков.

— Пойдемте гулять в лес, — предлагает Марианна. — Хотите? Сразу после обеда.

Обед прошел весело. Веселым был даже профессор. Прежде чем выпить кофе, он сказал, пристально глядя на племянника и Марианну:

— Решаю, дети мои, самый трудный кроссворд из всех, какие мне только попадались. Ужасный ребус! Но должен сказать, что я его уже наполовину решил. — Он смотрел на них пристально, не мигая. — И к вечеру я его одолею окончательно!

— Ну, конечно же, дядя, — прощебетала девушка, — мы в этом абсолютно уверены. Правда, Гарри?

— И сомнений быть не может, — ответил тот, увлеченный поделками из хлебного мякиша.

Потом бывший кок помог профессору подняться в кабинет.

Теперь пошел дождь. Капли застучали по стеклам зло и упорно. С затянутого дымкой неба уже спускались ранние сумерки.

Бывший кок спел вполголоса несколько испанских песен, едва касаясь пальцами струн знавшей лучшие времена гитары. И внезапно умолк, опустив руки.

Молчали и все остальные. Слышно было, как дождь стучится в окна. И казалось, что это не капли, а чьи-то костлявые пальцы.

— Профессору плохо, — сказал вдруг «боцман».

— А что с ним? — спросил равнодушно Гарри.

— Плохо ему, — покачал головой верный Санчо Панса. Он посидел так с минуту, безмолвно повесил через плечо гитару и бесшумными шагами, сгорбившись, медленно ушел к себе на кухню.

— Здесь, по-моему, прохладно, — сказала Очаровательная Фея. — Вы не находите? — она взглянула на Аввакума, но тот смотрел в окно. По стеклам стекали струйки воды.

— Похолодало, — кивнул Гарри.

— Слушайте, — сказала Марианна. — Вам не кажется, что нам пора убираться?

— Это идея, — улыбнулся Гарри. — Мы могли бы сходить в кино… Тут идет какая-то веселая комедия.

— Все равно куда, лишь бы уйти отсюда, — сказала девушка.

Пока Гарри поднимался наверх, чтобы сказать дяде, что они уходят, Аввакум от нечего делать снимал Фею, надевающую пальто. Не хотелось говорить, и он старался чем-то заполнить время. Когда на винтовой лестнице показался Гарри, он перевел объектив на него.

— Тебе не надоело? — рассердился художник.

— Нам надоело тебя ждать! — топнула ножкой невеста.

— Тише, не шумите! — послышался глухой голос профессора.

«Профессору плохо», — вспомнил Аввакум слова «боцмана» и почувствовал, как по спине у него пробежала дрожь. Все же профессор очень старый и слабый человек.

Когда они вышли за калитку, на них налетел яростный порыв ветра, заставивший всех повернуться спиной, чтобы спрятать лица от холодных капель дождя. И тогда все трое почему-то взглянули наверх. Из-под огромного абажура настольной лампы струился мягкий зеленоватый свет. Профессор сидел в своем кресле, слегка наклонившись вперед и сердито смотрел на них.

— Б-р-р! Холодно! — вздрогнула Фея и, круто повернувшись, побежала навстречу дождю.

«И сегодня утром смотрел перед собой вот так же», — подумал Аввакум.

Некоторое время они с Гарри шли молча.

— Вы идете, как за гробом, — крикнула им, останавливаясь, Марианна. — Нельзя ли побыстрее?

И в этот момент они услышали крики боцмана. Он бежал, размахивая руками. Приблизившись, он вдруг пошатнулся и чуть не упал. Лицо его, мокрое от дождя, было испуганным:

— Вернитесь, — прошептал он с трудом. — Ради бога… вернитесь! С ним что-то случилось…

— Что? — быстро спросил Аввакум. Он схватил повара за лямки его белого фартука и сильно встряхнул. — Что случилось?

— Помогите! — всхлипнул бывший кок. — Помогите! Профессор убит!

11

Кто убийца? Одинокий профессор был хорошим человеком и еще более хорошим гражданином, и я уверен, что ни одна добрая душа, которой случалось общаться с ним даже немного, не успокоится до тех пор, пока не узнает, кто же, черт возьми, его убийца. Но я, восстанавливающий эту историю по рассказам Аввакума и со слов других людей, а также пользуясь собственными наблюдениями, не думаю, что вопрос об убийстве самый интересный в данном случае или, как говорится, узловой момент.

В тот день я спустился в Момчилово, чтобы навестить корову Рашку — эту сиятельную королеву надоев в нашем скотоводческом районе. Собираясь в дорогу, сунул себе в карман несколько кусков сахара, повязал голову шерстяным шарфом — мороз был изрядный, да к тому же мело. На момчиловскую молочную ферму я отправился кратчайшим путем.

В ложбине за Даудовой овчарней я заметил волчьи следы. Волков в том году было много. Они рыскали стаями. Но больше всего было разговоров о волке-одиночке, блуждавшем между Момчиловым и Триградом. Чабаны говорили, что это крупный зверь юга: хвостом он заметает следы, не хуже снегоуборочной машины.

Пугали его страшными клыками и свирепыми глазами, но я как ветеринарный врач не обращал на это внимания. Сущая правда, что перед Николиным днем он ухитрился пробраться в овчарню села Кестен и унести породистого барана.

Увидев следы я тут же вспомнил о проклятом волке-одиночке. Была минута, когда хотелось повернуть обратно — ведь я же не обещал корове Рашке навестить ее именно в этот день. В такую погоду хорошо сидеть дома, у очага и печь в золе картошку.

Я мчался на ферму во весь дух, а за мной гнались противные следы серого. Добрался все-таки благополучно и чуть было не чмокнул красавицу Рашку в лоб — так я радовался, что вижу ее цветущей.

На ферме я случайно застал среди доярок и мою старую знакомую Балабаницу. Ах, как она была хороша в своей лисьей безрукавке! Нет, что хотите, а лучше этой бездетной вдовушки нет никого на свете! Я знал, что она неравнодушна ко мне, хоть и держится притворно холодно. Поэтому я поздоровался с «ей особенно любезно и даже кивнул ей многозначительно.

— Как дела, Балабаница? Идут?

Это был довольно сложный вопрос — и, видно, она немного смутилась, потому что ничего не ответила, а лишь пожала плечами.

Тогда я принялся осматривать Рашку, а Балабаница сказала:

— Как вы не боитесь, доктор, тащиться из эдакой дали да еще в ненастье? А если пурга вас где-нибудь заметет? Или этот волк повстречается? Что тогда?

— Плохо придется волку, — ответил я. — Уж вы мне поверьте! — и я свирепо потряс кулаками. А сердце так и пело, так и пело. Ведь она неравнодушна ко мне!

Балабаница постояла молча, потом подхватила одну из доярок под руку и потащила во двор. Я услышал, как они расхохотались за дубовой дверью, и мысленно представил себе, как та чудесная безрукавка колышется сейчас у нее на груди.

Я вернулся обратно той же дорогой.

Какой-нибудь строгий литератор, вероятно, спросит меня: «Но к чему вы рассказываете нам эту историйку, как говорится, ни к селу, ни к городу? Что общего между этим волком или Балабаницей и убийством несчастного профессора? И зачем вы отвлекаете наше внимание от главного вопроса — об убийце?»

Но, если вы помните, я сказал, что вопрос об убийстве не самый важный. Мне пришел в голову этот эпизод, потому что в нем главная тема — тема волка. Ужасного убийцы-одиночки, который унес из кооперативной овчарни крупного барана. Иначе быть не может, ведь проклятому волку уделено все внимание. Даже Балабаница, если вы заметили, даже она вспоминает о нем… И, вероятно, не без основания. Справедливо сделает замечание и литератор-профессионал. Я ~ ветеринарный врач, и с литературными правилами не совсем знаком. Но я думаю так: какие бы доводы ни выдвигались, в той истории даже волк не самое главное. Пусть он идет по моим следам, пусть щелкает зубами, пусть все говорят о нем, и его зловещая тень лежит на трех четвертях печатного текста, но все равно зло не может быть главной темой рассказа.

Спросите, а что же тогда главное?

