Чернобровкин Александр Васильевич

Граф Сантаренский

Александр Чернобровкин

Граф Сантаренский

1

Появление на палубе членов экипажа и пассажиров с бледно-зелеными лицами — первый признак окончания шторма. До этого они отлеживались в трюме, не имея ни сил, ни желания подняться наверх. Я не страдаю морской болезнью, поэтому не могу поделиться впечатлениями. Мне только непонятно, зачем природа награждает таких людей тягой к морю? Чтобы сполна заплатили за добытую на море или благодаря морю славу? Но это касается только знаменитых флотоводцев, как адмирал Нельсон, или писателей-маринистов, как Александр Грин. А за что страдают остальные, которым нет числа? В двадцатом и двадцать первом веках мне попадались люди, страдающие морской болезнью на всех должностях, включая капитанскую. Последний случай самый тяжелый. Такой капитан норовил изменить курс, чтобы уменьшить качку, даже если это было опасно для судна и экипажа.

После недельной трепки Атлантический океан смилостивился над нами. Все когда-нибудь заканчивается, даже смертельные опасности, и не всегда печально. Мы направились в сторону пролива Ла-Манш, вычерпав морскую воду, которой набралось всего полтвиндека. Значит, хорошо проконопатили и просмолили шхуну перед рейсом. Я опасался, что лошади не выдержат такую качку. Они чувствовали себя неплохо. Может, во время шторма и высказывали какие-нибудь претензии по поводу качки, но из-за ударов волн не было слышно. Поэтому я не стал заходить в Брест на ремонт и выгул лошадей, сразу отправился в Нормандию.

До устья Сены добрались быстро. По пути видели судно типа большого драккара. Заметив нас, оно продолжало двигаться прежним курсом. Значит, уверены, что отобьют нападение, но не уверены, что захватят нас. Иначе бы изменили курс. Моя команда и пассажиры, которые уже оклемались после шторма, поглядывали на меня, надеясь еще на один приз. А я подумал, что если бы не задержались из-за пирата, то проскочили бы Бискайский залив без проблем. Шторм прихватил бы нас в Ла-Манше, где от него можно было легко спрятаться, поджавшись под английский берег. Поэтому тоже не изменил курс шхуны.

По реке поднялись к моим владениям, где брабантцы были отвезены на правый берег, а я, Симон, четверо лучников и все шесть лошадей — на левый. Там лошадям дали пару часов попастись и прийти в себя после долгого стояния на одном месте в темном трюме. Затем оседлали их и поехали в замок.

Рыцарь Фулберт встретил нас с радостью. Точнее, обрадовался он своему внуку Симону, а нам — за компанию.

— Мы славно повоевали в Португалии! Король Афонсу щедро наградил нас всех. У меня теперь есть свои земли, больше половины «кольчужного» лёна, — похвастался оруженосец, уплетая за обе щеки мясо бычка, забитого и зажаренного по случаю нашего приезда. — Если хотите, можете с бабушкой перебраться ко мне.

— Неужели?! — не поверил Фулберт и посмотрел на меня.

Я подтвердил кивком головы, уточнив:

— Только не забудьте прихватить с собой несколько семей арендаторов, а то придется самим пахать землю.

— У меня на двух хуторах есть арендаторы! — обиженно произнес Симон.

— Надо же, как тебе повезло! — мягко улыбаясь, сказал дед внуку. — Я столько лет воевал, но не получил ни клочка земли. Хорошо, граф назначил меня кастеляном, а то так бы и умер в нищете.

— Мой сеньор теперь тоже граф, — продолжил хвастаться Симон, причем таким тоном, будто сам получил титул.

Я опять подтвердил его слова кивком головы.

— Жаль, старый уже, а то бы отправился вместе с вами воевать в Португалию, — сказал Фулберт.

Я забрал у него оброк, собранный с моих владений, а на следующий день проехался по ним, убедившись, что все в порядке. Вечером, когда все легли спать, мы со стариком остались сидеть возле камина, в котором тлели угли. Пили местное вино, не самое лучшее.

— Старый я уже, — пожаловался Фулберт.

— Ну и что?! Тебя никто не заставляет бегать наперегонки или сражаться, — произнес я. — Замок и мои владения содержишь в порядке, а большего мне и не надо.

— Да вот подумал, может, отправиться на покой, помочь внуку обустроиться? — сказал он.

— Пусть сам учится, — возразил я. — Пока у него неплохо получается.

— Пора ему рыцарем стать, — напомнил мне старик.

— За этим дело не станет, — пообещал я. — Воевать он научился, не трус, так что после первого хорошего боя станет рыцарем. В Португалии смелому воину надолго хватит работы, а король Афонсу награждает щедро. Надеюсь, до старости у Симона будет несколько ленов.

— Если не погибнет молодым, как его отец, — сказал Фулберт. — Мы тут ему невесту подыскали — дочку соседского рыцаря. У него свой манор, а оба сына слабенькие, долго не проживут.

Я не стал говорить, что Симону подыскали невесту и в Англии и что слабенькие иногда живут намного дольше сильненьких. Не стоит мешать людям оказывать ближним помощь, о которой не просят. Почему-то в таких случаях обижаются и помогающие, и пострадавшие от этой помощи.

— Следующей весной оставлю его здесь до осени, — пообещал я.

Утром вернулись на шхуну, погрузили отдохнувших и наевшихся зеленой травы лошадей и отправились в Англию. Пролив Ла-Манш и Ирландское море были спокойны. В проливе Святого Георга дул преобладающий в этих местах западный ветер, который принес морось — дождь не дождь, но что-то сырое.

Из-за этого не было желание торчать на палубе. Я ушел в каюту, где одетый лег на кровать. Шторм в Бискайском заливе заставил меня задуматься о сроке пребывания в этой эпохе. В предыдущие два раза я оказывался за бортом, когда мой возраст переваливал за пятьдесят три. Не знаю, сколько мне сейчас лет в этой эпохе, но чувствую себя на сорок с хвостиком. Знать бы еще, каков этот хвостик?!

От грустных мыслей меня оторвал крик впередсмотрящего:

— Вижу судно!

Это был небольшой ирландский драккар, который шел в сторону Бристольского залива. Поняв, что не смогут убежать от нас, ирландцы спустили парус и убрали весла. Гребцы спокойно сидели на своих скамьях, а шкипер — высокий краснолицый мужчина в чем-то длинном из кожи, напоминающем по покрою халат, перетянутом на талии обычной веревкой, — стоял на корме с насупленным видом. А может, так казалось из-за его густых, кустистых бровей. Вез драккар в наполовину закрытом палубой трюме бычков и свиней. Мы ошвартовали его к своему борту, кинули на палубу драккара две грузовые сетки и приготовили обе грузовые стрелы. Ирландцам ничего не надо было объяснять. Мне показалось, что кое-кто из матросов имел уже с нами дело.

— Идет еще гражданская война? — спросил я краснолицего шкипера, когда перегружали бычков и свиней на шхуну.

— Идет. Почему ей не идти?! — произнес он в ответ, провожая взглядом грузовую сетку, в которой, переносясь из трюма драккара в трюм шхуны, испуганно дергался и мычал рыжий бык-двухлетка. — Генрих, сын императрицы Матильды, приплыл из Нормандии с отрядом рыцарей. Так что не скоро успокоятся.

— Молод он еще, — не согласился я с ним. — Много не навоюет.

— Он, конечно, молод, — согласился ирландец, — зато графы Глостерский и Честерский люди опытные, помогут ему.

— Граф Честерский перешел на строну короля, — возразил я.

— Как перешел, так и вернулся, — сообщил шкипер. — Он теперь злейший враг короля Стефана.

Вот что значит отсутствие телевизора с программы новостей! Стоит уехать подальше — и в информационном плане будто на другой планете оказываешься.

— И за что граф Честерский так возненавидел короля? — поинтересовался я.

— Да рассказывают, зазвал король Стефан в начале зимы графа Честерского в Нортгемптон в гости, а сам обвинил его в государственной измене и посадил в темницу. Ни за что ни про что! — рассказал шкипер и возмущенно произнес: — Какая могла быть измена, если он служил королю?!

Поскольку ирландец продавал скот союзникам императрицы Мод, наверное, считал и себя ее сторонником.

— И что было дальше? — вернул я его к изложению событий. Эмоциональные акценты сам расставлю.

— Держал в цепях до тех пор, пока граф Ранульф не отдал город Линкольн и еще какие-то владения, якобы захваченные за время войны, — сообщил шкипер. — А как только отпустили графа, тот сразу начал войну с королем.

— Ты сообщил мне хорошую новость, — сказал я шкиперу и приказал своим матросам: — Заканчиваем погрузку, закрываем трюм!

— А как же остальной скот?! — спросил удивленный шкипер, будто я заплатил за весь товар, а забрал только часть.

— Можешь продать в Бристоле или выбросить за борт, — разрешил я.

Шкипер не оценил мой юмор. Он смотрел насуплено из-под кустистых бровей до тех пор, пока шхуна не развернулась кормой к его судну и не понеслась по проливу Святого Георга в сторону полуострова Уиррэл. А может быть, и дольше.

2

Беркенхед становится всё больше и больше. Как и остальные поселения на полуострове. Восемь лет сытой и спокойной жизни привели к бурному росту населения. Плюс переселенцы из охваченных войной графств. Всем им надо что-то есть. Кто-то, кто посмелее, уходит со мной в походы, а остальные, испросив разрешение у моего наместника Тибо Кривого, вырубают леса, пашут землю, сажают и собирают урожай, выращивают скот и птицу, ловят рыбу. Тибо по моему приказу дает разрешение всем. Чем больше подданных, тем больше налогов поступает мне и графу Честерскому. Ранульф де Жернон должен был бы отдавать часть налогов короне, если бы признавал Стефана королем. Мне кажется, именно поэтому он и перешел на сторону императрицы Матильды. Сейчас Ранульф де Жернон полновластный хозяин Честерской марки и большей части Северной Англии. Осталось последовать примеру Генриха, шотландского принца, — начать чеканить собственную монету. На аверсе свой портрет и имя, а на реверсе, как здесь принято, крест и что-нибудь о боге, желательно оригинальное, но простое, понятное всем. Монастырь бенедиктинцев практически достроен. Заканчивают вспомогательные сооружения. Аббат монастыря Гамон де Маскай заверил меня, что школа начнет работать с осени.

— Меня радует, что сеньор так заботится о просвещении своих подданных, — произнес он на латыни.

— Древние греки, хотя обычно это изречение приписывают иудеям, утверждали, что город, в котором дети не ходят в школу, обречен на гибель, — поделился я с ним на латыни знанием истории.

Моя эрудиция, как обычно, вогнала аббата в тоску. Я заметил, что Гамон де Маскай беседует со мной только наедине. Наверное, чтобы монахи не узнали, что в сравнении со мной он — недоучка, если не хуже.

— Мы переписали несколько рукописей из тех, что ты просил, — сообщил аббат Гамон.

— Пусть завтра принесут их в замок, и я заплачу, — сказал я.

— Отдадим прямо сейчас, а деньги пришлешь с кем-нибудь из своих людей, — пошел навстречу аббат Гамон де Маскай.

— Можно и так, — согласился я. — Заодно пришлю пару ковров, захваченных у мавров, — пообещал ему и не удержался от подколки: — Они лучше тех, что делают здесь, хотя при их изготовлении молились неправильному богу.

— Наслышан об этих коврах. А хорошие они потому, что истинный бог знал, кому достанутся! — лукаво улыбнувшись, сказал аббат. В плане ведения диспутов на религиозные темы он меня переплевывал. — Буду рад такому подарку!

В замке стало еще больше детворы. Они носились по лугу под предводительством Ричарда, самого старшего из всей оравы. Сыновья, как положено, признали отцов не сразу. И поделом: не шляйтесь неведомо где по семь месяцев! Зато жены узнали. Визга, криков, слез было через край. Только жены Нудда и Риса были печальны, но не долго. Узнав, что они теперь хозяйки земель в далекой Португалии, сразу начали готовиться к переезду в эту страну, хотя я предупредил, что поплывем не раньше сентября. Только Джона не встретила жена. Она умерла два месяца назад во время родов. Ребенок тоже умер. Джон не сильно огорчился. Как понимаю, она была его юношеским увлечением. В отличие от жены Умфры, она так и осталась простой валлийской девушкой. Мне казалось, что Джон тяготился ею, хотя никогда не жаловался.

Умер кузнец Йоро. В последнее время мы редко с ним виделись. В деревне теперь заправлял младший брат Джона и Джека. Последний перебрался в Беркенхед и выбился там на первые роли. У него теперь, кроме шлюпа, три рыбацких баркаса. Все беркенхедцы уверены, что он мой ставленник. Чем Джек и пользуется вовсю. Время от времени он приглашает в гости брата-рыцаря, чтобы показать горожанам, с кем они имеют дело. Я не вмешиваюсь. Парень он оборотистый, налоги платит исправно, так что пусть богатеет. Все-таки в здании моего успеха есть и его маленький кирпичик.

Фион выдала в постели всё, что накопила за месяцы разлуки. В продолжительных рейсах есть свой плюс. К моменту возвращения домой жена становится немного чужой, а потому интересной. Как будто начинаешь роман с новой женщиной. Само собой, и у нее как бы новый муж. Тем более, что провожала барона, а встретила графа. Фион спокойно отнеслась к этом известию. Только ночью, в постели, рассказала, почему.

— Когда я была маленькой, отец взял меня в Бангор на ярмарку. Там ко мне подошел друид и заявил, что я стану женой эрла. После этого все стали дразнить меня эрлессой, особенно отец. «Сеньора эрлесса, подои козу!» — передразнила она низким голосом. — После того, как отец погиб, все перестали дразнить меня. Вскоре и я забыла предсказание друида. Только когда увидела тебя на берегу, вспомнила и решила, что ты — мой эрл.

— А что подумала, когда узнала, что я не эрл? — шутливо спросил я.

— Потом это уже стало неважно, — искренне ответила она.

За несколько дней до нашего возвращения в замке побывал гонец от графа Честерского, который передал, что меня будут ждать в середине мая в Бристоле со всем войском, которое смогу набрать. Жаль! Я собирался провести два месяца в Уэльсе, получая деньги за хорошие отношения с валлийцами. Видимо, Ранульф де Жернон договорился с ними о перемирии.

Оставшееся до похода время я потратил на решение хозяйственных вопросов. Пока меня нет, они как-то сами собой решаются, но стоит возвратиться, как приходится заниматься ими самому. Первым делом я выделил по манору Умфре и Джону. Дал им по валлийской деревне на берегу устья реки Ди. Сеньор-валлиец быстрее найдет общий язык с валлийскими крестьянами. Разницу между этими владениями и полученными от них португальскими возместил деньгами, которых хватит на постройку добротного укрепленного манора и еще немного останется. Чем Умфра и Джон и занялись. Собирался дать третью валлийскую деревню Ллейшону, но тот убедил мать, что ему будет лучше в Португалии рядом со старшими братьями. Я уже решил, что придется возвращать его земли, когда Шусан сообщила, что не отпустит свою дочь с Жаном в Португалию.

— Хочу воспитывать внуков, — сказала она в оправдание своей настойчивости.

— Зачем тогда Ллейшона отпускаешь?! — удивился я.

— Кого родит невестка — неизвестно, а дочь родит моего внука, — привела Шусан неопровержимый довод.

Трудно было с ней не согласиться. Порадовало, что женщины думают о себе даже хуже, чем мужчины о них.

— Джон тоже здесь останется? — поинтересовалась Шусан.

— Скорее всего, — ответил я. — А что?

— Его можно было бы женить на моей младшей, — подсказала она. — Симон слишком молод для нее.

Семь месяцев назад Шусан утверждала прямо противоположное. Но тогда была жива жена Джона.

— Симону его дед подыскал невесту в Нормандии, — сообщил я.

— Я же говорю, слишком молод! — радостно повторила Шусан.

— Хорошо, я поговорю с Джоном, — пообещал ей.

Я никак не привыкну, что здесь выбор пары не доверяют любви, чувствам и прочей ерунде. Местные же никак не привыкнут, что я могу думать иначе, чем они. Джон тоже удивился, когда я спросил, не хочет ли он жениться на моей племяннице?

— Если не хочешь, можешь выбрать другую, я не обижусь, — заверил я, неправильно поняв его удивление.

— Это для меня очень большая честь! — захлебываясь от счастья, произнес Джон.

Тут и до меня дошло, что для простого валлийского парня, волею случая ставшего рыцарем, породниться с графом, пусть даже через племянницу, — подарок судьбы.

— Тогда женись, когда траур закончится, — разрешил я.

— Какой траур? — не понял он.

— У некоторых народов нельзя какое-то время после смерти жены или мужа снова жениться, — рассказал я, — но если у вас такого обычая нет, то и не надо ждать.

В итоге Жан поменялся с Ллейшоном землями в Португалии на земли в Англии плюс доплата. Жану я дал манор на правом берегу Мерси, англосакскую деревню. Валлийцы слишком много сделали для меня, чтобы награждать их таким наказанием, как рыцарь, воспитанный в норманнской традиции.

Через несколько дней я и сам отправился на правый берег Мерси, чтобы собрать оброк и предупредить тамошних рыцарей о времени их службы на меня. По пути завез в аббатство деньги за рукописи, а также ковры и рулон тонкой ткани на сутаны аббату Гамону де Маскаю. Бенедиктинцы, в отличие от некоторых других монашеских орденов, истязали свой мозг, а не тело.

Ливерпуль постепенно разрастается. Между ним и Беркенхедом постоянно снуют лодки, которые перевозят сырье из Ланкашира в Чешир, а обратно — ремесленные изделия. В Ливерпуле поселилось много рыбаков, которые снабжают рыбой разрастающийся Беркенхед. Наверное, никто из ливерпульцев двадцать первого века не поверил бы, что когда-то их город был ничтожен в сравнении с Беркенхедом, который со временем превратится практически в пригород Ливерпуля. От него проложили дороги до моих деревень. Это, конечно, не хай-веи, даже на римские дороги не тянут, но уже и не простые проселочные. По крайней мере, засыпаны глубокие ямы и сооружены деревянные мосты через овраги и широкие ручьи или узкие речки. Здесь тоже идет вырубка лесов и расширение сельхозугодий. Как сказали бы в двадцать первом веке, в эти территории пришли инвестиции и людские ресурсы, позаимствованные в тех графствах Англии, где идут военные действия. Когда-нибудь война придет сюда, и деньги и люди отправятся в обратном направлении, если не дальше, на противоположную сторону Атлантического океана.

3

В Бристоль со мной отправились десять рыцарей, сотня конных сержантов и две сотни лучников, включая достигших пятнадцатилетия в этом году. В каждой моей валлийской деревне есть старший сержант, который занимается тренировкой подрастающего поколения. Он является и военным командиром деревни. Административными и экономическими вопросами деревни занимается староста, обычно немолодой и опытный человек. На этот раз я ехал на арабском иноходце. Еще одного и трех боевых лошадей вели мои слуги. И у каждого моего рыцаря было по иноходцу, конечно, не арабскому, и по две боевые лошади. Провизию, копья, запасные стрелы и другое снабжение везли на десяти кибитках.

В замке из рыцарей остался только Жак. Он теперь руководит военной подготовкой моего старшего сына. Я составил расписание занятий с таким расчетом, чтобы физические тренировки чередовались с уроками, которые дает Этьен. Учитель занимается со всеми детьми, живущими в замке и имеющими не менее шести лет от роду, но моим преподает больше предметов.

В Бристольском замке мне отвели отдельный закуток с широкой кроватью. Теперь мне не надо искать, где бы завалиться после пира. А попировали славно. Я привез три бочки португальского вина, которые употребили в честь нового графа Сантаренского. Затем собрались в «кабинете» Роберта, графа Глостерского. Как всегда в камине горели дрова и граф Роберт кутался в теплый плащ. За столом опять сидели три графа, только в другом составе. Вильгельм де Румар больше не был графом Линкольнским. Ему пришлось уступить титул зятю Гилберту де Ганду. За это ему пообещали неприкосновенность владений в Линкольншире. Следовательно, и мне не стоило беспокоиться за свои лены в Линкольншире, поскольку имел их от Вильгельма де Румара, лорда Болингброка. Но, как и прежде, эти трое были моими сеньорами. Мы договорились, что я вместе со своим отрядом отслужу на всех троих всего два месяца.

Совещание открыл Роберт Глостерский:

— Думаю, Стефан (граф никогда не называл Стефана королем, что ему, хоть и внебрачному, но все-таки сыну короля, позволялось) в очередной раз попробует захватить Уоллингфорд. Мод, которая сидит там, ему как заноза в заднице. Сейчас там еще и ее сын Генрих. Если мы расположится неподалеку, он не решится на осаду. У него сейчас мало рыцарей. Впрочем, как и у нас. Многие отправились в Крестовый поход. А некоторые, — он посмотрел на меня с доброй усмешкой, — уже благополучно вернулись.

— Большой у Генриха отряд? — поинтересовался я.

— Всего сотня рыцарей, — ответил граф Глостерский. — Подозреваю, что Жоффруа прислал сына на смотрины, чтобы местные бароны оценили его, как кандидата в короли Англии. Отвоевывать престол для своей жены Мод герцог Нормандии не собирается.

— У меня сложилось такое же мнение во время последней встречи с ним, — согласился я.

— Жаль! — произнес Ранульф де Жернон, граф Честерский. — Если бы Жоффруа высадился в Англии, самое более через месяц престол был бы его.

— Не думаю, — возразил граф Роберт. — Слишком он анжуец. Многим здесь это очень не нравится. Особенно после того, как герцог конфисковал их земли в Нормандии.

— Земли недолго вернуть, — сказал граф Ранульф.

Ему герцог Нормандии вернул все конфискованные земли сразу после того, как граф Честерский вернулся на сторону императрицы Мод.

— Будем исходить из того, что имеем, — продолжил Роберт Глостерский. — Что мы еще можем сделать?

— Напасть на южные графства и разорить их, — предложил Вильгельм де Румар.

— Если пойдем туда всем войском, королю Стефану придется остановить нас, — высказал свое мнение Ранульф де Жернон.

— Генеральное сражение не нужно ни нам, ни ему, — сказал граф Глостерский. — Так что будем высылать в рейды по вражеским землям небольшие отряды.

Черед день наше войско тронулось в путь к замку Уоллингфорд. Оно было жалкой тенью той армии, которую я увидел здесь восемь лет назад. Не знаю, на что надеялись императрица Мод и ее единокровный брат Роберт Глостерский. Скорее всего, просто не знали, как достойно выйти из проигрышной ситуации. По пути нам не попалось ни одной уцелевшей деревни. Все были разорены и сожжены. Поля начали зарастать подлеском. После войны крестьянам опять придется расчищать лес и поднимать целину.

Мы расположились южнее замка Уоллингфорд, чтобы удобнее было совершать набеги на южные территории, где находились владения сторонников короля Стефана. Там еще остались деревни, которые не грабили. По моему требованию сделали полноценный лагерь со рвом, валом и частоколом. Думаю, король Стефан сделал выводы из урока, преподнесенного мной. Может, захочет нанести такой же ответный удар.

Первым отправился в рейд отряд Вильгельма де Румара. Вернулись со стадом скота и нагруженными арбами. Барахла на арбах было много, но стоило оно сущие гроши. Что ценное можно отнять у крестьян?! Захватить бы город какой-нибудь…

— Пока захватим, пока ограбим, подоспеет Стефан, — отклонил мое предложение Роберт Глостерский.

Я сам не пошел в набег, отправил Умфру с сотней сержантов. Они тоже пригнали скот и привезли всякую рухлядь. Треть причиталась мне, и я отправил ее в мои владения под Бристолем; вторая треть — графу Роберту; а последнюю продали ему, чтобы было, чем кормить войско, и разделили между участниками набега.

Потом опять отправился отряд лорда Болингброка. Вернулся хорошенько потрепанным и без трофеев.

— Нарвались на большой отряд голытьбы! — пожаловался Вильгельм де Румар. — Копейщики и арбалетчики. Наверное, лондонцы.

При слове «арбалетчики» я вспомнил предупреждение рыцаря Марка.

— Много было арбалетчиков? — спросил я.

— Не больше сотни, — ответил лорд Вильгельм.

В тот же день я выслал несколько групп конных разведчиков. Они должны были выяснить, где стоят лондонцы, а где — арбалетчики, конные сержанты и рыцари. Я не сомневался, что они расположатся порознь.

В наш лагерь прибыл маркиз Генрих со своим отрядом. На нем был короткий пурпурный плащ с горностаевой опушкой, красно-золотое сюрко поверх кольчуги двойного плетения, покрытой темно-красным лаком, и сапоги с закругленными носками, загнутыми вверх лишь самую малость. В такие же короткие плащи, только других расцветок, и сапоги были облачены рыцари его свиты. Наверное, это последний писк французской моды. Англичане поглядывали на анжуйцев, как здравомыслящие крестьяне на придурковатых и расфуфыренных горожан. Что не мешало им льстить маркизу. Все-таки наследник герцога Нормандии.

Первым делом маркиз предложил мне сразиться с ним на учебных мечах.

— За последние годы я много чему научился, — сообщил он. — Я даже Филиппа победил.

Наверное, поэтому рыцаря Филиппа и не было теперь в его свите.

— Не сомневаюсь, — согласился я, — но нет предела мастерству. Как только решишь, что ты лучший, как находится кто-то, кто побеждает тебя.

— Вот я и хочу проверить свое мастерство, — сказал маркиз Генрих.

— Хорошо, — согласился я, но решил немного осадить неблагодарного щенка и выдвинул условия: — Только мне будет скучно побеждать одного. Пусть вас будет трое, а я буду сражаться двумя мечами.

— Даже с двумя мечами ты ни за что не справишься с нами! — заносчиво произнес маркиз.

— Слепой сказал: «Посмотрим», — отшутился я.

Шутку из будущего не поняли.

Нам принесли деревянные мечи. Несколько таких мечей всегда возят в обозе, чтобы в свободное время тренировать оруженосцев или разминаться. Они сделаны из дуба, но шире и толще настоящих, поэтому примерно такого же веса. Я надел легкий шлем. В нем лучше обзор, хоть и хуже защита. Размялся с двумя мечами. Движения делал обычные, для разогрева мышц, но все следили за мной так, будто именно в этой разминке и кроется секрет моих успехов.

Составить компанию маркизу решили два молодых рыцаря из его свиты. Обоим было лет семнадцать, не больше. Как и большинство молодых забияк, они уверены в своей непобедимости и бессмертности. От первого их отучат за пару раз, а от второго — с одной попытки. Все трое сняли короткие плащи и повесили их бережно, словно это самый дорогой предмет их гардероба. Вполне возможно, что так оно и есть. Разминаться не стали. Они сперва встали в линию. Я занимал центр прямоугольной площадки, образованной зрителями. Одну ее длинную сторону составляли анжуйские рыцари, вторую — английские во главе с графами Глостерским и Честерским, а короткие образовали сержанты, копейщики и лучники. Жизнь в лагере скучная, однообразная. Хлеба хватало, а вот со зрелищами была напряженка. Компаньоны маркиза поняли, что могут зайти мне с боков и даже со спины, и сделали это. Они не понимали, что облегчают мне задачу. Нападение с трех сторон опаснее, если оно синхронно, что бывает редко. Если бы стояли в линию и действовали слаженно, имели бы больше шансов победить меня.

Я подождал, когда они зайдут с боков, и спросил:

— Начнем?

— Начнем! — задорно бросил маркиз Генрих, приготовившись защищаться.

Он был уверен, что нападу на него, но я атаковал того, что был справа от меня. Пока маркиз и первый из его рыцарей преодолевали разделяющее нас расстояние, я мечом, который держал в левой руке, отбил удар второго рыцаря и мечом, который держал в правой, звонко врезал ему по шлему, чтобы не было сомнений, что рыцарь выбыл из состязания. Затем отскочил вбок, повернувшись лицом к оставшимся двум. Они напали одновременно. Только теперь их было всего двое и на каждого имелось по мечу. Маркиз Генрих дрался чуть лучше, поэтому я отбивался от него правой рукой. Поскольку клинок не жалел, принимал удары на лезвие. Сначала погонял их немного по площадке, работая двумя мечами. Наверное, и здесь есть мастера, умеющие биться двумя мечами, но, судя по восхищенным крикам зрителей, встречаются очень редко. Воспользовавшись первой же ошибкой рыцаря, ударил его по руке чуть ниже локтя. Удар пришелся по кольчуге, но был очень болезненным. Рыцарь выронил меч, что считалось поражением. Оставшись с маркизом один на одни, я выбросил меч, который держал в правой руке. Сделаем, так сказать, одной левой. Генриха нападал яростно, наносил удары быстро, не думая об обороне. Я только намечал удар, показывая прорези в обороне, но не «убивал». Это злило маркиза. Он стал действовать еще примитивнее. Холуи, видимо, зализали его, потерял правильные ориентиры. Я помог восстановить их. Бить больно не стал. Все-таки я вассал его отца. Красивым гладиаторским приемом, которому научил меня бывший гладиатор, выбил меч из руки маркиза Генриха и приставил острие своего меча к его груди, которая бурно вздымалась. Наследник норманнского герцога часто дышал, приоткрыв рот, и не верил, что поединок закончился не в его пользу. На переносицу стекала из-под шлема капелька пота. Выражение лица было такое, словно вот-вот расплачется. В четырнадцать лет даже поражение в учебном бою кажется крахом всех надежд. Но, пока не получишь по носу, не научишься защищаться.

— Рано ты отпустил Филиппа, — сказал я, бросив деревянный меч на землю, и пошел к графам Глостерскому и Честерскому.

— Красивая победа, — сказал Ранульф де Жернон, — но я бы в такой ситуации предпочел проиграть.

— И был бы не прав, — сказал Роберт Глостерский, глядя мне за спину.

Я обернулся. Ко мне приближался маркиз Генрих с таким суровым выражением лица, с каким идут вызывать на дуэль. Остановившись передо мной, произнес высоким голосом и тоном, не терпящим отказов:

— Ты будешь моим учителем фехтования!

— Только до конца моей службы здесь, — сказал я. — У меня есть обязательства перед другими сеньорами.

— Откажись от них. Мой отец щедро наградит тебя за службу, — пообещал маркиз Генрих.

— Честь не меняют на награды, — напомнил ему.

Эта фраза произвела на юного наследника должное впечатление. Кажется, в последнее время у него сложилось мнение, что все и всё продается и покупается. Опасное заблуждение, особенно для правителя.

— Хорошо, но будем заниматься каждый день, — согласился маркиз Генрих.

— Тогда тебе придется сопровождать меня в походах, — сказал я. — Граф Глостерский не позволит мне просидеть оставшиеся полтора месяца в лагере.

— Мы воюем, мой милый племянник, — улыбаясь, напомнил ему Роберт Глостерский.

— Я это помню, — огрызнулся Генрих. — Походы меня не страшат. Наоборот, мне не дают воевать.

— Всё правильно, — произнес я. — Ты ведь не простой рыцарь. Полководец должен не воевать, а командовать.

— Разве ты только командуешь?! — не поверил маркиз.

— Я теперь воюю только тогда, когда решается судьба сражения, — ответил ему.

— Генрих, я разрешаю тебе сходить с графом Сантаренским в поход, — сказал граф Роберт.

— Ты уже граф?! — удивился маркиз Генрих.

— Король Португалии так считает, — ответил я.

— Это который вассал Альфонсо Испанского? — спросил маркиз.

— Король Португалии так не считает, — ответил я. — Он вассал Папы Римского, ведет борьбу с сарацинами.

— Я тоже хотел отправиться в Крестовый поход на Святую Землю, но отец не отпустил, — пожаловался маркиз Генрих.

— И правильно сделал, — сказал я. — Незачем туда переться, рисковать жизнью.

— Почему? — задал он вопрос.

Графы Глостерский и Честерский тоже с интересом ждали мой ответ. Я не мог им сказать, что знаю, что Святая Земля скоро опять станет мусульманской и будет под властью неверных до начала двадцать первого века и, наверное, дольше, только в двадцатом веке мусульмане сменяться иудеями.

— Причин много. Самая главная — военная, — начал я, хотя знал, что главная причина находится в духовной сфере, в разности менталитетов, но это им будет трудно понять. — Основная наша сила — рыцари, тяжелая конница, — там малоэффективна. Она хороша против слабо организованной пехоты, но не против легкой и средней кавалерии, которая избегает прямых стычек, обстреливает с безопасного расстояния из луков, выбивая лошадей и превращая рыцарей в медлительных пехотинцев. К тому же, там большую часть года сильная жара, в которую очень трудно воевать в тяжелых доспехах и во время которой постоянно возникают проблемы с водой и кормом для лошадей. А еще болезни, к которым местные привыкли, научились защищаться от них, а мы нет. Захватывать надо такие земли, которые не сильно отличаются от твоих.

— Все равно мне хотелось бы там побывать! — мечтательно произнес маркиз Генрих.

4

Разведка сообщила мне то, что я и сам предполагал. Спасибо рыцарю Марку! Не зря он попадался мне в плен дважды. Лондонцев сделали наживкой. Вильгельм Ипрский, граф Кентский, презирал горожан. Ему было не жалко потерять три сотни мужланов, возомнивших себя воинами. Сам он с отрядом рыцарей, конных сержантов и арбалетчиков расположился в замке неподалеку. У него будет возможность устроить мне засаду на обратном пути. Если графа Кентского вовремя предупредят о моем нападении на лондонцев. На счет этого я позабочусь.

Я разделил свой отряд на три части. Две сотни лучников отдал под командование Умфры. Они выйдут из лагеря позже нас и вроде бы в другую сторону. Что-то мне подсказывает, что в нашем войске есть осведомители короля Стефана. Кто-то сообщил врагу, когда и куда пойдет отряд Вильгельма де Румара. Засаду организовали грамотно, но дисциплина их подвела, слишком рано начали стрелять, а то бы перебили весь отряд лорда Болингброка. Я же со своими рыцарями и конными сержантами отправился к лондонцам. Вместе со мной скакали маркиз Генрих и два его рыцаря, те самые, что сражались со мной. Остальную его свиту я категорически отказался брать с собой. Кое-кто из них высказал подозрения по поводу моих замыслов, на что я ответил, что никого с собой не зову, без анжуйцев даже лучше будет.

— Там будет грязная работа, не для рыцарей, только помешают, — объяснил я юному наследнику норманнского герцога, когда мы скакали по лесной дороге под мелким дождем, который зарядил с утра. — И вообще, время рыцарей, как лучшего войска, уходит. Будущее за копейщиками, лучниками, сержантами, которые будут служить круглый год, а не два месяца, получать деньги от короля и оставаться верными ему и только ему, пока будет платить им. Будущее за дисциплинированным войском, четко выполняющим приказы командира, а не за неуправляемой вольницей, в которой каждый считает самым главным себя. Рыцари — это красиво, но в наше время затраты на них уже слишком превышают пользу от их действий на поле боя. Война ведется не для хвастовства, а для победы. Надо уничтожить как можно больше врагов с как можно меньшими потерями. А как это будет сделано — красиво или не очень — не важно.

К ночи мы добрались до наживки, заготовленной Вильгельмом Ипрским, графом Кентским. Уверен, что ему уже сообщили о передвижении моего отряда. Наверное, потирает руки от удовольствия, представляя, как ловко обхитрил меня. Самый верный способ оказаться в дураках — считать себя самым хитрым.

Я не пошел резать спящих лондонцев, предоставил Джону руководить операцией. Он не хуже меня знает, что и как надо делать. Вместе с маркизом Генрихом и другими рыцарями завалился спать под охраной оруженосцев и слуг. Дождь к ночи перестал. В лесу, где мы остановились, было сыро и зябко. А в Португалии сейчас слишком жарко.

— Когда мы нападем? — спросил меня Генрих, которому не спалось.

— Мы не будем нападать, — ответил я. — Утром мы проверим, как мои подчиненные выполнили мой приказ.

На рассвете прибыл посыльный от Джона с сообщением, что все прошло удачно. Мы поскакали к лагерю лондонцев. Там мои валлийцы уже заканчивали шмонать трупы и паковать трофеи. Три сотни тел с перерезанными глотками лежали в лужах крови. Зрелище не для слабонервных. Генрих и его рыцари немного побледнели.

— Мы без потерь уничтожили более чем вдвое превосходящего противника. Теперь у нас на триста врагов меньше, — сообщил им. — На войне цель оправдывает средства.

Анжуйцы воздержались от комментариев. Может быть, потому, что боялись не справиться с позывами к рвоте.

К нам подвели оставленных в живых по моему приказу десятерых лондонцев. Их командир — мужчина лет тридцати трех, рослый, с туповатым выражением давно не бритого лица, — был в кольчуге.

— Ты — рыцарь? — спросил я.

— Нет, — ответил он и, видимо зная, какая судьба его ждет, торопливо и жалобно вымолвил: — Меня заставили ее надеть, я не хотел…

— Кто заставил? — поинтересовался я.

— Граф Вильгельм, — ответил командир.

Это было в духе графа Кентского.

— Снимай ее и больше не надевай, даже если прикажут, — сказал я.

Мы отъехали от лагеря лондонцев к тому месту, где мои ребята готовили на кострах завтрак — варили в котлах мясо черно-белого бычка, шкурой которого накрывали арбу, нагруженную трофейным оружием. Лондонцы отыскали не разоренную деревню сторонника императрицы Мод и немного поживились там. Еще два бычка паслись неподалеку от лагеря, а пятерых коров неумело доили мои солдаты.

— Сейчас позавтракаем и отправимся уничтожать других врагов, — сообщил я анжуйцам.

— Мы так рано не едим, — отказался за всех троих маркиз.

— Придется научиться, — сказал я. — Или на войне вам нечего будет делать.

Они поели. Сперва пища застревала в горле, но вскоре вкус вареного мяса отбил неприятные впечатления. Все трое молотили челюстями не менее энергично, чем мои сержанты. Человек ко всему привыкает. Может быть, позже, в мирное время, они вспомнят ужасы войны, но тогда все будет казаться не такими жуткими, как бы ненастоящим.

После завтрака я разрешил своим сержантам поспать пару часиков. Нам некуда было торопиться. Вполне возможно, что за лагерем лондонцев наблюдали люди графа Кентского. Им нужно время, чтобы сообщить, что на наживку клюнули, а графу — чтобы добраться до места засады, в которую должен попасть я со своим отрядом.

День выдался солнечный. Земля парила, отдавая влагу, накопленную вчера. После отдыха мы поехали по лесной дороге, но теперь в обратную сторону и медленнее, подстраиваясь под скорость движения арб, запряженных волами. Вскоре эти волы переберутся на жительство в одну из моих деревень и будут там пахать землю и перевозить урожай с полей в амбары.

Из-за поворота выехали два всадника. Они остановились. Узнав меня, подскакали рысью. Это были два валлийских лучника на трофейных лошадях.

— Мы их перебили! — радостно доложил один из валлийцев.

— Молодцы! — похвалил я и приказал Тибо Кривому: — Командуй обозом, а мы поскачем вперед.

На лесной дороге валялось больше сотни голых трупов. Восемь пленных стояли на обочине на коленях, положив руки на затылок. Умфре очень нравились враги в такой позе. Он сидел на лошади неподалеку от них и посматривал, как лучники пакуют одежду и оружие убитых. Арбалеты, как оружие, не пользовались уважением у лучников, но стоили денег, поэтому с ними обращались сравнительно бережно.

— Рыцарей не было? — спросил я Умфру, хотя знал ответ. Валлиец не выпустил бы рыцарей из засады.

— Нет, — ответил Умфра. — Они, — кивнул он на пленных, — говорят, что должны были дать сигнал, протрубить три раза в рог, когда справятся с нами.

— Оставь здесь человек двадцать, а с остальными перемещайся вперед, занимай позицию и труби, зови графа Кентского, — приказал я.

Во вторую засаду попало около сотни сержантов. Рыцари отстали от них метров на двести, поэтому Умфра решил, что больше никого не будет, и приказал начать стрельбу. Не успели они перебить сержантов, как из-за поворота показались рыцари. Вильгельм Ипрский, граф Кентский, быстро оценил ситуацию, развернул коня и дал деру. А жаль! За него я бы получил… Ладно, не будем делить шкуру удравшего медведя.

Умфра сильно расстроился, что упустил графа. Он ждал от меня упреков, но я сказал:

— Старого матерого лиса так просто не поймаешь. Для Вильгельма Ипрского надо готовить особую западню, поумнее этой.

Нас догнал обоз под командованием Тибо Кривого. Я приказал привести взятых в плен лондонцев. Они сбились кучкой рядом со стоявшими на коленях арбалетчиками. У тех уже затекли ноги, но боялись пошевелиться.

— Кто-нибудь из вас расскажет мне, зачем вы сюда шли? — спросил я арбалетчиков.

— Я расскажу, — вызвался пожилой мужчина с черными курчавыми волосами и смуглой кожей, скорее всего, выходец из южных районов Европы.

— Можешь встать, — разрешил ему.

Арбалетчик встал и, разминая затекшие плечи, рассказал:

— Мы должны были устроить засаду на Византийца. Вот только сами попались.

— А оттуда вы знали, что я здесь проеду? — задал ему вопрос.

— Так нам же сообщили, что ты напал на отряд лондонцев, будешь возвращаться этой дорогой, — ответил арбалетчик.

— То есть, лондонцы были приманкой? Их отправили на убой, чтобы заманить меня в ловушку? — высказал я предположение.

— Ну, вроде того… — немного смутившись, сказал он. — Только ведь это не мы придумали, а граф Вильгельм.

— Хорошему человеку служите! — подковырнул я лондонцев.

Они смотрели на арбалетчиков так, будто именно те и виноваты в их бедах. Все правильно: граф далеко, а арбалетчики — вот они.

— Не понимаю, за каким чертом вы влезли в эту драку?! — обратился я к пленным лондонцам. — На вас никто не нападал. Работали бы себе потихоньку, богатели. А кто теперь будет растить ваших детей?! Неужели граф Вильгельм?! Он вас очень ценит!

— Не хотели императрицу Мод, — выдавил из себя их командир.

— Она и не будет править. У нее уже сын подрос, — показал я на маркиза Генриха. — Я уверен, что он сделал правильные выводы из ошибок, допущенных его матерью. Налоги вам уж точно повышать не будет.

Лондонцы с нескрываемым любопытством посмотрели на Генриха. Король Стефан уже не молод. У него есть два сына, но их претензии на престол еще менее убедительны, чем у отца.

— Ну, что маркиз Генрих, пощадим твоих будущих подданных? — спросил я его и моргнул обоими глазами, подсказывая ответ.

— Да, пощадим, — согласился Генрих.

— Дайте им по ножу, — приказал я лучникам.

Те отобрали из трофеев десяток ножей и раздали лондонцам. Никто не понимал, что я задумал, поэтому подошли ближе и замерли, ожидая продолжения.

— Между вами и свободой вот эти, — показав на стоявших на коленях арбалетчиков, сказал я лондонцам. — Рыцарям не положено убивать пленных, но вы ведь не рыцари, вам все можно.

Они не стали медлить, перерезали глотки арбалетчикам точно так же, как мои валлийцы — их товарищам.

— Я бы на вашем месте пошел туда, — показал я лондонцам в ту сторону, где был их лагерь.

Незачем им встречаться с графом Кентским. Лондонцы тоже так подумали. Сначала шли медленно, не верили, что их отпустят, затем убедились, что не тронут, и побежали довольно резво.

— Ты свободен, — отпустил я разговорчивого арбалетчика. — И поторопись, пока я не передумал.

— Ага! — радостно произнес он и сразу рванул по дороге в ту сторону, откуда пришел его отряд, причем так быстро, что молодые не угнались бы.

— Всего за половину дня мы, не потеряв ни одного человека, перебили полтысячи вражеских солдат, поссорили лондонцев с Вильгельмом Ипрским, сделали их смертными врагами арбалетчиков и благодарными сыну императрицы Мод за спасение, — сказал я маркизу Генриху. — И помощь рыцарей для этого не потребовалась.

Он паренек не глупый, сам многое понял. На обратном пути долго молчал, а потом спросил:

— Ты считаешь, что рыцари не нужны совсем?

— В некоторых случаях они очень нужны, особенно для прорыва пехотного строя, фланговых ударов, преследования противника, — ответил я. — Но основную часть армии должны составлять хорошо обученные, дисциплинированные, профессиональные солдаты. Такая армия была у древних римлян, которые владели почти всем тогдашним миром.

— Но они все-таки проиграли, — возразил маркиз.

— Когда-нибудь каждый народ, как и человек, становится старым и проигрывает молодому и более сильному, хоть и не такому искусному бойцу, — поделился я опытом, накопленным человечеством к двадцать первому веку.

5

Может быть, уничтожение приготовленной мне ловушки, а может, король Стефан просто не хотел сражаться, терять людей, но к Уоллингфорду он не пошел, остался в лагере северо-восточнее Оксфорда. Оставшееся время службы я провел, тренируя маркиза Генриха. Обращался с ним довольно бесцеремонно, от чего наследник герцога Нормандии уже отвык. Чего у паренька не отнимешь — это целеустремленности. Иногда он срывался, швырял деревянный меч в кусты и кричал, что больше не будет заниматься, но потом остывал, брал найденное слугами учебное оружие и продолжал тренировку. За полтора месяца я многому его научил.

— Вернешься в Нормандию, вызови рыцаря Филиппа и продолжи с ним занятия, — посоветовал я в последний день. — У него есть чему поучиться.

— Чему у него учиться?! — возмутился маркиз Генрих. — Он проиграл тебе! И я у него выигрывал в последнее время!

— Он лучший из тех, кто мне здесь встречался, — сказал я. — Тебе еще есть чему у него поучиться. Только запрети ему проигрывать тебе.

— Ты думаешь, он поддавался? — спросил Генрих, не веря в такое коварство.

— Думаю, ему приказали поддаться, — ответил я, — чтобы ты поверил в себя. Только слишком рано это сделали.

В это время мой отряд под командованием Тибо Кривого занимался грабежом деревень сторонников короля Стефана. Скота, зерна и других съестных припасов набирали столько, что наше войско буквально объедалось. Такое впечатление, что мы пришли сюда, чтобы отъесться после зимы. И всякого дешевого барахла понабирали столько, что пришлось делать навес, под которым мои сержанты и лучники складывали свои доли. Ни я, ни граф Глостерский свою долю в этом барахле не брали, а вот мои рыцари с правого берега Мерси и Гилберт не брезговали даже такой мелочью.

По окончанию службы на своих английских сеньоров, я по их просьбе проводил маркиза Генриха до замка Уоллингфорд. Граф Глостерский понимал, что беспокойный наследник, оставшись без тренировок, начнет тратить энергию на активизацию военных действий. Только вот для сражения с королем Стефаном было маловато силенок. Тем более, после ухода моего отряда.

Императрица Мод немного сдала за те пять лет, что мы не виделись. Как и все женщины, она упорно не хотела в это верить. В душе ведь ей всего лет двадцать. Тем более, что Брайен де Инсула по прозвищу Фиц-Каунт смотрел на нее влюбленными глазами даже в присутствии своей жены. Императрица по-прежнему не реагировала на его воздыхания. Наверное, думает, что если ответит на его чувства, то вскоре останется без единственного обожателя. Мужчины такие неблагодарные: едва добьются своего, сразу замечают, что ты не так красива, как казалась. На самом деле, если ты гонишься за женщиной, она начинает убегать, а если не обращаешь на нее внимания, сама припрется. Им ведь мужчины нужнее, чем нам женщины. У них есть только семья, столпом которой является мужчина, а у нас на первом месте дело: война, политика, бизнес… Иногда этим делом становятся женщины. Тогда мужчина оказывается одним из двух типажей: донжуаном, которых женщины ругают, но любят, или мечтателем-воздыхателем, которых хвалят, но презирают. От воздыханий оргазм у нее не случится и дети не появятся. Поэтому императрица Мод не обращала внимания на Фиц-Каунта, а я — на нее.

— У меня есть предложение к тебе, — сказал Брайен де Инсула, лорд Уоллингфордский, пока мы ждали, когда приготовят ужин. — Епископ Генрих Блуаский, младший брат короля, построил крепость ниже по течению Темзы. Мне она мешает. Да и Генриха не помешает наказать за то, что он отказал в поддержке императрице Матильде.

— Предлагаешь захватить ее? — спросил я.

Меня его мотивы мало интересовали. Уверен, что лорд желает не столько насолить епископу, сколько сделать приятное императрице.

— Да, — ответил он. — Я дам тебе в помощь часть моего отряда.

— Помощь, конечно, не помешает, но потребуются еще и деньги, — сообщил я. — Мои рыцари и солдаты не захотят рисковать даром.

— Это само собой! — заверил Фиц-Каунт. — Если сожжете замок, заплачу им вдвойне, а тебе дам еще три манора.

Вот это деловой разговор!

— Замок деревянный? — поинтересовался я.

— Да, — ответил лорд. — Типичный мотт и бейли. У донжона каменный только первый этаж.

— Завтра выступим, — заверил я.

Брайен де Инсула даже гмыкнул расстроено. Наверное, собирался поторговаться или поуговаривать. Теперь у него будет чувство, что переплатил.

— Мне надо торопиться, — сказал я, чтобы уменьшить его огорчение. — Король Португалии осаждает Лиссабон, ждет моей помощи.

На самом деле я не знал, осаждают Лиссабон или нет. Новости здесь распространялись со скоростью движения арбы, запряженной волами.

— Борьба с неверными — это святое дело, — изрек успокоившийся лорд Брайен.

Когда дело касается вопросов веры, люди предпочитают затертые фразы, потому что рационально она не объясняется, а свежая иррациональность звучит глуповато.

Брайен де Инсула выделил мне в помощь трех рыцарей с оруженосцами и два десятка копейщиков, что, примерно, равнялось гарнизону замка, если не считать слуг. Среди оруженосцев был юноша, которого я узнал не столько внешне, сколько по манере поведения.

— Это не ты обещал мне стать хорошим рыцарем? — спросил его.

— Я, сеньор! — звонко ответил юноша. — Спасибо, что оставил мне доспехи и коня и порекомендовал лорду!

— Не за что! — сказал я. — Как тебя зовут?

— Эрик, — ответил он. — Матушка наказала, чтобы я обязательно отблагодарил тебе делом.

— Как она поживает? — из вежливости поинтересовался я.

— Умерла в позапрошлом году, — сразу помрачнев, сообщил он.

— Жаль, хорошая была женщина, — произнес я в утешение, хотя даже лица ее вспомнить не мог. Вежливость делает человека таким вруном!

Замок стоял на двух насыпных холмах на берегу Темзы. Хозяйственный двор располагался на более широком и низком холме. Донжон, к тому же, окружал более высокий частокол. Башня всего одна — над воротами хозяйственного двора. В ров шириной метров семь, вырытый вокруг обоих холмов, вода поступала из Темзы. Большой отряд такое сооружение делает за два-три дня. И на взятие его надо тратить не больше. Поскольку я не собирался ждать, когда защита замка расслабится и позволит вырезать себя, решил брать замок штурмом. Большие деревянные щиты мы привезли с собой. Они достались Брайену де Инсуле от осаждавших Уоллингфорд королевских войск. Остальное — таран и лестницы — изготовили на месте. Пока одна часть отряда занималась этим, вторая засыпала ров, а третья обстреливала из луков тех защитников замка, кому взбредало в голову выглянуть в бойницу надворотной башни или поверх частокола. Об активной обороне и речи не шло.

На второй день начали вышибать ворота. Дело шло плохо. Видимо, с другой стороны ворота завалили землей. Поэтому в дело вступили рыцари и копейщики, прикрываемые моими лучниками. Они с помощью лестниц преодолели частокол. К тому времени на хозяйственном дворе не осталось ни одного защитника. Они перебрались донжон, убрав переходной мост между холмами. Нас хозяйственном дворе осталось лежать одиннадцать трупов. Они были убиты стрелами из лука. Наши потери составили двое убитых и пятеро раненых. Все из той группы, что тараном вышибала ворота, — копейщики Фиц-Каунта.

Я решил, что этих потерь достаточно, и позвал кастеляна на переговоры. Это был пожилой рыцарь, у которого не было кисти левой руки. Обычно в бою теряют правую. Наверное, он был левша.

— Я разрешу вам уйти без доспехов, оружия и лошадей, — предложил ему. — Вы мужественно защищались, потеряли много людей. Скажите епископу Генриху, что Византиец предложил не губить лишние души. Он хорошо меня знает, простит вам сдачу замка.

— Без доспехов и оружия мы никому не будем нужны, — начал торг кастелян.

— Никому не нужны вы будете, если погибнете, — возразил я. — Живым епископ купит новые доспехи.

— От него дождешься! — с горечью произнес кастелян.

Я подумал, что мне по большому счету плевать, уйдут они с оружием или без. Трофеев все равно будет мало на весь мой отряд.

— Хорошо, но оставите лошадей и все имущество. С собой забираете только то, что на вас надето, и один комплект оружия, — предложил я.

Это были очень выгодные условия сдачи. Кастелян не стал больше торговаться. Он явно согласился бы и на худшие условия. Через полчаса защитники замка навели мост между холмами и по нему ушли. Это были кастелян с женой, тучной женщиной, и еще один рыцарь, совсем старый, десяток копейщиков не первой молодости, столько же слуг, мужчин и женщин. Они надели на себя все, что смогли. Мне даже показалось, что, если раздеть жену кастеляна, она окажется худышкой. Они прошли сквозь строй победителей и поплелись по дороге в сторону Винчестера. Как ни странно, никто не улюлюкал, не насмехался и не оскорблял их. Между нами не было ненависти. К этой войне обе стороны подходили, как к коммерческому мероприятию: победитель становится богаче, проигравший — беднее. Есть радость приобретения и горечь потери, но сегодня удача улыбнулась тебе, а завтра улыбнется мне.

Я подозвал Симона и Эрика. Первый надоел мне в роли оруженосца, потому что слишком ретивый, а второму опять повезло.

— Встаньте на левое колено, — приказал им.

Они выполнили приказ.

Я ударил каждого саблей плашмя по плечу и произнес самую важную в их жизни фразу:

— Встань, рыцарь!

Симона аж побагровел от счастья. Зато Эрик опешил. Он смотрел на меня, не веря в произошедшее.

— Я теперь рыцарь, да? — произнес юноша.

— Конечно, рыцарь! — радостно ответил за меня Симон.

— А как же пост, ночное бдение в церкви? — спросил Эрик.

— Рыцарем становятся на поле боя, а не в церкви, — отрезал я. — Ты стал рыцарем после взятия замка. Так и будешь всем рассказывать. Или не хочешь быть рыцарем?!

— Хочу! — искренне ответил Эрик и улыбнулся радостно.

Видимо, Брайен де Инсула наплел ему всякой ерунды по поводу ритуала посвящения в рыцари. Он любит торжественные церемонии. Странно, что у него нет детей. У меня такое впечатление, что все будущие англичане — дети Фиц-Каунта.

Мои солдаты обыскали донжон и другие строения, выгребли все мало-мальски ценное, а потом занялись разрушением частокола. Бревна стаскивали в несколько куч возле строений. Затем, ближе к вечеру, подожгли их. Большие костры горели долго. Они напомнили мне пионерский костер, который зажигали в последнюю ночь перед отъездом из пионерского лагеря.

6

Остаток лета я провел в замке Беркет. Иногда ездил на охоту или плавал на рыбалку на яле, снятом со шхуны. Ловил треску на блесну и вспоминал, как с этой рыбы началось мое движение вверх. Дальше подниматься некуда. До меня доходили сведения, что король Стефан надавил на войско Роберта, графа Глостерского. Досталось и маркизу Генриху с его анжуйскими рыцарями. Я решил не вмешиваться. Мне теперь выгоднее было, чтобы гражданская война закончилась. Богатство делает человека пацифистом. Война — это ускоренный передел собственности. Когда у тебя ее много, стараешься избегать переделов.

Во второй половине сентября начали готовиться к плаванью в Португалию. Шхуна была вновь проконопачена и просмолена. Твиндек набили запасами продовольствия и бочками с водой. В трюм погрузили лошадей-тяжеловозов. Буду разводить их в Португалии вместе с арабскими скакунами. Взял и крупных собак, детей и внуков моих Гариков. В мусульманских деревнях эти животные встречаются редко, да и те мелкие, не годятся в сторожевые псы. У меня теперь много собственности, которую надо стеречь.

Со мной отправились Ллейшон с женой, недавно родившейся сына, и пятью семьями переселенцев, которых он уговорил перебраться в Португалию, жены и дети Нудда и Риса, Симон, трое оруженосцев — сыновей замерсийских рыцарей, и полсотни лучников. Раньше у многих моих рыцарей оруженосцами были валлийцы, которых я не собирался посвящать в рыцари. Иначе потеряешь хорошего лучника и получишь плохого рыцаря. Тем более, что нужды в рыцарях у меня теперь не было. Моим оруженосцем стал длинный худой белобрысый и конопатый подросток двенадцати лет по имени Николас. Остальные двое обслуживали Ллейшона и Симона. Последний затерроризировал придирками оруженосца. Отыгрывался за свое недавнее прошлое. Я решил, что в Португалии отдам этого оруженосца Нудду или Рису, а Симон пусть ищет себе сам. Может, во время этих поисков немного поумнеет. Хотя сомневаюсь. Прирожденный рыцарь — это диагноз. Умфру и Джона не стал брать в Португалию. Земли им там не нужны, так что пусть достраивают и обживают свои маноры. Это я привык мотаться по морям-океанам, а они пусть поживут с семьями, как нормальные люди.

В проливе Святого Георга не стал задерживаться. Грабить ирландских скотопромышленников стало скучно. В Бресте нас поджидали брабантские рыцари с семьями и две сотни переселенцев, не считая детей. Я попросил брабантцев набрать их побольше, но не думал, что желающих окажется так много. Эти люди добирались до Бреста почти две недели и ждали нас здесь еще одну. У большинства не осталось за душой ни пенни. Они смотрели голодными глазами, как брабантские рыцари с семьями грузятся в ял, чтобы переправиться на шхуну. Больше никого этим рейсом я не смогу взять. Остальным придется ждать неделю, если не больше. Переселенцы не роптали. Значит, из них получатся хорошие арендаторы. Пожалуй, стоит о них позаботиться. Я закупил в городе муки из расчета по стоуну (6,3 килограмма) на человека и раздал им.

Рейс прошел спокойно. Бискайский залив был тих и кроток, как бы извинялся за трепку, устроенную весной. В замке Мондегу работы подходили к концу. Архитектор Шарль отпустил всех подсобных рабочих, только его артель осталась. Они занималась мелкими недоделками, а точнее, тянули время до моего прибытия. Фатима родила дочку и почувствовала себя полноправной хозяйкой замка. Я немного урезал ее власть, назначив Ллейшона кастеляном Мондегу. Впрочем, Фатима быстро подружилась с женой Ллейшона, поскольку у обеих было по грудному ребенку — бесконечная тема для разговоров. Я высадил жен и детей Нудда и Риса, брабантцев и три десятка лучников, а также выгрузил лошадей и собак. Псы быстро обследовали замок и пометили каждый важный по их мнению угол. Ллейшон проводил своих родственников к их мужьям и отцам. Путешествовал он вместе с брабантцами, которые отправились с семьями в свои новые владения. Лучники остались охранять замок Мондегу.

Пока пополняли запасы воды и продуктов, узнал последние португальские новости. В июне епископ Опортский уговорил крестоносцев помочь королю Афонсу захватить Лиссабон. Наверное, сыграли роль и рассказы рыцаря Марка. Предводители крестоносцев встретились с королем, договорились о цене за помощь. Во что влетит захват королю Афонсу — Шарль не знал. Не трудно догадаться, что плата будет немалая, иначе бы торг не тянулся целых три месяца. Во время мессы, которую повелел отслужить король, гостия — облатка из пресного пшеничного теста, используемая католиками для причащения, — оказалась пропитана кровью. Дурное предзнаменование, обещающее много крови. Все собравшиеся пришли в ужас. Крестоносцы даже собирались отказаться от осады Лиссабона. Но архиепископ Паю Мендиш нашелся и сказал, что прольется много крови неверных. Видимо, крестоносцам наобещали много, потому что они сделали вид, что поверили в такое объяснение. И вот уже четвертый месяц идет осада. Пока безуспешно.

Я не горел желанием принять участие в осаде Лиссабона. Мне хватит того, что я уже имею в Португалии. Поэтому отправился за переселенцами в Брест, прихватив с собой Шарля и его артель. Оттуда они доберутся до Руана. Архитектор и его артель получили все, о чем мы договаривались, так что они готовы были принять от меня следующий заказ. На подходе к Бресту я приказал убавить паруса. Мы начали патрулировать в районе мыса Сен-Матьё. Мне нужно было судно не меньше моего, чтобы за одну ходку перевезти в Португалию всех переселенцев. Юнге в «вороньем гнезде» было приказано внимательно следить за горизонтом. Частенько наверх поднимался кто-нибудь из свободных от вахты матросов, чтобы помочь юнге. Все знали, что при захвате судна им перепадет кругленькая сумма. На суше такую за всю летнюю кампанию не заработаешь.

Добычу увидели только на седьмой день. Впередсмотрящий заметил караван из пяти нефов, которые шли со стороны Ла-Манша. Самый большой следовал замыкающим. Это было судно длиной метров двадцать восемь, шириной не менее десяти и грузоподъемностью тонн двести. У него имелись две большие мачты и одна маленькая на самой корме. На всех трех мачтах латинские паруса в бело-красную косую полоску. Нефы шли почти по ветру, который дул с северо-востока, и находились мористее моей шхуны. Я устремился навстречу им курсом бейдевинд. Свежий ветер поднял волну высотой около полутора метров. Форштевень шхуны рассекал волны, поднимая фонтаны брызг. Было в движении корабля что-то радостно-агрессивное, словно выражал настроение экипажа.

Нефы продолжали следовать прежним курсом. Вряд ли они не заметили нас. Скорее, не сочли достойным противником. Мои матросы, вооруженные длинными луками, заняли позиции на фор— и ахтеркастелях. Я тоже экипировался и даже взял с собой арбалет, которым давненько уже не пользовался. Несколько болтов немного согнулись, а я обнаружил это только перед боем. Шарль вместе со своей артелью был отправлен в трюм, хотя им очень хотелось посмотреть морское сражение.

Первые три нефа мы миновали на расстоянии, превышающим дальность прицельного выстрела из лука. По четвертому я приказал пустить несколько стрел. Столпившиеся на полубаке нефа несколько матросов и арбалетчиков мигом исчезли, утащив в собой двоих раненых или убитых. С пятым сблизились на дистанцию метров сто пятьдесят, на которой и прошли вдоль его левого борта, обмениваясь стрелами и болтами. В экипаже нефа было не менее полутора десятков арбалетчиков. Правда, арбалеты у них были не чета моему: сто пятьдесят метров оказались слишком большой дистанцией. Так что мы обстреливали их безнаказанно. Подрезав корму нефа, легли на обратный курс и прошли, обстреливая, вдоль правого борта, обогнали его. Я приказал убрать часть парусов. Теперь скорость шхуны равнялась скорости нефа, но, поскольку мы шли на сближение, он потихоньку нагонял нас. Теперь уже арбалетчики могли добить до шхуны. Правда, им не хватало точности и скорострельности. Мои валлийцы быстро перебили большую часть арбалетчиков, умудряясь попадать в узкие щели, через которые те стреляли. Лишь один лучник был ранен. Вроде бы, серьезно. Двое его товарищей, вытащив из раны в груди болт, перевязывали ее.

Когда суда идут параллельными курсами, при сближении на малое расстояние возникает эффект присасывания. Борта у нефа были выше наших, только ахтеркастель вровень с фальшбортом палубы. Так мы и ошвартовались к противнику, убрав свои паруса. Неуправляемый неф начал разворачиваться правым бортом к ветру. Везде валялись в лужах крови, которая медленно растекалась по надраенной палубе, пронзенные стрелами арбалетчики и матросы. Вместе со мной на неф перебрались десяток валлийцев. Двое встали на рулевые весла, разворачивая судно на юго-восток, в сторону Бреста. Остальные начали работать с парусами.

Шедшие впереди четыре нефа начали было разворачиваться, чтобы поспешить на помощь попавшему в беду товарищу, но потом решили, что уже поздно и незачем рисковать. Они легли на прежний курс и медленно пошли вдоль бретонского берега.

Оставшаяся в живых команда сдалась без боя. Капитан нефа, он же купец, — лысый толстячок с пухлыми губами — находился у себя в каюте, в которой палубу покрывал ковер, а на переборках висели еще два. В углу был стол с одной ножкой, столешница которого двумя гранями входила в пазы в переборках. На ней стояло серебряное блюдо с обглоданными куриными костями и широкий и низкий бокал с плоским дном, изготовленный из темно-зеленого стекла. Под столом лежал наполовину полный бурдюк. Наверняка с вином. Наискось от стола, в другом углу, располагалось широкое ложе, на котором лежало скомканное шерстяное серое одеяло и подушка в льняной наволочке. Тюфяк был застелен льняной простыней. Постельное белье было не первой и даже не второй свежести. На измятых наволочке и простыне имелись темные пятна там, где чаще лежал человек. Рядом с изголовьем стоял большой сундук с резной крышкой, покрытый красноватым лаком. Там сверху лежали свернутые в трубку три карты на пергаменте: Ла-Манша и южного берега Северного моря, западного берега Европы от Ла-Манша до Гибралтара и Средиземного моря от Гибралтара до Апеннинского полуострова. Все три довольно плохого качества. Единственным их достоинством было то, что на них нанесены порты. Теперь я буду знать, какие из известных мне портов уже появились, а какие еще ждут своего часа. Под картами находилась одежда купца, наверное, «пасхальная», потому что одет он в довольно дешевую рубаху, блио и штаны до колена и обут во что-то типа шлепанцев без задников.

— Не убивай меня, — попросил купец тихо и так жалостливо, что мне стало стыдно за него.

— Зачем мне тебя убивать?! — произнес я. — За тебя выкуп дадут. Или нет?

— Дадут, дадут! — пообещал обрадовавшийся купец.

— Генуэзец? — поинтересовался я.

— Сейчас в Генуе живу, — ответил он, — но родом из Венеции.

— С дожем не поладил? — спросил я.

— Да нет, с дожем у меня проблем не было. Думал, здесь не так опасно, как в восточной части Средиземного моря, — рассказал он. — Там столько сарацинских разбойников развелось — совсем торговля зачахла!

— Разве крестоносцы с ними не воюют? — спросил я.

Купец хотел было сказать, что крестоносцы не лучше сарацин, но решил не нарываться, промолчал.

— Какой груз? — спросил я.

— Шерсть, — ответил он.

— Что ж так плохо?! — подковырнул я.

— Не везет мне в последнее время, — пожаловался купец. — Два судна с дорогим товаром пропали бесследно, а теперь вот… — не договорив, он тяжело вздохнул.

Как-то слишком театрально жаловался. Наверное, врет. Венецианцев в эту эпоху считали самыми ушлыми пройдохами и врунами. Впрочем, и в двадцать первом веке они были отъявленными позерами и трепачами, даже римлянам нос утирали своей манией величия.

В Бресте я продал большую часть шерсти, оставив только ту, что была в твиндеке нефа. Моим служанкам тоже ведь надо будет из чего-то плести ковры. Купил шерсть знакомый иудей. Он же заплатил выкуп за неф и купца-капитана с уговором, что судно принадлежит мне до момента полной выгрузки на реке Мондегу. Не знаю, сколько он содрал с купца, но глаза у венецианца погрустнели по-настоящему.

Шарль с артелью сошли на берег. Вместо них на шхуну и неф погрузились две сотни переселенцев и их детвора. По пути в Португалию нас покачало немного, но до серьезного шторма дело не дошло. Ветер дул попутный и довольно свежий. Если бы не тихоходный неф, добрались бы за пару дней, а так ковырялись три с половиной. На пристани у замка выгрузились, и венецианский купец вместе с его нефом были отпущены на все четыре стороны.

7

Неделю я занимался распределением переселенцев и доставкой их к месту нового жительства. Мне одному столько не надо, поэтому примерно треть арендаторов отдал Нудду, Рису и Ллейшону. Братья теперь были при женах, которые вместо них решали хозяйственные вопросы, в частности, кому из арендаторов и какой участок выделить.

— Пойдем штурмовать Лиссабон? — спрашивал каждый из братьев.

Осада Лиссабона все еще продолжалась.

— Нет, — отвечал я, — там и без вас справятся. Охрана моих замков и городов важнее.

Но лучников валлийских взял с собой на осаду Лиссабона всех, в том числе и тех, кто теперь стал кавалейру. Они не возражали. Урожай собран, а с мелкими работами и без них справятся. На службе заработают немного. Глядишь, трофеи перепадут.

В двадцать первом веке Лиссабон станет крупным портом. Он будет тянуться вдоль берега бухты Мар-да-Палья от устья реки Тежу и почти до океана. Название бухты переводится, как «Соломенное море». В нем, действительно, постоянно плавает много соломы и прочей растительности. Такое впечатление, что река Тежу протекает через оставленные без присмотра сеновалы и выносит сложенное в них в океан. При определенном сочетании ветра и течения в заливе образуются высокие и короткие волны, которые называют «балеринами». Почему именно волны, а не тех, кто на них пляшет, — не знаю. Местами берега залива болотистые. Там обитает много птиц. Они настолько привыкнут к проходящим мимо судам, что перестанут обращать на них внимание. Через пролив будут переброшены два моста: Васко да Гамы и Двадцать пятого апреля. Лоцман убеждал меня, что первый — самый длинный в Европе. При этом надо учитывать, что для португальца Европа — это всё, что не Бразилия. Проезд по обоим мостам платный, но только в сторону Лиссабона. Мол, валите отсюда на халяву! В центре города — современные высотки, а на окраинах — рыбацкие поселки. На горе стоит замок Сан-Жорже, но он лишь отдаленно напоминает тот, который был здесь в двенадцатом веке. Землетрясение, случившееся в восемнадцатом веке, почти полностью разрушит старый город. Наверное, тогда его и перестроят. А может, и раньше.

В двенадцатом веке Лиссабон намного меньше, тысяч на пять-семь жителей. Он расположен на склонах горы и обнесен высокими, метров двенадцать, каменными стенами с прямоугольными башнями, сложенными из светло-коричневого песчаника. На вершине горы находится цитадель — будущий замок Сан-Жорже — довольно массивная. Наверное, еще римляне построили, а последующие поколения немного модернизировали. От цитадели вниз спускались узкие улицы, по обе стороны которых располагались дома. Эти дома с плоскими крышами издали напоминали ступеньки гигантской лестницы. Внизу дома были многоэтажные, некоторые в пять этажей. Узкие окна были закрыты деревянными решетками. Чем выше, тем чаще попадались двухэтажные дома, дворы с садами при которых становились все больше. Лиссабон напомнил мне Пантикапей. Только имел интересную особенность — пригородные слободы, которые спускаются от стен к подножию горы и идут дальше, образуя плотно застроенные, кривые, узкие улочки. По таким не подберешься незаметно к крепостным стенам. В нескольких местах дома по обе стороны улочек были разрушены до основания. На одной такой улочке стояла почти у стены обгоревшая почти до основания, осадная башня.

Лагерь крестоносцев я сперва унюхал, а потом увидел. Он был загажен настолько, что пройти десять метров и ни разу не вляпаться было проблемой. Имелись и выгребные ямы, специально для этого вырытые, но то ли из-за лени, то ли по другим каким причинам, типа высокой культуры рыцарей, пользовались ими редко. Осаждающие окружили город валом с редким частоколом поверху. На некоторые острия бревен были насажены отрубленные головы, изрядно обклеванные птицами. Как мне рассказали, это головы сарацинов, пытавшиеся вырваться из города. За их трупы предлагали выкуп, но крестоносцы отказались. Все равно все деньги достанутся им, когда захватят город. Правда, уверенности в том, что это случится скоро, я не заметил.

Осада уже надоела крестоносцам, особенно рыцарям, которых было тысячи три-четыре, включая тамплиеров. Они сидели или стояли возле обтрепанных, пропыленных шатров, шалашей или навесов и с ленивым любопытством смотрели на мой отряд. День был не жаркий, где-то чуть ниже двадцати градусов, и сухой. С океана дул освежающий ветер, который закручивал в воронки пыль на истоптанной, без единой травинки земле в лагере. Внимание рыцарей привлекли арабские скакуны и теперь уже английские тяжеловозы. Мне показалось, что внимание это было скорее гастрономическое. Пехотинцы занимались постройкой осадных башен, таранов, щитов и лестниц. Три в серебристо-красную полоску высоких шатра короля Афонсу располагался неподалеку от берега бухты, в которой напротив города стояли на якоре около двух сотен кораблей крестоносцев. В большинстве своем это были длинные и узкие галеры с одной или двумя мачтами с прямыми парусами, но попадались и нефы. На судах никого не было видно. Скорее всего, экипажи отсыпались после ночного бдения. Осада продолжается давно. Цены на продукты в городе должны взлететь до неба, поэтому в расположенном на противоположном берегу залива городке Алмада обязаны появиться желающие неплохо подзаработать, рискнув жизнью. Вот матросы и отлавливают таких по ночам. И помогают осаждать город, и добычу берут, и, как мне говорили, ловят рыбу и приторговывают ею, причем продают и осажденным горожанам, а также перевозят за хорошую плату из осажденного города на другой берег. Говорят, что перевозки продолжалась недолго. Не потому, что не было желающих оказаться подальше от осады и ее тягот, а потому, что до противоположного берега никто не добрался, о чем сообщили лиссабонцам всплывшие трупы.

