Александр ЧУМАНОВ

Брат птеродактиля

Повесть

Расхожее поверье, будто, если человек во сне летает, значит, растет, Аркадий Федорович Колобов, разумеется, не раз слышал. Но полагал — брехня. Потому что он лично никогда во сне не летал, хотя сны, если интересные и нестрашные, смотреть любил, видел их часто и многие даже запоминал во всех подробностях. Ну, может, не столько запоминал, сколько, проснувшись, старательно восстанавливал в памяти, безотчетно допридумывая недостающие куски, а куски, основному сюжету противоречащие, столь же безотчетно вымарывая.

То есть, если даже и случалось ему когда-либо непринужденно парить во сне, обмирая от ужаса и недоумения, так очень-очень давно. Притом в таком возрасте, о котором редко кто из людей способен сохранить более-менее отчетливые и достоверные воспоминания.

Однако Аркадий Федорович благополучно и своевременно вырос. Насколько вообще можно было вырасти в те времена, на которые пришлось «босоногое» его детство, а пришлось оно на времена голодные, военные и послевоенные, давшие поколение мужичков хотя ростом и мелковатых, но жилистых да выносливых чрезвычайно. Так что по стандартам своего поколения Аркадий Федорович имел рост средний, а по стандартам, установившимся позже, был, пожалуй, низкоросл или, лучше сказать, невысок. Впрочем, ничуть это обстоятельство человека не огорчало, ведь человеку важней всего сверстникам ни в чем не уступать, а если уступать, то не слишком, а другие поколения, они и есть другие — инопланетяне почти что.

Аркашка родился в семье пятым. Хотя мог родиться четвертым, но в самый последний момент братан Мишка отпихнул его и выпал на волю первым, возвестив о своей победе торжествующим воплем, из-за чего Аркашке пришлось выкарабкиваться на белый свет молчком, тогда еще затаив на брата пожизненную обиду и тогда еще твердо решив, что в дальнейшем, какими бы трудностями ни была чревата жизнь, уж он постарается быть во всех делах впереди Мишки — если не возьмет силой, значит, упорством да прилежанием превзойдет и всех, и брата. Конечно, Аркашка, когда его бабка-повитуха по заднице шлепнула, тоже, как и подобает нормальному младенцу, заорал что есть мочи — больно же и обидно, ибо незаслуженно.

То есть еще родители думали, что у них напоследок близнецы образовались, а Аркашка с Мишкой уже знали: нет, не близнецы они, а всего лишь двойняшки. То есть двуяйцовые, в отличие от однояйцовых. (Воистину лишь абсолютно бесчувственные к родному слову узкие специалисты способны ввести в обиход на веки вечные столь двусмысленные термины.) Поскольку близнецы не только очень похожи внешне, но, главное, дух взаимного соперничества им почти всегда чужд, они почти всегда и во всем действуют и даже думают солидарно, у них победа или поражение одного — это победа или поражение другого. И только тогда, когда сама жизнь близнецов разлучает и удаляет друг от друга, каждый начинает действовать и мыслить как автономная и самодостаточная личность.

В итоге они и получились полными противоположностями: Мишка каким себя при рождении показал, таким шебутным на всю жизнь и остался, Аркашка же не в пример серьезней вышел, и если заводился другой раз — нашкодить чего-нибудь, в чужой огород залезть, искупнуться весной в ледяной речке или несколько позже, нарезавшись портвейном, шарашиться по поселку да песни во всю глотку базлать — так только под влиянием брательника и вслед за ним. А вот насчет того, чтобы подраться с превосходящими силами противника, родителям или учительнице в школе надерзить — нет, в такие серьезные и чреватые серьезными неприятностями дела Мишке почти никогда втянуть брата не удавалось.

И даже сказать, пожалуй, уместно, что в сравнении с братаном — это вскоре приметили все — у Аркашки с раннего детства был такой как бы «инстинкт сверчка, знающего свой шесток». Но, может, и синдром, требующий если не откровенно заискивать, то, во всяком случае, безропотно сносить какую бы то ни было власть, а также и то, что порой абсолютно произвольно объявляет себя властью.

А когда братья в школу пошли, различия между ними стали, уж извините за банальность, как снежный ком нарастать. Аркашка сразу к наукам потянулся, брат же Миха, напротив, увлекся физкультурой и трудом, а также некоторыми другими, не связанными со школой, однако безусловно приятными видами времяпровождения. И в четвертом классе остался на второй год, так как на тот момент все, кроме ужения пескарей в речке, протекавшей прямо за огородами, вдруг перестало в его жизни существовать.

Уж как порол Мишку отец Федор Никифорович, технорук местной галантерейной артели и, следовательно, знавший цену грамоте человек, уж как старались мать-домохозяйка Анисья Архиповна и старшие сестры удержать непутевого братика возле книжек да тетрадок, но зов вольной воли и сжигающего душу рыбацкого азарта был сильней. И Мишка вырывался из отцовых рук, сбегал от сестер и матери, чтобы вновь очутиться на речке. Само собой, не производило даже самого кратковременного эффекта беспощадное уничтожение нехитрой снасти. Ну, разве что позволяло отцу на короткое время притушить распаленную и не находящую иного выхода эмоцию.

А потом, как это нередко бывает в юном возрасте, рыбацкая страсть Мишку в один неуловимый момент враз покинула. Будто ее и не было. Родственники тихо возрадовались, но, оказалось, преждевременно. Потому что на смену тотчас пришла другая — птички, которых можно было не только ловить разнообразными способами, целыми днями замерзая на заросших репейником пустырях, держать всю зиму в доме, в результате чего они делались совершенно ручными, даровать им по весне волю; но еще птичками можно было азартно торговать и обмениваться, чем в те времена не смущались заниматься вполне взрослые, солидные мужики.

За маленькими птичками последовали большие — голуби, обращение с которыми не имело ничего общего с предыдущим увлечением, требовало совсем иного обзаведения и других навыков. Причем с первым Мишкиным голубем вышла целая эпопея. Это был банальный сизарь, для настоящих голубятников ни малейшего интереса не представляющий, но Мишка, совсем даже не голубятник тогда, просто душевно пожалел попавшую в беду птицу. Она, дура, зачем-то села на только что политую горячим битумом дорогу. Может, думала — вода. Раз блестит. Битум был уже недостаточно горячим, чтобы им обжечься, но достаточно липким, чтобы глупому дикарю вляпаться всерьез. Да просто это был — что не редкость и теперь — некачественный, слишком сильно разбавленный гудроном битум.

Вот наш жалельщик и решил пернатого спасти. Спасти, увы, не вышло, тот был уже не жилец, и Мишка только понапрасну сам уделался, будто грешник, сбежавший как-то аж из преисподней.

А дома отец благородного порыва сына не оценил, в припадке вспыхнувшей мгновенно досады Мишку сперва выпорол, не касаясь, однако, Мишкиных наиболее черных частей, и прогнал на двор. Сразу даже не сообразив, что предпринять дальше, ведь все-таки — сын, какой-никакой, его взаправду на помойку, как голубя, не выкинешь…

И Мишка уже подумал было, что жизнь его кончена, раз никакого средства от битума нет, побрел, оглашая округу ревом, куда глаза глядят, но тут его сосед, ровесник отца и тоже фронтовик дядя Юра, работавший в галантерее коновозчиком, взял и спас. То есть, конечно, не так вот сразу, а изрядно потрудившись. Он завел пацана в свой двор, налил в баночку керосина, принес тряпицу да малярную кисточку и очень тщательно, балагуря о том о сем, вымыл всего Мишку сначала керосином, а потом и теплой водичкой с хозяйственным мылом, чтоб не вонял. И Мишка не только реветь перестал и повеселел, увидев, что средство против ужасного этого битума в арсенале человечества все ж таки есть, но еще и проникся к дяде Юре чувством пожизненной мужской благодарности.

Что любопытно, семья почему-то никогда не задумывалась над тем, откуда у Мишки в нужный момент все берется — удочки для рыбалки и сети для ловли щеглов, а также самые первые щеглы, без которых нипочем не поймаешь следующих, клетки и «пересетники» для чечеток и чижиков; из какого такого пиломатериала вдруг выросла над крышей конюшни просторная голубятня, на которую одних дефицитных гвоздей и проволочной сетки пошло столько, что если все это покупать, так отцовой месячной зарплаты не хватит.

Однако в те да и более поздние времена все российские мальчишки умели как-то выходить из положения. А, наверное, у взрослых учились. Не напрямую и конкретно, а, если можно так выразиться, проявляя изрядную наблюдательность, молчком да интуитивно перенимали в общем и целом некоторые весьма полезные, особенно в условиях перманентной нужды, житейские приемы. Сейчас, в атмосфере новой и такой для большинства некомфортной общественно-политической формации, эти житейские приемы чисто механически, конечно же, вряд ли применишь, что дополнительно усугубляет всеобщую растерянность и душевную смуту. Но дайте народу срок, и он, движимый инстинктом выживания, непременно вольет, как говорится, «новое вино в старые меха» и таким образом в очередной раз спасется. А нет — погибнет, ей-богу.

Голуби оказались последним «живым» увлечением Михаила, они, позволив мальцу полнее, чем все предыдущее, постичь сущность товарно-денежных отношений, возможно, и навели на нехитрую, пускай навечно оставшуюся в подсознании, мысль: «Деньги, сами по себе, — предмет наивысшего азарта!»

К счастью, в благословенные старые времена подобные открытия оказывались роковыми лишь для сравнительно ограниченного контингента наших граждан. За что спасибо родному пролетарскому государству, лучше иных государств понимавшему, насколько невзрослое население ему досталось. И Мишка тоже непоправимо далеко в этом направлении не зашел. В «чику» играл, в очко дулся, в лото нередко выигрывал целую кучу медяков с гербом, а нередко и, наоборот, проигрывал. А, к примеру, спустить до нитки все родительское добро, нажитое многолетним изнурительным трудом да жесточайшей экономией, он попросту ни малейшей возможности не имел, а то б — кто знает. Впрочем, переживаний родителям, особенно связанных с последним Мишкиным хобби, хватило и без того.

Однако на второй год он как-то умудрился больше ни разу не остаться, хотя всякую весну непременно оказывался на грани, в детскую колонию тоже, вопреки мрачным пророчествам, не угодил и, преодолев-таки седьмой класс, благополучно переправился в «ремеслуху» обучаться на электрика.

Тогда как Аркашка, ни от каких порочных, тем более опасных увлечений нимало не пострадав и, к слову сказать, отцовской педагогики почти не изведав, к тому моменту уже превозмог первый курс машиностроительного техникума.

Впрочем, нечто, напоминающее увлеченность, эпизодически возникало и у Аркашки. И всякий раз это нечто оказывалось вторичным по отношению к очередной страсти брата. То есть, когда брат «занимался» птичками, Аркашка «занимался» тоже ими — улучит момент, когда никого из немалого семейства дома нет, достанет птичку из клетки и в кулачке так это не очень сильно сожмет. И обратно в клетку. Птичка после такого «занятия» с виду в полном порядке, скачет по жердочкам как ни в чем не бывало, чего-то клюет, чего-то иной раз чирикает даже, но к вечеру вдруг нахохливается, и наутро — холодный трупик. И все думают, что птичка просто — от тоски.

А голубям Аркаша головки на два три оборота любил поворачивать, после чего птицы даже могли еще летать некоторое время. И летали они в этом состоянии, будто пьяные, на дома натыкались, на деревья. Глядеть — обхохочешься. Но за этим делом его отец однажды прихватил-таки. И, не поднимая лишнего шуму, выпорол парнишку. Притом не символически, как обычно, а весьма чувствительно. И, возможно, даже догадался в тот момент, отчего так часто и без видимых причин погибали прежде малые пичуги.

Хорошо еще, что был технорук, несмотря на должность, человеком простым и, в силу этого, не склонным к паническим выводам. Отлупил начинающего живодера да и успокоился. А другой бы, пожалуй, до инфаркта сам себя довел: мол, маньяк-садист растет, к ближайшему психоаналитику незамедлительно ломанулся бы. Впрочем, тогда еще в нашей местности о психоаналитиках слыхом не слыхивали, но слыхивали о психиатрах, которых боялись, как нынче маньяков вышеупомянутых.

А еще, когда отец поделился вечером с матерью соображениями о случившемся, родители сообща придумали сами себе дополнительное утешение, мол, вполне возможно, что правильной жизненной дорогой идущий Аркадий таким вот несколько неуклюжим образом тоже пытался посильно содействовать общесемейному делу направления брата на истинный путь. Но сам-то Аркашка, если не вполне, то в основном вполне отдавал отчет своим действиям, и мотивы их были отнюдь не таковы, о коих мыслили отец с матерью. Потому что мучил пацан и губил несмышленых пернатых именно за их вызывающе дерзновенную наклонность к полету, каковая ему была недоступна даже во сне. «А пусть не летают», — так мстительно говорил Аркашка, правда, лишь сам себе.

Ну, а чтобы окончательно закрыть тему детских увлечений и затей той эпохи, вспомним еще поголовную страсть послевоенных советских детишек к всевозможного рода секретам, тайнам, взаимным обязательствам и пари по всякому поводу, скрепленным каким-нибудь экзотическим способом. Хотя слово «пари» тогда почти никто не знал, а говорили: «Спорим об рубле!» И далее следовало крепкое мужское рукопожатие, разбиваемое незаинтересованным лицом. Что, вероятно, в ином, соответствующем духу времени качестве свойственно и нынешним детям и что Мишку с Аркашкой тоже никак не могло обойти. Но при этом, само собой, Мишка всегда увлекался азартно, теряя чувство меры, Аркашка же — весьма умеренно. Лишь бы совсем уж от брата не отставать.

«Секретики» под стеклом, фантики, записочки, страшилки, усердно переписываемые в заветную тетрадочку стишки да пространные историйки а-ля г-жа Чарская — эти достаточно описанные ностальгирующими беллетристами «фишки» были в основном делом девчоночьим. Парни же страсть любили «заключаться», что также сопровождалось ритуальным разбиванием рукопожатия. «Заключались» на номера автомобилей: если кому-то выпадала обусловленная заранее комбинация цифр, он обретал право на обусловленное количество «щелбанов» противоположной стороне; на «мой солдат» — это кто первым при встрече выкрикнет; на «рыжих-конопатых» — это кто первый заметит на улице упомянутый объект…

А однажды кто-то придумал заключаться на «вашу зелень». Сие означало, что человек при первом же требовании обязан предъявить что-нибудь зеленое. Не в ближайшее дерево, разумеется, пальцем ткнув, не травинку на ходу под ногами сорвав, а в пределах собственного тела. Потому что в процессе своего развития эта команда, не предусматривающая даже намека на неповиновение, быстро окончательную чеканную форму обрела: «Не рвать, не щипать, вашу зелень показать!» Нет «зелени» — получай все те же щелбаны.

А гулять в ту пору мальчикам по улице в трусах, позже получивших звание «семейные», если погода позволяла, считалось ничуть не зазорным аж годов до пятнадцати. Но из-за этого проблема «зелени» становилась трудноразрешимой. И вот опять же кто-то сообразил прятать травинку либо листик под крайнюю плоть — это, если у кого с эрудицией не ахти, шкурка такая, по мнению некоторых народов, понятия не имеющих про «Вашу зелень…», абсолютно бесполезная. Таинственный для непосвященного обмен словесными формулами тогда приобретал специфическое звучание: «Не рвать не щипать, вашу зелень показать! — Наша зелень — на х…ю, показать я не могу!» И вопрос либо исчерпывался на основе великодушного взаимного доверия, либо ребята уходили в укромный закуток, чтобы один другому мог предъявить требуемое.