Судите сами. В конце концов, это может быть и корова Рашка. А почему бы и нет? Ведь я отправился в ужасную стужу, на зло вьюге и всем волкам в мире, чтобы только ее увидеть. Но вернемся от сумбурных воспоминаний. Кто убийца?

12

Они вбежали в дом почти одновременно. Марианна, правда, поколебалась секунду и отступила назад. По правилам первым следовало войти Гарри, но он так тяжело дышал, прижимал руку к сердцу и вообще имел вид человека, который едва держится на ногах. Сидячий образ жизни и систематическое недосыпание заметно подорвали его силы. Бывший кок выглядел, пожалуй, лучше всех, хотя был значительно старше остальных и дважды пробежал то же расстояние, что и другие. Но в глазах его был такой ужас, что Аввакум счел благоразумным отстранить его и первым поднялся по лестнице.

Дверь кабинета оказалась открытой. От большого абажура на порог падало эллиптическое светлое пятно.

Профессор сидел в кресле так, как всегда: маленький, съежившийся, ужасно худой и трагически смирившийся. По-детски тонкая шея профессора казалась почти сломленной. Широко раскрытые глаза смотрели удивленно и сердито.

Девушка, увидев профессора через плечо Аввакума и Гарри, вскрикнула, попятилась и пошатнулась. Тогда Аввакум приказал «боцману» отвести ее на кухню и дать воды. Аввакум взял опущенную руку — пульс не прощупывался.

Пока он держал безжизненную кисть, послышались голоса и торопливые шаги. Аввакум обернулся и второй раз за этот день поразился — глаза его встретились с такими знакомыми глазами лейтенанта Петрова.

Однако лейтенант почему-то не удивился.

— Мертв? — спросил он тихо.

Аввакум кивнул.

— Никого не выпускать из дома! — крикнул лейтенант в открытую дверь.

— Есть! — отозвались снизу.

Лейтенант подошел к трупу. На левой стороне домашнего сюртука профессора темнело влажное пятно.

— Пуля пробила предсердие, — сказал тихо Аввакум.

Лейтенант поднял голову.

— Это видно по цвету и интенсивности кровоизлияния, — добавил Аввакум.

Лейтенант вздохнул, достал сигареты и предложил их своему бывшему шефу. Потом поднял телефонную трубку и быстро набрал номер полковника Манова, причем с таким видом, словно это он сам прострелил грудную клетку Найденова и сейчас ожидал возмездия.

Лицо лейтенанта мертвело от каждого услышанного после рапорта слова. Воспользовавшись паузой, он выпалил, что вот, мол, и Аввакум Захов был пять минут назад здесь, в доме профессора, и, к счастью, снова тут. Лейтенант облизнул пересохшие губы и протянул трубку Аввакуму.

— Какой случай послал тебя так вовремя? — начал полковник. Голос его был притворно спокоен.

— Напротив, — сказал ему Аввакум. — Я опоздал на целых пять роковых минут.

— Теперь бери реванш, — предложил полковник. — Непременно! В конце концов это вопрос чести! Не позволяй разыгрывать себя!

— А может быть, я уже отвык? — нерешительно проговорил Аввакум, но сердце его учащенно забилось.

Полковник откашлялся, помолчал немного.

— Слушайте, товарищ Захов, — сказал он сухо. — Насколько мне известно, вы еще в наших служебных списках.

— Слушаю вас, — чуть склонил голову Аввакум. Он ожидал этих слов, как подарка. Но почему-то сейчас, когда слова уже прозвучали, он не испытывал торжественных чувств, которые предвкушал.

— Немедленно приступайте к следствию! — Манов не понимал, что ему не идет напыщенный тон. Есть люди, которые кажутся просто смешными в накрахмаленных воротничках. — Я приказываю. Заеду, чтобы объяснить вам кое-что.

Аввакум положил трубку и задумался. Ему казалось, что профессор, сидящий в кресле, похож на утопленника, опутанного отвратительными водорослями.

— Лейтенант Петров, — сказал Аввакум, — вы пришли сюда примерно через минуту-полторы после нас. Я не думаю, что вы и ваши люди находились на этой улице случайно. Следовательно, вы находились все это время где-то поблизости.

К тому же вы ворвались сюда без всякого зова. Из этого можно сделать вывод, что вы вели за этим домом наблюдение и что, может быть, на вас возложили задачу охранять дом и, в частности, профессора. Я хочу знать две вещи. Во-первых, с каких пор ведется наблюдение?

— Со вчерашнего дня, товарищ майор, — вытянулся лейтенант. Голос его приободрился. Раз уж сам Аввакум Захов брался за это дело, значит, можно рассчитывать на успех. И скоро причины трагической гибели профессора, которого он не сумел уберечь, станут известны.

— Во-вторых, знает ли что-нибудь о вас повар? Известно ли ему о предохранительных мерах? И вообще — существовала ли между вами и этим человеком какая-то связь?

— Никакой, товарищ майор. Я не разговаривал с ним, таких указаний не было.

Затем Аввакум потребовал к себе сержанта, наблюдавшего за входной дверью. Сержант сказал, что после того, как Аввакум вышел из дома с девушкой и племянником профессора, никто другой не касался входных дверей. Он стоял за той сосной напротив, так что дверь была у него в поле зрения.

— А не проходил ли кто-нибудь в это время поблизости? — спросил Аввакум.

Сержант отрицательно покачал головой. С обеда, с тех пор, как он принял дежурство, ни один человек не появлялся около дома. Он весь вымок, промерз и часто зевал от усталости.

Аввакум послал его в кухню.

— Скажите повару, чтобы он дал вам коньяка, — сказал он.

— А когда выпьете, наденьте на него наручники и сообщите, что он арестован по приказу лейтенанта. Затем вызовите племянника профессора, и в его присутствии сделайте обыск в кухне и столовой. Если обнаружите нечто огнестрельное, будьте добры, сообщите мне.

Когда сержант вышел, Аввакум подошел к лейтенанту.

— Прикажите обыскать дом от чердака до подвала. Лично вы потрудитесь снять отпечатки пальцев на дверной ручке и тщательно исследуйте пол и ковер в комнате. Зажгите люстру.

— Слушаюсь, — сказал лейтенант.

Аввакум нахмурился и махнул рукой. Он был придирчив к своим подчиненным, требовал от них максимального, на что они были способны, но его всегда раздражали внешние признаки чинопочитания. Все эти «слушаюсь», «есть» и щелканье каблуками были не в его вкусе. Они напоминали ему службу, а он смотрел на свою работу так же, как, например, живописец смотрит на создаваемую картину: думает о красках, ищет гармонию между холодными и теплыми тонами в колорите. Что общего имело это со служебным «слушаюсь» и искусным прищелкиваньем?

Он подошел к книжному шкафу, сел на табурет и повернулся спиной к покойнику…

Несколько минут он не будет думать ни о чем. Несколько минут в его сознании будет белое поле, а это равнозначно одному часу бодрящего сна. Но на сей раз белое поле не появлялось — он чувствовал присутствие мертвеца за своей спиной, слышал шаги лейтенанта по комнате и тихое постукивание дождя по стеклам.

Так текли минуты.

Он рассуждал.

Вчера Госбезопасность начала наблюдение за этим домом с целью охраны профессора.

В таком случае надо полагать, что профессор особо ценная личность.

Но ведь имеется и немало других людей, в такой же степени ценных для общества, как профессор, но Госбезопасность их не охраняет. Значит, раз она все-таки поставила охрану, надо думать:

а) что в данном случае внезапно возникла непосредственная опасность;

б) что эта опасность, раз она возникла внезапно, тесно связана с деятельностью профессора.

Следовательно, неизвестных в этом логическом уравнении два:

1) характер деятельности профессора;

2) момент возникновения опасности.

Вокруг обоих неизвестных уже нагромоздилось достаточно данных, чтобы определить их конкретную значимость:

а) недавно профессор попросил Аввакума достать ему из книжного шкафа латинский словарь и латинскую грамматику. Аввакум нашел обе книги. Они были почти новые, поэтому исписанный карандашом помятый листок, высовывавшийся из словаря, не мог не привлечь внимания. Аввакум вынул его. На странице 154-й жирной красной чертой был подчеркнут глагол. А на листочке, на самом верху, стояли, тоже написанные красным карандашом, четыре существительных. Под ними находились графы типичной шифровой заместительной таблицы со словесным «ключом» над самой верхней горизонтальной чертой. Даже неопытный глаз любителя сразу же догадался бы, что на листке написана расшифрованная радиограмма, составленная по методу замещения. Латинские слова означали: «профессор», «работа», «заканчивает» и «Витоша». Очевидно, для составления этой шифрограммы был применен предварительно установленный символический код.