Королевский шатер был обставлен бедненько. Три деревянных топчана с соломенными тюфяками, без подушек, но с толстыми шерстяными одеялами в серо-черную полоску. Три креста, врытых в землю, которые служили вешалками для доспехов. Пара больших сундуков. Узкий стол на козлах, столешница которого была из плохо оструганных досок. Только король сидел на трехногом табурете, а остальные располагались по обе стороны стола на широких скамьях, которые, скорее всего, на ночь превращались в кровати для оруженосцев или слуг. Компанию королю составляли архиепископ Паю Мендиш, сенешаль Родригу де Коста, мажордом Эгеш Мониш, коммодор португальских тамплиеров Жан де Вимьер и полдюжины португальских графов, имена которых сразу вылетели у меня из головы. Перед каждым стоял бронзовый кубок с широкой подставкой, а между ними — четыре бронзовые вазы с фруктами.

Король Афонсу искренне обрадовался мне и посадил рядом с архиепископом и выше графов, напротив коммодора тамплиеров, который сидел ниже сенешаля и выше других графов. Никто из них не стал пускать пузыри. Ведь я, владеющий на территории Португалии доходами с двух городов, тремя замками и прочими землями, не считая английских и нормандских, граф не только по португальским меркам.

— Теперь мы точно возьмем Лиссабон! — воскликнул король. — Давайте выпьем за это!

Слуга низкого роста, похожий на ребенка с постаревшим лицом, поставил передо мной бронзовый бокал и налил в него красного вина из большого бурдюка, в который вмещалось литров десять. Вино было молодое. Я такое не люблю, поэтому пил его медленно, больше налегал на виноград, очень сладкий. Надо будет у себя в замке посадить этот сорт.

— Я думал, вы уже захватили его, — произнес я без насмешки.

— Пока не удается. Делали подкопы, но грунт здесь тяжелый и прочный, после поджога не проседал, — рассказал сенешаль Родригу де Коста.

Обычно подкапываются под стену, делают камеру, которую наполняют горючими веществами и поджигают. Грунт выгорает и проседает, разрушая стену.

— Сейчас строим новые осадные башни, — продолжил сенешаль. — Несколько раз уже штурмовали, но даже подняться на стены не удалось.

— Разве что у тебя получится сделать это ночью, — с надеждой предположил король Афонсу.

Осада слишком затянулась. Рыцари и так не отличаются дисциплинированностью, а долгое бездействие, подозреваю, разложило их окончательно. Наверное, уже пошли разговоры, что это наказание за то, что не поплыли спасать Святую Землю. Еще месяц ожидания — и решат, что пора двигаться дальше.

— Может быть, — молвил я. — Это не Сантарен, здесь так просто не получится.

— Если бы было просто, мы бы давно уже взяли город, — сказал коммодор Жан де Вимьер.

Тамплиер явно слышал обо мне что-то важное для него, поэтому как бы пытался заглянуть мне в душу. Взгляд у него был инквизиторский, хотя такой организации пока, к счастью, не существовало. Для ордена «Нищие рыцари» одет он слишком роскошно — в цвета топленого молока шелковую рубаху и темно-красное блио из тонкого сукна. На безымянном пальце правой руки массивный золотой перстень-печатка, на которой изображены два всадника на одной лошади. Когда-то тамплиеры были так бедны, что ездили вдвоем на одной лошади. Теперь у них по два, если не по три, жеребца на каждого рыцаря.

— Даже если бы было сложно, за такой срок уже бы взял Лиссабон, — самоуверенно заявил я.

— Ты получишь любую помощь, какая только потребуется, — заверил меня король Афонсу. — Я готов передать тебе командование армией на время штурма.

Я посмотрел на коммодора Жана де Вимьера. Мне было заранее жаль его орден. Какой-то из французских королей, набрав у тамплиеров слишком много денег в долг, обвинит их в ереси, сожжет на кострах, а богатства ордена конфискует. Его примеру последуют другие короли. Нет банкира — нет долгов. Но сейчас мне нужно было его согласие передать в мое подчинение своих рыцарей. Тамплиеры, как я слышал, были более дисциплинированы, чем обычные рыцари.

— Мы готовы послужить богу под командованием любого, кого назначит король, — сделав над собой усилие и ударение на словах «бог» и «король», произнес коммодор.

Интересно, сколько им пообещал король Афонсу за взятие Лиссабона, если они готовы ради этого подчиниться мне? Папа Иннокентий Второй издал буллу, согласно которой тамплиеры освобождались от налогов и подчинялись только ему. А тут какому-то новоиспеченному графу…

— Слышал, что тамплиеры самые организованные и отважные рыцари, — сказал я, чтобы подсластить пилюлю Жану де Вимьеру. — Именно такие мне и понадобятся во время штурма.

Тамплиер купился и прямо таки расцвел от самодовольства. Это каким надо быть закомплексованным, чтобы повестись на такую грубую лесть?! Впрочем, нормальный человек в рыцари-монахи не пойдет. Надо, как минимум, страдать раздвоением личности, чтобы быть одновременно и грабителем, и попрошайкой.

Мой отряд разместился в стороне от всех, там, где трава еще была не вытоптана и не загажена. Вскоре вокруг нас расположились рыцари-брабантцы под командованием Марка. Они сидели под стенами города с июня месяца. Рыцарю Марку за помощь в вербовке крестоносцев пообещали щедрое вознаграждение после взятия Лиссабона, поэтому он готов был пойти на штурм даже без подготовки.

— Я пообещал жене, что к зиме переселимся в Лиссабон, — поделился он со мной.

— А чем ей в Алкобасе не нравится? — поинтересовался я.

— Говорит, слишком скучно там, — ответил Марк.

Да, не завидую я брабантцу. Лучшим средством от женской скуки является любовник. Подозреваю, что жена преподнесет много сюрпризов на его глупую голову.

На следующее утро я в сопровождении Марка, четырех его рыцарей и десятка бывших своих лучников, а теперь португальских кавалейру, отправился на осмотр города. Кто-то уже распустил слух среди осаждавших, что я крупный специалист по взятию городов. Все приветствовали меня радостными возгласами, а несколько португальцев, владеющим арабским языком, взобрались на вал и стали орать лиссабонцам, что теперь им хана. Осажденные стояли на крепостных стенах и молча смотрели на мой отряд. Они устали от осады еще больше, чем наше войско. В городе голод. Помощь ждать неоткуда. Лиссабонцы посылали в Эвору гонца с просьбой о помощи, которого крестоносцы перехватили на обратном пути, а потом отпустили, чтобы отнес осажденным горькое известие. Теперь еще одна неприятная новость: к осаждающим прибыл командир, благодаря которому Сантарен был захвачен за сутки.

Я наметил место с восточной стороны города, где можно будет попробовать взобраться на стены ночью. Оно располагалось на горе, неподалеку от цитадели. Там стена проходила по краю обрыва. Скорее всего, этот участок охранялся хуже остальных. От него можно будет пройти по стене, зачищая от защитников, в сторону моря до того места, где подход к ней был удобнее. Надо только подождать несколько дней, потому что недавно было полнолуние, слишком светлые ночи.

Чтобы отвлечь внимание лиссабонцев от этого участка стены, я приказал в другом месте, ближе к морю, начать насыпать холм из обломков домов и прочих строений пригородных слобод. Делать его начали в двух сотнях метров от городской стены, куда маврские стрелы долетали, почти потеряв убойную силу. Когда холм станет выше стены, мои лучники начнут обстреливать защитников на ней. Валлийские луки с такой дистанции прошибают любой доспех. Под прикрытием лучников насыплем второй у стены и по этому холму поднимемся на нее. Такой план я предложил на военном совете.

— Слишком долго придется насыпать эти холмы, — высказал сомнение коммодор тамплиеров Жан де Вимьер.

— Надо же чем-то занять войска, пока идет подготовка к штурму, — ответил я, улыбнувшись.

Король Афонсу и сенешаль Родригу де Коста поняли намек и ничего не стали спрашивать. Если я не рассказываю всё, значит, у меня есть для этого причины. Главное — взять город. Коммодор хотел что-то еще сказать, но его опередил король:

— Сегодня начнем насыпать холм.

Я думал, что работать будут только португальские солдаты, но к ним присоединились и крестоносцы, и тамплиеры. Всем надоело сидение под городскими стенами. Теперь появилась цель. Меня поразила их вера в то, что холм поможет взять город. Хотя чего ждать от людей, которые поверили, что отправляются спасать Святую Землю, а не защищать шкурные интересы короля Иерусалимского?! Насыпали холм, не обращая внимания на обстрел с городских стен и башен. Были, конечно, установлены щиты, но они закрывали не на всех участках. Несколько человек были ранены маврскими лучниками.

На четвертый день холм стал выше стены, и я послал на него трех валлийских лучников и трех португальских копейщиков с большими щитами, чтобы прикрывали их. Мавры выпустили по ним по паре стрел — и исчезли со стены, оставив на ней несколько трупов. Только из башни продолжали стрелять, но она была метрах в двухстах пятидесяти, стрелы не причиняли вреда. Наблюдавшие за этим процессом осаждающие заорали так, будто стена рухнула, открыв проход в город. Насыпка холма пошла намного быстрее.

Лиссабонцы быстро придумали ответный ход — ночью сделали навесы из щитов и слабо натянутого войлока, который стрелы не пробивали. Валлийские лучники встали на холме чуть ниже и стали стрелять не сверху вниз, а по прямой, поражая тех, кто появлялся между зубками или в бойницах башен. Длинные луки были дальнобойнее, мощнее. Вскоре никто не мешал насыпать второй холм под стеной города. Точнее, не холм, а насыпь, которая поднималась к верхушке стены. Еще два-три дня — и легко можно будет попасть внутрь города. Поняли это и лиссабонцы.

В итоге мой отвлекающий маневр стал основным. После полудня алькальд Лиссабона прислал парламентеров. Они предлагали сдать город на условии, что жители уйдут, оставив осаждавшим все золото, серебро и прочие ценности. Король Афонсу готов был согласиться на такие условия. Зато большинству крестоносцев условия не понравились. Во-первых, сами жители — тоже добыча, особенно девушки и женщины. Во-вторых, осажденные наверняка унесут часть сокровищ. В-третьих, непонятно было, кому все достанется? Скорее всего, королю и его приближенным, а крестоносцам перепадут крохи. А вот если возьмут город штурмом, тогда каждый получит то, что найдет первым, и, может быть, отдаст крохи королю. Меньшая часть крестоносцев поддерживала короля. В итоге начались разборки. Пока я с Марком и четырьмя брабантскими рыцарями добирался от своего лагеря до королевского шатра, видел несколько стычек, причем в одной участвовало человек по десять с каждой стороны.

Король Афонсу в окружении своей свиты стоял возле шатра в полной растерянности. Он смотрел на лагерь крестоносцев, которые, не обращая на короля внимания, выясняли отношения друг с другом. Португальские войска в полной боевой готовности расположились рядом с Афонсу и тоже смотрели на дерущихся франков, как здесь называли выходцев с севера Европы, не понимая, из-за чего те дерутся. Мой небольшой отряд, который спокойно двигался среди этого бурлящего людского моря, показался им чем-то нереальным. Даже король Афонсу посмотрел на меня так, словно увидел привидение.

— Почему они дерутся? — спросил он.

— Делят добычу, — ответил я и рассказал, что именно не нравится крестоносцам.

— Когда договаривались, я поклялся им, что добыча будет поделена поровну! — возмутился король Афонсу.

— Они не знают, что такое поровну. Кто сильней, тот и получит больше. Сейчас они устраняют слабых, — объяснил я. — Если позволишь, наведу порядок.

— Наведи, — произнес он равнодушно, будто потерял веру в разум.

— Дай мне четырех трубачей, — обратился я к сенешалю Родригу де Коста.

Сопровождавшим меня четырем брабантским рыцарям указал направление движения каждого и текст, который они должны произнести, после того, как протрубит трубач: Текст гласил:

— Король Афонсу не даст никакого ответа лиссабонцам, пока в лагере не прекратятся беспорядки и командиры всех отрядов не прибудут к нему на совещание об условиях сдачи города.

Брабантские рыцари с португальскими трубачами отправились в разные стороны лагеря осаждающих, чтобы донести до них королевское послание. Оно было быстро услышано. Лагерь затих. К королевскому шатру потянулись со всех сторон командиры отрядов. Их набралось около сотни. В отряд входило от пяти до пятидесяти рыцарей, проживавших в одном графстве, и несколько десятков сопровождавших их сержантов, пехотинцев, оруженосцев и слуг. Все войско крестоносцев насчитывало тысячи три человек. Точную цифру никто сказать не мог. В войске короля Португалии, включая мой отряд и тамплиеров, было примерно столько же.

Командиры встали полукругом напротив короля Афонсу в два, а кое-где и в три ряда. Грязные, небритые, с голодными и злыми глазами. Они молчали, всем своим видом показывая, что их не проведешь. Они не зря сидели под стенами города столько месяцев. Полагающуюся им добычу получат любой ценой. Если король Португалии попробует помешать этому, пусть обижается на себя.

Король Афонсу понял их настроение. Наверное, королю было обидно, что ему не доверяют и в грош не ставят, но Афонсу сумел подавить эмоции и спокойно сказать:

— Я вам обещал, что добыча будет поделена справедливо, каждый получит свою долю.

— А как мы узнаем, справедливо или нет, если неизвестно, сколько будет добычи?! — ехидно произнес один из командиров, одетый в старую ржавую кольчугу. Скорее всего, командует отрядом паршивых наемников, которых перестали нанимать на родине.

— Как только мы соберем и пересчитаем ее, вам сообщат, — ответил король.

— Знаем мы, как вы считаете! — насмешливо бросил командир наемников.

Судя по ухмылкам остальных, он выразил общее мнение.

— Меня король еще ни разу не обманул, — сообщил я.

— Тебя и на этот раз не обманет! — крикнул кто-то с заднего ряда.

Шутку оценили — на заросших лицах появились улыбки.

Я тоже улыбнулся, но решил надавить на них и заявил не совсем по теме, но жестко, положив правую руку на рукоять сабли:

— Если кто-то сомневается в моей честности, он может сказать это мне в лицо.

Я надеялся, что найдется смельчак. Его смерть заставит остальных послушаться меня. Эти люди понимают и уважают только силу.

Насупила пауза. Видимо, они знали обо мне больше, чем я думал. Никто не захотел умирать.

Паузу прервал король Афонсу:

— Чтобы у вас не было никаких сомнений, предлагаю от каждого отряда выделить по несколько человек. Они войдут в город, займут цитадель. Остальные будут ждать здесь. Жители принесут в цитадель все драгоценности, после чего будут выпущены из города. Когда всё будет пересчитано в присутствии представителей всех отрядов, поделим согласно договору. Такие условия вас устраивают?

— А по сколько человек? — спросил командир наемников.

Они не доверяли даже друг другу!

— Думаю, по три, — ответил король Афонсу.

— Пожалуй, так будет лучше, — сказал кто-то из задних рядов.

Остальные промолчали. На их лицах читалось: дайте нам зайти в город, а там посмотрим…

Я хотел предупредить короля Афонсу о сущности крестоносцев, о том, что их ни в коем случае нельзя впускать в город, но подумал, что он не поверит мне. Пусть учится на собственной ошибке.

Осажденные приняли условия сдачи. А что им оставалось делать?! Пока шли переговоры, я проинструктировал своих людей, валлийцев и брабантцев. Была у меня уверенность, что крестоносцы плюнут на договор. Рыцари верны слову до наступления форс-мажорных (непреодолимой силы) обстоятельств, к которым относились во вторую очередь стихийные бедствия, а в первую — материальная выгода.

Возле восточных ворот, которые должны были открыть лиссабонцы, собрались три сотни рыцарей. Я решил, что каждый из моих четырех отрядов — двух валлийских, ставших местными кавалейру и прибывших со мной, и двух брабантских, рыцарей и кавалейру, — должен иметь по три представителя. В итоге со мной было одиннадцать человек: пятеро валлийцев и шестеро брабантцев, включая рыцаря Марка. В отличие от крестоносцев, которые скоро поплывут дальше, моим людям здесь жить. Им нет смысла напрягать отношения с королем. Я им рассказал, как надо действовать при различных вариантах развития событий, чтобы не остаться без добычи, но и сильно не беспредельничать. Они, вроде бы, согласились со мной.

В город Лиссабон первым въехал король Афонсу. Он был более величественен, чем при вступлении в Сантарен. Еще пара захваченных городов — и он станет похож на настоящего короля. Следом за ним ехали архиепископ Паю Мендиш, сенешаль Родригу де Коста. Затем я и Жан де Вимьер. За мной ехал Марк с брабантцами и валлийцы, а за коммодором — тамплиеры. За ними — представители отрядов крестоносцев. Тоннель-проезд в надворотной башне только недавно освободили от земли и камней, которыми он был завален. Убрали не всё, поэтому наш отряд продвигался медленно. От ворот поднималась вверх вымощенная камнем улица, на которой могли разъехаться две повозки. По обе стороны стояли дома, прилепившиеся друг к другу и как бы образовывавшие две стены. Вдоль домов по обе стороны улицы проходили сточные канавы, закрытые плитами. Встречал такие во многих бывших римских городах. Между городскими стенами и первыми домами было свободное пространство метров двадцать шириной, которое тоже служило улицей. Вокруг было пусто. Уверен, что за нами наблюдают через зарешеченные окна, но никто не встречал радостными криками, даже христиане.

Вот тут и случилось то, что я не мог предусмотреть. Непонятно откуда появилась и кинулась ко мне старуха в черном платке, повязанном по самые седые брови. У нее было узкое лицо с крючковатым носом, под которым росли седые усы. Мне показалось, что я где-то видел ее раньше.

Старуха вцепилась в стремя и зачастила эмоционально на ломаном местном диалекте латыни:

— Сеньор, сеньор, твоя жена Латифа и сын ждут тебя! Моя госпожа приказала привести тебя! Они ждут тебя, мой сеньор!

— Какая жена? — не понял я, придержав коня.

— Твоя жена Латифа! И твой сын Али! — ответила старуха.

— Отстань, женщина, ты меня с кем-то спутала! — попробовал отогнать ее.

— Нет, я тебя хорошо помню, ты наш замок захватил… — настойчиво продолжала она.

Я вспомнил, где видел старуху, и отвернул в влево, в ее сторону, чтобы не задерживать движение отряда, и там остановился. Мои люди последовали за мной и замерли рядом.

— Я пошлю с тобой своих людей, они вас будут охранять, пока я не освобожусь, — сказал старухе и жестом подозвал одного из валлийцев.

В это время следовавшие за нами крестоносцы, увидев, что впереди освободилось место, пришпорили коней, чтобы занять его. Следовавшие за ними тоже пришпорили, надавили на передних — и все вместе поскакали вперед, обгоняя короля.

— Город наш! — радостно завопил кто-то.

Часть рыцарей повернула направо и поскакало вдоль городских стен. Цитадель их уже мало интересовала.

Я услышал, как за городскими стенами раздались такие же полные алчности вопли и услышал топот копыт. Скоро в городе будет все войско крестоносцев.

— Оставайся здесь! — приказал я одному из брабантцев. — Покажешь нашим, куда скакать!

Он хотел возразить, но я упредил:

— Не бойся, не обделим! — и приказал одному из валлийцев: — Посади старуху перед собой, пусть показывает дорогу!

Мы поскакали вдоль городских стен налево. Обогнули почти четверть города, когда старуха показала, что теперь надо ехать по улице вверх.

— Занимай две следующие улицы. Двух человек оставь внизу, одного отправь наверх. Когда приедут наши, усиль наряды человек до двадцати, — приказал я Марку.

— Понял! — ответил он и пришпорил коня.

Я оставил двух валлийцев охранять въезд на улицу, а сам с остальными начал подниматься вверх. Самые нижние дома по обе стороны были пятиэтажные. Потом шли по два трехэтажных, а дальше начинались двухэтажные. Чем выше поднимались по улице, тем больше были дома и дворы. Старуха указала на дом, который был на верхнем конце улицы, неподалеку от стены цитадели. Отсюда открывался отличный вид на залив Мар-да-Палья. Я оставил двоих валлийцев охранять въезд на улицу со стороны цитадели, а того, что вез старуху, ссаженную возле дома, отправил вниз. Там будет горячее. Я слышал рев крестоносцев, которые растекались по Лиссабону подобно воде, прорвавшей плотину.

Вслед за старухой я, ведя коня на поводу, вошел во двор, вымощенный в шахматном порядке светло-коричневыми и темно-коричневыми плитами. На первом этаже находились хозяйственные помещения — конюшня и еще какие-то, в которые вели двери, закругленные сверху, и в которых имелись узкие окна, закрытые решетками с мелкими ромбовидными ячейками. Вдоль второго этажа шла деревянная галерея, которую поддерживали круглые каменные столбы. От плоской крыши отходили наклоненные немного вниз, деревянные козырьки, защищающие галереи от солнца. Окна на втором этаже были шире и выше. В каждое крыло вела дверь. Старуха повела меня в правую. Там стояли два низких дивана, кушетка и два низеньких столика на изогнутых ножках. Пол выстелен большим ковром. На стене висели два щита, а под ними — по сабле.

— Госпожа, я привела его! — крикнула старуха на арабском и ушла в дверь, которая вела в среднюю часть дома.

Я подошел к висевшей на стене сабле, вытащил из ножен. Обычная сталь, ничего стоящего. Когда засовывал ее в ножны, увидел входящую в комнату молодую женщину в белой шелковой приталенной рубашке навыпуск и розовых шелковых шароварах. На голое белая кисейная косыночка, повязанная так, чтобы были видны длинные густые волосы. Личико довольно таки красивое и знакомое и незнакомое одновременно. Если бы встретил ее на улице, долго бы вспоминал, где ее раньше видел? Наверное, и она меня не сразу узнала, потому что смотрела немного удивленно. Видимо, в ее памяти я сохранился моложе и красивее. Или намечтала молодого и красивого. Чем дольше женщина не видит тебя, тем ты становишься лучше во всех отношениях. И наоборот.

— Здравствуй, мой господин! — поклонившись, поприветствовала она на плохом нормандском.

— Здравствуй, Латифа! — поздоровался с ней на арабском. — Ты стала еще красивее!

— Спасибо, мой господин! — улыбнувшись радостно, сказала она на арабском. — Твой сын Али спит. Если прикажешь, я разбужу его.

— Не надо, — произнес я.

Мне надо было привыкнуть к неожиданному отцовству.

— Чей это дом? — спросил я.

— Моего дяди Карима, — ответила она. — Он хотел уйти в цитадель, чтобы сдаться твоему королю, но я уговорила Карима остаться. Ты ведь не убьешь его?

— Зачем мне убивать его?! — удивился я.

— Говорят, что крестоносцы убивают всех мусульман, — ответила она.

— Я — не крестоносец, и мне без разницы, верит человек в бога или нет, а если верит, то в какого, — признался я. — А как ты узнала, что я здесь?

— Карим увидел тебя и узнал, когда ты объезжал город. Говорили, что ты великий воин, который захватил много городов, вот Карим и пошел посмотреть на тебя, — рассказала Латифа.

— Откуда он меня знает?! — удивился я.

— Карим был у тебя в плену вместе с отцом. Ты захватил их галеру, когда они плыли в Лиссабон. Эмир обменял их на знатного христианина, — сообщила она.

— Ну-ка, позови его сюда, — попросил я.

Карим, видимо, подслушивал наш разговор, потому что появился сразу после того, как племянница позвала его. Это бы тот самый молодой мавр, которого я победил в каюту галеры, но не стал убивать. Он старался казаться равнодушным, не боящимся смерти, но во сем его теле чувствовалось внутреннее напряжение. Дядя был всего на несколько лет старше своей племянницы, что в эту эпоху не удивительно. Представляю, как их род раньше клял меня. Наверное, считали меня своим проклятием. А теперь я спасу им жизнь.

— Я сейчас уйду, важные дела ждут, — сказал Кариму. — Из дома не выходите. Ничего не бойтесь, мои люди будут охранять вас.

Карим, стараясь казаться гордым, слегка кивнул головой.

— Слушаю и повинуюсь, мой господин! — поклонившись, молвила за дядю племянница.

— Не называй меня «мой господин», — попросил я ее и назвал свое имя.

— Хорошо, мой господин, — выполнила мою просьбу Латифа.

Со всех сторон доносились крики и плач убиваемых и насилуемых жителей Лиссабона и радостный рев упоенного беспределом, вооруженного быдла, которое потом будут называть благородными рыцарями. Я проехал на коне в нижний конец улицы. Как раз вовремя, потому что туда подошел отряд крестоносцев, человек двадцать. Они уже кого-то грабанули, но взяли маловато. Мои три валлийца вряд ли смогли бы остановить их.

— Это моя улица, — заявил я крестоносцам, — и следующие две тоже заняты. Так что поспешите, пока есть свободные.

И они ломанулись дальше. Следом за ними прискакали брабантцы и конные валлийцы. Первых я отправил на следующие две улицы, а вторых разбил на два отряда, чтобы охраняли нашу улицу с обеих сторон. За ними подошли пешие валлийцы и приехали три мои кибитки с имуществом и продуктами. Одну кибитку, из которой выпрягли лошадей, я приказал поставить поперек улицы внизу, загородив таким образом вход на нее, вторую — вверху, а третью, с моими вещами и самыми ценными продуктами, отправил во двор дома Латифы. Подошедшим лучникам приказал шмонать дома. Охранявшим улицу, новоиспеченным кавалейру наказал впускать всех лиссабонцев, которые захотят здесь укрыться, но только не крестоносцев, и никого не выпускать. Чем больше захватим лиссабонцев, тем больше у нас будет арендаторов. Те, кому выпало обыскивать дома, должны были все ценное выносить на улицу и складывать рядом с входом. Золото, серебро и драгоценные камни отдавать мне. Девушек и молодых женщин собрать в одном дворе, а мужчин согнать в другой.

Самый верхний дом, расположенный напротив Каримовского, был намного больше, а сад его тянулся до следующей улицы, то есть, занимал два участка. Хозяев в нем не оказалось. Старшим среди оставленных в доме слуг был евнух по имени Самир — тридцатисемилетний тип, которого мой язык не поворачивался назвать мужчиной. Он был пухлым и низкорослым. Волосы черные, густые и кучерявые. Кожа смугловатая. На круглом безволосым лице живые карие глаза.

— Откуда ты родом? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил Самир. — Меня захватили и продали в рабство совсем маленьким. Хозяин говорил, что я из Генуи.

— Кем был твой хозяин? — спросил я.

— Главным сборщиком налогов в городе, очень важный и богатый человек. В самом начале осады ночью уплыл вместе с семьей и всем самым ценным в Алкасер, — рассказал Самир.

— А три арабских скакуна — это не ценности?! — подначил я.

— Тоже ценность, но в рыбацкой лодке их не вывезешь, — пояснил евнух.

— Почему вы их не съели? — задал я вопрос.

— Арабских скакунов?! — у Самира от возмущение даже дыхание перехватило.

В доме была большая баня с мраморными стенами, полами и полками и бассейном метра три на три и глубиной около полутора. Мрамор был голубовато-белого цвета. Не знаю, откуда его привезли, но я такой нигде раньше не встречал. Сад был большой, ухоженный, с беседкой, обвитой виноградом. Я решил, что этот дом станет моим. Поскольку из итальянцев, лишенных сексуальных потребностей, получаются хорошие управляющие, назначил евнуха Самира на эту должность.

Расположенные ниже шесть двухэтажных домов были уменьшенной копией Каримовского. Из них забрали только драгоценности, дорогие ткани и посуду и вывели из конюшен четырех арабских жеребцов, которых хозяева тоже не съели. Ковры и мебель я приказал не трогать. Надеюсь, эти дома достанутся нам. Если нет, тогда и выгребем из них все. Жеребцов отвели в конюшню моего нового дома, а в кладовые и во дворе сложили ценные вещи. Завтра пересчитаем и поделим.

Взрослых мужчин среди обитателей верхних домов не нашлось. Обнаружили только одного старика. Зато в многоэтажках их было много. Всех мужчин согнали в один дом, а женщин — в другой. Девушек и молодых женщин распределил между моими воинами. Первыми выбирали кавалейру, у которых не было жен. Остальным доставались по жребию, по одной на каждого, и можно было поменяться. Пусть ребята разговеются. Глядишь, кто-нибудь свое счастье найдет.

Когда сносили со всей улицы добычу и складывали во дворе и в кладовые верхнего дома, я услышал громкие голоса на улице. Отряд из четырнадцати крестоносцев, нагруженных барахлом, собрался пограбить на моей улице. Все забрызганы кровью, будто сражались несколько часов. Валлийцы не пускали их, пытались остановить словами.

— Да нам плевать, кто ваш командир! — орал их предводитель, ражий детина с светло-русыми лохмами, которые торчали из-под шлема. — Этот город — наш! Где хотим, там и грабим! Вон с дороги!

Крестоносцев, видать, перемкнуло от алчности и безнаказанности. Я не стал тратить время на уговоры, приказал лучникам:

— Убить их!

И лучники, и крестоносцы сперва опешили. Мы ведь вроде бы союзники. Если бы рыцари развернулись и пошли дальше, их бы не тронули. Но ражий детина начал вытаскивать меч.

— Убить их! — гаркнул я.

Через минуту на вымощенной камнями улице лежали четырнадцать трупов, утыканных стрелами. Валлийцы раздели их и по моему приказу сложили поперек улицы перед кибиткой, чтобы трупы приводили в чувство других искателей наживы. Двоих отнесли в нижний конец улицы и там повесили вниз головой под балконами угловых домов. Больше на нашу улицу никто из крестоносцев не пытался проникнуть. Только несколько лиссабонцев спрятались у нас от обезумевших от крови рыцарей.

Я вспомнил, как в двадцатом и двадцать первом веке романтичные дуры мечтали о настоящем рыцаре. Судьба часто откликалась на их просьбу. Вот тебе самый настоящий, раздевай и властвуй! Получив запрошенное, девицы вскоре обиженно заявляли, что рыцари перевелись. Радоваться бы дурам, что так случилось! Им доставались еще более-менее окультуренные экземпляры. Представляю, в какой ужас они пришли бы, если бы увидели рыцаря из двенадцатого века — грязную, вонючую, тупую, необразованную, грубую, безжалостную и алчную скотину. Он был результатом многовековой селекционной работы по выведению захватчика территорий. Основной его задачей было убивать, грабить и насиловать. Трудно требовать от танка, чтобы был чистым, не вонял, не разбивал дороги и не разрушал ненароком строения. В задачу танка входит не ублажение романтичных дур, а уничтожение всех, кто отказывается покориться ему, в том числе и этих самых дур, если недостаточно красивы, чтобы стать наложницами. Почему-то рыцарями стали считать тех, кто появился после эпохи рыцарства. Эти были уже образованными и галантными, но не рыцарями, а паркетными джипами, у которых с танками имелась только одна общая черта — не боялись грязи.

8

Карим был младшим братом матери Латифы. Они переселились в Лиссабон, когда эмир передал замок другому наместнику. Обедневшую девушку с «приданным» никто брать в жены не захотел. Вот она и жила у дяди, воспитывая сына, рожденного от франка.

— Я — не франк, — сообщил ей, когда ночью усталые и как бы расплавленные после занятий любовью мы лежали в постели в доме, который я решил взять себе. — Я — сакалиба.

Так арабы называли славян.

— Мой отец тоже был сакалиба. Его ребенком взяли плен, продали в рабство и вырастили воином. Он стал мамлюком, наместником эмира, — рассказала Латифа.

Знает она, что это я убил ее отца? Наверное, догадывается. Ведь он пропал за день до того, как мы захватили замок.

— Я верила, что ты меня найдешь, — искренне заявила она.

А что ей оставалось делать?! Разве что выйти замуж за бедняка. Это после той роскоши, к которой привыкла?! Теперь ей надо всего лишь привыкнуть ко мне. Впрочем, как любовник я ей очень понравился. Да и она мне тоже. После родов Латифа стала чувственнее, горячее. В ней появился огонек, которого мне не хватало в Фион.

Утром я приказал выкинуть в море трупы крестоносцев и валявшихся рядом с нашей улицей лиссабонцев. Погода стояла не жаркая, где-то градусов пятнадцать, но тела все равно скоро начнут разлагаться. Тоже самое посоветовал сделать и брабантцам, которых навестил. Марк теперь стал моим соседом. Он занял верхний дом на соседней улице.

— Как ты думаешь, король отдаст мне этот дом? — спросил Марк.

— Почему нет?! — произнес я. — Думаю, не только этот. Ты ему здорово помог.

— У королей и сеньоров короткая память, — поделился он жизненным опытом.

— Тебе виднее: ты теперь и сам сеньор! — пошутил я.

— Да, повезло мне, — согласился рыцарь Марк. — Если бы служил у Вильгельма Ипрского, может быть, уже гнил бы в земле.

— Поехали в португальскому королю, поговорим, — предложил я.

Нас сопровождали пять рыцарей. Мы проехали к цитадели по улице, на которой валялись трупы мужчин, женщин, детей. Ворота цитадели были открыты, никто их не охранял. Двор весь завален раздетыми трупами мужчин. Скорее всего, это те маврские воины, которые собирались сдаться королю. Судя по ранам — перерубленным рукам, которыми они пытались закрываться, и рассеченным телам — мавры были без оружия и доспехов. Двери во всех зданиях нараспашку. Наверняка там не осталось живых людей и ничего мало-мальски ценного. Возле конюшни стоял привязанный серый жеребец. Услышав стук копыт наших лошадей, из конюшни вышел крестоносец с небольшой охапкой грязной соломы, дал ее коню, а сам настороженно уставился на нас.

— Где король Афонсу, не знаешь? — спросил я.

— Говорят, в лагере под городом, — ответил рыцарь.

Мы поехали по улице вниз к восточным воротам. Эту улицу грабили первой. Ворота во все дворы вышиблены, внутри валяются трупы. Отовсюду воняло тухлой кровью. Скоро начнут разлагаться тела, и вонь станет непереносимой. Во дворе пятиэтажки какой-то шутник сложил горкой отрубленные головы. Венчала горку детская головка с закрытыми глазами, повернутая в сторону распахнутых ворот. Тел не было видно, наверное, остались в доме.

Место, где раньше стояли крестоносцы, было словно выжжено. Казалось, что из их тел капал на землю невидимый яд, который выедал всё. Только высохшие экскременты остались. Португальские войска, за исключением тамплиеров, участия в грабеже города не принимали. Король Афонсу вывел их из города — и правильно сделал. Подозреваю, что в противном случае многих бы не досчитался. Крестоносцы дерутся лучше, нападают первыми и без предупреждения.

Король Афонсу был в своем шатре. Он опять сидел за столом, но теперь компанию ему составляли только архиепископ Паю Мендиш и мажордом Эгеш Мониш. Они с грустными лицами пили вино. Король кивком головы поздоровался со мной и Марком и жестом пригласил за стол. Я по привычке сел рядом с архиепископом, а Марк — напротив меня. Слуга с лицом постаревшего ребенка сразу поставил перед нами бронзовые бокалы и начал наливать в них красное молодое вино.

— Что там в городе? — спросил король Афонсу.

— Как обычно: грабят и убивают всех подряд, в том числи и друг друга, — ответил я.

— Они убили мосарабского епископа Лиссабона, — с горечью в голосе сообщил архиепископ Паю Мендиш. — Я обещал ему, что церковь и клир никто не тронет.

— А чего вы от них ждали?! Я предупреждал вас, что на Святую Землю крестоносцев ведет не бог, а дьявол. За золотую монету они убьют родную мать, — произнес я.

— И даже за серебряную, — поддержал меня Марк.

— Этого не может быть! — яростно заявил архиепископ Паю.

— Расскажи это убитому епископу, — предложил я.

— Сейчас не время спорить, — вмешался король Афонсу. — Что нам делать дальше с крестоносцами?

— Отправить их на Святую Землю, — предложил я. — Пусть там замаливают лиссабонские грехи.

— Некоторые хотели остаться здесь, — сказал король, — а мне позарез нужны опытные воины. Хочу отбить у мавров Палмеллу, Синтру и Алмаду. Я послал сенешаля на переговоры с гарнизоном Синтры.

— Их отобьем и без помощи крестоносцев, — заверил я.

— Я тоже так думаю. В любом случае, больше ни в один город не впущу крестоносцев, — решил король и спросил меня: — Что ты предлагаешь?

— Тем, кто хочет остаться, выдели дом в Лиссабоне и земельные наделы неподалеку. Только пусть они принесут тебе тесный оммаж, — посоветовал я. — Остальным дай еще день на грабеж, а потом предложи убираться на корабли. Свою долю с них не требуй, все равно не получишь, только раздразнишь их. В случае невыполнения твоего приказа, пригрози отобрать все награбленное.

— Думаешь, они подчинятся? — спросил король Афонсу.

— Конечно, особенно если предложишь им захватить и ограбить еще один город, — ответил ему. — Я слышал, Алкасер очень богатый и хорошо защищенный город. Пусть плывут и осаждают их.

— Думаешь, они сумеют захватить Алкасер? — поинтересовался король.

— Сумеют — хорошо, у тебя станет на один город больше. Не сумеют — тоже неплохо. За то время, что их здесь не будет, наведешь в Лиссабоне порядок, — ответил я.

— Так и сделаем, — согласился король Афонсу, — если пообещаешь, что поможешь взять Синтру, Палмеллу и Алмаду.

— Можешь не сомневаться, — заверил его. — В моих интересах, чтобы рядом с Лиссабоном не осталось ни одного крупного сарацинского поселения. Хочу остаться в этом городе, если подаришь мне дом, который я захватил.

— Можешь не сомневаться, — улыбнувшись, повторил мои слова Афонсу. — Всем, кто захочет стать моими подданными, дам по дому и кое-что в придачу.

— Вот это правильно! — воскликнул Марк, залпом выпил вино из бокала и протянул его слуге, чтобы тот опять наполнил.

— Надо бы трупы убрать, пока какая-нибудь заразная болезнь не началась, — посоветовал я.

— Как только уйдут крестоносцы, сразу уберем, — пообещал король Афонсу.

— Убитыми завалены все улицы и дворы, — рассказал я. — Сколько жителей было в Лиссабоне?

— Алькальд, который сдался мне в плен, говорил, что перед осадой было около десяти тысяч, — ответил король, — но сарацины — жуткие вруны, так что могло быть намного больше или меньше.

— Интересно, сколько останется после осады?! — молвил я.

Король Афонсу только смущенно гмыкнул в ответ. С одной стороны он был недоволен беспределом крестоносцев, а с другой — без их помощи не получил бы Лиссабон. К высотам власти только один путь — по трупам.

9

К вечеру город наполнила сладковатая вонь разлагающихся трупов. С океана дул ветер, но помогал не сильно. Я старался не выходить из дома. Занимался подсчетом награбленного. Взяли неплохо. В Англии ради такой добычи пришлось бы выгрести всё до последней тряпки из нескольких городов. Одни только арабские скакуны стоили целое состояние. Пока не делил добычу между своими солдатами, ждал, когда король наградит за взятие Лиссабона. Кому-то нужны будут дома в городе, земельные участки неподалеку и арендаторы на них, а кому-то нет. Посмотрим, что даст Афонсу, а потом всё вместе и поделим.

Сразу после возвращение от короля Португалии послал десять валлийцев и два десятка брабантцев в Алкобасу за продуктами. Того, что мы привезли, хватит от силы на пару дней. Приходится ведь кормить и пленников. Отправил с ними в Алкобасу арабских скакунов. В городе их нечем кормить, в окрестностях тоже все съедено и истоптано. Своих коней под охраной небольшого отряда пасли вдали от города, на берегу реки Тежу.

Латифа познакомила меня с моим сыном. Он был похож на моего старшего от Алены. Когда увидел его, словно бы вернулся в Херсон. Мать назвала его Али, а я решил крестить и дать португальское имя Алехандру. Латифа не возражала и сама креститься.

— Твой бог сильнее, — объяснила она, почему готова поменять религию.

— Если бог есть, то один на всех, — сказал ей, — и без разницы, на каком языке и каким способом будешь ему поклоняться.

После этого поговорил с ее дядей Каримом. Он поверил, что его не убьют, расслабился, стал не таким заносчивым. Даже выпил со мной вина, которое я нашел в погребе главного городского сборщика налогов и, как заверяли бывшие его, а теперь мои слуги, ревностного мусульманина.

— Если хочешь остаться в Лиссабоне, я попрошу у короля, чтобы вернул тебе твой дом. Только придется сменить религию. Мне без разницы, какому богу ты молишься и молишься ли вообще, но новые власти не позволят мусульманину жить здесь, — сказал ему. — Если не хочешь, проведу тебя, твою семью и слуг на противоположный берег Тежу. Поедешь к отцу в Бадахос.

— Отец умер в прошлом году, — сообщил Карим.

— Извини, не знал! — произнес я.

— Мне некуда ехать. Этот дом — все, что у меня осталось, — признался он. — Остальное получили мои старшие братья.

— Я тоже был воспитан в другой религии, но теперь говорю, что католик. Большего от меня никто ничего не требует. — рассказал ему и добавил аргумент, высказанный Латифой: — Бог франков сильнее. Он еще много веков будет побеждать бога мусульман.

— Ты хочешь, чтобы я принял твою религию? — задал Карим вопрос.

— Я же сказал, что мне все равно, — ответил ему. — Но если станешь христианином, сможешь пользоваться всеми преимуществами, которые дает эта религия, станешь чиновником или военным. Латифа сказала, что ты учился в Севилье. Королю Афонсу нужны образованные люди.

— Я хочу быть военным, — сказал Карим.

— Если станешь христианином, порекомендую тебя королю, — пообещал я. — Ему нужны рыцари.

— Хорошо, я крещусь, — согласился он и задал вопрос, который, видимо, давно его мучил: — Почему ты тогда, на галере, не убил меня?

— Не знаю, — ответил я. Не поверит ведь, что я не жестокий человек, не убиваю всех, кого могу, в отличие от других рыцарей. Поэтому сказал по-арабски: — Так было написано.

Имел в виду, что так написано в «Книге судеб». Арабы верят, что при рождении человека ангел — или кто у мусульман за писаря при боге? — пишет в эту книгу судьбу, которую никто не в силах изменить. У них тут хватает своих Ванг и Нострадамусов.

Карима мое объяснение устроило. Заодно оно оправдывало его проигрыш мне. Видимо, проигрыш тоже был написан.

— Мне бы хотелось поучиться у тебя биться на саблях, — попросил он напоследок. — В Севилье никто не владел саблей лучше меня.

— Почему нет?! — сказал я, и мы пошли во двор тренироваться.

На четвертый день крестоносцы начали покидать город. Первыми ушли те, кто решил все-таки добраться до Святой Земли и там грабануть какой-нибудь город. Уплыла примерно половина крестоносцев.

В тот же день сдались Синтра и Палмелла. Мавры побоялись судьбы лиссабонцев, предпочли сдаться королю Португалии. Через два дня сдалась Алмада, и оставшиеся крестоносцы, которые горели желанием поучаствовать в ее захвате и разграблении, начали грузиться на корабли, чтобы отплыть на захват Алкасера. Теперь все побережье бухты Мар-да-Палья принадлежало португальскому королю.

Когда мы через день встретились с ним, Афонсу сказал шутливо:

— Стоит тебе пообещать, что примешь участие в захвате города, как он сдается! Может, пообещаешь мне захватить Алкасер?

— Пусть крестоносцы сначала попробуют, — ответил я и представил ему Карима, который крестился за день до этого.

Главную мечеть города превратили в главный собор. Епископом Лиссабона был назначен англичанин Гилберт Гастингский. Я попросил его оказать мне небольшую услугу — крестить несколько моих новых родственников и их слуг. Епископ не смог отказать. Ему так понравилось начать служение на новом месте с обращения мусульман в истинную веру! Гилберт Гастингский пришел в дом Керима и крестил там всех, кто пожелал, включая самого хозяина дома, его жен, детей, сестру, племянницу и ее сына, который получил имя Алехандру. Крестным отцом малыша стал рыцарь Марк.

— Карим — дядя моей португальской жены. Если помнишь, мы обменяли Карима и его отца на сенешаля Родригу де Коста, — рассказал я. — Карим принял христианство. Он отважный рыцарь и хочет служить тебе.

Король Афонсу спокойно относился к многоженству. Он сам был еще тем ходоком. Рассказывают, что король как-то приехал в Уньяну в гости к одному из своих графов Гонсалу де Соуза. Пока хозяин хлопотал по поводу обеда, Афонсу, как изящно выразился рассказчик, сделал жену графа донной и так увлекся, что был застукан на горячем.

— Вставайте, сеньор, трапеза уже готова. — спокойно сказал граф Гонсалу, а потом пустил жену сквозь строй своих солдат и слуг, обрил под ноль и, посадив голую на лошадь задом наперед, отправил к родителям.

Также спокойно относился он и к людям другой национальности. Ему чаще приходилось сражаться именно со своими, каталонцами, леонцами. Так что любой, кто соглашался воевать за него, становился португальцем. Окинув Карима внимательным взглядом, король Афонсу сказал:

— Я рад каждому рыцарю, который хочет стать моим вассалом!

— У него был дом в Лиссабоне и земли рядом с городом, — рассказал я. — Если их вернут, Карим готов принести тесный оммаж.

— Ему уже всё возвращено! — ни мгновения не колеблясь, произнес король Афонсу.

Королевский чиновник уточнил, где стоит дом Карима и какие земли ему раньше принадлежали, записал сведения в акт дарения. После этого мой новый родственник встал на левое колено и произнес текст оммажа на плохом варианте португальского, который состоял из вульгарной латыни с примесью арабских слов. Как ни странно, король Афонсу понимал Карима лучше, чем меня. Потом новоиспеченный христианин поклялся на Библии служить королю Португалии верой и правдой и получил взамен пергамент с перечислением возвращенного ему имущества.

Следом я получил еще несколько дарственных на дома в Лиссабоне. По одной мне теперь принадлежали дом бывшего главного налоговика, два дома, расположенные ниже, и несколько земельных участков рядом с каримовскими. По другим три дома, которые располагались еще ниже, становились собственностью Нудда, Риса и Ллейшона. Кавалейру-валлийцы становились собственниками домов поскромнее, расположенных на нашей и соседних улицах. Приплывшие со мной валлийские лучники получали в награду квартиры в двух трехэтажных и двух пятиэтажных домах. Им эти квартиры были не нужны, поэтому я купил все четыре дома по дешевке, чтобы сдавать в аренду. Правда, арендаторов пока не было и в помине. Но я-то знаю, что Лиссабон будет столицей Португалии. А во всех столицах во все времена напряженка с жильем.

Солдаты и оставшиеся в живых жители Лиссабона начали очищать город от трупов. Убитых было так много, что могилы копали только для близких родственников. Остальные трупы бросали в океан, который с удовольствием переработает любую органику. У рыб и крабов начался многодневный пир. В двадцатом веке в Советском Союзе были рыбные дни. В Средние века у рыб выпадают человеческие. Занялись очисткой города поздно, поэтому появилось несколько заболевших чумой. В последнее время похолодало, что замедлило распространение болезни, но я решил не рисковать. Мы разделили добычу и пленных. Я набрал арендаторов на мои новые земельные участки и дал им подъемные. Назначив евнуха Самира управляющим моими лиссабонскими домами, оставил ему в помощь десяток лучников, которые запали на доставшихся им девиц и заговорили о том, что неплохо бы поселиться в Португалии. Снабдив оставшихся привезенными из Алкобаса продуктами, сам вместе с Латифой, Алехандру, несколькими слугами и остальными валлийцами отправился в Сантарен. Военных действий пока не предвиделось, так что можно было спокойно отдохнуть.

10

Я собирался провести в Сантарене пару недель, собрать оброк, порешать вопросы, которые накапливались в неимоверном количестве к каждому моему приезду, но пошли затяжные дожди. Нудд, которого очень обрадовало получение дома в Лиссабоне, предлагал сделать налет на левый берег реки Тежу. Пока обдумывали, куда направиться, река разлилась. В итоге почти два месяца я просидел в своем сантаренском доме.

В январе покинул Сантарен, оставив в нем служить в гарнизоне еще десяток валлийских лучников, которым приглянулись доставшиеся при разделе добычи мусульманки. Видимо, девчонки оказались с огоньком. Валлийцы не продали мусульманок перекупщикам-иудеям, как поступили многие их товарищи, а потащили за собой в Сантарен, где и решили остаться. Я не возражал. Переведу в Сантарен и тех, кто остался в Лиссабоне. Будет кому защищать город, если нападут мусульмане. До нас дошло известие, что эмиры и халифы Пиренейского полуострова позвали на помощь альмохадов — мусульман с Северной Африки, в большинстве своем берберов. Помощники оказались напористыми и религиозными. Они брали один город за другим и всех неверных изводили под корень. Так что с юга на север, в христианские государства, потянулись мосарабы, иудеи, цыгане. Следом за ними должны прийти и альмохады. Поэтому я приказал подремонтировать летом крепостные стены и башни, углубить и расширить ров и нанять надежных солдат в гарнизон. Вот только где их достать?! Кавалейру служить пехотинцами больше не хотели, а остальные были или ненадежными, или плохими солдатами.

В Алкобасе остановились на неделю. Здесь тоже накопилось немало проблем, большую часть которых создали монахи-цистерцианцы. Король Афонсу выделил им возле Алкобаса земли для строительства и содержания монастыря. Цистерцианцы предпочитали пахать землю и сажать сады и виноградники, работать руками, а не головой, как бенедиктинцы. Они почему-то решили, что все население городка, даже мусульмане, должны принять участие в строительстве монастыря, причем работать даром. Рис, легко подверженный всякому дурному влиянию, встал на сторону монахов и начал напрягать жителей. Я объяснил ему, что наша с ним выгода заключается в поддержании горожан, которые платят нам оброк и налоги, а не монахов, которые ни с кем не делятся. В тоже время я не хотел напрягать отношения и с цистерцианцами. Если воюющие — самая сильная часть людей, работающие — самая многочисленная, то молящиеся — самая вонючая. Могут сделать так, что нечем будет дышать любому, включая короля. Поэтому оплатил работу на строительстве монастыря трех сотен человек в течение трех месяцев, предупредив монахов, что с началом посевной строители уйдут. К тому времени они должны закончить основное жилое помещение монастыря. Монахи, заставляя горожан работать на себя, основной упор делали на то, что им негде жить, ночуют в землянке.

— Мы и сами займемся севом, — сказал мне аббат — пожилой мужчина с грубым крестьянским лицом и широкими, мозолистыми, рабочими руками. — После сбора урожая возобновим строительство.

— В октябре или ноябре я приеду сюда и найму вам строителей, — пообещал ему. — Горожан не беспокойте.

— Хорошо, сеньор граф. Бог не забудет твою помощь, а мы будем за тебя молиться, — пообещал в ответ аббат.

Возле замка Мондегу монастыри не строились, поэтому и проблем было меньше. Они были связаны с неумением Ллейшона руководить людьми. Я пришел к выводу, что надо привезти из Англии трех опытных рыцарей, толковых командиров, и назначить их кастелянами Мондегу, Алкобаса и Сантарена. Братья пусть перебираются в Лиссабон и обживают свое новое жилье.

Я опасался, что возникнет конфликт между Латифой и Фатимой. Ничего подобного. Мусульманские женщины не представляют себе, что это такое — быть единственной женщиной богатого мужчины. Только у бедняка одна жена, которая вертится целый день, как белка в колесе, делая все сама. У богатого обязанности распределены между несколькими женами: одна присматривает за слугами, готовящими еду, другая — за убирающими дом, двор и сад, третья — за присматривающими за детьми. И вдвоем им веселее, есть с кем потрепаться. Женщина произносит в день в три раза больше слов, чем мужчина. Кому-то ведь их надо высказать. Я долго слушать не буду.

Алехандру замок понравился. Раньше в его распоряжение была только женская половина Каримовского дома и сад. Теперь он мог мотаться по трем этажам, двору, башням и стенам. Его сопровождали сразу две служанки, потому что одна не справлялась. Латифа в это время готовилась стать матерью во второй раз. Из-за нее у меня временно иссяк боевой дух. Абсолютно пропало желание идти в поход, захватывать добычу. Намного интереснее было проводить время с Латифой. Она была образованнее Фион, умела читать, писать и считать. Знала стихи на арабском. Впрочем, не самые лучшие. Поэты двадцать первого века назвали бы то, что ей нравится, соплями в сахаре.

Только в конце марта, когда живот Латифы достиг внушительных размеров, я принял решение плыть в Англию. К тому времени по моему заказу изготовили спасательный жилет. Он был сделан из серовато-белой прочной, грубой ткани и прямоугольных кусков пробкового дуба: по девять спереди и сзади и по два по бокам. Ткань между ними была прошита, чтобы не смещались. Я испытал жилет в реке, где плавучесть хуже, чем в морской воде. Жилет без проблем держал меня в кольчуге и с саблей и кинжалом. Сделал в нем потайной карман, куда спрятал по десять золотых и серебряных монет. Еще десяток золотых у меня всегда в потайном кармане ремня. Буду надевать жилет во время шторма. Вдруг опять окажусь на новом месте?! По крайней мере, со мной там окажутся стартовый капитал и оружие.

Шхуна была подготовлена к рейсу — проконопачена и просмолена. Погрузил на нее припасы, воду и обеих своих португальских жен с детьми и их слуг, чтобы отвезти в Лиссабон. Им очень понравилось плавание. Латифа и Фатима впервые путешествовали по морю. Погода была хорошая: ветер западный, балла три, волна не выше метра. Переход занял неполный световой день. Когда шли по бухте Мар-да-Палья, в воздух поднялись большие стаи птиц. Они кружились над шхуной, громко крича. Берега бухты во многих местах болотисты, и там обитают полчища птиц, в том числе и перелетных.

У причалов под стенами Лиссабона стояли две галеры, явно маврские, которые привезли бычков, небольшое одномачтовое судно с латинским парусом, с которого выгружали зерно, и несколько рыболовецких баркасов и лодок. На причалах было много народа. Одни выгружали, другие продавали, третьи покупали. За неполные пять месяцев жизнь в городе возобновилась почти в прежнем объеме. Такое впечатление, что не было никакой осады и резни. Король Афонсу выдал Лиссабону форал, в котором давались широкие права горожанам, особенно франкам и переселенцам с северных земель королевства. Мои дома были заполнены новыми жильцами-арендаторами. Особым спросом пользовалось дешевое жилье в трех— и пятиэтажках и дорогое — дома в первом и втором ярусах от цитадели. Зато дома среднего ценового диапазона стояли пустыми. Мои валлийские родственники не скоро получат доход со своих лиссабонских владений. Большую часть арендаторов составляли иудеи, мосарабы, мориски, бежавшие с юга Пиренейского полуострова от альмохадов. Крестоносцы перебили почти всех иудеев и мусульман, которые были в Лиссабоне, но это не остановило вновь прибывших.

Я поселил обеих жен в своем доме. Евнуху Самиру было поручено продолжать заниматься сдачей в наем моих домов, а Карима попросил присматривать за моими арендаторами, чтобы их ненароком не обидел какой-нибудь несостоявшийся крестоносец. Земли возле Лиссабона мне дали как раз рядом с его владениями. Десятерых лучников, которых оставлял охранять свои дома, отправил служить в Сантарен. В Лиссабоне городскую стражу набирали только из португальских католиков, выходцев с северных районов.

Король Афонсу ушел в Коимбру. Мои высказывания, что Лиссабон больше подходит на роль столицы, не были приняты к сведению. Король Португалии здраво рассуждал, что столица государства не должна находиться так близко к границе. Он ведь, в отличие от меня, не знал будущее своей страны. Крестоносцы, пытавшиеся взять штурмом Алкасер, остались с носом. Большая часть их отправилась на кораблях в Святую Землю, а остальные вернулись в Лиссабон. Они уже промотали награбленное, поэтому кто-то пошел в тамплиеры, а кто-то в новый военный орден, который создали для освобождения Эворы — богатого города, расположенного южнее, примерно на одной широте с Алкасером, но дальше от моря. Орден назывался «Братство Девы Марии из Эворы». Пока они обитали в замке неподалеку от Коимбры, выполняя роль обычного гарнизона. Вернулись и несколько брабантцев из моего отряда. Им было мало лиссабонской добычи. На свое счастье, они не продали дома в Лиссабоне, так что имели, где поселиться и на что жить. Пришел с ними и Симон. Он теперь был под командованием Марка. Мне такой бестолковый рыцарь ни к чему.

— Твой дед просил привезти тебя весной в Нормандию, — напомнил я Симону. — Хочет женить тебя на дочери рыцаря.

— У меня уже есть женщина, — признался Симон.

— С двумя тебе будет интереснее, — сказал ему с серьезным видом.

Симон знал, что у меня в Лиссабоне две жены.

— Правда, интереснее? — с неподдельным интересом спросил он.

— Ты даже не догадываешься, насколько, — ответил я.

У меня обе жены выросли в традиции многоженства, не представляли, что может быть как-то иначе, а норманнская женщина воспитана быть единственной и полновластной хозяйкой в доме. Заранее смеюсь, предположив, какие баталии будут между нею и мусульманской наложницей. Уверен, что Симон проведет оставшуюся часть жизни в походах, чтобы как можно реже быть дома и разнимать жен.

11

Я надеялся по пути в Нормандию захватить богатого купчишку, следующего со Средиземного моря с полным трюмом восточных товаров. Увы, никто нам не попался, а времени на патрулирование, поджидание добычи, не было. Я думал, что меня ждут важные дела в Англии. Оказалось, что и там все изменилось к худшему.

— Осенью Роберт, граф Глостерский, простудился в походе и умер, — сообщил Фулберт. — Наш принц (так он называл маркиза Генриха) проиграл королю Стефану два сражения, при Криклейде и Буртоне. После смерти Роберта Глостерского он остался без денег, рыцари начали разбегаться — вот и проиграл!

Послушать некоторых, получается, что выигрывает всегда тот, кто богаче. На самом деле все намного запутаннее, а потому интереснее.

— Генрих еще в Англии? — спросил я.

— Нет, осенью вернулся в Нормандию, — ответил Фулберт. — Король Стефан оплатил ему дорогу.

Видимо, короля Стефана достала уже эта война.

— Зимой приплыла в Руан и императрица Мод, — продолжил Фулберт.

Значит, гражданскую войну можно считать законченной. Я оказался не на той стороне, но, вроде бы, зла на меня не держат. Королю Стефану служить пока не должен, потому что заплатил щитовые деньги, отдав пленных рыцарей. Буду отбывать вассальную повинность графу Честерскому, лорду Болингброку и Вильяму Фиц-Роберту, старшему сыну и наследнику Роберта Глостерского. Самое интересное, что Вильям Глостерский женат на дочери Роберта де Бомона, а его сестра замужем за Ранульфом де Жерноном. Какой-то странный у них линьяж получился. Вместо того, чтобы поддерживать друг друга, воюют со своими родственниками. В итоге я, служа графу Честерскому, буду нападать на графа Лестерского, а потом, служа графу Глостерскому, буду защищать Лестерского против Честерского. Не нравился мне такой расклад.

В замке Беркет все было по-прежнему, если не считать увеличения количества детей. А почему им не рождаться?! Все предыдущие годы были урожайными, никто не нападал и не грабил, наоборот, сами обчищали вражеские деревни и тащили все в свои. Беркенхед превращается в город. Я намекнул старосте, что пора им скинуться и построить новые стены, каменные, которыми обнести все слободы и часть пока не занятой земли, чтобы было, где строиться новоселам. Староста сразу попросил у меня денег на стены.

— Они нужны не мне, а вам. Я себе построил замок, потратив на него больше денег, чем потребуется на стены, — сказал ему. — Если вам не дорого ваше имущество, живите, как жили. Только я бы ваш город взял за день.

— Я слышал, ты и покрупнее города брал за день, никакие стены им не помогали, — попытался подлизаться староста.

Я вспомнил, что лавку старосты, торговавшего пряностями, в прошлом году ограбили, и сказал:

— Я слышал, что и хорошо запертые лавки иногда грабят, но на запорах все равно никто не экономит.

Староста скривился так, будто у него заболели сразу все зубы.

— Да, надо стены каменные возводить, — согласился он.

Я объехал свои замерсийские владения, собрал оброк и в начале мая отправился служить графу Честерскому. Он и на этот раз предложил мне привести как можно больше солдат. Что я и сделал, собрав под свое знамя не только рыцарей, но и валлийских сержантов и лучников, желающих подзаработать, рискуя жизнью. Таковыми оказались почти все, кто достиг пятнадцатилетнего возраста. Более молодых я запретил брать, но, глядя на юные лица завербованных, догадывался, что многие не дотягивают до призывного возраста. Трудно поверить, что через несколько веков их потомки будут всячески уклоняться от службы в армии. Со мной отправились в поход около четырех с половиной сотен рыцарей, сержантов, лучников, оруженосцев и слуг.

Ранульф де Жернон теперь постоянно жил в Честере. Здесь он был далеко от короля Стефана. В камине горели сосновые дрова, наполняя холл замка приятным ароматом. Граф Честерский казался усталым, потерявшим даже жажду наживы, которая, как мне казалось, была единственным доступным ему чувством. Может быть, выглядел он таким потому, что рядом не было воинственного единоутробного брата Вильгельма де Румара. Лорд Болингброк, наслушавшись моих рассказов о Португалии и вопреки предупреждению не ездить на Восток, в конце лета отправился в Крестовый поход. Король Стефан разрешил его отряду проследовать через Лондон в Дувр, откуда переправились на материк и по суше поскакали на Святую Землю. Лорд Вильгельм не любил путешествовать морем.

— Не пора ли помириться с королем? — поинтересовался я.

— Ты когда-нибудь сидел в темнице? — спросил граф Честерский и посмотрел мне в глаза, словно заподозрил, что я готовлю измену, и хотел разглядеть ее.

— Две недели, — ответил я.

Однажды меня и старшего механика посадили в турецкую тюрьму, пытаясь пришить нашему судну слив в море нефтесодержащих продуктов. Тюрьмы у них получше российских. Первую неделю мы сидели в карантинной камере высотой метра четыре и просторной, с хорошей вентиляцией и сортиром, в котором вместо туалетной бумаги был шланг с водой. Подмываться строго левой рукой, которой нельзя ничего передавать другому человеку. Шконки двухъярусные. Посреди камеры печка типа буржуйки и две корзины дров на день. На ней можно было готовить, но обычно кипятили чай. Продукты и курево продавались легально. Судовой агент, который присутствовал при аресте, предупредил меня об этом, поэтому я взял с собой всю судовую кассу — пять тысяч долларов. Потом списал их на представительские расходы. Судовладелец поскулил, но согласился. Сидело нас в камере человек пятьдесят. Утром и вечером, при пересменке караула, нас выстраивали и пересчитывали. Никаких шмонов, ночных проверок и прочих российских увеселений. Народ разный, в большинстве своем нервный, но беспредела практически не было. Попытались опустить пацана лет восемнадцати. Он вскрыл себе вены. В итоге его и несостоявшегося насильника развели по разным камерам. На меня, увидев доллары, наехал баклан — так называют осужденных за драку — молодой пацан весом килограмм на сто двадцать. Когда он схватил меня за шкирку, я отработанным с детства приемом заломил ему руку, нагнул к полу и накостылял ногой по большой круглой морде. За меня сразу подписались два турка, братья. Младший расстрелял из помпового ружья пятерых, а старший помогал замести следы. Старший работал матросом на судах под разными флагами. Для него капитан — второй после бога, поэтому и подписался за меня.

Затем нас разбросали по камерам согласно тяжести обвинения. Меня и старшего механика почему-то засунули к убийцам. Наверное, за попытку убить морскую фауну и флору. Там сидело сорок человек, разбитых на пять восьмерок. В каждой группе два-три человека моложе двадцати шести лет убирают, накрывают стол и т. д. Здесь во время проверок даже не заставляли строиться. Пересчитают лежащих в койках и уйдут. У камеры свой прогулочный дворик, который открывали утром и закрывали вечером, и своя кухня с газовой плитой, на которой можешь готовить, что хочешь. Я научил турок делать чифир, чему меня когда-то научил дядька по матери, оттянувший два срока: за убийство тестя и избиение жены. Семейка у него была дружная. Некоторым туркам чифир понравился. Познакомился там со студентом, поскольку он сносно говорил по-английски и учил меня турецкому. Отсидка не мешала ему учиться заочно. Студент зарезал на стадионе англичанина, который после проигрыша его футбольной команды начал топтать турецкий флаг. Кстати, в каждой камере на стене висел государственный флаг. Относились к нему, как к святыне. Турецкий уголовный мир, в отличие от российского, не противопоставлял себя государству. В то время я работал на крученного греческого судовладельца. За две недели грек убедил следователя, что это не мы нагадили. Судя по улыбке, с которой турок отпускал нас, получил он немало.

— Что ты сделал с человеком, который тебя там держал? — задал вопрос Ранульф де Жернон.

— А что я мог сделать византийскому императору?! Меня даже не допустили к нему, — ответил я, почти не соврав, потому что сидел в Стамбуле, который раньше был византийским Константинополем. — Зато тот, из-за кого меня посадили в темницу, заплатил своей кровью.

Крови, правда, было маловато. Я всего лишь свернул нос старшему механику, чтобы на всю жизнь запомнил, что нефтесодержащие продукты нельзя сливать в море. Их надо сдавать в порту, заплатив за это, даже если судовладелец требует экономить на всем и обещает премию.

— Пока Стефан не вернет мне Линкольн и другие земли, я буду с ним воевать, — упрямо повторил граф Ранульф.

Значит, жажда наживы не притупилась.

— Я бы хотел вновь захватить Линкольн, — высказал он пожелание и посмотрел на меня по-другому, с надеждой.

— Король Стефан будет в Линкольне через два-три дня, после того, как мы осадим город. Даже если успеем захватить Линкольн, что невероятно трудно, удержать не сможем, — уверенно произнес я. — Жители нас не поддержат, а сами мы не справимся.

— Кругом одни предатели! — раздраженно бросил граф Честерский.

Чья бы корова мычала…

— Я бы сжег этот город! — зло бросил он.

— Не успеем отступить. Нам наверняка Роберт де Бомон перекроет обратный путь. Окажемся между двух огней, — предупредил я.

— Чертов Горбун! — ругнулся Ранульф де Жернон. — Напади на его владения и уничтожь все, что сумеешь!

Я впервые видел его таким эмоциональным. Видимо, дела у него совсем плохи.

— Граф Лестерский не держал тебя в темнице, — начал я. — Насколько знаю, король Стефан и его не жалует, потому что Роберт де Бомон взял под опеку владения брата Галерана в Вустершире, не дает наказать его за переход на сторону императрицы Мод. Не пора ли вам объединиться? Враг моего врага — мой друг. Вдвоем вы будете контролировать почти весь север Англии.

Граф Ранульф собирался было высказать, что он думает о Роберте Ле-Боссю (Горбуне), но сдержал себя и повторил мои слова:

— Враг моего врага — мой друг.

Я заметил, что на людей производит сильное впечатление красивый слоган, даже если он неверен. Почему-то существует убежденность, что красота всегда права. Кстати, еще один лживый слоган.

— Могу поговорить с ним, убедить в необходимости союза, — предложил я. — Это будет как бы моя личная инициатива.

— Лучше послать епископа Честерского, — сказал граф Ранульф. — Его не тронут.

— Епископ не сумеет убедить, — возразил я. — Уверен, что у меня лучше получится.

— Хорошо, поговори с Горбуном, узнай, что он думает по поводу такого союза, — согласился Ранульф де Жернон.

— Тогда отпущу большую часть своего отряда и поеду к нему, — предложил я, чтобы не вводить графа Честерского в лишние расходы.

— Нет, отправляйся со всем своим отрядом. Это сделает его сговорчивее, — настоял граф Ранульф. — Если Роберт де Бомон откажется от переговоров, нападай на его деревни, грабь и жги. Вся добыча твоя.

Я пришел к выводу, что в таком случае выиграю при любом развитии событий. Можно особо не напрягаться во время переговоров. Получится — хорошо, нет — утешимся добычей.

Утром я со своим отрядом отправился к границе Лестершира. Вперед были высланы три отряда разведчиков с приказом ни на кого не нападать. Остальные не спеша ехали или шли по размокшим от дождя лесным дорогам. Не самое лучшее занятие, но где еще молодой парень с длинным луком получит два-три пенса в день за прогулку на свежем воздухе?!

Остановились неподалеку от деревни Эшби, которую некоторые валлийцы помнили по одному из предыдущих походов. На этот раз гарнизон в ней был маленький. Кастелян с перепуга начал излишне хорохориться, угрожая положить в случае штурма половину моего отряда. Я предложил ему повторить свои слова после того, как замок будет захвачен. Кастелян сразу смолк.

— Отправь человека к графу Лестерскому. Мне надо с ним поговорить, — сказал кастеляну.

— У меня нет лишних людей, — отказался он.

— Один человек тебя не спасет, — заверил я. — А если я договорюсь с графом, штурма точно не будет.

Кастелян подумал немного и послал всадника в Лестер. Этот гонец был вторым. Первый ускакал к графу полдня назад с сообщением, что я с большим отрядом иду к Эшби, и просьбой о помощи. Роберт до Бомон сразу начал собирать своих рыцарей. Второй гонец удивил и насторожил графа Лестерского. Он решил, что я придумал какую-то хитрую ловушку, только не мог понять, какую именно? В итоге задержался на полдня дольше, пока разведка не донесла ему, что я стою лагерем неподалеку от Эшби, деревни не граблю и замок не осаждаю.

Горбун привел с собой почти семь сотен воинов. Они расположились в долине по другую сторону замка. Встреча состоялась посередине между нашими отрядами. Я с четырьмя рыцарями подъехал с одной стороны, Роберт де Бомон, граф Лестерский, тоже с четырьмя рыцарями, — с другой. Потом рыцари остановились, а мы с графом съехались для разговора. Роберт де Бомон сидел на белом иноходце, довольно красивом. Одет в темно-красный плащ поверх покрытой черным лаком кольчуги двойного плетения. Левое плечо выше правого. На голове маленький шлем, похожий на половинку яйца. Благодаря шлему, его вытянутое, выбритое, костистое лицо казалось еще длиннее. Мне почему-то сразу вспомнился Кощей Бессмертный. Разве что умные темно-голубые глаза смягчали уродство. Говорят, у него очень красивая жена, дочь младшего сына одного из графов, не принесшая Роберту де Бомону почти никакого приданного. То есть, с его стороны брак был не по расчету. Согласно моей теории семейных пар, внутренне Горбун очень красив. Обычно люди с физическим недостатком вырастают или очень добрыми, или очень злыми. Окружающие не позволяют им остаться посередине. Я понял, что граф Лестерский очень добрый человек, с поправкой, конечно, на дикие нравы этой эпохи. И старательно скрывает это, потому что доброта воспринимается обществом воинов, как слабость. Только в отношении к лошадям граф Роберт мог быть самим собой. Он с восхищением и долго рассматривал моего арабского жеребца, того самого, вороного со «звездочкой» в виде креста.

— Какой чудесный конь! — вместо приветствия воскликнул Роберт де Бомон.

Наверное, лошади помогают ему чувствовать себя нормальным человеком. Когда граф Роберт сидит на коне, не так заметно, что он горбат.

— Подарю его тебе, когда закончим переговоры, — сказал я.

Граф Лестерский посмотрел на меня подозрительно. Про бесплатный сыр в мышеловке англичане еще не придумали поговорку, потому что пока нет мышеловок, но Роберт де Бомон явно знал, для чего существуют приманки.

— Не зависимо от исхода переговоров, — добавил я.

— Почему? В чем твоя выгода? — пытался он понять мотив, которым я руководствуюсь.

— Я — морской лорд. Мое сердце заставляют учащенно биться паруса, наполненные ветром. К лошадям я равнодушен. Этот жеребец покрыл несколько моих племенных кобыл, больше он мне не нужен. Разве что для хвастовства, но я не наделен этим ценным достоинством. Я редко езжу на этом жеребце, а он достоин лучшей судьбы. У тебя ему будет лучше, — объяснил я.