И вот однажды Мишка — конечно же Мишка, с Аркашкой такой беды никак не могло приключиться — спрятал в свое «интересное» место какую-то неведомую травинку, а этот самый предмет, который ныне с претензией на деликатность и даже утонченность именуется «достоинством», такой огромный сделался, что хоть женись в десять лет. Однако все, кому увидеть довелось, не в восторг пришли, а в ужас. Мишку даже в областной город возили, узким специалистам показывали… Обошлось… А тогда не до смеха было…

Оба учебных заведения, в которые занесла судьба братьев после семилетки, находились в областном городе, с которым даже в те поры было уже сносное автобусное сообщение. Аркашке койку в общежитии не дали, так как по суровым техникумовским стандартам он жил близко. И пацан все годы учебы, превозмогая лютую зимнюю стужу и всесезонную давку в переполненных советских автобусах марки «ЛиАЗ», комфортабельность которого исчерпывающе характеризуется любовным прозвищем «Сарай», данным ему неунывающим народом, каждое утро безропотно убывал на свои уроки, вечером возвращался столь же безропотно да еще домашние задания при скудном свете выполнял, чертежи какие-то чертил порой аж до глубокой ночи.

Надо заметить, что столь серьезное и ответственное отношение к жизни недорослей в ту эпоху было не редкостью. Оно до войны имело место быть, война его тем более укрепила, суровые указы, правда, уже в историю отошли, но память о них в народе еще была вполне свежа. А, кроме того, у Аркашки стимул был: выбиться в начальники и почем зря командовать всю жизнь такими разгильдяями, как Мишка. Конечно, этот стимул у многих был, и простодушные родители, никакой неловкости не испытывая, соответствующе наставляли: учись, сынок, чтоб потом до конца дней ничего тяжельше авторучки в руки не брать, а учиться не будешь — мантулить придется всю жизнь.

Конечно, старшие сестры к тому времени уже были взрослыми и кое-какому ремеслу успели выучиться. Две — Татьяна и Антонина — «грамотными» стали, для чего необходимо было иметь образование не ниже среднеспециального, самого тогда ходового, поскольку высшее считалось хотя и заслуживающим глубокого уважения, но все же излишеством и даже где-то экзотикой. Антонина стала воспитательницей детского сада, а Татьяна — учительницей начальных классов.

Вера, правда, до «грамотного» сословия не дотянулась и скромно трудилась в папиной артели швеей-мотористкой третьего разряда, шила рабочие рукавицы для гегемона да кожаные «вачеги» для его передового отряда — сталеваров.

И Татьяна, и Антонина уже были замужем, Татьяна недавно мальчика родила и не работала, Антонина же, наоборот, готовилась кого-нибудь родить и тоже деньги зарабатывать временно прекратила. Ну, а Верка, в иные месяца не меньше отца на сдельщине выгонявшая, тихо завидуя сестрам, все заработанное тратила на приданое. Она, в отличие от сестер, была, по общему мнению, несколько придурковата и слегка страшновата, на что в семейных разговорах, разумеется, особо не напирали, но раз и навсегда уяснить такую ерунду ей и самой хватило разумения. Вот и надеялась бесхитростная душа купить себе жениха богатым приданым, по поводу чего сородичи только вздыхали да понимающе переглядывались, но ни у кого не повернулся язык покуситься на копеечку несчастной девушки, заработанную, между прочим, изнурительнейшим трудом, портящим глаза и линию фигуры.

Забегая вперед, скажем, что это по меркам того времени Вера была страшновата, поскольку уродилась субтильной и долговязой. А сейчас бы она, может, была далеко не самой последней супермоделью на лучших подиумах мира. И жених ей, правда уже на излете третьего десятка, достался красавец. Видать, утонченный вкус парень имел, хотя из-за выбора своего сразу молвой тоже в придурковатые был зачислен, поскольку на хитрого и расчетливого уж точно не тянул.

Но это бы полбеды, однако парень, женившись на богатой да работящей, быстро-быстро неисправимым алкоголиком да дебоширом сделался, и несчастная Вера безропотно маялась с ним всю недолгую и в целом безрадостную жизнь…

В общем, так сложилось, что ни одна из сестер, когда братья обучались ремеслам, не могла оказывать сколько-нибудь существенной материальной поддержки родителям. Только — моральную. И львиную долю средств, выделяемых родителями Аркашке, пожирал злосчастный автобус. Будто мало было чисто физических мучений, доставляемых им. Так что пока Аркашка добывал себе пожизненное право на легкий руководящий труд, он пирожков с повидлом, продававшихся тогда по пяти копеек за штуку — незабываемая цена — наелся на всю оставшуюся жизнь. И, наверное, ими же изрядно подпортил желудок, нажил гастрит, спустя незначительное время перешедший в полноценную язву, которая, впрочем, с годами благополучно зарубцевавшись, может, избавила своего обладателя от иной тяжкой проблемы…

Мишке же за годы учебы в ремесленном — а это было именно ремесленное училище, которое переименовали в ГПТУ со всеми вытекающими из этого последствиями лишь несколько лет спустя, — и десятой доли невзгод, выпавших брату, не изведал. Он, безмятежно пребывая на полном гособеспечении, всегда почти что досыта кушал, жил в теплой казарме, потом названной общежитием, домой катался в охотку раз в неделю, а то и реже, и форменная одежонка на нем была, уж во всяком случае, добротней, нежели Аркашкины цивильные обноски, изготовленные в основном из пришедших в негодность отцовых. Конечно, кирзовые ботинки с заклепками, для краткости именуемые «гадами», да колючая, как валенок, «диагональ» обмундирования — не бог весть что. Но зато — фурага с кокардой и блестящим ремешком, который можно под подбородком затянуть, поясной ремень с медной бляхой, которую можно заточить и поехать на другой конец города «косаться» с суворовцами. И, наконец, исподнее — рубашка с подштанниками — белое, мягкое да ласковое, как руки матери, меняемое летом на хлопчатобумажное с тряпичными вязками вокруг ног, шеи и посередине.

Правда, на первом году «ремеслухи» у Мишки состоялось довольно основательное знакомство с тем, что позже получило название «дедовщина», однако приобретенный опыт потом существенно облегчил пареньку вживание в трудовой, а затем и армейский коллектив, в которые братан Аркашка угодил совершенно неподготовленным.

И вышло так, что Мишка с Аркашкой завершили свое образование одновременно. Родители и сестры переживали, что, согласно строгому в те времена законодательству, раскидают пацанов по распределению в разные и от дома удаленные места. Однако ничего такого не случилось, как не случилось в свое время и с сестрами, поскольку профессии у всех были самыми банальнейшими, то есть нужными необъятному народному хозяйству повсеместно, в том числе и в родном заштатном городке.

Под начало родного папы-технорука ни который, правда, не угодил, а то бы в местной газетке появился повод для добротного очерка о славной трудовой династии. Однако там, куда ребята попали, конечно, все знали, чьи они дети, но знали также, что Мишка — пацан шебутной и непредсказуемый, а Аркашка — серьезный и исполнительный, хоть и себе на уме.

Мишка оформился в «Сельэнерго» в надежде с первого дня начать по столбам лазать, потому что — в чем он, конечно, ни за что б не признался — главную прелесть избранной профессии видел именно в этом. Но, увы, ему тотчас разъяснили старшие товарищи, что до настоящего электричества, как и до работы на высоте, его допустят не раньше, чем он сдаст кой-какие зачеты, притом не тотчас, а спустя несколько месяцев стажировки. Пока же придется на подхвате. И Мишка скис сразу. Хотя ненадолго. Потому что долго огорчаться в принципе не умел. Но некоторое недоумение по поводу происходящего держалось дольше: как старые электрики, имеющие всего лишь начальное образование да многолетнюю практику, представляют себе предмет, с которым повседневно и запросто имеют дело? То есть как они представляют электричество, если даже Мишка, имеющий семилетку и два года изучавший разные учебники, электричество, говоря по секрету, совершенно не представляет и относится к нему, как язычник к деревянному своему божеству?..

Аркашку же направили после техникума на завод искусственного волокна, где никаким машиностроением, разумеется, не пахло, но механический цех, само собой, имелся. Впрочем, слово «машиностроение» в Аркашкином дипломе не только кадровики, но даже и он сам не воспринимали слишком буквально. Поэтому назначение на должность мастера в ЖКО завода, где в слесарке стоял токарный станок, привезенный некогда аж из побежденной Германии и рассчитанный на изготовление фланцев, болтов, гаек и шпилек в течение двухсот лет, представлялось вполне логичным.

И там сразу Аркашку назвали Аркадием Федоровичем. Отчасти для того, чтобы отца уважить, отчасти, чтобы самого Аркашку, явно стушевавшегося, ободрить, а отчасти в шутку. Но только не из-за почтения к должности, потому что такое почтение у нас начинается даже не с начальника ЖКО, а еще на ступеньку выше. Однако следует заметить, что в дальнейшем отношение к Аркадию Федоровичу со стороны коллектива и отдельных товарищей по работе установилось умеренно уважительное, то есть подавляющее большинство обращалось к нему всегда на «ты», а величало — через раз. Что, вообще-то, вполне приемлемо для знающих свое место натур.

И возглавил Аркадий Федорович бригаду слесарей-сантехников да сварщиков, людей безотказных, незлобивых, чрезвычайно начитанных и по-своему даже милых, однако ужасно ленивых, безответственных и всегда готовых выпить-закусить. Впрочем, закусывать даже и не обязательно. С этими ребятами можно было замечательно проводить досуг, а вот добиваться производственных успехов — затруднительно.

И начинающий Аркадий Федорович, не чинясь отзывавшийся хоть на «Аркашку», с этим коллективом часто, особенно попервости, попадал впросак. Так, например, давал ребятам некое задание, которое выслушивалось внимательно и даже дельными соображениями сопровождалось — как побыстрей сделать дело да притом качественней — и преспокойно уходил в свою кондейку бумажную часть работы делать — составлять ведомости на мыло и рукавицы либо полученные со склада ценности списывать как продуктивно использованные. Уходил уверенный, что работа без него кипит, поскольку каждый трудящийся, считай, сам себе и совершенно сознательно трудовые рубежи наметил.

А через какое-то время Аркадий из кондейки выходил и с изумлением обнаруживал, что работа не сдвинулась с места и на миллиметр. А бригада все еще увлеченно обсуждает, как рациональней расположить по трассе задвижки «лудло» да половчее подобраться к проржавевшей трубе со сварочной горелкой, чтоб заваренная труба гарантированно не текла хотя б неделю-другую. И это в самом лучшем случае, поскольку в худшем — он не обнаруживал на объекте ни работников, ни списанных им ценностей, которые, увы, не на производственную нужду пошли, а налево.

Трудящихся-то после непродолжительных поисков удавалось обнаружить в каком-нибудь укромном закутке — кто ж на таких трудящихся позарится — чего не скажешь о ценностях…

Когда такое «чэпэ» первый раз случилось, Аркадий сгоряча накатал подробную докладную непосредственному начальнику Алексею Маркьяновичу. Мол, прошу принять строгие дисциплинарные меры вплоть до увольнения. Но начальник, а по общественной линии заводской полуосвобожденный парторг, душевностью своей напоминавший киношных старших политруков времен Отечественной войны, листок, исписанный мелким, четким Аркашиным почерком, внимательно изучил, аккуратно пополам сложил и под толстое стекло, на столе лежащее, подсунул. А потом провел с начинающим начальником кратенький, но емкий урок производственной политграмоты, сперва, естественно, кое-какие уточняющие вопросы задав.

— Так-так, молодой человек, значит, предлагаете гнать этих бездельников, расхитителей, демагогов и пьяниц всех разом?

— Ну, всех не всех, но главных, как говорится, заводил желательно.

— А знаешь ли ты, что на этих главных заводилах все и держится, что я их уже сто раз выгонял и назад принимал, потому что они хотя бы умеют работать в отличие от тех, которых выгнать невозможно?

— Все же надо постепенно стараться формировать здоровый и трудоспособный коллектив…

— Ишь ты, грамотей! «Формировать», видите ли! Это, что ли, техникумовские умники тебе такое внушили?

— Нет, в техникуме вообще таких вопросов не касались, сам пробую разобраться…

— А раз не касались, тогда слушай сюда. Можешь даже конспектировать, потому что сейчас я преподам тебе самую главную из наук… Так вот: за все, случившееся вчера, спрос — с тебя. Ты один во всем виноват. Да-да, и не выпучивай глаза, Аркадий, если можно так выразиться, Федорович. Заруби себе на носу: само собой ничего никогда не сделается. Это где-нибудь в цеху, на сдельщине, пролетариат целый день точит и точит свои гайки — норму гонит, деньгу зашибает. И то — не всяк. Как точит — вопрос вообще отдельный. А в наших условиях начальник должен, что называется, стоять над душой. Иначе работа на миллиметр не сдвинется, какими бы душевными и сознательными ни казались тебе твои подчиненные, как бы натурально не обижались они на твою дотошность. Работают слесаря в канализационном колодце — и ты в колодец полезай, варит сварщик в траншее трубу — и ты в траншею лезь со щитком да просиди там до самого конца, а то, можешь не сомневаться, заваренный стык обязательно снова потечет, когда траншею зароют. Если не сразу потечет, то через неделю. А если не через неделю — тогда как пить дать зимой. В самые холода. Таков закон природы… С пропитыми вентилями сложнее, садоводы, которые их купили, наверняка уже все на место привинтили, на складе нам больше не дадут — предмет дефицитный, строго по фондам распределяется… Айда в слесарку!

А в слесарке в аккурат основные действующие лица банального производственного сюжета времен социализма, еще не объявленного тогда «развитым», завершая обеденный перерыв, по обыкновению в «козла» эмоционально рубились, не чуя надвигающегося разбирательства.

— Здорово, труженики!

— А, начальство пожаловало, привет, родимое!

— Все в сборе?

— Кажись, все. Рабочее время — работе, знаем, небось!

— Знать-то знаете… В общем, так: дюймовые вентиля, которые вы вчера скоммуниздили, пользуясь неопытностью мастера и его доверчивостью, нужно вернуть.

— Да ты чо, Мартемьяныч, мы, конечно, вчерась маленько похмелились, жилец один наливал, но вентиля там на трассе и оставили, думали, кому они нужны. А это жилец, сволочь, который наливал, наверное, и увел…

— Так. Ясно. Другого ответа я от вас, прохиндеи, и не ждал. Тогда слушай приказ: «А ну, отпирай ящики!»

— Не имеешь права шмон устраивать, начальник, не на зоне, не тридцать седьмой год, санкцию прокурора давай! — завозникали, зашумели одни «труженики», тогда как другие выразили полное смирение, — да, пожалуйста, проверяй, Мартемьяныч, сколько влезет, нам от тебя, отец родной, скрывать нечего, мы ж перед тобой — как стеклышки…

— Вот сейчас и поглядим, кто «стеклышки», а кто совсем наоборот. Отпирай, а не то вы меня знаете, щ-щас автогеном все ваши запоры на хрен распластаю собственноручно! И потом жалуйтесь прокурору, законники хреновы!