Когда Аввакум пробежал глазами этот листок, в ушах у него зазвонили колокола. Кровь зашумела в висках. Если бы он не видел однажды, как из дома профессора выходил полковник Манов, то, наверное, подумал бы в тот миг, что доктор математических наук составлял, а не расшифровывал донесения. Но было бы глупо предполагать, что полковник Манов наносит визиты человеку, который составляет шифрограммы для вражеских радиопередач, и совсем разумно — что полковник пришел к человеку, который расшифровывает.

Итак, Аввакум установил, что доктор математических наук и страстный любитель ребусов был секретным сотрудником шифровального отдела Госбезопасности, так же, как он, археолог — секретным сотрудником контрразведки. С той лишь разницей, что парализованный профессор все-таки что-то делал, а он, здоровый, прозябал в законсервированном виде. Аввакум спрятал это открытие в памяти и сделал все, чтобы не думать о нем;

б) профессор сам раскрыл свои карты этим утром. Точнее за обедом. Он сказал (Аввакум хорошо помнил каждое его слово): «Решаю, дети мои, труднейший ребус, какой мне только приходилось решать в жизни». Ребус! Аввакум теперь понял, о чем говорил профессор. Потом старик похвастался: «Должен сказать вам, что я его уже до половины решил». И поклялся, что до вечера непременно его одолеет и даже уверял, что они могут быть в этом уверены.

Второе неизвестное уравнение — момент возникновения опасности — определилось само собой. Это была аксиома. Раз Госбезопасность начала внезапно охранять шифровальщика, надо полагать, что на него возложена какая-то спешная задача, связанная с опасностью, грозящей непосредственно государству.

Открытие неизвестных в уравнении приводило, разумеется, к абсолютно ясному и определенному выводу.

Итак, вывод. Иностранная разведка пристально следила за жизнью и работой профессора. Бывший кок изображал из себя придурковатого авантюриста: играл вальсы, пел идиотские песни. А на деле был глазом и ухом иностранной разведки. Но вот они узнали, вероятно, вчера, что Госбезопасность возложила на профессора срочную расшифровку перехваченной радиограммы, содержащей чрезвычайно важные указания агентам. Напуганная опасностью провала, иностранная разведка решила прибегнуть в данном случае к опасной, но эффективной и радикальной мере — убийству. Мертвый профессор, выполненная задача, застрахованная от неприятных разоблачений агентура внутри страны — вот три цели, достигнутые одним точным выстрелом в сердце. Мера хитро обдуманная и разумная.

Я именно так понимаю задумчивость Аввакума, моего друга.

— Товарищ майор, — тихо окликнул Аввакума лейтенант. В его сдержанном голосе наряду с боязливой почтительностью слышались веселые нотки.

Аввакум открыл глаза.

Лейтенант стоял, протягивая к нему руку. На ладони блестела небольшая коричневая пуговица.

— В чем дело? — спросил Аввакум. Голос его был спокоен и сух.

— Таких пуговиц со звездочками у нас не делают, — сказал лейтенант. Видя, что Аввакум отнюдь не удивлен его находкой, он пожалел о своей веселости.

— Верно, не делают, — согласился с ним Аввакум и попросил: — Положите пуговицу на стол, потом будьте любезны спуститься вниз, на кухню, и пригласить сюда Гарри.

Когда Гарри вошел, Аввакум указал ему на пуговицу и спросил:

— Если мне не изменяет память, это твоя пуговица, Гарри, не так ли?

Гарри обошел мертвеца, взглянул на пуговицу и пожал плечами:

— Моя, — сказал он. — Где вы ее нашли?

Аввакум взглянул на лейтенанта.

— Под столом, — ответил тот. — Вот на этой половице, на которой стоят ноги профессора.

— Возможно, — пожал плечами Гарри. — Возможно, что она была там. Вчера я вкручивал новую лампочку и, когда спускался с лестницы, пуговица оборвалась.

— Бывает, — улыбнулся Аввакум.

— Я даже начал ее искать, но он меня выгнал. Ты же знаешь, какой он вспыльчивый.

— Он был нервным человеком, — подтвердил Аввакум.

— Был, — грустно усмехнулся Гарри и некоторое время молчал. Потом повернулся к лейтенанту. — Можно мне ее взять? Я купил эти пуговицы в Чехии, на ярмарке.

Лейтенант не ответил.

— Иначе придется сменить все остальные пуговицы на пиджаке, — продолжал Гарри. — А я скорее куплю себе новый костюм, чем буду терять время на портных.

Лейтенант слушал его и, казалось, не верил своим ушам. Столько забот из-за какой-то пуговицы?

Аввакум улыбнулся, ко тут же взглянул на мертвеца и нахмурился. Гарри был мелочным человеком. Он вел строгий счет каждой истраченной стотинке и мошенничал, играя в карты.

— Гарри, — сказал Аввакум, с трудом сдерживая негодование, — ты становишься владельцем этого чудесного дома, как же ты можешь сожалеть о какой-то пуговице. — И подумал про себя: «Сейчас Очаровательная Фея, наверное, поспешит выйти за него замуж, потому что дом действительно хорош».

— Ха! — пожал плечами Гарри и сжал презрительно губы. — Какой я владелец? Мансарда завещана этому толстому дураку — повару. Это, — он постучал ботинком об пол, — какому-то математическому клубу. Вместе с обстановкой и ковром. — Он взглянул на мертвеца и нахмурился. — Старик был непрактичным человеком, хотя и умел управляться с интегралами. Как я его уговаривал оставить хотя бы ковер… Так что же достанется мне?

— А весь первый этаж? — ответил Аввакум и улыбнулся: «Нет, этот человек определенно заслуживает, чтобы ему наставляли рога».

— Первый этаж! — Гарри вздохнул. — А ты знаешь, какой налог приходится платить за наследство?

— Гарри, — сказал Аввакум, — завтра вечером премьера «Спящей красавицы». Твоя невеста танцует главную партию. Тебе не кажется, что ее нужно как можно скорее увести отсюда?

— Я займусь пуговицей, — сказал лейтенант. — Составим протокол, исследуем. И завтра вы получите ее.

— Вуду очень признателен, — поклонился Гарри.

Потом они поговорили о похоронных формальностях и решили, что все следует закончить к четырем часам следующего дня.

Когда Гарри вышел, Аввакум с видимым облегчением вздохнул, потом закурил сигарету и устало опустился в широкое кресло напротив убитого.

Он сознавал, что лейтенант ждет от него распоряжений, а в голове зияла пустота.

— Ну что же, — начал он и тут же умолк, словно дойдя до какого-то тупика. — Ну что ж, — повторил он. — Поступайте согласно святым правилам следствия: заверните эту ерунду в бумагу и отправьте в научно-исследовательскую лабораторию Управления. Каждый предмет, который не принадлежал убитому и не связан с обстановкой, окружавшей его обычно при жизни, каждый такой предмет, независимо от того, пуговица это или стул, следует отправить на лабораторное исследование в Управление. Это — правило, и я, если не ошибаюсь, учил вас ему.

— Снимите также отпечатки пальцев. И все это немедленно отошлите в лабораторию. — Он улыбнулся чуть злой и ехидной улыбкой. — Ваш новый приятель получит свою пуговицу обратно лишь после того, как подаст заявление начальнику отдела и потратит четыре стотинки на трамвай. А для него четыре стотинки — тоже деньги. Хотя вообще-то получит он свою пуговицу или нет будет зависеть от дальнейшего хода следствия. Лично я думаю, по крайней мере сейчас, что он ее получит.

У Аввакума не было никаких улик против Гарри. Больше того, ему и в голову не приходило подозревать его. Проявляя формализм в отношении этой пуговицы, он делал это как бы против своей воли, а почему — и сам не знал.