— Мне говорили, что ты странный человек… — начал он и остановился, не договорив.

— …но ты предполагал, что эти странности другого плана? — закончил я.

— Да, — подтвердил он. — Сказать честно, я ожидал худшего, — объяснил он и добавил с усмешкой: — Или всё впереди?!

— Если не договоримся, разобью твой отряд и пограблю твои деревни, — ответил я. — Но этого ты, как раз, ожидал.

— И о чем мы с тобой должны договориться? — спросил Роберт де Бомон.

— Не со мной. С графом Честерским. Пора вам помириться, — ответил я.

— На каких условиях он предлагает перемирие? — поинтересовался граф Лестерский.

— Он ничего не предлагает. Это я подталкиваю вас к переговорам. Пусть каждый изложит, чего он хочет от другого и чего не хочет. Уверен, что половина пунктов совпадет, особенно во второй части. Отталкиваясь от нее, согласуйте остальные. Вы оба неглупые люди, вам обоим нужен мир — вот и действуйте, — сказал я.

— Какая тебе от этого выгода? — задал он самый трудный для меня вопрос.

Как ему объяснить вред междоусобиц для Англии, если он считает себя норманном, а не англичанином?!

— Каждая война должна иметь конечную цель, — ответил я. — А какая цель у вас? Уничтожить другого? Но силы примерно равны, так что воевать будете, пока король Стефан не перебьет вас поодиночке. Тогда он доберется и до моих земель. К тому же, мне надоело грабить ваши нищие деревни. Предпочел бы платить здесь щитовые деньги и воевать с маврами в Португалии. Там добычи намного больше.

— Эта война надоела уже всем, — согласился граф Лестерский. — Теперь, когда императрица Мод убралась в Нормандию, есть смысл заключить мир. Передай Ранульфу, что я готов к переговорам. А сейчас приглашаю тебя и твоих рыцарей в замок на пир.

— Отдам распоряжения своему отряду и приеду в замок, — пообещал я.

Командовать отрядом оставил Умфру. Приказал ему удвоить ночью караулы и быть настороже, а если меня захватят в плен, действовать проверенными методами, не теряя зря людей.

В замок со мной поехали замерсийские рыцари и Джон. Кастелян приободрился, перестал бояться меня, а потому и вел себя адекватнее. Донжон мне напомнил тот, что в моем нормандском замке, ранее принадлежавшем Роберту де Бомону. И сквозняки были такие же. Нашлось только одно место в дальнем от входа углу, где почти не дуло. Там мы с графом Лестерским и ждали, когда приготовят трапезу. Он сидел в плаще, который скрывал горб.

— Мне говорили, что ты хорошо играешь в шахматы, — сказал граф Роберт и предложил: — Сразимся?

— Не возражаю, — согласился я, уточнив: — Это не я играю хорошо, а плохо играют мои противники.

Роберт де Бомон возил с собой довольно оригинальные шахматы: белые фигурки были из слоновой кости, а красные — из янтаря. Играл он осторожно, но думал не так долго, как Ранульф де Жернон. Первую партию выиграл я и довольно легко. Во второй предложил ничью, хотя можно было бы побиться за победу. Третью, с большим трудом, выиграл граф Лестерский. Я ему не поддавался, просто «зевнул» пару фигур, потому что погрузился в воспоминания о прошлом будущем. Янтарь напомнил мне Калининград, где я стоял месяца три на ремонте и ездил с одной интересной местной дамой на выходные на берег моря. Она любила бродить босиком по песчаному берегу и искать янтарь. Я до сих пор помню отпечатки ее маленьких узких ног на влажном песке.

Когда стало понятно, что проигрываю партию, сказал:

— Герцог Жоффруа дал мне часть земель, отобранных у тебя, десять маноров и замок — копию этого.

— Я знаю, — произнес граф Роберт, делая ход.

Следующим ходом он собирался объявить мне шах, а потом мат. И попал в ловушку. Я сделал ответный ход, который разрушал всю его комбинацию, затем забрал его коня. От поражения это меня не спасло, но дало возможность поиграть еще минут пять.

— Я готов обменять эти земли на английские где-нибудь неподалеку от моих здешних владений, — предложил я, получив мат.

Земли в Нормандии ценились выше. При одинаковой площади они приносили больше дохода. Да и климат там был получше, не такой дождливый.

— Ты мне предлагаешь уже второй подарок за день, — недоверчиво глядя на меня, произнес граф Лестерский. — Что тебе от меня надо?

— Точнее будет, чего мне от тебя не надо, — сказал я. — Мне не надо, чтобы ты стал моим врагом. Предпочитаю не воевать с умными людьми. Но в этом случае я не делаю тебе подарок. Мне, действительно, лучше иметь земли здесь, а не в Нормандии. Тут их легче будет защищать. Я и так разрываюсь межу Англией и Португалией.

Он ведь не поверит, что англичане будут долго еще высаживаться в Нормандии и разорять ее, а вот в Англию чужеземцы будут попадать только малыми отрядами.

— В это, наверное, трудно поверить, но я — не воинственный человек, — продолжил я. — Стараюсь воевать только по необходимости. У меня есть уже достаточное количество земель, чтобы достойно встретить старость и обеспечить всех своих детей. Теперь надо защитить приобретенное, в том числе наладив хорошие отношения с сильными соседями.

— Да, поверить в твое миролюбие трудно, — согласился Роберт де Бомон. — После твоего поединка в Винчестере с Эдом, я сказал сам себе, что лучше не связываться с таким кровожадным воякой. Ты его специально спровоцировал?

— Да, — ответил я. — Но заранее не планировал. Получилось само собой. Понял, что он не знатен, силен и глуп, и решил отбить у умных и знатных охоту нападать на меня.

— Ты добился своего. После этого поединка король Стефан передумал идти на подмогу Шерборну, — рассказал граф Лестерский.

— И правильно сделал. Мы готовили ему встречу, — сообщил я. — Мог бы получиться второй Линкольн.

— Но не получился… — многозначительно сказал Роберт де Бомон.

— Потому что тогда второй Линкольн был ни к чему. Менять Стефана на Мод нет смысла. Им обоим английский трон великоват, — высказал я крамольную мысль. — А что из себя представляет Евстахий, старший сын Стефана?

— Хороший рыцарь, но не более того, — ответил граф Роберт. — Он уже умудрился настроить против себя Церковь, заявив, что она должна помогать деньгами и рыцарями в войне с императрицей. На счет рыцарей они бы еще согласились, а вот с деньгами вряд ли расстанутся.

— Сын императрицы Генрих не лучший из рыцарей и полководцев, но более осмотрителен и, что главное, управляем. У него есть еще одно положительное качество — слишком непоседлив, чтобы заниматься повседневными делами, поэтому умеет выбирать способных и умных помощников, которые делают все за него, — рассказал в свою очередь я.

— Он предлагал тебе должность при дворе? — поинтересовался граф Лестерский.

— Да, но я к тому времени уже принял предложение короля Португалии, — ответил ему.

Роберт де Бомон, граф Лестерский, понял, к чему я завел этот разговор, и, надеюсь, сделал правильные выводы. Судя по тому, как он играл в шахматы, граф Роберт умеет проигрывать и контролировать свои эмоции, быстро учится, хорошо просчитывает противника, методично добивается своего. В двадцать первом веке он был бы генеральным директором крупной компании типа «Бритиш петролеум». В двенадцатом может стать заместителем номинального генерального директора королевства Англия Генриха Плантагенета.

12

Вернувшись в Честер, я рассказал Ранульфу де Жернону о согласии Роберта де Бомона на переговоры. В Лестер тут же были отправлены доверенные лица графа Честерского. Надеюсь, у графов хватит ума договориться. Поскольку с востока опасность теперь не угрожала, граф Ранульф предложил мне с отрядом отправиться на запад, на границу с Гвинедом, где по сообщениям разведки скапливались валлийские отряды, и дослужить там оставшееся полтора месяца.

Впереди моего отряда поскакал Умфра с небольшим эскортом. Он должен был предупредить Оуайна ап Грифида, что мы недолго погостим на границе с его королевством. Пусть отложит свои претензии к графу Честерскому и его вассалам на полтора месяца.

Все это время я провел в гостях у гостеприимных норманнских лордов. Пользуясь наступившим затишьем в военных действиях, мы ездили на охоту и пировали. Лорды с большим интересом слушали мои рассказы о взятии Лиссабона, особенно о количестве захваченной добычи. Они рады были бы и сами отправиться посражаться с неверными за святое дело и звонкое золото, но приходилось постоянно отбивать атаки валлийцев.

По окончанию срока службы я распустил отряд по домам, а сам с Умфрой, Джоном и двумя десятками сержантов отправился в Бристоль. По дороге нам попадалось много крестьян, которые со всем своим имуществом и скотом куда-то перебирались. Одни шли на север, а другие на юг.

В замке теперь поселился старший сын Роберта Глостерского Вильям Фиц-Роберт. Теперь он был графом Глостерским. Графу Вильяму было немного за тридцать. Лицом и статью он пошел в отца. Так же хорошо образован. Вот только абсолютно не воинственный. Ему бы поменяться местами со вторым сыном Роджером Фиц-Робертом, который был слишком воинственным для епископа. Наверное, поэтому почти всю гражданскую войну Вильям Фиц-Роберт провел на материке. Но не в армии графа Анжуйского и герцога Нормандии Жоффруа. Его использовали, как будут выражаться позже, на дипломатическом поприще. Вместе с королем Франции, у которого он находился в то время, Вильям отправился было в Крестовый поход, но в пути его догнало известие о смерти отца. Новый граф Глостерский с радостью, наверное, поручил сражаться за святое дело двум своим самым младшим братьям, а сам срочно вернулся в Англию. Само собой, не для того, чтобы воевать за императрицу Мод. Король Стефан понял это и прекратил набеги на его владения.

— Нужды в твоих рыцарях у меня нет, — сказал мне граф Вильям. — Не знаю, чем своих занять. Так что заплати щитовые деньги — и свободен до следующего года.

Я напомнил ему о двух манорах, которые разграбили королевские войска:

— Мы с твоим отцом договорились, что в течение пяти лет после окончания военных действий не буду за них служить или платить.

На самом деле такого уговора не было, но он как бы подразумевался.

Вильям Фиц-Роберт не стал перечить воле отца. Два фунта серебра не играли для него важной роли. Он теперь получил в свое распоряжение все доходы отца, довольно внушительные. В прошлом году их хватало на то, чтобы вести войну с самим королем Англии.

Рыцари его, действительно, болтались без дела. Тибо Кривой посоветовал мне несколько человек. В Бристоле были не все, но я нашел нужных мне трех рыцарей в возрасте около тридцати, оставшихся без маноров по велению короля Стефана. Они влачили в Бристоле жалкое существование, проедая награбленное прошлым летом. Новый граф Глостерский иногда кормил их, но в поход не звал и денег не платил. Они согласились перебраться в Португалию и стать кастелянами замка. Одного из них, самого рассудительного и умудренного, отца семерых детей, по имени Госпатрик, я решил назначить кастеляном Сантарена. Он был высокого роста и крепкого сложения, с добрым, открытым лицом. Глядя на него, не верилось, что Госпатрик отменный вояка. Так утверждал Тибо Кривой, которому не было смысла врать мне. Вместе с этими рыцарями я отправились в замок Беркет.

Всё, служба моя сеньорам в этом году закончилась. До конца сентября я пробыл в своем замке. Занимался хозяйственными делами и воспитанием и обучением подрастающего поколения, а именно, старшего сына. Его уже начали баловать. Пришлось напомнить Жаку, который занимался с Ричардом верховой езде, работе с мечом и копьем, смысл суворовского изречения «Тяжело в ученье — легко в бою». Джон обучал моего наследника стрельбе из длинного лука. Кто-то сказал Ричарду, что лук — оружие не рыцарское. Пришлось объяснять, что рыцарь должен хорошо владеть любым оружием.

— Если наш замок будут осаждать, твои стрелы могут сыграть решающую роль.

Мальчишка тяжело вздохнул и начал надевать на большой палец левой руки костяной перстень и на предплечье кожаную защиту, чтобы смягчали удар тетивы, а на указательный и средний палец правой — костяную накладку, чтобы тетива не резала при натяжении. Кстати, мои лучники, возвращаясь домой, показывали свои родственникам и друзьям поднятые вверх указательный и средний пальцы правой руки — жест, который в двадцать первом веке будут называть «Victory». Я сначала так и думал, что они хвастаются победой. Оказалось, они показывают, что пальцы целы. Когда лучника брали в плен, ему обязательно отрезали эти два пальца. Без них валлиец превращался в пахаря или плотника, как Гетен.

Проверил, как и чему учит детей Этьен. Он занимался с моими детьми по расширенной программе. Говорил с ними на норманнском и учил латыни. Еще они дети учили англосакский. Валлийский для них был родной. Носители каждого языка, не считая латыни, жили в замке, так что языковая практика была каждодневной. Впрочем, все обитатели замка говорили на странной смеси норманнского, валлийского и англосаксонского. При этом отлично понимали друг друга. Трудности возникали только у меня, потому что с каждым старался говорить на его родном языке.

В середине октября отчалили в Португалию. Там уже не жарко. Здесь же с каждым днем становится всё холоднее и сырее. Если дождя не было в течение дня, то обязательно польет ночью. Взял с собой Умфру и Джона. Они сами попросились. Говорят, предыдущая зима показалась им самой длинной в их жизни. От скуки на стену лезли. И детей штамповали. У обоих родилось по сыну. Теперь Джон мне совсем родня. Взял я с собой и шесть десятков лучников. В основном младших сыновей, чтобы часть их осталась в Португалии. Мне нужны лучники в оба мои замка и в гарнизон Сантарена.

В проливе Святого Георга нам не повстречалось ни одного судна. Война закончилась, армии распущены. Цены на скот сразу рухнули и пропал смысл возить скот из Ирландии в Англию.

Зато на подходе к Бресту нам повезло. Небольшое парусно-гребное одномачтовое судно пробиралось вдоль берега. Это был модифицированный драккар, более широкий и короткий. Парус все еще прямой, но палуба закрывает все пространство от носа до кормы и от борта до борта. Экипаж состоял из хозяина и восьми матросов. Они не стали сопротивляться. Покорно смотрели на нацеленные на них стрелы, ожидая смерти. В трюме был овес. Везли его из Портсмута в Нант, чтобы обменять на вино. Мы перегрузили овес в твиндек шхуны. То, что не влезло, ссыпали в кормовую часть трюма. Будем кормить им жеребцов, которых везли в Португалию. В Англии у меня стало слишком много лошадей. Цены на них упали, потому что война закончилась и много рыцарей ушли в Крестовый поход. Я решил часть тяжеловозов переправить в Португалию. Там таких лошадей не хватало. Разводили в основном арабских скакунов, которые не годились для тяжеловооруженного всадника. Разгруженное судно я отпустил. Много на нем не заработаешь, а нужды в деньгах у меня не было.

В Бресте взяли на борт Симона с уже беременной и довольно симпатичной женой. Везет же дуракам! Он привел и несколько семей арендаторов: пять для своих владений и десять для моих. Они служили платой за перевозку Симона и его людей.

Бискайский залив прошли без приключений. Ветер дул южный, теплый и умеренный. Волна была метра под два — наверное, отголосок недавно пробушевавшего шторма. Больше нам не попалось ни одного судна. Видели только рыбацкие лодки под берегом, которые, завидев шхуну, сразу устремлялись к нему.

В замке Мондегу я высадил Симона с женой и его арендаторами и двух рыцарей из трех, нанятых в Бристоле. Один стал кастеляном Мондегу, второй — Алкобаса. Освободившихся от кастелянских обязанностей Риса и Ллейшона с семьями и слугами забрал на шхуну. Выгрузили половину захваченного овса и часть лошадей. Погрузили дары полей и садов и бочки с молодым вином. Со всем этим пошли в Лиссабон.

Там меня ждала горячая встреча двух жен. Латифа родила второго сына. Назвал его португальским именем Саншу. Оно смахивало на Саша — уменьшительное от Александр. Получалось, что мои сыновья носят разные имена, но как бы одно. Умфру, Джона и лучников я разместил в своих домах, которые пока пустовали. Рис и Ллейшон с семьями и слугами заняли собственные, которые тоже до этого пустовали. Восьми семьям арендаторов дал участки неподалеку от Лиссабона, а две получили от Керима. У него на половине земель не было арендаторов. Их убили крестоносцы, когда грабили окрестные деревни.

— Пойдешь со мной в поход? — спросил Керима через неделю после прибытия в Лиссабон.

— Да, — не колеблясь, ответил он. — А куда?

— Не знаю. Куда-нибудь на левый берег Тежу, где добычи побольше, — ответил я.

— Лучше идти под Бадахос, — посоветовал он. — Там много богатых деревень.

— А городок небольшой есть на примете? — поинтересовался я.

— Есть, — ответил Керим. — Но в нем больше тысячи жителей.

— Как раз такой мне и нужен, — решил я.

Марка и брабантцев уговаривать не надо было. Они просидели в Лиссабоне все лето, изнывая от жары и безделья. Король Афонсу не позвал их в поход. Ожидалось нападение так называемого императора Испании. К счастью, обошлось. Блашку тоже сразу согласился сходить за добычей. Он привел с собой три десятка альмогаваров, которые теперь вроде бы считаются кавалейру, но как были дикими горцами, так и остались. Подтянулись к Лиссабону и все, как я их называл, валлийские кавалейру. В Сантарене к нам присоединился Нудд с частью лучников из городской стражи. Вместо него военным командиром города стал рыцарь Госпатрик. В итоге под моей хоругвью собралось более четырех сотен воинов. С ними и отправился в район Бадахоса.

13

Мавры предпочитают воевать в начале лета. Травы молодой много, есть чем кормить лошадей, реки мелеют, легче переправляться через них, а к жаре сарацины привычные. Для нас же лучшим временем для похода была осень. Уже не жарко, но еще не холодно. Травы, конечно, маловато и реки набухают от дождей, зато закрома крестьян и их хозяев полны.

Переправившись через Тежу, мы пошли на восток, в сторону предгорий. Меня поразило обилие сосен в этих краях. Деревья были высоки и стройны. Корабельные леса. Наверное, этот будет одной из причин, по которой Португалия вскоре станет великой морской державой. Двигались мы быстро, проходя в день километров пятьдесят, если не больше. Впереди и по бокам скакали разъезды альмогаваров.

Ближние в Тежу деревни в последнее время грабили частенько, поэтому мы не отвлекались на них. Останавливались в них только на ночь. Крестьяне разбегались задолго до нашего прихода, уводя скот и унося ценные вещи. Все равно в домах оставалось много запасенных на зиму овощей и зерна. Мы кормили лошадей пшеницей и тыквами. Утром уходили. Я запретил поджигать дома, хотя кое у кого чесались руки.

— Вполне возможно, что эта деревня вскоре достанется нам, — высказал я предположение.

После этого мои воины стали бережнее относиться к крестьянским домам и другим строениям. Одно дело — уничтожать чужое, а другое — портить свое. Многие в моем отряде уже получили земли в деревнях, в которых до этого побеспредельничали сами или другие франки. Особенно не хватало арендаторов. Кавалейру, в отличие от меня, не могли привезти крестьян из Нормандии или Пикардии.

На третий день мы вышли к городку Эстремос, который предложил ограбить Карим. Располагался городок на возвышенности, неподалеку от невысокой горы. От него на восток шла дорога в Бадахос, а на юго-запад — в Эвору. Оба города находились на расстоянии примерно в полутора дневных переходах торгового каравана. Наверняка туда уже послали гонцов с просьбой о помощи. Эстремос имел форму неправильного четырехугольника и был окружен сухим рвом шириной метров пять и глубиной метра два и валом с каменной стеной высотой метра четыре. На стене стояли вооруженные жители, внимательно наблюдали за нами. В четырех углах по башне и еще четыре надворотные, расположенные с каждой стороны, примерно посередине их. Внутри городка, в центре его, расположенном на широком холме, виднелись двухэтажные дома с плоскими крышами, на которых стояли женщины и дети и тоже смотрели на нас. Скорее всего, мы казались им дикими варварами, пришедшими, чтобы нарушить их спокойную и более культурную жизнь. Самым высоким зданием казалась мечеть, построенная на вершине холма. У живущих в горах или рядом с ними впитанная с детства уверенность, что тот сильнее, кто разместился выше. Возле мечети стоял минарет, больше похожий на обычную сторожевую башню. Оттуда за нами тоже наблюдали два человека. Наверняка это мулла и его помощник.

О приближении нашего отряда горожане узнали заранее, успели согнать в него скот и свезти все ценное с окружающих деревень и хуторов. Они были уверены, что мы пограбим окрестности и уйдем. Слишком мал был отряд, чтобы осаждать город.

Я не стал разубеждать их. Поставил напротив каждых ворот по отряду из полусотни рыцарей и лучников, а остальных отправил грабить окрестности. Сам в окружении рыцарей-валлийцев, Карима, Марка и Блашку расположился напротив южных ворот, от которых шла дорога на Эвору.

— Они не будут нападать на нас, — уверенно произнес Карим. — Подождут, когда придет помощь.

— А когда она придет? — спросил я.

— Самое раннее — послезавтра вечером, — ответил он. — За день гонцы доскачут до Бадахоса и Эворы. День уйдет на сборы. И на дорогу сюда — день или больше, в зависимости от того, возьмут пехоту или нет. Думаю, не будут ее брать, потому что нас мало.

— К тому времени мы уже ограбим город и пойдем домой, — сказал я.

— Город еще надо захватить, — произнес Карим.

— К утру он будет наш, — пообещал я.

Карим посмотрел на меня, проверяя, не шучу ли? Затем посмотрел на других рыцарей, чтобы убедиться, что его не разыгрывают. У него на языке вертелся вопрос, как именно я собираюсь с такими малыми силами захватить укрепленный город, но Карим смолчал, то ли проявив восточную тактичность, то ли побоявшись показаться плохо соображающим.

— Блашку, среди твоих людей есть пара рисковых парней, которые хорошо говорят по-арабски? — спросил я.

— У меня в отряде все рисковые и говорят по-арабски, — ответил альмогавар, который сразу догадался, зачем мне нужны такие. — Пожалуй, больше всего подойдут Жиралду и Тиагу.

— Пришлешь их вечером ко мне, — приказал я.

На ночь мы расположились лагерем напротив южных ворот. Всем своим поведением давали понять, что переночуем, а поутру отправимся дальше. Мои воины развели костры и принялись варить мясо баранов, небольшую отару которых не успели загнать в городок, спрятали в лесу неподалеку. Альмогавары нашли их и пригнали в наш лагерь. Настроение в отряде было хорошее. Добычи пока взяли мало, но уже пошел слух, что к утру городок будет наш. Я приказал всем говорить погромче, особенно стоящим в карауле. Пусть горожане знают, что служба несется исправно, что мы готовы отразить нападение, если такое случится.

Блашку прислал ко мне двух альмогаваров. Оба были молодые, лет двадцати, невысокого роста, коренастые, с курчавыми черными волосами и коричневатыми, продубленными солнцем и ветрами лицами. У Жиралду глаза были поумнее, а у Тиагу лицо спокойнее, сосредоточеннее.

— Ночью полезете на стены с валлийцами, — сказал им. — Если вас заметят, будете заводить разговор, выдавая себя за жителей города, отвлекать внимание. Ножами умеете работать? Спящих резать?

— Пока не приходилось, — признался Жиралду.

— Умфра, научи их, — приказал я.

Примерно за час до наступления утренних сумерек из лагеря бесшумно вышли два отряда валлийцев. С одним, которым командовал Умфра, пошел Жиралду, с другим, который вел Джон, отправился Тиагу. Они должны были забраться на северную стену и оттуда пойти по восточной и западной к южной, зачищая их от защитников городка. Оставшихся в лагере разбудили. Из леса принесли четыре лестницы, сделанные днем вдалеке от городка и спрятанные там.

Ждать пришлось долго. Уже начало светать, когда в бойнице надворотной башни показался огонь факела, сигнализирующий, что башня захвачена. К ней пошли спешившиеся кавалейру с лестницами. Рыцари сели на коней и подтянулись к южным воротам, ожидая, когда их откроют. Альмогавары были разбиты на три отряда и посланы к остальным трем воротам, чтобы жители Эстремоса не разбежались. Для этого в каждой надворотной башне осталось и по несколько лучников.

Кавалейру быстро взобрались по лестницам на южную стену. Три небольших отряда ушли к другим надворотным башням, чтобы помочь лучникам в случае нападения, а остальные спустились внутрь городка и начали открывать ворота.

Карим остановился слева от меня. Прижимая локтем к боку копье, положенное на холку лошади, он дул в сжатую правую руку, согревая ее. Утро выдалось сырое и холодное — типичная английская погода. Карим видел, как наши воины залезают на стену, но все еще не верил, что ворота сейчас откроются. Наверное, сбивала с толку тишина, стоявшая в Эстремосе.

Нарушил ее мулла или его помощник, который взобрался на минарет, чтобы созвать верующих к утреннему намазу. Заметив отряд рыцарей, стоявших перед воротами, он какое-то время соображал, что мы там делаем, а потом заорал истошно, визгливо, по-бабьи. Голос у него был громкий. Только прозвучал он поздно, потому что в это время были открыты ворота.

— Вперед! — скомандовал я и поскакал первым.

Улицы городка, узкие и кривые, были выстелены камнями, сейчас сырыми. Подкованные конские копыта иногда скользили на камнях, поэтому я не гнал жеребца. Все дома, бедные и богатые, были без окон, выходящих на улицу. Только дверь, узкая и низкая, без рукоятки снаружи. Если при доме имелся двор, то были еще и ворота в высоком дувале, глинобитном или сложенном из камня и обмазанном глиной. Жилище алькальда располагался рядом с мечетью. Там собралось десятка два отважных сарацинских воинов, которые, увидев нас, прыснули в разные стороны. Сам алькальд, сидевший на белом арабском скакуне, развернул коня и залетел во двор, позабыв закрыть ворота. Когда я следом за ним въехал во двор, алькальд что-то кричал в сторону зарешеченных окон второго этажа. Наверное, давал советы женам и наложницам, как вести себя под франками.

Увидев заезжающих во двор рыцарей, алькальд развернулся в мою сторону и сказал на той странной смеси языков, на которой говорили подданные короля Афонсу:

— Я сдаюсь тебе, сеньор.

Он расстегнул ремень, на котором висела сабля в золоченых ножнах, и протянул мне. Алькальду было лет тридцать пять. Одет в кольчугу с маленькими плоскими кольцами и короткими рукавами поверх халата в бело-синюю вертикальную широкую полосу. Поверх шлема с острым навершием намотана белая чалма. Черты лица не азиатские и усы темно-русые.

— Сакалиба? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Прикажи своим слугам, пусть вынесут во двор все ценное: золото, серебро, драгоценности, оружие и доспехи, ковры, ткани, посуду. Тогда никто из моих людей не войдет в твой дом, и никого не тронем, — предложил я.

— Хорошо, сеньор, — произнес он, глядя на меня с удивлением.

— Я тоже сакалиба, — объяснил такое мягкое отношение к нему. — Но твою кольчугу и коня заберу. Чтобы в следующий раз серьезно относился к своим обязанностям, а не развлекался с женой, когда враг под стенами города.

Алькальд покраснел. Справившись с эмоциями, он отдал приказы женам, наложницам и слугам. Затем слез с коня, положил на землю щит, на который потом кинул ремень с саблей и снятую кольчугу и шлем. В это время слуги начали выносить из дома сундуки и узлы со всяким барахлом, рулоны ковров и тканей. Мне лично старый слуга отдал черную лакированную шкатулку, покрытую со всех сторон, кроме днища, золотой арабской вязью — скорее всего, цитатами из Корана. В шкатулке лежали женские золотые украшения с драгоценными камнями. Один перстень был с красиво ограненным, овальным бриллиантом. Явно византийская работа. Подарю его Фион. После встречи с Латифой у меня появилось чувство вины перед законной женой.

Алькальд спокойно смотрел, как всё это выносят из дома. Скривился от огорчения только, когда со двора стали выводить его жеребца и двух арабских гнедых кобыл с маленькими жеребятами. Оба жеребенка были темно-гнедыми. Шерсть немного посветлеет, когда вырастут, и, если нет внутренних изъянов, превратятся в отличных жеребцов, очень дорогих. Гнедые арабские скакуны — наиболее ценные для жителей Пиренейского полуострова. И не только. Арабы говорят: «Никогда не покупай рыжую лошадь, продай вороную, заботься о белой, а сам езди на гнедой». Наверное, этому арабов научили скифы. Хотя нет, насколько помню, скифы ценили вороных лошадей чуть меньше гнедых, но больше белых, которых считали болезненными и капризными.

Я выехал на площадь, куда с дворов, окружавших ее, выносили ценные вещи, выводили молодых и крепких мужчин и женщин, юношей и девушек и скот. Детей я приказал не трогать. Только вместе с родителями. Почти не было слышно плача и криков. Мои люди знали, что я не сторонник бессмысленного кровопролития, поэтому убивали только в случае активного сопротивления. Такового не наблюдалось. Тягловых лошадей и волов запрягали в возки и арбы, которые нагружали награбленным. Скаковых лошадей, а также ослов, лошаков и мулов навьючивали.

Работа шла споро. Все знали, что главное — не захватить добычу, а довезти ее до дома. К полудню городок был обобран. Приготовили обед из домашней птицы, которую слишком хлопотно тащить с собой. Накормили и пленных. После чего отправились в обратный путь, к Сантарену. Я предложил немолодым христианам, проживавшим в Эстремосе, уйти с нами. Пообещал, что будут отпущены на волю. Согласились только десятка три рабов. Подозреваю, что не по религиозным мотивам, а из желания стать свободными.

Алькальд проводил меня до западных городских ворот. Он никак не мог поверить, что отделался так дешево. У ворот я остановился и сказал ему:

— Франки разные, как и мусульмане. Я слышал, твои единоверцы, захватив Лусену, вырезали всех неверных, разбивая младенцам головы о мостовую.

— Это делали альмохады, дикие берберы, — заявил он в оправдание.

— Среди франков тоже есть дикие, а есть образованные и культурные, — сообщил я и посоветовал ему: — Когда за нами отправится погоня, не ходи с ними. Не стоит из-за коня терять голову.

Он посмотрел на меня со смесью удивления и страха.

— Сакалиба должны помогать друг другу, — сказал ему на прощанье.

14

Погоня догнала нас на третий день, когда до реки Тежу — границы между Португалией и маврами — оставалось километров пятнадцать. Из-за обоза мы шли очень медленно. Альмогавары доложили, что нас догоняет отряд в полторы-две тысячи всадников. Сколько точно, альмогавары сказать не смогли, дали приблизительную цифру: «Больше, чем в прошлый раз». Скачут сарацины очень осторожно, боятся засады. Они сами мастера засад, их трудно заманить в ловушку. Это тебе не норманны, которые тоже иногда придумывают что-то интересное, но предпочитают открытую рубку.

— Я могу остаться с небольшим отрядом и задержать их, чтобы вы успели переправиться через реку, — предложил Карим.

— Я не собираюсь упускать добычу, которая скачет мне прямо в руки! — произнес я с наигранным возмущением.

— Ты собираешься сразиться с ними? — не поверил Карим. — Их же в несколько раз больше!

— Тем больше будет добычи, — улыбнувшись, сказал я.

Карим больше ничего не сказал. Видать, побоялся, что сочтут трусом. Для молодого воина это самое страшное обвинение. Старый воин боится только старости, бессилия.

Я выбрал подходящий холм, частично поросший лесом. На склоне на свободном от деревьев и кустов участке выстроились мои воины. Первые две шеренги состояли из брабантцев с копьями, которые стояли плечом к плечу. Две следующие — из валлийских лучников. Эти расположились выше и свободнее, чтобы не мешать друг другу стрелять. Сзади стоял я с валлийскими рыцарями, Каримом, Марком, тремя десятками альмогаваров и оруженосцами. Обоз и лошади спешившихся брабантцев и валлийцев были отведены на противоположный склон холма. Часть арб и возков я приказал поставить на флангах между деревьями и в кустах, чтобы нам не смогли зайти в тыл. Между первой и второй шеренгой брабантцев вкопали в землю колья в два ряда, оставив посередине небольшой проход для альмогаваров, которые, будем надеяться, поскачут преследовать противника.

Время близилось к полудню. Дул теплый и порывистый юго-западный ветер. Он приносил солоноватый запах океана и разгонял низкие серые тучи. В просвет между ними выглянуло солнце. Сразу стало теплее. Или так показалось. Оно светило нам почти в глаза, мешало, но все обрадовались солнцу.

Первыми показались два десятка всадников на невзрачных лошаденках, таких же, на каких обычно скакали бедные альмогавары. Разбогатевшие сразу пересаживались на арабского скакуна и только потом покупали новое оружие, одежду. Увидев нас, разведка альмохадов разделилась на четыре группы. Одна, из трех человек, поскакала назад сообщить о моем отряде, приготовившемся к бою, еще две, человек по пять в каждой, поскакали вправо и влево обследовать лес и заросли кустарника на наличие засады. Четвертая группа, семеро, остались на дороге наблюдать за нами. Наверное, подсчитывают, сколько нас на склоне, совпадает ли количество с тем, сколько было в Эстремосе? Совпадает, засадного отряда нет. Мы и есть засада, только, так сказать, открытого типа.

Ядро наших преследователей составляли сотен пять всадников в свободных белых полотняных одеждах с широкими рукавами, надетых поверх брони. Из-за этого трудно было определить, насколько хорошо они защищены. Ничего, стрела из длинного лука справится с любым доспехом.

— Кто это такие? — спросил я Карима.

— Альмохады, — ответил он. — Берберы из Африки, с Атласных гор. Наверное, амцирги или шиллу. Очень дикие люди. Считаются самыми отважными воинами.

— Чем сильнее противник, тем слаще победа, — изрек я. — А отвага у них, уверен, от какой-нибудь дряни одурманивающей. Так?

— Да, — подтвердил Карим. — Перед боем они что-то жуют. Что — не открывают никому.

— Иначе все станут отважными, — предположил я.

Альмохады расположились в центре вражеского войска. Рядом с ними стояли предыдущие хозяева юга Пиренейского полуострова — альморавиды. Как объяснил Карим, они тоже были берберами, только из племени ламтунов, более цивилизованного. У этих доспехи были поверх стеганных халатов. Ближе к центру стояли владельцы кольчуг и даже бригантин, дальше — кожаных доспехов. На самых флангах расположились бедные местные воины, многие из которых не имели даже кожаного доспеха.

Из отряда альмохадов выехал крупный всадник на арабском темно-гнедом скакуне с белыми «чулками». Возможно, ноги от копыта и почти до коленного сустава были просто перевязаны белой материей, но все равно смотрелось красиво. На голове у мавра был шлем, обмотанный зеленой материей. Видать, совершил паломничество в Мекку. Наверное, вымаливал там непобедимость в бою. Только против атеистов такое не действует. В левой руке он держал небольшой круглый щит, а в правой над плечом — копье длиной метра два с половиной и с листовидным наконечником. Прискакав примерно на середину поля, разделяющего нас, альмохад потряс в воздухе копьем и что-то крикнул. Слов я не разобрал, но не трудно было догадаться, что приглашает на поединок.

Я повернулся к командиру альмогаваров и с серьезным видом спросил:

— Сразишься с ним, Блашку?

Стоявшие рядом рыцари, альмогавары и лучники, слышавшие мой вопрос, загоготали так, точно ничего более смешного никогда не слышали. Заулыбался и Блашку.

Только Карим опять не понял юмор и предложил:

— Давай, я с ним сражусь.

Он пока был чужеродным элементом в моем отряде, хотел показать свою доблесть, доказать, что не хуже остальных.

— В следующий раз, — сказал ему. — Я никогда не бился с альмохадами. Проверю, чего они стоят. — Повернувшись к оруженосцу, приказал: — Дай копье.

Николас подал мне длинное, метра три с половиной, копье с трехгранным наконечником длинной сантиметров тридцать и прикрепленным за ним прямоугольным синим флажком с белой «розой ветров». В том месте, где я держал копье рукой, была выемка, обтянутая кожей, чтобы не скользило во вспотевшей руке. В бою рука обязательно вспотеет. Страх, загнанный внутрь, выдавливает пот.

— Дорогу графу! — крикнул Марк.

Лучники и копейщики расступились, давая мне проехать. Они смотрели на меня с восхищением. Ты можешь быть не самым лучшим человеком, но если смел, тебе простят многое и будут уважать. Они шли за мной потому, что я никогда не прятался за их спины, хотя часто стоял сзади.

Мой конь неторопливо трусил к альмохаду, который нервно вертелся на своем арабском скакуне в центре поля. Между отрядами было метров семьсот. Я проскакал метров двести, когда терпение у моего противника лопнуло. Он громко гикнул, пришпорил своего коня и поскакал навстречу, высоко держа копье. Я опустил свое и крепко прижал его локтем к боку. Коня не подгонял. Хватит скорости альмохада. Главное — попасть в него.

Это оказалось не трудно. Мавр решил отбить мое копье щитом и одновременно ударить своим мне в голову. В самый последний миг я привстал в седле, направив копье левее и ниже, и приподнял свой щит, закрывая голову. Куда попал — не видел, но сильный удар по копью отбросил меня в седло. Оно было глубокое, с высокой задней лукой, похожей на спинку сиденья. Иначе бы я вылетел из седла.

Это вместо меня сделал мой противник. Мое копье пробило щит, который застрял на нем, и сбросило альмохада с лошади. Копье сразу стало слишком тяжелым. Я развернул коня, направился к противнику, который встал и выхватил из ножен саблю. Она была из дамасской стали. Мое копье зацепило бок альмохада. Одежда была порвана и вроде бы пропитывалась кровью. Можно было бы поскакать на него и попытаться проткнуть копьем, но, во-первых, я не был уверен, что попаду в верткого пешего противника, а во вторых, что более важно, победа бы выглядела не очень убедительно. Поэтому я воткнул свое копье острием в землю метрах в пятнадцати от альмохада. Обычно втыкают задним концом, там для этого есть небольшой металлический наконечник, но из-за застрявшего на нем щита копье сразу бы упало. Я слез с лошади, прикрепил к седлу щит. Делал все не спеша. У меня нет раны в боку. Истекаю кровью и теряю силы не я. Тем более, что больше никто не видит, что мой противник ранен. Я привязал своего коня к копью, чтобы потом не гоняться за ним по полю. Арабский скакун с белыми «чулками» был метрах в пятидесяти от нас. Он уже спокойно щипал траву, позабыв о хозяине.

Я достал из ножен саблю и тут только посмотрел на своего соперника. Ему было под тридцать. На голове под зеленой материей шлем с наносником и нащечниками. Худое лицо с густыми, широкими черными усами. Подбородок и щеки покрыты трех-четырехдневной щетиной. Густые черные брови нависали над черными глазами, почти скрывая их. Они были с расширенными зрачками от воздействия какого-то наркотика и неотрывно смотрели на дамасский клинок моей сабли. Я увидел в этих глазах страх, спокойный, лишенный эмоций и надежды. Мне почему пришло в голову, что альмохаду предсказали, что погибнет от дамасского клинка. Только этим можно было объяснить невозможное сочетание страха и спокойствия. Так было написано…

Он ударил первым. Шагнул вперед и нанес удар сверху вниз, целясь по плечу у шеи. Там у меня два слоя «наалмаженной» стали, сложенной по принципу рессоры, а под ней кольчуга и стеганка. Даже для дамасской стали это многовато. Но я не стал рисковать, а отбил саблей, ударив плашмя по его клинку, и сразу сделал укол в лицо, туда, где заканчивался наносник. Сабля не очень хороша для уколов, но острие вынесло альмохаду несколько верхних зубов и сильно поранило глотку. Он ловко, хоть и поздно, отпрыгнул и сплюнул выбитые зубы вместе со сгустком крови. Поранил ему и верхнюю губу. Из нее ручьем текла на подбородок кровь, темная, густая. Она с трудом преодолевала щетину. Альмохад еще раз сплюнул сгусток крови и сделал ложный выпад, будто хотел повторить предыдущий удар, а сам ударил сбоку. Очень неудобный удар. Я рубанул саблей по его клинку сверху. Не перерубил, но отвел его. И тут же ударил сам с короткого замаха и тоже сбоку, по его правой руке. Отсек ее немного ниже локтя. Пока кисть с саблей летела к земле, рубанул еще раз, теперь уже сверху вниз и наискось. Под белой полотняной материей была кольчуга, которая не выдержала удар дамасского клинка. Он рассек туловище от правого плеча до нижнего левого ребра. В черных глазах альмохада исчез страх, осталось одно спокойствие. В момент моего удара он собирался отшагнуть, поэтому упал навзничь. Белая метрия стала быстро пропитываться кровью.

Я снял с убитого красивые портупею и ремень из прямоугольных золотых бляшек, скрепленных между собой золотыми кольцами, продетыми в маленькие дырочки. На каждой бляшке было что-то написано красивой арабской вязью. Не буквы, а изящные рисунки! Хорошо, что я не араб. С моим корявым почерком вряд ли сумел бы написать что-нибудь красивое. На ремне висели ножны из красного дерева с золотыми вставками. Я подобрал саблю, засунул ее в ножны. Вернувшись к коню, отвязал его, сел в седло, с трудом выдернул копье и поскакал к арабскому жеребцу. Он не подпускал меня, поэтому я погнал жеребца к своему отряду. Мои воины приветствовали меня радостными криками. Альмохады молчали.

Николас выбежал навстречу, поймал арабского скакуна и провел его между расступившимися воинами. Я отдал оруженосцу копье и трофейную саблю с ремнем. Николас быстро избавил копье от вражеского щита и вернул мне, а трофеи спрятал в кожаный мешок, притороченный к седлу арабского скакуна, ноги у которого были белыми от природы.

Поскольку альмогавары не спешили нападать, я сказал Блашку:

— Скажи им что-нибудь приятное, чтобы решились атаковать нас.

Альмогавар сложил ладони рупором у рта и прокричал альмохадам, что они — трусливые бабы, поэтому должны поиметь друг друга и убраться восвояси. Привязанность мусульман к анальному сексу была любимой подковыркой христиан. Мужчинам многих южных областей планеты делают обрезание в гигиенических целях. Из-за этого головка члена грубеет, теряет чувствительность. Вот и требуется более жесткое трение для получения удовольствия. Оскорбление сработало, даже повторять не пришлось.

В атаку первыми пошли те, кто стоял на флангах. Скакали они не очень резво. Альмохады присоединились к ним, но оставались позади. Это показалось мне подозрительным, поэтому, даже когда большая часть всадников вошла в двухсотметровую зону, я не отдал приказ стрелять. Нападающие остановились метрах в ста от первой нашей шеренги, выпустили по паре стрел, ранив несколько копейщиков, развернулись и поскакали назад. Заманивание было выполнено как-то чересчур примитивно. Впрочем, брабантцы, ходившие завоевывать Алкасер, рассказывали, что они клюнули на подобную приманку, понеслись вслед за удирающим противником. За что и поплатились. Моим воинам было строго настрого приказано из строя не выходить, противника не преследовать. Для этого имелись альмогавары.

— Блашку, скажи им, что если хотят, чтобы мы их отымели, пусть приблизятся поближе и повернутся задом, — сказал я командиру альмогаваров.

Блашку прокричал новые оскорбления. Отряд отреагировал на его речь громким смехом. Сказывалось нервное напряжение.

Слышали ли оскорбления и смех альмохады — не знаю. Может быть, их задело, что мы не попались на такую тонкую, хитрую уловку. У каждой нации свои больные мозоли. Допустим, одессит (а одессит — это национальность) не сильно обидится, если его грамотно кинут, но сочтет себя оскорбленным до глубины души, если не попадутся на придуманное им кидалово. Теперь мавры понеслись на нас все вместе, плотным строем. Альмохады — в центре и немного впереди.

Я приказал трубачу:

— Один раз.

После того, как один раз протрубил рог, первая шеренга отошла назад и заняла позиции позади вкопанных в землю кольев.

Альмохадов это не остановило. Они неслись на нас все быстрее.

— Два раза, — приказал я трубачу.

Два коротких гудка рога — и в конную лаву полетели стрелы. Создалось впечатление, что альмохады попали в более вязкую среду, где скорость резко падает. Лошади, лишившиеся всадников, сразу замедляли бег. Убитые животные падали, становясь преградой для скакавших следом. Но все равно эта масса людей и лошадей продолжала двигаться вперед. Казалось, а может, так и было, не только люди, но и животные, находятся под действием наркотика. Несколько десятков всадников добрались до первой шеренги, проломив лошадиными телами ограждение из кольев. Они погибли, расчистив дорогу следовавшим за ними. К счастью для нас, вторая волна была пожиже. Они успели убить несколько копейщиков, и пали сами под ударами копий и пораженные стрелами. На третью волну людей бы хватило, но кончился запал. Оставшиеся в живых альмохады и их союзники остановились, а потом развернулись и поскакали во всю прыть. В спины им продолжали лететь стрелы, сбивая всадников.

Когда они оказались вне зоны досягаемости луков, я приказал трубачу:

— Три раза.

Середина строя расступилась, давая дорогу альмогаварам. На своих быстрых конях они помчались вслед за удирающим противником. Не столько в надежде догнать его, сколько для того, чтобы не остановились, перегруппировались и вернулись. Погоня придает желание удирать быстрее.

По полю боя бродили сотни лошадей, а сотни трупов людей и животных валялись повсюду. Стонали раненные. Куча тел возле первой шеренги шевелилась, напоминая большое многоногое существо. Видимо, раненый пытался выбраться из-под тел. Чуть дальше другой раненый в красной от крови одежде встал на ноги и, с трудом переставляя их, опираясь на обломок копья, побрел прочь. Его догнала стрела, попавшая в середину спины. Пронзила насквозь, из спины торчала только небольшая часть древка с оперением. Мавр хотел обернуться, однако ноги подогнулись, и он упал на бок.

Никто из моих воинов не покидал строй. Спешить было некуда: добыча от нас никуда не денется. Каждому, даже оруженосцам, достанется по коню, только разному. Мне и рыцарям — арабские скакуны, остальным — поплоше, согласно положенной доле. Плюс оружие, доспехи, одежда, обувь. Да еще поделим взятое в городке. Мои воины уже подсчитывали, какими богатеями они стали всего за несколько дней. Правда, не все. К обозу отнесли убитых, четырнадцать человек. Туда же отправили и десятка три раненых.

Карим смотрел на тела бывших своих единоверцев, на отважных альмохадов, которых хватило всего на несколько минут боя. А ведь они в несколько раз превосходили нас по количеству. Но не по качеству. Наверное, об этом он и думал, потому что произнес тихо и твердо:

— Твой бог сильнее…

Я не стал объяснять ему, что сильнее оказались оружие, дисциплина и тактика ведения боя. В абстрактные понятия верится легче, потому что они безмерны: можно вложить всё, что пожелаешь.

15

Добычу поделили под стенами Сантарена. Мне полагалась треть добычи. Я взял большую часть золота, двух арабских скакунов и несколько кобыл и жеребят и другой скот. Еще моими были оружие и конь убитого в поединке. Сабля у него была чуть длиннее и сильнее изогнута, чем моя. Да и украшена была дороже. Чего только стоили три бриллианта в перекрестье, большой в центре и два поменьше на краях, и крупный изумруд в навершии. Еще шесть изумрудов украшали ножны. По два были в верхней части с каждой стороны и по одному внизу. Решил сделать эту саблю основной. Пленники меня не интересовали вообще. Арендаторов у меня хватало. Оружия из дамасской стали больше не было, а другое мне ни к чему. Ковров тоже было в избытке, их мне ткали в каждом моем доме и замке. Про окровавленную одежду я вообще молчу, хотя она была поделена до последней тряпки. Причем и рыцари не брезговали ею.

Дальше наши пути расходились. Кто-то, получив долю, отправились в свои владения поселять доставшихся при разделе пленников в пустовавшие дома на хуторах и в деревнях и показывать им земли, которые теперь будут обрабатывать. Часть привезенных в этом году валлийских лучников, выбрав себе по жене из пленниц и купив дом в Сантарене, оставались служить в городской страже. На радость кастеляну Госпатрику, который, правда, увидев количество добычи, пожалел, что не ходил с нами в поход. Другая часть с молодыми женами отправились служить в мои замки Мондегу и Алкобаса. Почему-то маврские девицы им понравились больше, чем валлийские. Наверное, потому, что у мусульманок голова болит реже. Я вместе с остальными воинами последовал в Лиссабон, раздав в долг моим сантаренским арендаторам половину доставшегося скота. Вторая половина, за исключением нескольких голов, которые в ближайшие дни будут съедены моими домочадцами, достанется арендаторам владений под Лиссабоном. Лошадей отправил вместе с лучниками на пастбище возле Мондегу. Там у меня коневодческая ферма. Туда же были на время отправлены по арабскому жеребцу и кобыле, доставшиеся Умфре и Джону. Пообещал весной отвезти их лошадей в Англию. С собой повел только скакуна в белых «чулках». Буду на нем выпендриваться перед португальскими знатоками лошадей.

Половина доставшихся мне женских золотых украшений перекочевала вместе с расписанной шкатулкой Латифе, четверть получила Фатима, а вторая четверть станет собственностью Фион. Отложил для нее и перстень с овальным бриллиантом. Старую свою саблю из дамасской стали повесил в лиссабонском доме на стене под запасным щитом. Латифа, увидев ее на стене в первый раз, погрустнела.

— Это сабля твоего отца, — сказал ей.

— Я ее узнала еще тогда, — потупив глаза, молвила Латифа.

А мне ни разу не обмолвилась. Интересно, есть ли у дочерей желание убить отца — женский вариант эдипового комплекса? Наверное, нет. Скорее, муж для них становится отцом.

— Сабля достанется Алехандру, — утешил ее.

Ночью Латифа была необычайно чувственна. У любящих дочерей есть желание переспать со своим отцом.

Через неделю Марк начал намекать, что неплохо было бы сходить на противоположный берег реки Тежу еще раз. Я отказался. Старый, наверное, становлюсь. Они пошли без меня. Уж больно впечатлила их наша добыча. Собралось сотен шесть несостоявшихся крестоносцев. Командовал ими нормандский рыцарь, бывший владелец семи маноров, не успевший вовремя перебежать на сторону Жоффруа Анжуйского. Отряд вернулся через две недели, почти без добычи и потеряв треть личного состава.

— Я предупреждал их, что там может быть засада! — горячо оправдывался Марк, рассказывая мне, как они влипли. — Никто не стал слушать. Тогда я со своими людьми отстал, а потом ударил в тыл засаде. Иначе бы всех перебили.

— Из тебя получится командир, — похвалил его. — В следующий раз сам командуй отрядом. Только сперва научи их подчиняться твоим приказам.

— Вот это у меня и не получается, — пожаловался Марк. — Лучше я с тобой буду ходить.

— Тоже неплохой вариант, — шутливо согласился я с ним.

До Рождества я ждал, когда король Афонсу позовет отслужить ему. Ходили слухи, что император Испании готовит нападение на Португалию. Видимо, Афонсу хотел использовать меня именно для отражения испанских войск. После Рождества и до Пасхи обычно не воевали, поэтому я поехал в Коимбру, чтобы узнать, когда и сколько мне придется служить? Поехал в сопровождении своих валлийских рыцарей и оставшихся при мне двух десятков лучников, каждый из которых теперь имел собственную лошадь. Перевезти этих лошадей в Англию не получится, поэтому парни старались поездить на них при каждом удобном случае.

Король Афонсу был в своем так называемом дворце. Он сидел в дальней комнате за столом в компании сенешаля Родригу де Коста и коммодора тамплиеров Жана де Вимьера. Судя по улыбкам на их лицах, обсуждали они не планы обороны от испанского императора.

— Мне доложили, что ты захватил Эстремос, — сказал мне король.

— Всего на полдня, — сообщил я. — У меня было слишком мало войск, чтобы удержать его.

— Надо было предупредить меня, я бы привел войско, — упрекнул король Афонсу.

— Тогда бы мы оказались далеко от своих городов, и враги угрожали бы нам с двух сторон — Эворы с Алкасером и Бадахоса, — возразил я. — Надо сперва захватить Алкасер, сделать его базой наступления на Эвору, Бадахос и другие города. Туда можно будет подвозить по морю подкрепления, припасы. Так будет быстрее и безопаснее.

— Мы как раз и обсуждали план захвата Алкасера, — поделился сенешаль Родригу де Коста.

— Я бы не спешил осаждать его, — сказал я.

— Почему? — спросил коммодор тамплиеров. — Город, конечно, хорошо укреплен, но мы брали и более сильные.

— Жители Эстремоса говорили мне, что из Африки идет войско альмохадов. Они очень смелые воины и их много, — поделился я информацией. — Было бы разумнее подготовиться к защите того, что мы имеем.

— Мне сказали, что ты разбил трехтысячный отряд альмохадов, — сказал король Афонсу. — Значит, не такие уж они и сильные воины.

Мне нравится, как молва преувеличивает успехи своих и принижает противника. Все понимают, что рассказчики приврали, но так хочется верить им! Благодаря молве Афонсу и был провозглашен королем, а Португалия из графства превратилась в королевство. Он победил отряд сарацин всего в несколько сотен всадников. Молва увеличила эту цифру раз в десять — и вот вам новый король!

— Альмохадов было всего сотен пять, остальные — сброд всякий, — рассказал я. — Второй раз они так не попадутся, сделают выводы из поражения. На всякий случай я усилил гарнизон Сантарена.

— Правильно сделал, — произнес король. — Я и в Лиссабон пришлю подкрепление. Так ты советуешь не нападать пока на Алкасер?

— Можно сделать несколько рейдов в его окрестности. Посмотреть, кто его защищает и как. Подготовить осадные орудия и башни и суда, на которых перевезти их и войско к Алкасеру, — высказал я свои соображения.

— А захватить его быстро, как Эстремос, ты бы не смог? — поинтересовался король Афонсу.

— Может, да, а может, нет, — ответил я. — Как рассказывают крестоносцы, которые пытались его захватить, Алкасер хорошо укреплен. И алкасерцы знают, что случилось с Лиссабоном, поэтому будут биться до последнего.

Король недовольно гмыкнул. Он не любил напоминаний о резне в Лиссабоне.

— Ладно, в этом году осаждать Алкасер не будем, — решил он. — Посмотрим, что предпримут альмохады.

— А что император Испании? Передумал нападать на нас? — поинтересовался я.

— Вроде бы передумал, — ответил Родригу де Коста. — У него тоже много хлопот с альмохадами.

Было бы разумнее объединить силы для борьбы с маврами, но я даже заикаться об этом не стал. Король Афонсу опасался своего родственника больше, чем неверных, и не хотел иметь с ним никаких общих дел.

— Пытается спровоцировать нас, — уточнил король. — Один из его баронов Луис де Алагон постоянно совершает рейды по нашим владениям. Альфонсо утверждает, что ничего не знает о них. Но если я нападу в ответ на земли барона, сразу буду обвинен в нарушении договора, и начнется война.

— Большой у него отряд? — спросил я.

— Сотни три всадников, — ответил сенешаль.

— Их можно перебить на своей территории, — предложил я. — Это не будет считаться нарушением договора?

— Не будет, — мрачно ответил король Афонсу.

Почему мой вопрос вызвал у короля отрицательные эмоции, объяснил Родригу де Коста:

— Мы высылали против Луиса де Алагона два отряда по пятьсот человек в каждом, но так и не смогли его поймать. Он налетает на деревню, быстро грабит и отступает в Испанию, не боясь, что будет погоня. Пока наши отряды были там, он не нападал. Только ушли — опять начал.

— Надо послать один отряд и маленький, чтобы испанский барон не испугался его, — предложил я.

— А как маленький отряд справится с ним?! — насмешливо спросил сенешаль Родригу.

Король Афонсу оказался разумнее и задал другой вопрос:

— У тебя есть такой отряд?

— Есть, — ответил я.

— А у меня найдется, чем наградить тебя, если доставишь живым или мертвым этого Луиса де Алагона, — пообещал король Афонсу.

В тот же день я послал гонцов с призывом к «валлийским» кавалейру прибыть под мою хоругвь в Коимбру.

16

На Пиренейском полуострове местность лучше для проведения засад, чем в Англии. Дороги здесь часто проходят по горным ущельям или между холмами, поросшими лесом и густым, практически непроходимым кустарником. Встречаются и длинные и широкие долины, на которых обычно выращивают пшеницу. Виноградники предпочитают разводить на пологих склонах холмов и гор, а сады, оливковые и каштановые рощи и пастбища для скота — на более крутых. Такие долины не подходят для засад, их выбирают для генеральных сражений. Но я решил использовать одну такую долину, расположенную неподалеку от границы с Испанией, для засады, точнее, разместить на ней «бесплатный сыр». В его роли выступала большая отара овец. Набрал ее в деревнях, до которых еще не добрался Луис де Алагон, оставив за этих овец денежный залог. Нанял там и трех пастухов.

В Португалии, как и в Англии, христиане не косили зерновые под корень, кроме случаев, когда нужна была солома. Зимой на полях пасли скот, заодно удобряя их. Поскольку жители деревни, которая находилась на западном, дальнем от границы краю долины, были перебиты или уведены в Испанию, на полях никто не пасся, если не считать диких животных. На эти поля и пригнали пастухи овец. Со мной пришли сюда только семьдесят лучников и Умфра, Джон, Нудд, Рис и Ллейшон с оруженосцами. Отряд небольшой, не должен вызвать опасений. Тем более, что почти все время мы прятались на поросших густыми кустами и деревьями склонах по обе стороны дороги в западной оконечности долины.

Луис де Алагон клюнул на приманку только на пятый день. Я уже думал, что мою западню разгадали, когда разведка донесла, что видела вражескую. На противоположном, восточном конце долины появились пять всадников. Заметив их, пастухи сразу погнали овец на запад, в соседнюю долину. Когда всадники скрылись в лесу, пастухи, как с ними было договорено, вернулись на брошенные поля. Жадные крестьяне пользовались чужой бедой.

На следующее утро из леса на восточном конце долины выскакала сотня всадников. Это были альмогавары, только на службе у испанского сеньора. Они понеслись во всю прыть к отаре, которую испуганные пастухи погнали прочь. Альмогавары были в кожаных шапках и доспехах и вооружены дротиками и кинжалами. Скакали на невзрачных лошаденках. Видимо, сеньор не отличался щедростью. Только командир отряда был в железном шлеме и кольчуге и на более приличном жеребце. Не смотря на наличие кольчуги, я бы не решился назвать его рыцарем. Скорее, это испанский вариант «кавалейру». Значит, барон Луис не счел нужным напрягаться из-за отары овец. Что ж, попробуем пригласить его еще раз. Для этого надо было, чтобы никто из нападающих не вырвался из засады. О чем я и предупредил своих лучников. Кстати, среди них встали с луками и Умфра с Джоном. Рыцарское звание не отбило в них любовь к стрельбе из лука.

Испанский отряд уже догонял отару овец, когда в него полетели с двух сторон стрелы. С дистанции в сто метров валлийцы били без промаха. Командир отряда пал первым. Остальных перебили за несколько минут. Никто не ушел. Несколько человек были еще живы. Один, обломив конец стрелы с оперением, попытался вытащить ее, но окровавленный наконечник выскальзывал из вывернутой за спину руки. Ему перерезали глотку, как и остальным раненым. Трупы, раздев, отволокли лошадьми в небольшой овраг и завалили камнями. В итоге вместо оврага появился невысокий холмик. Желтовато-коричневые, необработанные камни мало походили на могильные плиты. Пастухи, прогоняя мимо отару, плевали смачно на эти камни и что-то тихо говорили. Наверное, то, что крестьяне всех времен и народов говорят в адрес грабителей. Овцы опять разбрелись по брошенным полям и возобновили поедание длинных сухих стеблей.

Барон Луис де Алагон появился через три дня. Предполагаю, что его привели в долину не овцы, а тайна исчезновения отряда. Ладно бы исчезли вместе с овцами. Предательство в этом обществе воспринималось, как что-то само собой разумеющееся. Было бы только из-за чего предавать. Но овцы-то остались на полях.

Пастухи, завидев второй отряд, опять погнали овец на запад по условленному маршруту. Теперь они не так сильно суетились, как в прошлый раз, потому что меньше боялись. А зря! Отряд разбился на две части — передней из полутора сотен легкой кавалерии и задней из полусотни средней и тяжелой, в которой скакал и сам барон. Меня интересовал именно Луис де Алагон, поэтому передний отряд пропустили. Был барон лет сорока от роду, с густой черной с проседью бородой и усами и горбатым носом. Одет в круглую каску с ободком, напоминавшую перевернутую глубокую тарелку с отогнутыми краями, и темно-коричневый плащ поверх кольчуги. На темно-красном щите красовались три белых креста, расположенных на черной линии, идущей из левого верхнего угла в правый нижний. Копье было длинной метра два с половиной. Наверное, справа висел меч, но мне он не был виден.

Передовой отряд испанцев уже догнал отару, когда с двух сторон полетели стрелы. Сначала в задний отряд. Всадников буквально смели с лошадей. Только под Луисом де Алагоном убили жеребца, а его самого не тронули. Барон свалился с коня, потеряв копье. Прихрамывая, пошкандыбал в ближней серой в «яблоках» лошади, которая испуганно шарахнулась от него. Видать, почувствовала, что с ним идет смерть. Барон Алагон добрался до другой лошади, саврасой, которая стояла спокойно. Только он схватился за луку седла, чтобы взобраться в него, как в лошадь попала стрела. Животное заржало и встало на дыбы, распугав своих собратьев. Затем жеребец начал заваливаться влево, на человека. Барон успел отскочить. Лошадей рядом с ним больше не было. Поняв расклад, Луис де Алагон замер неподвижно, наблюдая, как расстреливают передовой его отряд. Шестеро всадников смогли прорваться через отару овец и ускакать на запад. Подозреваю, что там испанцев ждет не менее приятная встреча. Крестьяне становятся очень злопамятными, когда понимают, что без труда справятся с грабителями.

Я в сопровождении рыцарей и оруженосцев подъехал к барону Луису де Алагону. Он пялился на меня так, будто хотел запомнить на всю жизнь, чтобы отомстить при удобном случае. Что ж, запомнить меня не трудно. Я сильно отличался от смуглых и черноволосых аборигенов.

— Снимай пояс с мечом, шлем и кольчугу, — приказал я. — Они тебе не скоро пригодятся.

— Я заплачу выкуп, — предложил Луис де Алагон.

— Само собой, ты заплатишь за всё, только не мне, а королю Афонсу, — сказал я.

— Не знаю я такого короля! — заявил он с вызовом.

— Если не узнаешь до прибытия в Коимбру, рискуешь сгнить в темнице, — предупредил его.

За два дня, что мы добирались до столицы Португалии, барон Луис де Алагон смирился с тем, что Афонсу — король. По крайней мере, у него хватило ума не заявить Афонсу обратное. Какой выкуп потребовал с него король Португалии или на кого обменял, не знаю. Меня больше интересовали мои новые земли в окрестностях Лиссабона, а моих воинов — золотые мараведи: лучникам Афонсу выдал по одному, рыцарям — по два. В придачу король отказался от причитавшейся ему трети, и все трофеи, а это без малого три сотни лошадей и доспехи и оружие, достались нам.

17

Еще в Нормандии кастелян моего замка Фулберт проинформировал меня, что принц Генрих отправился завоевывать английский трон. С большим отрядом — аж двести рыцарей. На этот раз напасть решили с севера, с территории Шотландии. Король Давид обещал оказать всяческую помощь. Интересно, во сколько обойдется Генриху эта помощь?!

В проливе Святого Георга нам попался ирландский драккар с бычками. Их везли в Карлайл, который раньше принадлежал Ранульфу де Жернону, графу Честерскому, а теперь — Давиду Шотландскому. Там высадился принц Генрих со своим отрядом. Ирландский шкипер был с рыжими, длинными, всклокоченными волосами и длинной бородой, отчего показался мне знакомым. Он ответил, что раньше мне не попадался, но обо мне был наслышан. Ирландцы дали мне прозвище Бристольский Пес. Вроде бы собака у них — не грязное животное. Так что прозвище вроде бы не шибко оскорбительное. А если и оскорбительное, то уже само наличие его говорит, что с тобой считаются. Мы перегрузили на шхуну всех бычков, причем часть пришлось взять на палубу, и отпустили ирландцев.

В замке Беркет, как обычно, начался переполох. Мы весной приплываем в одно и то же время, плюс-минус несколько дней, но каждый раз наше возвращение оказывается неожиданным. Прямо, как наступление зимы для российских муниципальных чиновников в двадцать первом веке. После ахов-охов и слез наступила раздача подарков. Фион особенно понравился перстень. Она не разбирается в драгоценных камнях, но сразу поняла, что бриллиант очень дорогой. Похвасталась им перед всеми, включая служанок. Ну, эти курицы первыми начали кудахтать, подлизываясь к госпоже. Для баб подхалимаж — вторая натура. Если случайно попадете в чисто женский коллектив, уже через пару минут без подсказок поймете, кто начальница, кто ее любимица, а кто «гнать ее надо в три шеи!». Но ни в коем случае не выгонят, чтобы было из-за кого нервничать и на кого выплескивать стерватин, накопившийся от общения с мужем или из-за отсутствия такого общения.

Гонец от графа Честерского побывал в замке дня за три до нашего возвращения. Он передал приглашение Ранульфа де Жернона прибыть для отбытия ленной повинности в Карлайл и принять участие в войне на стороне принца Генриха. Сколько взять с собой сержантов и лучников, сказано не было. Отплата тоже не оговаривалась. Поэтому я взял с собой, кроме рыцарей, только сотню сержантов. Если им откажутся платить, быстро вернутся по домам. Рыцарей вместе со мной было девять. В замке был оставлен только Жак. Он уже слишком стар для походов. Да и с детворой возится все меньше, потому что быстро устает. Пошел с нами в первый свой поход и мой старший сын Ричард в качестве слуги рыцаря Тибо Кривого. Пусть привыкает к походной жизни. Подозреваю, что ему не раз и не два придется воевать.

Через Мерси переправились на шхуне за три рейса. Я подумал, что надо бы построить паром и поставить его на линию Беркенхед — Ливерпуль. Оба населенных пункта разрастаются не по дням, а по часам. Потом день шли лесными дорогами до Престона. Поскольку весь отряд у меня был конный, передвигались быстро. В Престон не заходили, переночевали в бенедиктинском монастыре. Слуг, оруженосцев и сержантов разместили на ночь в большом сквозном зале без окон, с высоким потолком и двумя большими каминами. В зале стояли в четыре ряда деревянные кровати. Точнее, это были четыре длинных помоста, застеленные сеном и грубой мешковиной. Ни подушек, ни одеял. Рыцарей отвели в другой зал, не проходной и поменьше. Деревянные кровати там стояли двуспальные, штук двадцать. Застелены так же, как и для бедняков, только имелись перьевые подушки и шерстяные одеяла. И то, и другое довольно грязное. Меня поселили в келье, где в нише была узкая кровать с периной, подушкой и шерстяным одеялом, маленький столик и табуретка.

Рядовых накормили ужином в столовой для нищих и странствующих, рыцарей посадили в столовой за один стол с монахами, а меня аббат Реми де Ойли пригласил к себе в келью, расположенную на втором этаже. Она была просторной, с двумя застекленными окнами. Кроме двуспальной кровати в нише, накрытой темно-синим полотняным покрывалом, на котором лежали две большие подушки в темно-синих наволочках, в келье стояли обеденный квадратный стол, четыре стула, два больших сундука и один поменьше и что-то типа пюпитра у окна, на котором стояла открытая книга на латыни. Судя по тексту, труд какого-то богослова. На стене рядом с нишей висело большое распятие: крест из черного дерева или умело покрашенного в черный цвет, а Иисус из желтовато-белой слоновой кости. Аббат был пятидесятилетним мужчиной, худым, высокого роста, с длинными темно-русыми волосами, выбритыми на макушке, впалыми щеками и массивным, выпирающим вперед подбородком, покрытым щетиной с проседью, от чего она казалось серой. Из-под густых бровей смотрели глубокосидящие, подслеповатые, бледно-голубые глаза. На ужин нам подали зажаренного каплуна — кастрированного петуха, откормленного на мясо, — с засоленными в морской воде огурцами, копченую селедку и коржи из пшеничной муки с медом. Запивали неплохим красным вином с материка. Посуда была вся серебряная.

— Аббат Гамон очень хвалит тебя. Говорит, редко встретить такого образованного человека даже среди нашей братии, — начал беседу аббат Реми, когда мы насытились.

Я рассказал ему версию о подготовке меня в детстве в священнослужители.

— Неисповедимы пути господни, — вздохнув, произнес аббат. — А меня готовили в рыцари. У отца за участие в восстании против короля Генриха забрали земли, и пришлось мне идти в монахи. Только принял постриг, как король вернул отцу владения. Их унаследовал мой младший брат.

— Я тоже иногда жалею, что не стал монахом, — поддержал его. — Мне интереснее читать книги, чем убивать людей. Меня всегда влекли знания.

— «Во многия знания многия печали», — процитировал Библию аббат Реми.

— Во многих смертях их еще больше, — возразил я. — И от знаний печалишься ты один, а от убийства — многие люди.

— Иногда мы выступаем орудием божьим, наказывая провинившихся, — попытался утешить меня аббат.

— Интересно, в чем провинился епископ Лиссабонский, который попытался защитить от крестоносцев спрятавшихся в церкви прихожан? — задал я каверзный вопрос. — Я уже не говорю о крещеных младенцах, которых перебили в этой церкви.

— На все есть ответ, но не всегда нам дано знать его, — произнес аббат Реми и перевел разговор на войну с неверными в Португалии.

Я рассказал ему о сражениях с маврами, крещении мусульман. Мне показалось, что рассказы о сражениях заинтересовали аббата больше. Людям часто кажется, что они достойны другого, лучшего, а потом узнают, что недостойны даже того, что имеют.

К городу Ланкастеру мы подошли сразу после полудня, поэтому ночевать там не стали, отправились дальше по прибрежной долине вдоль берега залива Моркам. Накрапывал небольшой дождь. В Англии быстро привыкаешь к дождям, перестаешь обращать на них внимание. Замечаешь только их отсутствие. На ночлег расположились у одного из отрогов Пеннинских гор. На следующий день пересекли его и спустились в долину реки Эден. Вдоль нее и пошли, потому что Карлайл расположен в месте слияния ее с реками Кальдю и Петри. У вечеру были на месте.

Город Карлайл окружен каменными стенами, в которых трое ворот: западные, называемые Ирландскими, южные, Английские, и восточные, Шотландские. В северных стенах ворот нет, потому что выходят на берег реки Эден. Южнее города расположился замок. Довольно внушительное каменное строение с длинными куртинами, потому что башни были только на углах и надворотные, и большим квадратным донжоном. На стенах и башнях продолжались строительные работы. Замок окружал ров метров десять шириной. Возле этого замка и расположились войска.

Я приказал установить мой шатер и еще один для рыцарей, а сам в сопровождении Гилберта, Тибо Кривого, наших оруженосцев и слуги Ричарда де Беркета отправился на встречу с принцем Генрихом и Давидом, королем Шотландии. Слуге Ричарду пора посмотреть, как живут другие знатные люди. Боюсь, что сравнение будет не в пользу этих людей.

Караул на воротах состоял из местных жителей, которые одинаково плохо говорили как на норманнском, так и на англосакском. Мое имя им ничего не говорило. Они уже собирались послать кого-нибудь в донжон, чтобы спросить, можно ли меня впустить в замок, но Кривой Тибо прикрикнул на них на местном диалекте, похожем на тот, на котором разговаривали разбойники, убившие отца Джона, после чего нам дали проехать во двор. Там разгуливали анжуйские рыцари в коротких плащах. Одежда эта плохо подходила для данной местности с ее затяжными холодными дождями. Чего только не сделаешь, чтобы понравиться своему сеньору!

Шотландские рыцари в красных пледах сидели в караульном помещении. Было их там человек двадцать. Они тупо посмотрели на нас, но ничего не спросили. Видимо, моя богатая одежда сообщила им все, что хотели узнать. В холле на втором этаже было довольно мрачно. Свет в него попадал только через четыре узкие бойницы, две из которых находились по обе стороны камина, а две другие — в стене напротив. За длинным столом играли в кости три компании: одну составляли анжуйцы, другую — шотландцы, третью — рыцари графа Честерского. Как ни странно, тише всех играли темпераментные южане, а эмоциональнее всех — хладнокровные северяне. Чеширцы вели себя то тихо, то громко. Они признали нас и сразу пригласили моих рыцарей принять участие в игре. Я оставил свою саблю Тибо Кривому и поднялся на третий этаж.