В результате четыре единицы дефицитной запорной арматуры были найдены в железных шкафчиках трудящихся, где им, по идее, надлежало инструментарий казенный, полученный под расписку, друг от дружки сохранять. Конечно, каждый при этом клятвенно уверял, что данный конкретный вентиль вовсе не из тех, что накануне пропали, а совсем другой, из дома принесенный затем, чтобы в случае острой нужды безвозмездно употребить его на производственные нужды, ибо о производстве у советского трудящегося душа день и ночь болит. Однако на саркастический вопрос начальника о том, в каком хозяйственном магазине данный предмет приобретен, вразумительного ответа не нашлось. Ибо в описываемые времена на территории Советского Союза подобных магазинов не существовало в принципе.

А еще три не найденные единицы, очевидно, лежали в домашних слесарках тех, кто с явным удовольствием позволил произвести несанкционированный досмотр своих суверенных шкафчиков. Ну, или эти три единицы впрямь накануне пропить удалось, хотя в мифического жильца, ни за что ни про что наливающего сантехникам, которым и так за любую ерунду то и дело наливать приходится, верилось слабо. Домашние же слесарки вот так, без лишних формальностей, нельзя было досмотреть, потребовалось бы, как минимум, участкового приглашать, который на превышение служебных полномочий тоже ведь за «спасибо» не пойдет…

Но «лабораторное», так сказать, занятие с юным итээровцем на этом не закончилось. Поскольку потом Алексей Маркьянович продолжил демонстрировать Аркашке, как начальнику надлежит разговаривать с морально неустойчивыми представителями гегемона, для которого в целом явно непосильной оказывается возложенная на него социально-политическая роль. Разговаривать, чтобы разговор дал более-менее стойкий воспитательный эффект.

— В общем, так, орелики. На последнем съезде партии Никита наш Сергеевич Хрущев, как вы знаете, назло империалистам и чтобы показать им, падлам, пример доброй воли, предложил значительно сократить нашу Советскую армию. И мы, товарищи, народ то есть, горячо поддержали и одобрили такую инициативу родного центрального комитета. Поэтому, когда в народное хозяйство страны хлынут миллионы оставшихся без дела крепких и довольно грамотных мужиков, я наконец-то смогу навсегда расстаться с некоторыми неисправимыми забулдыгами и лодырями. Да, признаться, я хотел прямо сейчас кое на кого уже отправить докладную в дирекцию. Но ваш мастер, добрая душа, упросил меня этого не делать. Взял всю ответственность на себя. В общем, идите работать, доделывать вчерашнее. Мастер чуть позже подойдет, и если вы на тот момент будете лясы точить или, упаси бог… Айдате, Аркадий Федорович, ребятам, я полагаю, кое-что хочется обсудить промеж себя. Полагаю, имеет смысл предоставить им такую возможность.

— Ты хоть с ними водку еще не пил, Аркаша? — спросил «старший политрук», едва закрылась за ними дверь слесарки.

— Ну, что вы!

— Слава богу! И не пей. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Потому что — распоследнее это дело. Выпил с работягой — ставь на себе крест. Поскольку гегемон наш — этого ты ни в каких учебниках не прочтешь, но это святая правда — испытывает к нам классовое чувство. И никакими средствами никогда не брезгует…

Затем Алексей Маркьянович открыл в своем скромном кабинетике такой же ящик, какие были в слесарке, там, помимо стандартного комплекта инструментов слесаря-сантехника, стояла початая бутылка «Московской особой» и лежали на промасленной газетке порезанная на ломтики и уже слегка подвялившаяся селедка да закусанная буханка серого.

— Тебе, Аркадий, уж не обессудь, не предлагаю, молод ты еще, да и работяги сразу засекут, а сам выпью. Мне можно. Только нам, большим начальникам, — при этом он криво усмехнулся, — и можно, а вам, маленьким, сохрани и помилуй. И не осуждай, потому что — с кем поведешься, от того и наберешься…

Алексей Маркьянович выплеснул в закаленную глотку полстакана свирепого русского напитка, сунул вслед кусок селедки, куснул хлеба, слегка прослезился. А потом из недр шкафчика вынул три недостающих вентиля, которых у него, материально ответственным лицом не являющегося, никак не должно было быть. Теоретически.

— На уж. Из моих личных фондов, так сказать. От сердца отрываю, потому что я ведь тоже — садовод. Первый и последний раз. Еще сопрут — сам добывай где хочешь. Хоть у таких же расхитителей из фабричного ЖКО покупай за бутылку… Иди, Аркашка, командуй дальше, и чтобы я твоих детских докладных больше не видел…

И Аркашка пошел, отметив про себя напоследок, что от водки начальник ничуть не опьянел, только кровавые прожилки в его глазах отчетливей обозначились, да ужаснувшись: как же много всего в жизни надо понять и повидать, чтобы когда-нибудь таким же матерым, а не бумажным «инженером человеческих душ» сделаться! Хотя, пожалуй, только жизненного и производственного опыта тут недостаточно, надо особый талант иметь плюс недюжинную силу волю, чего у него, Аркашки, скорей всего, нет и никогда не будет…

Зато братан Мишка в первый свой трудовой коллектив влился, как в новую родную семью. Нет, разумеется, без традиционных пролетарских подначек не обошлось, мыслимо ли без них, но разве они были обидными, по сравнению с теми, что в «ремеслухе» пережить довелось!

Уж во всяком случае, ничего напоминающего пресловутый «велосипед» — это, если кто не знает, когда спящему пацану его старшие товарищи ватку меж пальцев ног вставляют и поджигают. Да даже «посвящения в рабочие», на манер почти безвинного «посвящения в ремесленники», когда человека порют ночью ремнем по жопе, не было!

Провести же теоретически подкованного молодого специалиста на «мякине», то есть послать с ведром за индуктивностью, ни за что не удалось бы, ибо Мишка сразу сообразил, что к чему. Но он сыграл «в поддавки» со старшими товарищами, притворился простаком и пошел, куда велели, чем их изрядно повеселил, а заодно и сам повеселился. И еще с первой получки пришлось «угостить» товарищей электромонтеров, которые, распив традиционную поллитру за счет новичка, потом скинулись еще и наклюкались, «как положено». И Мишка с ними первый раз в жизни нарезался до соплей. Разумеется, потом было еще много-много таких разов.

Мишка же и братика в следующую получку подобным образом совратил, хотя, сказать по правде, его после первого раза мутило от одной мысли о спиртном, но ничего, переборол отвращение. Да и купили они не пролетарской злой водяры, а сладенького дамского, как им представлялось, напитка, на французский манер именуемого «Шартрез». Но ликерчик этот, всею своей зеленой сутью отечественный, вопреки ожиданию оказался тоже по формуле Д. И. Менделеева сработанным. Сорокоградусным, значит. И до того противным!..

Потом, когда замечательно обжившийся в казарме Мишка очередную годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции справлял с приятелями-дембелями, непринужденно попивая в ночи одеколон «Шипр», ликерчик этот в памяти сразу и всплыл, поскольку назывался подозрительно созвучно да и цвет имел — не отличишь. То есть разбавь парфюм густым сахарным сиропом и — пожалуйста, французский ликер…

А тогда они на пару с Аркашкой так блевали в саду меж смородинных кустов, так устрашающе рыгали, хотя, вообще-то, спрятались они там в надежде скрытно от родителей и сестер предаться пороку, что мать, ужаснувшись, прибежала отпаивать сыночков молочком, а отец, тоже ужаснувшись, со своим лекарственным средством примчался малость погодя. С любимой своей плеточкой, в смысле. И от души выпорол полупьяных детишек, даже не помыслив принимать в расчет солидность их социального положения.

Зато потом пацаны долго-долго сторонились коварного «змия», долго лишь по праздникам позволяли себе чуть-чуть, а на танцах в Доме культуры ежели, чтоб не хуже других себя ощущать, позволяли себе в меру покуражиться, так это в основном лишь имитация куража была, а не настоящий кураж.

На танцах же ребята и завели первых в своей жизни подруг. Сперва Мишке понравилась продавщица «Продмага» Машка, «девушка без комплексов», как сказали бы теперь, сама по себе мелкая и субтильная, так что Мишка рядом с нею даже внушительно смотрелся, но такая… В ответ на что и Аркашка — отчетливой потребности в том, если честно, не испытывая, но лишь бы от людей, а главное, от братца не отстать — «положил глаз» на старшую пионервожатую Светочку, после педучилища присланную в здешнюю школу из какого-то аналогичного захолустья. Хотя девушка городскую и дико культурную все пыталась изображать, но молва ее быстренько, так сказать, дезавуировала.

Завели подруг и стали с ними «ходить», сперва очень смущаясь, но постепенно обвыклись, большие ведь уже мальчики, чтоб стыдиться того, что нормально, с какой стороны ни посмотри. И прекратили, наконец, вечно вчетвером гулять — на пары распались. Разговоры ведь, касающиеся только двоих, появились уже.

Между тем Аркадий, наблюдая за братом, все больше и больше изумлялся, потому что Мишка даже то небольшое, доставшееся ему от рождения благоразумие, можно сказать, на глазах терял. От любви к своей продавщице порой совсем дурной делался. Знакомые рассказывали, что однажды совершенно трезвый Мишка, пристегнувшись на макушке высоковольтной опоры, на всю округу орал как оглашенный: «Машка-а-а, я тебя люблю-ю!» Это, по мнению Аркадия Федоровича, ни в какие ворота не лезло. О чем он и дома сказал. Но почему-то никто его озабоченности не разделил. Даже серьезный и всегда сдержанный отец-технорук.

«Недопонимают, — решил молодой итээровец, — ну, и пусть. Мое дело — внимание к проблеме привлечь. Нет, я тоже понимаю — любовь. Потому что и у меня любовь. Но Мишке эта Машка, похоже, дороже собственной жизни. А такого быть не должно. Ведь собственная жизнь — это… Кроме того, я точно знаю, что на месте моей Светочки вполне могли быть многие другие. Велика ли разница. А Мишка-дурак только и талдычит: единственная, несравненная и неповторимая. Тьфу!»

Но, может быть, человек, не ведавший никогда, что оно такое — летать во сне, рассуждать иначе и не должен?..

А Мишкина «оторва», еще такого сорта девицы в то время назывались «бойкими», в литературе же — «разбитными», хотя в реальной жизни это словцо никто никогда не употреблял, в общем, Машка оказалась на поверку целочкой. Чем страшно изумила кавалера. А видать, она лишь изображала прожженную «вульгарите». Может, так ей казалось легче свое девичье достояние, тогда еще весьма ценимое, для единственного на всю жизнь мужчины сохранить?..

И, раз такое дело, Мишка жениться решил. В аккурат ему уже восемнадцать исполнилось. Ну, мало ли что невеста ростом столь незначительна — мал золотник, да дорог, а что тощенькая — так были бы кости, мясо нарастет. Ну, мало ли что на ту осень, если не в ближайшую весну, жениху — «ва салдаты». Имеет полное право.

Аркашка, про такое узнав, во-первых, опять страшно изумился, что братан, вопреки обыкновению, «достижением» своим не похвастался сразу, а тогда только проинформировал, когда Машку беременной сделал. Во-вторых, решил попытаться того же от «своей» добиться, больше при этом готовясь к решительному и возмущенному отпору, нежели к легкой победе. Однако Светочка, принудив Аркашку ради проформы промямлить нечто, с большою натяжкой напоминающее объяснение в любви, в ответ разразилась страстным, судя по словесным оборотам, вычитанным в какой-нибудь книжке, монологом и сама потащила пацана в постель.

Где он, вне сомнения, непременно оконфузился б, вернее, он и оконфузился поначалу — ведь даже морально не подготовился совсем — но девушка оказалась столь терпеливой, ловкой да просто знающей предмет не понаслышке, что порывавшегося позорно сбежать Аркашку из объятий своих страстных не выпустила, пока не сделала мужчиной. Излишне, таким образом, говорить, что символическая преграда в недрах предводительницы юных ленинцев отсутствовала. Бог весть с каких пор. Вот и пойми их.

Конечно, Аркашка, на какой-то момент ополоумев от восторга, хотел благородство разыграть — с кем поведешься, от того и наберешься — то есть хотел, не вставая с постели, сделать Светке предложение, но вовремя себя остановил. Мол, если забрюхатеет, тогда уж… Но она — дура, что ли?

Любопытно, что в этом смысле и сегодня изменилось не многое. Хотя спецсредства, ранее только в аптеках стыдливо покупаемые редкими отважными гражданами, теперь запросто продаются и покупаются на каждом углу без какого-либо смущения. Притом спецсредства эти несравнимо лучшего качества. А неопытные дурочки «залетают» ничуть не реже. Опытные умницы почти никогда не «залетают». Как и в старое время.

Таким образом, Мишка женился и даже отцом до армии стал. Но прежде родители ему свадьбу устроили честь честью, и в «малуху», что стояла в глубине двора, лишь периодически используясь в качестве жилища для скотины, отселили. Оттуда Машку и в роддом, когда пришло время, свезли. И Мишка, дождавшись благой вести о рождении дочки Танюшки, сразу, как путевый, в больницу прибежал. Причем совершенно трезвый, не то что некоторые. В результате на работу с опозданием пришел и явно чем-то сильно удрученный.

— Что, Мишк? — обеспокоились и коллеги, потому как — мало ли… — Родила твоя?

— Родить-то родила…

— С «короедом» что-то?

— Да не-е, нормально. Три шестьсот. Девка. Танькой будет…

— А Машка твоя — в ажуре?

— Сказали — не совсем. Сказали — разрывы какие-то. Сказали — придется ушивать…

— Так что ж ты сидишь, беги!

— Куда?

— Дак назад, в больницу!

— Зачем?

— Как зачем, скажи, чтобы поуже ушили!..

Такие вот хохмачи-пролетарии всегда были на Руси, есть и вряд ли переведутся в будущем. А то некоторые тревожатся насчет нынешнего засилья на отечественном телевидении юмора «made in Hollywood», иначе говоря «солдатского», тогда как подлинно народный юмор, нравится кому-то или нет, именно таков…

Конечно, согласно древнему обычаю, следовало бы, поднатужась, начать строить сыну полноценный дом, но ни копейки лишней тогда у родителей не водилось, приданое-то двум старшим дочерям через силу собрали. А кроме того, родное государство к тому моменту уже стало изыскивать средства на строительство пролетариату какого-нибудь жилья, притом не только в больших, но и в малых городах, притом даже иногда пролетариату о собственном физическом выживании и комфорте нет нужды заботиться, специалисты на это есть, которых грамотные мастера навроде Аркашки возглавляют. Короче, зачем надрываться родителям, коли появилась надежда на дармовую казенную хоромину.

Аркашке же благородство в отношении Светочки проявить-таки пришлось. Предложение руки и сердца, само собой, отсрочилось на неопределенное время, и окружающие были уверены, что он со Светочкой продолжает платонически дружить. Нет, братану Аркаша, конечно, давно сказал бы, что тоже, между прочим, не лыком шит. Но преодолел соблазн. Потому что Мишка первый темнить начал, а еще потому, что все-таки не пристало ему, итээровцу, быть легкомысленней простого электромонтера, хотя и с четвертой группой электробезопасности да с допуском к установкам, работающим под напряжением свыше тысячи вольт. Тем более что и общественное мнение полагало Аркашку намного солидней и вдумчивей шебутного Мишки. Значит, рот зашей себе — но соответствуй.