Когда лейтенант вышел из комнаты, он подумал: «Быть может, я поступаю так из-за Марианны? Из ревности!» И почувствовал, что его бросило в жар, словно он стоял перед открытой топкой гигантской пылающей печи. Ревность? Но человек обычно ревнует, когда любит. А разве он любит? Нет, эта игра была в такой же степени любовью, как вальс, например, симфонической музыкой.

Но дальше, дальше… Уравнение уже решено, и вывод сделан. Что же следует теперь? Кто убийца?

Аввакум закрыл глаза. Вид покойника действовал на нервы. Казалось, он мучился в своем кожаном бандаже — силился сползти на пол. Руки его вымученно свисали вниз, трудно было представить себе, что это они доставали иногда тот флакончик с духами, лежащий в ящике стола, и осторожно открывали пробку, чтобы вдохнуть воображаемый аромат.

Итак, кто убийца?

Аввакум вздохнул и закурил.

В комнату, постучавшись, вошел сержант. Он выглядел сейчас гораздо бодрее и уже не зевал. «Коньяк», — подумал Аввакум и кивнул ему головой:

— Докладывай!

Сержант сказал, что они перерыли весь дом от подвала до чердака, включая и кухню, но посторонних лиц или предметов, стоящих внимания, не нашли.

— Есть вот это, — сказал он и протянул руку Аввакуму.

«Это» представляло собой потрепанную сберегательную книжку, от которой шел запах лаврового листа и душистого перца.

Аввакум раскрыл ее. И хотя умел прекрасно владеть собой, на этот раз не удержался и присвистнул от удивления.

— Пять штук, — сказал ему сержант. Он стоял, горделиво выпрямившись, и лицо его сияло. — Пять штучек.

Среди исписанных цифрами страниц лежало несколько банкнот достоинством в два доллара каждая. Аввакум пересчитал бумажки, пощупал их, посмотрел на свет. Доллары были настоящие.

— А посмотрите, какой у него, бедняжки, вклад! — с возмущением сказал сержант. В голосе его не было даже и следа зависти.

Аввакум взглянул на последнюю цифру в сберкнижке. Действительно, на такие деньги бывший кок преспокойно мог купить себе «Волгу», и еще бы осталось.

— Составили протокол? — помолчав, спросил Аввакум.

— Так точно, — вытянулся сержант.

— А как ведет себя повар?

— Воет, — сержант пожал плечами. — Воет, как солк, товарищ майор.

Аввакум сделал несколько шагов по комнате:

— Отправьте его немедленно в арестантскую Управления, — сказал он. — И не снимайте с него наручники.

Итак, кто убийца?

Труп и взаправду казался утопленником, запутавшимся в каких-то отвратительных водорослях. Аввакум отвернулся и опять закрыл глаза.

Убийца… Найти его не так уж трудно. Есть следы. Другое было сейчас куда важнее, и об этом следовало сейчас думать, — шифрограмма. Шифрограмма давала инструкции кому-то: замыкался круг, выполнялось задание, грозящее опасностью государству.

Но где и когда?

Может быть, это должно произойти в ближайшие часы.

Сейчас некто сидит где-нибудь в темноте, слушает, как барабанит по стеклам дождь, и самодовольно улыбается своей ловкости. Подобно хорошему шахматисту. Он объявил противнику мат и теперь имеет полное право спокойно выкурить свою трубку.

Интересно, вернулась ли уже Очаровательная Фея домой? Завтра вечером она будет танцевать в «Спящей красавице» и этой ночью должна хорошенько выспаться. А проклятый дождь пусть идет — его шум убаюкивает.

Но зачем он старается заговорить себя? Ведь от профессорского стола его отделяют лишь каких-то два шага. Он должен сделать их, в конце концов, и убедиться собственными глазами, что там ничего не осталось. Если это так, то субъект, который сидит сейчас в тепле, может спокойно курить свою трубку. Время работает в его пользу.

Аввакум выпрямился, обошел кресло и остановился с левой стороны. Сейчас весь стол был у него на виду.

Телефон, арифмометр и пепельница были не в счет, так же как логарифмическая линейка и стакан с цветными карандашами.

Но зато все остальные предметы следовало тщательно проверить. Их было не так уж много. Томик Ларусса, первый том Большой энциклопедии, теория вероятностей и уже знакомые латинский словарь и грамматика.

От этих двух книг на него словно повеяло смертельным холодом — шифрограмма, очевидно, была составлена из условных слов по-латыни. Сложнее этого невозможно придумать.

Кроме книг, на столе в беспорядке лежали десятки черновиков, исписанных бесконечными колонками цифр.

Ведь, чтобы расшифровать, например, три колонки пятизначных цифр, возведенных в десятую степень, требовалось множество вычислений, — ими можно было исписать страницы самой толстой тетради. И сейчас перед ним как раз лежали кипы листов с вычислениями, но в своем хаотическом беспорядке они не говорили абсолютно ничего. Все же он начал собирать разбросанные черновики и даже попытался придерживаться какой-то системы, которая на самом деле существовала лишь в его воображении.

И в тот миг, когда он уже сознавал всю бесполезность занятия, в тот миг он заметил раскрытую тетрадь, лежавшую возле арифмометра под стопкой чистой бумаги.

Аввакум схватил тетрадь с такой прытью, словно там отчетливыми буквами была изложена тайна жизни. Листы скрепляла спираль из тонкой проволоки. Но от первого листа сохранились лишь мелкие остатки между витками.

Все остальные листы сохраняли белизну.

Мог быть исписан лишь один лист, а его оторвали.

Разделавшись с профессором, убийца поспешил уничтожить именно его.

Но что хранил вырванный лист? Разгадку тайны? В корзине, стоящей на полу, чернели остатки сожженной бумаги. Лейтенант, взволнованный находкой пуговицы, не заметил их.

Ну хорошо, Аввакум их заметил, а что дальше?

Аввакум как раз прикуривал, когда внезапная мысль заставила его вздрогнуть: профессор с трудом двигал левой рукой — она всегда неподвижно лежала на столе. Он был вынужден все делать правой рукой — и писать, и придерживать бумагу, чтобы она не ерзала, причем ему приходилось нажимать на нее сильнее, чем человеку, который владеет обеими руками. А когда кто-нибудь сильно нажимает кистью на бумагу, то и пальцы крепче сжимают карандаш, а он просто впивается в бумагу, оставляя следы и на нижнем листе.

Аввакум вырвал из тетради первый лист и стал рассматривать его на свет. То здесь, то там виднелись едва заметные линии и углубления. И все-таки это были какие-то следы.

Теперь у того, кто сидел в тепле и радовался своей ловкости, уже не было основания спокойно курить трубку!

— Товарищ лейтенант! — позвал Аввакум.

Когда тот появился в дверях, он сказал ему:

— Этот лист из тетради — настоящая драгоценность. Отнесите его лично в фото-химический отдел лаборатории и велите немедленно сделать фотокопию. Надеюсь, что за час все будет готово и что самое большее через час десять минут я снова буду иметь удовольствие видеть вас.

— Так точно! — улыбнулся лейтенант и щелкнул каблуками, хотя и был в штатском. Он считал большим счастьем работать под началом Аввакума, что равносильно занятиям в высшей школе детективного искусства. Да и для послужного списке имело значение с кем ты работал.

Аввакум опустился в кресло и приготовился ждать. Но сон взял свое.

Аввакум открыл глаза и виновато улыбнулся. Перед ним стоял полковник Манов. Захову показалось, что прошло не более пяти минут.

— Я думаю, что он уже схватил убийцу за шиворот, а он спит! — грустно сказал полковник.

— А вы давно здесь стоите? — спросил Аввакум. Он выпрямился и размял плечи.

Полковник не ответил. Он стоял перед трупом профессора со шляпой в руке и молчал. Хороший верный друг ушел в небытие. Это был страшно одинокий человек. Теперь он уже не жалуется на свою покойную жену, о которой тосковал. Некоторые мужья при жизни часто жалуются на собственных жен. Вчера и Манов вышел из себя из-за этих билетов. Она так обиделась, что даже отказалась ужинать вместе с ним.

— Я должен немедленно ввести тебя в курс дела, — сказал полковник Манов Аввакуму. — История очень серьезная. — Он чувствовал себя до известной степени виновным в смерти профессора и в том, что чуть не погиб старший шифровальщик. Сгорбившись в своем тяжелом зимнем пальто, полковник испытывал сейчас непреодолимую потребность сесть.