Там было также темновато, несмотря на то, что горели несколько факелов, воткнутых в подставки на стенах. Пламя факелов постоянно колебалось из-за сильного сквозняка. Рядом с каждым факелом на стене висел большой каплевидный щит. Больше никаких украшений не было, даже покрасить стены не сочли нужным. В двух больших каминах горели, сильно потрескивая, чурки полутораметровой длины. Собравшиеся здесь сеньоры сидели на стульях с высокими резными спинками, расставленных полукругом, в дальнем конце холла. Слева сидел английский принц Генрих с двумя своими приближенными, теми самыми, с которыми он сражался со мной. В центре разместился король Шотландии — старик лет шестидесяти пяти, с седыми волосами до плеч, густыми седыми усами и бородой, длинным носом и большими усталыми глазами. Рядом с ним сидели его сын, шотландский принц Генрих, граф Нортумбрийский, — тридцати пяти лет, похожий на своего отца, особенно, когда хмурил лоб, — и сенешаль Уолтер Фиц-Алан, которого я как-то встречал у Роберта Глостерского. Справа занимали места Ранульф де Жернон, граф Честерский, и Вильгельм де Румар, но не сам лорд Болингброк, еще не вернувшегося из Крестового похода, а его сын — тридцатилетний мужчина, тихий, с незапоминающейся внешностью, абсолютно не похожий на своего бравого отца, как внешне, так и внутренне. Говорят, что природа отдыхает на детях. В этом случае она отдохнула где-то слишком далеко от отца ребенка. Непонятно было, зачем он сюда приперся?! Его жена была сестрой Вильгельма, графа Омальского и Йоркского, шерифа и владельца многих земель в Йоркшире. Разве что братец обидел его жену при разделе наследства. Граф Честерский мило разговаривал с королем Шотландии. Значит, они наконец-то помирились.

Стула для меня не нашлось, слуги принесли скамью. Она была такой длинной, что соединила концы полукруга. Я сел посередине скамьи, поскольку не хотел примыкать ни к свите английского принца Генриха, ни к свите графа Ранульфа. Получилось так, что я оказался доминирующей фигурой посиделок: то ли я главный, то ли меня судят.

— Граф, мы решили напасть на Йорк, — сообщил мне английский принц Генрих. — Нам потребуется твое умение брать города.

— Йорк большой город и хорошо укрепленный, — произнес я.

— Руан не меньше и укреплен намного лучше, что не помешало тебе захватить его, — гордо сказал английский принц, будто он сам и захватил столицу герцогства Нормандия.

— На это ушло время, и Стефан был занят войной в Англии, не мог прийти на помощь, — возразил я.

— Он и сейчас не успеет прийти на помощь, — уверенно заявил король Давид. — Пока он соберет армию, город будет наш.

Почему-то Давида называют Святым. Наверное, построил пару соборов и пяток монастырей. Одиннадцать назад он уже пытался захватить Йорк. То сражение назвали «Битвой Штандартов». Шотландское войско драпало с поля боя так, что побросало доспехи. Только сын Генрих, по его словам, сохранил свои, но потом непонятно зачем и почему подарил доспехи первому встречному бедняку, которого до сих пор найти никто не может. Впрочем, эти доспехи не искали у солдат-победителей, которые собрали и поделили трофеи. Видимо, желание отомстить за то позорное бегство и движет сейчас королем Давидом.

— О том, что здесь собираются сторонники принца Генриха, я узнал недели три назад. Не думаю, что Стефан узнал об этом позже меня, — сказал я.

— Наше нападение будет неожиданным для него, — продолжал гнуть свое король Шотландии.

Интересно, он всегда был таким глупым или это старческий маразм вступил в игру?! Поскольку вопрос с походом на Йорк был решен, я не стал возражать, чтобы не нажить влиятельных врагов. Результат этого похода меня не интересовал. Я здесь, чтобы отслужить положенные два месяца. Жаль, конечно, что война не закончилась. С бо льшим удовольствием заплатил бы щитовые деньги.

Договорились, что шотландцы, как самая крупная часть нашего войска, пойдут в авангарде. Соответственно, и грабить деревни сторонников короля Стефана будут тоже они. Я согласился идти в арьергарде. Меня грабеж деревень не интересовал.

После этого совещание было закрыто. Король Давид отвел английского принца Генриха к одной из бойниц и начал что-то вбивать в юную голову. Скорее всего, какую неоценимую помощь оказывает и какую цену за нее надо будет заплатить.

Я подошел в Ранульфу де Жернону и задал вопрос:

— Как понимаю, с королем Давидом заключен вечный мир до первой ссоры?

— Да, — без особой радости ответил граф Честерский. — Принц Генрих отдал мне свои владения в Ланкашире южнее Риббля, а я отказался от притязаний на Карлайл. Не самый удачный обмен, но все равно я не смогу отбить у него Карлайл, а мне нужен союзник в борьбе с королем Стефаном.

— А как с Робертом де Бомоном? — поинтересовался я.

На этот раз граф Ранульф ответил с довольной улыбкой:

— Тоже договорились.

— И он стал твоим союзником? — спросил я.

— Он перестал быть союзником короля Стефана в войне со мной. Со стороны графства Лестер я теперь могу не бояться нападения, — сообщил граф Честерский. — Не пойму, почему мы раньше не могли договориться с ним?!

— Потому что раньше у вас не было общего врага, — ответил я.

Король Давид оставил английского принца Генриха в покое и поковылял к своему стулу. Наверное, ему уже тяжело подолгу стоять. Я занял его место рядом с английским принцем.

— Меня посвятили в рыцари! — первым делом похвастался принц Генрих.

— Поздравляю! — произнес я. — И во что обойдется тебе это посвящение?

— Ни во что! — возмущенно воскликнул принц, и все посмотрели на нас.

— Значит, король Шотландии будет помогать тебе за красивые глаза? — подковырнул я.

— Конечно, нет, — уже потише произнес принц. — Если я стану королем Англии, отдам его сыну весь Нортумберленд от Тайна до Твида, включая Ньюкасл.

— Мне кажется, будет лучше, если его помощь не пригодится, — высказал я свое мнение. — Впрочем, все равно Шотландия станет частью Англии.

— Ты думаешь, он покорится мне?! — не поверил принц Генрих.

— Про тебя не знаю, но, в конце концов, Англия завоюет Шотландию и Уэльс, — ответил я.

— Откуда ты знаешь? — спросил принц Генрих.

Потому что был в Англии после этого завоевания. Только подобный ответ он вряд ли поймет, поэтому я выбрал более подходящий и, по моему мнению, более объективный источник информации:

— Валлийские друиды так говорят.

Поскольку пророчество друидов понравилось, английский принц благодушно изрек:

— Они всегда предсказывают правильно.

А меня жизнь научила, что сбываются только плохие предсказания, а если вдруг исполнится хорошее, то в него обязательно будет заложена какая-нибудь подляна. Это я к тому, что Англия захватит Шотландию, но править Соединенным Королевством будут потомки шотландского короля.

18

Мы идем уже четвертый день. Моросит нудный мелкий дождь. Анжуйцы кутаются в свои короткие плащи и с завистью смотрят на шотландских рыцарей, у которых длинные и толстые, теплые пледы. Из-за большого обоза делаем километров тридцать-тридцать пять в день. Я вместе со своими рыцарями еду сразу за обозом, впереди своих четырех кибиток. За ними следует сотня моих конных сержантов. Им скучно, рвутся в бой. Вчера во второй половине дня мы вошли на территорию Йоркшира. Теперь нам стали попадаться разграбленные и подожженные деревни. Столбы дыма отмечают путь нашей армии. Это орудуют шотландцы. Они убивают всех, кто попадется под руку. Попадается мало кто, потому что население прячется в лесах или уходит в сторону Йорка, уводя скот и унося все ценное. У крестьян уже наработаны действия на случай приближения вражеской армии. В деревнях остаются только старики и старухи, которых и убивают шотландцы. Наверное, для устрашения. Но ими и так пугают детей в приграничных с Шотландией районах.

Дисциплины в нашей армии никакой. Общего командира нет, потому что король Давид и его сенешаль не пошли с нами, а принцы Генрихи, шотландский и английский, не хотят отдавать власть друг другу. Они не против уступить командование кому-нибудь третьему, но Ранульфа де Жернона, графа Честерского, талантливым полководцем никто не считает, а меня не хочет видеть в этой роли шотландский принц. Не может простить засаду в Линкольне. Разведка почти не ведется. Шотландцам некогда за грабежами, у анжуйцев некому, потому что не рыцарское это дело, а люди графа Честерского идут в арьергарде. С тыла на нас точно не нападут, потому что я каждый день высылаю разъезды. На ночь располагаемся по отдельности. Каждый выставляет караулы только для своего отряда, из-за чего первые две ночи постоянно случались недоразумения, а начиная с третьей, никто ни на кого не обращает внимания. Будь я на стороне короля Стефана, за одну ночь вырезал бы половину нашей армии. У меня с собой четыре собаки. На ночь привязываем их к четырем кибиткам, в которых спят рыцари и я в том числе. Псы часто будят нас среди ночи понапрасну, но это лучше, чем проснуться с перерезанным горлом.

Четвертую ночь провели в деревне, которую по такому случаю не стали сразу сжигать. Отсюда до Йорка оставалось полтора дня пути. Принцы и граф Честерский разместились в маноре, который стоял на холме неподалеку от деревни. Хозяева уехали, увезя все ценное. Остался только старый слуга, которого пока не убили. У старика не было правой руки до локтя. Потерял ее во время «Битвы Штандартов».

— Когда король Стефан будет в Йорке? — спросил я слугу как бы между прочим.

Старик не понял подвоха и ответил со всей прямотой:

— Говорят, он уже в Йорке, ждет вас.

Я передал его слова обоим принцам, когда мы сели ужинать. Ночевал я со своими, а вот есть ходил к принцам. Готовил им анжуйский повар. Ему еще далеко до шеф-поваров пятизвездочных ресторанов двадцать первого века, но уже подавал не куски обгорелого мяса, которыми обычно питаются в походах англичане и шотландцы.

— Не может этого быть! — самоуверенно воскликнул Генрих Шотландский. — Старый дурак врет, чтобы заругать нас! Не выйдет!

— А если не врет? — спросил осторожный Ранульф де Жернон.

— Тогда мы дадим ему сражение! — задорно поддержал своего тезку английский принц.

— Для того, чтобы дать сражение, надо знать, где противник, сколько и какого у него войска? С учетом этой информации выбрать место, время и тактику сражения, — попытался я объяснить им азы военной науки.

— Где встретим Стефана, там и будем драться, — твердо сказал шотландский принц. — Даже если он в Йорке, не думаю, что сумел собрать большое войско за такой короткий срок.

— А если все-таки сумел? — задал вопрос Ранульф де Жернон.

— Если кто-то боится, он может отправляться домой, — грубо отрезал Генрих Шотландский.

— Доспехи можно увезти с собой или надо будет отдать их первому встречному бедняку? — спросил я с наивным видом.

У шотландского принца густо покраснели щеки и побелел длинный нос. Генрих хотел что-то сказать, наверное, вызвать меня на поединок, но сдержался. Принц может вызвать на поединок только принца или короля. Тем более, если менее знатный противник заведомо сильнее.

— Значит, так. Я привык выигрывать сражения, — начал я. — Поэтому мне нужна точная информация, где противник и сколько его? Утром я пойду в авангарде и вышлю разведку. Если короля Стефана нет в Йорке, хорошо, осадим город, если есть, надо решить, где с ним сразиться, выбрать выгодную для нас позицию. Я не собираюсь проигрывать из-за того, что кому-то амбиции мешают поступать разумно.

— Я поддерживаю графа Сантаренского, — сразу встал на мою сторону Генрих, принц английский. Видимо, его напрягало лидерство шотландского принца. Или преподанные королем Стефаном два года назад уроки не прошли даром.

— Я тоже, — произнес граф Честерский.

Генриху Шотландскому не оставалось выбора, но он решил, что последнее слово должно быть его, и заявил:

— В авангарде останется мой отряд, и разведку вышлю я, — а потом добавил высокомерно: — До самого Йорка!

До Йорка осталось километров сорок, так что сильно напрягаться его разведке не придется.

— Не возражаю, — согласился я. — Надеюсь, к завтрашнему вечеру у нас будет точная информация о противнике.

Информацию мы получили уже в обед. Прежде, чем прискакал гонец с приглашением прибыть на военный совет, до меня докатилась новость, передаваемая воинами, что король Стефан идет нам навстречу с большой армией. Я приказал своим подготовиться к бою, а сам поскакал совещаться.

Спеси у Генриха Шотландского сильно поубавилось. Он старался не встречаться со мной взглядом, словно я узнал о нем что-то предосудительное.

— Сколько их? — сходу спросил я.

— Не меньше двух тысяч рыцарей, — ответил Генрих Анжуйский.

У нас было семь с лишним сотен рыцарей.

— И около пяти сотен сержантов графа Кентского и тысяч пять пехоты, — добавил Ранульф де Жернон.

Сержантов и пехоты у нас было меньше в два с половиной раза.

— Далеко они? — поинтересовался я.

— Полдня пути, — ответил Генрих Шотландский.

— Значит, вечером будут здесь, — пришел я к выводу и осмотрел местность.

Ровная долина с засеянными полями, покрытыми невысокой зеленой порослью. Лучшего места для атаки тяжелой кавалерии не придумаешь. Моих лучников на две тысячи рыцарей не хватит, а шотландская пехота не выдержит их удар. Эта пехота состоит из диких горцев, одетых в килты и вооруженных дротиками и то ли короткими мечами, то ли длинными кинжалами. Щиты у них круглые, полметра в диаметре. Примерно у половины есть кожаный доспех и шапка. Остальные словно хвастаются своими рыжими густыми гривами. Анжуйских рыцарей я вообще в расчет не принимал. С ними только ополченцев гонять. Про шотландских ничего сказать не могу, потому что никогда не видел в бою. Поскольку большую их часть составляли норманны из английских графств, следовательно, похожи на чеширских, которые сразу смоются, как только увидят две тысячи скачущих на них рыцарей.

— Надо отступать на тот широкий склон холма, который мы прошли вчера незадолго до ночевки, — предложил я. — Там Стефану будет труднее использовать конницу, не сможет зайти нам с флангов.

— Думаешь, там мы сможем победить такую большую армию?! — то ли задал вопрос, то ли высказал сомнение Генрих, принц английский.

— Даже если проиграем, нанесем ей большой урон, — сказал я.

Вот только проигрывать эти ребята не хотели даже ценой нанесения большого урона противнику.

— Мы не можем дать сражение при таком соотношении сил, — высказал общую их мысль Генрих, принц Шотландский, и посмотрел на меня с вызовом, ожидая обвинения в трусости.

Я не стал его подкалывать. Мне тоже не хотелось терять своих парней из-за этих самоуверенных недоумков. Если бы узнали об армии Стефана на пару дней раньше, могли бы занять удобную позицию в горах, измотать противника засадами и ночными нападениями, а затем дали бы сражение. Сейчас нам оставалось только уносить побыстрее ноги. Все помнили, чем закончилось бегство из-под Винчестера.

— Надо бросить обоз, быстрее пойдем, — сказал Ранульф де Жернон.

Вот уж кому не следовало попадать в плен к королю Стефану! Обоих Генрихов пожурят и отправят к родителям, а Ранульфа Честерского в лучшем случае закроют в сырой темнице до конца его дней, которых будет очень мало.

— Пока рано его бросать, — возразил я. — Посмотрим, что предпримет Стефан.

Король Англии пошел за нами, причем постепенно догоняя. Вечером наш арьергард, в котором теперь шли шотландцы, отбивался от отряда вражеских сержантов. Люди Вильгельма Ипрского напали внезапно, потому что сзади не было дозоров, и успели поколоть и порубить около сотни пехотинцев, пока их не отогнали рыцари.

На ночлег встали на том месте, на котором я собирался дать сражение. Оно оказалось не таким уж и хорошим. Склон был пологий, а лес на флангах редкий, легко проходимый для конницы. Хотя, если вбить колья и нарыть ям-ловушек, здесь можно было бы сильно потрепать армию английского короля.

— Придется бросить обоз, — повторил Генрих Шотландский мысль графа Честерского. — Иначе завтра днем, самое позднее вечером, они нас догонят.

— Могу задержать армию Стефана на день, — предложил я себя на ту роль, которую под Винчестером исполнил Роберт Глостерский. Она стоила графу заточения и болезни, которая, в конце концов, и погубила его. — Затем попробую увести их за собой на юг, но не уверен, что получится: слишком много следов останется после вас.

— С сотней сержантов и десятью рыцарями?! — не поверил Генрих, шотландский принц.

— Ты считаешь, что хватит и полсотни сержантов? — не удержался я от подколки.

У Генриха Шотландского опять покраснели щеки и побелел нос.

Генрих, английский принц, был обо мне лучшего мнения.

— За день мы оторвемся от них, успеем добраться до шотландской территории, — сказал он. — Стефан не зайдет на нее. Ему не нужна война с Шотландией.

— Будем надеяться, — произнес я и предупредил графа Честерского: — В Карлайл вряд ли сумею пробиться, придется уходить в Чешир.

— Встретимся в Честере, — сказал Ранульф де Жернон.

Мне показалось, что до него наконец-то дошло, что не с теми ребятами связался. Два принца Генриха — это, как будут говорить в двадцать первом веке, немного чересчур.

19

Они отправились в путь на рассвете, еще до восхода солнца, перекусив на ходу. Шотландцы опять пошли в авангарде. Видимо, сержанты Вильгельма Ипрского произвели на них неизгладимое впечатление. В арьергарде, позади обоза, теперь шел граф Честерский. Ранульф де Жернон не обиделся, потому что не сомневался, что я задержу армию короля Стефана. Он даже не стал спрашивать, как я это сделаю.

А вот у меня появились сомнения: сумею ли? Расчет был только на недисциплинированность и азарт воинов короля Стефана. Я запомнил, что рыцари клевали на самую примитивную наживку, организованную маврами. Приготовил и сам такую. Все восемь рыцарей, сняв сюрко с моим гербом, заняли позицию на дороге километрах в трех от того места, где мы ночевали. Здесь была неширокая долина, протянувшаяся с юго-востока на северо-запад и окруженная густым лесом. Дальше начиналось предгорье, дорога шла по лесу и вверх. Мы распрощались с остальными тремя отрядами нашей армии и начали занимать позиции. Уходившие смотрели на нас, как на обреченных. Кое-кто не прятал радости, что не ему придется прикрывать отход.

Генрих Анжуйский подскакал ко мне, произнес торжественно:

— Я этого не забуду! — и быстро ускакал.

Вот это уже по-королевски. Наверное, из него все-таки будет толк, если переболеет верой в непобедимость рыцарей.

Первыми в юго-восточном конце долины показались с десяток сержантов. Они скакали неторопливо, внимательно осматривая окрестности.

— Поехали, — приказал я Тибо Кривому.

Старый рыцарь выехал из леса в долину в сопровождении семи рыцарей. Они тоже скакали не спеша. Заметив королевский разведчиков, рыцари остановились, определяя, кто это. Потом бросились в атаку, как и положено рыцарям, увидевшим более слабого противника.

Сержанты развернули коней и поскакали к лесу, что-то громко крича. На их призывы из леса выехали десяток рыцарей и около сотни сержантов. Люди Вильгельма Ипрского сделали выводы из предыдущего нападения на хвост нашей армии. Если бы тогда с сержантами было столько рыцарей, они бы дали отпор нашим и перебили бы намного больше шотландских пехотинцев. Сейчас королевские рыцари развернулись в линию и приготовились к атаке. Их было одиннадцать. Кстати, копья они держали над плечом, чтобы ударить им, а не направляли, прижимая к боку, как это будет позже на турнирах.

Мои рыцари, увидев такого многочисленного противника, остановились. Казалось, они колебались, проявить ли героизм или поступить мудро? Трезвый расчет победил — они развернулись и поскакали назад. Королевские рыцари бросились за ними. Сержанты скакали сзади, чтобы оказать поддержку.

Я сидел на коне среди деревьев. Отсюда мне хорошо были видны оба отряда. Мои скакали медленнее, давая противнику возможность нагонять их. Иначе передумают преследовать. Вот мои рыцари проскакали мимо меня. Я успел разглядеть их лица, искривленные злорадной улыбкой. Даже изображение трусости требует моральных издержек.

Королевские рыцари отстали метров на сто пятьдесят. В лесу им пришлось сплотиться и растянуться, чтобы поместиться на дороге. Они проделали этот маневр без задержек. Я подождал, когда в лес втянутся сержанты, и кивнул трубачу, уже приложившему рог к губам. Низкий, протяжный звук рога вызывал у меня неприятные ощущения. Это был звук смерти, пусть и не моей. Становилось понятно, почему на Страшный суд призовет труба.

Звуком смерти он оказался только для сержантов. Под рыцарями перебили лошадей. Животных, конечно, было жалко, тем более, что лошади хорошие, не та шваль, на которой разъезжали сержанты Вильгельма Ипрского. Несколько сержантов умудрились выскочить из леса, но и в долине их догнали стрелы.

Мои рыцари уже вернулись к месту побоища, остановились перед спешенными рыцарями. Охотники превратились в пойманных зайцев. В живых остались девятеро. Двое, видимо, не поняли намеки моих лучников, за что и поплатились. Пленные смотрели, как мои сержанты добивают раненых королевских. Синие сюрко с белой «розой ветров» объяснили рыцарям, кому они попались, поэтому не удивились, увидев меня.

— Предупреждал нас граф Вильгельм… — тяжело вздохнув, произнес один из них, лет тридцати семи, с грубым, но приятным лицом, который придерживал правой рукой левую. Наверное, подвернул или сломал ее во время падения.

— Слушаться надо старших, Осберн, — сказал ему кастелян моего замка, снимая шлем и вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Тибо Кривой, по моему глубокому убеждению, знал всех рыцарей по обе стороны пролива Ла-Манш.

— Теперь уже поздно, Тибо, — сказал Осберн и продолжил таким тоном, будто всего несколько минут назад и не собирался убить Кривого: — Давненько тебя не видел. Где ты сейчас?

— Служу кастеляном у графа, — кивнул на меня Тибо Кривой.

— Повезло тебе! — искренне произнес Осберн.

— Есть среди них знатные или богатые? — спросил я Тибо.

— Нет, — внимательно посмотрев на пленных, ответил он. — Двое — люди Вильгельма Ипрского, а остальные — кто наймет, тому и служат.

— Отведите их в лагерь, — приказал я.

Мои люди обыскали рыцарей, забрали шлемы, кольчуги и оружие и повели к тому месту, где стояли наши кибитки и паслись лошади. Остальные поснимали седла с убитых жеребцов, раздели убитых сержантов и отволокли трупы на середину долины. Пусть враги думают, что сражение было именно там и что нас было много: для полного разгрома на открытом месте требуется большой отряд.

У убитых лошадей вырезали самые лучшие куски мяса и начали варить в котлах на кострах или запекать на углях. Технология запекания ничем не отличалась от приготовления шашлыка или барбекю. Разве что мясо предварительно не замачивали в соусе. Но даргинцы мне говорили, что самый хороший шашлык получается из мяса только что зарезанного барашка, еще теплого. Валлийцы отрезали тонкий кусок конины, насаживали его на прут, с которого перед этим обдирали кору, и вертели над углями. Прутья брали не от всякого дерева или куста. Я предпочел вареное мясо. Конина — это не баранина, жестковата после запекания. Зато мои сержанты уминали ее за обе щеки, как в вареном виде, так и в печеном. Многие, благодаря военным походам, приподнялись в материальном плане, но все равно мясо едят редко. В основном питаются рыбой. Пленные тоже поели с аппетитом. Наверное, тешили себя мыслью, что не каждому рыцарю удается съесть свою лошадь. Когда я заканчивал обед, прискакал дозорный и сообщил, что в долине появилась армия короля Стефана.

Голова колонны остановилась перед трупами. Солдаты разбрелись влево и вправо, рассматривая голые трупы, может быть, выискивая знакомых или родственников, но вперед никто не шел. Появился какой-то командир, окруженный рыцарями, но не барон, потому что баннер на копье был треугольный, что-то приказал, показывая в нашу сторону. Десятка два сержантов неторопливо поскакали по дороге на северо-запад. Мои лучники подпустили их метров на сто, а затем довольно быстро расстреляли из луков. Из леса выбежали несколько человек, поймали лошадей и собрали оружие и доспехи убитых. Никто им не мешал, хотя до головной колоны королевских войск было от силы метров восемьсот. Видимо, решили, что их заманивают в засаду. Я, к тому же, посоветовал своим воинам время от времени выходить в долину поодиночке и группами, демонстрируя, что нас в лесу прячется много.

Противоположная часть долины наполнялась королевскими войсками. Они доходили до трупов людей и лошадей и оттуда растекались в стороны. Появился и король в сопровождении свиты из графов и менее знатных рыцарей. Стефану доложили об убитых, о засевших в лесу лучниках. По приказу короля армия начала разворачиваться для битвы: пехота построилась в центре, на левом фланге — сотен пять рыцарей и примерно столько же сержантов, а на правом, в том числе и на дороге, — король с остальными полутора тысячами рыцарей. Они решили, что принцы Генрихи собираются дать здесь сражение.

Именно в этот момент и выскакал я по дороге в долину. Безоружный и без доспехов. Впереди следовал оруженосец Николас с моей хоругвью, а за мной — безоружные рыцари Умфра и Джон. Мы не спеша скакали по грунтовой дороге, утоптанной несколькими сотнями конных и пеших воинов. Мой белый арабский жеребец скакал иноходью, гордо вскидывая голову с длинной гривой. Тысячи солдат смотрели на него с восхищением и завистью. Такой скакун стоил столько же, сколько вместе хороший боевой жеребец, вьючная лошадь и полный доспех и оружие для рыцаря.

Король Стефан в высоком и местами позолоченном шлеме с плюмажем из трех черных, укороченных, страусиных перьев, алом плаще, подбитом горностаями и надетом поверх бригантины с бордовым матерчатым покрытием, сидел на крупном вороном жеребце, который норовил укусить стоявшего слева гнедого с белыми пятнами на лбу и груди, такого же крупного. На гнедом жеребце сидел Евстахий Блуаский, старший сын короля. Ему девятнадцать лет, похож на отца, только лицо понадменнее и более, что ли, королевское, чем у отца. На голове юноши был такой же шлем с позолотой и плюмажем из черных страусиных перьев, плащ тоже алый и подбитый горностаями, только укороченный, наподобие тех, что носят анжуйцы. Как сказали бы рекламщики в двадцать первом веке, новое поколение выбирает короче. Слово «короче» поместили бы строкой ниже. Справа от короля занимал место Вильгельм Ипрский, граф Кентский. Шлем на нем был с серебряными вставками и без плюмажа, а плащ черный и длинный. Восседал он на темно-гнедом жеребце. Смотрел он на меня, прищурив глаза, как делают близорукие без очков. Этот предмет для улучшения зрения пока не придумали. Видел, как бенедиктинский монах пользовался большой лупой, но только для разглядывания текста на пергаменте. Дальше от короля разместились Конан, граф Ричмондский, сын умершего Алана Чёрного, Вильгельм, граф Омальский и Йоркский, Гилберт де Ганд, граф Линкольнский, Симон де Санлис, граф Нортгемптонский, и менее знатные бароны. Мое прибытие их явно заинтриговало. Судя по ухмылкам на лицах некоторых, не самых умных, предполагали переговоры о перемирии.

— Приветствую высокое общество! — поздоровался я. — Рад видеть вас всех в добром здравии!

— И мы рады видеть тебя живым и здоровым! — ответил за всех король Стефан. — Ходили слухи, что ты погиб в Крестовом походе.

— Жаль, что я не знал этот слух раньше! — весело ответил я.

Король и его сын улыбнулись. Остальные не сочли нужным даже подыграть им.

— С каким предложением ты прибыл? — сразу взял быка за рога король Стефан.

— К нам в плен попали девять твоих рыцарей, — ответил я. — Двоих захватил я, поэтому готов обменять их на два года щитовых денег за полученные от тебя маноры. За остальных хотят наличные, по десять фунтов серебра за рыцаря.

Вообще-то рыцарь сам должен выкупать себя. Но у безземельных рыцарей, за редким исключением, нет таких денег. Поэтому богатые сеньоры иногда выкупают их, чтобы привлечь в свои ряды побольше рыцарей.

— У Генриха Анжуйского опять закончились деньги?! — насмешливо спросил король Стефан. — Я могу снова оплатить дорогу в Нормандию ему и его рыцарям.

— Пока не закончились, но лишних денег не бывает, — уклончиво ответил я.

Пусть думают, что именно отсутствие денег и подвигло нас на переговоры.

— Было бы неплохо получить эти деньги сегодня или завтра, — продолжил я.

— Нам проще напасть на вас и освободить этих рыцарей, — сказал Евстахий Блуаский.

Вот как раз этого мне и не надо было. Я посмотрел на солнце, которое проглянуло сквозь низкие темные тучи, и сказал:

— Сегодня уже поздно воевать. И дождь может пойти. Не люблю воевать в дождь.

— И помощь может подоспеть, — подсказал Вильгельм Ипрский.

— А может и не подоспеть, — произнес я.

— Нас все равно будет больше! — заносчиво произнес Евстахий Блуаский.

— Если бы всегда побеждали те, кого больше, тогда бы не было войн, — заметил я.

— С какой целью ты приехал на переговоры? — спросил в лоб король Стефан, который чувствовал подвох, но никак не мог понять, в чем он заключается.

— Получить выкуп за рыцарей, — честно ответил я, глядя ему в глаза.

— То есть, сегодня вы не хотите сражаться? — спросил король.

— Мы думаем, что завтрашний день будет для нас более благоприятным, — уклончиво ответил я.

— Где мой камерарий? — спросил король свою свиту.

Камерарий, кроме всего прочего, отвечал и за денежную наличность короля.

— В обозе, — ответил кто-то. — Будет здесь вечером.

— Ставьте мой шатер, — приказал король Стефан и добавил насмешливо: — Смелые анжуйцы и шотландцы не готовы сегодня сражаться!

— Приходится мне за них отдуваться! — также насмешливо произнес я.

— Ты сейчас кому служишь? — поинтересовался король.

— Ранульфу де Жернону и Вильгельму де Румару, — ответил я. — Герцогу Нормандии я заплатил сразу при получении сеньории щитовые деньги за десять лет вперед.

— Тоже пленными рыцарями? — спросил Вильгельм Ипрский.

— Герцог Жоффруа задолжал мне призовые за взятие Руана. Они и пошли на оплату, — ответил я.

— Значит, менее, чем через два месяца, твоя служба закончится? — продолжил спрашивать король Стефан.

— Если только никто не нападет на мои владения в Линкольншире, Беркшире и Глостершире, — многозначительно ответил я.

— Уверен, что не нападут, — пообещал король Стефан и перевел взгляд на моего скакуна: — Из Португалии привез?

— Да, — ответил я. — Если выиграю, подарю его тебе.

Что именно выиграю, говорить не стал. Король решил, что я имел в виду завтрашнее сражение, и насмешливо произнес:

— Конь, конечно, великолепный, но ради него не стоит проигрывать сражение! — Затем предложил: — Пока прибудет камерарий, перекусим и выпьем вина. Расскажешь нам, как брали Лиссабон.

— С удовольствием! — принял я предложение.

Вино подали легкое белое, довольно приличное, не смотря на то, что большую часть жизни Стефан провел в Англии, где вкус портится так же быстро, как и продукты под дождем. Привезли вино явно из южных районов Франции, испанские покрепче будут. Я постарался как можно живописнее рассказать о взятии Сантарена и Лиссабона, о неудаче под Алкасером и захвате Эстремоса. Описал вооружение и доспехи мавров, их манеру сражаться. Особенно всех заинтересовала традиция поединков перед боем. Ведь это такая возможность отличиться!

Когда они обсуждали эти поединки, Вильгельм Ипрский, граф Кентский, сидевший рядом со мной, произнес с горькой усмешкой:

— А ведь я мог убить тебя тогда, под Линкольном…

— А я не стал убивать тебя, когда расправился с твоей засадой, — сказал я. — Пока есть ты, буду нужен я, и наоборот. Нас обоих эта война сделала богатыми и знатными.

Вильгельм Ипрский гмыкнул, обдумав мои слова, и сделал вывод:

— Получается, что теперь наши интересы должны совпадать: надо закончить эту войну побыстрее.

— Действительно, совпадают, — согласился я. — Без поддержки Нормандии Генрих Короткий Плащ вряд ли здесь чего-либо добьется, а нормандские бароны, насколько я знаю, не собираются вмешиваться в нашу войну. Так что он в Англии надолго не задержится.

— Особенно, если завтра будет разбит, — предположил граф Вильгельм.

— Даже, если он завтра разбит не будет, — предположил я.

Камерарий прибыл, когда солнце уже село. Он быстро достал из большого сундука, окованного железом и снабженного большим висячим замком, мешочки с серебром и отвесил семьдесят фунтов. Монеты ссыпали в кожаный мешок. Получилась довольно увесистая поклажа. Умфра и Джон погрузили мешок на круп коня моего оруженосца Николаса, надежно принайтовали к седлу морскими узлами. Рыцари короля, наблюдавшие за этой процедурой, прикидывали, на сколько лет привольной жизни хватило бы им этих денег? В их глазах горел такой огонь алчности, что я порадовался, что сейчас они не осмелятся напасть.

— Выкупленные рыцари прибудут к вам завтра утром, — пообещал я.

До леса мы ехали не спеша, демонстрируя готовность к завтрашней битве, но как только скрылись за деревьями, сразу пришпорили коней. Захваченным в плен рыцарям я сообщил приятную новость, что они свободны. Договорился с ними, что к королю пойдут, когда рассветет.

— В темноте по ошибке могут пристрелить, — предупредил я, — а меня обвинят в том, что не сдержал слово.

— Так и сделаем, — пообещал Осберн.

— Отведешь моего коня королю Стефану, — приказал я. — Скажешь, что я выиграл.

— Что выиграл? — спросил он.

— Время, — ответил я.

Рыцарь не понял, что я имел в виду, поэтому перевел разговор на более интересующую его тему:

— Нам тут Тибо рассказал про Португалию. Правда, что Марк теперь имеет несколько маноров?

— Правда, — ответил я. — И не только маноры, но и большой дом в центре Лиссабона, несколько наложниц, арабских скакунов и столько золота и серебра, сколько он здесь за всю свою жизнь не видел.

— Ты смотри! — удивился Осберн. — А я помню, как у нас на двоих одна вьючная лошадь была!

— Отправился бы с ним в Португалию, тоже имел бы много чего, — подзадорил я.

— Кому мы теперь нужны без доспехов и лошадей?! — огорченно произнес он.

— Коней и доспехи я могу вам вернуть, если поплывете со мной в Португалию. Там расплатитесь за них из захваченных трофеев, — сообщил я. — Если надумаете, приходите через четыре месяца в мой замок Беркет. Он в дне пути от Честера. Приводите с собой и других рыцарей. Королю Португалии позарез нужны опытные и смелые воины, и он готов щедро награждать за службу.

— Как остальные — не знаю, а я обязательно приду! — пообещал рыцарь Осберн.

Они легли спать, а мы дождались восхода луны и отправились в путь. Сначала шли по следам отступавших, а потом, когда вышли на каменистую почву, на которой почти не остается следов, свернули на юг. Хотя я и сказал принцам, что попробую увести армию Стефана за собой на юг, на самом деле не собирался так поступать. Незачем беду в дом тащить. Когда придет время, она и сама дорогу найдет.

20

Осберн, прибывший в мой замок в конце сентября с двумя десятками рыцарей, решивших поискать счастья в Португалии, рассказал, как утром он и остальные освобожденные из плена пришли в королевский лагерь. Там готовились к сражению. Король Стефан как раз вышел из шатра, облаченный в доспехи. Он смотрел на арабского скакуна, которого подвел к нему рыцарь Осберн, и пытался понять, что бы это значило? Когда королю передали мои слова, он пару минут вникал в их смысл, а потом захохотал.

— Он нам правду говорил, что пришел только для того, чтобы обменять рыцарей, а мы все подвох выискивали! — воскликнул он, отсмеявшись. — Вот и доискались!

— Мы догоним их, если оставим здесь обоз, — предложил его сын Евстахий.

— Может быть, именно на это и рассчитывает Византиец, — произнес Вильгельм Ипрский. — Он не пошел с ними, находится где-то неподалеку. Пока будем гоняться за анжуйцами и шотландцами, он захватит наш обоз.

— Да, хитрости ему не занимать, — согласился король Стефан, погладил по шее арабского коня-красавца и сказал: — Ради такого скакуна стоило проиграть время!

Преследовать отступающих они не стали. Поняли, что угрозы с этой стороны больше не будет. И не ошиблись. В Карлайле союз анжуйцев и шотландцев распался. Они еще две недели подождали короля Стефана, потом узнали, что он отступил к Йорку, после чего шотландцы отправились на север, а анжуйцы и их союзник граф Честерский со своим отрядом — на юг.

К тому времени мы поделили богатую добычу и отдохнули у себя дома, но находясь при этом на службе у Ранульфа де Жернона. Мне сразу вспомнилась советская армейская поговорка: «Солдат спит, а служба идет». Когда прибыл гонец от графа Ранульфа, служить нам оставалось меньше месяца. Неделя ушла на сборы у Честера и переход в Бристоль, где Вильям Фиц-Роберт, новый граф Глостерский, скрепя сердцем, разрешил создать базу для нападений на владения короля и его союзников. Поскольку поблизости от Бристоля грабить уже было нечего, а на серьезные операции, дальние рейды не хватало войск, никто ничего не делал. Ждали подкреплений. Откуда они должны были прибыть — никто толком не знал. Им просто неоткуда было взяться. Я по просьбе графа Честерского привел, кроме рыцарей, еще и всех людей, которых смог набрать, — около четырех сотен сержантов и лучников. Всем им платили за то, что целый день соревновались в меткости при стрельбе из длинного лука.

За это время я проехался по своим манорам, расположенным возле Бристоля, собрал оброк за прошлый год, проинструктировал старост, что нужно говорить, если вдруг на них вздумают напасть королевские войска, помог жителям двух разоренных деревень скотом и семенами на посев озимых. Вернувшись, заплатил Вильяму Фиц-Роберту щитовые деньги. Как за мирное время, хотя он пытался убедить меня, что идет война.

— Ты говорил, что не участвуешь в ней, — напомнил ему. — Или мы с королем Стефаном неправильно поняли тебя?!

Ссылка на короля умерила жадность нового графа Глостерского. Ему даже в голову не пришло, что я блефовал, потому что никогда бы не стуканул на него королю Стефану. Вильям Фиц-Роберту судил по себе.

— Нам надо захватить порт на берегу Ла-Манша, чтобы получать подкрепление из Нормандии, — решил на исходе второй недели бездействия принц Генрих.

— А будет подкрепление? — с сомнением спросил Ранульф де Жернон.

— Отец обещал мне помочь! — заявил принц с такой горячностью, что было трудно поверить ему.

— Какой именно порт нам нужен? — спросил я.

— Мы захватим Бридпорт, — решил Генрих Короткий Плащ.

— Почему именно его? — задал я вопрос. — Насколько я знаю, он в Девоншире. Можно было бы найти и поближе.

— Именно поэтому, — ответил принц. — Он далеко от Лондона, и Стефан не скоро отобьет у нас Бридпорт. Сможешь захватить его?

Поскольку город был маленький, я согласился:

— Хорошо, попробую.

— Я дам тебе в помощь отряд рыцарей, — пообещал Генрих Плантагенет.

— Они будут не в помощь, а в наказание, — отбился я от рыцарей. — Попробую справиться силами своего отряда. Но для охраны города пришлешь свой гарнизон.

— Само собой, — заверил меня принц Генрих.

На этот раз я не спешил. До Бридпорта добирались три дня. Это был небольшой портовый городок в форме неправильного пятиугольника, защищенный рвом и валом с частоколом. На углах стояли невысокие деревянные башни. Все оборонительные сооружения давно не ремонтировались. Жители города понимали, что против большого отряда они все равно не выстоят, а на маленькие банды хватит и этого. Население Бридпорта составляло меньше тысячи человек, а гарнизон — три рыцаря и сотня стражников. Два рыцаря были хозяевами маноров, расположенных неподалеку от Бридпорта, а третий — комендантом города. По пути мы ограбили оба манора. Захваченный скот пригнали с собой, чтобы питаться им во время осады. Впрочем, я надеялся, что осада не затянется.

Мы подошли в середине дня. Был отлив, и ветер приносил с берега неповторимый запах оголившегося, морского дна. Вроде бы приятным этот запах трудно назвать, но он мне почему-то нравился. Едва мы начали размещаться возле Бридпорта, как из ворот выехал комендант в сопровождении обоих рыцарей. Это был старый служака с длинными прямыми седыми волосами, которые торчали из-под округлого шлема, тщательно надраенного. Длинный нос его был в красно-синих жилках.

— Ты — Византиец? — спросил он.

— Меня и так называют, — согласился с ним, — но вообще-то я — граф Сантаренский.

— Извини, сеньор граф, я не знал! — шмыгнув носом, произнес комендант и, обменявшись взглядами со своей свитой, сказал: — Я бы хотел обговорить условия сдачи города.

— Вас выпущу с семьями, оружием, доспехами, личными вещами и одной лошадью на каждого, — предложил я.

— Нас устраивает! — сразу согласился комендант и захотел было закончить переговоры.

— Город и деревни, — напомнил ему один из рыцарей.

— Ах, да! — спохватился комендант. — Горожане готовы заплатить, чтобы не грабили их и окружающие деревни.

— Сколько? — поинтересовался я.

— По шиллингу с человека, — ответил комендант. — Получится около пятидесяти фунтов.

— Ровно сто фунтов — и я не трону ни город, ни деревни, — потребовал я. — Правда, мы уже ограбили несколько.

— Да знаем! — вздохнув, произнес комендант. — Сейчас поговорю с горожанами. Думаю, наскребут сотню.

Жители Бридпорта согласились заплатить сто фунтов серебра. До наступления темноты они собрали деньги. Комендант отдал их мне, выехав из города вместе с семьей, состоявшей из старухи-жены и великовозрастного сына с непропорционально большой головой и счастливой улыбкой на нетронутом интеллектом лице. Дебил он или даун — не знаю, потому что понятия не имею, чем они отличаются. Люди двенадцатого века тоже не делили их, обозначая всех одним словом «блаженный» и относясь к ним довольно терпимо. Одного или двух всегда можно увидеть на паперти любой церкви. Я сразу вспомнил советские времена, когда на каждом судне загранплавания обязательно был помощник капитана по политической работе, о котором моряки говорили: «Судно без помполита — что деревня без дурачка». Следом за комендантом уехали в свои маноры и два рыцаря с семьями. У каждого было по восемь детей. Манор достанется старшему сыну. Девочек, может быть, выдадут замуж за рыцарей или богатых горожан, а младшие сыновья пополнят ряды нищих рыцарей, готовых служить любому, или, если научатся хотя бы читать, подадутся в попы или монахи. В город мы не стали заходить, чтобы у моих солдат не было соблазнов. Забрав полагающуюся мне треть, поделил между ними полученные деньги. Лучникам досталось по два шиллинга и несколько пенни, оруженосцам — меньше в два раза, сержантам — больше в полтора, а рыцарям — больше в три раза. Получается, что мы проехались сюда, чтобы получить премиальные в придачу к плате, которая нам идет от графа Честерского.

Я отправил гонца к принцу Генриху, и через четыре дня в Бридпорт прибыл новый гарнизон из двух десятков пехотинцев под командованием рыцаря, такого же старого и с такими же красно-синими прожилками на носу. У меня появилось подозрение, что именно из-за этих прожилок рыцарей и назначали комендантами.

Мы вернулись в Бристоль, где проторчали без дела около двух недель. На том моя служба и закончилась. Почти весь свой отряд я отправил домой, а сам с десятком сержантов проехался по своим манорам в Беркшире. В последние два года их не грабили, поэтому деревни начали восстанавливаться. Я и им помог скотом и зерном и объяснил, что надо говорить, если приедут люди Евстахия, старшего королевского сына, чтобы деревню не тронули. По дошедшим в Бристоль сведениям, король Стефан отправил в Глостершир своего сына с большим отрядом наказать Генриха Плантагенета. Мол, противник настолько несерьезен, что королю самому стыдно с таким сражаться.

Меня их разборки в этом году больше не касались, поэтому сразу поехал в замок Беркет. Там занялся улучшением своих владений. У меня появилась мысль построить паром и наладить сообщение между берегами устья реки Мерси. Тогда через Беркенхед и Ливерпуль пойдут торговые караваны в Ланкашир, Шотландию и обратно. Сейчас купцам надо делать большой крюк, чтобы пересечь реку по броду, расположенному намного выше по течению реки. В придачу земли там заселены слабо, поэтому частенько пошаливают разбойники. Во время войны их развелось немало. Некоторые рыцари, пользуясь отсутствием крепкой власти, сбиваются в банды и орудуют на лесных дорогах. На моих землях бандитов нет, граблю только я один, и дорога, благодаря парому, станет короче, как минимум, на день. Я сделал чертеж парома. Сделал его плоскодонным, чтобы ровно садился на мель при отливе, и с маленькой осадкой, чтобы легче справлялся с течением, облегчил судовой набор, потому что с волнами ему не придется бороться, оснастил прямым парусом, который лучше косого при преобладающих в этой местности западных ветрах. Курсировать паром ведь будет по направлению юг-север, круто к ветру ходить не придется. Оснастил и веслами, по десять с каждого борта. Штатных гребцов будет в два раза меньше, на остальные весла можно пассажиров посадить, если захотят перебраться побыстрее. За одну ходку паром сможет перевезти шесть запряженных волами арб, или около полусотни всадников, или сотню пехотинцев. Я нанял старого знакомого Тони, который когда-то вместе с отцом переделывал для меня баркас. За эти годы он вырос в толкового кораблестроителя. Отдал ему чертеж, объяснил, что к чему, заплатил аванс. Договорились, что к весне паром будет готов.

В начале октября, взяв на борт рыцарей, пожелавших отправиться в Португалию, их лошадей, у кого были, Умфру и Джона и полсотни валлийцев, снялся в рейс. В проливе Святого Георга заметили два ирландских судна, но оба успели убежать под берег. Был отлив, и я не захотел терять на них время. Бискайский залив проскочили при свежем северо-восточном ветре и не очень высокой волне. В итоге на пятые сутки вошли в бухту Мар-да-Палья. Стаи перелетных птиц взлетали при нашем приближении и приветствовали нас громкими криками. У меня появилось впечатление, что вернулся домой.

21

Грунтовая дорога, утрамбованная колесами, копытами и ногами, пролегает по холмам, поросшим внизу густым зеленым кустарником, а вверху — стройными соснами. Мы движемся на восток, в сторону Бадахоса. Впереди скачут полсотни бывших альмогаваров, превратившихся в кавалейру, но по-прежнему выполнявших обязанности разведчиков. За ними следует сотня бывших валлийских крестьян, тоже превратившихся в кавалейру, но так и оставшихся лучниками. Затем, в сопровождении Умфры, Джона, Нудда, Риса, Ллейшона, Карима, Марка и Блашку, скачу я на арабском иноходце. Следом оруженосцы ведут на поводу наших боевых коней. За ними едет обоз и шагают лучники, пока не ставшие кавалейру. Замыкают колонну бывшие бедные брабантские, а теперь состоятельные португальские фидалгу и бывшие брабантские пехотинцы, тоже превратившиеся в кавалейру, но все еще воюющие в пешем строю. В Португалии любой, у кого есть конь, оружие и желание воевать, становится рыцарем. Выживет в бою, не струсит — станет богатым рыцарем. Осберн и остальные бывшие наши пленники скачут вместе с брабантцами. Я дал им в долг отнятые у них доспехи и оружие и по верховой лошади. После похода рассчитаемся. Если выживут в бою.

С час назад мы миновали Эстремос. Горожане смотрели на нас с крепостных стен и, наверное, благодарили бога, что мы направляемся дальше. В башне над северными воротами стоял алькальд, тот самый, из сакалиба. Видимо, ему простили захват города неверными. Наверное, наш разгром погони произвел впечатление на принимавшего решение о судьбе алькальда.

Я со своей свитой подъехал поближе к воротам, поздоровался с алькальдом и спросил:

— Не хочешь присоединиться к нам?

— А куда вы направляетесь? — спросил он в ответ.

— В окрестности Бадахоса, — ответил я. — Говорят, там можно взять хорошую добычу.

— В Севилье или Кордове больше возьмешь, — посоветовал он.

— Когда-нибудь и туда сходим, — пообещал я.

— Тогда я к тебе и присоединюсь, — сказал алькальд. — А на Бадахос не могу, там мой господин.

— Как хочешь! — произнес я и поскакал догонять свой отряд.

К вечеру добрались до городка Элвас. Он тоже располагался на холме, бедные дома внизу, богатые — вверху, но был больше Эстремоса и укреплен лучше. Жители приготовились к обороне. Уверен, что они знают, что случилось с их соседями, поэтому усилят караулы. Времени осаждать их у нас нет. Бадахос менее чем в дневном переходе отсюда. Наверняка халиф наскребет тысяч пять воинов, чтобы наказать зарвавшихся неверных. Сколько ему потребуется времени на сборы — вопрос на засыпку. Я вспомнил Бридпорт и решил попробовать и здесь решить дело без штурма.

— Карим, смогут жители Элваса заплатить тысячу золотых монет? — спросил я своего родственника.

— И даже больше, — ответил он.

— Поговори с их алькальдом, расскажи, кто я такой и как быстро взял Эстремос, и предложи откупиться от осады за тысячу двести мараведи, — попросил я. — Можешь сбавить до тысячи и даже до восьмисот, только не быстро, поторгуйся, иначе откажутся платить.

— Я знаю, как надо, — заверил меня Карим.

Он поскакал к городским воротам, оббитым широкими листами ржавого железа. На башне над воротами стоял алькальд — тучный пожилой мужчина среднего роста, одетый в короткую кольчугу поверх халата, который был в вертикальную бело-зеленую полоску. Последовал разговор, многословный, с яростной жестикуляцией с обеих сторон. Алькальд отрицательно мотал головой и делал вид, что сейчас уйдет. Карим тоже несколько раз разворачивал коня, собираясь уехать, но потом возвращался. Постепенно говорить стали тише и спокойнее. Алькальд ушел с башни минут на пятнадцать. Вернувшись, произнес длинную гневную тираду в адрес правоверных, которые служат врагам аллаха, а потом совершенно другим голосом, холодным и расчетливым, короткую и содержательную. Они обменялись с Каримом еще парой реплик, после чего мой родственник поскакал ко мне.

— Утром заплатят девятьсот золотых динаров, — радостно улыбаясь, сообщил он.

— Молодец! — похвалили я Карима. — Тебе не показалось, что они слишком легко согласились?

— Вроде бы нет, — ответил он.

— Будем надеяться, что это так, — произнес я и приказал Блашку: — Мы расположимся лагерем здесь, а ты на всякий случай незаметно расставь своих людей с противоположной стороны города так, чтобы схватили любого, кто попробует выбраться ночью из него. За каждого пойманного получат пять золотых. Только обязательно взять живым и без шума, чтобы в городе не узнали.

— Мои люди тоже согласятся покараулить ночью, — предложил Марк.

Он все никак не научится быть богатым. Готов за пенс воробья в поле загонять.

— Твои люди только вспугнут их, — отклонил я его предложение. — Альмогавары лучше с этим справятся.

— Мы сами справимся, — заверил Блашку и сразу ускакал, пока я не передумал.

Гонца привели в шатер, который со мной делили Умфра, Джон, Нудд, Рис, Ллейшон, Карим и Марк, сразу после полуночи. Это был юноша лет пятнадцати, явно из обеспеченной семьи. На нем была черная длинная одежда, напоминающая рясу, подпоясанная тонким плетеным кожаным ремешком, на котором висели пустые деревянные ножны для ножа, и черные штаны. Голова обмотана черной материей. Лицо узкое и холеное, со светлой кожей, сросшимися, черными бровями над карими глазами, тонкими черными усиками.

— Чей ты сын? — спросил я.

— Мой отец — знатный воин! — с вызовом заявил юноша. — Больше я вам ничего не скажу!

— Я тебя ни о чем не собираются спрашивать, — заверил его, чем сильно удивил, и приказал Блашку: — Охраняйте его. Утром он нам пригодится.

Когда пленного увели, Карим спросил:

— Почему ты его не допросил? Я бы быстро развязал ему язык.

— А зачем?! — произнес я. — Его послали в Бадахос сказать, что алькальд будет тянуть время, пока не подоспеет подмога. Так что давай спать. Завтра у нас будет много работы.

С восходом солнца алькальд заверил нас, что собирает с горожан выкуп. Мол, подождите, скоро отдадим. Сразу после его обещания мои воины начали копать две ямки метрах в трестах от ворот. В них вставили вертикальные стойки виселицы, сделанной в виде буквы П, утрамбовали, чтобы стояла прочно. К ней подвели пойманного ночью юношу, которому связали за спиной руки и с которого сняли чалму. Голова его была недавно выбрита, отливала синевой. Юношу поставили на колоду под перекладиной, надели на шею петлю из толстой ворсистой веревки. Тонкая шея стала казаться еще худее. Она была белой, как и лицо, потерявшее самоуверенность и боевой задор. Трудно быть смелым и воинственным, когда тебя спокойно и уверенно готовят к постыдной смерти. Арабы и берберы вешают только за гнусные преступления.

— Скажи алькальду, что как только солнце поднимется выше городских стен, юноша будет повешен, и мы начнем штурм, — приказал я Марку. — Скажешь — и сразу возвращайся, не разговаривай с ним.

— Лучше я, — попросил Карим, — его алькальд может не понять.

— Поймет, — заверил я. — В безжалостность франка алькальд поверит быстрее.

Марк все сделал, как я велел. Алькальд начал что-то кричать ему вслед, но рыцарь не оборачивался. Скорее всего, брабантец даже не понимал, что ему говорят. Именно это и должен был осознать алькальд: торга больше не будет, потому что мы не понимаем.

Через полчаса со стены спустили на веревках человека с тяжелым кожаным мешком. Это был иудей лет тридцати, в желтой шапочке, которая непонятно как держалась на макушке головы, покрытой длинными, вьющимися волосами, темно-зеленой льняной одежде, напоминающей короткий халат с широкими рукавами, и штанах, подвязанных желтыми ленточками на щиколотках, немного выше кожаных башмаков с загнутыми вверх, острыми носаками. Лицо выбритое, нос мясистый и крючковатый, губы пухлые и сухие, хотя иудей постоянно облизывал их. Боится. Мы ведь варвары, ничего не понимаем, от нас всего можно ждать.

В мешке были золотые монеты с арабской вязью на обеих сторонах. Никаких портретов или полумесяцев. Я молча брал их по десять штук и бросал в наш кожаный мешок. Мое умение быстро считать вгоняло в тоску многих людей двенадцатого века. Иудей не стал исключением. Он шевелил пухлыми губами, тихо произнося цифры, но не успевал за мной. Не хватало тридцать монет. О чем я и сказал ему на арабском, а потом добил окончательно, повторив на иврите:

— Тридцать.

Фразу «Сколько стоит?» и счет до ста я знал на языках всех приморских стран. И не только. Допустим, умею считать по-монгольски. Монголия не имеет выхода к морю, но морской торговый флот, как ни странно, у нее есть. Работал со мной как-то одни монгол, выпускник российской мореходки. На мое счастье, он был механиком, и не я, а его непосредственный начальник, старший механик, ходил весь контракт с больной головой. В быту монгол был веселым, общительным парнем. В пьяном виде вел себя совсем по-русски: чтобы стало еще веселее, хватался за нож.

Иудей, собравшийся было потребовать пересчета, облизнул сухие губы, достал из-за пазухи набитый монетами мешочек и отсчитал еще три десятка.

— Хорошо, — сказал я на иврите, а затем перешел на арабский, на котором словарный запас у меня был больше: — Мне говорили, что в Хативе делают бумагу из тряпок. Если привезешь в Лиссабон, куплю. Спросишь графа Сантаренского. Я буду в городе до Пасхи.

— Сколько тебе надо листов бумаги, сеньор? — спросил он на местном варианте латыни, который называли «романсе».

— Чтобы хватило сделать копии трудов Гомера, Аристотеля, Платона… — я перечислил десятка два имен. — У меня подрастают дети. Им надо дать образование не хуже, чем у меня.

Не хуже — это вряд ли получится, потому что у меня и по меркам двадцать первого века не слабое — два высших, техническое и гуманитарное, не говоря уже о самообразовании. Хотя бы получили одно высшее по меркам двенадцатого века.

— Я привезу много бумаги такому ученому человеку и возьму не дорого, — заверил меня иудей. — Могу порекомендовать и хорошего учителя для твоих детей.

— Мне нужен очень хороший учитель, — сказал я. — Желательно, чтобы был атеистом. Умный и образованный человек не может быть верующим.

Мои слова произвели на иудея такое впечатление, будто я признался, что якшаюсь с дьяволом.

— Как пожелаешь, сеньор, — поклонившись, сказал он.

— Еще возьму на службу несколько докторов, — заявил я, потому что с детства помню наставление: «Лечиться надо у еврея, а деньги занимать у русского; главное — не перепутать». — В Лусене, наверное, не все погибли. Под моей защитой их никто не тронет. Только толковых. Шарлатанов сразу повешу, — предупредил я и разрешил, показав на виселицу: — Этого юношу можешь забирать. Он сделал свое дело…

Иудей не понял скрытый смысл последней фразы, потому что Шекспир еще не родился. Сняв с шеи юноши петлю, развязал ему руки и повел к городу, по пути несколько раз оглянувшись. То ли боялся, что выстрелим в спину, то ли хотел получше запомнить, человека, который на «ты» с дьяволом.

Мой отряд сразу отправился на юго-запад, подальше от Бадахоса. Сперва, оставляя справа высокую гору, шли вдоль реки Гвадианы, которая в этом месте напоминала Тежу у Сантарена. Потом повернули на восток. Возле впадения в реку правого притока захватили крупную деревню. Теперь мы двигались быстро, крестьяне не успевали сбежать в лес. Забрали скот, ценные вещи, молодых девушек и юношей. Неподалеку от Эворы попалась еще одна такая же богатая деревня, после чего я решил не искушать судьбу, отдал приказ возвращаться в Сантарен.

Всю обратную дорогу за нами постоянно на безопасном расстоянии двигались конные разъезды мавров. Стычек избегали. Пытались заманить в засаду притворным отступлением, но дурных не нашли. Проводили нас до самой реки Тежу. Весь их отряд, тысячи полторы, выстроился на холме, когда мы переправлялись на противоположный берег. Что это должно было обозначать, я не понял. То ли предлагали напасть на них, то ли демонстрировали свою силу, точнее, бессилие, то ли любовались, как мы переправляемся. Важно, что не напали на нас, что мы вернулись с богатой добычей и без потерь.

22

Через две недели после Рождества я поехал в Коимбру засвидетельствовать свое почтение королю Афонсу, узнать его планы на остаток зимы и представить рыцарей, готовых служить под его чутким руководством. Осберн и другие бывшие пленники неплохо обогатились во время рейда. Они оплатили свое оружие, доспехи и данного мною коня и даже прикупили по вьючной лошади. Те, кто приплыл сюда со своим конем и оружием, позволили себе улучшить и то, и другое. Некоторые купили не только вьючную кобылу, но и запасного боевого жеребца. Теперь у них были средства для содержания оруженосца и слуги. Ничто так не делает человека богатым, как наличие прислуги.

Король Афонсу принял меня в небольшом помещении, напоминающем келью. Находилось оно рядом с приемной, вход был завешен плотной черной материей, поэтому я раньше не обращал на него внимание. Там были узкий стол, покрытый темно-красным лаком, с левой длинной стороны которого была ниша в стене, образующая места для сидения, застеленная ковриком, на котором лежали три красно-синих подушки. С правой стороны стояла деревянная лавка, тоже, судя по количеству подушек, рассчитанная на трех человек. Возле дальнего торца был стул с высокой резной спинкой, похожей на ту, что имел трон. Этот стул занял король Афонсу. В нише сели архиепископ Паю Мендиш и коммодор тамплиеров Жан де Вимьер, а на лавку — Фернанду, внебрачный сын короля, — крепкий хмурый двадцатилетний юноша с цепким властным взглядом, — сенешаль Родригу де Коста и я. За последнее время португальцы пообзавелись дорогими украшениями. У архиепископа был новый крест с алмазами в перекрестье и на концах, висевший на довольно красивой золотой цепочке. Коммодор тихо барабанил по столу пальцами правой руки, на среднем и безымянном которой появилось по золотому перстню с овальными изумрудами сложной огранки. Сенешаль на левой руке носил золотой браслет в виде змеи, у которой вместо глаз было по рубину. Сын короля медленно перебирал четки из черных агатов, разделенных золотыми бусинами. У короля на груди висел на такой же цепочке, что и у архиепископа, новый золотой медальон с эмалевым гербом Португалии. Захват Сантарена, Лиссабона, Палмеллы, Синтры, Алмады и прилегающих к ним земель хорошо поправил экономическое состояние короля и его окружения.

Впрочем, тамплиеры и раньше не бедствовали. Они стали банкирами и ростовщиками всей Европы. Раньше ростовщиками были только иудеи, но Папа Римский разрешил Ордену тамплиеров заниматься грязным делом ради святых целей. Они быстро создали банковскую сеть во всех странах, где имелись отделения Ордена. Давали кредиты под высокий процент и брали деньги на хранение, выписывая взамен векселя, которые за небольшую комиссию можно было обналичить в любом отделении «банка». Это, конечно, сыграет положительную роль в развитии торговли в Европе, но погубит Орден тамплиеров.

Внебрачного сына короля я видел впервые. Судя по всему, он юноша серьезный и неглупый. Бастарды обычно добиваются в жизни большего, чем законнорожденные. А у этого есть шанс стать королем Португалии. Четыре года назад Афонсу женился на Матильде, дочери графа Савойского. Она моложе мужа на шестнадцать лет. Родила мальчика и девочку, но оба ребенка умерли. Если дело и дальше пойдет также, то Фернанду займет трон.

— Мы собираемся в этом году захватить Алкасер, — начал король Афонсу. — Когда лучше выступить в поход?

Ответ знали все. Озвучил его сенешаль Родригу де Коста:

— В мае, когда будет много зеленой травы для лошадей и еще не очень жарко.

— Именно в это время нас и будут ждать, — сказал король.

— Они нас круглый год ждут, — произнес Жан де Вимьер. — Понятно ведь, что они следующие после Лиссабона.

— Есть еще Эвора, — напомнил архиепископ Паю Мендиш.

— Эвора между Алкасером и Бадахосом, ее надо брать второй, — возразил я.

— Да, Алкасер — это ключ к левобережью Тежу, начинать надо с него, — согласился Афонсу и спросил меня: — Ты сможешь помочь нам?

— Нет, — ответил я. Моя служба королю Португалии в этом году, согласно уговору, уже закончилась, когда я привел в Коимбру два десятка привезенных из Англии рыцарей. — Разве что в подготовке к походу. В Лиссабоне надо сделать осадные башни и орудия и перевезти их в разобранном виде на кораблях к Алкасеру. Там собрать и использовать при осаде.

— Что ж, пригодится и такая помощь, — сказал король Афонсу. — Сколько по-твоему потребуется башен?

— Желательно по две-три на каждую сторону, — ответил я.

— Хватит трех, если использовать правильно, — медленно произнес Фернанду.

— Та прав, — согласился я. — Знать бы только, как это — правильно?!

— Вот именно, — поддержал меня Родригу де Коста. Мне показалось, что он недолюбливает королевского сына. — Чем больше сделаем башен, тем лучше. Нам еще много городов придется осаждать.

Фернанду заперебирал четки быстрее, но промолчал. Хороший признак. Возможно, из него получится толковый полководец, а если повезет, то и король.

— Попробую к маю построить судно и помочь перевезти башни, — пообещал я.

Чем и занялся по возвращению в Лиссабон. Судовые верфи там были, причем с довольно опытными мастерами. Строили в основном гребные суда — галеры, военные и торговые, и рыбацкие баркасы. Иногда замахивались на нефы, заказчиками которых обычно выступали итальянцы. В Португалии и рабочая сила, и материалы были дешевле. На Апеннинском полуострове к середине двенадцатого века корабельного леса почти не осталось. Завозили из других стран.

Я решил построить бригантину — судно, которое несет на фок-мачте прямой парус, а на грот-мачте косой. Поскольку предназначалось оно чисто для торговых целей, буду делать более мореходным, с соотношением ширины к длине, как один к четырем — двадцать четыре метра на шесть с небольшим. Такое судно будет лучше держаться во время шторма. Трюм твиндечный, чтобы повысить продольную и поперечную прочность корпуса. Грузоподъемность будет тонн сто-двадцать-сто сорок. Борта сделаем загнутыми внутрь, чтобы на них неудобно было забираться с низко сидящих галер по время абордажа. Снабдим высокими фор— и ахтеркастлем для размещения стрелков ил лука или арбалета.

Я сделал предварительные чертежи на бумаге, которую привез мне из Хативы элвасский иудей. Корабельным мастером был венецианец по имени Тиберий. Посмотрев чертежи, он пожал плечами: сделаем, что заказываешь; тонуть не нам. Потом, когда убедился, что я знаю о кораблестроении больше него, стал относиться к заказу с интересом. Понял, что знания, приобретенные при строительстве бригантины, ему очень пригодятся. А научил я его многому.

В это время обучением моего сына занимался учитель по имени Иегуда — худой иудей лет сорока с подслеповатыми глазами, длинными, всклокоченными волосами, орлиным носом, кончик которого загибался к верхней губе, довольно толстой, и густой бородой клином. Борода должна бы быть длинной, но Иегуда постоянно дергал ее, лишая волос. То ли он так наказывал себя за что-то, известное только ему, то ли по жизни был мазохистом. Но образован был хорошо и, что главное, не верил в авторитеты и умел думать. Такому суждено было быть атеистом. Иегуда очень удивился, когда узнал, что я тоже безбожник.

— Твоими учителями были иудеи? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

Они были не учителями, а создателями антисистемы под названием коммунизм, которой заболела Россия в начале двадцатого века и, умывшись кровью, избавилась от нее к концу его. Поскольку антисистема пожирает своих детей, выжить в ней могли только не верующие ни во что.

С учителем пришли и два врача. Один был, как определили бы в двадцать первом веке, терапевтом, а второй — хирургом. Обоим чуть за тридцать, а имели по десятку детей. Я поселил их в одной из многоэтажек и выделил на первом этаже помещения под приемный покой, операционную и реанимационную палату. Там они принимали жителей города, которые нуждались в медицинской помощи. Само собой, моих людей должны были лечить по первому зову.

Поскольку я нанял на строительство бригантины столько людей, сколько на ней могли работать одновременно, в начале апреля ее достроили и оснастили. Во время ходовых испытаний в заливе Мар-да-Палья она в балласте попалась «балеринам». Высокие короткие волны убедили меня, что проект получился удачным. Бригантина сильно кренилась, но держалась молодцом. В грузу и вовсе будет поплевывать на такие волны. Я сразу заказал Тиберию еще две такие же бригантины. Только строить их поручил без спешки, обычной артелью.

Бригантину нагрузили местным вином. Экипаж нанял из жителей Лиссабона. Уже в двенадцатом веке они были прирожденными моряками. Примерно половина жителей города и почти все из пригородных слобод были так иди иначе связаны с морем. В том числе и капитан по имени Диого — тридцати четырех лет от роду, медлительный, флегматичный, с неправильно сросшейся после перелома левой рукой, отчего казалось, что при ходьбе португалец как бы отгребает ею. Судя по внешности, он был уроженцем Пиренейского полуострова, а по характеру — северянин. Откуда он родом, Диего и сам не знал. Он вырос и всю сознательную жизнь провел на борту генуэзского нефа, пройдя путь от юнги до капитана. Незадолго до осады Лиссабона попал в плен местным пиратам. Они продали Диого в рабство. Во время освобождения города выжил и так и остался в Лиссабоне, подрабатывая на рыбацких судах. В помощники ему взял еще двух капитанов помоложе, которые раньше командовали купеческими галерами.

На переходе в Англию бригантиной командовал Джон. Португальские капитаны учились у него работать с парусами, румпельным рулем, компасом и картой. Я сделал три копии карты, купленной в шестом веке у финикийца, но не всей, а только побережья Атлантики от Гибралтара до Северного пролива Ирландского моря и весь Ла-Манш. Бригантина двигалась медленнее шхуны, приходилось подстраиваться под нее. Ночью на корме шхуны вывешивали два фонаря, чтобы бригантина не потерялась. Разработали систему световых и звуковых сигналов на разные случаи жизни. Впрочем, применять их не пришлось. Океан был относительно спокоен, ветер баллов пять дул с северо-запада, что позволяло курсом бейдевинд медленно, но уверенно следовать к Ла-Маншу. Диого бывал раньше в Руане, поэтому бригантина встала на якорь возле устья Сены, а я на шхуне сходил за оброком.

Фулберт сперва расспросил про своего внука Симона. Узнав, что тот стал отцом дважды, благодаря жене и наложнице. Причем наложница родила мальчика, а жена — девочку. По неписаным законам двенадцатого века женщина, рожавшая девочек, женой не считалась. Бедный глупый Симон при каждой встрече спрашивал меня, не собираюсь ли в поход? Видимо, дома была хуже, чем на войне. Затем кастелян рассказал, что принц Генрих повоевал в Англии до зимы и после Рождества вернулся в Нормандию. Здесь отец объявил его соправителем, заставив всех рыцарей принести оммаж Генриху. Приглашали и меня. Я пообещал сделать это при удобном случае. Пока такой не наступил.

Поскольку военных действий не намечалось, я повел свой караван из двух судов в Бристоль. Заодно решил показать португальским капитаном, куда они будут возить товары. Вильям Фиц-Роберт, граф Глостерский, встретил меня прохладно. Наверное, думал, что я прибыл с предложением совместных военных действий. Графу Глостерскому ни с кем сражаться не хотелось. Он наконец-то стал обладателем титула и полновластным хозяином многих земель и захотел спокойно понаслаждаться властью. Я объяснил ему, что прибыл лишь для сбора оброка и выплаты ему щитовых денег.

— Но если у тебя есть желание повоевать с кем-нибудь… — шутливо начал я.

— Такого желания у меня нет, — оборвал граф Вильям. — Меня устраивает любой король, при котором в королевстве наступит мир.

Я собрал оброк со своих глостерских маноров. С Вильямом Фиц-Робертом расплатился вином, привезенным из Португалии. Часть вина продал местным купцам. Освободившееся место в трюме заполнил купленной в Бристоле шерстью. Английская шерсть более высокого качества, чем португальская. В Лиссабоне ее можно с выгодой перепродать генуэзским или венецианским купцам.

В проливе Святого Георга, как обычно, господствовал западный ветер с дождем, мелким и нудным. Паруса намокли и потяжелели. Матросам приходилось попотеть. Правда, идти оставалось всего чуть больше суток. На траверзе деревни Морская я опять почувствовал, что вернулся домой.

23

В честерском замке гостил Вильгельм де Румар, лорд Болингброк. Он в начале зимы вернулся из Крестового похода. Путешествие в дальние страны, соприкосновение с другим бытом, более высоким культурным уровнем жизни произвело на лорда неизгладимое впечатление.

— Я слышал, что Константинополь — очень большой город, но когда его увидел! — с придыханием рассказывал Вильгельм де Румар.

— Хорошо повоевали? — спросил я, потому что слушать о красотах Константинополя не хотел, поскольку сам их видел.

— Не очень, — признался лорд Болингброк. — Нас все предали: и византийский император, и Роджер Сицилийский. Немцы не дождались нас и поплатились за это. Нам византийцы — ох и пройдохи! — сказали, что немцы бьют неверных и захватывают земли, нам ничего не останется, в когда мы переправились через Босфор и добрались до Никеи, узнали, что от их армии почти ничего не осталось. Потом был долгий переход, во время которого пали от голода почти все лошади. Неверные постоянно нападали на нас, не было покоя ни днем, ни ночью. В честный бой не вступали, действовали, как разбойники. Налетят, захватят добычу и умчатся. Одна радость была — французская королева Элеонора и ее свита. Очень любвеобильные дамочки! — лорд Вильгельм подленько захихикал, что доказывало, что он близкий родственник Ранульфа де Жернона. — Нас на византийских кораблях переправили в Антиохию. Там королева Элеонора — кхе-кхе! — подружилась с Раймундом Антиохским. Какие он пиры закатывал, какие турниры устраивал! Здесь такого не увидишь! — с сожалением закончил Вильгельм де Румар.