Правда, какое-то время еще зудело любопытство: а как это у неопытных Мишки с Машкой столь стремительно все получилось? Неужто никаких трудностей не возникло, тогда как Светка объясняла, что у каждого в первый раз не выходит ничего? Но задать эти вопросы Аркашка насмелился только после армии и по пьянке. Мишка тогда расхохотался во все горло, а потом с легкостью признался, что, конечно же, довелось в свое время похолодеть от ужаса и ему. Но со второго раза трудности были благополучно преодолены. Дальше уж — как по маслу. И Аркашка испытал чувство глубокого удовлетворения: все правильно, так и должно быть, он, разумеется, и в этом ничуть не хуже Мишки…

По году с небольшим ребята практиковались на производстве после учебных своих заведений. Мишка, достигнув восемнадцатилетия, не только женился, но и вырос профессионально почти до предельной высоты. Ибо работа эта проста, как закон Ома, и не столько высокого профессионализма требует, сколько скрупулезного соблюдения множества жизненно важных правил безопасности. Аркадий же Федорович так и не научился быть для своих работяг отцом родным, зато в жилищно-коммунальной отрасли изрядно нахватался, не только собственноручно сальники набивал и токарил помаленьку, но и самостоятельно подварить мелочь какую-нибудь мог. Чем нередко и занимался, в то время как его подчиненные, которых трудовой процесс окончательно сморил, отдыхали на травке в тенечке либо, когда отопительный сезон, грелись на бойлере в котельной.

Отныне Аркадий подавал докладные, лишь когда Алексей Маркьянович приказывал, а при всех авралах обреченно напяливал на себя спецовку и первым лез хоть в канализационный колодец, хоть в глубоченную траншею заделывать очередной прорыв коммуникации, сработанной из некондиционных, поскольку только такие всегда выделялись захолустным коммунальщикам, а потому ненадежных труб.

Докладных по собственной инициативе не писал, со всеми старался быть, что называется, «вась-вась», но все равно за год в бригаде сменился весь контингент, а кое-кого даже успели дважды уволить «по инициативе администрации» и после слезных, но явно физически неисполнимых обещаний принять вновь «до первого раза». Да и новички, которых Аркашка раньше не знал, для Алексея Маркьяновича были далеко не новичками, их трудовые книжки читались не менее увлекательно, чем те, которые доводилось прежде читать.

И уже ничуть не изумляло, когда уволенные, протрезвев, являлись в слесарку забрать из шкафчика свой скарб, а среди личного имущества было в основном то, чего, опять же, ни в каком магазине не купишь, да и зачем покупать, если данные предметы испокон веку должны приноситься с работы. Конечно, прежде чем подписать обходной лист, Аркадий Федорович в документацию заглядывал, но там действительно ничего такого не числилось, а если когда-то числилось, так давно списано и, следовательно, не существует.

Изумляло же, когда, увольняясь с работы по причине призыва в армию, окидывал Аркашка мысленным взором всю недолгую пока трудовую автобиографию, каким чудом удалось ему пережить без особого позора и неприятностей аж две полновесных подготовки жилого фонда к зиме. Ведь оба раза до самого последнего дня не покидал ужас: не успеть, ни за что не успеть! И душераздирающие картины вымерзшего по его вине жилого поселка завода искусственного волокна снились ему во сне. А один раз даже — вот до чего парня больное воображение доводило — привиделся ему его собственный расстрел по уголовной статье «за халатность и служебное несоответствие». Есть ли на самом деле такая статья, даже боязно было у кого-либо спрашивать.

Но наступал роковой день начала отопительного сезона, и все обходилось более-менее благополучно. Конечно, не Аркашке благодаря, а Алексею Маркьяновичу — кудеснику жилищно-коммунального творчества и непревзойденному тактику социалистических производственных отношений. Аркашка же, сказать по правде, не столько начальнику помогал, сколько под ногами суетливо путался да панику сеял, за что бессчетно раз материм был. Однако расстался с ним этот человек-легенда великодушно и благородно: пожелал успешной службы ратной и выразил надежду, что, окрепнув морально и физически, Аркашка снова вернется в ЖКО. Насколько при этом «Мартемьяныч» был искренен — бог весть.

Мишке и Аркашке военкомат прислал повестки одновременно. И все решили, что их вместе так и заберут. Потому что, мол, братьев да тем более близнецов — а формально-то они, конечно же, близнецами числились — согласно какой-то инструкции, разлучать нельзя.

Народу на проводины приперлось — ужас сколько. И никого с порога не завернешь, потому как — традиция. Казенные-то водки-вина в ту пору мало кто покупал — откуда деньги шальные — но бражки да самогонки папа с мамой наделали в достатке. Самогон в те поры, конечно, запрещался, но на производство его для личных нужд органы смотрели сквозь пальцы, а бражка не возбранялась официально, ее даже в одном кооперативном киоске стаканами продавали.

Все желающие напились, как говорится, «в умат». В том числе и Мишка с кормящей уже месяц Машкой. Все желающие еще и подрались, к счастью, без поножовщины, а Машка вдобавок ревела белугой, рискуя потерять молоко, на Мишке висла, как будущая шинель-скатка, у Мишки пьяные слезы тоже рекой текли. Так что обоих отпаивать пришлось водой и все той же самогонкой. Подействовало — оба вырубились на диване в обнимку и безмятежно улыбаясь. Приятно было со стороны на такую любовь смотреть всем, кроме, может, только Машкиной матери, которой все проводы зятя пришлось просидеть в малухе с месячной внучкой.

Зато Аркадий со Светочкой весь вечер продержались тихо и чинно. Выпили в меру, Аркашка, заметим, и всегда в развитии алкогольного увлечения где-то на шаг от брата отставал, петь — пели, но дурными голосами не блажили. Светка скупую слезинку для порядка проронила, всем присутствующим честно ждать солдата пообещала, но в основном-то они все больше шептались да поглаживали друг дружку по тем частям тела, публичное поглаживание которых общественное мнение уже допускало. В виде исключения.

Поутру, когда пришел за призывниками автобус, окончательное прощание совершилось почти интеллигентно. Потому что ни у кого здоровье настолько не сохранилось, чтобы с раннего утра «Солдаты в путь…» базлать и энергичные телодвижения производить. Девки, Машка и Светка, солидарно, как настоящие солдатки, всплакнули, обнявшись, сестры новобранцев — накануне веселые да деловитые — поревели несколько громче. У отца же с матерью были совершенно сухими глаза, они ведь оба, притом не так уж давно, пережили проводы на самую истребительную войну, и мирная служба виделась им делом хотя и затяжным, однако совершенно несерьезным. Чем-то вроде строго обязательного общеукрепляющего курса.

Пожалуй, нынешнему молодому читателю, если таковой вообще существует, может показаться, что авторская фантазия здесь всякие разумные границы переходит, однако, ей-богу, такое доброе отношение народа к родной армии в ту эпоху было весьма распространенным и даже — побейте автора камнями, если он врет, — типичным. И вовсе не потому, что общество было каким-то особо милитаризованным.

А на сборном пункте, вопреки всем ожиданиям и расчетам, братиков безо всяких церемоний взяли и разлучили. Иначе говоря, приехали так называемые «покупатели» из одной учебной части и Аркашку купили, а Мишку забраковали. Образование Мишкино им, видите ли, показалось недостаточным. Да, такие привередливые «покупатели пушечного мяса» были тогда.

Но, возможно, им больше семейное положение призывника не понравилось: молоко на губах не обсохло, а уже захомутали дурачка и даже отцом сделали, свяжись с таким, а он из-за чего-нибудь вдруг в бега ударится или, хуже того, стреляться затеет. То есть подобная проблематика советскому армейскому начальству тоже не чужда была, ибо жизнь есть жизнь, и если в ней всегда находится место подвигу, то чувствительному придурку — тем более. Только секретили эту проблематику наравне с устройством водородной бомбы.

И увезли Аркашку в учебку, а Мишка еще на сборном пункте четверо суток пыхтел, служить не начав, а уже затосковав смертельно и по несравненной Машечке своей, и по дочке Танюшке, которую не успел даже толком рассмотреть, и по родителям, и даже — чему он очень удивился — по брату. Прежде никогда в мыслях не было, чтобы по кому-либо тосковать — все всегда под рукой — а тут так прихватило, хоть впрямь через забор сигай.

Тосковал и Аркашка, когда везли его в неизвестном направлении, — зачем даже из этого военная тайна устраивалась, осталось загадкой на всю жизнь — но он тосковал, если уместно подобным образом изъясниться, как-то по-импрессионистски. То есть по себе любимому тосковал, будучи с собою, разумеется, физически неразлучным. До слез ему было жаль себя, мысли же о сородичах и Светочке, окрашенные в щемящие лазоревые да местами пурпурные цвета, стуком колес и мелькавшими за очень грязным вагонным окном ландшафтами размывались, двоились, струились, постепенно вовсе ускользая, сходя на нет…

А что, если бы, допустим, Аркашка перед своими покупателями заартачился, да присоединился бы к его протестам Мишка, мол, либо обоих забирайте, либо никоторого не получите, потому что имеем право — вместе? Что было бы, если бы братья себя как настоящие близнецы повели, да к тому же неробкого десятка ребята? Да, вполне возможно, им бы и пошли навстречу. Ведь, по большому-то счету, — один туда, один сюда — не все ли равно дяденькам военным. А не пошли бы навстречу — тоже не отдали б под трибунал. Но братьям, разумеется, — что «грамотному», что не очень — даже и в голову не пришло права качать. Тоже — эпоха…

Но все кончается, кончилось и Мишкино заключение в необъятной казарме «пересылки», нашлись охотники и на последний, почти бросовый, наверное, товар. Ведь к исходу срока вместе с Мишкой остались в холодном осточертевшем бараке только какие-то припадочные, ну, в крайности, истеричные типы да приблатненные всякие в наколках, да самые настоящие блатные, в смысле, судимые и благополучно пережившие условный срок, да совсем уже пожилые двадцатисемилетние, наверное, призывники. Последних наш Михаил преимущественно и держался. Свои все-таки мужики, женатые, детей имеющие, а кое-кто даже второго ребенка заделать успел, отчего хорохорился, мол, в армию на экскурсию иду, баба родит не сегодня завтра и меня заодно вызволит.

А помимо того уже всем оставшимся было ясно, что одна им дорога — стройбат. Лишь Мишка, может единственный из всех, до самого конца надеялся, что заберут его в какие-нибудь нормальные части. Потому что стройбат — это несправедливо, он, в конце концов, ни в чем на гражданке особо не провинился. Женитьба, если на то пошло, дело законное.

И наверное, только он один поверил эмблемам инженерных войск на петлицах приехавших за ними сержантов с майором во главе. Но привезли нашего энтузиаста все же в стройбат. Точнее, в военно-строительный полк. И после всех мытарств, кои выпадают на долю абсолютно каждого новобранца, устроился Мишка по своей любимой специальности. А как взобрался первый раз после вынужденного перерыва на опору ЛЭП, как показал класс лазанья, в чем он на гражданке долго и упорно тренировался, пока не превзошел в скорости подъема всех монтеров «Сельэнерго», так и окончательно утешился — зато он после трехлетней службы кучу денег в семью привезет! Тогда как Аркашке, может, паршивенький платочек для своей утонченной профуры не на что будет купить…

Аркашка же опять, как и во времена учебы, трудностей выпало существенно больше, чем Мишке. Да что трудности — горя он в этой Советской армии хапнул, как говорится, немерено!

Так, когда братан, к примеру, изнывая от безделья, почитывая книжечку или мастеря наборные браслеты для часов из обрезков целлулоидных мыльниц, сидел целыми днями в электромастерской завода ЖБИ на случай возможных неполадок, Аркадий сдавал жуткий норматив в противогазе и костюме химзащиты, либо мыл после учений дурацкий Т-55, который нормальному человеку вымыть дочиста просто немыслимо, либо даже в холодной грязи с автоматом лежал.

Конечно, в казарме Мишке, согласно присяге, приходилось «стойко переносить тяготы солдатской службы», выражавшиеся главным образом в проявлениях пресловутой «дедовщины», детализировать которые мы не будем, поскольку об этом нынче существует немало специальных и давно исчерпавших тему литературно-художественных исследований. Но, во-первых, как уже говорилось — опыт «ремеслухи». Во-вторых, за воротами ЖБИ дедовщина на весь рабочий день заканчивалась, а если Мишка возвращался в казарму «из ночи», то его и весь день, если он, конечно, не провинился особо перед кем-нибудь из старослужащих, никто не трогал.

И в-третьих, моральные неудобства, происходящие от имевших все-таки место откровенных издевательств, очень скрашивались тем обстоятельством, что не столько восемнадцатилетнему Мишке любили другой раз смачно плюнуть в душу тоскующие по маме и милой девушке двадцатилетние «старички», сколько двадцатисемилетним отцам семейств. А те, несмотря на существенно больший жизненный опыт, ничего и никогда не могли противопоставить нахрапу армейской охлократии. Что уставной, что неуставной, морально осененной к тому же вековой традицией. Может, у них, слишком долго кантовавшихся на гражданке, успевали непоправимо пострадать генетически заложенные в каждого инстинкт круговой поруки и стадное чувство?…

Противостоять не могли, однако, немало общаясь с ними, Мишка, скорей всего, именно от них заразился повышенным, против среднего показателя, чувством собственного достоинства и личной независимости. Которые, к счастью, в дни армейской юности лишь зачаточный вид приобрели, ни для кого, в том числе и для самого Мишки, не заметный, однако потом они всю жизнь развивались и крепли, достигнув самого максимума на старости лет.

А еще, общаясь с «пожилыми салагами», Мишка пристрастился о смысле жизни и вечных проблемах бытия размышлять да рассуждать. Чему в последующей жизни, особенно к старости ближе, предавался все чаще и чаще, являя иногда подлинно высокие образцы кустарно-любительской философии.

Тогда как брат Аркашка подобных бесполезных, а то и вредных наклонностей никогда не обнаруживал, видать, они должны в строго определенном возрасте и в достаточно определенных обстоятельствах зарождаться.

Впрочем, настоящих казарменных унижений и Аркашка все же не отведал. Потому как — учебный полк, где все курсанты в одном положении, а «старики» — сплошь сержанты да старшины. И моральные страдания салаги все же существенно мягче, когда им помыкают настоящие командиры, а не равные ему чины. Хотя все равно нередко просто сердце у парня разрывалось — ну, нет, нет никакой справедливости в том, что образованного человека, имеющего опыт руководящей работы, как нашкодившего пацана, понуждает мыть зубной щеткой унитаз малограмотный «кусок» из мордовской деревни, впервые увидевший этот самый унитаз лишь в армии!

Наконец, после показавшейся вечностью шестимесячной муштры на пределе сил, состоялось вожделенное производство в младшие командиры. И оказался Аркашка аж в братской стране Венгрии, где лишь недавно завершилось то, что на специфическом советском языке именовалось многозначительным словом «события». Причем добрался наш парень туда на поезде совершенно самостоятельно и без всяких надсмотрщиков, как «белый человек», всерьез уже подумывая после срочной остаться на сверхсрочную, небось в танковых частях технически грамотные парни всегда в цене. Но с первых же дней реальное командирство ему ожидаемого удовольствия не доставило. Поскольку, увы, подчиненные из старослужащих, при явном попустительстве офицерского состава, откровенно плевали на его уставные полномочия, и ему опять, как рядовому, приходилось драить до изнеможения дурацкий танк, которому он, Аркадий, словно бы в насмешку, приходился командиром. Дембеля же при этом демонстративно валялись на травке или остервенело, как сантехники, резались в домино в каком-нибудь укромном теплом уголке, да еще издевательски требовали, чтобы «товарищ сержант» поминутно напоминал им, сколько дней осталось до «приказа». Будто министр обороны маршал Малиновский всякий очередной приказ о демобилизации и новом призыве в один и тот же день всегда издает.