В эту минуту прибыл врач из следственного отдела.

Когда покойника наконец-то вынесли из комнаты и отправили на вскрытие, в доме вдруг воцарилась какая-то мертвая гнетущая тишина. Дежурный офицер молча читал газету в кухне. Молчал и милиционер, стоявший у дверей дома. Шофер полковника сидел за рулем машины и время от времени дышал на замерзшие пальцы.

Шел дождь вперемежку с мокрым крупным снегом.

Полковник «вводил» Аввакума в суть дела — подробно, не экономя слов, даже когда приходилось описывать погоду, рассказывал ему о последних событиях. Он хорошо знал, что порой одна незначительная деталь может сыграть более важную роль чем то, что казалось на первый взгляд самым существенным. Но вообще-то, хотя он и не признавался себе в этом, Манову захотелось блеснуть перед своим прославленным учеником тонкой наблюдательностью, умением отличать главное от второстепенного. И потом, сидеть в кожаном кресле было очень удобно. А дома у него еще не отшумела вчерашняя история с билетами.

Но Аввакум прервал его как раз в том месте рассказа, где он описывал место расположения оборонительного сооружения «Момчил-2».

— Будьте добры, — попросил он, — перечислите в хронологическом порядке события, которые предшествовали перехвату шифрограммы нашими пеленгаторами, и события — опять же в хронологическом порядке, — которые последовали до момента вручения шифровки профессору.

Полковник помолчал, потом развел руками:

— Да вам, как я вижу, все известно! — воскликнул он. — Словно у вас имеется своя разведывательная служба.

Ему стало даже обидно. Может быть, ученику следовало проявить больше такта? В конце концов, это он учил его искусству разведчика.

— Очень прошу вас не терять времени, — сказал Аввакум. И только сейчас заметил, как полковник постарел за последние месяцы. — Можно предложить вам сигарету? — Если бы хоть одна-единственная тропка вела к тому незнакомцу, который все еще наслаждается своей ловкостью, то он бы согласился слушать полковника всю ночь и даже весь следующий день. — Итак? — спросил Аввакум.

— Двадцать седьмого ноября часов в шесть вечера — нападение с концентрацией огня в двух пунктах третьего района пограничного сектора А. Продолжительность перестрелки — около получаса. Результат — подброшенный на нашу территорию труп известного диверсанта. В это же время чужой самолет пролетает над оборонительным сооружением «Момчил-2» и сбрасывает две осветительные ракеты. Часом позже — подвижная ультракоротковолновая радиостанция «Искыр», действующая в районе Смоляна, вызывает «Гермеса» и сообщает, что какой-то заказ выполнен, и спрашивает, кому и когда его передать. «Гермес», как вам известно, имеет привычку иногда передавать кодированные инструкции — символы. «Гермес» сообщает «Искыру», что на следующий день, то есть вчера, сообщит ему, кому и когда передать выполненный «Искыром» заказ, и напоминает о необходимости принятия каких-то «предварительных мер». И двадцать восьмого же ноября утром офицер контрразведки Н-ский находит на территории «Момчил-2» кассету от аппарата, приспособленного для съемок в темноте с помощью инфракрасных лучей. Пленка в кассете чистая. Вчера, около шести часов вечера «Гермес» посылает радиограмму-символ, которую нашим пеленгаторам удалось засечь. А перед этим, в четвертом часу дня какая-то легковая машина травмировала нашего старшего шифровальщика — он неправильно переходил дорогу на перекрестке улиц Ивана Вазова и Шестого сентября. Шофер винит пешехода и туман. Чтобы не терять времени понапрасну, я решил поручить расшифровку радиограммы профессору Найдену Найденову. И так как у меня имелись сведения, что за ним следят, я приказал охранять его дом с улицы. Мы знали, что ты регулярно посещаешь профессора и дружен с племянником и его невестой, и поэтому были уверены, что в стенах дома никто не причинит Найденову никакого вреда… Таков хронологический порядок событий. Вопросы у тебя есть?

Аввакум по привычке принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

— Как себя чувствует старший шифровальщик? — спросил он. Аввакум не раз пользовался его помощью. Да и вообще к таким приятным и веселым людям, как старший шифровальщик, он всегда относился с искренней симпатией.

— Изрядно помят, — неохотно ответил полковник.

— Товарищ полковник, — сказал Аввакум. — Существует ли, no-вашему, какая-нибудь связь между всеми этими событиями? Простите, но мне это необходимо знать.

— Да, в какой-то мере такая связь существует, — ответил полковник. Вообще-то, по правилам, этот вопрос должен был он задать Аввакуму, а не наоборот. Но Аввакум — его Аввакум — был выше всяких чинов и стоил тысячи начальников. — Такая связь есть! — повторил он. — Например, между найденной кассетой и вчерашней шифрограммой «Гермеса». Мне думается, что между этими двумя фактами имеется какой-то мост.

— Вы так думаете? — Аввакум не спросил больше ничего, но по всему было видно, что в душе он смеется.

— Мне бы хотелось услышать и твое мнение, — холодно произнес полковник.

— История совершенно прозаическая, — сказал Аввакум. — В сущности, я только дополню вашу мысль. В основе всего, разумеется, лежит оборонительное сооружение «Момчил-2». Оно серьезно тревожит «противника». И поэтому он решает создать на границе такое напряжение, которое бы в высшей степени благоприятствовало проникновению шпиона на территорию «Момчил-2». Он инсценирует нападение на третий район сектора А, устраивает пальбу, симулирует серьезную схватку, отвлекая на себя внимание пограничников. Больше того, он посылает самолет в воздушное пространство над «Момчил-2», что в условиях уже начавшегося инцидента на границе заставляет охрану и персонал объекта следить прежде всего за тем, что делается впереди, а не за спиной.

Используя обстановку, шпион проник на территорию «Момчил-2» с северной, спокойной стороны, заснял объект и в спешке обронил запасную кассету. По всей вероятности, поблизости его ждала машина с установленной рацией. Он связался с «Гермесом» где-то неподалеку от Смоляна, чтобы укрыться в городе, прежде чем начнется розыск. Остался ли он в Смоляне или в ту же ночь добрался до Софии — это вопрос, который нам еще предстоит решить. Я лично считаю, что он был здесь еще до рассвета. Вчерашний день примечателен двумя событиями. Во-первых, выведен из строя старший шифровальщик, то есть выполнена одна из «предварительных мер». И, во-вторых, вечером перехвачена радиограмма «Гермеса» с указанием, когда и кому передать снимки сооружения «Момчил-2». Узнав, что шифровка передана профессору, иностранная разведка решила убрать его раз и навсегда со своей дороги. Она разработала план убийства и осуществила его, как вам уже известно, сегодня после полудня.

— Дай закурить, — попросил он, видно, уже совершенно забыв про всякие «вы», и, глубоко затянувшись, задумчиво сказал: — Все это действительно выглядит взаимоувязанным.

— Вы допустили серьезную ошибку, не установив слежку за шофером, — сказал Аввакум.

— За шофером? — полковник потер лоб. — Да… Впрочем, вчера был очень густой туман…

— И этот густой туман, — Аввакум почувствовал, что начинает злиться, — помог шоферу следить за своей жертвой, если желаете, целый день и совершить наезд в самый благоприятный момент.

— Ты уверен? — спросил полковник. Он улыбнулся. — Буду рад, если это произошло именно так.

Аввакум пожал плечами. Не было ничего такого, чему стоило бы радоваться.

— Сию минуту прикажу дежурному офицеру, — полковник встал и направился к двери, — сию минуту прикажу ему начать поиски этого типа. Установим наблюдение й не снимем до тех пор, пока не выясним, что это за птица. — Он повеселел, но ушел ссутулившись, по-стариковски.

13

Последовавшее за беседой новое открытие только прибавило загадок.

Пока полковник разговаривал с дежурным офицером, Аввакум курил и рассеянно наблюдал за голубоватыми колечками дыма. Они поднимались кверху, сливаясь, образуя какую-то спиральную галактику, и исчезали за его спиной. Сначала он наблюдал за ними рассеянно, затем начал следить с интересом. И, наконец, встал. Не было никакого сомнения в том, что за его спиной существует какая-то тяга. Потому что весь дым, хоть и медленно, но неизменно уплывал в одном и том же направлении — к огромному окну.