— С неверными-то хоть повоевали? — повторил я вопрос, не догадываясь, что наступаю на больную мозоль.

— Нам не довелось. И слава богу! — ответил лорд Болингброк. — Немцы с иерусалимцами попытались захватить Дамаск, но их предали.

— Кто предал? — поинтересовался я.

— Все, — коротко ответил лорд.

Значит, никто не предавал. Просто нужна была причина, почему такая большая и грозная армия, собранная со всей Западной Европы, проиграла войну. Вторым виновником провала похода был назначен некто Бернард, которого еще при жизни объявили святым. Оказался обычным проходимцем. Он замутил этот поход, напророчив успех. Утверждал, что сам бог пообещал ему, что крестоносцы повергнут в прах сарацинов. Когда случилось прямо противоположное, Бернард попытался свалить вину на Папу Римского, который, мол, на самом деле служит не богу, а антихристу. Папа в свою очередь перекинул стрелки на псевдосвятого, объявив его лжепророком.

— Ты был прав, когда говорил, что не стоит идти в Крестовый поход, — закончил рассказ Вильгельм де Румар.

Смотря за чем идти. Кому-то из крестоносцев повезет разграбить Константинополь. Хапанут столько, что правнукам останется.

Лорд Болингброк сильно потратился во время похода, поэтому пожелал получить щитовые деньги. Узнав, что я привез вино из Португалии, взял его вместо денег. Граф Честерский в деньгах не сильно нуждался. Ему нужны были рыцари для войны вместе с Мадогом ап Маредидом, правителем Поуиса, против Оуайна ап Грифида, правителя Гвинеда. Кстати, Мадог женат на сестре Оуайна. Им бы дружить против норманнов, а они воюют… Поскольку у меня с Оуайном ап Грифидом очень хорошие отношения, которые я не собирался испортить из-за Ранульфа де Жернона, пообещал, что пришлю шесть рыцарей, чтобы отслужили за шесть маноров, но сам воевать не пойду. Мол, всю зиму сражался с маврами, устал. Хочу побыть хоть немного с семьей, отдохнуть.

Я продал остатки привезенного вина и нагрузил бригантину свинцом, который здесь добывали, и шерстью. Капитану Диого было приказано доставить груз в Лиссабон. Там евнух Самир продаст привезенное. Если король Афонсу еще не уйдет в Алкасер, помочь ему перевезти осадные башни. Затем Самир нагрузит судно вином, коврами и прочими португальскими товарами, которые надо будет привезти сюда. До холодов бригантина будет работать на линии Лиссабон-Честер. Я же ошвартовал шхуну в Беркенхеде и распустил ее экипаж по домам.

Замок Беркет жил своей жизнью. Все мои попытки как-то изменить эту жизнь ни к чему не приводили. Когда я был в замке, раз в неделю все мылись в бане. Стоило уехать — и о бане забывали напрочь, мылись в лоханях и только по очень важным поводам: рождение, свадьба, конец Великого поста… Единственное из заведенного мной, что соблюдалось неукоснительно, было обучение детей. Сыновей учили ратному делу и, как я говорил, гуманитарным наукам. Дочке вместо махания мечом прививали навыки ведения хозяйства и вышивания. Кстати, считала, писала и читала она лучше, чем братья.

— Пора ей жениха подыскивать, — в очередной раз подсказала Фион.

— Рано еще, — возразил я.

— Как бы поздно не стало, — произнесла она.

— С тем приданым, которое она получит, поздно не будет никогда, — уверенно заявил я.

Здесь женятся на деньгах, землях, а не внешних данных или возрасте. Я еще не определил, что конкретно дам дочери в приданое. Скорее всего, шесть маноров в Беркшире, полученные от Брайена де Инсулы. Они потихоньку восстанавливаются. Лет через пять, когда дочери будет четырнадцать, как раз станут приносить положенный доход. А может, деньгами дам. У меня уже два больших сундука серебра и один небольшой золота. Хранящееся в Лиссабоне не в счет. Оно для моих португальских детей.

Я проехал по замерсийским владениям. Перебрался на противоположный берег на пароме, построенном по моему проекту. Он уже два месяца трудился. Стал прибыльным предприятием. Доходы от парома я передал монастырю, поэтому матросами работали на нем монахи и послушники. Я собрал оброк и сообщил четырем рыцарям, что через восемь дней должны прибыть на службу. К этому дню прискакал и Гилберт. Он привез оброк с моих линкольнских владений. Шестым стал Тибо Кривой. Его, как самого опытного, назначил командиром отряда. Оруженосцем у Тибо был Ричард де Беркет. Пацан очень обрадовался, что отправится в поход и избавится от нудных уроков Этьена. Отцовская тяга к знаниям ему не передалась. Впрочем, в его годы я тоже считал школу наказанием.

Не успели убыть рыцари, как в замок приехал Умфра. Я сказал ему и Джону, что в этом году они отслужили сполна. В Португалию их не возьму. Пусть позанимаются своими манорами, отдохнут. Умфре дома не сиделось.

— Король Оуайн зовет меня послужить ему, — сообщил он.

— Поезжай, — разрешил я. — Только не надевай сюрко с моим гербом. Там ты будешь сам по себе, — и добавил шутливо: — Если встретишься в бою с моими рыцарями, постарайся не убивать их, особенно Тибо Кривого и его оруженосца.

— Я их не трону, — серьезно пообещал Умфра.

Сражение произошло возле Коулсхилла. Рыцари графа Честерского без приказа бросились в атаку раньше времени и были частично перебиты лучниками, после чего драпанули. Армия правителя Поуиса ломанулась вслед за ними. Гвинедцы долго гнались за ними и рубили беспощадно. Тибо Кривой, приученный мною к дисциплине, в атаку вместе с рыцарями не пошел, но и затягивать с отступлением не стал. В итоге они потеряли только одну вьючную лошадь с припасами. После этого гвинедцы захватили Йель. Умфра многому научился у меня…

Я в это время занимался пополнением библиотеки. Монахи-бенедиктинцы получили от меня бумагу, на которую переписали несколько научных трудов. Часть бумаги подарил на нужды монастыря. Добавил к ней пять бочонков португальского вина. Второму подарку обрадовались больше.

— Валлийцы из твоих деревень не хотят ходить в школу, — пожаловался аббат Гамон де Маскай. — Мы, чтобы привлечь детей из бедных семей, кормим их обедом, но даже ради еды не хотят приходить.

— Придется заставить, — решил я.

В тот же день во всех моих валлийских деревнях объявили, что в свои отряды буду зачислять только тех новичков, кто умеет читать, писать и считать. То есть, по рекомендации монахов. На следующий день монастырская школа была полна учениками.

Во время похода Тибо Кривой по моему указанию провел агитационную работу среди рыцарей и пехотинцев. Расписал им прелести войны в Португалии и сообщил, что я перевезу их туда в долг. Расплатятся из доли в добыче. Благодаря его стараниям, в конце сентября в замок Беркет прибыло три десятка рыцарей и полсотни пехотинцев. Война в Англии закончилась, в последнем походе остались без трофеев, так что многим, особенно пехотинцам, грозила голодная зима. Они с радостью отправлялись поискать счастья в войне с неверными.

Пехотинцев погрузили на две бригантины. Вторая делала свой первый рейс. Ее совсем недавно закончил строить Тиберий. Командовал караваном Диого. В твиндеки погрузили свинец, а трюма наполовину забили шерстью. Она пользовалась большим спросом в Лиссабоне. Португальская шерсть была лучше для ковров, а английская — для тканей. Пехотинцы прокатятся на мягком до Лиссабона. Отправил бригантины на неделю раньше. Сам поплыл на шхуне вместе с рыцарями. Взял с собой в Португалию наследника, чтобы Ричард де Беркет поучился морскому делу и посмотрел дальние страны.

23

Бискайский залив на этот раз немного потрепал нас. Ветер дул северо-западный, почти попутный, но такой сильный, что пришлось взять рифы на парусах. Волны была высотой метра два-три. Они били нам справа в корму, словно пиная судно. Кормовая переборка в моей каюте воду вроде бы не пропускала, но отсырела. Старший сын лежал пластом на кровати. Блевать было уже нечем, поэтому время от времени он склонялся к стоявшему на палубе деревянному ушату с морской водой и открывал рот, из которого капала желчь. Я заставлял его пить кисловатое вино. Говорят, кислое помогает переносить качку. Задерживалась оно в желудке ненадолго. Природа отдохнула и в этом случае…

В Лиссабоне на причале нас встретил Самир. Он уже разгрузил обе бригантины и поставил их на отстой. Привезенные ими товары продал. За лето торговые суда принесли мне доход, соизмеримый с удачным боевым походом. А к весне будет построена третья бригантина. Решил, что в следующем году одна будет бегать на Честер, вторая — на Бристоль, а третья — на Руан.

— Приплывших пехотинцев я разместил в твоей деревне возле города. Крестьяне жалуются на них, — доложил Самир.

Я бы удивился, если бы было иначе. Пехотинцы — бывшие крестьяне. Как тут не подчеркнуть свое нынешнее превосходство!

— Скоро их заберу, — пообещал я.

Вечером у меня на пир. Пришли Карим, Нудд, Рис, Ллейшон и Марк. В холле на первом этаже теперь стоял длинный стол и стулья. Карим и Марк сидели справа от меня, валлийцы — слева. Дядя моей португальской жены умудрялся даже на стуле сидеть на поджатой правой ноге. Сидеть на стуле ему также непривычно, как нам на пятках. На столе стояли стеклянный кувшин с вином, большое овальное бронзовое блюдо с жареной говядиной, от которой еще шел пар. Белый пшеничный хлеб нарезан ломтями и лежит горками прямо на белой льняной скатерти. Я ввожу обычай застилать стол скатертью. Поскольку такое по плечу только богатому, обычай должен прижиться среди знати. Слуги ждут сигнал, чтобы принести следующее блюдо. Это будет жареная курица. Потом подадут рыбу, а на десерт — дыни и фрукты. Дыни здесь не такие, к каким я привык в России, включая среднеазиатские. Снаружи они похожи на тыквы, а мякоть внутри оранжеватая. Впрочем, они такие же сочные и сладкие и тоже действуют, как хорошее слабительное.

Все мои гости ходили завоевывать Алкасер. Диого уже рассказал мне, что взять город не смогли. Мне были интересны подробности.

— Португальское ополчение — плохие солдаты, а у сарацинов много хороших арбалетчиков. Было бы у нас тысячи две франков, тогда бы захватили Алкасер, — высказал свое мнение Марк.

— Даже башен осадных не смогли сделать, как надо, — добавил Карим. — Из всех сделанных заранее башен только одна была подведена под стены да и та вскоре рухнула. Остальные или развалились, или упали при перемещении к стенам, или были сожжены.

— А пробраться ночью не пробовали? — спросил я валлийцев.

— Попытались, но нас там ждали, — смущенно ответил Нудд. — Семь человек потеряли.

— И командира толкового не было, — сообщил Марк. — Король одно приказывает, его сын другое, а сенешаль третье. Не знаешь, кого слушать.

— Мы решили, что в следующий раз пойдем только с тобой, — произнес Рис.

Видимо, это было их общее мнение, поскольку остальные закивали головами.

— На Алкасер я вряд ли вас поведу в ближайшее время, а вот за добычей можно будет сходить. Как вы на счет того, чтобы наведаться в окрестности Бадахоса, Эворы или еще южнее? — поинтересовался я.

— Нас там может ждать большая армия, — предупредил Карим. — Говорят, в Бадахос и Эвору прибыло много альмохадов. Они шли на помощь Алкасеру, поэтому мы и сняли осаду.

— Мы там задерживаться не будет. Ограбим пару деревень — и назад, — пообещал я.

— Не помешало бы, — поддержал Марк. — В походе на Алкасер я больше потратил, чем получил.

— Мы тоже, — сказал за себя и братьев Нудд.

— Значит, через неделю отправимся в поход, — пообещал я. — Надо собрать людей и купить лошадей для привезенных рыцарей.

На борт шхуны я смог взять только полтора десятка лошадей. Остальных, тех, что похуже, рыцарям пришлось продать в Честере. Здесь они купят новых. Кому не хватит денег, я пообещал дать в долг.

Поскольку предыдущие два мои похода были удачными, желающих отправиться в третий было, хоть отбавляй. Я и отбавил. Взял только франков, рыцарей и пехотинцев, и тех, что сам привез, и бывших крестоносцев, а также всех валлийцев и полсотни альмогаваров под командованием Блашку. Командир альмогаваров разбогател и превратился в фидалгу. Подозреваю, что он не долго будет ходить в походы. Обидно умереть, быстро разбогатев и не успев насладиться красивой жизнью. Всего под мою хоругвь встало около полутысячи человек.

На левый берег Тежу переправились у Сантарена. Ближе к морю от Лиссабона до Эворы шла старая римская дорога, но по деревням возле нее дважды пронеслись отряды христиан по пути в Алкасер и обратно. Уверен, что там даже старую ослиную шкуру не найдешь. Поэтому мы пошли севернее этой дороги. Двигались быстро. Попадавшиеся по пути деревни не грабили, брали только еду. Да и деревни эти были бедненькие, потому что сюда наведывались три года назад крестоносцы. Пересекли римскую дорогу, прошли между Алкасером и Эворой, которые пока нам не по зубам, и двинулись дальше на юг.

Нашей целью был Бежа — городок километрах в семидесяти южнее Эворы. Он располагался на высоком холме, как и большинство арабских населенных пунктов на полуострове. По форме — неправильный пятиугольник. Сухой ров был шириной метров семь. Стены высотой метра четыре с половиной. Трое ворот. Восемь башен, включая надворотные. Стены и башни сложены из песчаника, светло-коричневого, ноздреватого. Подошли мы к городу, когда красноватое солнце уже опускалось за горизонт. Под его лучами песчаник порозовел, словно впитал кровь.

— Хорошая примета, — сказал Карим. — Мы обязательно его захватим.

— Считаешь, что его надо захватить? — спросил я. — Может, они откупятся.

— Нет, — уверенно произнес он.

— Почему? — поинтересовался я.

— Их давно никто не захватывал, — ответил Карим.

— Все равно поговори с алькальдом, потребуй полторы тысячи золотых, — приказал я. — Пусть думают, что мы не собираемся их штурмовать.

Карим был прав. Горожане платить не хотели. Алькальд не сказал нет, пообещал подумать до утра. Мы — тупые, самоуверенные франки — расположились лагерем неподалеку от Бежа в ожидании денег. Развели костры, зажарили захваченных овец, не особо опасаясь нападения. Караулы, конечно, выставили, но всего три по три человека в каждом. Напившись вина, солдаты допоздна орали песни. Только к полуночи наш лагерь затих.

Я подождал еще пару часов, чтобы горожане убедились, что франки завалились спать, и отдал приказ Нудду и Рису выдвигаться к стенам. С первым отрядом пошел Жиралду, со вторым — Тиагу. Лестницы на этот раз не стали делать. Умфра, после взятия Эстремоса, сказал, что с ними много шума. С «кошками» получается намного тише. И Нудд мне сообщил, что в Алкасере тоже пытались залезть по лестницам. Может быть, из-за них и влипли.

На рассвете ворота Бежа были открыты, и мой отряд ворвался в город. Громкий стук копыт по мощеным, кривым и узким улочкам сообщил горожанам, что в их жизни наступили неприятные перемены. Впрочем, особой паники не было. Люди сидели в своих домах, огороженных высокими дувалами и ждали своей участи. Только небольшой отряд на вершине холма возле дома алькальда и мечети попробовал оказать сопротивление. Рыцари покололи их копьями и порубили мечами за несколько минут.

У алькальда, старого бербера, было четыре жены и семь наложниц. Одна жена, самая увешанная золотом, была старше мужа. Ее, поснимав с тела украшения, мы оставили в разграбленном доме. Остальные пойдут с нами на противоположный берег реки Тежу. Самая молодая наложница алькальда, тоненькая девочка лет двенадцати-тринадцати, очень понравилась Симону.

— Бери ее в жены, — посоветовал я.

— Мне с двумя хватит мороки! — отказался он.

— Зря! — сказал я. — Чем больше жен, тем лучше они к тебе относятся.

— Правда?! — произнес он и посмотрел на девочку взглядом собственника.

Пленница сразу поджала худую попку, выставила вперед маленькие сиськи и слащаво улыбнулась молодому рыцарю. Видимо, старый муж не тронул ее сердце, по крайней мере, не пролила по нему ни слезинки. Симон повелся моментально.

— Я ее заберу, да? — спросил он разрешение.

— Конечно, — сказал я, сдерживая смех, потому что представил, что случится с его нормандской женой, когда узнает, что теперь придется делить мужа на троих.

К полудню закончили сбор трофеев, уложили их на арбы, запряженные волами, и навьючили на лошадей, ослов, лошаков, мулов. Взяли так много, что каждый рыцарь нагрузил на свою ездовую и даже боевую лошадь по несколько узлов. Пошли разговоры, что не помешало бы остаться в городе до утра, взять еще больше, но я пресек их, заявив, что главное — не взять добычу, а доставить ее домой.

Уже на следующее утро мы увидели разъезды альмохадов. Они появлялись на вершинах холмов, наблюдали, а когда мы приближались, исчезали. Я разослал альмогаваров во все стороны, чтобы на нас не напали внезапно. Едва мы пересекли условную линию, соединяющую Эвору с Алкасером, как прискакал встревоженный Блашку.

— На нас идут два отряда: один из Эворы, второй из Алкасера, — доложил он. — В каждом столько воинов, сколько на нас напало после Эстремоса.

Значит, три-четыре тысячи.

— Половина — пешие, — добавил Блашку.

Вот это уже интересно!

— Как думаешь, когда они нас догонят? — спросил я.

— Самое позднее — завтра днем, — ответил он.

— Нам надо успеть занять и подготовить позицию на склоне холма наподобие той, что была после Эстремоса, — сказал я. — Насколько помню, на этом отрезке пути мы проходили несколько таких.

— К одной доберемся до темноты, если пойдем быстрее, — сообщил альмогавар.

Я отдал приказ ускорить движение, и сам поехал впереди, чтобы осмотреть место будущего сражения.

Пологий северный склон долины был безлесным. Восточная часть склона была выше и покрыта густым кустарником. На западной кустов было меньше. Там поставили арбы и повозки в два ряда, чтобы нельзя было перескочить на лошади. В самых ненадежных местах вырыли волчьи ямы и поставили рогатки. Перед нашей позицией нарыли много ямок диаметром сантиметров двадцать и глубиной тридцать-сорок. Попав в такую, лошадиная нога сломается. За ямками вкопали колья. На этот раз в четыре ряда. Солдаты трудились быстро и без понуканий. Все уже знали, что за нами гонится очень большой отряд альмохадов.

Пленники тоже об этом узнали. Некоторые молодые мужчины начали вести себя дерзко. Я приказал повесить двоих, самых борзых. После этого пленные присмирели. Их заставили возвести два загона, в одном из которых разместили мужчин, в другом — женщин.

Альмохады появились, когда солнце подходило к зениту. Мои воины в это время уже закончили все подготовительные работы и отдыхали — лежали или сидели на позиции. Увидев врага, сразу заняли свои места. Впереди, перед кольями, встали два ряда копейщиков. Когда начнется атака, они отойдут за колья. Дальше располагались два ряда лучников. Рыцарей я разделил на два отряда. Один отряд, в котором было около сотни рыцарей, расположил ближе к западному склону. Второй, под командованием Марка, в котором было десятков восемь, — ближе к восточному. На флангах возле арб и телег стояли спешившиеся альмогавары, готовые в любой момент раздвинуть их и пропустить нас, а потом, если мы отступим, задвинуть на прежнее место. Я предполагал, что придется отбивать несколько атак.

У альмохадов конных и пеших воинов было примерно поровну. Конницу, разбив, на два отряда, они расположили на флангах. В середине стояла в шесть рядов пехота. Пехотинцы одеты в такие же, как у всадников, белые просторные одежды с широкими рукавами, под которыми, наверное, есть броня. Надеюсь, что кожаная. Под чалмами могли быть шлемы или кожаные шапки. Щиты прямые сверху и заостренные внизу, среднего размера. Разноцветные, но на каждом надписи золотой краской на арабском, отчего казалось, что покрыты растительным орнаментом. Копья метра два-два с половиной с длинным тонким трехгранным наконечником. Такой легко может пробить кольчугу. Почти у всех сабли, короткие, сантиметров шестьдесят, не больше. У остальных длинные кинжалы. Позади пехоты стояли барабанщики и трубачи. Последние были и в прошлое сражение, а вот барабанщиков видел впервые. Барабаны диаметром около метра висели на ремне спереди, повернутые ударной поверхностью вправо. Барабанщик придерживал свой музыкальный инструмент левой рукой, а в правой держал палку с круглой колотушкой на конце.

На этот раз никто из мавров не предложил сразиться один на один. И раскачивались не долго. Многократное численное превосходство сулило быструю и легкую победу. Первыми напали застрельщики. Их было около полусотни. Без щитов, вооруженные небольшими луками, они выдвинулись вперед и выстрелили по несколько раз. Стрелы были из тростника, легкие. Они летели быстро и далеко, но с расстояния более ста метров наносили лишь легкие повреждения, кольчугу и тем более щит не пробивали. Подходить ближе застрельщики побоялись.

Потом загудели пронзительно, визгливо трубы. После них глухой звук рога показался мне приятной музыкой. Забили барабаны, часто и гулко. Пехота, абсолютно не в ритм барабанам и не в ногу, двинулась вперед. Ее обогнали всадники. Под большинством были гнедые или вороные лошади, поэтому всадники в белом напоминали то ли привидения, то ли ангелов смерти. Копья у них были такой же длины, как у пехотинцев, а щиты круглые и поменьше. Поскольку охватить с флангов нас нельзя, конница берберов, набирая скорость и разворачиваясь в лаву, поскакала на наших копейщиков. Они по сигналу отступили за колья. Вид заграждения не остановил всадников. С воплями и воем, в развевающихся белых одеждах, они неслись все быстрее, напоминая валькирий. Бессмысленное, неритмичное, вразнобой визжание труб и грохот барабанов были далеки от музыки Вагнера, которая подошла бы и к этой атаке.

Маврскую конницу приостановили стрелы, выпущенные из длинных луков. Они прошивали всадников насквозь. Никакие доспехи не помогали. Затем лошади начали попадать в ямы-ловушки. Мне было жалко бедных животных, которые кувыркались через голову, сбрасывая с себя наездников. Ряды кольев задержали остальных ровно настолько, чтобы лучники расстреляли их. Лишь около сотни всадников поскакало назад, уходя влево и вправо, уступая поле боя пехоте. Вражеские копейщики уже бежали, так же громко вопя и воя. Щиты не спасали их от валлийских стрел. Казалось, длинная стрела пришпиливала щит к груди пехотинца, после чего он ронял копье и падал вперед, подталкиваемый задними рядами. Колья не были им помехой. Мавры добрались до наших копейщиков и схватились в ними. Крики обеих сражающихся сторон слились в рев. Он по громкости был похож на тот, который издают тысячи футбольных фанатов, когда их команда забивает гол, но шел не из сердца, а с низа живота. В нем были не радость победы, а смесь ненависти и ужаса. Победит тот, в ком первое пересилит второе.

Тут-то я и приказал раздвинуть арбы и пропустить на поле боя оба отряда рыцарей. Первый вел сам. Слева от меня скакали Карим и Рис, справа — Нудд и Ллейшон. Большой скорости мы не успели набрать, но все равно мое длинное копье, которое прижимал к правому боку, пронзило сразу двух вражеских пехотинцев, не сумевших в плотной толпе уклониться от него. Я выпустил копье и выхватил саблю. Мой конь кусался и бился, расталкивая защищенной броней грудью и отгоняя людей в белом, которое при близком рассмотрении оказалось серовато-желтоватым. Они пытались убить коня, чтобы добраться до меня. Только вот копьем в толпе действовать несподручно, а для удара саблей или кинжалом надо подобраться поближе. Тех, кто оказывался рядом, рубили всадники. Привстав на стременах, чтобы достать подальше, я рубил белые чалмы, которые не успели спрятать за щитами. Сабля рассекала белую материю вместе с шапкой или шлемом, если таковые имелись, — и чалма моментально краснела от крови. Действовал я на автомате, не соображая, что делаю. Запомнил только глаза, будто состоявшие из одних зрачков, расширенных то ли страхом, то ли наркотиком, и блеск наточенного кинжала, который мавр совал под мой щит, ударяя в защищенный броней левый бок. Долбил быстро и настойчиво, а я пытался прикрыться щитом. Карим убил этого мавра, ударив саблей с такой силой, что кровь и серовато-розовые мозги из разрубленной на две части головы забрызгали мой щит.

Ужас преодолел ненависть в маврах — и вражеская пехота побежала. Мы сперва двигались за ними шагом, чтобы не повредить ноги коней в собственных ловушках, а когда миновали их, перешли на рысь. Догоняешь бегущего человека и рубишь его саблей по голове или плечу. Главное — не снести ухо своей лошади. Срубил я с большой охотой и одного барабанщика. Музыкальный инструмент мешал ему бежать, но мавр не желал с ним расставаться. Я снес мусульманину голову. Туловище сделало еще несколько шагов, забрызгивая барабан кровью. Только упав на землю, оно рассталось с музыкальным инструментом. Я вспомнил фразу из фильма о ковбоях «Не убивайте музыканта: играет, как умеет» и начал смеяться. Наверное, до меня наконец-то дошел ее безумный юмор.

Я придержал коня, перевел на шаг. Забрызганный кровью жеребец яростно хрипел. Я подумал, что он ранен, но потом понял, что конь тоже обезумел от запаха крови. Ему передалась та злость, с которой мы догоняли и убивали убегающих врагов. Нет упоения в бою. Есть только страх и ярость.

Ко мне подскакал старший сын Ричард, который был оруженосцем Карима. В правой руке мальчишка держал укороченное, двухметровое, легкое копье с окровавленным листовидным наконечником.

— Я убил троих! — радостно сообщил Ричард, поправляя левой рукой сползший на глаза шлем, немного великоватый для него.

Теперь он знает запах смерти и вкус победы.

— Молодец! — похвалил я и спросил: — А где твой рыцарь?

Ричард оглянулся по сторонам.

— Вон он! — показал в ту сторону, куда убегали враги.

— Ты должен быть рядом с ним, — напомнил я.

— Сейчас догоню! — радостно пообещал Ричард, пришпорив коня.

И мне в ноздри ударил запах свежей крови, от которого зрение стало четче. Цвета теперь казались ярче. Особенно красный на грязно-белом. Долина была устелена телами в белых одеждах, пропитанных кровью. Несколько минут назад это были живые люди. Они шли убивать нас, чтобы вернуть то, что мы отняли у них. Не смогли. Перераспределение материальных и людских ресурсов в пользу более эффективного собственника можно считать состоявшимся.

24

Победа досталась нам намного тяжелее, чем позапрошлогодняя. Без малого сорок человек убитыми и много раненых. Зато и добычи было больше. Пленных взяли сотни три, около тысячи лошадей, включая вьючных, нагруженных продуктами питания, много оружия, среди которого были и дамасские клинки. Три я взял себе. Они были не так богато украшены, как мои, но клинки от этого хуже не стали. Остальные достались Кариму, Нудду, Рису и Ллейшону. Марка дамасская сталь не заинтересовала. У него был отличный франкский клинок из многослойной стали, который он купил после осады Лиссабона у друга погибшего крестоносца. Обычно двое или больше рыцарей или простых солдат договаривались быть наследниками друг друга. В случае гибели одного, второй получал его оружие, доспехи, коня и долю в добыче.

До вечера мы собирали добычу и хоронили убитых. Затем был пир, на котором было мало вина, но много шума, радостных и горьких криков и песен. Пока мы веселились, сбежало десятка два пленных берберов. Добычи было так много, что никто не расстроился и уж тем более не захотел гнаться за сбежавшими.

Утром мы тронулись в путь. Впереди и сзади скакали альмогавары-разведчики. В арьергарде двигался отряд рыцарей под командованием Марка и сотня конных валлийских лучников под командованием Нудда, готовых в любой момент спешиться и отразить атаку противника. Разъезды мавров появились во второй половине дня. Теперь они двигались позади нашей колонны на безопасном расстоянии. Альмогавары донесли, что нас нагоняет еще один отряд альмохадов численностью в полторы тысячи сабель, но сражаться они явно не собираются.

Мутные воды реки Тежу показались нам самыми прекрасными. За ними начиналась своя земля, безопасность, возможность расслабиться. Зато пленным она была не в радость. Они оглядывались на отряд своих соплеменников, которые заняли позицию на высоком холме километрах в трех от нас. Те не спешили на помощь, а хотели всего лишь убедиться, что мы уходим с их земли. Уверен, что в следующем году мавры лучше подготовятся к нашему приходу.

Раздел добычи был шумным, с драками, чего в предыдущие походы не случалось. Вроде бы раньше брали меньше, но делили достойнее. Наверное, сказалось нервное напряжение во время сражения и после него. Да и потери были значительнее. Или новичков стало слишком много. Им так хотелось разбогатеть побыстрее!

Я отвел в Коимбру привезенных в этом году рыцарей и пехотинцев, превратившихся после похода в кавалейру. Пусть король Португалии возится со своими новыми поданными. Афонсу выдал им, как и привезенным мною в прошлом году рыцарям и пехотинцам, небольшие земельные участки возле Алмады, на южном берегу залива Мар-да-Палья, напротив Лиссабона — в самом опасном и слабо защищенном районе своего королевства. Новоиспеченные кавалейру получили надел, с которого надо выставлять конного всадника, а рыцари — в полтора раза больше. Из похода они привели пленных и лошадей, так что будет кому и с помощью чего обрабатывать наделы.

— В прошлом году мой кузен Альфонсо Испанский, узнав, какой большой отряд сарацинов ты разбил, сразу передумал нападать на меня, — рассказал мне король Афонсу. — Надеюсь, после нынешней твоей победы он навсегда расстанется с мыслью подчинить Португалию.

— Я тоже надеюсь, — сказал я. — Мне бы не хотелось убивать единоверцев. Нам надо общими усилиями бороться с неверными. По ту сторону Тежу их с каждым годом становится все больше. Как бы нам в ближайшее время не пришлось отражать их нападения.

— Ты считаешь, нам не стоит сейчас нападать на сарацинов? — спросил король.

— Думаю, что нет, — ответил я. — Пусть с ними борются Альфонсо и другие короли. Они измотают друг друга, а мы за это время накопим сил и средств и потом нападем на обессилевших врагов.

— Пожалуй, ты прав, — согласился король Афонсу. — Слишком большим куском можно подавиться. Заселим сначала земли по эту сторону Тежу. Привози как можно больше рыцарей и пехотинцев. У меня есть земли для всех, кто готов отстаивать их с мечом в руке.

Вернувшись в Лиссабон, я занялся любимым делом — постройкой очередного судна. Учли замечания капитана первой бригантины Диого и немного сместили грот-мечту к корме. Сделали чуть ниже ахтеркастель. При сильном ветре высокую корму сильно мотало, судно плохо слушалось руля. Кое-что добавили по совету корабельного мастера Тиберия. К постройке третьей бригантины венецианец опять возомнил себя самым искусным кораблестроителем. Мои инструкции, конечно, не игнорировал, но всегда пытался добавить в них что-нибудь свое.

В наступившем году Фатима родила сына. Назвали его Афонсу в честь короля. Теперь Фатима почувствовала себя настоящей женщиной. Первое время она боялась, что выгоню ее. Рождение дочери избавило ее от этого страха, но потом появилась знатная Латифа с сыном. Только сейчас Фатима поверила, что возвращаться к родителям, к бедности ей не придется.

Мой старший сын Ричард был удивлен, когда обнаружил в Лиссабоне единокровных братьев. Для Фион это не было секретом. Кто-то из валлийцев, побывавших со мной в Португалии, проболтался своей жене, а та рассказала графине. Фион отнеслась к этому известию спокойно. Валлийцы всех детей считали законными, а наличие любовниц — признаком выдающихся способностей. Еще большим сюрпризом было для Алехандру узнать, что он не старший сын. Мальчишку в последние три года утопили в лести. Он уже стал не совсем адекватно воспринимать действительность, поверил в свою врожденную исключительность, которая не требует дополнительных усилий. Появление старшего брата, который был намного сильнее и образованнее, хорошенько встряхнуло Алехандру. Я их обоих учил фехтованию, а Иегуда — наукам. К большому огорчению Ричарда, который надеялся, что поход избавить его от уроков.

В апреле, загрузив бригантины вином, а шхуну — арабскими лошадьми, отправились на север. Одна бригантина пошла на Честер, вторая — на Бристоль, а третья в сопровождении шхуны — в Руан. Принца Генриха не было в городе. Он ушел воевать с королем Франции и высадившемся в Нормандии его союзником Евстахием, сыном Стефана. Ходили слухи, что король Англии хочет сделать своего сына соправителем и наследником престола. Для этого он пытался назначить архиепископом Йоркским Вильяма Фиц-Герберта, который за такой сан согласен был короновать Евстахия. Против этого резко выступил Теобальд, архиепископ Кентерберийский, поддержанный папой римским Евгением. Теобальд Кентерберийский заявил, что не допустит этого потому, что Стефан захватил королевский престол в нарушение своей клятвы. Желание Евстахия прибрать к рукам часть церковных денег, видимо, никак не повлияло на принятие такого рискованного решения.

Я продал оптом вино местному купцу. В обратный путь нагрузил бригантину переселенцами. Португальские фидалгу и кавалейру готовы были щедро оплатить переезд своих будущих арендаторов. Заодно навестил свои владения и забрал оброк. Фулберту рассказал, что у его внука уже три жены.

— Весь в отца! — раздраженно произнес старик. — Тот и погиб из-за баб!

Оказалось, отец Симона так увлекся какой-то крестьянкой, что отстал от своего отряда, а когда в сопровождении оруженосца догонял его, был убит в лесу разбойниками.

— Зато теперь он богатый фидалгу, — сообщил я. — Имеет свой дом в Лиссабоне, ездит на арабском скакуне, имеет деньги на содержание трех жен и пока двоих детей. Ты теперь прадед.

— Не думал, что доживу до такого, — сразу повеселев, сказал Фулберт.

Проводив бригантину до Нормандских островов, повел шхуну в Бристоль. Капитан прибывшей туда бригантины уже продал весь груз. На Лиссабон нагрузили его оловом, свинцом и овсом. Там я тоже собрал оброк. Граф Глостерский получил от меня щитовые деньги и три бочонка вина в подарок. Во время дегустации этого вина мы помянули его отца.

— В прошлом году бароны и церковь потребовали прекратить гражданскую войну. Королю Стефану посоветовали не преследовать тех, кто выступал против него, — рассказал мне Вильям Глостерский.

Теперь понятно, почему он не огорчился, как обычно, моему прибытия в Бристоль. Раньше мне казалось, что Вильям Фиц-Роберт готов был отказаться от щитовых денег, лишь бы из-за моих визитов его не заподозрили в поддержке сторонников императрицы Мод и ее сына Генриха.

Рассказал граф Вильям еще и о том, что умер Брайен де Инсула, один из моих сеньоров. Его владениями теперь управляла жена, которая ненавидела короля Стефана больше, чем Фиц-Каунт.

В проливе Святого Георга нам попалось ирландское судно с бычками. Скот предназначался для английских лордов в Уэльсе, которые отбивали яростные атаки Риса ап Грифида, правителя Дехейбарта. Я с радостью помог валлийцам в их справедливой войне, конфисковав бычков.

— А говорили, что ты погиб, — заявил мне шкипер, рыжеволосый и конопатый, коренастый и кривоногий мужчина лет двадцати трех.

— Вы плохо молили бога, — сказал я, наблюдая, как переносят стрелой бычка с раскоряченными ногами и выпученными от страха глазами.

На подходе к Беркенхеду я вызвал на палубу Николаса и еще двух оруженосцев, сыновей моих замерсийских рыцарей.

— На левое колено. — приказал я им.

Юноши выполнили приказ, с трудом сдерживая радостные улыбки.

— Вы хорошо проявили себя в сражении с маврами, — похвалил я и хлопнул каждого клинком сабли плашмя по плечу, произнося самую важную в их жизни фразу: — Встань, рыцарь!

Теперь они отправятся домой не только с богатыми трофеями, но и в новом социальном статусе — достойными наследниками своих отцов, владельцев маноров. Взамен пришлют своих младших братьев, которым надо будет не только стать рыцарями, но и раздобыть манор.

25

Не знаю, что понарассказывал Ричард своей матери о Португалии, но Фион отнеслась к информации болезненно и чуть ли ни в ультимативной форме потребовала, чтобы ее еще раз сделали матерью. Все мои доводы, что я не собираюсь с ней разводиться, что хватит и троих детей, не подействовали.

— Они уже выросли, скоро покинут нас, — заявила Фион. — С маленьким ребенком мне будет не так скучно ждать, когда ты вернешься из похода.

Я решил не спорить. Вынашивать и рожать не мне.

Еще до моего прибытия в Честер Ранульф де Жернон купил все вино, привезенное бригантиной. А я собирался подарить ему и его единокровному брату Вильгельму де Румару по паре бочек. Видимо, не судьба мне делать богатых еще богаче. Судно нагрузил свинцом и шерстью и отправил в Лиссабон.

Лорд Болингброк с удовольствием взял щитовые деньги. Граф Честерский потребовал присылки рыцарей. Ему надо было отбивать атаки валлийцев. Я отправил к нему замерсийских рыцарей и Гилберта под командованием Тибо Кривого, которому объяснил, что в мои интересы не входит рвение в войне с Оуайном Гвинедским. Сын Ричард отправился в поход оруженосцем командира. Я решил больше не брать его в море. Пусть становится типичным сухопутным лордом. Замерсийские рыцари тоже сочли это мероприятие не заслуживающим внимания и послали вместо себя своих старших сыновей, несколько дней назад превратившихся в рыцарей. Их младшие братья прибыли в замок Беркет, чтобы стать оруженосцами и мечом и копьем добыть себе владения. Они наслушались рассказов старших о Португалии, поэтому первым делом поинтересовались, скоро ли мы туда отправимся?

— Как обычно, — ответил я, — в конце лета.

А сам подумывал: не уплыть ли раньше? Так привык каждое лето служить пару месяцев, воевать с кем-нибудь, что теперь не знал, чем заняться. Шхуна требовала небольшого ремонта. В Лиссабоне я все внимание уделял бригантинам, а в Беркенхеде залез в трюм после выгрузки и обнаружил, что надо поменять кое-какие детали судового набора и несколько досок обшивки. Для проведения этих работ подрядил Тони, ставшего после постройки парома настоящим корабельным мастером. Кстати, летом паром курсировал ежедневно и с полной или почти полной загрузкой. Я сдал его в аренду монастырю с условием, что деньги пойдут на школу. Мальчики из моих деревень исправно ходили в нее. Им очень хотелось отправиться со мной в поход и вернуться на собственном коне и с полным золота и серебра заплечным мешком.

В конце мая в замок приехал Умфра. Золотая цепь с висюльками в виде валлийских крестов была у него таких размеров, что «новые русские» и старые латиноамериканские наркобароны отдыхали. Он превратился в типичного вожака валлийского отряда. Разве что броня, оружие и конь были более высокого качества. Прискакал он, кстати, на гнедом арабском скакуне, очень неспокойном, чем сильно отличался от своего хозяина. Или я плохо знал одного из первых своих подчиненных. За двенадцать лет он превратился из зеленого салаги в зрелого, опытного воина, толкового командира. Лицо Умфры было похоже на те, которые в двадцать первом веке я часто видел у кабинета стоматолога.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет, — ответил он и смутился, набираясь решимости, чтобы сказать что-то неприятное.

Я догадался, что именно Умфра хочет мне сообщить, и помог ему:

— Хочешь перейти на службу к Оуайну Гвинедскому?

— Да, — облегченно ответил Умфра.

— Переходи, я не возражаю, — разрешил ему. — При условии, что ты не будешь воевать против меня и моих наследников.

— Это само собой! — искренне заверил Умфра. — И король Оуайн не собирается воевать с тобой. Ты не захватывал его земли, не нападал на него.

— Всё может измениться, — произнес я.

— Я говорил королю, что не буду воевать против тебя, — сообщил Умфра. — Он сказал, что иного и не ожидал от меня.

— Он дает тебе земли или какие-то доходы не меньшие, чем ты имеешь у меня? — поинтересовался я.

— Да, выделяет мне сеньорию с замком на границе с норманнами, — ответил Умфра и добавил смущенно: — Я стану лордом.

— Ты достоин им быть, — пришел я к выводу. — Так что с чистым сердцем переходи на службу к Оуайну Гвинедскому, служи ему верно и бей врагов так, как я учил: не числом, а умением.

— Я постараюсь! — торжественно заявил Умфра.

— Я отправил Тибо с рыцарями служить графу Честерскому. Они будут где-то в Уэльсе. Я приказал им особо не стараться. И ты не трогай их, если вдруг встретитесь, — попросил я.

— Конечно, не трону, — пообещал он.

— Свой манор передай Джону, — приказал я. — Скажешь ему, пусть на досуге заедет сюда и совершит оммаж за него.

— Он хочет завтра приехать, — сообщил Умфра.

— Что, тоже собирается на службу к кому-нибудь?! — удивился я.

— Нет-нет, — заверил Умфра. — Просто ему скучно сидеть дома, хочет послужить.

— Мне тоже скучно, — признался я. — Пусть приезжает. Может, вдвоем что-нибудь придумаем.

Придумывать пришлось не долго. Джон прискакал с известием, что на его манор пытались напасть гэлы. Так называли проживающий на Гебридских островах и некоторых западных полуостровах Шотландии народ, представляющий из себя помесь скоттов с норвежскими и датскими викингами. Теоретически они были вассалами норвежского короля, но в последние годы рассыпались на несколько практически ни от кого не зависимых территорий. Что ни остров или полуостров, то и собственный король. Номинально правителем всех этих территорий сейчас являлся Годред, резиденция которого находилась в Каслтауне на острове Мэн. В двадцать первом веке остров превратится в оффшор. Там будут регистрироваться и многие судоходные компании.

На Мэне и Гебридах я не был, но несколько раз проходил мимо, а однажды, в начале работы на англичан, командую маленьким сухогрузом, двое суток прятался от шторма в проливе Норт-Минч возле острова Скай. В тех краях сутки без шторма — подарок судьбы. Встал на якорь кабельтовых в трех — очень рискованном расстоянии — от высокого подветренного берега. Якорь пополз. Ветра там дуют такие, что сбивают с ног. Против ветра даже говорить трудно: слова как бы заталкивает обратно в глотку. Пришлось выбрать на карте ложбину на морском дне кабельтовых в двух от берега и бросить якорь в нее. Вверх по склону якорь предпочитает не ползти. Если бы ветер поменялся на противоположный, мое судно могло выбросить на берег. Поэтому двигатели не глушил, работали в холостом режиме. Неподалеку от нас в море падала река. Именно падала с высокого, метров около пятидесяти, отвесного берега. На голом берегу не было ни деревца, ни куста, только бродила небольшая отара овец. Как там обстоят дела в двенадцатом веке — не знаю, не бывал. Наверное, деревья не все еще вырубили, но вряд ли гэлы живут хорошо. Иначе бы не нанимались толпами воевать за любого, кто заплатит. Говорят, особенно хороши, как моряки. И, естественно, занимаются разбоем, как морским, так и сухопутным. Те пятеро разбойников, которые заложили фундамент моего благосостояния, скорее всего, тоже были гэлами.

— Сколько их было? — спросил Джона.

— Один драккар, человек тридцать-сорок, — ответил он. — Рыбаки вовремя заметили их и предупредили меня. Как только я с лучниками вышел на берег, гэлы сразу развернули драккар и поплыли к противоположному берегу Ди.

— Они с Мэна? — задал я вопрос.

— Нет, — уверенно ответил Джон.

Я не стал спрашивать, на чем базируется его уверенность. Наверняка ответит, что сразу видно, что драккар не с Мэна. Это для меня все суда такого типа, так сказать, на одно лицо, а местные четко различают, какое откуда. Да и вряд ли бы на нас напали мэнцы. Они — союзники короля Шотландии, следовательно, и наши. Значит, приплыли с Гебридских островов или прилегающих территорий. Туда и вернутся с добычей. Могут пройти вдоль английского берега, а могут и вдоль ирландского, но обязательно окажутся в Северном проливе.

Тони заменил подгнившие доски, проконопатил щели и собрался было просмолить корпус шхуны. Пришлось ему на время отложить эту операцию. В рейд я взял сорок лучников. Половину составляли те, кто отходил в школу всю зиму и научился читать, писать и считать. Эти знания, конечно, меткости в стрельбе из лука не прибавили, но надо было поощрить повышение образовательного уровня подрастающего поколения.

Дул западный ветер силой баллов шесть. Мы шли курсом полный бейдевинд левого галса. Остров Мэн обогнули с востока. Затем взяли круче к ветру. В Северном проливе легли в дрейф ближе к ирландскому берегу. Ветер потихоньку сносил нас к шотландскому. Ночью встали на якорь. Драккары по ночам не ходят. Утром снялись с якоря и перешли к ирландскому берегу и опять легли в дрейф.

Гэлы появились на третьи сутки нашего дежурства. Я уже подумывал, что упустили их. День был солнечный и ветреный. Драккар шел вдоль ирландского берега на веслах и с поднятым прямым парусом. Увидев дрейфующую шхуну с убранными парусами и без признаков жизни на борту, сразу повернул на нее.

У драккара был высокий прямой форштевень, к вершине которого крепилась голова мифического чудовища с нарисованной открытой пастью, полной треугольных зубов. Это была не драконья голова, а странная смесь медвежьей и акульей. Парус был сшит из грубой ткани и шкур. Куски шкур располагались по краям. По пятнадцать весел с каждого борта. Гребли слажено и быстро. Хорошие гребцы могут в течение примерно часа развивать скорость до семи узлов. Рабочая скорость — около четырех. Драккар сидел глубоко. Значит, идут с добычей. Видимо, решили, что взяли мало. Жадность — движитель прогресса, но только до тех пор, пока не превращается в самоцель.

Лучники встали из-за фальшборта по моей команде, когда драккар приблизился примерно на кабельтов. Он так хорошо разогнался, что первое время, несмотря на то, что часть гребцов была перебита, продолжал нестись вперед. Постепенно скорость его начала угасать. Гэлы побросали весла и попытались спрятаться за щитами. Они не знали, что щиты не спасут. Точнее, те, кто знали, спрятались под палубу или легли у самого борта. Ответного огня не вели. Из луков гэлы, за редким исключением, стреляли плохо, поэтому редко ими пользовались. Драккар, потеряв ход, замер метрах в пятидесяти от шхуны, начал разворачиваться бортом к ветру. Парус громко захлопал.

Молодые стрелки остались на фор— и ахтеркастле, а опытные матросы подняли фок. Шхуна повернулась в сторону драккара и медленно приблизилась к нему. «Кошками» зацепили борт вражеского судна, подтянули к шхуне. В это момент гэлы решили использовать свой последний шанс. Их командир — краснолицый рослый мужчина в железном овальном шлеме и кольчуге с короткими рукавами и датским топором в руках — отдал приказ, и оставшиеся в живых бросились на абордаж. На борт шхуны переступил всего один, проткнутый стрелой, которая попала в левый бок чуть ниже ребер и вышла с правого в районе таза. Превозмогая боль, гэл без головного убора, со всклокоченными густыми, русыми волосами и длинными, волнистыми, словно завитыми, усами поднял двуручный топор с наточенным острием — и в этот миг Джон ударил его в грудь копьем.

Лучников-новичков, чтобы привыкли к крови, послали добить раненых гэлов, снять с них одежду и выбросить трупы за борт. Добычи гэлы взяли много, но дешевой. Ограбили, видимо, пару деревень, из которых крестьяне успели убежать, унеся все ценное. В середине драккара лежали сваленные вперемешку мешки с зерном, недоеденные куски свиных окороков, одежда и одеяла из грубой ткани, головки сыра, кувшины и щербатые миски, бочонки, наковальня, молот и пара клещей, медный светильник…

Мои матросы опустили парус на драккаре, завели на него буксир. Обратная дорога заняла два дня. Добыча гэлов, их одежда и оружие были поделены между лучниками. Мы с Джоном взяли свои доли из денег, полученных от продажи захваченного судна. Оказывается, гэльские драккары в цене. За этот мы получили тридцать два фунта серебра. Купил Джек. Драккар будет у него пятым судном. Подозреваю, что его потомки добьются в Англии большего, чем наследники рыцаря Джона, брата-близнеца.

26

В начале октября я отправился в Португалию. На этот раз взял с собой только экипаж и новых оруженосцев для себя, Нудда, Риса и Ллейшона. Теперь это были младшие сыновья, для которых Португалия могла стать родным домом. Своего старшего сына Ричарда оставил в замке Беркет оруженосцем кастеляна Тибо Кривого. Во время службы графу Честерскому они сдружились, насколько это возможно при разнице в возрасте лет в тридцать. Впрочем, богатые и знатные легко обзаводятся легкими друзьями.

Фион не слишком горевала по поводу моего отъезда. Живот у нее округлился, походка стала плавной и медленной. Фион мне говорила, что во время беременности по-другому видит мир: цвета становятся ярче, звуке четче, запахи резче. А муж, наверное, становится зануднее, назойливее, бестолковее. Нужное подчеркнуть.

Возле северо-западной оконечности Пиренейского полуострова я решил покрейсировать в надежде перехватить купца. На пятый день увидел судно. Оно оказалось моей бригантиной, которая работала на линии Лиссабон-Руан. Капитана Диого на шлюпке перевезли на шхуну. Он рассказал мне последние нормандские новости. Оказывается, несколько недель назад умер герцог Жоффруа, и Генрих теперь герцог Нормандии. Надо будет в следующем году заглянуть к нему в гости и принести оммаж. Летняя военная компания прошла неудачно для Генриха. Ему пришлось заключить мир с королем Франции, отдав Жизор и нормандскую часть Вексена, из-за которой и началась война. Знал бы я, что у них летом было так весело, обязательно бы приплыл в Нормандию, послужил Генриху верой и правдой. Глядишь, не пришлось бы ему отдавать Вексен.

В Португалии все было по-прежнему. Тиберий закончил строительство четвертой бригантины и начал пятую. Марк, Нудд, Рис, Ллейшон и Карим рвались в бой, чтобы стать еще богаче. Остальные фидалгу и кавалейру тоже были не прочь сходить за добычей. Король Афонсу занимался укреплением замков и городов и строительством монастырей, особенно на недавно захваченных территориях. Ходили слухи, что альмохады завоевали в Африке все, что там плохо управлялось, и начали большими силами переправляться на Пиренейский полуостров, чтобы дать отпор христианам. В то же время Альфонсо, король Испании, и Рамон Беренгер, принц Арагона, договорились, кто из них какие сарацинские земли будет захватывать. Так что слухи об альмохадах показались мне преувеличенными, но идти в поход на левый берег Тежу и проверять их мне не хотелось.

Решил поскучать еще полгода, только теперь в компании Латифы. Ей очень нравилось усыпать диван золотыми монетами и заниматься на нем любовью. Странная прихоть для человека, выросшего не в бедности. Заодно принял активное участие в обучении подрастающего поколения. Алехандру после знакомства с Ричардом изменился в лучшую сторону. По крайней мере, стал больше заниматься боевой подготовкой. К наукам у него пока тяги не было, не смотря на все старания Иегуды.

В начале марта играли мы с Каримом в шахматы. Заговорили о его детстве. Карим вспомнил, как его отец служил эмиру Севильи и одно время был кастеляном в замке, расположенном неподалеку от моря. В задачу кастеляна входило отражение пиратских набегов единоверцев из Африки.

— Теперь альмохадам принадлежит вся Севильская тайфа, — закончил Карим свой рассказ.

— Большой замок? — поинтересовался я.

— Да, — ответил Карим. — И укреплен хорошо. Правда, есть у него слабое место: водоканал подземный. Взрослый мужчина там не проберется, но мы, дети, часто по нему убегали из замка.

— А невысокий и худой юноша проберется по каналу? — спросил я.

— Наверное, проберется, — с сомнением произнес Карим и, поняв, к чему я клоню, предупредил: — Оттуда не дадут уйти с добычей. За нами в погоню из Севильи отправят целую армию, а впереди будет ждать вторая, не меньше.

— Это если мы будем уходить по суше, — согласился я, — а на море не им за мной гоняться.

На бедных окраинах, особенно в районе порта, всегда можно найти специалистов на все руки и любой комплекции. Особенно, если пообещаешь хорошее вознаграждение. Поскольку у меня репутация добычливого командира, от желающих не было отбоя. Я отобрал троих, худых и низкорослых, больше похожих на подростков. Все трое говорили на арабском и хорошо владели ножом. С ними провели несколько тренировок на городских стенах и в башнях. Через неделю шхуна и личный состав были готовы к походу. Я взял с собой тридцать лучников, Карима, трех сыновей Шусан и оруженосцев. На буксире мы тащили большую лодку, чтобы одновременно высадить на берег весь десант.

Даже при огромном желании не смогу сосчитать, сколько раз я был в Кадисском заливе. Он сравнительно небольшой и относительно спокойный, потому что защищен от северных ветров. Поскольку Карим не мог точно указать, где находится нужный нам замок, я повел шхуну вдоль берега, начиная с северо-западной части залива. Миновали устье реки Гвадианы, на которой стоит Бадахос и на берегах которой мы грабили мавров. Возле устья в синее, чистое море вклинивается широкое и длинное светло-коричневое пятно мутной пресной воды. Затем мы прошли большую бухту с такой же мутной водой. Карим сказал, что в эту бухту впадает сразу две реки, но не такие многоводные, как Гвадиана.

— Замок неподалеку отсюда, — заверил Карим. — Потому что дальше пойдут заболоченные места, а потом будет устье Гвадалквивира.

Мы заметили его издалека, потому что местность была низменная, а замок расположился на чуть ли не единственно холме. Он был четырехугольный, с семиметровыми стенами, сложенными из песчаника, и круглыми башнями на углах и мощной надворотной. Холм окружал ров шириной метров десять, в который впадал неширокий ручей. Гарнизон замка, около полусотни человек, заметив, что нас высадилось на берег всего около тридцати человек, решил атаковать. Из ворот сперва выехали и остановились сразу за рвом десяток всадников, а за ними толпой вывалили копейщики и лучники. Так, толпой, они и пошли на нас, громко крича. То ли надеялись, что мы испугаемся этих криков и уберемся восвояси не солоно хлебавши, то ли себя подбадривали. Всадники ехали сзади.

Мы построились в две линии. Впереди встали на колено, уперли в землю задний конец копья и прикрылись щитами рыцари и оруженосцы. Я стоял в центре этой линии. Во второй линии, которая получилась намного шире, расположились лучники. За их спинами у яла и большой лодки, приведенной на буксире, ждали трое низкорослых лиссабонцев.

Мавров смутило то, что мы не убегаем от такого грозного противника. Они остановились метрах в двухстах от нас, начали растягиваться в линию. Вперед вышли лучники, человек пятнадцать, начали обстреливать нас. Стрелы были легкие, из тростника. Летели они быстро и далеко, но щит не пробивали. В мой ударилась пара. Обе попали в железные полосы. Валлийские лучники просто уклонялись от этих стрел, поскольку их было мало и летели вразнобой. Командир гарнизона отдал приказ высоким звонким голосом. Мавры-пехотинцы побежали на нас.

— Начали! — крикнул я.

Лучники первым залпом убили человек десять и примерно столько же ранили. Остальные сразу развернулись, закинули длинные щиты на спину и побежали к замку. Всадники поскакали впереди. Мои лучники продолжали обстреливать убегающих. Убили еще семерых. Несколько мавров забежали в замок со стрелами в теле, но еще живые. Тяжелые ворота сразу захлопнулись.

Мои люди добили раненых и собрали трофеи. Оружие сложили в большую лодку, а узлы окровавленной одежды — рядом на берегу. Потом часть отряда осталась охранять лодки, а остальные побежали к расположенной неподалеку деревне, откуда толпой убегали крестьяне. Направлялись они к редкому леску и зарослям кустарника. Мы не стали гоняться за ними. Лучники и оружейники принялись грабить низкие дома с плоскими крышами, слепленные из камня и глины. Рыцари остались на краю деревни со стороны замка, чтобы в случае чего помочь оставшимся на берегу.

— Узнал места? — спросил я Карима.

— Да, — ответил он.

— Ночью найдешь канал? — спросил я.

— Конечно. Он проходит там, — показал Карим на восточную сторону замка, — напротив того места, где в ров впадает ручей.

До наступления сумерек мы занимались поиском добычи и доставкой ее на берег моря. Там складывали в кучу, чтобы попозже перевезти на судно. Скота в деревне не было. Наверное, на пастбище. Зато домашней птицы хватало. Нашли много сыра, пшеницы, овощей и фруктов. В двух больших, зажиточных домах, кроме всего прочего, обнаружили вино. Наверное, мусульмане тоже придерживались принципа «не согрешишь — не покаешься».

К ночи деревня была ограблена, добыча перенесена на берег и часть ее, самое ценное, была переправлена на шхуну. Остальное собирались перевезти завтра. На кострах нажарили кур и употребили их под найденное вино. Валлийцы громко пели песни, восхваляя меня и себя и демонстрируя засевшим в замке, что мы довольны добычей. Сейчас попьянствуем, поспим, а утром догрузим на судно добычу и поплывем дальше. Утихомирились только к полуночи.

Сразу стало необычайно тихо. Слышны были только крики ночной птицы, доносившиеся из леска, в котором спрятались крестьяне. Наверное, жаловалась на непрошенных гостей. Крестьяне в ответ тоже, наверное, жаловались ей на нас. А мы делали вид, что спим. Вот только никто не храпел, что в мужском коллективе из тридцати человек теоретически может быть, а практически мне ни разу не доводилось встречать. Приближалось новолуние, и на небе был только узкий желтоватый серпик. Южные ночи намного темнее северных. Зато звезды ярче и вроде бы ближе. Вокруг этих далеких солнц вращаются планеты, среди которых наверняка есть обитаемые. Лежит там кто-то ночью, смотрит на звезды и думает, как я, о том, что где-то на другой планете лежит кто-то, как он, и думает…

Рядом нетерпеливо зашевелился Карим.

— Бери людей и иди, — шепотом приказал ему.

Карим бесшумно встал и растворился в темноте.

Мне теперь можно спокойно спать. Если у Карима все получится, то утром откроются ворота замка, и я спокойно войду через них. Если не получится, все равно не пострадаю. Потеряю несколько бойцов — ну, и что?! И в Англии, и в Португалии, и во многих других местах найдутся тысячи желающих рискнуть жизнью, чтобы вырваться из нищеты. Иногда мне кажется, что это они ведут меня за добычей, а не я их.

У Карима все получилось. На рассвете я вошел через ворота на территорию замка. Возле них валялся мавр с перерезанным горлом. Кровь на плоских камнях, которыми был выложен двор, уже загустела, подсохла. Еще один труп валялся возле входа в конюшню. Там стояли два десятка лошадей: арабские два жеребца и три кобылы, а остальные местной породы.

Дальше находился трехэтажный дом. Он был такой же формы, как и замок, и четырьмя своими частями образовывал внутренний дворик. Я сразу вспомнил Одессу, где в центре города старые жилые дома имели такую же форму. В передней и боковых частях находились кухня, кладовые, казармы и жилье слуг. Окон во дворик не было, только наружу. Со стороны дворика на первом этаже всех четырех частей дома была галерея. Верхние этажи поддерживали тонкие колонны, соединенные полукруглыми арками. Над арками был вылеплен узор из ромбов. Вряд ли во дворик падали солнечные лучи, но благодаря этой галерее точно не окажешься под ними, переходя от одной двери к другой, расположенной в задней части дома. Колонны напротив дверей были двойные. Посреди дворика находился фонтан, сейчас неработающий. Это была круглая каменная чаша, которую держали на своих спинах каменные львы, из-за малого размера больше похожие на кошек.

В задней части дома находились личные покои кастеляна, который лежал на первом этаже с разрубленной головой. Рядом с трупом валялась сабля с очень сильно загнутым узким клинком. Она была легче моей и рубила воздух с легким свистом. Я решил взять ее себе. Покои ничем не отличались от других таких же. Разве что побогаче. Одного только золота вынесли два больших сундука. Серебро — посуду, светильники, зеркала — складывали на куски плотной материи и завязывали в узлы. У кастеляна было четыре жены, пять наложниц и около двух дюжин детей. Одна девочка лет двенадцати была очень красивая — черноволосая, волоокая, с ярко-красными сочными губами. Карим не мог оторвать от нее глаз.

— Жена? — спросил я ее на арабском.

— Дочь, — ответила девочка.

— Возьмешь ее? — спросил я Карима.

Тот сперва прочистил горло, потом сиплым голосом выдавил:

— Да, — и смутился, будто его застукали за подглядыванием.

— Не зря ты вспомнил про этот замок! — шутливо произнес я.

Добычу перевозили на шхуну весь день. Забили до отказа трюм, завалили узлами палубу и нагрузили лодку и ял. Лошадей забрали только арабских, а вот девушек и молодых женщин взяли всех. Карим со своей новой наложницей занял офицерскую каюту и не давал мне спать всю ночь. Я даже пожалел, что решил сниматься в рейс утром и не остался ночевать в замке. Впрочем, утром, увидев подходящий к замку отряд конницы, понял, что принял правильное решение.

Они прискакали на берег моря и остановились возле узлов из собранного в деревне крестьянского барахла. Его уже некуда было грузить, поэтому пришлось бросить. Альмохады смотрели, как мы снимаемся с якоря, поднимаем паруса. Мы были вот они — совсем рядом! Да только не доберешься до нас. Можно, конечно, в нас из лука пострелять, сорвать злость, покричать проклятия — и отправиться хоронить мертвых.

Добычу делили в Лиссабоне у причала. Зевак собралось — чуть ли не весь город. По пути я подсчитал, сколько всего захватили и сколько причитается каждому. Свою долю, как командир и судовладелец, забрал арабскими лошадьми, золотом, серебром и шелковыми тканями. За мной забирали свои доли рыцари. За ними — три малорослых лиссабонца, которым за заслуги причиталось по рыцарской. За один поход они превратились из нищих в богачей. Каждый под насмешки и советы зевак взял себе по девушке, которые были длиннее их, как минимум, на голову, а остальное добирали серебром и дорогими тряпками. За ними наступил черед лучников. Последними разбирали остатки оруженосцы. Женщин им не досталось, даже некрасивых. Получили свои доли оружием, ношеной одеждой и старыми коврами. Поскольку это была их первая в жизни добыча, всё равно обрадовались.

27

Я собирался вернуться в Англию в середине мая. Все равно там нечего делать. Приплыл бы ко времени отправления рыцарей на службу графу Честерскому. В принципе можно было бы и еще позже прибыть. Тибо Кривой и без моего участия созвал бы рыцарей и возглавил в походе. Только вот в мае в Португалии становится жарковато. Да и появилось у меня непонятное беспокойство. Что-то, интуиция ли, чутье ли, подсказывало, что пора отправляться в замок Беркет.

Я оставил Латифу с растущим животом. Она тоже считала, что рождение еще одного ребенка крепче привяжет меня к ней. И Фатима так считала, но у нее не получилось. Сын все еще сосал ее сиську, не доверяла его кормилице, а некоторые женщины во время лактации не беременеют.

В Руан я прибыл с одной из своих бригантин. Остальные четыре поплыли в Англию. Заглянул во дворец герцога, чтобы совершить оммаж, но Генриха там не было. Герцог Нормандский, граф Анжуйский, Турский и Мэнский, отправился в Аквитанию. Королю Франции надоело спиливать рога, и он развелся с Элеонорой, герцогиней Аквитанской и графиней Пуатье. Вместе с рогами он лишился и большей части своего королевства, в несколько раз превосходившей то, что у него осталось. Любовь и ненависть сильнее всех остальных чувств, в том числе и жадности. Теперь к освободившемуся жирному куску рванули все, кто мог, в том числе и герцог Генрих.

Это рассказал мне Филипп, когда-то учивший герцога фехтовать, а теперь ставший управляющим руанского дворца. Одно время он был в опале, но после моего совета Генриху возобновить тренировки с Филиппом, об учители опять вспомнили и потом наградили спокойной и доходной должностью. Филипп не забыл, благодаря кому в его жизни произошли перемены к лучшему, сказал мне на прощанье:

— У Генриха сейчас очень трудный период. Анжуйские и нормандские бароны, подзуживаемые французским королем, затевают мятеж. Летом ему нужна будет любая помощь. За ценой он не постоит.

— А есть чем заплатить? — поинтересовался я.

— Обычно у мятежников отбирают владения и раздают тем, кто помогал бороться с ними, — ответил Филипп.

Это я и сам знал. Вот только земли на материке мне не были нужны. Разве что обменять их потом на английские? Я, как обычно, не сказал ни да, ни нет. Посмотрим, как будут обстоять дела в Англии, после чего и будем принимать решение.

В Бристоле я собрал оброк и расплатился с Вильямом Фиц-Робертом, графом Глостерским. Оказалось, что он скупил все вино, привезенное двумя моими бригантинами, и заказал еще. Скоро к нему должно было пожаловать много гостей. Граф собирался устроить турнир по случаю объявления Евстахия наследником короля Стефана.

— Все бароны и рыцари королевства принесли ему клятву верности, — сообщил мне Вильям Фиц-Роберт.

— Видимо, я не являюсь бароном королевства, — сказал я.

— Я имел в виду, из тех, кто воевал на стороне короля Стефана, — уточнил он.

— Роберт де Бомон тоже? — поинтересовался.

— Граф Лестерский заболел и не смог приехать, — ответил граф Вильям.

— Видимо, он заболел после того, как в прошлом году король Стефан попытался захватить Вустер, который принадлежит Галерану де Бомону, — решил я и спросил иронично: — Теобальд, архиепископ Кентерберийский, присутствовал или тоже заболел?

— Архиепископ, к сожалению, сбежал во Фландрию, — признался граф Глостерский.

— Значит, гражданская война продолжается, — пришел я к выводу.

— Никто из баронов не хочет воевать, — возразил Вильям Фиц-Роберт.

— Войну можно начать, когда хочешь, но нельзя закончить так же легко, — просветил его.

Уже во время швартовки в Беркенхеде я понял: что-то случилось. Касалось это что-то меня лично, потому что все избегали смотреть мне в глаза. Никто не хотел быть черным вестником. Эту тяжкую ношу взял на себя аббат Гамон де Маскай, прибывший на пристань.

Смущенно покашляв, он тихо произнес:

— Ребенок умер, а графиня пока жива.

— Кто умер? — не понял я. — Ричард или Роберт?

— Нет-нет, старшие сыновья живы, — быстро успокоил меня аббат. — Умер тот, которого рожала графиня. Мы ничем не могли помочь ей. На всё воля божья!..

Я не стал дослушивать его утешения, поспешил в замок.

Фион с закрытыми глазами лежала в постели, укрытая двумя толстыми одеялами. Лицо сильно похудело, кожа приобрела синеватую бледность, глаза запали. Я много раз видел умирающих. Мог без колебания сказать, что дни моей жены сочтены. Она держалась лишь на желании попрощаться со мной. Задержавшись в Португалии, я продлил ее жизнь и муки на несколько дней.

— Принеси вина и мою дорожную сумку, — приказал я служанке, а сам сел на кровать и легонько сжал горячую сухую руку.

Фион проснулась или очнулась. Ее глаза были наполнены болью и лихорадочным блеском. Она попыталась улыбнуться, скривив бледные, пошерхшие губы. У уголков глаз появились глубокие морщины, которые я раньше не замечал.

— Я знала, что ты успеешь, — тихо произнесла Фион и закрыла глаза, превозмогая боль.

— Помолчи, — попросил я. — Сейчас дам тебе снадобье, и боль пройдет, ты выздоровеешь.

— Не пройдет… — прошептала жена.

Вернулась служанка с серебряным бокалом красного вина и моим походным мешком. Я достал из него гашиш, свежий, найденный месяц назад в замке. Всегда имел гашиш при себе на случай ранения. Я оторвал от темно-коричневой, тягучей массы большой кусок, кинул в бокал и приказал служанке:

— Размешивай, пока не растворится весь.

Фион не хотела пить.

— Меня вырвет, — уверяла она.

— Ничего, еще сделаем, — настоял я и проследил, чтобы осушила бокал до дна.

Желудок Фион не захотел расставаться с таким приятным напитком. Сначала подействовало вино. Оно как бы отдало часть своего красного цвета, отчего порозовели щеки жены. Постепенно начала уходить боль. Потом расширились и остекленели зрачки, отчего взгляд Фион стал змеиным. Она заговорила громче, бодрее и быстрее, пытаясь высказать всё, что накопила за недели страданий. Она рассказала, как тяжело проходили последние месяцы беременности, как начались преждевременные роды.

— Он родился мертвым, — оправдываясь, произнесла жена.

— Не надо было зачинать его, — упрекнул я.

— Всего один раз не послушалась тебя… — виновато произнесла Фион.

Допустим, не один, но это уже не важно. Чтобы утешить, рассказал ей теорию переселения душ. Фион слушала меня с затуманенным взглядом. Может быть, в мечтах была уже в будущем.

— Мы с тобой встретимся в следующей жизни и будем жить долго и счастливо, — закончил я.

— А как мы узнаем друг друга? — спросила она.

Об этом я и не подумал. Ведь в следующей жизни мы будем выглядеть по-другому.

— По этому жесту, — ответил я и засунул руку под одеяло.

Ее тело было горячим, а между ног влажным. Я нежно погладил там так, как Фион нравилось больше всего. Она даже хихикнула игриво. И тут же ее лицо напряглось, побледнело и заострилось.

— Позови священника, — прошептала она, закрыв глаза.

Фион хватило сил на исповедь, прощание с детьми и на то, чтобы судорожно сжать мою руку своей горячей и сухой.

Похоронили ее в монастыре бенедиктинцев. Сначала лежала под полом часовни, а потом была перенесена в срочно построенный на территории монастыря семейный склеп. Табличка рядом с ее гробом гласила: «Фион, эрлесса Сантаренская, любимая и любящая жена и мать».

28

Смерть Фион сблизила меня с моими детьми. К мужчинам, не смотря на количество произведенных на свет детей, осознание отцовства приходит не так быстро, как к женщинам. Некоторых догоняет только, когда рождаются внуки, если вообще успевает догнать. Со мной это случилось именно сейчас, после смерти жены. Шусан и Тибо Кривой помогали мне. Они и раньше были вместо бабушки и дедушки моим детям.

В начале мая граф Честерский позвал отслужить ему на границе с Гвинедом. Я послал к нему замерсийских рыцарей и Гилберта под командованием Тибо Кривого. Оруженосцем у командира был виконт Ричард де Беркет. По странному стечению обстоятельств там, где находился этот отряд, валлийцы не нападали. Тибо Кривой тоже в бой не рвался и всячески избегал стычек с валлийцами, хотя в трусости никто не мог обвинить его.

Роберту де Беркету в этом году исполняется десять. Он тоже рвался в поход, но я решил держать его при себе, назначил оруженосцем Джона. Думал, что этим летом нам с Джоном воевать не придется. Я занимался хозяйственными вопросами и учил младшего сына фехтованию.

В июне в Беркенхед прибыли две мои бригантины с вином и восточными тканями. Привезли все это для купца Джека. Он собирался развезти эти товары по населенным пунктам Ланкашира, продать в розницу и неплохо заработать. По словам Джека, все вино уже заказано, осталось лишь доставить и получить деньги. Большую его часть купили монастыри.

Капитан Диого, командовавший одной из бригантин, рассказал последние новости, которые ему в свою очередь рассказал при встрече в Лиссабоне капитан другой моей бригантины, ходившей на Руан:

— Генрих, герцог Нормандский, женился на Элеоноре, герцогине Аквитанской. Теперь он самый сильный владыка в Европе. Только вот его баронам это не нравится. Они затеяли мятеж. Все вместе: и нормандские, и анжуйские, и аквитанские.

Уверен, что не понравилось в первую очередь Людовику, королю Франции. Слишком сильный у него появился вассал. Как бы с трона не скинул. По подсказке короля и проявили недовольство бароны. Ничто так не обессиливает страну, как внутренняя смута. В ней победа любой из конфликтующих сторон ведет, в конечном счете, к проигрышу обеих.