И, как и на гражданке когда-то, Аркашка командирство свое начал с докладной. В смысле, с рапорта. Мол, приказы мои не исполняются, налицо воинское преступление на переднем крае социалистического лагеря, прошу принять меры или дать рапорту надлежащий ход вплоть до военного трибунала группы войск. Но был одернут ротным командиром куда более бесцеремонно и безжалостно, чем некогда партикулярным и во всех отношениях приятнейшим Алексеем Маркьяновичем, ничуть на самом деле не похожим на политработников здешних — двуличных и откровенно подхалимствующих даже перед ротным.

— Вот что, грамотей, — кинув лишь мимолетный взгляд на злосчастный Аркашкин листок из школьной тетрадки и не скрывая презрения, сказал кэп стоящему перед ним навытяжку командиру среднего танка с двумя «соплями» на кривовато пришитом погоне, — объясняю один только раз: в том, что твои приказы не исполняются беспрекословно, точно, в срок, ты сам и виноват. И если подобное повторится, твои лычки, младший сержант Колобов, гарантирую, как ветром сдует. И отправишься ты дослуживать в Союз, потому что, в этом ты прав, на переднем крае соцлагеря такой снижающий боеготовность командир опасен для дела мира во всем мире. Кру-гом, марш!..

И, понурившись да губу закусив, чтоб не расплакаться, пошел Аркашка домывать танк и стойко переносить насмешки обнаглевших рядовых.

Кроме того, за все три года никакой Венгрии он ни разу не увидел, поскольку все три года безвылазно провел на необъятном и беспрестанно перепахиваемом танками полигоне, каких наверняка и в Союзе бессчетно. Даже иногда сомнение накатывало: а может, ради непостижимой какой-нибудь военной тайны дурачат глупых солдатиков долгую тысячу с лишним дней, а вокруг — никакая не Венгрия, но, к примеру, Молдавия или вовсе Рязанская область.

Само собой, о лишениях и тяготах Аркашка подробнейше информировал свою, как считалось, невесту Светочку, боевую, как говорится, подругу. Жутко трусил, как бы военная цензура о его паникерстве и очернительстве «непобедимой да легендарной» не сообщила в соответствующие органы, но все равно писал, плакался. А вот родне плакаться не мог — боялся быть неправильно понятым.

Но и Светка неправильно поняла. Видать, решила, что Аркашка — хлюпик и потому строить с ним совместную судьбу глупо. Так, во всяком случае, подумал наш танковый командир, когда получил последнее письмо от бывшей уже невесты. Которая, надо отдать ей должное, не стала парня понапрасну томить внезапным прекращением переписки, а сразу, как только с ней это получилось, исчерпывающе проинформировала. Мол, не обессудь, солдатик, но я, будучи с моими пионерами во всесоюзной детской здравнице «Артек», познакомилась с коллегой Семой из Москвы, полюбила и выхожу теперь туда замуж. То есть получалось, что хищница эта, ловко прикидывавшаяся овечкой, не столько за несчастного Сему выходит, сколько за столичную прописку.

Как ни странно, однако такой удар судьбы Аркашку не подкосил окончательно, а совсем наоборот, сообщил его духу недостающую твердость. Не слишком большую твердость, но все же достаточную, чтобы не застрелиться во время караула, как нынче сплошь и рядом делают маменькины сынки да натуры чрезмерно тонкой духовной организации, что, может быть, они и раньше нередко делали, тогда как общество пребывало в счастливом неведении.

Прочитав злополучное письмо три или четыре раза и не ощутив того, что, согласно жутким армейским легендам, должен ощущать воин, чьи лучшие чувства подобным антипатриотичным и просто наглым образом оскорблены, Аркашка не только не стал искусственно растравлять себе душу, но и почувствовал существенное облегчение. Эта новая неприятность, присоединившись к неприятностям предыдущим, словно бы превысила некую кризисную норму, а за кризисом, как известно по иным душевным и телесным заболеваниям, следует либо стремительное выздоровление, либо столь же стремительный каюк.

Аркашкин организм выбрал выздоровление. И закалился. И стало Аркашке, как говорится, все по фиг. Что самым положительным образом сказалось на службе. Нет, выдающихся результатов он, разумеется, не достиг, ежедневная газета группы войск «На братских рубежах» про него ничего за всю службу не писала, хотя многие другие знакомые сержанты и даже рядовые — кто по разу, а кто и по два — нередко становились героями ее заметок, потому что ротный замполит старший лейтенант Рязанцев у них был хроническим графоманом и пробовал себя во всех без исключения жанрах, правда, печататься ему доводилось исключительно под рубриками «служит такой парень» да «итоги боевой и политической учебы», видать, прочие жанры оказались не по зубам.

Зато вырабатываемые военной творческой личностью так называемые «литературно-художественные композиции», еще именуемые ради краткости и мускулистости «литмонтажами», пользовались в части громадной популярностью. Во всяком случае, самодельные сценарии старлея Рязанцева ставились в полковом клубе не только артистами их роты, но и другими художественными коллективами.

В артисты однажды угодил и Аркашка, потому что в армии от однообразия и тоски многие артистами становятся, а если служба проходит, что называется, за «колючей проволокой», так вообще поголовно. У несколько «чмошного» по общему мнению младшего сержанта внезапно обнаружились сразу два таланта — певческий и драматический, причем первый ему потом всю жизнь покоя не давал, а второй на гражданке вынужденно заглох.

А уж систематическая художественная самодеятельность — проверено многими поколениями — наивернейшее средство от хронической хандры, особенно свойственной всякой неволе.

Итак, повторимся, выдающихся достижений в ратной службе и учебе Аркадий не достиг и даже в число середняков не выбился, третью лычку, соответственно, так и не получил, что, вообще-то, большая редкость в войсках. Все три года он был бельмом в глазу у начальства, несколько раз его отстраняли от командирства, и он становился «сержантом без портфеля», как зубоскалили не только рядовые бойцы, но даже штабные офицеры с большими звездами. Аркашка катался в танке стрелком-радистом, втайне мечтая, чтобы сами собой исчезли с плеч злосчастные галуны, будто их никогда не было, и то тогда серой рядовой мышкой было б легче дослуживать. А потом снова назначали его командиром танка, и опять экипаж склонялся на всех массовых мероприятиях полка как наихудший, опять Аркашка и его несчастные подчиненные становились примером того, как ни в коем случае нельзя Родине служить, как некоторые разгильдяйством своим вольно-невольно льют воду на мельницу врага.

И получалось, что в этом качестве Аркашка был абсолютно незаменим для боевой и политической подготовки, его фамилию приходилось знать назубок всякому экзаменующемуся на классность, всякому отвечающему во время инспекторских проверок на вопрос о текущем международном положении и вытекающих из него повышенных требованиях к личному составу. И ввернуть, особенно к месту, что-нибудь про младшего сержанта Колобова да его подчиненных было столь же важно, как, к примеру, цитату из отчетного доклада на очередном съезде партии. И, между прочим, некоторые отличники боевой да политической были сущими виртуозами цитирования руководящих документов, а также суровой товарищеской критики нерадивого мл. с-та Колобова А. Ф.

А ротный старшина-кусок Лещенко однажды оборзел до того, что на вечерней поверке в излюбленном пространном и пронизанном неподдельным пафосом монологе, обильно и довольно ловко пересыпанном анекдотами разных народов и эпох (где он их только брал, ведь до соответствующих печатных сборников было еще далеко-далеко, но, очевидно, черпал из богатого казарменного опыта); в монологе, касающемся его элементарных, вообще-то, старшинских забот, он, вызвав особенно жалкого в тот вечер Аркашку из строя, патетически опять же вопрошал: «Товарищи воины! Кто мне может ответить, зачем у младшего сержанта Колобова пуговки на манжетах?»

Но, никого из строя не приглашая, сам же себе отвечал: «Затем, чтобы младший сержант Колобов сопли рукавом не вытирал! А почему эти пуговки блестят, товарищи?… Верно. Потому что младший сержант все равно вытирает!»

У казармы чуть потолок не обрушивался от ржанья жеребячьего-ребячьего. Империалисты, небось, ужасались, подумав, что в многострадальной Hungary опять революция с контрреволюцией схлестнулись, и не понять, которая — которая.

Старшина, скотина, конечно, тогда серьезно нарушил устав, воспрещающий делать замечания старшему по званию в присутствии младших по званию. Тем более выставлять на посмешище. Но Аркашке и в голову не пришло жаловаться кому-либо. Наверняка будут ржать и офицеры до самого полковника включительно, а ему, Аркашке, будет только хуже.

Потом, на гражданке, Аркашке довелось услышать исходный, наверное, вариант анекдота про блестящие форменные пуговицы. Там речь о ментах шла. Не о конкретном менте, а — вообще. И все, кто слушал, хохотали. Лишь Аркашка хмурился и губы поджимал. Что, впрочем, не особо удивило, поскольку сложности с восприятием Аркашкой юмора быстро становились заметными всем. Но никто никогда не узнал, что в данном случае дело было совсем в другом…

И все же в отпуск на родину он после двух лет сгонял, видать, кому-то в голову взбрело военно-педагогический эксперимент произвести, мол, вдруг незаслуженное и неожиданное крупное поощрение сделает то, чего не удалось достичь посредством кнута бесчисленных взысканий. Сгонял и перед всеми покрасовался, вокруг дома, где его бывшая возлюбленная прежде жила, находясь, как и подобает отпускнику, в изрядном подпитии, послонялся в одиночестве, вызывающе оря соответствующую слезливую солдатскую песню. И это его немалое счастье, что в доме том никто из родственников изменщицы никогда не жил, а то бы все окна выхлестал Аркашка сдуру. А так песнею дело и кончилось.

А наиболее яркий признак «чмошности» остался-таки. Притом на всю жизнь. Впрочем, он ведь замечался и раньше — в техникуме, а до этого в школе. Даже в детском садике. То есть данную особенность личности, наверное, можно считать характеристической.

Попросту говоря, при множестве положительных врожденных качеств личности, хроническим замарашкой уродился Аркадий Федорович. И всегда, при прочих равных условиях, умудрялся он испачкаться заметно больше, нежели другие дети. За что с первого и по седьмой класс вынужден был отзываться на прозвище Пачкуля-пестренький, данное ему первой учительницей и не казавшееся обидным. А презрительное словечко «чмырь» Аркашка уже в техникуме впервые услыхал, когда их на месяц в колхоз отправили, копать картошку.

Тогда, собирая обоих парней на длительные сельхозработы, мать Анисья Архиповна, по приказу отца, Федора Никифоровича, торжественно достала со дна необъятного сундука две ни разу не одеванные хлопчатобумажные пары. Это были спецовки отца, ежегодно ему выдаваемые на работе — поскольку полагалось — но никогда не носимые. Как же — технорук, мыслимое ли дело — в прозодежде, лучше уж на диагоналевые брюки, а заодно на рукава пиджака аккуратные и совершенно незаметные заплатки положить. И многие другие начальники ходили так, ибо бедность — не порок, к тому ж не преодолены еще последствия войны, только военное обмундирование почти всеми уцелевшими фронтовиками дотла сношено.

При этом отец был явно доволен больше всех: он же и впредь не помышлял облачаться в спецовки, однако и не получать их не мог — мыслимое ли дело что-либо не получать, когда оно по закону полагается — а тут вдруг нашлось разумное применение этим несметным запасам дармовой одежи.

И уже через два дня после начала сельхозработ новый Аркашкин костюм было не узнать. Прочие ребята, одевшись на картошку во что поплоше, через два дня выглядели явно лучше него, хотя вроде бы ничего не делал Аркашка такого, чего не делали другие. Одни и те же осадки моросили с неба на всех, одним и тем же простейшим рукомойником бренчали они по утрам, один и тот же наспех сколоченный нужник предварительно посетив по-быстрому, один и тот же суп хлебали в импровизированной столовой на свежем, иногда весьма свежем воздухе.

А просто так почему-то выходило, что не умел Аркадий не вытирать руки о живот, не удавалось ему умыться, рукавов не замочив, несподручно было тащить что-либо тяжелое, не прижимая его к пузу, не спорилась работа внаклон, а подгибались сами собой ноги, и Аркашка рано или поздно обнаруживал себя ползающим по чернозему на коленках.

Если же добавить к этому затрудненную адаптацию студента Колобова среди незнакомых людей, то логика давшего ему прозвище «чмырь» становится тем более понятна.

Оно, это прозвище, тогда не прижилось, поскольку после колхоза все — кто раньше, кто позже — убедились, что Аркашка вообще-то парень свойский и чувство студенческого братства ему не чуждо, хоть он и прижимист несколько, так ведь не с чего щедрым-то быть, а «простодыркой», это такой довольно редкий народный термин, — глупо.

И в армии, стало быть, — снова. Сержант, командир машины боевой — а смотрится самым зачуханным салабоном. Ну, разве объяснишь всем, что просто человек так устроен! Ведь чтобы данную кажущуюся простоту в полной мере понять, мало не только срочную воинскую службу сполна преодолеть, но зачастую даже академии генерального штаба не достаточно!.. Мишка же и в этом был полной противоположностью Аркашке. Он умел даже очень грязную работу делать, почти не пачкаясь. Тоже — устройство такое человеческое. Случалось, обмундирование в армии до дыр изнашивал, всего лишь раз-другой постирав. Но уж если нечаянно все же где-нибудь в столовой сажал пятно, то, наоборот, мыл бензином, стирал в растворе кальцинированной соды, отчего почти вся краска сползала с несчастной ткани, но сползало и пятно.

Мишку, кстати, командование за высокие производственные показатели несколько раньше Аркашки наградило краткосрочным отпуском на родину. Всего-то на месяц братья разминулись. Но, очевидно, иначе быть не могло, интересы обороны не позволяли.

Мишкино счастье было неописуемым — в стройбате с отпусками было существенно хуже, нежели в строевых частях — и как Мишка благополучно добрался тогда до дому с двумя пересадками в незнакомых аэропортах, одному Богу известно.

Потом, когда разрешили религию, Мишка уже в почтенных годах был. Но в Бога уверовать только потому, что начальство дозволяет, показалось ему, видите ли, делом постыдным. А вспомнил свой давний стройбатский отпуск — и маленько уверовал. Ведь тогда он, получив отпускные документы и довольно существенные — потому что заработанные — деньги, первым делом на ЖБИ заскочил отметить счастливое событие с друзьями. Традиция же.

И напились военные строители в монтерской кондейке. Друганы на «гауптическую вахту» тотчас угодили за грубейшее нарушение воинской дисциплины, на работу «ратную» с неделю под конвоем ездили да без ремней, ночевали не в своей родной казарме на мягкой постельке, а в холодном флигельке на твердых топчанах. Эта бы участь ждала и Мишку заместо отпуска и вожделенного свидания с Машкой, в ожидании реальной встречи чуть не еженощно снившейся во сне, но всегда так, что самое важное свершиться не успевало.