Закрытое окно не может притягивать к себе дым. Значит, или рамы были неплотными, или имелось отверстие.

Аввакум подошел к окну. Справа в стекле, на высоте его груди, зияло идеально круглое отверстие, диаметром около пяти миллиметров. Хотя оно было крохотное, но из-за разницы между внешней температурой и температурой комнаты возникала сильная тяга. Аввакум потрогал его мизинцем. Края отверстия были гладкими, словно их отполировали изящной пилочкой для маникюра. Не приходилось сомневаться, что отверстие образовалось от пули, выпущенной с очень небольшого расстояния, или пули с заостренной головкой.

В это время Аввакум почувствовал у себя за спиной тяжелое дыхание полковника.

— Полюбуйтесь, — усмехнулся он и отступил в сторону.

Полковник считался большим специалистом в области огнестрельного оружия. Он исследовал отверстие, посопел и сказал:

— Это сделала пуля, выпущенная из бесшумного двенадцатикалиберного пистолета. Я знаком с этой системой. Головка у пули заострена, словно шило.

Аввакум знал, что такая пуля стирает пробитое стекло в микроскопическую пыльцу, которую рассеивает веретенообразным движением так, что невозможно обнаружить ее даже с помощью лупы.

Сняв телефонную трубку, Аввакум набрал номер служебного морга и спросил у доктора о форме пули.

— С заостренной головкой, — ответил тот. Он только что извлек ее из области левой лопатки.

— Есть там следы царапин? — спросил Аввакум.

— Да, — ответил доктор, — на конусе.

— Я пришлю за ней нарочного, — сказал ему Аввакум и положил трубку.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — начал полковник, и лицо его приняло вдохновенное выражение. Он указал рукой на спинку стула. — Эта точка соответствует месту, против которого находилось сердце профессора. Если мы проведем воображаемую прямую через отверстие в стекле, где она закончится? Линия закончится по ту сторону дороги, за канавкой. Точно вон у той толстой старой сосны. Я уверен, что убийца стрелял именно оттуда.

— Едва ли, — сказал Аввакум. — За этой сосной стоял ваш сержант.

Выражение вдохновения мигом слетело с лица полковника. Теперь он походил на человека, который разглядывает узор на ковре, словно там изображено что-то очень печальное. — Что же тогда? — спросил полковник. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — тихо сказал Аввакум.

Лейтенант щелкнул каблуками и попросил у полковника разрешения войти. Передав Аввакуму пакет, запечатанный красным сургучом, и сообщив ему, что фотокопия отпечатков пальцев будет готова завтра утром, ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, Аввакум вскрыл пакет и вынул фотокопию листка, вырванного из тетради, и коротенькую записку начальника лаборатории. Записка была адресована полковнику Манову, но тот велел Аввакуму прочитать вслух: «Посылаю Вам фотокопию приложенного здесь листка из тетради. При химической обработке лицевой стороны некоторые буквы остались непроявленными из-за слабого следа на ткани бумаги. Приложение: обработанный лист и фотокопия. С уважением…»

На фотокопии был виден крупный и неровный почерк профессора: «Flo es Vi chae A rorae».

Полковник, прочитавший текст через плечо Аввакума, с досадой всплеснул руками.

— Попробуй-ка разгадай! Да тут и сам Навуходоносор, если воскреснет, ничего не поймет!

— Это текст шифрограммы, — сказал Аввакум. — Что же касается Навуходоносора, то вавилонский царь жил в конце пятого века до нашей эры.

— Утешай себя этими знаниями, — сказал полковник. И почему это ему пришел в голову какой-то Навуходоносор? Он откинулся на спинку кресла и подпер голову рукой. Ему даже курить не хотелось.

Аввакум походил по комнате, потом взял один из цветных карандашей из серебряного стакана и написал что-то на фотокопии.

— Прочтите, — протянул он его Манову.

Сейчас фраза профессора имела следующий вид: «Flores Vitochae Aurorae».

Он восстановил в тексте пропущенные буквы.

— Ну хорошо, — сказал полковник. — А что означают эти слова?

Он спросил это, лишь бы что-то сказать. И с этими буквами, и без них смысл шифрограммы был одинаково неясен. Слова могли означать одно, а их символический смысл мог быть совсем другим. У него запершило в горле. И, кто знает почему, он вдруг вспомнил о жене. Все равно она не оставит его в покое, так как та история с билетами еще не отмщена.

— Что означают эти слова? — повторил он свой вопрос равнодушным голосом.

— Они могут означать, — Аввакум старался казаться бодрым и уверенным, — они могут означать, во-первых: «Цветы Авроре для Витоши» и, во-вторых: «Цветы Авроре от Витоши».

Полковник не сказал ничего.

— Аврора означает рассвет, — продолжал Аввакум. — Заря.

Внезапно Манов хлопнул себя по лбу. Он сделал это очень шумно, словно хотел раздавить ползавшую букашку.

— Эврика! — воскликнул он, и его усталое лицо снова прояснилось. — Ты знаешь, я начинаю догадываться кой о чем?

— Нет, не знаю, — сказал Аввакум.

— А я знаю! — полковник выпрямился, пригладил костяным гребешком седеющие волосы, словно желая этим жестом усмирить восторг. — И вот что я знаю, — продолжал он. — Играют ли здесь какую-нибудь роль разные падежи? На мой взгляд, они не играют никакой роли. Важно другое, существенное. А оно вот в чем: заря, цветы, Витоша. Человек, который должен получить снимки оборонительного сооружения «Момчил-2», будет стоять где-то на подступах к Витоше и держать в руках цветы. Когда? На рассвете. То есть между семью и восемью часами. Что это за подступы? Очень просто — Драгалевцы, Бояна, Княжево! Завтра я пошлю туда людей, и знай: невозможно, чтобы они вернулись оттуда с пустыми руками!

— Хорошо бы! — сказал Аввакум и вздохнул.

Полковник почти бегом спустился по лестнице.

14

Дремота уже начала одолевать Аввакума, он чувствовал, что погружается в холодные зеленоватые Шубины, как вдруг все это внезапно исчезло, вытесненное ужасным вихрем каких-то невыносимых звуков — словно на голову ему посыпался ледяной град.

Это звонил телефон. Никогда еще он не звонил так громко и так настойчиво.

Аввакум встал с кресла, зажег люстру и снял трубку.

И в тот же миг что-то, пробив стекло балконной двери, просвистело мимо уха, и со стены посыпалась штукатурка.

Аввакум инстинктивно присел, подполз на корточках к окну и задернул его тяжелыми плюшевыми шторами.

Потом выпрямился. Стрелок за окном мог выстрелить снова, но вероятность попадания в цель была теперь ничтожной. Он взял нож с длинным лезвием и выковырял пулю. Головка ее была заострена, как шило.

Аввакум усмехнулся — этот кусочек мог продырявить его. Завтра вечером Очаровательная Фея раскланивалась бы со сцены, а у него не было бы возможности рукоплескать ей.

Человек, который улыбался своей ловкости, больше не сидел спокойно. И не курил свою трубку. Он бродил возле дома, заставлял кого-то звонить по телефону и целился ему в голову из бесшумного пистолета.

Аввакум взглянул на часы — близилась полночь.

В камине еще был жар, и он подбросил туда дров. Потом придвинул к огню кресло, набил трубку и закурил.

Почему же все-таки в него стреляли? Ему ведь было известно по этому делу не больше, чем другим. То, что он знал — не вело никуда. Все это знали и полковник, и лейтенант, и даже продрогший сержант (хорошо, что он заставил его выпить рюмку коньяку). Но едва ли кто-нибудь стрелял в них. Если бы такое случилось, ему бы сообщили. Очевидно, в них никто не стрелял. А раз стреляли только в него — значит, предполагают, что он знает что-то очень важное, чего другие не знают.

Пламя в камине заиграло. Он протянул ноги к огню. Даже только ради одного этого удовольствия — слушать, как потрескивают дрова в камине — даже ради этого стоило жить.

Так он просидел около получаса.