К тому времени сидеть в замке мне надоело. Все здесь напоминало о Фион. Мне казалось, что она где-то рядом. Может быть, ее душа продолжала жить в замке, охраняя нас. Надеюсь, она справится и без моей помощи. Я решил отправиться на помощь нормандскому и аквитанскому герцогу и английскому принцу Генриху. На шхуне и обеих бригантинах разместились две сотни лучников, тридцать сержантов и мы с Джоном, оруженосцами и слугами. В трюма были погружены съестные припасы, стрелы, кибитки и лошади, боевые, верховые и упряжные.

В Кельтском море нас немного потрепало. На радость мне, оруженосец Роберт де Беркет морской болезнью не страдал. Во время шторма он уплетал все, что подавали, а остальное время дрых без задних ног. Через неделю мы выгрузились в Руане.

Генрих, герцог Нормандский и Аквитанский, принял меня в бывшей приемной отца. На троне он смотрелся менее величественно, чем Жоффруа. Может, потому, что все время ерзал. Повзрослев и женившись, он все равно остался непоседливым мальчишкой. Мое появление удивило герцога.

— Что тебя привело ко мне? — спросил он с некоторой опаской. Наверное, боялся непомерного требования и бунта в случае отказа. — У тебя заплачены щитовые деньги еще за три года вперед.

Я не стал говорить ему, что просто сбежал от напоминаний о счастливом прошлом. Вместо этого произнес:

— Во-первых, прибыл поздравить с такой удачной женитьбой!

— Спасибо! — поблагодарил он.

— Во-вторых, — продолжил я, — принести оммаж за нормандские владения. И в-третьих, объяснить твоим мятежным баронам, что они не правы.

Генриха в первую очередь заинтересовало в-третьих:

— Ты готов помочь мне усмирить их?

— Я уверен, что ты и без меня справишься, но с моей помощью это, надеюсь, произойдет быстрее, — ответил ему.

— Сколько у тебя рыцарей? — спросил он.

— Я и он, — показал на сопровождавшего меня Джона.

Герцог Нормандский собрался было упрекнуть меня в неуважении к своей особе, но потом, видимо, вспомнил, что рыцари у меня не в почете.

— Ах, да! — произнес он. — А сколько в твоем отряде… воинов?

— На данный момент почти две с половиной сотни, — ответил я. — Мне надо нанять еще сотни две копейщиков, желательно брабантцев, потому что они голодные и злые, будут драться, как черти, — и я готов начать боевые действия в любом месте, куда пошлешь. Где самая тяжелая ситуация?

— На границе с Иль-де-Франсом, — ответил Генрих. — Из-за этого я не могу покинуть Руан, отправиться в Анжу.

— Если не возражаешь, я отправлюсь туда, а ты — в Анжу, — предложил я. — А потом вместе займемся Аквитанией.

Наверняка у Генриха Нормандского были сомнения, справлюсь ли я с нормандскими баронами, но он не решился их высказать. Или, что скорее, других вариантов у него все равно не было. Даже если я не справлюсь, герцог выиграет время, темп, что было немаловажно в борьбе на несколько фронтов.

— Я дам тебе три сотни брабантских пехотинцев, — решил он. — Делай, что хочешь, но не дай баронам прорваться к Руану, пока я не вернусь. А я в долгу не останусь.

Оплата меня интересовала меньше всего. Мои солдаты, надеюсь, неплохо поживятся во время боевых действий. Эти действия, как я подозревал, в основном будут состоять из грабежей.

Вечером я был на пиру у герцога Нормандского. Сидел на помосте по правую руку от Генриха, как самый почетный гость. Место по левую занимала герцогиня Элеонора — тридцатилетняя женщина с тусклыми темно-русыми волосами и блеклым, непривлекательным лицом. Только глаза, маленькие, но блестящие, привлекали внимание. Говорили, что она шлюха. Скорее всего, так оно и было. Элеонора напоминала мне одну мою знакомую из двадцать первого века, которая, будучи замужем, умудрялась опылять еще несколько пестиков. Есть такой тип людей, как мужчин, так и женщин, которых называют сексуальными акулами за прожорливость и неразборчивость, всеядность. Видимо, Элеонора относилась к ним. Возможно, и Генрих тоже. Что не мешает им изменять друг другу. Встретившись со мной взглядом, герцогиня Нормандская и Аквитанская сразу призывно улыбнулась. Тонкие губки приоткрылись, поощряя к действию. Интересно, скольким мужчинам, сидевшим за столом, она сегодня улыбнулась точно также?

Неделю я занимался строевой и боевой подготовкой с брабантскими пехотинцами. Отряд возглавлял командир по имени Реми — рослый детина лет двадцати пяти, шатен с голубыми глазами и мясистым носом, одетый в кольчугу с рукавами по локоть, которая выглядела на нем, как короткая распашонка. Он очень хотел, чтобы его принимали за рыцаря. Отряд состоял из всякого сброда, вооруженного, чем попало, и назывался рутой. Этих людей объединяла жажда наживы, желание хапануть побольше и тут же промотать. Правда, некоторые пытались заработать для того, чтобы осесть в каком-нибудь городе и завести дело. За такими следовали позади отряда их семьи. Большая часть шла пешком, но у некоторых были телеги, запряженные кобылой. Обычно свой транспорт имели те, кто продавал солдатам вино и продукты, скупал трофеи и занимался проституцией, часто с ведома мужа. Я купил пехотинцам в долг недостающие копья и научил пользоваться ими в строю и выполнять команды по звуку рога. От них требовалось немного — стать прослойкой, желательно многоразовой, между врагом и моими лучниками, которых я берег. Брабантцы были наслышаны обо мне, поэтому если и роптали, то тихо, чтобы я ненароком не услышал. Предупредил их, что того, кто не будет выполнять мои приказы, сразу отчислю, а остальные к концу летней кампании станут богатыми. Брабантцы очень хотели разбогатеть.

По приказу герцога Генриха, отряду был придан клерк по имени Гийом — такой же суетливый, как и его господин, тщедушный мужчина лет сорока с редкими, пепельного цвета волосами и узким острым лицом. Как мне сказали, Гийом будет показывать мне, кого казнить, кого миловать. Я подозревал, что основной его функцией будет стукачество, в первую очередь на меня. А что остается делать, когда тебя предают все?!

Я разбил отряд брабантцев на две половины. Одна под командованием Джона шла в авангарде, а вторая под командованием Реми — в арьергарде, вслед за нашим обозом. Их обоз плелся за арьергардом. Задерживаться из-за их семей я не позволял.

Первой нашей целью был мотт и бейли, расположенный на холмах посредине красивой долины. Ров был метров пять шириной. Заполнен стоячей водой, зеленой и вонючей, и голосистыми лягушками. Деревянный тын почернел от времени и кое-где бревна немного наклонились наружу. Донжон состоял их двухметровой основы, сложенной из дикого, необработанного камня, и деревянной надстройки высотой еще метров пять. Маленькие замки плохи тем, что их трудно захватить, забравшись ночью. Надо одновременно снимать всех караульных, потому что остальные обязательно услышат шум и поднимут тревогу. Принадлежал замок мелкому сеньору, владеющему тремя ленами. Он засел в замке вместе с парой рыцарей и тремя десятками пехотинцев. На мое предложение сдаться ответили бранью.

Тогда я отправил половину брабантцев грабить его деревни. Брабантцы в этом деле напоминали саранчу: после них даже гнилой огурец или тряпичный лоскуток не найдешь. Я не требовал свою долю с награбленного, только приказал сдавать Джону все съестное на нужды отряда. Солдат должен быть сытым, потому что война — это в первую очередь тяжелый физический труд. Допустим, сегодня первую половину дня они шли пешком, а во второй оставшиеся при мне солдаты взяли с обозных телег инвентарь — лопаты, топоры, пилы, которым нас снабдил герцог Нормандский, и принялись за работу. Кстати, лопаты были деревянными, только наконечник железный. Одни резали лозу и плели из нее корзины; другие рубили и распиливали деревья; третьи сколачивали из них щиты, лестницы, таран; четвертые копали ров и насыпали вал, который защитит нас от нападения, если осажденным придет помощь. Они такие дерзкие неспроста: уверены, что им помогут. Я разослал патрули в разные стороны. Пока тревожных новостей не поступало.

Обоз брабантцев расположился позади рва, который копали их мужья и отцы. Бабы и детвора рассыпалась вокруг замка, мешая работать моим людям. Я приказал гнать в шею всех штатских, а тех, кто пересечет ров, пороть нещадно. Бабы сразу отошли на безопасное расстояние, а мальчишки, пори не пори, все равно будут лазать там, где не надо.

Вечером вернулись посланные грабить деревни, пригнали захваченный скот и привезли домашнюю птицу, зерно и другие продукты. В обоих лагерях сразу задымили костры. Отовсюду начал доноситься запах жареного мяса. Наш лагерь стал напоминать корпоратив на природе. Ближе к ночи зазвучала музыка — кто-то насиловал лютню и дудку — и солдатские песни — смесь бравады и соплей. Я проверил караулы и завалился спать в кибитке. Герцог Генрих предлагал мне один из своих шатров, но я отказался: для двух рыцарей он слишком большой, а делить его со стукачем не хотелось.

Утром я расставил лучников вокруг замка, чтобы не позволяли осажденным мешать работать моим солдатам. Остальные поставили щиты так, чтобы защищали тех, кто нес корзины с землей и высыпал ее в замковый ров. Засыпали его в пяти местах: напротив ворот хозяйственного двора и по два прохода с боков к каждому холму. У защитников были арбалеты, не очень точные и дальнобойные. Попытались применить их, но лучники, которые стояли вне зоны поражения и стреляли дальше и метче, быстро отбили охоту делать это. Когда-никогда над частоколом появлялась голова, чтобы убедиться, что на штурм мы пока не идем, и быстро исчезала, прячась от летевшей стрелы. Дольше всего засыпали ров напротив ворот, закончив только к вечеру. Здесь проход должен быть широким и твердым, потому что по нему покатим таран — толстое бревно, подвешенное между двумя рамами, которые крепились к платформе на колесах. Три пары колес были сняты с арб брабантского обоза. Взяли их бесплатно, но никто не роптал. Брабантцы относились к войне, как к семейному бизнесу.

Штурм замка начали утром третьего дня. Лучники обстреливали защитников, а пехотинцы подкатили таран к воротам и принялись их вышибать. В это время два отряда с двух сторон перебрались по проходам к частоколу, приставили к нему лестницы и полезли наверх. Им никто не мешал, потому что лучники снимали каждого, кто пытался сделать это. Вскоре с хозяйственного двора донеслись победные крики. Работавшие с тараном сразу откатили его. Ворота открылись, опустился подъемный мост. Мы с Джоном, оруженосцами и десятком сержантов въехали внутрь. Там валялось десятка два трупов. Большинство — у ворот. Были среди убитых и шестеро брабантцев.

— Трофейное оружие и доспехи отдать семьям погибших, — приказал я.

Брабантцы пошушукались, а затем ко мне подошел Реми и сказал:

— Сеньор, у нас принято погибшим давать три доли, тяжело раненым — две и остальным — по одной. Если ты хочешь, мы можем отдать им еще и твою долю.

— Можно и так, — разрешил я. Не стоит лезть в чужой монастырь со своим уставом, особенно, если он брабантский.

Половину трофеев брабантцы отдали лучникам. Валлийцы продали добычу, а деньги поделили. Вышло меньше, чем по пенни на человека. Те, кому не досталось монеты, получат из следующей добычи. Главное, что всё по справедливости. Если ее нет, не будет и сплоченного, стойкого отряда.

Следующим утром начали штурм главного холма. Сопротивление там было пожиже. Как только головы первых брабантцев появились над частоколом, защитники скрылись в донжоне. Там же спрятали и лошадей. Приставную лестницу затащили внутрь. Отстреливались из арбалетов через узкие окна верхних этажей. Правда, не долго, потому что мои лучники убили несколько человек.

— Сдавайтесь или погибните все! — предложил я еще раз.

В ответ опять послышалась брань. На этот раз кричали громче и дольше. Значит, боятся, но все еще надеются на помощь.

День был сухой, жаркий. Я вспомнил свой опыт захвата каменного манора и приказал Реми:

— Пошли людей с арбами и телегами в деревню. Пусть снимут с крыш домов соломенные стрехи и привезут сюда. Незачем людей зря терять, выкурим их из донжона.

— И то верно! — радостно согласился командир брабантцев.

Когда солдаты обложили посеревшим от времени и пыли сеном донжон до уровня на полметра выше каменного основания, я еще раз предложил осажденным сдаться. Опять отказались. То ли надеялись, что сумеют отсидеться, то ли сомневались, что с ними поступят так жестоко. Они ведь вассалы герцога, пусть и взбунтовавшиеся, и нужны ему. Не учли, что я — не герцог, заботиться о них не собираюсь. Мне надо сберечь только тех, кто приплыл со мной из Англии.

Сено горело хорошо и давало много жара и дыма. Занялись нижние деревянные венцы. Густым дымом заволокло весь донжон. Внутри, наверное, не жарко, но дышать нечем. Вскоре часть защитников замка выбрались на крышу донжона. Их расстреливали лучники. Осажденные что-то кричали, наверное, хотели сдаться, но никто не собирался тушить огонь, который поднимался все выше и горел все ярче. Старое сухое здание занялось со всех сторон. Огонь с громким треском быстро понимался вверх, становясь все мощнее. Внутри донжона раздавались крики людей и ржание лошадей. Два рыцаря спрыгнули с крыши донжона. До земли они долетели пронзенные стрелами, мертвые. Их тут же оттащили от огня, раздели, а трупы столкнули в ров. Затем раздался грохот — что-то обрушилось внутри донжона. Следом начали разваливаться стены. Мои люди отошли подальше, продолжая наблюдать за пожаром с тем мечтательным видом, с каким дети смотрят на пламя костерка.

29

Известие о взятии замка и судьбе его защитников моментально разлетелось по всей Нормандии. Удивила не жестокость, обычная в ту эпоху, а быстрота, с какой мы взяли замок. Рыцари думали, что до них не доберутся, поэтому и затеяли мятеж. Погибать никто не хотел. Поэтому следующий замок сдался без боя. Его владелец встретил нас на границе своих владений и покаялся во всех грехах.

— Французы — вруны и жадины, — сказал он, объясняя свое нежелание биться насмерть за свою собственность.

В этих двух грехах, ставших основной отличительной чертой французов в двадцать первом веке, уже в двенадцатом веке обвиняли и недолюбливали нормандцы своих соседей. В данном случае подразумевалось, что французский король Людовик обещал военную и финансовую поддержку, но не сдержал слово. Правда, о короле ничего не было сказано. На мой прямой вопрос об обещанной французами помощи владелец замка, не слишком склонный, как и все нормандцы, к дипломатическим ухищрением, сумел-таки уйти от ответа. Гийом, представитель герцога Нормандского, тоже не стал акцентировать внимание на этой стороне дела. Так понимаю, обе стороны устраивал вариант, когда король Людовик не имеет никакого отношения к мятежу.

На покаявшегося наложили небольшую епитимью в размере половины годового дохода от его владений и отпустили дальше грешить и каяться. От радости, что так легко отделался, рыцарь даже предложил мне свои услуги Я отказал ему, хотя не сомневался, что будет верно и доблестно служить против своих бывших товарищей. Нормандцы легко переходили из одного лагеря в другой по окончанию контракта, но, пока он действовал, исправно исполняли свои обязанности. Иначе бы их никто не нанимал.

В следующих двух замках остались только слуги, которые без промедления открыли ворота и дали разграбить имущество. Брать там, в общем-то, было нечего. Хотя брабантцы нашли. Меня же насторожил уход хозяев. Если они не захотели сдаваться, значит, надеются отбить нападение моего отряда. Поэтому удвоил количество разведывательных отрядов.

Король Франции Людовик Седьмой по прозвищу Молодой оказался скупердяем, но не вруном. Денег нормандским мятежным баронам он не дал, зато прислал полсотни рыцарей. Они, конечно, прибыли в Нормандию по собственной инициативе, но их содержание оплачивал король. Эти рыцари присоединились к примерно такому же количеству нормандских. С ними было около пяти сотен копейщиков и арбалетчиков. То есть противник немного превосходил нас по количеству и, как он думал, значительно — по качеству. Рыцарей ведь у них было почти в пятьдесят раз больше. На чем я и решил сыграть.

По моему приказу обоз брабантцев был оставлен в последнем захваченном нами замке. Дальше пошли без них. Сблизившись с противником на расстояние дневного перехода и якобы только тогда обнаружив его, я приказал быстро отступать. Пусть думают, что мы струсили и удрали.

На самом деле мы отошли к выбранному заранее невысокому холму. Деревья на нем сохранились только на плоской и обширной макушке. Слева возле холма протекала речушка, название которой я не смог выяснить. Ситуация была подобна с реками Эйвон в Англии. То есть, эта речушка называлась на местном диалекте просто Рекой. Вода в ней была чистая, просматривалось желтоватое дно и длинные зеленые ленты водорослей. Глубиной она была метра полтора. С этой стороны можно было не опасаться обходного маневра. Рыцари в тяжелых доспехах не любят форсировать водные преграды глубже полуметра. Справа мы поставили кибитки и телеги. Ям-ловушек на этот раз не копали, потому что конницы у противника было маловато. Ограничились кольями, которые в три ряда вкопали у подножия холма от речки до кибиток. Две шеренги копейщиков будут стоять перед кольями, чтобы это препятствие оказалось для рыцарей неожиданностью. По сигналу брабантцы должны были отступить за колья. Очень опасный маневр, особенно для неопытных солдат. Отступление может незаметно превратиться в бегство.

— Не вздумайте побежать, — предупредил я. — Тогда вас всех перебьют рыцари. А того, кого они пощадят, найду и повешу я.

— Не струсим, — заверил Реми от имени всего отряда. — В случае победы нас такие трофеи ждут!

— Ты прав, — согласился я и напомнил: — Рыцарей зря не убивайте, за них выкуп можно получить.

— Это мы знаем! — дружно произнесли брабантцы.

Лучников разместил выше по холму в три шеренги, чтобы не мешали друг другу стрелять. Им была поставлена задача сначала выбить рыцарей, потом — арбалетчиков и напоследок расправиться с копейщиками. Конные сержанты должны будут ждать за кибитками и телегами. Возможно, использую их, как приманку и, само собой, для преследования убегающего противника.

Враг появился на следующее утро. Скакали без разведки. Причем рыцари сильно оторвались от пехоты. Не ожидал от них такой безалаберности. В последнее время привык иметь дело с хитрыми и осторожными маврами, а то бы устроил засаду и перебил большую часть рыцарей на марше. Учту на будущее. Одеты они были поярче английских рыцарей. У всех сюрко, на которых изображены гербы с самыми невероятными символами и сочетаниями цветов. Такие же гербы и на сравнительно больших щитах. Копья длиннее тех, которые используют в Англии. А вот бригантин ни у кого нет. Только несколько рыцарей имели на кольчугах наплечи, одну-две небольшие пластины на груди и наручи и поножи. У остальных простые кольчуги, часто без капюшона и с короткими рукавами, и примерно у половины еще и шоссы — кольчужные штаны. Бо льшая часть лошадей тоже без доспехов, а у тех, что имели, в основном кожаные.

Увидев мой отряд, рыцари построились в линию, намериваясь, видимо, сразу броситься в атаку. Нашлись трезвые головы и уговорили дождаться пехоту. Я тоже решил дождаться их пехоту, чтобы решить с их отрядом за один раз. Некоторые битые быстро умнеют, делают правильные выводы из своих ошибок. Их пехота построилась в четыре шеренги. Арбалетчики стояли в первой. Арбалеты у них с маленькими деревянными луками, стреляют убойно на меньшую дистанцию, чем длинные луки, не далее ста метров. Я решил не ждать, когда они подойдут на нужную дистанцию, приказал сержантам выманить в атаку рыцарей.

Задача оказалась не сложной. Как только рыцари увидели, что против них легко вооруженные и защищенные всадники, сразу бросились в атаку. Их командир, сидевший на крупном гнедом жеребце, что-то закричал, наверное, попытался остановить, затем поскакал и сам. Следом за рыцарями быстрым шагом пошла на нас пехота.

Мои сержанты сразу развернулись, пролетели между раздвинутыми кибитками, которые моментально были поставлены в непреодолимую для конницы линию. По сигналу рога копейщики начали отход. Рыцари приняли их маневр за отступление и поскакали на брабантцев. Те не побежали. Пройдя между кольями, заняли позицию, присев и уперев копья в землю. По второму сигналу в дело вступили лучники. Мне нравилось смотреть, как они натягивают тугие луки, отпускают тетивы. Хлопок тетивы по кожаной защите на руке — и длинная тяжелая стрела с белым или серым гусиным оперением устремляется к цели, пробивая щит и кольчугу. Убитый рыцарь, придерживаемый глубоким седлом, еще продолжает скакать, но из руки уже выпало копье, тело склоняется вперед или вбок, а жеребец, никем больше не подгоняемый, решает, что ему незачем бросаться на колья. Впрочем, и от табуна тоже не хочет отставать, просто перемещается в хвост. Поскольку так поступают и остальные жеребцы, лишившиеся наездников, табун останавливается перед кольями, а затем, вспугнутый бегущими сзади пехотинцами, бросается влево, роняя мертвых всадников.

Ускакавшие кони открыли пехотинцам мой отряд, а моим лучникам — их. Арбалетчики, остановившиеся было, начали падать, сраженные стрелами. Пару минут они соображали, а потом развернулись и ломанулись в обратную сторону, просачиваясь между копейщиками. Те тоже остановились, ожидая приказ. Гнать их в бой было некому, поэтому последовали примеру арбалетчиков. Грозный отряд превратился в отару баранов, обезумевших от страха, сплоченных стадным инстинктом самовыживания.

— Раздвинуть кибитки! — приказал я.

Когда приказ выполнили, вместе с оруженосцами и сержантами поскакали догонять удирающего противника. Чем больше перебьем сейчас, тем легче будет в следующем бою. Я валил их булавой. Редко у кого был железный шлем. По кожаным шапкам бил несильно. От удара шапка слетала, открывая волосы, темные или светлые, которые быстро пропитывались кровью. У бегущего сразу подгибались и переплетались ноги. Сделав еще несколько шагов, он падал ниц. Опытные солдаты сразу садились на задницу и закрывали голову щитом, крича из-под него, что сдаются. Другие, более быстроногие, ломанулись в лес, где за ними трудно гоняться на лошадях.

Я остановил своего жеребца, развернул его и помахал булавой, давая сигнал сержантам прекратить погоню и скакать к обозу противника. С особой радостью они перебьют и ограбят чужих маркитантов. В отместку за то, что обдирают свои маркитанты, скупая трофеи за бесценок и продавая продукты и вино втридорога.

Ко мне подъехал Джон, у которого лицо выражало радостное безумие. Он редко проявляет эмоции. Надо очень постараться, чтобы расшевелить Джона. Зато в бою преображается, становится, так сказать, эмоционально щедрым. Следом прискакал его оруженосец Роберт. У мальчишки в руках копье — обычный дротик. До настоящего копья он еще не дорос. Листовидный наконечник в крови. Но Роберт не хвастается убитыми врагами.

— Попробуй на вкус кровь первого убитого врага, — приказываю ему.

Сын смотри на меня недоверчиво: не подначиваю ли? Убедившись в обратном, перехватывает копье второй рукой, подносит ко рту наконечник и осторожно кончиком языка дотрагивается до крови, которая стекла к острию.

— Ну, как? — спрашиваю я.

Если вкус понравится, из него получится садист, если нет — мазохист.

— Никак, — отвечает Роберт.

— Из тебя получится воин, — делаю я вывод.

Джон, наблюдавший за этой процедурой, тоже втихаря лижет кровь на своем палаше. Потом пожимает плечами, потому что тоже ничего не почувствовал. Он ведь настоящий воин.

Ни один рыцарь не ушел от нас. Четырнадцать человек взяли в плен ранеными. Трое потом умерли. Остальных отконвоировали в Руан и посадили в темницу, пока за них не пришлют выкуп. Занимается этим Филипп, которому обещана десятая часть. Пехотинцев сдалось около полусотни. Их тоже отогнали в столицу герцогства. Вроде бы будут использовать на общественных работах типа ремонта крепостных стен. С ранеными возиться не стали, добили их.

Добычи взяли по меркам брабантцев очень много. Только полного рыцарского облачения и вооружения и боевых коней около сотни комплектов. Каждый тянет фунтов на двадцать серебра. Плюс оружие, доспехи, одежда и обувь пехотинцев. И обоз противника. Правда, я все продукты, упряжных лошадей и телеги конфисковал на нужды отряда. Разрешил поделить только запасные болты и копья и распить пять больших бочек вина, которые нашли в обозе.

Вечером к нам присоединились семьи брабантцев и началась гулянка. Был бы враг похитрее, ночью вырезали бы нас спящими. Но вырезать было некому. Те пехотинцы, которые убежали в лес, мчались по нему, наверное, до противоположного конца, который находился на территории Иль-де-Франса.

На этом мятеж в Нормандии и закончился. Через день к нам пожаловали несколько баронов, чтобы засвидетельствовать свою покорность герцогу Генриху. Заодно и на меня посмотреть. Они слышали кое-что о моих английских подвигах, но это происходило далеко от их земель и казалось приукрашенной правдой. Теперь они готовы были поверить в любую выдумку. В первую очередь бароны спросили, сколько у меня рыцарей?

— Двое — я и Джон, — ответил им. — Если найдете еще кого-то, можете убить, — разрешил я и добавил шутливо: — Только Реми не трогайте. Каждый укравший кольчугу брабантец называет себя рыцарем.

Реми, как командир руты, получил рыцарскую долю в добыче. У него теперь боевой конь, длинная кольчуга с капюшоном, в доплату за которую отдал свою старую, новый шлем, копье и щит, с которого соскреб герб старого владельца, но еще не придумал свой. Сделает это, когда станет рыцарем. Реми уже спросил Джона, как тот повысил свой статус? Теперь надо ждать от него рыцарский подвиг.

Бароны как бы между прочим внимательно осмотрели мой отряд. Больше внимания уделили брабантцам, которые расхаживали в захваченных доспехах, размахивали трофейными арбалетами и показывали, какие они грозные. Раньше мне валлийцы казались непомерными хвастунами. Тогда я не знал брабантскую меру. Впрочем, те брабантцы, которые перебрались в Португалию, вели себя скромнее. Видимо, эти надышались ветра с французских виноградников, который наполнен бациллами хвастовства. На валлийцев бароны не обратили особого внимания. Они за это еще не раз поплатятся.

Как разобрался с ними Гийом, я не интересовался. Главное, что обе стороны остались довольны, что большая редкость в конфликтах любого масштаба. После этого мой отряд отправился в Анжу, Гийом — в Руан, а бароны — по своим замкам с обещанием через неделю присоединиться к армии Генриха, герцога Нормандского.

30

К нашему прибытию с мятежом в Анжу было покончено. Само прибытие герцога с большой по местным меркам армией отрезвило многих. Хватило осады всего одного замка. Через две недели засевший в нем барон сдался, выторговав сохранение жизни и владений. В наказание он должен был сравнять замок с землей и на новом месте построить себе каменный дом, окруженный только каменной стеной такой высоты, чтобы сидевший на коне человек мог заглянуть поверх нее во двор. Никаких рвов, башен, донжонов. В общем, жилье разбогатевшего крестьянина или купца.

Через неделю, когда прибыли покорившиеся нормандские бароны со своими рыцарями, все вместе мы отправились наводить порядок в герцогстве Аквитания. Первым на нашем пути было графство Пуату. Возглавлял в нем мятеж виконт Люк де Туар. Его отец вроде бы был на стороне герцогини Элеоноры и, следовательно, ее мужа Генриха, а вот сыну вздумалось побунтовать. Такое, конечно, часто бывает. Отец взрослому сыну не указчик. Однако меня насторожило то, что в любом конфликте, в котором непонятно было, кто победит, знатные роды сражались сразу на обеих сторонах. Как понимаю, идеологическая подоплека столкновения их мало интересовала. Воевали для того, чтобы получить награду от победителя. Поскольку трудно угадать, кому достанется победа, а проигрывать не хотелось, отец, или один из братьев, или зять шел сражаться за сеньора, а сын, или другой брат, или деверь — против. Рыцари — одно слово!

Генрих, герцог Нормандии и Аквитании, относился к этому с пониманием. У него не было сил, а потому и желания, переломать хребты крупным баронам. Приходилось играть по их правилам. Открытого сражения с нами избегали. Генрих Нормандский собрал под свои знамена около полутысячи рыцарей и около трех тысяч пехоты. Противник мог выставить раза в три меньше. Навыками партизанской войны рыцари не владели и даже презирали ее, поэтому боевые действия сводились к тому, что мы окружали замок и ждали несколько дней, грабя деревни. Замки здесь были покрепче, чем в Нормандии, с каменными донжонами. Брать такой штурмом — положить немало своих солдат. Но тогда и защитников живыми не выпустят. Поэтому мы и не штурмовали, а владелец замка или его кастелян, изобразив мужественное поведение и не дождавшись помощи (откуда она могла взяться?!), сдавался герцогу Генриху, каялся в грехах, приносил тесный оммаж и присоединялся к нашему войску, чтобы грабежами своих бывших союзников восстановить потерянное во время осады. В итоге страдали только крестьяне.

Военная кампания превратилась в увеселительное мероприятие. Каждый вечер в шатре герцога бароны собирались на пир, который затягивался допоздна. Непоседливый Генрих высиживал их до конца. Видимо, кто-то внушил ему, что такие попойки сближают его с подчиненными. Может быть. Но по моим наблюдениям, это сближение не мешало его вассалам изменять присяге по каждому поводу и даже без повода. Добавьте к этому позерство и хвастовство, которое равнялось только их жадности. Постоянно возникали ссоры, особенно между нормандскими рыцарями и анжуйскими и аквитанскими, которые заканчивались поединками. Если процесс нельзя остановить, его надо возглавить. Герцог Нормандский и Аквитанский превратил их в турниры. Сразу после захода солнца, когда было еще светло и уже не так жарко, рыцари выясняли отношения перед зрителями. Бились серьезно, пока один не падал тяжело раненным или мертвым. Победителю доставалась не только слава, но и доспехи и оружие побежденного, а если сражались конными, то и лошадь. А что армия уменьшалась — никого не волновало. Меня такие забавы не интересовали, держался со своим отрядом в стороне, хотя герцог Генрих предлагал мне поселиться в одном из его шатров. Мое нетипичное поведение не нравилось рыцарям, но связываться со мной побаивались. Пора было сваливать отсюда. Задерживало меня ожидание награды за нормандских мятежников. Герцог пообещал наградить после усмирения Аквитании.

Очередной замок располагался на высоком берегу реки Туэ — одного из левых притоков Луары, судоходного в этом месте. Я подумал, что мне удобно будет приплывать сюда на шхуне. Принадлежал замок вместе с восемью соседними деревнями Люку де Туару. Достался ему эта сеньория в наследство от матери. Кастеляном был рыцарь лет тридцати — самоуверенный, напыщенный тип среднего роста и сложения, на голове которого красовался надраенный до блеска шлем с гребнем из конских волос, выкрашенных в оранжевый цвет. Вел он себя очень дерзко, потому что был уверен, что замок не захватят, а в осаде мог просидеть несколько лет. За это время может умереть или герцог, или виконт, или сам кастелян. Генриху Норманнскому и Аквитанскому такое поведение очень не понравилось. Я решил воспользоваться этим и расположил свой отряд не в стороне, подальше от всех, как обычно, а рядом с замком на берегу реки. Мол, купаться в реке люблю, а здесь место хорошее для этого. Моя любовь к водным процедурам казалась рыцарям, в том числе и аквитанским, придурью. Сами они мылись только тогда, когда попадали под дождь или случайно сваливались в лужу.

Вечером я пораньше ушел с пира, сославшись на проблемы с пищеварением. Проделывал это не в первый раз, поэтому никто не удивился. Вернувшись в свой лагерь, вызвал Джона.

— Ну, что, вспомним молодость? — предложил ему, глядя на темный силуэт замка.

— Давно пора, — согласился он. — Надоело уже безделье.

— Накорми собак отравленным мясом, — приказал ему. — Закидывайте его со стороны ворот и рядом с ними.

Я предполагал, что придется захватывать крепости, поэтому запасся свежим ядом, приготовленным валлийской знахаркой. Умфра опробовал его в Уэльсе при захвате замков лордов Валлийской марки. По его словам, результат был превосходным. Сейчас проверим на пуатинских собаках.

— Затем подбери два десятка опытных парней с «кошками» в первый отряд и столько же во второй, — продолжил я. — Пойдем после полуночи.

— Сделаю, — заверил Джон.

Я лег спать, приказав разбудить, когда зайдет луна. К тому времени мои люди должны разобраться с собаками в замке. Их там было штук пять-семь. Судя по лаю, не крупные. Вот уж кого мне не хотелось убивать! Если все получится, заведу вместо них в этом замке десять других.

Берег реки обрывистый. Земля была сухой, рассыпалась под руками, которыми я помогал себе взбираться по склону, с тихим шорохом скатывалась вниз. Впереди меня поднимался Джон и трое лучников с «кошками». Из-под их ног и рук тоже сыпались комки сухой земли, иногда прокатываясь по тыльным сторонам моих ладоней. На краю обрыва росла сухая, колючая трава. Стена начиналась метрах в двух от него. Камень за день нагрелся под жарким, июльским солнцем, от него исходило тепло. За стеной было тихо: ни лая собак, ни шагов или голосов людей.

Трое валлийцев по очереди закинули «кошки» на стену. Песчаник, из которого она была сложена, хорошо тем, что за него крепко цеплялись загнутые, железные когти. К стене поднялись остальные валлийцы, отобранные Джоном. Первая тройка начала подниматься на стену по веревкам с мусингами. Если наверху нас ждет засада, то эти трое движутся к своей смерти. Они это знают, но все равно чуть не поссорились, решая, кому лезть в первой тройке. Им лет по восемнадцать-двадцать. Хотят прослыть героями, но пока не понимают, что насладиться славой может только живой.

Наверху было тихо. Веревки подергали условным знаком, сообщая, что все в порядке. Поднялась вторая тройка, третья. Затем залезли мы с Джоном. Оба в кольчугах и шлемах. Я и без доспехов вешу под девяносто килограмм, а в них с трудом поднимаю сам себя, даже помогая ногами, которыми упираюсь в стену. Двое валлийцев тянут наверху мою веревку, помогая забраться побыстрее. Я цепляюсь рукой за шершавый зубец на стене, протискиваюсь между ним и соседним, отхожу по стене в сторону. Устал так, что шелковая рубаха липнет к вспотевшей спине. А стена высотой всего-то метров семь. Опять становлюсь старым. По моим прикидкам мне сейчас где-то около сорока пяти. Валлийцы поднимаются раза в три быстрее меня. В их возрасте на такую высоту я тоже поднимался за несколько секунд и без помощи ног.

Две группы валлийцев расходятся по стене в разные стороны. Где-то должны быть дозорные. Скорее всего, в надворотной башне, делая время от времени обход остальных. Осажденные не ждут нападения на замок. Слишком он крепок. Обычно в замковых гарнизонах служат инвалиды, лодыри и трусы, которые привыкают к спокойной, размеренной жизни и даже во время осады не хотят с ней расставаться. Их тут кое-как кормят, а за это они кое-как служат. Им надо подождать несколько недель, пока виконт и герцог помирятся или еще что-нибудь случится. Вот они и ждут, как умеют.

Остальные валлийцы занимают позиции на стене, держа длинные луки на изготовке. Мы с Джоном прикрываем их с двух сторон на случай атаки. Она может быть неожиданной. Ночь темна, двор замка плохо видно, нетрудно подкрасться к нам почти вплотную.

Зато хорошо просматривается темный силуэт донжона. Он метров двенадцать длинной, десять шириной и около пятнадцати высотой. Три этажа. С левого от ворот бока пристройка, доходящая до середины второго этажа. В ней вход в донжон — лестница на второй этаж. К крепостным стенам жмутся хозяйственные пристройки. Сразу справа от ворот находится конюшня. В ней испуганно всхрапнула лошадь. Наверное, почуяла запах крови. У боевых коней этот запах ассоциируется с опасностью.

Со стороны надворотной башни послышался человеческий вскрик, короткий, но довольно громкий. Лучники, стоявшие рядом со мной, затаили дыхание, прислушались. К счастью, никто больше не закричал, не поднял тревогу.

Ко мне тихо подошел один из валлийцев, зачищавших башни и доложил шепотом:

— В башнях убили всех.

— Хорошо, — похвалил я и приказал ближнему лучнику: — Дайте сигнал второму отряду.

Дважды ухнул филин. Очень правдоподобно. Я всегда хотел научиться подражать крикам животных и птиц. Увы, мне такие способности не даны. Зато свое в морских науках наверстал. После перелома ноги я по совету заведующего учебной частью мореходного училища Соколова по прозвищу Дед — бодрого старика с буденовскими усами — ушел в академический отпуск.

— Слишком часто твою фамилию командир роты произносит на педсоветах. Это может плохо кончиться, — аргументировал он. — За год тебя подзабудут, и командир роты будет другой.

Вернулся я на второй семестр четвертого курса в другую роту, командир которой поздно понял, какой фрукт ему достался, не успел за оставшийся год с небольшим выгнать меня. Дед к тому времени умер. Возможно, я был его последним добрым делом. Этой роте поменяли учебную программу, из-за чего они в первом семестре вместо «Средств наблюдения и связи» прошли «Кораблевождение», которое моя бывшая рота должна была грызть во втором. Пришлось мне осиливать этот предмет самостоятельно. Что я и сделав, взяв учебник. По этому предмету надо было научиться решать на планшете десять типов задач по сближению и расхождению с противником. Для их решения надо иметь хорошее воображение и абстрактное мышление. Как говорят в Одессе, так они у меня есть. Благодаря чему и начертательная геометрия не была для меня ужасным предметом, хотя чертил отвратительно. За первый вечер я разобрался с пятью типами задач и на следующий день сдал их преподавателю. Остальные пять пришел сдавать на второй день. На этот раз принимали сразу четыре преподавателя, включая начальника военно-морского цикла капитана первого ранга Гусева. За два дня и без посторонней помощи я осилил то, чему других учили целый семестр, многих так и не выучив. После этого каперанг Гусев не позволит отчислить меня их училища за то, что на удар мне под дыхало нового командира роты капитана третьего ранга Дрожжина я ответил ударом ему в рыло. Имел он дурную привычку бить своих подчиненных, за что ротные холуи величали его Папой. Наверное, чтобы не так обидно было получать от него оплеухи. Я тоже так называл, но добавлял слово «римский». К сожалению или к счастью, угадал Папуле вскользь по плечу, потому что рядом с нами стояла преподавательница английского языка, которая учила меня четыре года и знала мой характер. Она успела схватить меня за руку. За синяк или свернутый командирский нос меня бы вышибли на раз, никакой начальник военно-морского цикла не помог бы.

Второй отряд валлийских лучников поднялся на стену и разошелся по ее периметру, чтобы держать под обстрелом весь двор. Первый отряд вместе со мной и Джоном спустился к донжону. Я собирался дождаться, когда на рассвете откроют дверь, чтобы ворваться внутрь и перебить остальных защитников замка. К моему превеликому удивлению дверь в пристройку была приоткрыта. Изнутри доносился громкий храп нескольких человек. Я не учел, что здесь жарче, чем в Англии. Пристройка за день нагрелась так, что превратилась в сауну. Поэтому и оставили дверь на ночь приоткрытой. Как будущему офицеру, мне настойчиво вбивали в голову, что воинские уставы, особенно устав караульной службы, написаны кровью. Сейчас у меня была очередная возможность убедиться в этом. Кровь на этот раз была вражеская.

Сам я не стал пачкать руки, разрешил ребятам показать себя героями. Они бесшумно вскользнули внутрь помещения. Храп прекратился. Кто-то что-то спросонья пробормотал и захлебнулся в собственной крови. По лестнице валлийцы поднялись в холл на втором этаже. Когда я поднялся туда, там стоял тяжелый запах немытых человеческих тел и свежей крови. Посередине длинного стола стояла глиняный светильник, в котором, воняя горелым буковым маслом, чадил фитилек. Он освещал пространство в диаметре метра два вокруг себя. В круге света была лавка у стены, на которой лежал бородатый мужчина с перерезанным горлом.

Валлийцы тихо поднимались по деревянной лестнице на галерею. Одна из ступенек скрипела каждый раз, когда на нее наступали. Задние слышали, что ступенька скрипит, но продолжали тупо наступать на нее. Некоторые человеческие поступки не поддаются никакому объяснению. Этот скрип разбудил женщину.

— Кто там ходит? — тихо спросила она.

Никто ей не ответил. Так и умерла, не узнав, под кем скрипела ступенька.

На третий этаж я не пустил валлийцев. Решил подождать, когда рассветет. Кастелян мне нужен был живой. Незачем рыцарям Генриха, герцога Нормандского и Аквитанского, знать, как я захватил замок. Может быть, мне придется захватывать и их замки. Пусть думают, что благодаря предательству кастеляна. В чужое предательство так легко поверить!

Кастелян спал в обнимку со своей пышнотелой женой. Оба голые. И не только из-за жары. В эту эпоху в Западной Европе принято в кровать ложиться голым, пряча рубаху под подушку. Кастелян лежал на левом боку и держался правой рукой за большую обвисшую сиську жены, которая спала на спине. Снизу до пояса их закрывала смятая простыня из грубой ткани. Кровать стояла в каморке за камином, к задней стенке которого была прислонена спата в деревянных ножнах, покрашенных в черный цвет. Рядом на короткой лавке лежала горкой одежда кастеляна. Во второй такой же коморке, расположенной напротив, спали на широкой кровати пятеро детей, мальчиков и девочек. Старшему было лет двенадцать, младшей — не больше трех. Благодаря папиной безалаберности, в ближайшее время спать им придется в менее удобных местах.

Я взял меч в ножных и похлопал им по плечу кастеляна. Проснулся он моментально и уставился на меня так, будто увидел ожившее привидение. Давно небритое лицо с красными вмятинами от складок на подушке выражало желание проснуться и избавиться от жуткого кошмара.

— Одевайся, — тихо сказал я и предупредил: — Не вздумай дурить: погубишь себя и свою семью.

От звука моего голоса проснулась и его жена. Маленькие глаза на ее блестящем от жира лице сперва распахнулись, став круглыми, а потом от страха превратились в узкие щелочки. Она не завопила о испуга, только прикрыла рукой растекшиеся по груди сиськи.

Я перешел в холл третьего этажа, остановился у узкого окна без стекла. Оно выходило на ворота. Над надворотной башней развевалась моя хоругвь. Представляю, какой ребус сейчас разгадывают рыцари и солдаты герцога.

Кастеляна и его семью посадили в телегу, запряженную самой чахлой лошадью. Когда открылись ворота замка и опустился подъемный мост, эта телега в сопровождении десяти моих сержантов покатила через лагерь осаждающих под свист и улюлюканье. Ее проводят на безопасное расстояние и там отпустят. Пусть дерзкий кастелян попробует объяснить виконту Люку де Туару, за что его отпустили живым и здоровым из захваченного замка, в котором погибли все остальные защитники? Трупы мои ребята покидали в реку со стены. Мертвые защитники замка резво скатывались по обрывистому берегу.

Я встретил Генриха Нормандского и Аквитанского возле входа в донжон.

— Предлагаю позавтракать в завоеванном тобой замке, — пригласил я.

— Сколько ты заплатил кастеляну за предательство? — первым делом спросил герцог Генрих.

— Какая разница! — ответил я. — Главное, что замок был захвачен. Значит, его можно вместе с сеньорией подарить более верному вассалу.

Так можно было бы поступить и в случае сдачи замка, но обычно его возвращали владельцу после заключения мира. А вот если замок взят штурмом, ему находили нового, более компетентного или верного хозяина.

— Замок и вся сеньория — твои, — понял намек Генрих Нормандский и Аквитанский. — Поскольку деревни разорены, на пять лет освобождаешься от налогов и службы за них.

— Ничего, если я обменяю сеньорию на земли в Англии? — спросил я. — Мне удобнее защищать владения, которые расположены рядом.

— Я с удовольствием дам тебе за нее такую же и даже большую в Англии, — заверил меня герцог Генрих.

Хорошее предложение. Вот только в Англии Генриху пока ничего не принадлежало. Он понял мои сомнения и произнес твердо:

— Как только подавим мятеж в Аквитании, со всей армией отправлюсь в Англию завоевывать причитающийся мне трон! Надеюсь, ты мне поможешь?

— Следующим летом я буду к твоим услугам, — также твердо заверил я.

31

После захвата замка, мятеж начал стремительно затухать. Никому не хотелось терять владения, выбивая незначительные привилегии или продвигая интересы французского короля. Когда мы осадили следующий замок, в наш лагерь приехал епископ Пуатинский с предложением мира. От него воняло, как от общественного сортира. Говорят, что с него буквально сыплются вши, черви и прочие насекомые, потому что не моется и не переодевается, истязая свое тело, чтобы прослыть святым. В эту эпоху неряшливость и нечистоплотность являлись синонимами святости. По словам епископа, мятежники вдруг осознали свою вину, решили покаяться и принести присягу герцогу Нормандскому и Аквитанскому. Это при том, что вероломство знати Пуату вошло в поговорку: «Храбрость пуатинцы заменяют неверностью». Генрих Нормандский и Аквитанский милостиво простил их.

После этого мы отправились в Туар — небольшой город на берегу реки Туэ, в честь которой он, скорее всего, и назван. Город был обнесен каменной стеной, довольно высокой и широкой. В Англии города такого размера пока обходились деревянным частоколом. Хотя брать нам Туар не надо было, я прикинул, что со стороны реки он защищен плохо: башни только на углах и одна посередине, куртины между ними слишком длинные. В город зашли рыцари, оруженосцы и слуги. Знатные, и я в том числе, обосновались в крепости, которая примыкала к северной стене. Остальные — в домах горожан. Пехота расположилась на поле возле его стен. Брабантцы, как саранча, тут же объели все поля и огороды в округе.

Через день в город прибыли лидеры мятежа со своими свитами. Виконт Люк де Туар оказался молодым человеком лет двадцати с вытянутым, лошадиным лицом, на котором самой заметной деталью был длинный нос, кончик которого немного загибался, напоминая орлиный клюв. Его лицо как бы говорило, что, если у тебя нет мании величия, значит, ты — ничтожество. Ехал он на сером арабском скакуне, не самом лучшем представители своей породы. У меня здесь был конь красивее и резвее, не говоря уже о тех, что остались в Португалии. Виконт и его свита были одеты даже ярче, чем анжуйцы, за что я про себя назвал их попугаями. Они заметно отличаются от живущих на правом берегу Луары: в них больше от римлян, чем от германцев. Правда, в отличие от римлян, более эмоциональные и непостоянные.

В тот же день, ближе к вечеру, прибыла герцогиня Элеонора. Ехала она в обычной кибитке, внутри которой постелили перину и накидали подушек. До карет пока не додумались. Судя по взглядам, которыми она обменялась со встречавшими ее аквитанскими рыцарями, кое с кем у нее были очень хорошие отношения. Герцог Генрих эти взгляды не замечал. Впрочем, он и жену замечал с трудом. Она нужна была только как довесок к герцогству Аквитания и для производства наследников. Говорят, Элеонора уже беременна, хотя пока это не заметно.

Вечером в крепости был шикарный пир. Перед его началом герцог Генрих порадовал меня:

— Будешь сидеть рядом со мной.

— Готов сидеть, где угодно, только не рядом с епископом Пуатинским, — сообщил ему.

Герцог Нормандский и Аквитанский понял, почему, и сказал мне с легким злорадством:

— Он будет сидеть по другую сторону, рядом с Элеонорой.

Если учесть, что у беременных обостряется обоняние, пир обещает превратиться для герцогини в пытку. В браках по расчету есть свои приятные моменты.

Джона посадили за главный стол, причем не в самый конец. Он ведь владелец двух маноров, то есть, в два раза богаче многих из присутствующих здесь рыцарей. Одноманорных рыцарей в Аквитании называли бакк алаврами. Наверное, в насмешку над будущими выпускниками французских вузов.

На верхней части стола расставили посуду, привезенную герцогиней. Мне достались большое серебряное блюдо, двузубая серебряная вилка и острый стальной нож с серебряной рукояткой. Поскольку я считался англо-нормандским рыцарем, от меня не ожидали умелого пользования вилкой. Это столовый прибор даже среди аквитанской знати пока не прижился. Когда подали первое блюдо — говядину с острым перечным соусом, и я начал быстро поглощать его, ловко орудуя вилкой и ножом, в верхней части стола наступила тишина. Все внимательно наблюдали за мной.

— Византиец, — тихо сказал кто-то из рыцарей, объясняя мои способности в пользовании столовыми приборами.

Для них всё византийское — образец для подражания. Кроме, конечно, религии.

Кухня в Аквитании намного опережала английскую и нормандскую. Видимо, сохранили много римских рецептов. Ели не просто мясо, а искусно приготовленное с соусами и гарнирами. Само собой, и вино было намного лучше. Отдавали предпочтение легким белым. Красным тоже угощали. Не было только крепкого испанского вина.

Перед пирующими выступали музыканты, жонглеры, трубадуры. Последние в основном распевали о прекрасных дамах, поглядывая при этом на Элеонору. Наверное, прекрасным для них было доступное. Для искушенного слушателя, вроде меня, поэзия их была примитивна, на уровне местечкового рэпа, но на многих пировавших производила впечатление. Трубадуры — это одна из разновидностей попрошаек. Не воюют и не пашут, но живут хорошо. Если бы я сказал рыцарям, сидевшим за столом, что через восемьсот лет именно трубадуры станут королями, затмят своей популярностью папу римского, они бы громко посмеялись над такой глупой шуткой. Им в дурном сне не привиделось бы, что Ливерпуль станет известен на весь мир, благодаря четверке удачливых попрошаек.

После трубадуров выступило и несколько рыцарей со своими поэмами. Одни из них, Бертран де Борн, воин-поэт, как он себя величал, — молодой мужчина, рослый и с виду сильный, с лицом более высокомерным, заносчивым, чем у Люка де Туара, — пропел о прелестях красавицы-жены, у которой холодный и злой муж, не уделяющий ей должного внимания. Рыцарь клятвенно обещал дать даме все, что ей не хватает. Если она даст ему.

Герцог Генрих слушал его как бы вполуха, но по тому, что он начал пить вино большими глотками, а не мелкими, как обычно, я догадался, что мой сеньор раздражен. Я с высоты двадцать первого века знал, что поэтический талант выбирает ядовитую оболочку. После себя поэт оставляет не меньше гадких подлостей, чем талантливых строк. Поэтому и живут не долго. Затем так называемый воин-поэт начал петь о своем поединке с сарацином. Противник размахивал саблей, как дубиной, а бравый рыцарь, издеваясь, шлепал его мечом, пока не наскучило, а потом разрубил напополам. Я почти искренне рассмеялся.

Бертран де Борн, певший хвалу самому себе, запнулся на полуслове и замолчал обиженно.

— Прости, не хотел тебя прерывать! — шутливо сказал я. — Поэзия имеет право на преувеличения, даже такие невероятные!

— Хочешь сказать, что я вру?! — грозно спросил поэт-воин.

— Я хочу сказать, что в Португалии дважды сражался с сарацинами в поединке перед сражением. Оба были отменными фехтовальщиками, — ответил я.

— Хорошими фехтовальщиками они были только в сравнении с тобой! — произнес насмешливо рыцарь Бертран.

Несколько аквитанцев, сидевших в конце стола, засмеялись.

— Мы можем выяснить, кто из нас какой фехтовальщик, в любое удобное для тебя время, — спокойно предложил я.

— Да хоть сейчас! — принял вызов воин-поэт.

— Сейчас вы у меня на пиру, — отрезал герцог Генрих. — Завтра будет турнир. После него и сразитесь, — сообщил он и добавил, насмешливо глядя на Бертрана де Борна: — Если не передумаешь.

Это прозвучало, как «если не струсишь». Видимо, достал этот аквитанец герцога Нормандского и Аквитанского.

— Не передумаю! — высокомерно заверил Бертран де Борн.

Герцог Генрих посмотрел на меня и тихо попросил:

— Убей его не сразу, сделай посмешищем.

— Хорошо, — согласился я и спросил: — Он, действительно, приличный фехтовальщик?

— Он неприличный хвастун, которого бог зачем-то бережет, — ответил герцог.

— Для развлечения дам. Дурочкам как раз такие и нравятся, — сказал я.

— Хотел бы я знать, почему?! — с горечью в голосе задал вопрос Генрих Нормандский и Аквитанский.

Я не стал забивать ему голову своей «теорией пар», сказал проще:

— Притягиваются противоположности. Вспомни, сколько раз ты видел, особенно на дорогах в полях и лесах, кучу говна, облепленную красивыми, нежными бабочками.

— Очень часто, — согласился герцог Генрих.

Это сравнение помогло ему справиться с раздражением на жену-шлюху. Генрих опять начал пить вино мелкими глотками.

Турнир проводили на поле возле города. Утром сразу за городским рвом сколотили помост для герцога и его свиты и вкопали несколько длинных лавок для менее знатных зрителей, которые расположились с ближней к городу стороны турнирного поля. С дальней сделали заграждение из шестов. За ним будут стоять горожане и прочая беднота. С боков поле ограничителей не имело. Сражаться будут два отряда: «нормандцы» и «аквитанцы». Названия, конечно, условные. И там, и там хватало рыцарей из региона противника. Скорее, это было сражение между мятежниками и теми, кто усмирил их. Первым не терпелось отыграться. В каждом отряде было по полсотни конных рыцарей. Все в броне, причем у «аквитанцев» было больше бригантин, наплечей и наручей. Да и кольчуги получше: у многих двойного и даже тройного плетения, обязательно луженые или покрытые лаком. Вооружены оба отряда дубинами или деревянными молотами.

Они съехались перед помостом и начали колотить друг друга. Было много шума, ругани, подбадривающих криков, но мало крови. Сзади стояли оруженосцы и слуги, которые оттаскивали вырубленных хозяином врагов, чтобы забрать их доспехи и коня. Сражение распалось на множество поединков. В толкотне и суматохе трудно было различить, кто побеждает.

Я сидел рядом с герцогом Генрихом. На мне был маленький шлем и легкая кольчуга. Решил не надевать лишние тяжести, чтобы не сковывали движения. Мне ведь придется не просто срубить противника, а подвигаться, показать, на что способен. Герцог Нормандский и Аквитанский наблюдал за происходящим на поле без интереса. Как догадываюсь, турниры ему не нравились. Мне тоже. О чем и сказал герцогу:

— Детская забава для тех, кто хочет побеждать, но боится погибнуть. Скоро рыцари выродятся в турнирных бойцов.

— В детстве я мечтал стать рыцарем… — с печальной улыбкой сказал Генрих Нормандский и Аквитанский.

А я — детективом, лесником, футболистом… Хорошо, что это не случилось, потому что сбывшаяся детская мечта превращается в наказание. Я не мечтал быть моряком, но, когда впервые поднялся на борт судна, понял, что это мое.

Победили «нормандцы». На поле боя их осталось семеро. Никто не погиб, хотя несколько человек получили увечья. У многих было сотрясение мозга, плохо соображали. Впрочем, большинство рыцарей и до сражения соображали плохо. Дальше пошло взаимозачеты, кто кому должен отдать доспехи и лошадь или расплатиться деньгами. В итоге некоторые проигравшие, успевшие завалить несколько противников, пока из самих не сразили, заимели больше, чем кое-кто из стана победителей.

Когда подсчеты были закончены, вышел герольд — пожилой, солидный аквитанский рыцарь с громким и важным голосом — и торжественно объявил:

— Поединок чести! Рыцарь Бертран де Борн вызывает на бой на мечах графа Сантаренского!

Вообще-то, это я его вызвал. Что ж, получит на одну издевку больше.

Мой соперник вышел в надраенном до блеска, большом стальном шлеме с плюмажем из белых страусиных перьев, алом коротком плаще с синей каймой, зелено-желтом сюрко поверх длинной луженой кольчуги, луженых шоссах и коротких сапожках, подвязанных вверху красными бантами. Из-за этих бантов он мне казался школьницей-переростком. В левой руке Бертран де Борн держал каплевидный щит средних размеров, на красном поле которого были нарисованы по диагонали слева направо три шара — два зеленых по краям и желтый в середине. В правой руке у него был франкский меч длиной около метра и шириной сантиметра четыре. Смотрелся рыцарь красиво. Дамы не сводили с него глаз. Воин-поэт церемонно поклонился герцогине. Она наградила его многообещающей улыбкой.

Я вышел без щита. Под кольчугой у меня была только шелковая темно-синяя рубаха. Черные штаны из тонкой шерстяной ткани заправлены в черные сапожки. На ремне с портупеей через правое плечо висели кинжал и сабля.

— Где твой щит? — спросил меня герольд.

— Щит придумал трус! — громко произнес я. Понтоваться так с жестами!

После этих слов Бертрану де Борну оставалось только швырнуть свой щит на землю. Без него воин-поэт выглядел не так грозно.

Я достал саблю из ножен и отсалютовал противнику, как делали в фильмах дуэлянты девятнадцатого века. Он такого жеста не знал, но попытался повторить. Получилось неважнецки.

— Начинайте! — разрешил герольд.

Бертран де Борн ринулся в атаку так стремительно, точно боялся, что я сбегу. Рубанул сверху вниз. Я отбил его меч, отшагнув влево, и легонько, без замаха ударил плашмя по лицу. Целил по губам, чтобы ответили за гнилой базар. Попал, но не сильно, потому что лицо было прикрыто выступающими вперед наушниками шлема. Впрочем, губы разбил. Воин-поэт растерянно уставился на меня. Такой удар должен был быть смертельным. Видимо, решил, что я промахнулся. Под громкие крики земляков, он сплюнул кровь, наполнившую рот, и ринулся в атаку во второй раз. После серии быстрых ложных выпадов, на которые я не повелся, нанес удар сбоку на среднем уровне. Я отшагнул, ударив по мечу вдогонку, а потом, сделав шаг вперед, острием легонько шлепнул по нижней части лица. Рассек обе губы, левую щеку и подбородок справа. Нижнюю часть лица воина-поэта залило кровью. Теперь до него дошло, что это не случайность. И не только до него. Зрители начали смеяться.

— Ты будешь драться по-настоящему?! — обиженно воскликнул Бертран де Борн.

— Я не такой хороший фехтовальщик, как ты, — спокойно произнес я. — Дерусь, как умею.

Он облизнул окровавленные губы, сплюнул розовый сгусток и начал приближаться ко мне осторожно. Я плавно поводил клинком сабли из стороны в сторону, будто не ждал от противника ничего плохого. Ударил он быстро, резко и, промахнувшись, сразу отшагнул. Еще несколько ложных выпадов и слабых, отвлекающих ударов — и укол в грудь с шагом вперед. Я еле успел повернуться боком и пропустить его клинок в сантиметре от своего тела. И сразу шагнул боком к противнику, оказавшись рядом. Левой рукой шлепнул его по шлему и быстро отступил на безопасную дистанцию. Зрители засмеялись громче. И больше никто не подбадривал воина-поэта: глупо поддерживать того, кто выглядит глупо.

Я взял саблю в левую руку и поиграл с ним еще немного. Теперь бил по наушникам шлема, словно отвешивал оплеухи. Над Бертраном де Борном начали подшучивать. Кто-то предложил отрубить рыцарю нос, кто-то заулюлюкал. Для воина-поэта это было страшнее смерти. Бертран де Борн понял, что в мои планы не входило убивать его, поэтому начал бросаться в атаку, не думая о защите. Старинную французскую поэзию я знаю плохо. Может быть, этот воин-поэт их национальная гордость. Лавры Дантеса меня не прельщали. Поэтому ранил Бертрана де Борна в кисть правой руки. Рубанул так, чтобы он выронил меч, но не потерял руку. Воин-поэт прижал левой рукой раненую правую к груди и посмотрел на меня взглядом полным смертельной тоски. Так смотрят, осознав неизбежность скорой гибели. Видимо, в данный момент умирал отъявленный хвастун, а следовательно и поэт.

— Бери меч в левую руку — и продолжим, — предложил я. — Хороший фехтовальщик умеет биться обеими руками.

— Я не умею левой, — тихо признался Бертран де Борн.

— Отдашь меч и доспехи моему слуге, — произнес я, пряча саблю в ножны, и пошел к помосту.

Зрители молча наблюдали за мной. Я победил, но не убил. Это считалось верхом то ли благородства, то ли презрения к противнику и уж точно — превосходства над ним. Для герцогини Элеоноры и других дам Бертран де Борн перестал существовать. Жалкий и любимый обитают в разных местах. У них теперь новый кумир.

Первой меня поздравила герцогиня Элеонора.

— Ты в Византии научился так хорошо драться на мечах? — кокетливо поинтересовалась она.

— Не только, — ответил я. — В том числе и во время тренировок с твоим мужем Генрихом. Он, кстати, бьется намного лучше этого ничтожества.

Элеонора посмотрела на мужа так, будто узнала о нем что-то невероятное.

Генрих, немного смущенный моей похвалой, спросил:

— Почему ты не убил его?

— Тогда бы живое ничтожество превратилось в мертвого героя, — объяснил я, — а мертвого героя одолеть невозможно.

32

Попировав еще два дня, я откланялся. Герцог Нормандский и Аквитанский щедро расплатился с моим отрядом, выдав командиру солидные наградные. Я повел своих валлийцев и брабантцев в Руан. Но не всех. Реми произвел в рыцари и назначил кастеляном замка на реке Туэ. Два десятка брабантцев были оставлены в замке для несения службы. Уверен, что они будут верны мне. Хотя бы потому, что местные будут презирать новоиспеченного рыцаря, не примут в свой круг. Реми ответит им по-брабантски — просто и грубо. За что его невзлюбят еще больше.

В Руане стояли под выгрузкой две мои бригантины. Вторая недавно была закончена Тиберием. Она делала свой первый рейс. На них и своей шхуне я переправил на противоположный берег Ла-Манша валлийцев с лошадьми, в том числе и трофейными. Поскольку военные действия в Англии не велись, отряд должен без проблем добраться домой по суше. Командовал им рыцарь Джон, которого сопровождал оруженосец Роберт де Беркет. Мне незачем было идти в замок Беркет. Тибо и Шусан присмотрят за детьми. Затем я посадил на бригантины и шхуну чуть больше сотни брабантских солдат и их семьи и отплыл в Португалию. Боялся, что застану там умирающую после неудачных родов Латифу. Чем быстрее приплыву, тем меньше ей мучиться. И жить.

В Лиссабоне меня ждали только приятные новости. Все были живы и здоровы. Латифа родила дочку, которой дали при крещении имя Беатрис. Родились дети и у моих кузенов, а у Карима — сразу двое, от обеих жен, и еще две наложницы ходили с большими животами. Принятие христианства не мешало Кариму и другим португальцам иметь много жен. Королю Афонсу нужны был подданные, церкви — плательщики десятины, поэтому светская и духовная власть смотрела сквозь пальцы на количество жен и считала всех детей законными. Самир сообщил, что все мои дома сданы в аренду и приносят прибыль и что бригантины за навигацию отобьют половину своей стоимости, если не больше. На две пытались напасть пираты на галерах, но высокие борта и экипажи, вооруженные арбалетами, помогли отбить атаки. Одну галеру удалось захватить. Самир продал ее и, по моей инструкции, распределил половину вырученных денег, как призовые, между членами экипажа. Тиберий строил для меня следующее судно. Весной буду иметь уже семь бригантин. Я опять превращаюсь в богатого судовладельца.

Нападения пиратов на мои бригантины натолкнули меня на мысль, что не мешало бы и самому немного поразбойничать. Летняя навигация еще не закончилась. Да и в этих краях суда ходят практически круглый год. Разве что в январе и феврале, когда часты шторма, делают перерыв. Я снарядил шхуну, взял с собой четыре десятка валлийцев и Карима на роль наводчика и переводчика. По его словам, в Севилью чуть ли не каждый день приходили суда из Африки и других мест. Поэтому я направил шхуну к устью Гвадалквивира, на берегах которого расположены Севилья и Кордова.

День был солнечный, но не жаркий. Дул свежий северо-западный ветер, поднимая невысокую волну. Курсом бакштаг правого галса шхуна неслась со скоростью восемь-девять узлов вдоль берега в сторону Кадиса. Устье Гвадалквивира прошли примерно час назад. Эта река выносила в океан еще больше мути, чем Гвадиана. Светло-коричневое пятно уходило от берега на несколько миль. На этой мутной воде болталось несколько рыбацких баркасов и лодок, а над ней кружилось много чаек. Наверное, там много рыбы.

— Вижу судно! — прокричал наблюдатель из «вороньего гнезда» и показал направление.

Шло оно ближе к берегу, поэтому я приказал подвернуть немного влево и приготовиться к бою. Я облачился в длинную кольчугу и напялил на голову большой шлем. Бригантину надевать не стал. В море всегда есть шанс свалиться за борт. В кольчуге я выплыву, проверено, а вот в бригантине будет трудно. Рядом со мной надевал кольчугу Алехандру. Она была великовата, но сам факт снаряжения к бою делал этот недостаток несущественным. Экипаж величал мальчишку виконтом, хотя видели моего старшего сына, которому, по идее, должен достаться титул. Я подумал, что, наверное, они правы. Ричарду в Португалии делать нечего. Он не трус, но пошел в бабушку по матери — слишком рассудительный, не хватающий звезд с неба. Да и море не любит. И Португалию. Роберт в этом плане побойчее будет, но ему титул не положен в обход старшего брата. Так что, когда вырастут, получат сыновья Фион мои английские владения, станут баронами короля Стефана или его наследника. Графский титул пусть сами зарабатывают. Я же переберусь навсегда в Португалию. Титул оставлю старшему сыну Латифы. Алехандру здесь вырос, это его страна, значит, и графский титул его.

Галера была метров около сорока длиной и семи шириной. По тридцать два весла с каждого борта, причем весла располагались парами. У галеры имелись две мачты, немного заваленные вперед. Фок (передняя) был выше грота. На грот-мачте развевалась красная хоругвь с двумя скрещенными золотыми саблями. На обеих мачтах латинские паруса свернуты, потому что шли против ветра. На корме под навесом стояло высокое кресло, в котором сидел человек, отдававший приказы, наверное, капитан или судовладелец. Мавры заметили шхуну, маневр наверняка поняли, но продолжили следовать прежним курсом. На носовой и кормовой площадках галеры стали появляться люди, вооруженные луками и короткими копьями.

Мои лучники тоже заняли места на фор— и ахтеркастле. Сближались мы быстро. Шли под острым углом к курсу галеры, чтобы успеть повернуть перед самым ее носом и пройти по веслам, ломая их и лишая ее хода и управляемости. Когда до галеры оставалось метров четыреста, я отдал приказ начать обстрел. Противник пока не отвечал. У нас и луки были дальнобойнее, и стрелы летели по ветру. На носовой площадке галеры упало несколько человек, убитые или раненые, после чего остальные присели за фальшборт. Только когда дистанция между судами сократилась метров до ста пятидесяти, маврские лучники встали и начали отвечать. Их легкие стрелы сильно сносило ветром. Но все равно некоторые находили цель. Один валлиец упал, сраженный насмерть, еще двое присели за фальшборт, раненные. Мои лучники смели всех, кто бы на носовой площадке галеры, принялись за кормовую. Капитан галеры понял, что я иду на сближение, и отдал приказ поворачивать вправо. Весла правого борта замерли в воздухе, а весла левого продолжали грести. Галера уже повернула градусов на тридцать, когда мы прошли вдоль ее левого борта, сломав несколько весел, расположенных ближе к корме, и потеряв ход. Суда стукнулись бортами и начали расходиться. Мои матросы зацепили за борт галеры четыре «кошки».

— Травить втугую! — приказал я им.

Галера еще имела ход вперед, да и мы не остановились полностью. Суда продолжали расходиться. Матросы потравливали лини «кошек», чтобы не порвались. Шхуна начала поворачивать влево, прижимаясь бортом к корме галеры, которая в свою очередь тоже поворачивала влево, к нашей корме. Мои лучники продолжали обстреливать вражеский экипаж, не давая им высунуться из укрытий. У галеры была палуба, которая закрывала сверху гребцов. Наверное, поэтому и воняло от нее не так сильно. Гребцы втянули внутрь уцелевшие весла левого борта. Капитан галеры приказал им или решили помочь нам — не знаю, но нам это помогло. Еще две «кошки», брошенные с кормы шхуны, зацепились за галеру. Мои матросы начали подтаскивать ее к нам и нас к ней. Палуба шхуны была выше палубы галеры метра на полтора. Только кормовая площадка была почти вровень. На ней, на носовой площадке и на палубе валялись трупы в белых балахонах, нашпигованные стрелами. Когда суда вновь стукнулись бортами, сблизившись вплотную, я перепрыгнул на кормовую площадку галеры. За мной последовал Карим и около десятка валлийцев с короткими мечами наготове. Остальные продолжали стоять с луками наготове. С площадки на палубу вело по трапу с каждого борта. Я начал спускаться по расположенному по правому борту, чтобы не закрывать обстрел своим лучникам.

На звук наших шагов из кормовых кают выскочило с громкими криками человек пятнадцать мавров. Еще примерно столько же появилось из носовой надстройки. На меня напал плотный мавр с густыми и длинными черными усами на смуглом лице. Прикрываясь небольшим круглым щитом, на котором на зеленом фоне был нарисован золотой полумесяц и написаны слова на арабском, он размахивал кривой узкой саблей. Наверное, хозяин галеры. Фехтовальщик он был никудышный. Я легко отбил его саблю и рубанул по округлому шлему со свисающей по бокам и сзади, кольчужной бармицей. Дамасский клинок разрубил металл и снес часть головы выше усов. Мавр несколько мгновений продолжал стоять на ногах, и из черепа вытекала на усы и ниже серовато-розовая масса. Еще одного нападающего срубил Карим, нескольких перебили мои лучники, а остальные опять спрятались в каютах.

— Скажи им, если сдадутся, сохраним жизнь, — обратился я к Кариму.

Услышав мою речь, гребцы, наблюдавшие за нами из-под навеса проходивших вдоль бортов палуб, заорали во всю глотку:

— Христиане!.. Мы тоже христиане!.. Спасите нас!..

Голые тела их были грязны, худы и жилисты. На спинах полосы от ударов бичом: новые красные и старые побелевшие. На головах длинные грязные волосы. Худые лица заросли длинными бородами. Видны только глаза — большие, наполненные надеждой. Трудно было определить, кто из них какой национальности. Гребцы сидели по двое на банках шириной сантиметров сорок. Передним от кормы веслом греб тот, кто сидит у борта, а вторым — кто сидит дальше. Расстояние между банками чуть больше метра. К палубе приделан брус высотой сантиметров тридцать, к которому гребцы прикованы ногой, ближней к борту. На этот брус они ставили обе ноги, потому что на палубе было говно, смешанное с морской водой. Иногда брызги залетали внутрь галеры и стекали к бортам по наклоненной к ним палубе. Между банками рундуки шириной сантиметров шестьдесят, на которых гребцы спали в свободное время.

Я поднял руку, призывая и к тишине, а потом заверил:

— В Лиссабоне вас всех раскуют и отпустят на свободу, а пока не мешайте.

Карим на арабском пообещал маврам сохранить жизнь, если сдадутся в плен. Они понимали, что придется занять места на скамьях галеры, но предпочли не умирать. Наверное, тешили себя надеждой, что и их вскоре спасут единоверцы. Я бы предпочел погибнуть, чем жить в говне. В плен нам сдались двадцать один человек. Они вышли из носовых и кормовых помещений, побросав оружие на палубу.

В капитанской каюте палуба сильно пахло смесью мускуса и какого-то незнакомого мне, сладковатого запаха. В переборку возле двери были вбиты колышки, на которых висела одежда хозяина каюты. Палуба была застелена ковром. У кормовой переборки стояла широкая кушетка с подушками в шелковых наволочках. На низком столике стояло серебряное блюдо с финиками и широкий и низкий серебряный кувшинчик с вином. Видать, аллаху надоело помогать пьянице. В дальнем от двери углу стоял большой сундук из красного дерева, окованный бронзой и запертый на висячий замок. Ключ висел на золотой цепочке на шее убитого мной мавра. Ключ залило кровью, лип к пальцам. В сундуке сверху лежал бумажный Коран в переплете из мягкой кожи. Довольно ценная вещь. За него в Лиссабоне дадут не меньше двух-трех фунтов серебра. Рядом с Кораном, как символ единства духовного и материального, занимали место восемь кожаных мешочков с золотыми динарами, по сотне в каждом. А под ними, как редкий случай слияния духовного с материальным, хранился проложенный хлопком, столовый сервиз из китайского фарфора, расписанный растительным орнаментом. Каждый предмет был шедевром живописи и ремесленного мастерства. Даже в китайских музеях в двадцать первом веке я не встречал ничего красивее. Видимо, следующие восемьсот шестьдесят лет китайцы будут скатываться к изготовлению дешевых во всех смыслах товаров широкого потребления.