И тут-то господь Бог лично заступился за глупого Мишку первый раз. Вывел его с завода через пролом в заборе, тогда как дружков Мишкиных ищейки из комвзвода уже повязали и по всей территории предприятия шныряли, ища главного виновника инцидента. Видать, им кто-то в подробностях настучал и пофамильно всех сдал.

Весьма возможно, что Всевышний вскоре пожалел о своем необдуманном порыве, поскольку с подопечным таким еще потом много мороки было… Может, даже ругал Сам Себя последними словами, но провел нетрезвого солдатика через все препоны. И попал Мишка в объятья своей Машки в кратчайшие сроки. И все, что никак не успевало свершиться во сне, благополучно свершилось. Причем очень много раз. Мишка только в стройбате потом в себя пришел и нормальную упитанность восстановил.

Так что имел шанс солдат не дослужить трехлетнего срока, сделавшись отцом вторично. Но, несмотря на тяготы службы, он этого не хотел, жена, если не лукавила в угоду ему, — тоже. И как-то пронесло. Впрочем, это только Мишка наивно думал, что пронесло, однако Всевышний к тому моменту уже умыл руки — сколько ж можно нянчиться — и Мишка только после дембеля узнал, что неистовые дни и ночи отпускные обернулись для бесценной супруги его малоприятной процедурой «чистки» без наркоза. Впрочем, таких «чисток» и потом, в мирной, так сказать, жизни, было немало. А куда денешься?..

С дочкой Танькой встреча вышла тоже довольно трогательной и, со стороны, умилительной. Мария же без конца талдычила дитю, что папа у него есть, что он солдат и скоро прилетит на самолете. Талдычила даже в ту пору, когда дитя еще головку не держало, а не то чтобы в сложностях жизни могло разбираться.

И только Мишка, утомленный дальней дорогой, а больше того — похмельем, в дом вошел, только первые восторги встречи маленько улеглись, и отпускник встал воды или чего-нибудь более серьезного попить, глядь, а жена уже разбросанное по полу обмундирование и свое бельишко собирает, одевается, советует и мужу одеться. Потому что сейчас, безотлагательно, они отправятся в детсад и порадуют дочку, которая тоже ведь заждалась. И, нет-нет, штатское пока не надо надевать, надо — солдатское, потому что Танюшка только в солдатском отца пока представляет, а насколько отчетливо представляет, вот и поглядим…

И девочка впрямь отца-солдата признала, хотя только на плохонькой карточке видала, заулыбалась издалека, сама в раздевалку на нетвердых ножках вышла, где, на мгновенье замешкавшись, — отец к себе манит неуклюже, а мать, наоборот, не зовет, руки даже за спину спрятала — сообразительная не по годам Танюшка в объятия к незнакомому дяде — шмяк! Что для малого ребенка дело поразительное. И оно начинающего отца потрясло враз до самых печенок. А дите еще и что-то похожее на «папу» пролепетало, чего даже мать пока что ни разу не слышала.

И солдатик девятнадцати с половиной годов от роду, долго, но безуспешно пытавшийся возбудить в себе любовь к своему первому детенышу по фоткам и письмам, уже вполне примирившийся с тем, что, видать, ему просто по возрасту еще рановато отцом становиться, вдруг ощутил ту теплую, столь любимую беллетристами «теплую волну» и бесповоротно осознал, что, если, не дай Бог, потребуется, то он, ничуть не колеблясь, ради жизни, здоровья и счастья данного ребенка запросто сиганет вниз головой с двадцатиметровой опоры. Разумеется, невозможно представить, каким образом прыжок с верхотуры может способствовать чьему-либо здоровью, хотя прыжком таким, вне сомнения, себя избавить от всех забот о собственном бесценном возможно вполне…

Но, доставив девочку домой, Машка и Мишка все же недолго с нею агукали наперебой, а вскоре унесли к бабушке, чтобы занятия свои продолжить. Только прежде Мишка опохмелился наконец. Смолчал, что накануне перебрал и только чудом каким-то до дому благополучно добрался, сделал вид, что просто бокал (хотя, конечно, это никакой не бокал был, а огромная граненая рюмаха) за встречу поднимает — у кого ж повернется язык в этом попрекнуть — Машка, естественно, с мужем чокнулась. И они, мгновенно истомившись, стали опять раздеваться.

Натешились они, пожалуй, за все многочисленные месяцы сурового и даже самоотверженного воздержания. Изредка вставали с постели, нагишом за стол садились, выпивали-закусывали по-быстрому и — снова…

Ах, да, конечно же, еще и говорили, наговориться никак не могли, но столько накопилось за полтора года всего, что вряд они сами друг дружку понимали. А под вечер вдруг уснули. Мгновенно и так крепко, что собравшиеся родичи чуть дверь малухи не вынесли. Чего только не навыдумывали, пока достучались.

Однако Мишка с Машкой не угробили друг дружку в постели, не угорели и самогонкой вусмерть не упились. А совсем наоборот, продрали изумленно глаза, сориентировались в пространстве-времени, рожи под рукомойником сполоснули по-быстрому и оказались вновь готовыми неутомимо праздновать свою счастливую встречу.

И Мишка сразу всех наповал сразил, когда вдруг после первой или же второй рюмки попросил мать принести допотопную отцовскую «хромку», на которой отец в молодости насилу две песни освоил: «Все говорят, что я ветрена была, себе рубашонку сшить не могла. Десять я любила, ах, двадцать позабыла, а одного забыть не могла!..» и «Не ругайте меня, дорогие…», которую и безо всякого аккомпанемента каждый раз, когда выпивал, исполнять принимался, но после первых же строчек впадал в безудержную слезливость и мог запросто всем настроение испортить.

Потому, едва он запевал, домашние всеми доступными средствами старались песнопение как можно скорее пресечь. Может, отец, прояви он большую настойчивость, освоил бы и еще какие-нибудь вокальные произведения, но, сделавшись техноруком, инструмент навсегда забросил, потому что не пристало руководителю заниматься подобным баловством.

Конечно, Аркашка и Мишка, когда совсем маленькими были, однажды до папиной гармошки добрались и здорово ее потерзали. За что плеткой получили и сразу интерес к музицированию утратили. А тут вдруг Мишка инструмент берет и вполне уверенно исполняет «На сопках Маньчжурии». Конечно, фальшивит немилосердно, однако ни у кого ни малейшего сомнения — да, это именно «На сопках Маньчжурии» и ничто иное.

Машка от нового приступа счастья сразу опять на шею к Мишке бросается, все тоже в восторге, и даже смышленое дите в ладошки радостно бьет и лыбится во всю ширину малозубого рта.

А Мишкин репертуар оказался весьма обширным. Так что в тот вечер из домика Колобовых допоздна неслось дружное многоголосое пение. Пожалуй, только во время Мишкиной да Машкиной свадьбы Колобовы так шумно гуляли. Но, если бы в этот момент еще и Аркашка в доме был, то б — вообще. Ибо Аркашка, как мы помним, хотя сам в армии играть ни на чем не выучился, от Мишки в этом смысле безнадежно отстав, но петь пристрастился громко. Как можно громче. И ничуть — особенно при достаточной выпивке — не смущался слабостью природных своих данных, когда мелодию вытянуть не мог, опускался чуть ли не до шепота, зато когда тональность была оптимальной, базлал, как вошедшая в поговорку ветхозаветная труба.

Зато вернулся Аркашка из братской Венгрии раньше брата. Не благодаря заслугам, конечно, а волею судьбы, проявившейся в том, что Мишка под конец службы, до смерти истосковавшись по дому, по Машке с Танюшкой, стал частенько воинскую дисциплину нарушать. Нет, в самоволки он не бегал, как многие его товарищи, в том числе и женатые, начальникам и командирам не дерзил, боже упаси, салаг не только пальцем ни одного не тронул, но даже совсем наоборот, защищал, насколько позволял ему статус старослужащего. Однако время от времени просил Мишка штатских товарищей по электрохозяйству завода ЖБИ принести ему бутылек-другой портвешку сорта «Агдам». И товарищи, сочувствуя бедному солдатику, приносили. Тем более что солдатик их за это напитком непременно угощал — не пьянствовать же в одиночку. А пьянство — если кто не знает — есть самое тягчайшее нарушение воинской дисциплины. А уж ежели нарушитель работает с электричеством…

Конечно, за такие дела его должны были от любимого им электричества моментально отлучить. Потому что в те времена жизнь солдата срочной службы не только считалась, но и на деле была наивысшей ценностью армии. И если случалось «чэпэ», то такие серьезные погоны слетали с плеч, что не дай вам Бог, как говорится.

И пока Мишку «кичманом» воспитывать пытались, пока лихорадочно искали замену этому специалисту — электрика ведь, взятого с улицы, будь он какого угодно разряда, по строгим электрическим правилам сразу к электричеству подпускать никак не возможно — так успели его возненавидеть все командиры, что, переведя в конце концов какого-то парня с другого объекта, не «обходняк» нашему Михаилу дали, на что он втайне и рассчитывал, а заперли в полку на последние два месяца. Сперва при столовой определили, то есть при некотором все ж таки деле, но через пару недель и от этой работы отставили. И самые последние дней сорок бедный Мишка был, по сути, предоставлен самому себе, своим до предела ожесточившимся томлениям и терзаниям.

Он и в полку продолжал частенько выпивать — кто ж самого последнего дембеля не уважит — но командование этого, несмотря на явные издержки в деле воспитания прочих воинов, демонстративно не замечало, как не замечало и самого разжалованного ефрейтора Колобова, не отвечая даже на его усердные, особенно когда накатит, козыряния.

А вольную Мишке дали ровно 31 декабря. День в день. Чем всех нарушителей воинской дисциплины из года в год запугивали, но только на Мишкином печальном примере воины-строители убедились — нет, это не просто любимая полковым офицерством страшилка, а редкая, но реальная месть самой «паршивой овце».

Зато на дембель полупьяный Мишка вырядился вызывающе — дальше некуда: офицерское «пэша» напялил, хромачи в гармошку, шапку тоже офицерскую, погоны старшего сержанта и всяких нагрудных знаков да значков десятка, пожалуй, полтора. От исконно стройбатовских — «Отличник военного строительства» и «Ударник коммунистического труда» до совсем уж в этой местности экзотических, вроде «Отличник погранвойск» и «Морская гвардия». И ни копейки из выданных ему наличных денег не подарил командиру роты, издавна привыкшему к такого рода подаркам от всех дембелей и не считавшему их чем-то зазорным. Не подарил, потому что обиделся на кэпа больше, чем на кого-либо другого, хотя именно кэп несколько месяцев назад дал Мишке одну из трех рекомендаций в коммунистическую партию.

Правда, он же незадолго до дембеля инициировал исключение Мишкино из кандидатов в партию. Исключить не исключили, но помытарили изрядно, пока наконец строгачом с занесением не ограничились. Так Мишка с этим взысканием и на родину отбыл. И, надо отдать ему должное, на сей раз без помощи Бога благополучно добрался домой.

Забегая вперед, скажем, что все в Мишкиной партийной жизни в конце концов наладилось, хотя в кандидатах он парился не год, как положено по уставу, а целых два, но в члены с правом решающего голоса его все же приняли. И платил он честно членские взносы до скончания самой партии, которая, вообще-то, никакого влияния на его жизнь не оказала. Да и как она могла оказать, если Мишка к каким-либо должностям не только не стремился, но откровенно их все презирал, а что время от времени бригадирствовать заставляли, так бригадирствовать-то можно и без всякого членства.

Однако бесчисленные армейские цацки, которыми совершенно произвольно разукрасил Мишка свой дембельский неуставной мундирчик, ни на кого, кроме брата, впечатления не произвели. Разве что новогодняя елка, еще не выкинутая на улицу, была несколько уязвлена таким конкурентом, но она, естественно, промолчала.

Брат же зубоскалил над Мишкой в частности и стройбатом как таковым вовсю, а в душе люто завидовал. Потому что его род войск был непримирим ко всякого рода вольностям до такой степени, что демобилизованных в запас воинов, уже, в сущности, людей свободных и штатских, за минуту до того, как распахнуть перед ними заветные ворота — символические, а нередко и самые настоящие, железные с огромной жестяной звездой — так скрупулезно досматривали, так оскорбительно шмонали, бесцеремонно устраняя любой намек на несоответствие уставным нормам, что суровые демобилизованные воины натурально плакали. Поскольку бесчисленные часы бесценного личного времени потрачены были на любовное украшательство дембельского наряда, а далеко не лишняя солдатская копеечка пущена на добывание всеми правдами-неправдами вожделенного но, по странному совпадению, исключительно неуставного.

А на вахте салаги из комендатуры, обретя единственную в своем роде возможность всласть поизмываться над престарелыми сослуживцами, азартно и хохоча отдирали от кирзачей повышенные самодельные каблуки, свинчивали значки, не значившиеся в документах, случалось, даже распарывали расширенные за счет вшитых клиньев клеши, тогда на гражданке как раз входившие в моду, что для человека, по сути дела, — настоящая катастрофа.

Что же касается не заработанных кровью, потом и вынужденной подлостью лычек, так ни Аркашка, ни его сослуживцы помыслить даже не могли о столь явной и бесперспективной дерзости.

А в стройбате-то, оказывается, вон что творится! И до чего ж везет некоторым дуракам: настоящей службы не видали, а домой являются — вся грудь в крестах, да еще — аккредитив на достойный отдых после непыльного времяпровождения и первоначальное обзаведение. Оно, конечно, — деньги честно заработанные, но тогда почему б за мытье танков не платить, за рытье окопов, за многочасовые бдения в караулах, о чем даже смутного представления не имеют обнаглевшие, беспредельно самодовольные стройбатовцы? То есть опять же: «Нет справедливости на земле, но нет ее и выше». Или как там…

Впрочем, Мишкин аккредитив, если к тому же учитывать семейное положение братана, особого впечатления не производил. Электрику ефрейтору Колобову хотя и начисляли — что мало кому представлялось справедливым — несколько больше, чем его товарищам, формовавшим железобетонные изделия посредством лопаты и разрушающего молодые суставы вибратора, однако начисляли ему тем не менее существенно меньше штатских работяг. Так почему-то в их смешанной отрасли всегда выходило. Да он еще, пока пользовался благосклонностью командования, нередко под разными предлогами выклянчивал себе немножко живых денег — на баян, который так и не купил, на подарки семье к Новому году и женскому дню, которые отсылал домой исправно, хотя, конечно, после этого и самому на разные мелкие солдатские расходы маленько оставалось. Да все так делали, у кого возможность была.

К тому ж Аркашка «с Венгрии» тоже не пустой прибыл. Как никак сержантское жалованье три года получал, притом в форинтах. Да еще командование следило, чтобы пацаны не слишком налегали на сладости в ларьке, а о будущем своем радели. Ну и не было ни малейшей возможности вольнонаемным приятелям «палинки» заказать.

Таким образом, примерно одинаковые капиталы скопили братья за время исполнения своего почетного долга. Только Мишке пришлось почти все деньги жене отдать — это было тогда общепринятым делом, Федор Никифорович, уж на что мужчина самостоятельный и властный, все до копейки всю жизнь своей бессловесной Анисье Архиповне торжественно вручал и тем явно гордился. К тому ж Машка в финансовом плане изрядно настрадалась без мужа и, пожалуй, приметно обносилась. Нет, ее, разумеется, никто осознанно не притеснял в финансовом плане: ни свекор со свекровкой, ни тем более родная Машкина мать, мужа с войны не дождавшаяся, единственной пока снохе и единственной навсегда доченьке в копеечке не отказали б, только та попроси. Но вот побираться-то у родственников при наличии живого законного супруга, пусть и на позициях пребывающего, Машке было тошно. И не оттого, что какая-то она повышенно щепетильная была, но тоже — стереотип такой поведенческий, отмирающий постепенно или уже отмерший вполне.