И вдруг его охватила какая-то бешеная жажда деятельности. Он вынул пленку из киноаппарата и бросился с нею в чулан, где устроил небольшую лабораторию. А уже минут через двадцать, вставив пленку в проекционный аппарат, нажал кнопки. На стене над камином засияло улыбающееся лицо Очаровательной Феи.

Он прокрутил эту пленку несколько раз, временами замедляя или даже останавливая аппарат. Аввакума почти лихорадило.

Немного погодя он оделся, взял электрический фонарик, вооружился легким ледорубом и вышел из дому.

Дождь шел опять вперемешку со снегом.

Пригнувшись и зорко вглядываясь в темноту, Аввакум отправился к последнему дому на улице Латина.

Раздвинув на следующее утро оконные шторы, он увидел, что идет пушистый настоящий зимний снег.

Лейтенант Петров прибыл точно в восемь. Аввакум налил ему чашечку горячего кофе, а сам подошел к балконной двери, к свету, чтобы изучить сведения, которые прислал ему начальник лаборатории.

Итак, бывший кок прикасался последним к бронзовой ручке двери. Гарри касался последним спинки чудо-кресла, а на пуговице со звездочкой остался след большого пальца профессора.

— Товарищ лейтенант, — сказал Аввакум, — вы, как мне помнится, обещали вернуть найденную пуговицу ее хозяину, не так ли? Я думаю, что такой человек, как вы, должен держать свое слово, даже, если обещано такому мелочному и жадному субъекту. Возьмите эту знаменитую пуговицу и лично отнесите Гарри. Извинитесь перед ним за вчерашнюю неприятность и сообщите ему, что похороны дяди состоятся завтра, в десять часов утра. А это письмо, — он взял со стола запечатанный конверт, — будьте добры передать лично в руки полковнику Манову. — Он помолчал. — До семнадцати ноль-ноль вы свободны и даже можете потанцевать где-нибудь, как и положено молодому человеку. А точно в семнадцать десять мы с вами встретимся у входа в Зоосад. Запомнили?

Лейтенант вышел.

Аввакум постоял у окна, созерцая падающие снежинки. Потом подбросил в огонь дров и принялся за свою рукопись.

В полдень он вышел из дому и отправился обедать в Русский клуб. Потом заглянул в Академию и просидел часа два в библиотеке. Точно в семнадцать десять он встретился у входа в Зоосад с лейтенантом Петровым.

Они поздоровались за руку и некоторое время шли вместе. На город продолжал сыпаться густой, пушистый снег.

— Возьмите пять машин с радиопередатчиками, — тихо проговорил Аввакум, — и поставьте их у входа в Театр оперы и балета через десять минут после начала представления. А сейчас отправляйтесь к кассирше театра и попросите ее дать вам два билета, которые заказаны секретарем Академии. Один билет оставьте себе, а второй дадите мне у входа в театр за две минуты до начала представления. Запомнили?

Лейтенант кивнул головой.

— И третье, — продолжал Аввакум. — Выберите пять человек сотрудников, которые будут сопровождать машины с радиопередатчиками. Снабдите их фотоаппаратами и журналистскими удостоверениями и велите им войти в зал после второго антракта. Это все…

Он махнул ему рукой и медленно пошел к парку.

* * *

Нежный Дезире упал на колени перед Спящей красавицей и смиренно, с благоговением и бесконечной любовью прильнул губами к ее устам.

В этот миг музыка возвестила возвращение весны.

Спящая красавица пробудилась. Очнулось от долгого сна и сонное царство короля Флорестана.

В антракте Аввакум сказал лейтенанту:

— Ваши люди должны наблюдать за первым рядом. Там сидят три человека с букетами. Нужно запомнить, у кого из них какие цветы. После представления пошлите своих сотрудников на машинах следом за ними и при этом велите им поддерживать непрерывную связь с вашей машиной. Вы же будете следовать за мной и ждать распоряжений.

Он послал записку Очаровательной Фее: «Гарри сожалеет, что не может проводить тебя домой, так как у него очень важное и неотложное дело, и поручил это мне. Буду ждать тебя».

И поспешил вернуться в зал.

Спящая красавица и нежный Дезире исполняли солнечный гимн всепобеждающей любви. Крылатые цветы и добрые феи восторженно приветствовали их. Все были очень счастливы. Спящая красавица и Дезире пламенно танцевали свой свадебный танец.

Вы могли убедиться, насколько я, рядовой ветеринарный врач, правдоподобно изложил предшествующие события. Друг — это еще и учитель. Но даже мой друг Захов, естественно, не смог рассказать мне подробности их встречи с Марианной. Настоящие мужчины не обсуждают подобных вещей. Но, я думаю, все происходило следующим образом.

Мимо театра, когда они выходили из подъезда, проезжало такси. Аввакум махнул рукой, и машина остановилась.

По дороге Аввакум сказал, что она танцевала в этот вечер блестяще, что он просто возненавидел Дезире и, увидев, как тот поцеловал ее, почувствовал страстное желание свернуть ему шею.

Эти слова очень рассмешили Очаровательную Фею, потом она положила свою ладонь на его руку и слегка пожала.

Когда они приехали, она попросила Аввакума взять три букета и отнести к ней в комнату, так как у нее самой замерзли руки и она не в состоянии ничего держать. Аввакум с готовностью согласился выполнить эту просьбу. Расплатившись с шофером, он отпустил такси, и Марианна, несмотря на то, что просила проводить ее только до дома, отнюдь не удивилась.

Или, быть может, не обратила на это внимания? Когда она рылась в сумочке в поисках ключа от комнаты, Аввакум воскликнул!

— Что я наделал! Отпустил такси!.. Но знаешь, у меня было такое чувство, словно я приехал домой.

— Это, конечно, очень неприятно, — сказала Фея. — Но у меня есть телефон, и мы это дело как-нибудь уладим. Ты вызовешь такси со стоянки.

— Спасибо, — кивнул ей Аввакум.

В комнате было тепло и уютно, пахло духами. Кровать была застелена покрывалом из золотистого шелка.

— Оставь цветы здесь, — сказала Марианна, открывая дверь в ванную.

Аввакум положил цветы а раковину умывальника и спросил:

— Что ты делаешь с этими цветами?

— Ничего, — ответила она, снимая пальто, и опять повторила: — Ничего. У меня нет особой слабости к цветам. Но приходится сохранять их для Гарри — он потом забирает эти букеты и рисует всякие натюрморты. Как-то я выбросила один и Гарри огорчился.

Она подошла к зеркалу и поправила прическу.

— Ты знаешь номер ближайшей стоянки? — озабоченно спросил Аввакум.

— Подожди, — улыбнулась Марианна. — Сейчас я тебе его скажу. Садись.

Она вошла в ванную и через несколько минут появилась в пестром японском кимоно. Подойдя к Аввакуму, распахнула полы халата, и перед его глазами блеснули ее упругие груди, на каждой из которых была написана помадой часть телефонного номера.

— Вот тебе вызов такси, — звонко рассмеялась она. — Умеешь читать? — И сама обвила его шею руками.

Все это было прелестно и опьяняюще. Но пока он снимал с нее кимоно, а Марианна ерошила ему волосы, Аввакум подумал: «Даже та курносая официантка не была такой дерзкой».

Валяясь на смятом золотистом покрывале, Аввакум, глядевший на нее, чувствовал, что и в душе что-то примялось! Что-то золотистое и красивое. «Очаровательная Фея», — подумал он и горько улыбнулся.

— Знаешь, что? У меня в кармане пальто есть бутылка чудесного вина. Надо нам отметить успех «Спящей красавицы».

— В ванной есть стаканы, — тихо сказала Фея.

* * *

Вот конец этой истории, как я себе его представляю.

Она залпом осушила стакан и через пять минут уже спала глубоким сном — капли, которые Аввакум влил ей в вино, действовали надежно и быстро. Тогда он вошел в ванную, порылся в цветах и в букете красных гвоздик нашел то, что искал. Кинолента была искусно намотана на зеленые стебли. Он привел цветы в прежний вид, вернулся в комнату и надел пальто.

Девушка крепко спала.

Сев в машину, в которой его дожидался лейтенант, он спросил:

— Кто из троих бросил букет гвоздик?

— Представьте себе, — ответил лейтенант, — тот самый шофер, который сшиб нашего старшего шифровальщика.