Трюм галеры, расположенный в задней половине ее, за банками гребцов, был забит благовониями и пряностями. В двадцать первом веке арабы, мужчины и женщины, считали себя не одетыми, если не облились из ведра одеколоном или духами с тягучим, сладковатым запахом. В двенадцатом веке основным источником ароматов для них были благовония. В пригороде Лиссабона арабский квартал можно было найти с закрытыми глазами по сладковатым ароматам. Стоили благовония очень дорого. Каждый мой матрос станет богачом, если благополучно доставим галеру в Лиссабон. Поэтому я перевел пленных на шхуну, где их закрыли в твиндеке, а на галеру — два десятка лучников и назначил ее капитаном Карима. Он умел командовать галерами. Оба судна сразу отошли подальше от берега, чтобы не встретиться с другими судами.

До Лиссабона добрались на второй день. Там гребцы-рабы были раскованы и отпущены на все четыре стороны. Я даже купил каждому одежду и дал по паре серебряных монет. Захваченных в плен мавров посадили на их место, заковав в цепи. Вместе с ними и продали галеру. Купил ее Карим. Мое предложение построить бригантину его не заинтересовало, потому что с подозрением относился к таким судам. Зато галера знакома ему с детства. Выручка от продажи груза почти в пять раз превысила стоимость галеры. Две трети добычи полагались мне, как командиру и судовладельцу, остальное поделил между экипажем. Кариму, как моему заместителю и капитану галеры, причиталось пять долей, так что доплачивать ему пришлось не много. Мои матросы до весны швырялись деньгами, заработанными за один рейс. Оруженосец Алехандру тоже получил свою долю. Он долго не мог придумать, на что ее потратить, поскольку и так всё имел. По совету матери заказал молебен в честь нашей победы и раздарил остальное нищим. За что я отругал его матерно. Попрошайкам можно отдавать не больше десятины. Иначе сядут тебе на голову.

33

Всю зиму я просидел дома. Только незадолго до Рождества объехал свои владения и собрал оброк. Остальное время проводил в кругу семьи. Королю Португалии вместо меня служили привезенные из Нормандии брабантцы. Им король Афонсу дал по небольшому участку земли в приграничных районах.

В конце апреля вместе с семью бригантинами я отправился на север. Пять бригантин пошли на Бристоль и Честер, а две вместе со шхуной — в Руан. Я сопровождал эти две до места на Сене, откуда было ближе всего до моих владений. Там шхуна встала на якорь, а бригантины пошли дальше, в столицу Нормандии.

Я забрал оброк и узнал от Фулберта последние новости. Оказывается, герцог Генрих снова зовется принцем, потому что в январе высадился в Англии с небольшим войском и возобновил войну с королем Стефаном. Они встретились возле Мальмсбери, но сражения не было. Шел проливной дождь, и бароны короля не захотели воевать. Поскольку Стефан предложил противнику короткое перемирие, дело было, скорее всего, не в дожде, а в баронах. Потому-то король и отступил сразу к Лондону, что был не уверен в своей армии. Принц Генрих занял Мальмсбери и отправился на север, на соединение с войском графа Честерского, чтобы потом продолжить победное шествие по западным и северным графствам, собирая под свои знамена всех, кто готов был ему служить. На этот раз денег у него было много. Не мало было и желающих послужить ему.

В Бристоле Вильям Фиц-Роберт, граф Глостерский, пребывал в дурном настроении. Воевать он не хотел, но все равно считался сторонником принца Генриха. Его ждало наказание с обеих сторон, если в ближайшее время не определится, с кем он? С горя граф Вильям закупил все вино, привезенное моими бригантинами, поэтому я дал ему дельный совет:

— Евстахий на троне — это продолжение гражданской войны, которая тебе не нужна.

Я собрал оброк и договорился с графом Глостерским, что отслужу за его маноры принцу Генриху. Получится, что Вильям Фиц-Роберт поддерживает его, но в тоже время не участвует в боевых действиях, а мне, как догадываюсь, все равно придется служить все лето. Не думая, что война закончится быстро.

В Беркенхеде меня уже ждали гонцы от графа Честерского и лорда Болингброка с призывом прибыть на службу с максимально возможным количеством рыцарей, сержантов и пехоты. Неделя ушла на сбор отряда и подготовку к походу. Со мной пошли семь рыцарей с оруженосцами и слугами, две сотни сержантов и почти три сотни лучников. Оруженосцем рыцаря Тибо Кривого был Ричард де Беркет, оруженосцем рыцаря Джона — Роберт де Беркет. Обоз составляли два десятка кибиток и телег.

Я присоединился к армии принца Генриха в злосчастном Вустере. Этот город так устал от войны, что сдавался каждому, кто с отрядом больше сотни человек подходил к его стенам. Половина домов в городе была пуста, В том числе и тот, который ограбил я и примкнувшие ко мне рыцари, двое из которых — Тибо Кривой и Гилберт — были теперь моими вассалами. Тогда у меня почти ничего не было, считал за счастье получить манор. Теперь есть все, что хотелось. Дальнейшие перемены могут быть только к худшему.

Принц Генрих обрадовался моему прибытию. Да и как не обрадоваться увеличению армии на пятьсот человек? До моего прихода под его командованием были всего около шестисот рыцарей и тысячи две пехоты.

— Назначаю тебя коннетаблем! — произвел он меня в маршальское звание.

Жаль, что я получил это звание вместе с привилегиями не в двадцать первом веке. В двенадцатом маршалом был всего лишь командир отряда численностью от пятисот человек.

В лагере принца я встретил Роберта де Бомона, графа Лестерского, и его двоюродного брата Рожера де Бомона, графа Уорикского, — тучного пятидесятилетнего мужчину с нездоровым, красным лицом. Всего года три назад оба были активными сторонниками короля Стефана. Вустер принадлежал Галерану де Бомону, который первым перешел на сторону Генриха, чтобы сохранить нормандские владения. Король Стефан попробовал отобрать Вустер у Галерана — и заимел еще двух влиятельных врагов.

— Какими судьбами?! — шутливо спросил я, поздоровавшись с ними.

— Прискакали на запах победы, — честно признался Роберт де Бомон. Прискакал он на подаренном мною арабском скакуне с белым «крестом» на голове.

— Вовремя, — похвалил я.

— Принц вернул мне нормандские владения, кроме тех, что были отданы тебе. Вместо них мне предложили другие. Можем поменяться, — сообщил граф Лестерский. — Или ты предпочитаешь получить в Англии?

— Именно так, — ответил я. — Где-нибудь поближе к моим владением.

— Могу предложить сеньорию Эшби — замок и двенадцать маноров, — сказал Роберт Лестерский.

Эти двенадцать маноров наверняка приносят такой же доход, как десять нормандских, так что обмен был равноценным. Располагались они в Лестершире на границе с владениями графа Честерского — заклятого друга де Бомонов. Так что, обменяв их, граф Лестерский еще и немного облегчал себе жизнь.

— Думаешь, Ранульф де Жернон не сдержит условия договора? — поинтересовался я.

— Всяко может быть, — ответил Роберт де Бомон.

— Что ж, меня такой вариант обмена устраивает, — согласился я.

Эта сеньория будет неплохим приданным для моей дочери Керис. Шусан перед походом напомнила мне, что пора подумать о муже для девочки, которой уже двенадцать лет. Наверное, пора, если учесть, что шестнадцатилетние считаются старыми девами. Вот бы сюда борцов с педофилией из двадцать первого века!

Через день мы двинулись на северо-восток. По пути нас догнали архиепископ Кентерберийский и папский легат Теобальд, который отказался венчать на королевство принца Евстахия, брат короля Генрих Блуаский, превратившийся при новом папе римском в обычного епископа Винчестерского, и несколько святош рангом пониже. Два дня они вели переговоры с принцем Генрихом. Принимали в них участие и оба Бомона, как советники принца. Приглашали и меня, но я отказался, сославшись на отсутствие дипломатических навыков:

— После того, как я скажу этим лицемерам в рясах, что я о них думаю, переговоры сразу закончатся.

Принц Генрих согласился со мной и больше не настаивал на моем участии. Они и без меня справились. Судя по удовлетворенным лицам представителей обеих сторон, договор был заключен. Попрошайки будут и дальше безнаказанно беспредельничать. Одно преждевременное решение принца Евстахия, пытавшегося их урезонить, лишило его короны Англии и скоро отнимет ее у его отца Стефана.

Наша армия прошла Уорикшир и Лестершир, которые теперь были на нашей стороне. Рожер де Бомон, граф Уорвикский, который устроил трехдневный пир по поводу прибытия нашей армии в его город Уорвик, слег и через несколько дней умер. В это время мы без боя захватили Татбери и направились к Бедфорду. Последний принадлежал еще одному де Бомону по имени Гуго и прозвищу Нищий, младшему брату близнецов Роберта и Галерана. Ему почти ничего не досталось в наследство от родителей, но король Стефан женил Гуго на дочери Симона де Бошана, владельца Бредфорда, и дал титул графа Бредфордского. Вскоре Миль де Бошан захватил город и выгнал из него Гуго Нищего. В 1146 году замок опять стал принадлежать Гуго де Бомону, но все почему-то перестали величать его графом. Внешне он был похож на Галерана де Бомона, но внутренне, я бы так сказал, был горбат. Чувствовалась в нем ущербность. И речь была плаксивая. Ему бы на паперти стоять. Он без разговоров перешел на сторону принца Генриха, позабыв, кто его вытянул из грязи в графы.

Мне уже показалось, что военная кампания превратится в увеселительную прогулку. Видимо, не только мне. Мои рыцари, у которых закончился срок обязательной службы, решили остаться еще на два месяца. Вот тут-то к нам и пришло известие, что король Стефан в очередной раз осадил замок Уоллингфорд. Дался ему этот замок! Императрицы Мод там уже несколько лет не было, Брайен де Инсула умер, а его жена ни с кем не воюет, только защищает свою собственность. Брать замок приступом — положить большую часть своей армии, а осаждать можно несколько лет без гарантии на успех. Видимо, чем-то досадил ему когда-то Брайен де Инсула. Столько сил и времени тратить на один замок можно только из мести. Наша армия развернулась и пошли ускоренным маршем на юго-запад, к Уоллингфорду.

34

Для того, чтобы разграбить и сжечь деревню, хватит одного дня, а на ее восстановление уйдет несколько лет. Мои деревни возле Уоллингфорда только приблизились к довоенному уровню доходности. Сейчас им грозило новое разорение. Король Стефан наверняка знает, что я воюю на стороне Генриха Нормандского и Аквитанского, так что больше сдерживать своих солдат не будет. Именно об этих деревнях я подумал в первую очередь, когда сказал принцу Генриху, что поскачу вперед на разведку. Превращаюсь в настоящего феодала, для которого личные интересы намного выше интересов сеньора. Взял с собой своих рыцарей, кроме Гилберта, и сотню сержантов. Свояку было поручено командовать оставшейся частью моего отряда. Поскакали налегке, чтобы добраться быстрее. На месте были уже на второй день.

Деревни мои оказались не ограбленными. То ли король Стефан запретил, то ли, что скорее, пока не успели. Отряд лондонцев орудовал в деревне неподалеку, принадлежавшей Брайену де Инсуле. Было их около двух сотен. Скорее всего, это были добровольцы не только из Лондона, а их нескольких городов. Лондонцами называли всех горожан, возомнивших себя солдатами, поскольку столица Англии выставляла больше всех таких искателей приключений. Командовал отрядом, как мне доложили, одноногий рыцарь. Ноги, особенно правую, которую не прикроешь щитом, часто теряют при столкновениях с пехотой. Врубаются рыцари в строй, сносят первые ряды пехотинцев и, оставшись без копий, начинают орудовать мечами. Вот тут-то, подпущенные на близкую дистанцию пехотинцы с топорами, особенно двуручными, и убивают под ними лошадей, заодно отрубая и ноги всадникам. Против датского топора никакие поножи не помогут, не говоря уже о кольчужных шоссах.

Мы устроили засаду на этот отряд на дороге к замку Уоллингфорд. День был солнечный и безветренный. От жары и низкого атмосферного давления клонило ко сну. Если бы не оводы и мухи, ей богу, заснул бы. Я без всякого барометра могу сказать, когда падает атмосферное давление. Сразу начинаю чувствовать себя манной кашей, размазанной по столу.

Лондонцев тоже разморило. Они еле плелись, лениво подгоняя пару десятков овец и свиней, захваченных в деревне. Удивляюсь, что в ней нашли хоть какую-то живность. Эту деревню грабили при каждой осаде замка. На четырех телегах, явно не местных, с вычурными, решетчатыми бортами, везли захваченный крестьянский скарб: несколько бочек и узлов и деревянный инвентарь. Зачем им нужны были деревянные грабли и двузубые вилы — трудно сказать. Цена всему инвентарю — полпенни в базарный день. Рыцарь ехал впереди на гнедом жеребце с белой грудью. Конь тоже старый. Вместо правой ноги у рыцаря был деревянный протез, привязанный к бедру кожаными ремнями. Нижний конец протеза вставлен во что-то типа металлической ступы, заменяющей стремя. Несмотря на жару, на рыцаре был длинный черный плащ, зато шлем он держал в левой руке, прикрепив щит к седлу. Редкие седые волосы прилипли к заостренному черепу. Правой рукой рыцарь управлял лошадью. На его счастье, мне надо, чтобы рыцарь остался живым. Стрелять по нему не будут.

Стрелы полетели сразу с двух сторон. Мне кажется, большинство лондонцев даже не поняли, от чего погибли. Почувствовали сильный удар в голову или грудь — и всё, хана котенку, больше срать не будет. Рыцарь быстро сориентировался и пришпорил коня, на скаку напяливая на голову шлем, а потом вытаскивая меч из ножен. Он оглянулся и увидел меня и моих рыцарей, выезжающими из леса. На нас были сюрко с моим гербом. Надо было, чтобы он разглядел и понял, кто на него напал. Пусть теперь расскажет в королевском лагере, что на его отряд напал Византиец. Все лондонцы были убиты, а рыцарь цел и невредим. Уверен, что остальным лондонцам его рассказ очень понравится. Люди болезненно реагируют, если считают, что их держат за дураков.

Мы собрали трофеи и вернулись в мою деревню. Вчера крестьяне с одной стороны обрадовались нашему приходу, а с другой — не горели желанием бесплатно кормить и поить нас. Сегодня мы вернулись с захваченным скотом, которого должно хватить до прибытия армии принца Генриха. Заодно крестьянам бесплатно перепал весь захваченный инвентарь, и купили по дешевке кое-что из других трофеев, которые были поделены между моими рыцарями и солдатами. Я отказался от своей доли, потому что ничего ценного там не было.

На следующий день мои разведчики обнаружили второй отряд лондонцев. Этот действовал южнее и, судя по беспечности, не знал об участи, которая постигла их земляков. Было в нем около полутора сотен пехотинцев и десяток брабантских сержантов. На людей Вильгельма Ипрского, графа Кентского, они не были похожи. Наверное, этих нанял сам король Стефан. Он теперь больше доверял чужестранцам, чем собственным вассалам. Лондонцев мы опять перебили всех, а брабантцам дали удрать. Как они объяснили свое чудесное спасение — не знаю, но им не поверили. Поутру большой отряд горожан покинул лагерь короля Стефана. Ушли они в сторону Лондона.

Вечером к Уоллингфорду прибыла армия принца Генриха. О ее приближении я догадался по суете, которая возникла в лагере осаждавших. Я наблюдал за ними из леса, выискивая, где бы напасть ночью. Они надежно огородились с двух сторон, хотя гарнизон в Уоллингфорде был слишком малочисленен, чтобы делать вылазки. Войско короля Стефана покинуло лагерь и заняло позицию вдоль реки Темзы возле брода. На противоположный берег начали выходить отряды принца Генриха. Я тоже поспешил туда, переправившись со своим отрядом через реку вплавь выше по течению. Вода была прохладная, хотя последнюю неделю стояла необычно жаркая для Англии погода.

Принц Генрих в сопровождении графов Честерского и Лестерского и нескольких анжуйских рыцарей заехал на холм и с коня рассматривал войско короля Стефана. Настроение у них было не очень боевое. Не любили они генеральные сражения, в которых за один день можно потерять сразу все. Правда, и выиграть можно много, но это интересовало больше тех, у кого ничего не было.

Я был уверен, что всего не потеряю в любом случае, поэтому предложил:

— Надо раздразнить их, чтобы ринулись в атаку, и перебить из луков, а потом ударить рыцарской конницей. Пусть отступают в лагерь. Там мы с оставшимися быстро справимся.

— А если не перебьем из луков? Если их конница прорвется? — произнес Роберт де Бомон. — У короля раза в два больше рыцарей, чем у нас.

Хотел я ему сказать, что мне плевать на рыцарей, но понял, что не оценят мое пренебрежение к элитным, по их мнению, войскам. Даже принц Генрих, который видел моих лучников в деле, колебался.

— Надо подождать, — продолжил граф Лестерский уверенным тоном. — На той стороне тоже не хотят сражения.

Мне показалось, что он знает что-то, чего не знаю я. Зачем нам ждать? Чтобы пришла помощь? Но откуда? И тут до меня дошло.

— Архиепископ Кентерберийский предупрежден, что мы пришли сюда? — спросил я таким тоном, будто был посвящен в их замысел.

Роберт де Бомон посмотрел на принца Генриха, который всем своим видом показал, что ничего мне не говорил.

— Имеющий ум да поймет, — перефразировал я крылатое выражение.

Граф Лестерский гмыкнул, признавая, видимо, наличие ума у меня, и повторил:

— Надо подождать. Несколько дней.

На противоположном берегу реки, поняв, что мы не собираемся нападать, тоже решили подождать. Видимо, баронам короля, как и нашим, не хотелось рисковать всем. Пока не произошло сражение, всегда можно договориться и перейти на другую сторону в прямом и переносном смысле слова. Оставив на берегу дозоры и заслоны из пехоты, рыцари отступили в свои лагеря. На обоих берегах Темзы началась обычная, будничная жизнь, словно до противника было не несколько сот метров, а несколько сот миль.

На третий день противостояния в наш лагерь прибыл Теобальд, архиепископ Кентерберийский и папский легат, а во вражеский — Генрих, епископ Винчестерский, брат короля Стефана. Архиепископ Кентерберийский был в возрасте около пятидесяти лет, имел узкое, плохо выбритое лицо с впалыми щеками, кустистые седые брови, длинный нос и тонкие бледные губы. Выражало это лицо дивную смесь заискивания и спеси. У американцев есть такой метод определения моральных качеств человека: купил бы ты у него подержанный автомобиль? Я бы у Теобальда Кентерберийского не купил бы и подержанный велосипед. Одет архиепископ был в шитое золотом, ярко-красное облачение и высокую шапку, украшенную золотым крестом с пятью крупными рубинами. Кресты с рубинами здесь в большом почете. Правда, не все могут себе позволить такие.

Принц Генрих вместе с графами Ланкастерским и Честерским встретили его на границе лагеря и сразу поводили в шатер принца. Мне не надо было там присутствовать, чтобы понять, что обсуждают условия перемирия. Поскольку архиепископ Кентерберийский на стороне принца Генриха, обсуждать, в общем-то, им было нечего. Сколько уступит король Стефан, столько и возьмут. Главные переговоры шли на противоположном берегу Темзы. Там младший брат Генрих Блуаский, епископ Винчестерский, продавливал старшего брата короля Стефана не только на перемирие, но и на передачу трона не сыну Евстахию, а Генриху, герцогу Нормандскому и Аквитанскому.

Уверен, что перемирие будет заключено. Во-первых, темница основательно подорвала боевой пыл Стефана. Он боится еще одного Линкольна, который неизбежен, потому что, и это во-вторых, его баронам надоела гражданская война. Самые воинственные ушли в Крестовый поход и не вернулись по разным причинам. Избыточный пар был выпущен. Оставшиеся в Англии хотели не воевать, а наслаждаться жизнью. Да, иногда можно размяться, чтобы потом было о чем рассказывать за пиршеским столом. Но не полтора же десятка лет сражаться?! В-третьих, папа римский, с подачи английских церковников, не признал Евстахия наследником престола. Оставить ему королевство — обречь на постоянные войны.

Пока шли переговоры, рыцари заключили негласное перемирие между собой. Начались поездки в гости с одного берега на другой, взаимные попойки. Только наемники — брабантцы на службе у короля и валлийцы, приведенные графом Честерским, — продолжали рваться в бой. Для них заключение перемирия означало окончание службы и, следовательно, отсутствие заработка и хорошей кормежки. И принц (или уже не принц?!) Евстахий разругался с отцом и ускакал с небольшим отрядом рыцарей в свой замок в Кембридже.

За время переговоров случилось кое-что и еще с одним сыном, на этот раз моим. Роберт де Беркет подрался с оруженосцем Симона де Санлиса, графа Нортгемптонского, зятя Роберта де Бомона, графа Лестерского. Я бы не узнал об этом, если бы не фонарь под глазом младшего сына.

— Из-за чего подрались? — поинтересовался я.

— Он сказал, что ты продал душу дьяволу, поэтому и побеждаешь всегда, — ответил Роберт.

— Из-за этого не стоило драться, — сказал я. — Так говорят завистники, которые сами готовы продать душу, лишь бы научиться побеждать. Но никогда не научатся. Никакой дьявол не поможет, если не умеешь думать, предугадывать действия противника, находить его слабые места и нападать неожиданно. Ты не подумал, что тебя провоцируют — и заработал синяк.

— Всё равно я победил его! — возразил Роберт.

— Молодец! — похвалил я. — Но в следующий раз не поддавайся на провокации. Воевать надо с холодной головой.

Симон де Санлис выглядел неважно. Судя по мешкам под глазами, у него проблемы с почками. Он поговорил о чем-то наедине с тестем, после чего они вышли из шатра. Роберт де Бомон представил нас друг другу. Граф Нортгемптонский посмотрел на меня очень внимательно, но не враждебно. Мы с ним не воевали, если не считать сражения по Линкольном, откуда он вовремя смылся.

Когда зять уехал на противоположный берег реки, Роберт де Бомон сказал мне:

— Ему принадлежат владения, которые Стефан отнял у Генриха Шотландского. Боится потерять их, если к власти придет наш Генрих.

— Нам еще не раз придется воевать с шотландцами, — поделился я знанием истории Великобритании.

— О чем я и собираюсь сказать принцу Генриху, — сообщил граф Лестерский. — Кстати, у Симона дочь на выданье, Амиция, как раз подойдет твоему старшему сыну.

— Особенно, если даст за нее в приданое бывшие земли Генриха Шотландского, — разгадал я их задумку.

Роберт де Бомон улыбнулся искренне:

— Так и знал, что ты сразу догадаешься! — и продолжил серьезным тоном: — Твой сын и моя внучка в любом случае ничего не потеряют. Если Генрих, став королем, решит отблагодарить Генриха Шотландского — не понимаю, правда, за что?! — то даст твоему сыну взамен другие равноценные владения.

— Что он хочет предложить в приданное? — поинтересовался я.

— Сеньорию в своем графстве из пятнадцати маноров. Война их не затронула, — ответил Роберт де Бомон.

— От такого предложения трудно отказаться, — сказал я.

— После заключения мира вернемся к этому разговору, — пообещал Роберт Лестерский.

Мой старший сын Ричард, в отличие от Роберта, ни с кем не дерется. Он не трус, но очень спокоен, рассудителен. Становится все больше похожим на бабушку Дону: звезд с неба не хватает, зато и своего не упустит. Ему скоро четырнадцать — возраст совершеннолетия в двенадцатом веке. Если здесь наступит мир, можно будет оставить на него английские владения и со спокойным сердцем отправиться в Португалию. Мне уже начало надоедать мотаться туда-сюда.

Результатом переговоров стала личная встреча короля Стефана и принца Генриха. Для этого был установлен шатер на берегу реки. По отряду рыцарей из ста человек сопроводили своих сеньоров к шатру. Обе армии стояли в боевой готовности на случай подляны со стороны противника. Король и принц говорили часа три. Оба вышли из шатра не очень довольные друг другом, но и не озлобленные. Так бывает, когда тебе не нравятся условия сделки, однако понимаешь, что придется на них согласиться. Хотя есть тайная мыслишка, что все может измениться в лучшую для тебя сторону. Надо лишь подождать немного.

На следующее утро армия короля Стефана сняла осаду Уоллингфорда и начала отходить к Винчестеру. Не вся. Часть рыцарей перешла на наш берег в прямом и переносном смысле слова. Во второй половине дня, когда на дороге осела пыль за королевской армией, мы отправились в замок Уоллингфорд. Там нас встретила жена Брайена Фиц-Каунта — пожилая болезненная женщина с дрожащими руками. Она больше всех радовалась снятию осады:

— Хочу уйти в монастырь, посвятить богу последние дни жизни, но пообещала мужу, что буду оборонять замок до тех пор, пока ты, принц, не станешь нашим королем. Скорей бы это свершилось!

— Думаю, тебе не долго осталось ждать, — заверил ее принц Генрих.

Судя по тону, с каким он произнес эти слова, у Генриха были веские основания так думать.

После десятидневного пира мы опять пошли на север. На этот раз к Оксфорду. Жители города сдались сразу, договорившись, что их не тронут. Я прошелся по оксфордскому замку, посмотрел с башни Святого Георга на реку Темзу или, как называли местные, Исис. На этот раз она не была покрыта льдом, поэтому казалась незнакомой.

В Оксфорде нас ждала следующая затяжная пирушка. Как понимаю, принц Генрих добивался расположения рыцарей, которые перешли на службу к нему. Служить, пируя, и получать за это деньги — мечта любого рыцаря. Чем мы и занимались восемь дней, пока не получили известие, что погиб принц Евстахий. Говорили, что случилось это во время налета на аббатство Бери-Сент-Эдмундс. По другой версии принца отравил кто-то из его свиты. Я больше верил второй версии. Слишком многим нужна была смерть Евстахия. Только из-за него король Стефан не заключал мир с принцем Генрихом. У короля был еще один сын Вильгельм де Блуа, которому недавно исполнилось девятнадцать лет. Он был слаб здоровьем, не годился для военных действий, на которые будет обречен в случае попытки признания его наследником английского престола.

Мы на радости погудели еще неделю и пошли дальше захватывать города, чтобы склонить короля Стефана к миру. В начале сентября в Стамфорде, сдавшемся нам накануне, к нам прибыл представитель архиепископа Кентерберийского с требованием прекратить военные действия и возобновить переговоры о мире с королем Стефаном. Армия принца Генриха двинулась к Винчестеру, где нас ждал король.

35

Нашу делегацию на переговорах возглавлял Роберт де Бомон, граф Лестерский. Принц Генрих в случае восшествия на трон пообещал Роберту Лестерскому и его потомкам почётную наследственную должность лорда-стюарда (сенешаля) Англии и Нормандии. Не знаю, как себя покажут потомки, но с графом Робертом принц явно не прогадал. Вряд ди в королевстве найдется второй такой же толковый управленец.

Переговоры проходили трудно. Согласовывался не только каждый пункт мирного договора, но и каждое слово, чтобы не было даже намека на разночтения. Обещали они затянуться надолго, поэтому король Стефан и принц Генрих по обоюдной договоренности распустили свои армии. Я тоже убыл в замок Беркет, поскольку отслужил всем своим сеньорам и вопрос о браке Ричарда де Беркета с Амицией де Санлис повис в воздухе. Ее отец скоропостижно скончался. Поговаривали, что и графа Нортгемптонского отравили, потому что умер сразу после пира. Я не отвергал эту версию, потому что Симон де Санлис был ярым противником мирного договора, но был склонен думать, что попойка на пиру добила почки графа, из-за отказа которых он и умер.

В замке я занялся хозяйственными делами. Подремонтировал его, дорогу на Беркенхед и свою шхуну. Отобрал лошадей на продажу. У меня теперь было два больших табуна тяжеловозов и арабских скакунов. Несмотря на вырубку леса и расширение пастбищ, кормов для лошадей стало не хватать. Поэтому на зиму оставлял только племенных жеребцов и кобыл и жеребят.

В конце октября, когда в Беркенхед прибыли мои бригантины с вином и стало понятно, что переговоры закончатся не скоро, я передал Латифе, что вернусь в Лиссабон весной. В бригантины погрузил лошадей-тяжеловозов. В Португалии таких не хватает. За них там платят очень хорошие деньги, как в Англии за арабских скакунов.

Дважды устраивал загонную охоту. Один раз, чтобы сократить количество волков в округе, а второй, чтобы запастись мясом. Настреляли оленей и диких кабанов. Может быть, последний раз. Если война закончится, охотиться в лесах запретят. Сейчас тоже нельзя, но мы ведь воюем с королем и потому плюем на его законы. И вообще, Честерская марка — особая территория, приграничная зона, где постоянно идет война с валлийцами. Здесь разрешено многое, что запрещено в других частях королевства Англия.

К концу ноября Винчестерский договор все-таки был согласован. В начале декабря король Стефан и принц Генрих ратифицировали его своими грамотами и подтвердили «поцелуем мира» в кафедральном соборе Винчестера. В двенадцатом веке мужики целовались по любому поводу. По условиям договора король Стефан признал принца Генриха своим приемным сыном и наследником. В обмен на это принц Генрих совершил ему оммаж. После чего Вильям, младший сын Стефана, стал вассалом Генриха и отказался от своих прав на английский престол, за что ему была гарантирована неприкосновенность его земель в Англии, Нормандии и Булони. Всем участникам войны объявлена амнистия и подтверждены их права на владения. Воевавшие на стороне Генриха должны совершить оммаж Стефану и снести замки, построенные без разрешения короля, а воевавшие на стороне короля — принцу и поклясться ему, как наследнику. Все наемники должны быть отправлены прочь с территории Англии.

Эту новость принес мне перед самым Рождеством гонец вместе с приказом прибыть через три недели в Оксфорд для совершения оммажа королю Стефану. Напоследок гонец рассказал еще одну:

— Ранульф де Жернон, граф Честерский, умер. — Он криво усмехнулся. — Говорят, его отравили. — Презрительно сплюнув, добавил: — Его права на захваченные земли в Ланкашире забыли подтвердить.

На этот раз я поверил в версию об отравлении. Не любили графа Ранульфа, хоть убей! Причем не только враги, но и свои. Как ни странно, основной причиной были не скупость и метания из лагеря в лагерь. Просто он опережал свое время. Ранульф де Жернон был хорошим управленцем, но никудышным воином и полководцем. Двенадцатому веку такие были не нужны. Это эпоха вояк. Кстати, Роберт де Бомон тоже не ахти какой полководец, тоже опережает свое время, но на него работает, как ни странно, физический недостаток. Никто не требует от горбуна военных подвигов. Не струсил, выехал на поле боя — и достаточно.

В Оксфорд я отправился в сопровождении Тибо Кривого, Джона, обоих сыновей и десятка сержантов. Была типичная английская зима — шел дождь со снегом. В ямах, ложбинах, под деревьями снег лежал сероватыми пятнами, а на дороге сразу превращался в коричневую жижу, которая чавкала под копытами лошадей. Мокрый плащ совершенно не грел. Мы останавливались возле каждого монастыря, чтобы отдохнуть и согреться. Благо за время гражданской войны их понастроили много. Бароны одной рукой убивали и грабили, а другой отдавали часть награбленного на возведение монастырей.

Король Стефан выглядел помолодевшим. Окончание долгой, изнуряющей войны придало ему сил и здоровья. Он был с алой рубахе и черном блио с золотым шитьем. Короткие черные штаны заправлены в высокие темно-коричневые сапоги с тупыми носками.

— Все-таки я дождался, что ты совершишь мне тесный оммаж! — произнес он, не скрывая радости.

— Я не против, — сказал ему. — Более того, буду рад, если по всем своим владениям стану вассалом только короля.

— От кого еще ты держишь земли? — спросил король Стефан.

— Графов Честерского, Глостерского и лорда Болингброка, — ответил я.

Жена Брайена де Инсулы ушла в монастырь и их земли вернулись к королю. Так что я теперь был вассалом Стефана и по владениям в Беркшире.

— Вильям Фиц-Роберт и Вильгельм де Румар сейчас здесь, а вдова Ранульфа вместе с сыном-наследником должна вот-вот приехать. Уверен, что смогу предложить им равноценную замену. Отныне будешь служить только мне! — заявил король Стефан.

— Я рад, что больше не придется воевать против такого отважного рыцаря! — заверил в свою очередь я.

Вильям Фиц-Роберт с удовольствием обменял отданные мне лены на другие владения. Ему не нужен был вассал, который доставляет столько хлопот. Вильгельм де Румар немного посопротивлялся, но только для того, чтобы набить цену. У него два года назад умер сын. Наследником стал девятилетний внук, полный тезка дедушки. Матильда Глостерская, вдова Ранульфа де Жернона, тоже не возражала. Ей больше нравились земли подальше от границы с Уэльсом, поэтому с легкостью уступила владения на полуострове Уиррэл, выторговав добавочное условие, что ее не выдадут замуж до совершеннолетия сына Гуго де Кевельока, которому шел седьмой год. Замужество богатых вдов находилось в ведении короля. Такими вдовами награждали рыцарей за заслуги перед властью.

Затем был пир из категории «на весь мир». В нем участвовало не меньше тысячи рыцарей. За столом на помосте сидели король Стефан, принц Генрих, сын короля Вильям, Теобальд, архиепископ Кентерберийский, Генрих Блуаский, епископ Винчестерский, Гуго Биго, граф Норфолкский, и Роберт де Бомон, граф Лестерский. Остальные расположились ниже: бывшие сторонники короля — слева, а принца — справа. Напротив меня сидел Вильгельм Ипрский, граф Кентский. Зрение у него ухудшилось настолько, что он вряд ли видел меня. Выглядел граф Вильгельм неважнецки. Ему пришлось распустить свой отряд наемников, отправить их в Брабант. После смерти Стефана и самому придется последовать на материк. Никто не сомневался, что принц Генрих, став королем Англии, первым делом лишит Вильгельма Ипрского графского титула и всех владений.

Я с удивлением обнаружил, что подавали нам вино, привезенное из Португалии. Скорее всего, попало оно сюда через Бристоль, куда его привезли мои суда. Надо будет перенаправить на Саутгемптон бригантины, которые ходят на Руан. Столица Нормандии оказалась наименее прибыльным направлением. Через Саутгемптон можно будет охватить южные, восточные и центральные графства. Лучше было бы везти сразу в Лондон, но перед устьем Темзы есть большая «блуждающая» банка. На ней и в двадцать первом веке время от времени кто-то оказывался, а в двенадцатом она одна сможет погубить весь мой флот.

В последний день пира ко мне подошел Роберт де Бомон. Насколько я мог заметить, пил он не меньше остальных, но странным образом оставался относительно трезвым. Он уже чувствовал себя лордом-стюардом.

— Планы не переменились? Нет желания поступить на службу к Генриху? — поинтересовался граф Лестерский. — Ему нужен человек, который реорганизует армию. Уверен, что у него появится, как минимум, один свободный графский титул для этого человека.

Я догадался, что разговор этот ведется с подачи принца Генриха. Тому, видимо, не хотелось самому выслушивать отказ.

— Нет, — отказался я. — Не хочу убивать единоверцев. Лучше буду воевать с сарацинами. Пусть мои сыновья послужат ему. Я их научил почти всему, что умел сам.

— Воинскому таланту не научишь, — возразил Роберт де Бомон.

— Как и таланту управлять, — согласился я.

— Твои планы на счет женитьбы сына не изменились? — просил он.

— Нет, — ответил я. — Думал, ваши изменились из-за смерти твоего зятя.

— Наши тоже не изменились, — сообщил Роберт Лестерский. — Можем прямо отсюда поехать в Нортгемптон. У меня там намечается посвящение внука в рыцари и женитьба его на Алисе де Гант, дочери графа Линкольнского.

Эта Алиса — внучка Вильгельма де Румара. Я приложил руку к ее появлению на свет, захватив ее отца в плен в Линкольнском сражении и отдав потом лорду Болингброку. Ей сейчас самое большее лет десять. Спешат прямо или косвенно породниться со сторонниками принца Генриха.

Мой сын Ричард успел уже познакомиться с Симоном де Санлисом-младшим, тоже пока оруженосцем. Он на год старше моего сына. Юноша присягнул принцу Генриху за полученные в наследство владения. Их много. Без дедушкиной помощи вряд ли удержит столько. Юноши вроде бы нашли общий язык. Одному, видимо, не терпелось сплавить сестру, а другому — до нее дорваться. В четырнадцать лет гиперсексуальность так давит на мозги, что неважно кого, лишь бы побыстрее.

В Нортгемптон отправились одним отрядом. Ночью прошел снег и не успел растаять. Он вминался под копытами лошадей и колесами возков, становясь синевато-серым. Вмятины быстро наполнялись водой.

Город был обнесен рвом шириной метров двенадцать, валом высотой метров семь и каменными стенами высотой метров восемь. Башни прямоугольные. Особенно мощной была надворотная, через которую мы въехали. Улицы вроде бы вымощены камнем. Снег мешал рассмотреть толком. Дома в основном двухэтажные. Первый этаж каменный, второй — деревянный. Замок тоже был каменный и очень большой. Донжон пятиэтажный, высотой метров двадцать пять, с четырьмя дозорными башенками наверху. Меня с сыновьями, как почетных гостей, разместили на третьем этаже, в каморке рядом с камином. Там не было естественного освещения, зато и сквозняки отсутствовали. В холле они набирали такую силу, что пламя свечей и факелов время от времени наклонялось почти параллельно полу. В каморке стояла широкая кровать, и на стене висел старый, потертый ковер. Да и все убранство замка было довольно убогим. Деньги у Санлисов водились. Скорее всего, дело в привычке так жить.

Амиция де Санлис оказалась не красавицей, но симпатичной девицей. Блондинка с белой кожей, через которую просматривались бледно-голубые жилки, длинными ресницами, голубыми глазами и сочными, алыми губками. Она была немного длиннее Ричарда, который, в отличие от высокого Роберта, рост взял у материнской линии. Будущего мужа рассматривала без всякого стеснения, смутив его. Быть парню под каблуком!

По совету Шусан я на всякий случай захватил с собой подарок для невесты — захваченное у арабов, золотое колье с красными, синими, желтыми, белыми и зелеными топазами. Работа была очень тонкая, искусная. Здесь такие вещи встречаются редко и стоят целое состояние. У Амиции де Санлис от восторга белое личико стало розовым. Она долго рассматривала себя в серебряное зеркальце, позабыв о женихе.

— Ходят слухи, что ты сказочно богат, — сказал Роберт де Бомон, наблюдая с улыбкой за своей внучкой. — Раньше я им не верил.

Следующий день мы пировали. С заходом солнца Симона де Санлиса и Ричарда де Беркета отвели в часовню, расположенную на галерее второго этажа. Оба были в белых рубахах, неподпоясанных, и теплых плащах, поскольку в часовне было холодновато. Им принесли жаровню, но не оставили ни свечей, ни факелов. По идее они должны были всю ночь молиться, но, уверен, будут просто болтать.

Утром их, продрогших и зевающих, привели в холл на третий этаж. Роберт де Бомон посвятил в рыцари Ричарда де Беркета, а я — Симона де Санлиса. При этом подумал, что мой сын стал настоящим рыцарем, а вот граф Нортгемптонский — не знаю, зависело от того, считать ли меня самого имеющим право посвящать?! Слуги надели юношам пояса с мечами и прикрепили шпоры к сапогам. Теперь оба имеют право сидеть за одним столом с остальными рыцарями.

Тут же привели двух невест и обвенчали новоиспеченных рыцарей. Наверное, чтобы уравновесить радость от посвящения в рыцари. Алиса де Гант оказалась квеленькой, с бледным худым личиком, на котором большие голубые глаза горели то ли от счастья, то ли из-за болезни. Она была еще совсем ребенком. Интересно, дадут ей подрасти или станет женщиной этой ночью? Впрочем, это не мое дело.

Следующая неделя прошла в беспробудной пьянке. Я устал от нее больше, чем от многомесячной летней военной кампании. Как только законы гостеприимства позволили откланяться, я сразу отправился в путь. Амицию де Беркет везли в возке. Ричард де Беркет все время скакал рядом на арабском скакуне и пытался развлечь ее. Судя по капризному выражению на лице молодой жены, секс пока не доставляет ей удовольствие, но в двенадцатом веке голова у женщин начинала болеть только после рождения пятого ребенка. Следом плелись еще два возка, в котором ехали две служанки и везли приданное: одежду, ткани, постельное белье… Такого барахла у нас своего хватало, причем лучшего качества, но отказываться было не принято.

В замке Беркет молодая жена долго ходила с открытым ртом. Светлые, теплые, богато обставленные и застеленные и завешенные коврами комнаты без сквозняков произвели на нее неизгладимое впечатление. Стол, застеленный чистой белой скатертью, стулья с мягкими кожаными сиденьями, набитыми конским волосом, серебряная столовая посуда и вилки окончательно добили Амицию. Она даже перестала смотреть на мужа сверху вниз.

— Я думала, мои родители очень богатые и живут роскошно, — призналась она, когда я подарил ей белую арабскую кобылу, грациозную и со спокойным, тихим нравом.

— Если бы ты попала в Константинополь, тогда бы узнала, что такое настоящая роскошь, — сказал я.

— В Константинополь я никогда не попаду! — с вдохом огорчения произнесла она.

На радость Ричарду. Без моей помощи он вряд ли бы обеспечил жене константинопольский уровень роскоши.

Все мои рыцари прибыли в замок, чтобы сделать взнос по случаю производства в рыцари и женитьбы старшего сына сеньора и совершить ему оммаж. Опять пировали целую неделю. На этот раз сборище было поменьше, поэтому я перенес его легче.

В середине апреля, когда в Честер пришли мои бригантины, я продал привезенные ими товары и нагрузил суда шерстью и свинцом, который пользуется большим спросом. В частности, свинец заливают в вальки весел на галерах, чтобы уравновесить, и делают водопроводные трубы. Архитектор Шарль и мне предлагал сделать трубы из свинца. Пришлось объяснить ему, как свинец медленно и уверенно убивает людей. Каравеллы сразу отправились в Лиссабон. Я задержался еще на несколько дней.

Ричарду было наказано вместе с рыцарем Тибо Кривым проехать по всем манорам, включая полученные в приданное, собрать оброк и заплатить налоги и щитовые деньги королевским чиновникам. Пусть привыкает к обязанностям сеньора. Я не собирался появляться здесь до следующей весны, когда дочери исполнится четырнадцать и надо будет выдать ее замуж. Погрузив на шхуну тонн двадцать свинца, шерсть и семьдесят молодых валлийских лучников, которые желали пошляться по дальним странам и поискать там свою судьбу, поплыл в Лиссабон.

36

Капитаны бригантин пожаловались мне, что между Лиссабоном и Опорто за их караваном погнались два пиратских судна. Дело было вечером. Дул юго-восточный ветер. Капитаны воспользовались этим, направили бригантины на северо-запад, от берега. Пираты поняли, что до темна не догонят, и, побоявшись потерять берег из вида, прекратили погоню. Поскольку по моему глубокому убеждению в португальских территориальных водах только я имею право захватывать суда, решил наказать морских разбойников.

Погода стояла отличная. Солнце припекало почти по-летнему, дул северо-восточный ветер баллов пять, волна была высотой ниже метра. Моя шхуна шла на пару узлов быстрее бригантин, поэтому оторвался от них и, достигнув северо-западной оконечности Пиренейского полуострова, направился на юг вдоль берега, на удалении мили три-четыре от него. Обычно хожу мористее. Я ведь, в отличие от моряков двенадцатого века, могу определять место судна не только по береговым ориентирам.

Пираты поджидали милях в пятидесяти южнее устья реки Дору. Это были два одномачтовых судна длиной где-то около двадцати метров и шириной около трех. Сидели не глубоко и борта имели низкие, что позволяло развивать высокую скорость, но сильно заливало при волнении. Пиратам приходилось постоянно вычерпывать воду. Вдоль бортов закреплены большие щиты, которые прикрывают гребцов. Парус латинский. По четырнадцать весел с каждого борта. Такие суда очень быстрые и маневренные. За эти качества местные называли их «стрелами». Они шли так, чтобы напасть на нас одновременно с носа и кормы.

Я смотрел на пиратские суда и думал, что мне удается бывать в обеих шкурах: и хищником, и жертвой. В данный момент на мне сразу обе. Пираты спешат к шхуне, принимая ее за жертву, а на самом деле нарвутся на хищника. Оба судна легко скользили по чистейшей голубой воде, разрезая еле заметные волны. От форштевней разлетаются брызги, которые вблизи, наверное, похожи на россыпи сверкающих бриллиантов. Парус наполнен ветром, вздувшись пузырем примерно в центре. Весла мерно и в такт погружаются в воду, затем выскальзывают из нее, роняя капли, перемещаются к носу и вновь уходят вниз. Завораживающе красивое зрелище.

Как только пираты приблизились к шхуне метров на двести, мои лучники начали обстрел. Большие щиты не защищали гребцов. Разве что немного снижали точность попадания валлийских лучников. Сначала мы подошли к той «стреле», которая атаковала с носа. В ней было более тридцати пиратов, одетых в лучшем случае в кожаные шлемы и доспехи, босоногих и вооруженных короткими копьями, саблями и маленькими луками. Валлийцы перебили их всех. С высоких площадок фор— и ахтеркастля это было не трудно сделать. Утыканные стрелами люди лежали между узких банок, отполированных задами там, где сидели гребцы. Между телами плескалась розовая вода. Кормчего, который сидел на кормовой банке, пришпилило к ней стрелой, попавшей в низ живота. Вторая стрела прошила грудь в районе сердца. Белая рубаха из грубой ткани, пожелтевшая от долгой носки, пропиталась кровью ниже того места, где торчал конец стрелы с серым оперением, и прилипла к худому телу. Это был старик с редкой седой бородкой. Нижняя челюсть отвисла, обнажив беззубую десну. Наверное, на вставные зубы отправился заработать. Иудеи умели их вставлять. Что ж, проблему с зубами он решил.

На пиратское судно высадили четырех человек для сбора трофеев и погнались за вторым судном. Эти, получив отпор, рванули к берегу, надеясь, что мы не пойдем под парусом круто к ветру. Вот только половина гребцов уже была убита, а остальным надо было или грести, или прятаться от стрел. Они предпочли последнее. Это лишь ненадолго отсрочило их смерть. Криков о том, что они сдаются, я не захотел услышать. Пиратов с удовольствием купят на галеры, но тогда они могли бы оказаться на воле во время нападения собратьев по ремеслу. А так исчезнут бесследно. Никто так громко не призывает к благоразумию, как пропавшие без вести. Вместе с ними сгинут и их суда, которые я приказал затопить. «Стрелы» для торговли или ловли рыбы плохо подходят, зато могут подтолкнуть к пиратству. Не будем вводить во искушении.

Лиссабон становится все многолюднее. Сюда устремляются беженцы из южных районов Пиренейского полуострова, где усиливается давление альмохадов, перебираются жители северных районов, привлеченные низкими налогами и льготами, приплывают переселенцы из Брабанта, Фландрии, Пикардии, чтобы получить в аренду участок земли. Мои бригантины, работающие на линии Лиссабон-Руан, каждый рейс привозили по несколько семей будущих арендаторов, но спрос на них не уменьшался.

Едва мы ошвартовались к причалу, как подошли несколько землевладельцев, надеявшихся получить работников на свои поля. Это были рыцари из тех, что захватывали Лиссабон. Они обращались с арендаторами также, как в Англии или Нормандии, а здесь другие порядки. По приказу короля Афонсу каждый арендатор может поменять хозяина после сбора урожая и до начала посевных работ. Вновь прибывшие крестьяне еще не ведают об этом законе, а замашки рыцарей воспринимают, как норму. Года через два-три, разузнав, что к чему, переходят к новым хозяевам. Те, в свою очередь, заменяют нерадивых арендаторов на более работящих. Лодыри, видимо, пополняют ряды городской голытьбы, потому что к нерадивым хозяевам идти не хотят. Рыцари тоже делают правильные выводы, меняются к лучшему, но, как видно, не все. Я предложил им продать свои земли и вложить деньги в городские дома или торговые суда:

— Хлопот у вас будет меньше, а доходов больше.

Как ни странно, к моему совету прислушались и сразу предложили мне же и купить их владения. Я почему-то думал, что рыцарь не воспринимает себя отдельно от манора. Оказывается, они не воспринимают себя отдельно от денег и беззаботной жизни. Я приказал Самиру осмотреть их владения, договориться о цене и оформить сделки. В отличие от этих рыцарей, у меня были и деньги, и те, кто избавлял меня от лишних забот.

Отдохнув пару недель в кругу семьи, я объехал все свои португальские владения. В каждой деревне приходилось задерживаться на день-два, чтобы рассудить крестьян. Я был для них чем-то вроде Верховного суда, последней инстанцией. Споры были типичные: кто-то потравил посевы и не хочет платить, кто-то убил чужую курицу и не признается, кто-то испортил девку и не хочет жениться. Поскольку меня сопровождал кастелян, в ведение которого находилась данная деревня, мой приговор редко отличался от вынесенного им.

В Лиссабоне меня дожидалась бригантина из, как я называл, Руанской эскадры, которую перенаправил в Саутгемптон. Капитан очень удачно продал вино и купил дешевую шерсть. Поэтому я договорился с Тиберием о постройке еще трех бригантин. Они будут работать на линии Лиссабон-Саутгемптон. Судоходство приносило мне прибыль, намного превышающую ту, что имел от земельных владений. В последнее время в Лиссабон стали приходить нефы из Генуи и Венеции. Раньше они сами шли до Нормандии и Англии. На рейс туда-обратно у них уходило месяцев шесть-восемь. Плыли ведь вдоль берега и только днем. За год делали одну ходку. Теперь они стали плавать на Лиссабон, который превратился в своего рода перевалочную базу. Здесь итальянцы продавали свои товары и покупали привезенные моими бригантинами из Северной Европы. Прибыль за рейс получалась меньше, зато успевали сделать за год три ходки и в итоге заметно выиграть. Да и не надо было плавать по Северной Атлантике с ее частыми штормами. Их примеру последовали иудеи, которые возили товары с Ближнего Востока, Египта и других территорий, занятых мусульманами.

Что мешало — это жара, которая начиналась в середине мая и заканчивалась в середине октября. Иногда солнце так прокаливало все вокруг, что казалось, будто и воздух звенит от перегрева, как слишком туго натянутый канат. Спасаясь от жары, я со всем своим семейством перебрался в замок Мондегу. Там тоже было не ахти, но все-таки лучше, чем в городе. Нашему приезду несказанно обрадовались родители Фатимы, Абдалла и Гхада. Я предлагал ее отцу бросить кузнечное дело, занять должность кладовщика или просто ничего не делать, но кузнец отказался.

— Без горна, наковальни и молота мне будет скучно, — признался Абдалла.

Я привез ему слитки «наалмаженной» стали, которые зимой изготовили для меня в Морской наследники Йоро. Объяснил, как надо работать с этим металлом, до какой температуры нагревать. Чтобы не ошибиться, лучше ковать ночью, когда четче видны оттенки красного цвета. Поэтому каждую ночь слушал приглушенный перестук молота и молотков. Вместе с помощниками кузнец Абдалла изготовил новый шлем для меня и еще три комплекта брони на взрослого мужчину. Их получат мои сыновья, когда вырастут.

Зато Гхада быстро освоилась в замке и стала выполнять роль экономки. В свое время она намекнула, что неплохо было бы выдать ее младшую дочь за привезенного мною кастеляна. Рыцарь был не против породниться с графом. Тем более, что жена симпатичная и молодая. В итоге замком, как подозреваю, руководил не кастелян, а его и моя теща. Сыновей ее я пристроил оруженосцами к своим кузенам. Себе в оруженосцы взял старшего сына Карима, которого звали Луджин, что в переводе с арабского значило «серебро». Обычно мальчишку называли на португальский манер Луиш.

В конце октября, когда спала жара, я вместе с семьей вернулся в Лиссабон. Там в начале ноября бригантина, ходившая в последний раз в этом году в Саутгемптон, привезла новость о смерти короля Стефана. Официальная версия гласила, что умер он от расстройства желудка. Неофициальная — отравлен. Слишком хорошо чувствовал себя Стефан в последнее время, много разъезжал по стране — и вдруг после встречи с графом Фландрии в Дувре слег и через некоторое время скончался. По моему мнению, возможны были оба варианта. Могли подсуетиться сторонники принца Генриха, которые хотели видеть его на троне как можно скорее. Пока был жив Стефан, положение Генриха было довольно шатким. Постоянно ходили слухи, что младший сын короля Вильям готовит покушение на принца Генриха. В случае смерти наследника, у сына Стефана было бы больше шансов стать королем Англии, чем у малолетних сыновей Генриха или его младших братьев. Опять бы началась гражданская война. С другой стороны, король Стефан к концу войны выглядел очень больным. Подписание мирного договора взбодрило его, но не надолго. Как бы ни умер Стефан, да здравствует король Генрих по прозвищу Короткий Плащ!

37

В начале апреля я отправился на шхуне в Англию. В замке Беркет меня ждал внук, которого назвали Ричардом в честь отца. У Санлисов принято давать старшим сыновьям имя отца. Судя по ублаженному лицу моего старшего сына, рождение ребенка в положительную сторону повлияло на сексуальность Амиции. Они теперь усиленно трудятся над зачатием второго ребенка. Правда, пришлось им на время расстаться. Я взял обоих сыновей с собой на встречу с королем Генрихом, который объезжал свои новые владения с большой свитой. Начали они с восточных графств и сейчас приближались к Линкольну.

Город начал обрастать слободами, в которых селился ремесленный люд, в основном ткачи. Англичане пришли к выводу, что лучше продавать шерстяные ткани, чем шерсть. По качеству их ткани пока уступали фламандским и итальянским, сотканным из английской шерсти. Привезенные моими бригантинами, итальянские шерстяные ткани расходились здесь на ура.

Короля сопровождали около тысячи человек: чиновники, советники, юристы, писцы, слуги, охрана. Путешествовал вместе с ним и Роберт де Бомон, граф Лестерский, который был не только сенешалем, но и получил назначение на пост главного юстициара Англии — второй, после короля, пост в стране. В обязанности главного юстициара входил надзор за соблюдением законности в судах и местных органах управления и осуществление правосудия по важнейшим государственным делам, а также замещение короля в Англии во время его поездок на материк. Но, судя по тому, как четко была организованна работа королевской канцелярии и всех вспомогательных служб, Роберт де Бомон занимался всем сразу. Он незаметно и ненавязчиво делал за короля почти всю работу.

Генрих Короткий Плащ принял меня в Линкольнском замке, который теперь был резиденцией Гилберта де Ганда, графа Линкольнского. Мой бывший пленник выглядел больным. Мне показалось, что у него проблемы с сердцем, причем серьезные. Здоровья ему хватило только на зачатие двух дочек, причем младшая умерла во младенчестве. Со мной Гилберт де Ганд вел себя немного подобострастно. Я ведь считаюсь фаворитом нового короля, а он был активным сторонником старого. Правда, сам король Генрих об этом не догадывается. Первым делом он спросил меня:

— Не передумал пойти ко мне на службу?

— Старый я уже, грехов на мне много. Хочу потратить последние годы на искупление их в войне с неверными, — ответил я. — Тебе послужат мои сыновья, которых я научил всему, что умею сам.

— Так уж всему?! — не поверил король Генрих.

— Почти всему, — уточнил я. — Мой старший сын теперь управляет моими английскими владениями, он и принесет тебе оммаж за них. А я отправлюсь в Португалию воевать с сарацинами.

— Это святое дело! — одобрил король и перешел к более приятной для меня теме: — Под Йорком я обещал наградить тебя. Как видишь, я не забыл свое обещание. К тому же ты был одним из немногих верным нам сторонников. Поэтому получишь баронию Мейкерфилд в Ланкашире. Это тридцать четыре «кольчужных» лена.

Я поблагодарил за такой щедрый подарок и спросил:

— Мне будет разрешено построить там укрепленный манор?

— Конечно, — разрешил король. — Ты не передумал поменять владения в Пуату на английские?

— Нет, — ответил я.

— Тогда я предлагаю тебе за них двенадцать ленов здесь, в Линкольншире, — сказал он. — Это бывшие владения твоего бывшего сеньора Ранульфа де Жернона.

— С удовольствием приму их! — произнес я.

Покойный граф Честерский оказался не в фаворе у нового короля. Не знаю, почему. Может быть, ему не простили краткосрочную измену. Или потому, что не дожил до полной победы. Его наследнику Гуго де Кевельоку оставили только те земли, которыми его отец владел перед началом гражданской войны. Остальные перешли к королю или тем, у кого Ранульф де Жернон отобрал их. По пути сюда, во время ночевки в монастыре, я встретил его вдову с восьмилетним сыном. Матильда де Жернон возвращалась в Честер после встречи с новым королем. Рассказала, что по обвинению в отравлении Ранульфа де Жернона был осуждён Вильгельм Певерелл, рыцарь из Ноттингемшира, и что заплатила королю Генриху сто фунтов серебра за то, чтобы ее не выдавали замуж до совершеннолетия Гуго. А ведь она — дочь Роберта Глостерского, самого главного и верного соратника императрицы Мод. Королевская благодарность со временем обзаводится дырами.

Мой старший сын Ричард де Беркет совершил оммаж королю за все земли, которые я имел в Англии. В его владении будут более сотни кольчужных ленов. Дедушка его жены — главный юстициар королевства. Думаю, графский титул уже где-то поджидает виконта Ричарда. Осталось совершить хоть что-нибудь, чтобы был повод вручить титул. Кстати, Ричард умудрился понравиться Генриху. Его непрошибаемое спокойствие и степенность явно импонировали суетливому, непоседливому королю. Правда, со временем Ричард нравится людям все меньше и меньше. Все ждут от него чего-то большего, чем он может дать. Признаваться в том, что плохо разбираются в людях, никто не хочет, поэтому и обвиняют Ричарда. А он ведь парень честный и добросовестный, ничего зря не обещает. Он хороший вассал, сеньор, солдат, муж и отец, но не более того.

На обратном пути в замок Беркет мы поехали по своим новым владениям — баронству Мейкерфилд. Места там были глухие. Впрочем, в этом их преимущество. Сюда война не скоро доберется, потому что заблудится по пути. Но тут явно требовалось постоянное присутствие сеньора. О чем я и сказал сыну.

— Я с удовольствием поселюсь здесь, — произнес Ричард.

Он не любил море и валлийцев, не смотря на то, что отец был капитаном, а мать валлийкой.

— Король разрешил построить укрепленный манор. Надо будет возвести такой же, как наш Беркет, — решил мой старший сын.

Мы выбрали место на холме рядом с речушкой с «редким» названием Река. Я договорился с крестьянами наших новых деревень, что подтянутся на стройку, когда сюда прибудет артель каменщиков из Руана под руководством архитектора Шарля.

По пути домой мы остановились на ночлег в замке, типичном мотт и бейли, который принадлежал Альберту де Грейли, барону Манчестерскому. Это был мужчина лет сорока с седыми висками и белыми прядями в бороде и усах, с грубым и бесхитростным лицом, полноватый. Барон Альберт потерял в молодости правую руку в бою, поэтому участие в гражданской войне не принимал.

— Отсиделся в наших глухих лесах! — с горькой иронией признался он. — А сын Роджер вырос как раз к ее окончанию, на Пасху стал рыцарем.

Его сын, юноша лет пятнадцати, был похож на отца лицом и телом, только был гладко выбрит.

— И правильно сделал, — сказал я. — Гражданская война — самое глупое из развлечений, которые придумали люди.

Я сообщил ему, что теперь будем соседями. Желательно, чтобы соседство протекало мирно.

Его жена, присутствовавшая при разговоре, сразу спросила:

— А у тебя нет дочки на выданье? Тогда бы стали не просто соседями.

Я внимательно посмотрел на их сына. Умом он явно не блещет, но вроде бы не подлец и не подонок и выглядит здоровым.

— Есть у меня дочь Керис, — ответил я. — Ей недавно исполнилось четырнадцать, можно замуж выдавать.

Мать посмотрела на мужа, предлагая проявить инициативу, но тот соображал туговато. Тогда она сама задала самый важный вопрос:

— А какое за ней дашь приданое?

— Сеньорию Эшби в Лестершире: замок и двенадцать маноров, — ответил я.

Теперь встрепенулся и барон Альберт:

— У меня это… двадцать три манора… все пойдут Роджеру… если бы это… наши дети… — забормотал он, запинаясь. Когда бог раздавал ораторские способности, барон стоял в очереди за чем-то другим.

— Почему бы и нет?! — произнес я. — Только жить они будут не здесь. Я построю для них укрепленный манор возле Манчестера.

— В той дыре?! — удивился Альберт де Грейли.

Вот уж не думал, что Манчестер когда-то был дырой. В двадцать первом веке я заходил в него несколько раз. В город вел Манчестерский канал, прорытый еще в девятнадцатом веке и превративший город в один из крупнейших портов Англии. В нем было два футбольных клуба английской премьер-лиги, причем Манчестер Юнайтед считался чуть ли не самым крутым в мире. Я не футбольный фанат, на матчи не ходил, но мой экипаж, свободный от вахты, с подачи международного профсоюза моряков побывала на стадионе. Большая часть их рассказа об этом мероприятии состояла из ахов и охов.

Жена зыркнула на него так, что барон поперхнулся, а когда откашлялся, произнес другим тоном:

— Да пусть живут, где хотят!

В итоге утром Роджер де Грейли поехал с нами, чтобы погостить в замке Беркет и познакомиться с Керис. Если сына я женил «втемную» без всяких сомнений, учитывая подростковую гиперсексуальность, благодаря которой любая доступная женщина становится красивой, то с дочерью такой номер выкинуть не решился. Пусть сама посмотрит на жениха и решит, подходит или нет?

По пути заехали в Манчестер. Это, действительно, была забытая богом деревня. Она располагалась в углу, образованном слиянием рек Ирвел и Ирк. С третьей стороны ее защищала канава шириной тридцать семь метров. Местные жители называли ее канавой Хенгинг и утверждали, что и глубиной она те же тридцать семь метров. Через канаву был перекинут деревянный мост, средняя часть которого была подъемной. Я подумал, что рядом с деревней можно построить такой же замок, как Беркет, и защитить его более широким рвом или даже несколькими рвами. Воды здесь было много.

Керис и, что главнее, Шусан жених вроде бы понравился. А может, сработала девичья «гиперзамужественность» — это когда привлекательным становится любой, кто согласен жениться. Договорились отложить свадьбу на год, пока не построят замок для Ричарда и Амиции. Потом Керис и Роджер поженятся и поживут год в замке Беркет, а за это время будет сооружен для них замок в Манчестере. Роджер де Грейли, погостив в моем замке, согласился, что его будущей жене трудно будет в их старом донжоне.

Я сплавал на шхуне в Руан и привез Шарля с увеличенной вдвое артелью каменщиков. Строить им придется много и быстро. На обратном пути в Ла-Манше захватил баркас, в котором везли двадцать бочек легкого белого вина из Сен-Мало в Плимут. Вино забрали, баркас отпустили. Оно пойдет строителям. Мои люди настолько привыкли к крепкому португальскому, что легкие вина не признают.

Следить за строительством поручил Тибо Кривому. Он был за сенешаля при моем старшем сыне. Оставил ему деньги на оплату рабочих и приказал привлечь их столько, сколько потребуется, чтобы к следующей весне замок был готов. А сам поплыл в Португалию. С собой взял младшего сына Роберта. У него разладились отношения со старшим братом, точнее, с его женой. Подозреваю, что младший брат ей нравился больше, поэтому и нападала на него. Во избежание неприятностей, решил увезти Роберта. Да и ему интереснее посмотреть дальние страны, чем скучать в замке.

38

Приплыли в Лиссабон в конце июня. Стояла жара. Я собирался перебраться до октября в замок Мондегу, но пришла делегация рыцарей во главе с Марком. Все последние годы они пытаются отвоевать у мавров земли южнее Тежу. Им уже принадлежит кое-что возле Алмады. В последнее время именно там король Афонсу раздавал земли своим новым вассалам. Пока продвижение на юг и восток шло плохо. Не успеют рыцари завоевать клок земли, как альмохады отобьют его. Весной они отправились в очередной поход и вернулись основательно потрепанные.

— Они гнались за нами до вечера, но в бой не вступали. Только мы построимся, сразу отступают. Двинемся дальше, налетают с разных сторон. Обстреляют из луков, убьют несколько человек и лошадей и сразу отступят. Пришлось бросить большую часть добычи, — рассказал рыцарь Марк. — Лучников нам твоих не хватало. Наши арбалетчики только на близкой дистанции поражали сарацинов, которые поняли это и начали обстреливать с безопасного расстояния.

— Большой у них был отряд? — задал я вопрос.

— Сотен пять-шесть, — ответил Марк. — Все хорошо вооружены, в доспехах, на прекрасных лошадях. Наши альмогавары говорили, что это недавно прибывшие из Африки альмохады.

— А вас сколько было? — . спросил я.

— Около четырех сотен, все конные, — ответил рыцарь.

— Но они побоялись дать сражение, несмотря на численное преимущество, — пришел я к выводу.

— После того поражение, которое ты им нанес, когда их было в несколько раз больше, сарацины избегают прямых столкновений, — сообщил рыцарь Марк.

— Проучим их еще раз, — принял я решение, — чтобы боялись даже преследовать нас.

На этот раз в поход пошли три сотни рыцарей и кавалейру, три десятка альмогаваров и две сотни валлийских лучников. Отправились со мной и оба сына. Алехандру был оруженосцем Карима, а Роберта стал оруженосцем Марка. Братья уже подружились. Роберт теперь привыкал к роли старшего брата, а Алехандру — младшего. Как мне показалось, это пошло им на пользу. У первого самооценка повысилась, у второго — понизилась, и в итоге у обоих пришла в норму. В придачу они оказались хорошими партнерами для занятий фехтованием. По крайней мере, не поддавались, чтобы польстить.

Дни выдались солнечные, но было не очень жарко, потому что дул северо-западный ветер, приносил прохладу с океана. Мы неторопливо скакали по грунтовой дороге, которая огибала холмы, поросшие высокими стройными соснами. Не мудрено при наличии такого леса превратиться в великую морскую державу. По моему совету король Афонсу всячески способствует строительству флота, как военного, так и торгового. Сейчас в Лиссабоне строятся несколько военных галер. В том числе и для защиты морских путей от пиратов.

Первая часть похода похожа на прогулку. Все пока живы, здоровы и полны надежд. Кто-то мечтает захватить богатую добычу, кто-то — красивую пленницу, кто-то хочет прославиться. Отовсюду слышался смех, радостные крики. Вскоре веселье закончится. Кто-то погибнет или будет ранен, кто-то не захватит загаданное, кто-то опозорится. И всех будет изнурять страх потерять добычу.

Я нашел подходящее место для засады. Это была узкая долина между холмами, покрытыми густым кустарником. Ветви с колючками так переплетаются, что среди них трудно проползти. В таком месте в случае крайней необходимости еще можно спрятаться пешему воину. Лошадь туда не полезет, сколько не хлестай ее кнутом. Поэтому и засады со стороны таких зарослей не ждут. Здесь были оставлены валлийские лучники под командованием Нудда. Они должны были оборудовать в кустарнике незаметные позиции и ждать нашего возвращения.

С большей частью отряда я направился к маврской деревне, которую давно никто не грабил. Располагалась она примерно в половине дневного перехода от Алкасера, на юго-восток от него. То есть отряду сарацинов можно будет срезать путь и быстрее догнать нас. Деревню огораживал сухой ров шириной метра четыре и глубиной не более двух и каменная стена высотой метра три. Башен не было даже над воротами. Такая защита годилась лишь для того, чтобы отбиться от шайки грабителей или продержаться против небольшого военного отряда до прибытия помощи. В сторону Алкасера сразу понеслись два юноши на низкорослых лошадках. Я приказал не трогать их. Меня интересовала не то, что можно захватить в бедной деревне, а то, что соберем с перебитой помощи из Алкасера.

Мои воины вышибли бревном ворота, изготовленные из толстых дубовых досок, плохо оструганных. На солнце доски выгорели, стали светло-серыми. Они жалобно скрипели под ударами бревна, но долго не сдавались. После каждого удара появлялось облачко пыли, трухи. Никто нам не мешал. Жители деревни попрятались по домам, понимая, что сопротивляться отряду рыцарей бесполезно. Да и смелые и воинственные в эту эпоху землю не пашут и быкам хвосты не крутят. Они берут меч и идут искать смерть или богатство.

Улицы были пусты. Деревня словно вымерла. Я разбил отряд на пятерки и послал собирать добычу. Сам в сопровождении Керима, Марка, Риса и Ллейшона выехал на центральную площадь неправильной четырехугольной формы. На ней была маленькая мечеть, рядом с которой вместо минарета была деревянная вышка высотой метров пять. Из мечети вышел мулла — сгорбленный старик с редкой седой бороденкой, одетый в зеленую чалму и полосатый халат, подпоясанный широким зеленым поясом. На ногах были тапки из кожаных полос и без задников. Левой рукой он опирался на палку с округлой, захватанной до блеска, верхней частью, а в правой держал четки из гагата — черного поделочного камня со смолистым блеском, разновидности ископаемого каменного угля. Прищуренными глазами он молча смотрел на меня из-под густых седых бровей и медленно перебирал трясущейся от немощи смуглой рукой черные четки. Наши глаза встретились. Я не почувствовал в его взгляде ни агрессии, ни ненависти, ни страха, ни даже любопытства.

— Такова воля аллаха, — сказал я старику на арабском языке.

Мулла кивнул головой несколько раз, отчего мне показалось, что она качается сама по себе, не может остановиться, пока не затухнет инерция, развернулся и зашел в мечеть. Я приказал не грабить ее. Уверен, что там нет ничего ценного. В таком возрасте уже не коллекционируют благородные металлы, предпочитают духовные богатства, которые никто не отнимет.

В деревне долго не задерживались. Собранную добычу быстро погрузили на захваченные арбы и вьючных животных и отправились в обратный путь. Наши действия должны были напоминать стремительный налет: хапнули — и назад, пока преследователи не подоспели. Первыми из деревни выехали альмогавары, которые будут вести разведку впереди, сзади и на флангах. За ними скакали кавалейру. Затем шли пленные — девушки и молодые женщины и юноши. За ними наши оруженосцы гнали отару овец и плелся обоз. Замыкали колонну рыцари, готовые в любой момент отразить нападения врага.

На этот раз преследователей было сотен семь, не меньше. Они небольшими отрядами человек по двадцать налетали на нас сзади, пускали несколько стрел, целясь в лошадей, и удирали. Тут же нападал другой отряд. Стоило нам развернуться и броситься в атаку, как они рассыпались в разные стороны.

Также пуганули их и перед засадой. Догнали свою колонну, когда та уже прошла половину долины. Я не заметил в густых кустах ни одной живой души. Мне показалось, что Нудд увел валлийцев в другое место. И не только мне. Карим и Марк внимательно всматривались в заросли, а потом поглядывали на меня, не решаясь задать крамольный вопрос.

— Рис, дай сигнал, — попросил я кузена.

Тот загоготал по-гусиному, причем настолько правдоподобно, что многие завертели головами, отыскивая птицу. В ответ из кустов послышался отзыв.

— Гусак позвал гусыню — она сразу откликнулась, — перевел Рис с гусиного. — Чего захотел гусь, того хочется и гусыне!

Рыцари моего отряда заулыбались, не столько, видимо, оценивая шутку, сколько радуясь, что засада на месте.

Когда мы удалились от долины метров на пятьсот, в ней затрубили в рог. Я сразу развернул рыцарей, и мы поскакали в атаку. В долину ворвались плотным строем и сразу начали растекаться в стороны, чтобы напасть широким фронтом. Впрочем, нападать уже было не на кого. По долине носилось несколько сотен лошадей без всадников. Десятков пять-шесть спасшихся альмохадов улепетывали во всю прыть. За ними поднималось облачко светло-коричневой пыли. Нам оставалось только проехать по долине, добивая раненых.

Из кустов выбирались лучники. Тех валлийцев, для кого этот бой был первым, можно было определить по тому, как они разглядывали убитых ими врагов. Для них было важно, что стрела попала именно туда, куда целился. Или не попала. Стрелы выковыривали осторожно, чтобы не сломать. Иногда вырезали из трупа большие куски мяса, лишь бы не повредить стрелу. Впитавшая кровь врага ценилась выше, потому что считалась удачливой, типа заговоренной.