А самой сколь-нибудь существенно зарабатывать никак не получалось. Потому что Танюшка хотя и начала посещать садик, едва ей сравнялся год, но известно ведь, как наши дети посещали и посещают наши садики. В основном дети в садике по той или иной болезни отсутствуют, и матерей ихних никакой работодатель всерьез не принимает. Со всеми, так сказать, вытекающими.

Ладно хоть в ту пору все молодые матери по крайней мере где-нибудь числились, стаж набирали. Теперь же их чаще всего даже для видимости на работу не берут. На фиг надо…

Так что Мишкины двухлетние сбережения Машка мигом спустила. Впрочем, нет, она их, конечно, не профукала на всякие безделушки, а приобрела нужные для дома вещи и по той поре довольно престижные. Холодильник взяла, которого даже в родительской избе еще долго не водилось, и «телевизер». Так в ту пору народ телевизоры называл, и еще сегодня это премиленькое словечко можно услышать. На оставшиеся деньги для Танюшки всякой всячины набрала, а то ребенок в садике хуже всех, по ее словам, был.

Конечно, Михаилу в первый момент немного досадно сделалось, но лишь в первый момент, потому что стоило только матери, притом даже не его, а Машкиной, усомниться в необходимости холодильника, зять ее мгновенно и недвусмысленно одернул, многозначительно при этом на остальных присутствующих поглядев. Чтобы, значит, каждый на всякий случай сразу уяснил, до каких пределов допускается вмешательство посторонних во внутренние дела данной ячейки.

Разумеется, Марии такая позиция мужа по душе пришлась, однако она ожидала, что потом, наедине, он ей все же сделает небольшое замечание. И он его действительно сделал, хотя и не совсем такое, какое она ожидала.

— Душа моя! — ласково сказал Мишка. — Ты все же в другой раз как-то согласовывай, что ли, такие крупные покупки со мной. А то как-то неловко перед родней получается…

И — все!

Отчего Мария растрогалась до слез. Но еще, конечно, от столь неслыханного старинно-книжного обращения, и где только Мишка его откопал.

— Ну, что ж ты ревешь-то, Машечка, я ж и так максимально деликатно!..

— Да ничего, это оно само собой вышло, не обращай внимания на меня, дуру, Мишук…

Таким образом, именно Мишка на всю жизнь задал, если можно так выразиться, уровень взаимной нежности в семье. А для чего Михаилу сдались эти неслыханные во всей родне церемонии, он и сам понятия не имел. Тем более что, несмотря на упомянутые «взаимные нежности», семья в своем дальнейшем развитии не избежала ни одной из характерных для всякой семьи сложностей, а кое-какие сложности получились даже несколько сложнее среднего по Советскому Союзу показателя.

Однако оговоримся сразу, одной довольно распространенной семейной сложности им удалось начисто избежать. Одной-единственной, однако — начисто. И вроде бы не потому, что врожденный морально-нравственный показатель обоих супругов был высок чрезвычайно, а просто обстоятельства так сложились. Хотя, конечно, наши обстоятельства нередко зависят и от нас, а не только от привередливой гипотетической судьбы.

Хотя если совсем-совсем честно, то в процессе долгой и зачастую нетрезвой жизни два малюсеньких таких моментика у Мишки все же получились. И оба раза в чужие постели его чуть не силком затащили. А как же не силком, если отказаться значило бы расписаться в мужской несостоятельности — самом постыдном, что только может быть. До определенного, во всяком случае, возраста. И оба раза Мишка, помимо обычного похмелья, пережил еще моральные терзания жуткие: а вдруг Машка узнает, а вдруг заразился, хотя чем уж таким можно было в ту пору заразиться — смехота одна, ведь первый слух о СПИДе только лет через двадцать дошел. Таким образом, терзания Мишка пережил не менее мучительные, чем похмелье само. А это… Впрочем, тому, кто полновесный синдром перемогал хотя бы раз, объяснять незачем, а тому, кто нет, не объяснить все равно. Но главное, что Мария про те моментики никогда-никогда не узнала, и, следовательно, можно смело считать, что их вовсе не было…

Однако чтобы уж полностью закрыть данную тему, следует добавить: Мишка, пожалуй, был из той породы вполне нормальных мужиков, которые не делают культа из интимной стороны жизни, хотя и по понятным причинам не распространяются об этой своей особенности. У них, у таких мужчин, первоначального сексуального восторга хватает от силы на год-другой, а потом начинается суровая жизненная рутина. И где-то уже после тридцати Мишка, исполняя свою семейную обязанность, мог одновременно размышлять о чем-то весьма далеком от данного предмета. О работе, например, о ближайших хозяйственных планах, о рыбалке. Само собой, выдающихся интимных ощущений Марии, при таком отношении к делу мужа, ждать не приходилось. Но либо ее и это устраивало, либо она притерпелась помаленьку…

Ну, а коль скоро все Мишкины капиталы были моментально в дело пущены, совместно отдыхать братьям после ратной и железобетонной службы пришлось на остатние Аркашкины форинты. Конечно, это уже были далеко не форинты, а родные советские рубли, которые, сказать по правде, и вообще рядом с форинтами отродясь не лежали, но Аркашка еще довольно долго все отечественные цены и тарифы на венгерскую национальную валюту в уме пересчитывал и полученный результат непременно до сведения присутствующих доводил. Пижонил так, наверное.

Само собой, Мишкин отдых вышел существенно короче, чем Аркашкин. В пределах оставшихся форинтов. Но боже упаси, чтобы Аркашка хоть раз братана попрекнул. Они же, несмотря ни на что, любили друг друга почти так, как обыкновенно любят друг друга настоящие близнецы.

Мишка и Аркашка недели две слонялись по родным окрестностям выпившими, Мишка неизменно отцовскую «хромку» на плече таскал — тогда как раз переломный момент был, гармонь из моды выходить начала, но гитара еще не воцарилась безраздельно, и оба инструмента либо мирно сосуществовали, либо в нерешительности противостояли один другому — базлали братики на два то и дело переходящих в унисон голоса дембельские, а также модные на тот момент штатские песни. Время от времени к ним кто-нибудь, как говорится, «на хвост падал», но гораздо чаще, наоборот, дармовая выпивка обламывалась им. Солдаты же — стыдно на их грошики пировать приличному человеку.

Еще они четырежды — из-за Мишкиной вредности — наведывались не очень трезвыми в военкомат, где Аркадий, разумеется, давным-давно на учет встал, зато Мишка вдруг завыпендривался, мстя армии как таковой за все, но особенно за преддембельские обиды. И в один момент утратил всякое почтение к своему столь замечательному неуставному мундиру и решил во что бы то ни стало встать на учет так — в штатском. Хотя это и не приветствуется. Или — именно потому.

Конечно, Аркашка, как мог, урезонивал братана, плевался и матерился, но все — тщетно. И ни разу он вместе с Мишкой в кабинет начальника третьего отделения не вошел, так как невыносимо было присутствовать при оскорблении братом большого воинского начальника. Однако и в коридоре было отчетливо, слишком отчетливо слышно, что там вконец обнаглевший Мишка несет. А еще — коммунист…

Мишка же нес следующее:

— Здрасьте!

В ответ, конечно, — ни слова.

— Здрасьте!!!

— Не ори, а пойди домой, оденься надлежаще, вспомни, что и как должен сказать, и приходи снова.

— Я и так знаю, что и как мне требуется сказать. А шкурой, которую вы имеете в виду, я уже сыт по горло, ею маманя моя теперь полы моет. Так что придется вам поставить меня на учет без ваших формальностей.

После чего старый, лет сорока, старлей мгновенно выходил из себя, вскакивал, топал ногами, брызгал слюной, кричал нечленораздельно, а если членораздельно, то исключительно матерно. Чудак человек — как будто Мишка его в старлеях до глубокой старости продержал, будто так уж священны для него, столь явно недооцененного начальством, прусские еще армейские догматы.

И не ошибся Мишка, на четвертый раз явно осунувшийся старый служака в мешковато сидящем мундире молча подписал все, что требовалось. Будто собственную капитуляцию подписал. Здоровье-то — не с вещевого склада. И никак Мишке за эту обиду потом не отомстил, хотя Аркашка пытался накаркать, мол, как начнет он тебя на сборы каждый год таскать — взвоешь. Но, видать, электрики на сборах не нужны, чего не скажешь про командиров средних танков. Так что Аркашка не Мишке накаркал, а самому себе — его долго-долго чуть не каждый год таскали и даже в конце концов, ради смеха, что ли, лейтенанта дали. А Мишка наоборот, шалея от серости будней и пьянства, иной раз крепко братану завидовал — эх, так бы он и развеялся где-нибудь вдали от семейной повседневной мороки, на каком-нибудь стрельбище, например, в охотку популял в белый свет, а то так и не доведется! Да на худой конец, и по заводу ЖБИ прошвырнулся б — чо хоть тамо-ка стало…

Однако мы что-то слишком вперед забежали, тогда как отдыхающих наших дембелей вдруг зазвали как-то на чью-то свадьбу — в армии, небось, все служили, а не служили, так с чужих слов понятие имеют. А кроме того, гармошка сама по себе немалое значение имеет, особенно, если свой, штатный, так сказать, гармонист, доверия не оправдав, дрыхнет в сенцах на голом холодном полу и, в ответ на требование зафигачить плясовую, нечленораздельно мычит да, стремясь уйти от ответственности, пиджак на голову натягивает.

На этой чужой свадьбе Аркашка Ленку-то и подцепил. Которая в каком-то не отапливаемом чуланчике его сразу утешила, хотя, конечно, проделали они все сумбурно, поспешно и неуклюже, но тут уж девушка была ни при чем — чулан есть чулан. Зато Аркашка-то как взбодрился! Сразу остатки душевного комфорта, вызванные отсутствием счастья в молодой цветущей жизни, превозмог!

И зависть к брату, разыгравшаяся было на чужой свадьбе так, что в какой-то момент свету белого не взвидел, сразу резко уменьшилась. А то ведь уже чуть было вслух не завопил: мол, да что же это такое делается, люди добрые, если человек на гармошке пиликать не умеет, так, значит, он уже вообще никому не может быть интересен, значит, он просто дурак дураком, хотя среднетехническое образование имеет и на передовом рубеже социалистического лагеря три года на танке в качестве командира рассекал, не имея минуты свободной для того, чтобы научиться на гармошке или еще на чем?!..

Отчего Мишке, который братовы страдания ощущал почти как собственные, тоже вольготней стало. Он же видел, как братан на Машку поглядывает, но не станешь ведь жену, горячо любимую притом, под страждущего брата подкладывать, такое только в буржуазном — австралийском, что ли, — кино возможно, а не в отдельно взятой стране, избравшей курс на построение высочайшей, помимо прочего, морали через двадцать лет.

И Мишка, едва Аркашка (важный и гордый, словно венгерский коммунист-интернационалист Имре Надь, только что расстрелявший несколько тысяч белогвардейцев, по легкомыслию не спасшихся от него на кораблях французской эскадры) вышел из чулана, так рванул меха древней папиной гармонии, что чуть ее не разорвал, и, как оглашенный, без какого-либо вступления завопил:

Хмуриться не надо, Ла-а-да,

Хмуриться не надо, Ла-а-да,

Для меня твой смех награ-а-да, Лад-да!..

Особо завидовать тут, вообще-то, было нечему. Мишка в освоении инструмента так больше за всю последующую жизнь и не продвинулся, фальшивил ужасно, и подпевать ему, если, допустим, на трезвую голову, не представлялось возможным. Только по пьянке, когда сама душа поет…

И гости, которые могли еще, вразнобой, но дружно как подхватили:

Под железный звон кольчуги,

Под железный звон кольчуги,

На коня верхом са-а-дясь…

И Аркашка, не выдержав столь недвусмысленного всенародного сочувствия, зарделся все ж.

Но тут на его счастье матери жениха с невестой, недовольные тем, что гости отвлеклись от главного, вмешались, объявили традиционный сбор средств молодым на первоначальное обзаведение. Впрочем, конечно же, не так прямо объявили, а в подобающих выражениях, но чтоб все без труда поняли.

И Мишка заиграл что-то напоминающее танго. Танцевать под его музыку было гораздо легче, нежели петь, гости, опять же кто мог, разбились на пары и затеяли топтаться в тесноте коммунальной комнаты, примерно так, пожалуй, топчутся в ледяном «автозаке» бедолаги-арестанты, чтобы не погибнуть от холода, пока их граждане-начальники опять везут куда-нибудь строить все тот же коммунизм.

И сразу, привлеченная танцевальной музыкой, нарисовалась из чулана Ленка, которая своей задержкой надеялась убедить всех, что ничего такого у них там с Аркашкой не произошло, и пошли они с Аркашкой тоже «деньгами сорить», а мелочью заранее, само собой, не запаслись, в связи с чем пришлось Аркадию Федоровичу под веник невесте бумажную купюру небрежно метнуть. И она произвела на всех должное впечатление. Особенно мать жениха смягчилась, хотя сперва даже и не думала скрывать недовольства не заложенными в смету гостями, особенно тем, угрюмым, который даже на гармошке не умел…

Ленка по трезвому рассмотрению да при свете дня оказалась не то чтобы совсем страхолюдиной, однако даже симпатичной, при всей к ней душевной Аркашкиной благодарности, не являлась. Увы. Кроме того, она была старше Аркашки на целых четыре года и выше ростом на полголовы. Да к тому ж общедоступность ее, столь явно выходящая за рамки бытовавших тогда нормативов, насчет которой Аркашку сразу все, вплоть до собственных родителей, просветили…

Так что ни о каком продолжении отношений речь идти не могла. И Аркашке пришлось от девушки, оказавшейся еще личного достоинства лишенной, что выражалось, опять же, в переходящей все границы назойливости, скрываться да прятаться, как шкодливому пацану от разъяренного родителя, пока та не отстала. Кажись…

Но вдруг — это мы опять несколько вперед забежим, дабы не разрывать на две части одну любовную историю, что страшно любят писатели и терпеть не могут нормальные, не отягощенные гуманитарным образованием читатели — вдруг… Как гром среди ясного неба! Прибегает сестра Антонина крайне взволнованная и всем, кто в доме был, а в доме как раз все и были, кто продолжал в нем проживать, свистящим шепотом, зачем-то постоянно на окна и дверь оглядываясь, сообщает, что своими глазами видела: дверь подъезда, а люди говорят, что и дверь квартиры, где блядешка Ленка с матерью, бухгалтершей пищекомбината, вдвоем обитают, густо измазаны чем-то черным. Гудроном, что ли. А еще говорят люди, что Елена беременна и аборт уже делать нельзя…

Услышав такое, Анисья Архиповна так и села. И онемела. Федор же Никифорович тоже враз в лице переменился, однако дара речи не утратил — технорук все-таки, хотя и отставной уже — однако крепко задумался. И Антонина глядела только на отца, ждала, что он скажет. Поскольку Аркашка не понял ничего. Ведь традиция измазывания дегтем ворот дома, где живет легкомысленная девушка, опрометчиво утратившая девичью честь до вступления в законный брак, традиция, долго-долго поддерживавшаяся самодеятельными ревнителями общественной морали и в глубь веков уходящая, к тому времени, казалось, бесповоротно отмерла. И Аркашка про нее лишь краем уха что-то где-то когда-то слышал, но того, что она уже на последнем издыхании коснется его, ожидал меньше даже, чем, к примеру, повторного призыва в армию, притом рядовым, о чем ему да и Мишке нередко кошмарные сны снились. Это, наверное, такой характерный дембельский синдром. Да и в описываемые времена уже дегтя как такового было днем с огнем не сыскать. Разве что в аптеке маленькую бутылочку, дак и то…

— Та-а-к, — молвил наконец задумчиво Федор Никифорович да повторил еще, — та-а-к… Вне всякого сомнения, эта старая дура сама себе ворота обгадила. Больше некому. Вообще некому, уж не говоря про то, что блядям ворота никогда дегтем не мазали. Стало быть, она решила любой ценой свою Ленку пристроить-таки. И думаю, это только начало. Эх, Аркашка, Аркашка, сучий ты потрох!