— Немедленно арестовать, — приказал он. — Сообщите также полковнику Манову, что он может закончить свой любезный разговор с Гарри и отпустить его. Окружите тайком этот дом. Гарри придет сюда, но надолго не задержится. Когда он выйдет из парадного, задержите его и тут же наденьте наручники. — Он улыбнулся в темноте и сказал: «Конец».

Потом вышел из машины и медленно побрел по направлению к улице Латина.

Тихо, словно во сне, падал густой и пушистый свет, устилая ночные улицы.

15

Мне нужны были некоторые подробности для этого рассказа, и я спросил Аввакума:

— Как ты узнал, что убийца — Гарри? И как ты разгадал настоящий смысл шифрограммы? Какую роль играла в этой истории Очаровательная Фея?

— Думая той ночью, когда в меня стреляли, о чем же это мне известно больше, чем полковнику и лейтенанту, я пришел к выводу, что это «большее» есть ничто иное как сведения о Гарри и его невесте. Тогда я вспомнил про пуговицу, которую Гарри потерял в комнате профессора. Он сказал, что потерял ее «вчера», и я задал себе вопрос: почему он упомянул это слово «вчера»? Пленка была у меня в аппарате, и я мог немедленно проверить, действительно ли дело обстоит так, как он говорит. Я просмотрел фильм. На кадрах, снятых утром в день убийства, на пиджаке Гарри были все пуговицы. Только позже одной из них уже не было. Я взял ледоруб и отправился на то место, откуда была «послана» пуля; к сосне, растущей напротив дома профессора. Раскопал землю и нашел в ней приблизительно на глубине десяти сантиметров блестящую пулю с заостренной головкой. Затем я вошел в дом профессора и осмотрел стены около кабинета. Напротив двери и рядом с западным окном коридора я заметил штепсельную розетку. Около нее стояли шезлонг и маленький столик. Это был уголок, где профессор любил отдыхать летом. Но шезлонг стоял как-то не на месте между столиком и дверью комнаты. Очевидно, его переставили, чтобы взять «что-то». Вероятно, ты догадываешься, о чем идет речь. Гарри входит в комнату, стреляет дяде в грудь, потом поворачивается и стреляет в окно, целясь приблизительно в сосну на другой стороне улицы. Затем вырывает лист из тетради с уже расшифрованной радиограммой, но в этот момент агонизирующий профессор хватается за него. Гарри в ужасе отшатывается, но пуговица, зацепившись за ручку арифмометра, отрывается и падает на пол. Может быть, Гарри не заметил этого в тот момент или, если и заметил, то был слишком взволнован, чтобы думать о какой-то пуговице и искать ее у ног своей жертвы. Все же он не закоренелый убийца.

Итак, пуговица падает под стул, но уже с отпечатком пальца профессора. Гарри подбегает к шезлонгу, где он заранее спрятал маленький карманный магнитофон, на ленте которого, также заранее, записал типичную для профессора реплику. Включив магнитофон, он сбегает вниз по лестнице, а когда мы втроем возвращаемся обратно, остановленные бывшим коком, Гарри, выбрав удобный момент, убирает аппарат… Но хватит о Гарри. Он был завербован иностранной разведкой в Вене, куда его посылали однажды в связи с какой-то выставкой. Там он проиграл в карты огромную сумму. «Доброжелатели» предложили ему деньги за «мелкие» услуги, и он согласился. Но раз попав в капкан, он был вынужден плясать под их дудку до конца. Его шпионская деятельность отнюдь не вызвана какими-то идейными побуждениями. Так ом стал агентом «Гермеса». Летом Гарри получил приказание от «Гермеса» ликвидировать профессора, но все медлил — то ли из-за мягкотелости, то ли не представлялось удобного случая.

Тебя интересует повар? Он не имеет ничего общего с этой историей. Но зато торговал валютой, используя свои старые связи.

Шофер — это главный корреспондент «Гермеса». В сущности, он вовсе не шофер, а дорожный инспектор в Смолянском районе. Хорошо замаскировавшийся давнишний политический враг нашей власти. Это он в туманную ночь 27 ноября делал снимки «Момчил-2».

Ты думаешь, наверное, что Марианна — звено, связующее Гаррис шофером? Что и она агент «Гермеса»? Ничего подобного. Девушка сама того не подозревая, играла просто-напросто роль «почтового ящика». Гарри и «шофер» не знакомы друг с другом, но зато каждый из них знает Очаровательную Фею: Гарри — как свою невесту, а шофер — как балерину Театра оперы и балета. «Гермес» приказывает «шоферу» подносить балерине букеты цветов после спектаклей, маскируя в них тайные пленки и микрофильмы. Одновременно «Гермес» приказывает Гарри тут же отбирать у Феи подаренные букеты якобы для своих «натюрмортов».

И наконец — радиограмма. После того, как я установил, что Гарри — убийца профессора, мне было совсем нетрудно вспомнить, что он живет на улице Витоша. Аврора — это имя Спящей красавицы, которую танцует Марианна. Своей радиограммой «Гермес» приказывает «шоферу» передать снимки «Момчил-2» Авроре, то есть Очаровательной Фее, в букете гвоздик.

Но когда? Ясно, что на премьере «Спящей красавицы», после получения радиограммы «Гермеса». Что же здесь трудного?

И я тоже думаю, что ничего трудного здесь нет.

Куда труднее, например, отгадывать чувства Балабаницы или поставить мат такому нахалу, как тот зубодер, о котором я упоминал в начале этого рассказа.

Ну ничего, я еще ему как-нибудь покажу мои ветеринарные клещи!

И непременно пойду охотиться на волков. А когда принесу голубоглазой учительнице десяток волчьих шкур, она, разумеется, и думать забудет о своем трусливом и жалком зубном враче.

Не так ли?

Павел Вежинов

ОГОВОР

Богомил Райнов

ИНСПЕКТОР И НОЧЬ

Андрей Гуляшки

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Петр Бобев

ОПАЛЫ ДАЛ НЕФЕРТИТИ

КИЕВ 1990

ББК 84.4 Бл. я43

Б 79

Перевод с болгарского

Б79 Болгарский детектив: [Сборник]: Пер. с болг./ Пер. В. И. Хмельницкий. — К.: Изд-во УСХА, 1990. — 408 с.

ISBN 5-7987-0113-1.

Сборник «Болгарский детектив» представляет известные советскому читателю повести признанных писателей НРБ, работающих в жанре приключенческой и детективной литературы — «Оговор» П. Вежинова, «Инспектор и ночь» Б. Райнова, «Спящая красавица» А. Гуляшки, — в которых рассказывается о нелегких буднях болгарских контрразведчиков и работников милиции.

Читатели также познакомятся с творчеством П. Бобева — остросюжетной повестью «Опалы для Нефертити». В центре внимания произведения — полная опасностей жизнь людей, подпавших под власть призрака легкой наживы и «красивой» жизни.

Б 4703010100-021 Без объявл.

227(02)-89

ББК 84.4 Бл. я43

ISBN 5-7987-0113-1

© СП «Дениза», 1989

Павел Вежинов

ОГОВОР

•

Богомир Райнов

ИНСПЕКТОР И НОЧЬ

•

Андрей Гуляшки

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

•

Петр Бобев

ОПАЛЫ ДЛЯ НЕФЕРТИТИ

Повести

Редактор Г. С. Васильева

Художественное оформление Г. М. Балюна

Художественный редактор А. И. Пономаренко

Технический редактор М. А. Притыкина

Корректоры О. И. Белик, Л. В. Калюжная

ИБ 103

Сдано в набор 21.09.89. Подписано в печать 23.09.89. Формат 84×108^1/32. Бум. типограф. Гарнитура журнальная рубленная. Печать высокая. Усл. печ. л. 21,42. Усл. кр. — отт. 21, 74. Уч. изд. л. 23,17. Доп. тираж 50 000 зкз. Зак. № 0-149. Цена 5 р.

Издание осуществлено на заказных условиях Издательством УСХА. Набор и матрицы изготовлены на Головном предприятии РПО «Полиграфкнига». 252057, Киев, ул. Довженко, 3. Отпечатано на Киевской книжной фабрике. 252054 Киев, ул. Воровского, 24.

Content

Андрей Гуляшки
Спящая красавица

1

2

3

4

3

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15