Затем валлийцы собрали трофеи, навьючили на захваченных лошадей. Нам досталось не меньше сотни арабских скакунов. Остальные кони тоже были хорошие, а значит, ценные. Эта засады принесла нам во много раз больше, чем ограбленная деревня.

— Теперь они перестанут нас преследовать, — пришел к выводу рыцарь Марк.

— Придумают что-нибудь другое, — предупредил я, — что-нибудь вроде этой засады. Так что лучше не гоняйся за ними в неразведанных местах.

— Так я же с тобой буду за ними гоняться! — пошутил Марк.

Его шутка очень понравилась другим рыцарям. До меня уже дошли слухи, что и здесь считают, что я продал душу дьяволу, поэтому всегда побеждаю. Они бы и сами продали душу, только никто не покупает. Вот и приходится примазываться к счастливчику.

39

Оставшуюся часть лета я провел в Мондегу, а на зиму перебрался в Лиссабон. В походы больше не ходил. На Португалию никто не нападал, а мне нападать на кого бы то ни было не хотелось. Даже богатая добыча не привлекала. Теперь на меня работало двенадцать бригантин, которые приносили дохода больше, чем самый удачный поход, и при этом я не рисковал жизнью, своей и чужой. Наверное, сказывался возраст. Авантюризм — привилегия молодых. Мне в этой жизни уже около пятидесяти. Если все правильно просчитал, скоро придется начинать сначала в другом месте и в другую эпоху. Видимо, хотелось отдохнуть, накопить сил для новых свершений. На всякий случай написал завещание, где разделил португальское имущество между детьми Латифы и Фатимы. Алехандру получит графский титул, мой дом в Лиссабоне и владения в округе, Сантарен с владениями и четыре бригантины. Саншу достанется Алкобасу с владениями, дом в Лиссабоне, что ниже моего, и три бригантины. Афонсу получит второй дом, который ниже Каримовского, три бригантины и Мондегу с владениями. Там заправляет его бабка, так что не будет лишних конфликтов. Дочкам останется по одной бригантине и по два доходных дома в Лиссабоне. Остальное им должны обеспечить мужья. Наличность, которая скопится к моменту моей смерти или исчезновения, должна быть разделена в следующей пропорции: три доли старшему сыну, по две — младшим и по полторы — дочерям.

Роберту португальское солнце не пошло на пользу. Он белокожий в мать, быстро сгорает и тяжело переносит жару. Он получит баронию Беркет, станет вассалом своего старшего брата, чтобы в случае смерти Роберта и его наследников мужского пола земли не отошли короне.

Долго отдыхать мне не дали. В конце марта, когда я «паковал сундуки», чтобы отправиться в Англию, прибыл гонец от короля Афонсу. Монарх не напрягал меня по мелочам. За меня по уговору служили рыцари, которых я привез под его знамена. Я их доставил столько, что хватит еще лет на десять. Значит, случилось что-то важное.

Со мной в Коимбру поехали Карим, Нудд, Рис, Ллейшон и Марк. Родственников я старался почаще показывать королю, чтобы не были забыты при раздаче наград и поощрений, а Марк наверняка пригодится при решении военных вопросов. Впрочем, и Марк вскоре может стать родственником. У него подрастали сыновья, а у меня есть пара дочерей. Марк уже намекнул, что не прочь бы породниться. Я дал понять что не возражаю в принципе, но предложил подождать, когда дети подрастут.

Приемная короля Афонсу стала наряднее. На стенах новые гобелены из плотной ткани с вытканными на них подвигами короля во время захвата Сантарена и Лиссабона. На полу новые ковры, захваченные у сарацинов. На спинке трона появилась позолота. Писцов стало шесть. Да и сам король принарядился в парчовое блио, пурпурное, с золотым шитьем, поверх розовой шелковой рубахи. Темно-красные короткие штаны с чем-то типа золотых лампасов нависали над темно-коричневыми голенищами сапожек с золотыми пряжками в виде бабочек. И уверенности в короле стало больше. Наверное, уже забыл, что полтора десятка лет назад был всего лишь графом.

Король поприветствовал меня стоя, приобняв:

— Рад видеть тебя!

Значит, я очень нужен ему. Поскольку альмохады на нашей границе вели себя спокойно, неприятности подкинул, скорее всего, его кузен Альфонсо, называющий себя императором Испании.

— Я тоже рад видеть своего короля здоровым и богатым! — произнес я в ответ.

— Разве это богатство?! — отмахнулся он, садясь на трон и показав мне, что могу занять место справа от него, рядом с сенешалем Родригу де Коста. — У моего кузена весь трон сделан из золота!

— И на таком троне спокойнее сидится?! — шутливо спросил я.

— Это вряд ли! — с усмешкой признал король Афонсу и перешел к делу: — Не может он смириться, что я теперь независимый государь. Один из его вассалов, граф Фернан де Меланд, нападает на мои земли на востоке. Якобы эти земли принадлежали его деду. Кузен Альфонсо написал мне, что граф действует без его ведома. Если какой-нибудь из моих вассалов, у которого Фернана де Меланда разорил земли, накажет за нападение, я тоже напишу, что действовали он без моего ведома, — закончил Афонсу и сделал паузу.

Я правильно понял ее:

— Я готов это сделать, но у меня там нет земель.

— Сейчас будут, — сообщил король Афонсу и махнул рукой ближнему писцу, который начал выводить гусиным пером в уже составленной дарственной мое имя. — Их станет в три раза больше, если отобьешь у этого наглеца охоту нападать на мое королевство.

— Через неделю я выступлю в поход, — пообещал ему.

Вечером мы пировали. Я сидел рядом с Родригу де Коста. Королевский стол тоже стал богаче. Верхняя часть стола ела с серебряной посуды, нижняя — с бронзовой. Сенешаль, запивая крепким вином запеченного и щедро наперченного барашка, как бы между прочим спросил:

— Кто из твоих сыновей наследует графский титул? Ричард или Роберт?

— Ни тот, ни другой. Ричарду не нравится Португалия, а Роберту не походит ее климат. Первому достанутся мои английские земли, более сотни маноров. Уверен, что дедушка его жены, юстициар Англии, обеспечит Ричарда графским титулом. Роберт станет вассалом брата, бароном Беркет, — ответил я и продолжил, догадавшись, зачем был задан вопрос: — Графский титул, Сантарен, лиссабонские владения и еще кое-что получит Алехандру. Он здесь родился и вырос, ему здесь и править.

— Моей дочери недавно исполнилось тринадцать лет, подыскиваем ей жениха, — поставил меня в известность сенешаль короля.

— Поговорим об этом после похода, — сказал я.

В поход со мной пошли сотня рыцарей, две сотни копейщиков, две — лучников и полсотни альмогаваров. За нами шел обоз из трех десятков нагруженных доверху арб и стадо бычков и овец. Это король снабдил нас провиантом и вином, пообещав прислать еще, если поход затянется. Путь наш пролегал по долине реки Мондегу, мимо Эштрелы — самой высокой горы Португалии. Земли здесь менее плодородные, чем в долинах на побережье океана. Больше виноградников, оливковых рощ и пастбищ, чем пахотных полей. И народа намного меньше. При нашем приближении жители деревень разбегались. Оставались только старики и старухи с темно-коричневыми, морщинистыми, угрюмыми лицами, которые суровыми взглядами провожали мой отряд. Убедившись, что грабить не будем, жители возвращались и, если мы останавливались в деревне на ночь, пекли нам хлеб из выданной королем муки. Заодно и сами наедались хлеба досыта. Я не жалел провиант, был уверен, что воевать долго не придется.

Подаренные мне деревни были разграблены и сожжены, как бы давая мне право на мщение. Они не имели никаких укреплений. Захватывали деревни без труда и, уверен, без потерь. Дома были сложены из плохо обработанного камня, поэтому сгорели только крыши и деревянные детали. Между обгоревшими руинами бегали одичавшие собаки и кошки, которые, увидев нас, сразу прятались. На улицах и во дворах валялись человеческие скелеты и отдельные кости, обглоданные хищниками. Заметил и несколько детских скелетов. Рыцари поработали. Настоящие рыцари.

Мы занялись такой же работой на вражеской территории. Деревни по ту сторону границы ничем не отличались от расположенных в Португалии. Даже лица у крестьян были похожи — изможденные, морщинистые, угрюмые. Я запретил сжигать дома и убивать людей. Только грабили.

Граф Фернан де Меланд появился, когда мы грабили пятую его деревню, расположенную неподалеку от замка. Это было прямоугольное каменное сооружение метров пятьдесят на тридцать, с четырьмя угловыми башнями и одной надворотной и квадратным донжоном высотой метров двенадцать, который был частью стены, расположенной напротив ворот. Стоял замок на острове, омываемом бурной горной речушкой. Она разделялась на два рукава выше острова, а ниже его снова сливалась в одно русло. Вдоль реки по ущелью проходила дорога, соединявшая две долины — ту, что мы сейчас грабили, в которой было семь деревень, и другую, которая была намного длиннее и шире. Как догадываюсь, граф спешил не столько на помощь своим деревням, сколько волновался за замок. Кто владел замком, тот контролировал проход в соседнюю долину, где, по словам альмогаваров, находились основные владения Фернана де Меланда.

Мы встретились на полях и пастбище рядом с ограбленной деревней. У графа, включая присоединившийся к нему гарнизон крепости, было около двухсот рыцарей, сотни две легкой конницы, альмогаваров, возможно, родственников тех, что пришли со мной, и человек пятьсот пехоты, в основном копейщиков. Рыцари встали на правом фланге, легкая конница — на левом, а пехота — в центре. Строй получился раза в полтора шире моего. Охвата с флангов я не боялся, потому что там стояли наши арбы. Мои рыцари и альмогавары заняли позицию позади пехоты, которая состояла из двух шеренг копейщиков и двух — лучников. Между копейщиками и лучниками были вкопаны острые копья, которые, надеюсь, противник пока не заметил.

Я предполагал, что придется сразиться на поединке с каким-нибудь отчаянным парнем, но испанцы не переняли дурную сарацинскую привычку. Им, видимо, больше нравилось нападать толпой на одного. Увидев, что нас почти в два раза меньше, Фернан де Меланд сразу отдал приказ к наступлению. Пронзительно пропела медная труба, и все испанское войско пошло в атаку. Альмогавары скакали вровень с пехотой, а вот рыцари вырвались вперед. Строй «свинья» сразу распался, задние рыцари стали с боков обгонять первые шеренги, растекаясь в стороны. Они так спешили показать свою удаль! Особенно заторопились, когда увидели, что мои копейщики по сигналу рога начали отступать. Решили, что враг побежал. Их даже не смутил вид вкопанных копий.

Сколько уже раз я видел, как стрелы из длинных луков останавливают напор вражеской конницы, как падают убитые и раненые люди и животные, но все равно каждый раз чувствовал щенячью радость. Спаслись лишь те, кто скакал сзади. Они развернулись и, припав к спинам своих лошадей, помчались назад, за своих пехотинцев. Тем тоже досталось. Первая шеренга была сметена почти полностью. Остальные быстро отступили на безопасное расстояние, но не побежали. Может быть, потому, что знали, как легко конница догоняет и рубит бегущих пехотинцев. Зато вражеские альмогавары, потеряв половину личного состава, драпанули, оставив после себя только облачко светло-коричневой пыли.

Я отдал приказ раздвинуть на нашем правом фланге арбы. В просвет повел своих рыцарей. Мы двигались острым клином: я — один в первой шеренге, за мной два всадника, потом четыре, шесть и так до десяти, а потом добавлялись следующие десятки. Впереди и по краям расположились те, у кого были лучшие доспехи. Сперва мы скакали как бы вслед за сбежавшей легкой конницей, а потом повернули на пехотинцев, чтобы ударить в левый фланг. Они это поняли и начали перестраиваться, хотя одновременно с нами на них бежали и наши копейщики. По нам открыли огонь из арбалетов и луков. Стрела или болт ударили в мой щит. Звук был звонкий и короткий. Рикошет. Через несколько секунд я уже протыкал копьем арбалетчика, который клал на ложе болт. Арбалет был примитивный, тетива натягивалась вручную. Был бы помощнее, наверное, пробил бы мой щит. Этот ли арбалетчик стрелял в меня или другой — не знаю, но я проткнул его копьем насквозь. Протащив тело метра полтора, пробил копьем щит другого пехотинца, после чего выронил его и достал из ножен саблю. Исступленно рубил по шлемам и щитам, которые были справа от моего коня. Кто-то ударил меня по левой голени, больно, однако не прорубил поножи. Я опустил щит ниже, чтобы прикрыть ногу.

В этот момент почувствовал, как подо мной оседает конь. Решил, что ранили меня, падаю. Затем понял, что заваливается на левый бок мой жеребец. Я успел выдернуть ноги из стремян и соскочить с падающего коня. Тут меня так долбанули по голове, что вокруг все загудело, хотя всего мгновение назад не слышал ни одного звука. Теперь я только слышал, но ничего не видел. Наугад рубанул перед собой, в кого-то попал. Вернулось зрение — и увидел в кого. Это был мощный детина с датским топором. Я рассек ему левую руку, сбил удар. Топор пошел влево и вниз, вскользь по моей бригантине. Следующим ударом я разрубил детине лицо. Его моментально залила темная густая кровь. И тут же ударил по плечу другого испанца, который пытался уколоть мечом.

Сзади меня раздались какие-то крики. Как узнал позже, кто-то из моих рыцарей оповестил, что я жив, и радостную новость передали дальше. Смерть командира может превратить победу в поражение. К счастью, меня вовремя опознали по новому шлему, выкованному тестем, приметному, с плюмажем из трех страусиных перьев: синие по краям и белое в середине — цвета моего герба. Тогда я не знал, почему кричат, продолжал рубить тех, кто был передо мной, пока не образовался завал из нескольких тел. Тут же справа и слева от меня появились всадники, которые надавили на вражеских пехотинцев, погнали их.

— Граф! Граф! — услышал я сзади и над собой. Никак не привыкну, что мне надо откликаться, когда зовут графа.

Луиш, сын Карима, мой ординарец, сидел на своем сером арабском иноходце и держал на поводу запасного темно-гнедого жеребца, одного из сыновей Буцефала. Выпустив скользкую от крови рукоять сабли, отчего она повисла на темляке, я взобрался в седло. С лошади поле боя показалось совершенно другим — большим по размеру, но с меньшим количеством врагов. И они бежали, преследуемые моими рыцарями, альмогаварами, пехотинцами и даже ординарцами. Луиш тоже посчитал, что выполнил все, что было положено ординарцу, и погнался за врагами. Я видел, как он догнал испанца и всадил ему между лопаток короткое копье. Чуть правее скакали Роберт и Алехандру, рубя саблями убегающих врагов. Нет ничего более азартного, чем догонять струсивших врагов, которые мчатся без оглядки, не разбирая дороги. Впрочем, не все. Часть вражеского войска, человек двадцать из гарнизона замка, мчались к подъемному мосту, который был опушен.

— За мной! — крикнул я и поскакал к замку.

Услышал ли кто мой приказ и последовал ли за мной — я не знал. Меня тоже увлек азарт погони, отчего позабыл об осмотрительности. Догнал отступающих возле самого подъемного моста. Сразу срубил двоих задних. Трое спрыгнули в воду, и течение завертело их и потащило за собой. Я догнал и убил еще двоих, и вместе с остальными влетел в замок, ворота которого никто даже не попытался закрыть. Оставленные в замке были настолько уверены в победе, что не назначили никого к воротам. Несколько человек, бросив щиты и копья, бежали по двору к донжону. Меня обогнал всадник, зарубил одного из них. Это был Карим. Только тут до меня дошло, что мог оказаться в замке один и погибнуть. Я так обрадовался своему родственнику!

Во двор ворвались еще около десятка моих рыцарей. Они скакали по нему, звеня копытами по брусчатке, гонялись за резвым пехотинцем с копьем, перед самым носом которого захлопнули дверь в донжон. Малый был шустрый. Даже загнанный в угол, не подпускал к себе никого, тыкая острием копья в ноздри лошадям.

— Не трогайте его! — приказал я.

Пришлось повторить приказ еще два раза, потому что разгоряченные рыцари рвались наказать обидчика их жеребцов.

— Бросай оружие, и я отпущу тебя на свободу, — сказал я шустрому малому.

— Не врешь? — спросил он.

— Ты как разговариваешь с графом?! — прикрикнул на него один из моих рыцарей.

— Откуда я знаю, кто он такой?! — произнес малый в оправдание и бросил копье на брусчатку.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Хуан, — ответил солдат.

— Пойдешь ко мне служить? — предложил ему.

— Пойду, — не раздумывая, согласился Хуан.

— Можешь взять свое копье, — разрешил я и спросил: — Много в донжоне людей?

— Солдат не больше десятка, остальные женщины и дети, — ответил он.

— Кастелян там? — спросил я.

— Нет, он в сражении участвовал. Вместе с рыцарями поскакал, а где сейчас — одному богу ведомо. Или дьяволу, который давно его, негодяя, ждет, — ответил Хуан.

— Не любил ты кастеляна, — пришел я к выводу.

— Его никто не любил, кроме графа, — сообщил солдат.

— Даже так?! — произнес я. — Тогда скажи тем, кто в донжоне, что, если сдадутся, отпущу без оружия и доспехов.

В донжоне засели восемь мужчин и около полусотни женщин и детей, в том числе семья кастеляна. Узнав, что кастелян погиб и что будут отпущены на свободу, приняли условия капитуляции. Я разрешил женщинам найти и похоронить мужей и приказал альмогаварам проводить их до ближайшей деревни. В башнях прятались еще шестеро защитников. Эти сдались без всяких условий. Я послал трех солдат во главе с Хуаном на поиски графа Фернана де Меланда, живого или мертвого. Со знатными людьми, даже мертвыми, в эту эпоху принято обходиться с почтением.

В замок стали приводить пленных, не пострадавших или легкораненых, и сносить трофеи. Среди пленных оказалось несколько рыцарей. Их отделили, разместили в кладовой на первом этаже, куда вела винтовая лестница из холла на втором. Принесли на алом плаще графа Фернана де Меланда. Это был склонный к полноте мужчина лет тридцати пяти, жгучий брюнет с орлиным носом и тонкими губами, благодаря которым напомнил мне Брайена Фиц-Каунта. Лицо бледное, ни кровинки, отчего короткая щетина казалась еще чернее. При сиплом выдохе у края губ надувались небольшие розовые пузырьки. На графе была окровавленная, позолоченная кольчуга двойного плетения, проткнутая справа на груди стрелой с обломленным оперением и окровавленные острием, которое торчало из спины. Стрелу выдернули рывком. Фернан де Меланд никак не прореагировал, но продолжил надувать розовые пузырьки. С него сняли кольчугу, наручи, поножи и кольчужные шоссы, тоже двойного плетения и позолоченные, и отнесли в холл на третьем этаже. Вместе с графом пошел один из лекарей-иудеев, которых я в количестве не меньше трех брал в последнее время в походы. Лекари следовали за войском с большой охотой, потому что, не рискуя жизнью в бою, имели долю от добычи. Остальные два занимались ранами моих рыцарей. Затем обследуют вражеских рыцарей, моих пехотинцев и напоследок — вражеских. Классовый подход стоял на первом месте даже по отношению к врагам.

Я снял свой шлем. Он был забрызган кровью. К счастью, не моей. Переднее синее перо было укорочено на две трети. Оставшаяся треть была окровавлена, благодаря чему плюмаж приобрел цвета российского флага. К чему бы это?!

Постепенно в замке собрались все рыцари с оруженосцами. Альмогаварам и пехотинцам я приказал располагаться на пастбище неподалеку. Там же оставили и трофейных лошадей. А вот трофейное оружие и доспехи сносили в замок, чтобы пересчитать и поделить. Поскольку мероприятие, которое мы проводим, — это частная инициатива, королю треть не полагалась.

Я отобрал из оруженосцев тех, кому по виду было не меньше четырнадцати, в том числе Роберта, Алехандру, Луиша и двух братьев Фатимы, один из которых был ранен в руку, но всячески подчеркивал, что это ерунда, не стоит обращать внимания. У победителей раны не болят. Поскольку не запрещается, но считается не очень правильным, когда в рыцари посвящает родственник, я позвал на помощь Марка.

— Осчастливь моих родственников, — попросил его, — а я займусь остальными. — Всем встать на левое колено! — приказал я отобранным юношам.

По моему глубокому убеждению, в рыцари надо производить на победном поле боя, когда и посвящающий, и посвящаемый забрызганы кровью, своей и чужой, когда вокруг лежат трупы врагов, а тебя прёт от восторга, что выиграл сражение, что ты — воин!

40

Граф Фернан де Меланд выжил. На третий день, когда мы вернулись в замок после разграбления очередной его деревни во второй долине, я зашел в каморку, где находился раненый. Граф Фернан с бледным, осунувшимся лицом лежал в постели, а слуга, захваченный нами в плен, зашуганный мальчишка лет двенадцати, поил его вином из деревянной чашки с щербатыми краями.

— Неужели нельзя было найти бокал получше?! — возмутился я.

Слуга испуганно дернулся и молча убежал, унося щербатую чашку с недопитым вином.

— Принеси мои серебряные кубки и кувшин с вином, — приказал я своему слуге Бакру, семнадцатилетнему мосарабу, захваченному в одном из предыдущих походов.

Бакра трудно испугать, потому что жутко тормозной. Зато исполнительный и молчаливый.

— Ты — Византиец? — спросил Фернан де Меланд.

— Да, — подтвердил я.

— Меня предупреждали, что с тобой лучше не воевать… — произнес он и запнулся, не рискнув закончить фразу.

— …потому что я продал душу дьяволу? — подсказал я.

— Да, — подтвердил он и добавил в оправдание: — Нас было в два раза больше.

Мой слуга Бакр принес серебряный кувшин с вином и два серебряных бокала с круглыми подставками, налил вина мне и раненому. Граф Фернан отказался от помощи слуги, сам взял бокал.

— Обычно я разбивал такие отряды в два раза быстрее и с меньшими потерями, — утешил его. — Так что в следующий раз не нападай на мои земли.

— Я не знал, что они твои, — сказал Фернан де Меланд.

— Король Афонсу подарил мне их недавно, — признался я.

— Граф Альфонсо привык доставать каштаны из огня чужими руками, — сделав ударение на слове «граф» и произнеся имя на испанский манер, поделился сведениями граф Фернан.

— Так делают все короли, — сказал я и спросил: — Куда послать человека, чтобы сообщил, что ты в плену и назвал сумму выкупа?

— А каков выкуп? — спросил он.

— Ты отказываешься от каких бы то ни было притязаний на мои земли, в том числе и на замок и деревни в этой долине, и выплачиваешь сто фунтов золота, — ответил я. Деревни во второй долине меня не интересовали, потому что не смогу защитить их также надежно. — Думаю, такой выкуп не оскорбит тебя.

— Нет, но больше семидесяти пяти фунтов золота не соберут, как бы ни старались, — сообщил он.

— Пусть будет восемьдесят, и ты поклянешься, что впредь ни ты, ни твои потомки не будут нападать на мои земли, где бы они не находились и кто бы из моих наследников ими не владел, — предложил я.

Он ведь будет моим соседом, а я привык жить с соседями в мире и согласии.

— Хорошо, — подтвердил уговор граф Фернан де Меланд.

Утром один из пленных рыцарей, бедный, безземельный вассал графа, поскакал к его жене, чтобы сообщить, сколько ей надо привезти золота в мой замок Мондегу, где будут содержаться пленники, если хочет увидеть своего мужа. Надеюсь, он не сильно ей опротивел. Затем этот рыцарь навестит родственников остальных пленных рыцарей и порадует, что их отец, муж, сын, брат (нужное подчеркнуть) жив и ждет, когда любящая семья выкупит его.

Мы разграбили в большой долине десяток деревень, взяли неплохую добычу. Я перегнал крестьян графа на свои земли, разграбленные им. Часть своей доли распределил между этими крестьянами, чтобы было, чем пахать и засевать землю и с кого стричь шерсть. В замок назначил кастеляном рыцаря Осберна, который согласился обменять свои владения под Алмадой на бо́льшие по размеру и доходам в деревне возле замка. Да и кастелянская должность была его мечтой. Оставил Осберну в помощь два десятка валлийских лучников, приплывших со мной в прошлом году. Дал им по паре крестьянских наделов в собственность в деревнях в долине, чтобы лучше защищали ее. Из добычи, кроме всего прочего, они получили по молодой девчонке в жены, чтобы не скучали, и по верховой лошади и кольчуге, чтобы считались кавалейру.

Король Афонсу встретил нас, как героев. Земли, правда, дал только мне, а рыцарям выделил по десять золотых мараведи, кавалейру — по пять, пехотинцам — по три и оруженосцам — по два. Затем устроил трехдневный пир, посадив меня рядом со своим внебрачным сыном Фернанду, у которого, после рождения у короля от законной жены сына Саншу, осталось очень мало шансов сесть на трон. Хотели пригласить на пир и захваченного в плен Фернана де Меланда, но он был еще слаб, не мог сидеть за столом.

На третий день я с Алехандру навестил дом королевского сенешаля Родригу де Коста. Жил он в большом двухэтажном доме с высоким дувалом, ограждающим двор и сад. Обстановка в доме не уступала той, что я видел в королевских покоях, но не шла ни в какое сравнение с той, что в моих португальских домах и замках. Разве что цветные витражи в окнах были поинтереснее. Его дочь оказалась благонравной девицей с приятным белым личиком, густыми черными волосами и большими сиськами, которые, чтобы уменьшить, обмотали и затянули так, что дышала с трудом. Может быть, именно поэтому казалась и немного эмоционально зажатой. Надеюсь, это у нее пройдет, когда попадет в семью, где довольно легко относятся к религии, и снимет бандаж с сисек. Одета она была в белую шелковую рубаху с розовыми манжетами и ожерельем и темно-синее блио из тонкой шерстяной ткани, вышитое золотом, — цвета моего герба. В двенадцатом веке принято учитывать такие мелочи. На ногах черные тупоносые туфельки с золотыми пряжками. Шагала в них с трудом. Наверное, новые, неразношенные. Радовало, что к встрече с женихом так старательно готовились.

Молодые люди понравились друг другу. Наверное, оба ожидали худшего. Невеста, украдкой глянув на жениха, каждый раз краснела. Он пошел лицом в мать, вырос красивым голубоглазым брюнетом. Участие в сражении и посвящение в рыцари придало ему уверенности и суровости, то есть, мужественности. Поскольку об этом сражении в Коимбре уже ходили легенды, блеск славы падал и на виконта Алехандру.

В приданое за невестой давали земли, примерно десять «кольчужных» ленов, которые находились западнее Коимбры на правом берегу Мондегу неподалеку от моего замка. Впрочем, в Португалии, по российским меркам, все находится рядом. Главное было, конечно, в том, что тесть — правая рука короля. Со свадьбой тянуть не стали. С благословления короля Афонсу на следующее утро Алехандру и Беатрис стали мужем и женой. Обвенчал их архиепископ Пию Мендиш. Свадебный пир проходил в королевском дворце и продолжался еще три дня.

Молодожены отправились со мной сперва в замок Мондегу, где были оставлены пленные рыцари вместе с графом Фернаном де Меландом. Рыцарей поместили в сухой и просторной темнице, расположенной под амбаром, а графа — в комнате одной из приречных башен. Он поклялся, что не сбежит, поэтому имел возможность перемещаться по замку без надзора, но не выходить за его пределы. Кастеляну я выдал список, кого и за какую сумму выпускать на волю. Поскольку считать он не умел, проследить за этим взялась его и моя теща. Она уже знала, что замок и здешние земли унаследует ее сын, поэтому прилагали максимум усилий, чтобы получил он как можно больше. Ее очень впечатлило, что старшие сыновья теперь рыцари, то есть вернулись на тот социальный уровень, на котором был ее отец.

Затем мы поехали в Лиссабон через Алкобасу. Арендаторы моих владений вносили положенную сумму по случаю посвящения в рыцари и женитьбы старшего сына. Поскольку денег у них не было, старосты просто добавляли эту сумму к оброку, который выплатят после сбора урожая.

В Лиссабоне мы отдохнули недельку. За это время шхуна была снаряжена к переходу в Англию. В ее трюм погрузили ковры, ткани, посуду и мебель для замка в Мейкерфилде. Со мной поплыл Роберт. Он единственный из моих взрослых сыновей не был женат. В отличие от Ричарда и Алехандру, ему нужно было найти такую жену, которая помогла бы подняться выше по социальной лестнице. Пусть не богатую, но знатную, наследницу титула. Я объяснил это Роберту, и он со мной согласился. А пока потреплет холки служанкам. Это в Англии двенадцатого века ни к чему не обязывало.

41

Амиция опять была беременна. Несмотря на легкомысленность, она очень серьезно относилась к супружеским обязанностям, основной из которых считала рождение детей. Второй было украшение жилья. Замок в Мейкерфилде уже возвели. Сейчас заканчивали отделочные работы. Занимались этим англичане, а нормандские строители перебрались в Манчестер, где начали возводить подобный замок для Керис и ее мужа. Амиция чуть не лопнула от счастья, когда увидела, что я привез из Португалии для их нового жилья. Она хотела прямо на следующий день отправиться в Мейкерфилд, чтобы заняться его обустройством. Я предложил подождать, когда пройдет свадьба Керис и Роджера.

Альберт де Грейли, барон Манчестерский, прибыл вместе с женой и сыном через неделю после того, как я послал к нему гонца с сообщением о своем возвращении. Жену везли в обычном крестьянском возке. Сын рассказывал родителям о моем замке, но, только оказавшись в Беркете, они поняли, в каком логове обитают. Баронесса даже изволила посетить баню и помыться, а вот ее муж отказался наотрез. И то верно: медведь целый год не моется, а какой здоровый!

После свадьбы Роберт принес оммаж старшему брату за чеширские, замерсийские и глостерширские владения, которые я выделил ему. Поскольку все эти владения находились на границе с Уэльсом или в опасной близости к ней, Ричард не скрывал радости. Теперь у него не будет болеть голова из-за этих владений. Пусть младший брат охраняет их. Поскольку маноров больше двадцати, Роберт стал бароном. Замерсийские рыцари совершили оммаж ему. Ричард с женой сразу отправился в свой новый замок с большим обозом барахла, сундуком серебра и несколькими килограммами золота в слитках и маврских и португальских монетах. Вместе с ним уехали Шусан и Тибо Кривой, который будет кастеляном Мейкерфилда. Второй сундук серебра был оставлен Роберту. Кастеляном замка Беркет стал рыцарь Джон, а экономкой — его жена, дочь Шусан. Роджер проводил родителей домой и отправился наблюдать за строительством замка в Манчестере, пообещав молодой жене, что каждый месяц будет приезжать к ней на несколько дней. Кстати, архитектор Шарль предложил выкопать вокруг манчестерского замка три рва. Я не стал возражать. Воды там много, хватит и на три.

— Сеньорию Эшби оставь в наследство младшему сыну, — посоветовал я дочери после свадьбы, отдавая ей драгоценности матери, в том числе и перстень с бриллиантом, и полсотни фунтов серебра на чрезвычайный случай. — И не пускай своих детей и внуков в Крестовые походы.

— Почему? — спросила Керис.

— Потому что благими намерениями вымощена дорога в ад, — ответил я.

Нагрузив шхуну овечьей шерстью и двумя десятками семей арендаторов для владений, отобранных у графа Меланда, я отправился в Португалию. В Бискайском заливе нас прихватил шторм. На всякий случай я надел спасательный жилет. Что-то мне подсказывало, что мое время в этой эпохе подходит к концу. Трепало нас шесть дней, но я так и не оказался за бортом шхуны и эпохи. Чему несказанно обрадовался. Не хотелось расставаться с такой хорошей жизнью!

В этот шторм попали и мои бригантины, которые шли из Руана. Их разметало по океану, поэтому две вернувшиеся ничего не могли сказать о судьбе третьей. Наверное, отправилась мерить глубину Бискайского залива. Я заказал Тиберию новую.

Лето провел с семьей в замке Мондегу. Алехандру с молодой женой остались в Лиссабоне. У невестки не складывались отношения со свекровью. Кто бы сомневался, что так и будет! Граф Фернан де Меланд выздоровел окончательно. Он сопровождал меня во время конных прогулок. Мои арабские скакуны очень понравились ему. Я подарил Фернану де Меланду одного, когда привезли выкуп за графа. В ответ он предложил поженить среднего моего сына на его дочери.

— Не возражаю, — сказал я, — но давай подождем, когда жених подрастет и станет рыцарем.

Саншу шел только восьмой год. За шесть-семь лет, пока он станет рыцарем, много чего может измениться.

Вскоре выкупили и остальных рыцарей. Я забрал полагавшуюся мне треть, а остальное, вернувшись в Лиссабон, разделил между участниками похода. Кое-кто из них рвался в новый поход, но, получив деньги, сразу передумал.

Зимой, сразу после Рождества, меня позвал в Коимбру король Афонсу. Я подумал, что придется заняться воспитанием еще одного вассала испанского императора. Ошибся. Король собирался в третий раз штурмовать Алкасер.

— На это раз я сам поведу войско, — решил он.

— Когда собираешься выступить? — спросил я.

— Сразу после Пасхи, — ответил король Афонсу. — Это условие рыцарей-тамплиеров. Раньше им воевать нельзя.

Не хотелось мне идти с ним в поход. Опять, как и при осаде Лиссабона, будет много бестолковщины. Уверен, что выход после Пасхи — не единственное условие, выдвинутое тамплиерами. Наверняка их коммодор захочет поруководить осадой. Дуракам легче подчиняться, чем ими командовать, но при таком командовании результат чаще всего получается отрицательный.

— Я обещал в апреле прибыть в Англию, — сообщил ему. — Постараюсь вернуться как можно скорее.

— Жаль! — молвил король. — Но помоги с подготовкой осадных орудий, башен и таранов. Перевезем их к Алкасеру на моих галерах.

— Обязательно, — пообещал я.

Что и сделал. Сразу после Пасхи, которая выпала на середину апреля, четыре передвижные башни, пять таранов и три десятка катапульт и баллист были погружены на королевские галеры и отправлены в Алкасер. Туда же по суше двинулось войско под предводительством короля Афонсу. Вместе с ним пошел и Алехандру. Дома ему все равно скучно. Жена Беатрис на сносях, вот-вот собирается родить. Благодаря этому ее отношения со свекровью немного наладились.

Я нагрузил шхуну мебелью, коврами и тканями для замка в Манчестере и отправился в Англию. Надеюсь, в последний раз плыву по этому маршруту. Всё, что я был обязан сделать для своих детей от Фион, сделал. Дальше пусть сами пробиваются.

42

На Британских островах опять шла война. Король Генрих Короткий Плащ решил захватить Гвинед. Подготовился к мероприятию неплохо: сформировал небольшую, но дисциплинированную армию, в которую включил шропширских лучников с длинными луками, способных противостоять валлийским; привел флот, который постоянно подвозил провизию и войска и блокировал побережье; договорился о поддержке с правителем Поуиса Мадогом ап Маредидом и братом Оуайна Гвинедского — Кадваладром. Когда я приплыл в Англию, король Генрих успешно наступал. Меня и моих сыновей на помощь не позвали, более того, с владений взяли щитовые деньги и разовую помощь на ведение войны, поэтому я не вмешивался. Съездил в Манчестер, посмотрел на замок, который достраивали. С тремя рвами он, действительно, стал надежнее.

Керис, которая недавно родила дочь, с энтузиазмом взялась за прихорашивание своего нового жилья. В ее понимании красиво — это не так, как в замке Беркет. Наверное, и Амиция украшала замок Мейкерфилд по такому же принципу. Представляю, что случится с обеими, когда узнают, что украсили свои замки одинаково! Кстати, Амиция родила второго сына. У старательного мужа и жена — старатель.

Я уже собирался возвращаться в Португалию, чтобы принять участие в очередной осаде Алкасера, когда из Уэльса пришла новость, что войско короля Генриха разбито. Они бодро наступали, выигрывая мелкие стычки, затем расслабились, поверив в свою непобедимость, — и попали в засаду возле Бэзингверка. Десант, высаженный на остров Англси, тоже был разбит. Чутье подсказывало мне, что организовал засаду мой бывший оруженосец, а потом вассал Умфра. Остатки королевской армии засели на горе, окруженные со всех сторон валлийцами, которые, чтобы не терять зря людей, решили взять измором. Король Генрих призывал на помощь всех своих подданных. На зов никто не откликался. Лорды Валлийской марки не решались соваться в Гвинед себе на погибель.

Я быстро набрал отряд из сержантов и лучников в количестве около трех сотен и на шхуне переправился вместе с ними на противоположный берег устья реки Ди. На границе с Гвинеда мы встали лагерем на холме, поросшем соснами. Шел дождь, мелкий и нудный. Солдаты быстро соорудили шалаши и навесы, развели костры и занялись приготовлением пищи. Роберт остался командовать отрядом, а я поехал вместе с Джоном и десятком сержантов к горе, на которой сидел в осаде король Генрих с остатком своей армии. Впереди скакал сержант с белым флагом, который сообщал о наших мирных намерениях. Следом за ним следовал другой сержант с моей хоругвью. Надеюсь, ее еще не забыли в этих краях.

На валлийский разъезд наткнулись примерно часа через три после въезда на территорию Гвинеда. Я чувствовал, что за нами следили и раньше, но не показывались. Наверное, послали гонца, чтобы узнать, что с нами делать. Из леса выехали на неказистых лошаденках три лохматых валлийца в кожаных шапках и доспехах, вооруженные дротиками и небольшими щитами. Они преградили дорогу, но воинственности не проявляли. Мой отряд тоже остановился.

Я подъехал к валлийцам и сообщил:

— Еду на переговоры с Оуайном ап Грифидом, правителем Гвинеда.

— Мы тебя проводим, — сказал один из всадников.

Они развернулись и поскакали впереди. Мы последовали за ними. Меня все время не покидало чувство, что за нами следят из леса. Стоит сделать неверное движение — и получишь стрелу в голову или грудь.

Гвинедская армия разместилась в долине возле горы, поросшей густым лесом. Лагерь был оборудован в лучших традициях римских легионов: обнесен рвом и валом с частоколом. На этом, правда, все сходство и заканчивалось. Караула на въезде я не заметил. Внутри ограждения шатры и шалаши стояли, как придется. Правитель Гвинеда Оуайн ап Грифид расположился в большом красно-синем шатре, который раньше принадлежал королю Генриху. Он встретил меня возле входа. Вышел без головного убора, отчего ветер трепал длинные седые волосы. Поверх луженой кольчуги был накинут плотный черный плащ с тонкими красными косыми полосками. Рядом с Оуайном Гвинедским стоял Умфра. Лицо моего бывшего вассала пополнело и напиталось властностью. Он ведь теперь лорд, не знаю, правда, чего. Оба, приветствуя, приобняли меня и Джона.

В шатре стоял грубо склоченный стол, на котором на прямоугольном куске белого и не очень чистого холста лежали два каравая пятнистого хлеба, початый, копченый, свиной окорок и пучок лука-порея. По обе стороны стола находились широкие и грубые лавки, на которых, наверное, ночью спали, потому что топчан в шатре был всего один. Он был сколочен из досок и выстелен сеном, поверх которого лежали две овчины. Следом за нами в шатер зашел слуга с глиняным кувшином литров на пять и четырьмя глиняными чашками. Поставив две на одной стороне стола, а две на другой, наполнил их вином, запах которого мне показался знакомым, и сразу вышел.

Мы вчетвером сели за стол: Оуайн и Умфра с одной стороны, я и Джон с другой. Хозяева чувствовали себя неловко. Они догадывались, зачем я приехал, и готовились отказать как можно вежливее.

— Давайте выпьем за встречу! — предложил правитель Гвинеда.

Вино оказалось португальским. О чем я и сказал хозяевам.

— Теперь понятно, почему оно нам так понравилось! — немного наигранно произнес Оуайн ап Грифид.

— Я не буду просить, чтобы выпустили короля Генриха, — начал я, чтобы прояснить ситуацию и убрать неловкость, возникшую между нами. — Вы меня сами об этом попросите.

Правитель Гвинеда собрался было что-то сказать, даже открыл рот, а потом захлопнул его.

— Я тебя предупреждал! — с улыбкой сказал Умфра ему, а потом объяснил нам: — Говорил, что ты ничего не будешь просить, но без короля не уедешь.

— И почему это я попрошу тебя?! — не без ехидства спросил Оуайн ап Грифид.

— Потому что тебе так будет выгоднее, — ответил я.

— Он у меня в руках — что может быть выгоднее?! — продолжил Оуайн Гвинедский. — У него заканчивается еда, коней уже начали резать. Через несколько дней сдастся или погибнет.

— Тогда на следующий год придет его брат с еще большим войском. Они учтут ошибки, сделанные во время этой кампании. Может быть, ты победишь и их, но придут другие, которых наберут, в том числе, и из твоего народа. Так будет продолжаться до тех пор, пока валлийцы не уничтожат валлийцев, — сказал я. — Ты этого хочешь добиться?

— Я хочу, чтобы норманны не совались на наши земли, — заявил Оуайн ап Грифид.

— Для этого вам, валлийцам, надо сначала перестать воевать между собой, объединиться, — посоветовал я.

— Это я и без тебя знаю! — отмахнулся правитель Гвинеда. — Победа над английским королем и поможет мне объединить все земли Уэльса. Потом я расправлюсь с Мадогом ап Маредидом. Правитель Дехейбарта — мой союзник.

— Он пока твой союзник, — уточнил я. — Как только поймет, что ты хочешь подчинить его, сразу станет врагом.

Видимо, я наступил на больную мозоль, потому что Оуайн ап Грифид насупился.

— Что ты предлагаешь? — спросил он после паузы.

— Мой сын Роберт с отрядом «прорвется» к Генриху на помощь. Ночью, с большими трудностями, они выскользнут из окружения и доберутся до лордов Валлийской марки. Уверен, что Генрих разозлен, но и напуган этим поражением. Если ему предложить мир, много не затребует. Признаешь его своим сеньором, что тебя, по большому счету, ни к чему не обязывает. Зато лорды валлийской марки оставят тебя в покое. Займешься внутренними делами. Если решишь их, возобновишь войну с норманнами. Может быть, к тому времени английский король будет не так силен, как сейчас. У него слишком много врагов на материке, которые сильнее тебя, — предложил я.

Мне показалось, что Оуайн ап Грифид не вслушивался в доводы. Как только я закончил, он спросил:

— Советуешь стать его вассалом?

— Ты не хуже меня знаешь, что рано или поздно это случится. Так лучше сделать это, когда на твоей стороне преимущество, — ответил я.

— Мой друид сказал, чтобы я слушал твои советы, потому что ты знаешь больше, чем говоришь, — признался правитель Гвинеда.

Интересно, где и когда видел меня его друид? Я ни с одним не сталкивался, видел их только издалека. Внешне они чем-то напоминали мусульманских дервишей: такие же бессребреники в лохмотьях, только лица поадекватнее.

— Друид плохого не подскажет, — согласился я.

— А почему ты посылаешь Роберта, а не сам идешь? — спросил Умфра.

— Мне ничего не надо от короля Генриха. Я сразу уплыву в Португалию и, надеюсь, больше сюда не вернусь, если не случиться ничего чрезвычайного. А Роберту надо пробиваться. Это его земля и его король, — ответил ему и спросил сам: — Засаду ты устроил?

Умфра смутился, будто его похвалили незаслуженно.

— Он, — ответил Оуайн Гвинедский. — Ты сделал его настоящим полководцем.

Я улыбнулся, вспомнив, как мы плавали в Ирландию за баранами. Кто бы мог тогда подумать, что через восемнадцать лет мы будет решать судьбу короля Англии?!

Мы еще выпили вина, закусив копченым окороком с пятнистым хлебом и луком-пореем. Затем обговорили план действий и систему сигналов. Надо было потрепать остатки королевской армии, чтобы Генрих не заподозрил обман, но так, чтобы не пострадали мои воины.

До границы Гвинеда нас провожал отряд конных валлийцев из полусотни человек. Это было признаком глубокого уважения. При этом я чувствовал, что из леса за нами постоянно наблюдают еще несколько пар глаз. Не очень приятное чувство, если учесть, что с сотни метров стрела из длинного лука прошибает любой доспех.

Вернувшись в свой лагерь, я объяснил Роберту, что и как он должен делать.

— Скажешь королю Генриху, что я приплыл, чтобы найти тебе жену, но услышав, в какую беду он попал, послал тебя на выручку. Мол, с такой задачей ты и без меня справишься. Слушай советы Джона, без него ничего не предпринимай, — закончил я инструкцию и дал несколько жизненных советов: — Если король захочет тебя наградить, бери владения только в Британии, а не на материке, хотя все будут говорить, что там земли лучше. Скоро придет время, когда Нормандия и Англия станут врагами. Если король захочет тебя женить, не бери вдову: одного мужа похоронила и второго похоронит. Чтобы не обидеть Генриха, ссылайся на мои заветы. Не ходи в Крестовые походы: ни славы, ни богатства, ни прощения грехов там не получишь. И самое главное — уважай себя и других людей, кем бы они ни были. Тогда и тебя все будут уважать.

Следующей ночью Роберт повел отряд на выручку королю Генриху. Я на шхуне переправился на противоположный берег Ди. В замке Беркет подождал известия о том, что король Генрих вышел из окружения, потеряв много солдат. Помог ему в этом Роберт де Беркет. Теперь они находились в Честере, где к королю Англии прибыли послы Оуайна Гвинедского с предложением мира. Окончания переговоров не стал ждать. Вроде бы все дела в Англии я сделал, пора возвращаться домой. Полуостров Уиррэл я больше не воспринимал, как свой дом.

43

В проливе Святого Георга встретили ирландское судно, которое везло быков в Честер для снабжения армии короля Генриха. Поскольку военные действия уже закончились, груз я конфисковал. Высокий рыжий шкипер смотрел на меня исподлобья. Наверное, про себя материл меня на ирландском языке. Я почему-то сразу вспомнил ирландских лоцманов из двадцать первого века. Они все были рыжими и пьяными, причем яркость окраса соответствовала степени опьянения. Но чего не отнимешь — дело знали. Ни разу не подвели. Выпить на посошок после окончания проводки соглашались только со второго раза. После первого отчаянно отказывались, приводя массу причин, почему им нельзя пить. После второго сразу соглашались: ну, если ты такой назойливый…

— Передашь своим землякам, что больше грабить вас не буду, — сказал я шкиперу. — Уплываю воевать с сарацинами, и сюда больше не вернусь.

— Ну, раз на святое дело, тогда забирай, — произнес ирландец таким тоном, будто от его согласия хоть что-то зависело.

Я приказал налить ему кувшин португальского вина. У алкоголя есть чудесное свойство — размывает действительность, отчего она кажется не слишком мерзкой. И при этом способствует появлению новой мерзости.

Третий поход на Алкасер тоже стал неудачным. Осаду пришлось снять, потому что из-за жары началась эпидемия какой-то болезни. Судя по симптомам, дизентерии. К счастью, никто из моих родственников и друзей не погиб, хотя Алехандру, Карим, Нудд и Рис вернулись изрядно похудевшими и измученными. К моему возвращению они уже оклемались. Алехандру дома ждал сюрприз. Жена родила ему сразу двоих детей, сына и дочь. Вот тут-то и пригодились Беатрис ее большие сиськи. В эту эпоху даже знатные женщины сами кормили младенцев. Выращивание наследников считалось слишком ответственным делом, чтобы доверять его чужим сиськам.

Я перебрался с семьей в замок Мондегу. Пробыл там до наступления холодов. Перед возвращением в Лиссабон съездил в Коимбру по приглашению короля Афонсу. На этот раз был уверен, что вызвали меня не по поводу нападения вассалов так называемого императора Испании. И не ошибся. Альфонсо Испанский, вернувшись из похода, слег и скоропостижно умер в конце августа. Злые языки утверждали, что был отравлен. Не злые говорили, что он в жаркий день искупался в холодной горной реке и простудился. Остальное доделали врачи. Альфонсо разделил владения между сыновьями, так что больше не было императора, зато появились Санчо, король Кастилии, и Фернандо, король Леона. Объединять усилия они не собирались, а в одиночку тягаться с королем Португалии им было слабо́.

— В следующем году мы должны захватить Алкасер, — поставил меня в известность король Афонсу. — На этот раз ты должен пойти со мной в поход.

— А не лучше ли будет, если ты доверишь это мероприятие мне?! — предложил я. — Перед королем все спешат выслужиться, проявить себя, отчего страдает общее дело. Дай мне тысячи три солдат и человек пятьсот землекопов и плотников — и я захвачу для тебя Алкасер.

— Я не против, но боюсь, что возникнут трудности с тамплиерами, — сказал он.

— Никаких трудностей не будет, потому что помощь тамплиеров мне не нужна, — произнес я. — Хватит обычных кавалейру и пехотинцев. Лишь бы они были заинтересованы во взятии Алкасера.

— На три дня город будет ваш, — пообещал король. — Особо отличившиеся получат земли в окрестностях Алкасера, а ты — городские доходы.

Всю зиму я готовился к походу. По моим эскизам сделали новые осадные башни, тараны, щиты и осадные орудия. Карим, бывавший в Алкасере, рассказал мне все, что знал о городе. Поделился своими знаниями и Марк, которого неоднократно осаждал город.

В апреле я повел к Алкасеру войско в количестве около трех с половиной тысяч рыцарей, кавалейру, альмогаваров и пехотинцев. Пять сотен землекопов и плотников, которых я называл стройбатом, поплыли туда на моих бригантинах и королевских галерах вместе с орудиями и устройствами для осады.

Алкасер или, как его называли римляне, Салация располагался на холме на левом берегу реки Саду, милях в двадцати от ее впадения в океан. Его окружали десятиметровые каменные стены с прямоугольными башнями, которые были метра на три-четыре выше. Склоны холма, состоявшего из камня-песчаника, были сделаны отвесными. Только подходы к четырем воротам пологие. Надворотные башни были метров на пять выше стен и выступали вперед, с двух сторон ограждая проход к воротам. Тот, кто штурмовал ворота, оказывался под атакой с трех сторон. В него летели стрелы, камни, лился кипяток и горячее оливковое масло. Возле ворот во время предыдущих штурмов сгорели несколько осадных башен и множество таранов. По моему мнению, самым слабым местом была стена со стороны реки, не смотря на то, что ворот с этой стороны не было, а холм был выше и круче. На ней куртины — отрезки между башнями — длиннее, потому что штурма с этой стороны не ждут. Жаль, что провалилась ночная вылазка, возглавляемая Нуддом. Теперь по ночам здесь будут усиленные караулы. Но главного удара с приречной стороны все равно не ждут. Все предыдущие разы город штурмовали с противоположной стороны, где холм ниже и находятся двое ворот. Между холмом и рекой имелся пляжик из мелкой гальки, смешанной с песком. Вода в реке уже начала спадать, увеличивая его. Там и выгрузили с судов большую часть щитов, бревен, досок и шанцевого инструмента. Осадные орудия, башни, тараны и остальной инвентарь, как и в предыдущие разы, перенесли к противоположной стене и начали там собирать.

Под обстрелом алкасерцев землекопы, плотники и пехотинцы возвели заградительные сооружения вокруг всего города, в том числе и на берегу реки. Это было в новинку, поэтому горожане первое время не обстреливали из катапульт и баллист работавших там. Может быть, потому, что на приречных башнях просто не было метательных орудий. Потом их, видимо, перетащили с других башен. Первое время обстрел сильно досаждал землекопам и плотникам. Рабочие и солдаты соорудили на берегу за ограждением три деревянные башни, которые были высотой до основания стен. На башнях постоянно дежурили валлийские лучники и обстреливали защитников города, чтобы не мешали работать трем бригадам проходчиков, которые пробивали наклонные штольни к основанию приречной стены города. Из выбранного камня и привезенного грунта насыпали пологие подходы к стене. Алкасерцы делали вылазки днем и ночью, пытаясь помешать этим работам, но каждый раз получали достойный отпор. После чего оставили проходчиков в покое, решив, что это отвлекающий маневр, а главный удар будет нанесен с противоположной стороны. Там ведь находилась большая часть армии, собирались осадные башни и тараны, насыпались новые подходы к городским стенам. Оттуда велся постоянный обстрел города из катапульт и баллист.

На подготовку штурма ушло два месяца. Все это время мои солдаты больше копали и строили, чем воевали. Если бы осада Алкасера была первой, уже бы начали роптать и всячески отлынивать от работ. Но многие были здесь уже в четвертый раз и помнили, сколько людей полегло бестолку в предыдущие. Первые две штольни были готовы на неделю раньше, а с третьей вышла заминка, потому что попали на скальный грунт. Я приказал ждать, пока будут готовы все три. За это время из первых двух были прорублены дополнительные вентиляционные каналы ближе к городским стенам. Меня заверили, что так будет лучше тяга. Гореть будут солома и дровами, обильно политые оливковым маслом, которыми заполнили камеры под стеной.

В ночь на двадцать четвертое июня в приречный лагерь были незаметно переброшены дополнительные войска с лестницами. Около пятисот солдаты спрятались в шалашах и хибарках проходчиков, которых перевели на место солдат. Я тоже находился на берегу реки вместе с кузенами, Каримом, Алехандру, Луишом и братьями Фатимы. Осаждавшими с противоположной стороны командовал рыцарь Марк.

Утром запели трубы, призывая к бою. Под командованием Марка сотни солдат и рабочих начали двигаться к городским стенам, неся лестницы и толкая осадные башни и тараны на колесах. Наступали очень медленно, с продолжительными остановками. В это время с приречной стороны без шума, не привлекая внимание, зажгли солому и дрова в камерах под стеной. Из вентиляционных каналов повалил синевато-белый дымок. Затем он стал гуще и темнее. Клубы дыма поднимались выше куртин, временами скрывая части их. Шло время, но с приречной стеной ничего не происходило.

Как мне рассказали позже, солдаты под командованием Марка добрались до стен города, начали карабкаться на них по лестницам, прикрываемые валлийскими лучниками, и даже перекинули с одной из осадных башен мостик на куртину. Несколько рыцарей успели перебраться на городскую стену, но их быстро отбросили, а затем столкнули с зубцов мостик. Остальные три башни так и не добрались до стен. Две завалились набок, а у третьей отвалились колеса.

Вдруг я заметил в мареве горячего воздуха, который шел из вентиляционного канала, как просела куртина, которая находилась над камерой первой штольни. Решил, что мне показалось. Куртина начала наклоняться наружу, от нее отделился большой кусок, упал, и покатился к реке. Следом начала оседать соседняя куртина, расположенная на второй камерой. На ней появилась кривая трещина, которая стала расползаться вширь. Добрая треть куртины наклонилась наружу, наставив на нас зубцы. Перебраться через нее теперь можно было с помощью короткой лестницы. Стали видны жилые двухэтажные дома с плоскими крышами, которые раньше куртина загораживала от нас. Куртина над камерой третьей штольни наклонилась немного вперед и согнулась, но устояла.

— Труби атаку! — приказал я трубачу.

Солдаты выскакивали из шалашей и хибар, хватали лестницы и по насыпанным, пологим проходам поднимались по склону к разрушенным участкам городской стены. Я вместе с другими рыцарями пошел за ними. На нас были тяжелые доспехи, поэтому шли мы намного медленнее. За мной шагал мой новый оруженосец Мартин, нес на специально сделанном для штурма, очень длинном древке мою хоругвь. Когда добрались до обвалившегося куска куртины, у которой камень на разломе был светлее, мои солдаты уже выбивали горожан из башен, а отряд человек из десяти копейщиков, став в линию, отражал атаку подоспевших на помощь вражеских всадников, которых было десятка два. Мы поспешили на помощь этим солдатам.

Давно уже я не сражался пешим против конных. Такое впечатление, будто увидел жизнь с изнанки. Темно-гнедой жеребец, скаля большие белые зубы, напирал на меня, прижимал к дувалу, а я закрывался от него щитом и протискивался вперед, чтобы добраться до всадника, который саблей отражал копье моего пехотинца. Я ударил саблей по ноге всадника, одетой в серовато-желтые широкие штаны, чуть ниже кромки щита, темно-красного, с надраенным до блеска стальным умбоном и отходящими от него лучами, загнутыми против часовой стрелки. Ударил не сильно, чтобы не ранить коня. И только разрубил ткань, потому что под ней были кольчужные шоссы. Тогда я рубанул по сапогу чуть выше ступни. Из раны хлынула ярко-красная кровь. Щит всадника опустился ниже, чтобы прикрыть ногу. В этот момент его и убили ударом копья, которое, пробив кольчугу, вошло в живот снизу справа. Мавр откинулся назад, раскинув руки. Я кулаком ударил его по левой, раненой ноге, выбивая ее из железного стремени. Всадник наклонился в другую сторону и упал с лошади, которая испуганно пятилась.

— Придержи лошадь! — приказал я копейщику, который убил всадника.

Это был старый солдат с морщинистым лицом и густой черной бородой. Он прислонил копье к дувалу и схватил правой рукой жеребца за щечный ремень. Я взобрался в седло, плоское, непривычное, взял повод. Вот теперь я чувствовал себя на коне во всех смыслах слова.

— Отпускай! — приказал солдату и, разворачивая коня, крикнул через плечо: — После боя подойдешь ко мне!

На меня налетели сразу двое мавров. Правый был с коротким копьем, а левый с саблей, сильно изогнутой. У обоих нижняя часть лица была закрыта кольчужными бармицами. Шлемы островерхие с рыжими метелочками из крашеного волоса, наверное, конского. Накидки поверх кольчуг белые с зеленой окантовкой. Я направил своего жеребца между ними и первым делом перерубил копье с трехгранным наконечником, которое совали мне в лицо. Одновременно закрылся щитом от удара сабли. Вторым ударом разрубил руку и бок правого всадника и бросил коня вперед. Левого всадника встретил, начав разворачивать к нему своего коня. Его вороной жеребец попытался укусить моего, но я ударил его саблей плашмя по лбу чуть ниже ушей. Жеребец сразу шарахнулся, повернувшись ко мне почти задом, из-за чего наездник оказался боком ко мне и немного впереди. Привстав на коротковатых для меня стременах, я достал мавра концом сабли, разрубив накидку и кольчугу ниже правой лопатки. Ткань сразу пропиталась кровью. Мне показалось, что рана неглубокая, но мавр наклонился вперед, припал к лошадиной шее. Я приблизился к нему и ударил еще раз по спине, но ниже и поперек, чтобы перерубить позвоночник. Мавр начал заваливаться влево, пока не свалился с коня. Он упал с таким звоном, точно весь был из железа. Шлем слетел с головы, открыв бледное молодое лицо с едва заметными черными усиками.

Все мои родственники тоже обзавелись лошадьми. На остальных сели наши оруженосцы. В том числе и Мартин, который успел подняться на отбитую у мавров башню и закрепить там мою хоругвь. Сине-белое полотнище лениво колыхалось на слабом ветре. Его должны были видеть солдаты, которыми командовал Марк. Теперь они бросятся на штурм с удвоенной энергией, подгоняемые мыслью, что лучшая добыча достанется другим. Я повел свой маленький конный отряд вдоль городской стены им на помощь. Между стеной и домами была улица шириной метров семь-восемь. Мы скакали по ней в три шеренги. По пути попались пешие солдаты противника, копейщики и лучники, не меньше сотни. Увидев нас, они бросились врассыпную по узким кривым переулочкам. Выехав к воротам, которые вели из города в сторону океана, я остановился и подождал, когда подойдут мои пехотинцы. Они начали открывать ворота, а я повел всадников по улице в центр города.

На площади находились мечеть с четырьмя высокими и круглыми минаретами и дома алькальда, муллы и самого богатого торговца. Я с Алехандру занял дом алькальда, мои кузены взяли на троих дом торговца, а Кариму и Луишу досталось жилье муллы и мечеть. Как бывшие мусульмане, они были уверены, что мулла — самый богатый человек в городе.

Алькальд жил точно в таком же доме, как и его коллега в Сантарене. Разве что здания были поновее и побогаче обставлено и украшено. Хозяин отсутствовал. Его найдут мертвым на следующий день. Одна стрела из длинного лука попадет ему в грудь, вторая — в бедро, пробив кольчужные шоссы, седло и ранив гнедого арабского жеребца. Так бедное животное и скакало по улицам с мертвым наездником, пришпиленным к ней, пока кто-то не добил его. В конюшне стояли еще один арабский жеребец серой масти и три гнедые кобылы, каждая с маленьким гнедым жеребенком. Золотой запас алькальда состоял из двух небольших сундуков, причем оба были заполнены одинаково, примерно на две трети. Интересно было бы узнать, кому предназначался второй? Детей у него не было, хотя имелись четыре жены и шесть наложниц. Жен — красивых женщин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти — взяли в плен и сразу повалили на спину Алехандру и наши оруженосцы. В их возрасте больше нравятся зрелые, опытные женщины. Я же с помощью старого слуги помылся в бане, перекусил и только потом отдохнул с самой молодой из наложниц по имени Агнес. Она была родом из графства Прованс. Ее родители стали катарами — членами антисистемной секты типа коммунизма, которая призывала всех «как один, умереть в борьбе за это». Цель, ради которой надо было бороться и умереть, имела свойство горизонта — никогда не приблизишься. То есть весь смысл был в самой борьбе. Поскольку катары были строгими вегетарианцами, их легко выявляли. У меня всегда было подозрение, что вегетарианство — признак душевной неполноценности. Родителей Агнес сделали короче на бестолковую голову, а детей продали в рабство. К алькальду Агнес попала вместе с младшим братом, которого использовали по тому же назначению, что и сестру, причем, по ее словам, намного чаще.

Я не выходил из дома все три дня, пока шел грабеж, чтобы не пожалеть кого-нибудь из местных и не обидеть своего солдата. Только на четвертое утро, после того, как по улицам города проехали глашатаи и объявили мой приказ всем солдатам покинуть город, выбрался из своего убежища. Во дворе алькальда высилась внушительная горка золота. Каждый солдат должен был отдать мне треть добычи. Я предупредил, что брать буду только золото. Был уверен, что в лучшем случае все вместе принесут тысячи три монет. Оказалось, что уважают меня в несколько раз дороже. Над Алкасером висел сладковатый запах разлагающихся на солнце трупов. Как ни странно, на улицах они не валялись. Только у городских стен и, наверное, во дворах, куда я не заглядывал. Лагерь за пределами города, в котором расположилась армия-победительница, напоминал цыганский табор. Везде лежали мешки, тюки, корзины со всяким барахлом, бродили пленные, в основном женщины и дети.

Прибывшие чиновники короля распределили между моими воинами дома в городе и земли вокруг него. Старый солдат, который убил мавра-наездника и помог мне сесть на лошадь, получил рыцарскую долю. После этого всем было разрешено вернуться в город, вступить во владение своим имуществом и первым делом вывезти из города трупы. Их бросали в реку, которая относила раздувшиеся тела в океан на корм чайкам и рыбам, крабам и прочей подводной живности. Хотя мне и полагалась серьезная часть доходов от Алкасера, что предполагало и контроль над ними, алькальда назначил король Афонсу. Видимо, начал побаиваться моей популярности, не захотел отдавать под мою руку еще один город. Алькальдом стал старый рыцарь, хромой на обе ноги, сломанные во время осады Лиссабона. Он заверил, что мои интересы будут соблюдаться в первую очередь. Впрочем, доходы от разоренного города меня мало интересовали. Пройдет несколько лет, пока он оправится и станет приносить большие деньги. Уверен, что к тому времени меня уже не будет ни в Португалии, ни в этой эпохе.

44

До конца этого года я просидел на суше, живя то в Мондегу, то в Лиссабоне. Что-то подсказывало, что заканчивается мое время в этой, так сказать, реинкарнации. Потом пришел к мысли, что как не отсиживайся на берегу, а от судьбы никуда не денешься. Пойду купаться, заплыву подальше — и окажусь в Португалии другой эпохи. Страна, конечно, прекрасная, но мне хотелось вернуться в двадцать первый век, в родные места и к той жизни, которая для меня привычна. Появилось предчувствие, что для этого надо оказаться в тот самый день года в том самом месте, где я упал с яхты. С удовольствием вернусь к скучной жизни капитана американской судоходной компании. В рейсе, не корысти ради, а забавы для, писал бы статьи о средневековье. Представляю, как на меня нападали бы так называемые историки всех мастей. Они ведь лучше знают, как все происходило в Западной Европе двенадцатого века, потому что, в отличие от меня, были здесь, всё видели, слышали и даже трогали руками. Да и привыкли писать о национальных «святынях» с предельной объективностью.

В первых числах марте я начал снаряжать шхуну для длительного плавания. Нанял команду. Набирал только одиноких, кто не успел пустить корни на берегу. У них был шанс не вернуться из этого рейса. Поэтому положил им хорошую зарплату и выдал аванс в размере двухмесячного оклада. Пусть гульнут напоследок. Своим родственникам, друзьям и королю Афонсу сказал, что хочу посетить Иерусалим, покаяться в грехах. Ни у кого такой повод для путешествия не вызвал удивления. В двенадцатом веке многие шлялись по миру от одной святыни к другой. Это был самый простой способ прослыть святым или, как минимум, превратиться в безгрешного.

Перед отплытием я немного переиначил завещание. Младшему сыну отдал еще и земли на правом берегу Мондегу, приданное Беатрис. Алехандру взамен достались доходы от Алкасера и земли в том районе, что было намного больше. Среднему отошло еще и отобранное у графа Фернана де Меланда и полученное в тех краях от короля Афонсу. Посоветовал Латифе женить Саншу, когда он вырастет, на дочери графа Фернана, чтобы у потомков Меланда не было даже повода отвоевывать их. Мое завещание вступало в силу через три года, если к тому времени не вернусь или не дам весточку.

В рейс вышли в воскресенье, отслужив молебен в соборе, недавно построенном на месте бывшей главной мечети города. Считалось грешно отправляться в рейс до Пасхи, но, поскольку мы плыли в святое место, никто не осуждал. Наоборот, проводить вышел чуть ли ни весь Лиссабон. Правда, других зрелищ в городе в тот день все равно не было. Дул свежий северо-западный ветер, который затруднил нам выход из «Соломенного моря», но позже, когда мы легли на курс зюйд, бодро погнал шхуну к проливу Гибралтар. Насидевшись на берегу, я с восторгом вдыхал солоноватый океанский воздух. Хлопки парусов, гудение рангоута, поскрипывание судового набора делали меня счастливым. Плыву — значит, существую!

Гибралтар проскочили без проблем. Видели несколько парусно-гребных суденышек, то ли рыбацких, то ли пиратских. Они на нас не нападали, мы на них тоже. По западной части Средиземного моря шли на приличном удалении от берега, поэтому не встретили ни одного судна. Только у острова Сардиния «зацепились» за берег. Я определил место судна, чтобы выйти в Тунисский пролив ближе к Сицилии.

Там нам повстречалось много маленьких суденышек, которые перевозили людей из Африки. Они испуганно шарахались от шхуны. Я догнал одно — восьмиметровое с шесть парами весел и латинским парусом, без палубы, с навесом над кормовой частью, где стоял шкипер, рулил веслом, закрепленным с правого борта. Шкипером был пожилой брюнет в плоской шляпе с обвисшими полями. У него были густые усы и борода. Одет в просторную, длинную, грязную, когда-то белую рубаху и короткие штаны. Босые ноги по щиколотку были в воде, которая скопилась на дне суденышка. Пассажиры, три или четыре семьи европейцев, были одеты богаче и обложены баулами с вещами.

— Откуда и куда плывете? — спросил я шкипера.

— Из Туниса на Сицилию, — ответил он. — Спасаемся от альмохадов.

— Они захватили Тунис? — поинтересовался я.

— Сам город еще нет, — сообщил шкипер.

Я знал, что Тунис будет под властью мусульман. Даже удивился, когда несколько лет назад услышал, что там правят норманны. Недавно Сицилийское королевство воевало с Византией и сумело отбиться. Зато в Африке приходит конец их власти, бегут в Европу.

Мальтийским проливом прошли мимо самой южной части Сицилии. Интересно, есть там уже мафия?! Если и есть, она незаметна. Я бывал в сицилийских портах в двадцать первом веке. Там было спокойнее, чем в Москве. По крайней мере, заказных убийств во время моих визитов не случалось. А в Москву, как ни приеду, там обязательно кого-нибудь замочат: то бандиты олигарха, то олигархи бандита. Внутривидовой отбор — он самый жестокий.

Между полуостровом Пелопоннес и островом Крит было, как обычно, много рыбацких лодок. Они вроде бы не обращали на шхуну никакого внимания, но одна лодка обязательно быстро гребла к берегу. Позвать на помощь собратьев по ремеслу. Наверное, думали, что мы на ночь ляжем в дрейф. Не повезло им. Приближалось полнолуние, и луна светила бо льшую часть темного времени суток, поэтому мы шли без остановок. Затем я повел шхуну на север, чтобы оставить острова Киклады южнее. В шестом веке они славились своими морскими разбойниками. Флот империи ничего не мог с ними поделать. Днем это были обычные крестьяне и рыбаки, а ночью превращались в отчаянных парней. Удачный налет мог принести каждому столько, сколько с мотыгой в руках за всю жизнь не заработаешь. В случае неудачи оказались бы гребцами на галерах, что было не намного хуже их обычной жизни.

Пролив Дарданеллы, заплатив золотой византийский солид, который я выменял у генуэзских купцов, и Мраморное море прошли с попутным юго-западным ветром, теплым и не сильным. Здесь суда попадались часто, и никто никого не боялся. Это были и галеры, торговые и военные, и нефы, в основном венецианские, и рыбацкие суденышки. В Босфоре к нам подошла военная галера, выкрашенная в красное и золотое. На борт шхуны поднялся офицер в шлеме с красным гребнем из конских волос и «анатомическом» доспехе. Он был настолько похож на тех, которые служили здесь в шестом веке, что я подумал, будто вернулся в прошлое. Офицер убедился, что идем в балласте, спросил:

— Куда направляетесь?

— К руссам, — ответил я. — Посол короля Португалии.

— А где эта Португалия? — поинтересовался офицер.

— За Геркулесовыми столбами, — назвал я ему греческое название пролива Гибралтар.

— Неужели русы туда добрались?! — удивился офицер.

— Нет, но у нас общие враги, — объяснил я.

Он взял с нас золотой солид за проход проливом и пожелал счастливого плавания. Пожелание, наверное, должно было обозначать, что в данный момент Византия не воюет с Киевской Русью.

Оба берега пролива там, где позволял рельеф местности, были застроены богатыми виллами. Мы подошли к берегу в известном мне по шестому веку месте и набрали пресной воды. Источник, обложенный камнями, был тот же. Мне показалось, что и камни остались прежние, не изменились за шестьсот лет.

Черное море встретило нас тихой, маловетреной погодой. Я направил шхуну напрямую на мыс Сарыч. За день мы отошли от берега настолько, что его не стало видно. И попали в штиль. Паруса понуро обвисли. Море стало гладеньким. Если задержимся здесь на пять дней, не успеем вовремя попасть к мысу Айя.

На третий день начался шторм. В Черном море редко бывают жестокие шторма. Развернуться им здесь негде. Но иногда, в порядке исключения, природа показывает, на что она способна. Нам пришлось испытать ее способности на собственной шкуре. Норд-ост с ревом налетал на шхуну, пытаясь положить ее на борт и утопить. Штормовые паруса держались не долго. Я приказал бросить плавучий якорь. Нас начало медленно нести к берегу. Высокие волны заливали палубу, не успевая стечь с нее до прихода следующей. Мои матросы крестились и молились. Воистину пребывали с символом веры на устах. Страх делает человека глупым, а значит, верующим.

Я не боялся. И не только потому, что бывал в переделках покруче. Знал, что этот шторм по мою душу. Видимо, рано мне возвращаться в двадцать первый век. Я надел жилет, привязал к ремню, на котором висели кинжал и сабля, еще и серебряную флягу с белым вином, разбавленным водой. Такая смесь хорошо утоляет жажду. Если окажусь за бортом, меня понесет в сторону Босфора. На европейском берегу окажусь или азиатском? И в каком веке? Когда там турки захватили Византию? Кажется, в пятнадцатом веке. Не хотелось бы попасть гребцом на галеру…

На эту волну я обратил внимание слишком поздно. Сперва она показалась мне такой же, как и все предыдущие, только возле самого корпуса шхуны вдруг поднялась намного выше их. Благодаря седому из-за пены гребню, волна показалась мне матерой, что ли. Гребень начал загибаться вперед, словно прицеливаясь, а потом как-то сразу обрушился на палубу, на меня. Вода показалась мне теплой и ласковой. Она нежно обволокла, повлекла за собой и с ужасной силой ударила обо что-то очень твердое.

© 2012

Content

Чернобровкин Александр Васильевич Граф Сантаренский

Александр Чернобровкин

Граф Сантаренский

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44