Отца рука даже потянулась было к тому месту, где прежде висел его педагогический инструмент — красивая сыромятная плетка, которую он в молодости, будучи учеником сапожника, самолично спел, чтобы ею во время вечерних прогулок небрежно по голенищу сапога пощелкивать. Ну, таким образом в те былинные времена молодые мужики да парни «фасон давили».

Однако на том гвоздике с некоторых пор заместо плетки портрет прогрессивного писателя Эрнеста Хемингуэя висел, повешенный учительницей начальных классов Татьяной Федоровной, самой, по общему признанию, интеллигентной в родне.

И отец, поняв оплошность свою, сделал вид, что хотел всего лишь почесать себе макушку.

— Что думаешь делать-то, кобелишка шелудивый?! — вскипел отец, видя, что виновник неприятных событий всеми мыслями пребывает далеко от насущного.

— Чо? Ты про чо, пап?

— Аркашка, не выводи папу из себя и не мучай нас всех, по существу вопроса отвечай: как думаешь улаживать вопрос с Ленкой? — не утерпела Антонина.

— Ах, вон вы о чем… — Аркашка протяжно вздохнул, собираясь с мыслями. — Да никак! С чего вы взяли, что я был у Ленки последним? Может, это вовсе не на меня намек, может, на другого кого-нибудь!

— Однако молва на тебя указывает, — мгновенно и беспощадно дополнила принесенную информацию сестра.

— А мне плевать на молву! Молва еще не таких собак навесит, дак чо?

— А и вправду… — снова подала слабую реплику и мать, Анисья Архиповна.

— Что ж, так и придется поступить. Наплевать, стало быть. Другого все равно ничего не остается… — Это к отцу вернулась его обычная рассудительность. — Будем делать вид, что нас не касается. А дальше — поглядим. Эх, Аркадий, ну, разве можно совать… Во всякую дырку… Хотя, конечно, молодость да солдатчина… Пожалуй, действительно, с каждым могло случиться. Потому что «сучка не захочет — кобель не вскочит». Зато — впредь наука… Понял хоть, сын?

— Еще б не понять. Конечно…

И потихоньку, помаленьку молва улеглась. В конце концов, ничего необычайного не случилось. Даже если б героиня народного сюжета самой что ни на есть беспорочной девой до Аркашки была. Мало ли их брюхатят да бросают в интересном положении.

И уж подумали было Колобовы, что бухгалтерша с дочерью, уразумев бесперспективность такого примитивного и наглого шантажа, больше слухов, порочащих добропорядочную семью, распускать не будут, а, как все, безропотно проглотят горькую и банальную пилюлю жизни. Колобовы еще пуще утвердились в своих предположениях, когда прошел слух, что Ленка мальчика родила на три шестьсот, однако никаких новых демаршей предпринято не было. Но тут — бах! — повестка в народный суд! По гражданскому иску. Ответчик — Колобов Аркадий Федорович.

Целую неделю всю родню лихорадило — шутка ли, если отродясь никто ни с кем ни по какому поводу не судился. И Аркашка, конечно же, извелся весь, сто раз проклял и день тот, и шебутного брата Мишку, благодаря которому они оба попали в злачное место, и Ленку-сучку, затащившую голодного доверчивого дембелька в злополучный чулан и враз развалившую голяшки настежь — хоть с головой туда ныряй. Но себя Аркашка нет, не проклинал, себя жалел только, потому что хоть до кого доведись, дак…

И на гражданском слушании в райсуде — хорошо хоть любопытствующих знакомых не было, потому как в суд на автобусе за двадцать пять километров тащиться пришлось, — Аркашка предстал бледным как полотно, однако полным решимости отстаивать честь свою и достоинство до конца. Зарплату тем более. Адвокатов тогда не нанимали, да и не было их почти что, таким образом, пока никаких убытков не случилось, однако неблагоприятный исход дела их гарантированно сулил. И на худой конец готов был наш ответчик и на честь свою плюнуть, и на достоинство начхать, лишь бы граждане судьи алименты не припаяли.

И на определенном этапе судебного заседания был-таки поставлен перед Аркашкой, а чуть раньше — перед истицей Еленой сакраментальный вопрос: «Так было — или не было?» На который истица, для блезира потупившись, шепотом, однако ж внятно и достаточно громко ответила утвердительно, Аркашка же, намеревавшийся столь же чистосердечно ответить отрицательно, вдруг повел себя вопреки предварительному замыслу. Вдруг зачем-то ему вздумалось перед судом истерику разыграть и чрезвычайное душевное волнение изобразить. Будто самый гуманный в мире суд когда-либо учитывал истерики да волнения ответчиков.

— Было, было, было, было, было, было, было, было, было! — страстно пробалаболил Аркашка, при этом его голова болталась, как у тряпичной куклы, всерьез угрожая порвать крепящие ее ниточки. Потом воздух в Аркашкиных легких закончился, пришлось сделать паузу, чтобы вдохнуть, после чего он закончил свою речь заключительным и самым проникновенным. — Было!

— Прекратите паясничать, ответчик! — возмутилась женщина-судья, повидавшая на своем веку еще и не таких нервных ценителей дармовой любви, хотя к тому моменту Аркашка уже и сам прекратил.

Окончательного решения суд, однако, не вынес. Отложил его до того момента, когда ребенок, чье отцовство требовалось установить, шестимесячного возраста достигнет и можно будет у него кровь для анализа взять.

Так что с души у Аркашки не отлегло. Наоборот, еще тягостней стало. Перспектива целых полгода жить в подвешенном, как говорится, состоянии ужасала его, слабонервного.

Но приехал домой, а там сеструха Татьяна несколько утешила. Она, также переживая за младшего братишку, которого почти единолично вынянчила без отрыва от школы, у кого-то, отменно владеющего вопросом, проконсультировалась. И тот ей сказал авторитетно: если группы крови у ребенка и Аркашки не совпадут, то судебный иск автоматически окажется несостоятельным. И можно было бы встречный подавать, если бы совправо предусматривало компенсацию морального ущерба. Но еще сказал авторитетный товарищ, что если группы крови даже совпадут, то это вовсе не будет исчерпывающим доказательством Аркашкиного отцовства. Ибо бесчисленное множество мужчин имеет такую же группу.

А заканчивалась данная юридическая консультация совсем жизнеутверждающе: если истица не смогла собрать сколь-нибудь убедительных свидетельств продолжительного сожительства с ответчиком и документов, подтверждающих ведение совместного с ним хозяйства, рассчитывая лишь на испуг истца да анализ крови, значит, истица просто дура набитая, что абсолютно очевидно и без того.

Весьма вероятно, что незадачливым сутяжницам кто-то тоже аналогичным образом сложившуюся ситуацию растолковал. Потому что судебный процесс дальнейшего развития так и не получил.

И постепенно Аркашка от всей этой истории отошел, хотя полученный житейский урок, пожалуй, до такой степени пошел на пользу, что, быть может, получился даже некоторый перекос всей последующей жизни. Увидеть же мальчонку, который чуть было не оказался его законным сыном, Аркадию Федоровичу первый раз привелось лишь лет через десять. Мальчишка со всех ног несся ему навстречу, и Аркадий Федорович мгновенно его узнал. Ибо сходство было очевидным. И, как писали в старинных книжках, «леденящий ужас сковал его члены». Но мальчишка пролетел мимо, никакого внимания не обратив на незнакомого, ни чем не примечательного мужика.

И ужас понемногу прошел. Ну, и что, в конце концов? Все равно — случайность, нелепое недоразумение. Тем более что отец, точнее отчим, у пацана давным-давно имеется, Ленка стала солидной и даже довольно видной дамой, и прямо-таки на роже написано, что муж у нее хорошо зарабатывает, получку в дом приносит всю до копеечки, и Ленка за всякое напоминание о своей несколько беспорядочной юности любому глаза выцарапает. А не напоминать — так даже и кивнет при встрече приветливо…

Но пора, однако, вернуться назад, где Аркашка с Мишкой вместе отдохнули после армейской службы всего две недели и, как порядочные сыновья, чтобы не обременять престарелых родителей бездельем своим, отправились на работу устраиваться. Долго они место приложения молодых сил не выбирали — кадры строителей коммунизма требовались везде, и везде заработки одинаковые примерно, если, конечно, не вербоваться к черту на рога за длинным рублем, возжелав от жизни всего и сразу, — отправились туда, откуда их три года назад забрили. Мишка — в «Сельэнерго» высоковольтные и низковольтные опоры покорять, Аркашка — на завод искусственного волокна, правда, не в ЖКО, а на сам завод. Кем угодно, лишь бы с отъявленными сантехниками больше дела не иметь.

Мишке старые друзья искренне обрадовались, само собой, после работы сразу небольшой пикничок под тополями у речки сгоношили — они всегда в летний период на вольном воздухе предпочитали производственные вопросы обсуждать, а какие ж еще, у нас от веку пролетариат, даже отдыхая, — все про работу да про работу, черт бы ее побрал. Впрочем, в этот раз сперва терпеливо выслушали Мишкин отчет о службе, потом каждый свои армейские деньки очень тепло и с чувством глубокой благодарности вспоминал, Мишка, хоть и без гармошки, даже песню затянуть пытался: «Это ничего, что мы с тобою, дружище, всего лишь на три года стали старше!..», но лирический почин поддержан не был. Во-первых, потому, что на пикничках, устраиваемых трудовыми коллективами, в отличие, к примеру, от обычных выпивок на лоне природы с кем попало, петь почему-то не принято. А во-вторых, собрались в бригаде люди самых различных годов призыва, и у них в башках если даже сохранились отдельные строчки, то от совсем других песен. Но в целом чинно-благородно посидели, даже без обычных мелких стычек обошлось, и не надрался никто — дело-то ведь не в получку было, денег — в обрез.

А Аркадия Федоровича, окрепшего и возмужавшего, набравшегося в войсках полезного опыта реальной субординации, хотели кинуть механиком в прядильный цех. Там на днях сорокалетнего механика прямо с работы увезли в больницу с инфарктом. Но только Аркадий Федорович про это услыхал, сразу давай, как говорится, руками и ногами отбиваться от столь, вообще-то, высокого назначения. Даже и слушать не захотел про то, что несчастный механик отнюдь не по причине вредных условий труда рубец на сердечной мышце схлопотал, а потому, что в молодости слишком серьезно увлекался лыжными гонками да летними кроссами, отстаивая спортивную честь то школы, то воинской части, то родного завода — вот оно и сказалось.

В конце концов кадровичка, все аргументы исчерпав, презрительно усмехнулась и выписала Аркадию Федоровичу направление в ОГМ, на самую тухлую для начинающего — конечно, опять начинающего — итээровца должность техника-конструктора с окладом… Ну, с тем самым окладом, какой любил иметь техник Пупкин из популярных некогда советских анекдотов, скорей всего «техниками Пупкиными» и сочиняемых от безделья, скуки да чувства полной бесперспективности существования.

Естественно, ничего в том «огээме» никто сроду не конструировал, ведь нельзя же всерьез называть конструированием изредка набрасываемые кем-нибудь простейшие эскизики валов да сварных стеллажей, по которым в мехцехе что-нибудь столь же изредка и весьма приблизительно изготавливалось. А большую часть времени трудовой коллектив отдела занимался чем придется. В сущности, время убивал. Если получалось, то даже с некоторой пользой для родного предприятия. Но во всяком случае, без особого вреда для него. В «огээме» в основном прожигали жизнь женщины: молодые сидели на больничном с малолетними детьми; а которые постарше любили брать бюллетень сами. Причем, проявляя известную сознательность, скопом, даже в дни эпидемий гриппа, никогда — каждая, прежде чем захворать, терпеливо дожидалась возвращения на работу предыдущей больной.

Рабочий день обыкновенно проходил в разговорах на разные животрепещущие, не имеющие отношения к искусственному волокну темы, хотя если происходила примерка чьей-нибудь новой нейлоновой кофточки, то проблемы органического синтеза обсуждались не менее заинтересованно, чем, к примеру, особенности личной жизни председательницы завкома и начальника транспортного цеха. Пили чай, навещали коллег из других подразделений заводоуправления, готовились к очередным праздникам и даже нередко репетировали номера художественной самодеятельности, которая на заводе была весьма развита и часто занимала призовые места не только на районных конкурсах, но даже пару раз на областных и в которую тотчас вовлекли Аркадия Федоровича в качестве драматического артиста и певца. Правда, драмкружок лишь однажды поставил некий водевиль на сцене заводского клуба, но успеха не случилось, и коллектив распался навсегда, зато в заводском хоре «Романтики» Аркашка безропотно пел двадцать лет, пока он тоже не развалился вместе с заводом, его породившим…

Ах да, конечно, еще трудящиеся отдела перерабатывали порой довольно изрядное количество всевозможных «входящих», вырабатывая в ответ на них соответствующие «исходящие».

Аркадию же Федоровичу да еще одному дурику — по образованию даже инженеру, которого весь завод звал Саней Соколовым — по причине их иной, чем у прочих, половой принадлежности следовало исполнять самую хлопотную обязанность — периодически выступать в качестве толкачей. Ну, не посылать же в командировки женщин, когда аж два мужчины есть. Ведь, помимо известных всем особенностей жизни командировочных — грамотней, разумеется, «командированных», но не нам ломать вековую традицию — в данном случае требовался чисто мужской взгляд на предметы, являвшиеся целью командировок. Считалось, что «бабы обязательно привезут не ту запчасть. Если вообще что-то привезут». А воспоминания о том, что «бабы» вообще-то имеют техническое образование и обязаны разбираться в запчастях наравне с мужиками, считались в коллективе недопустимым моветоном.

Вот наш Аркадий Федорович и разделил с Саней Соколовым участь толкача. Впрочем, толкачей еще в отделе снабжения было человек пять, да отдел главного энергетика за своими фондами своих людей гонял по городам и весям бескрайнего Советского Союза. Вообще, в ту пору существенную часть пассажиров наземного и воздушного транспорта страны составляли различного рода и всякого ранга агенты по снабжению. Не считали для себя зазорным что-нибудь где-нибудь попутно выбить не только директора мелких и средних предприятий, но и генеральные сплошь да рядом снисходили, министры в качестве хобби не брезговали другой раз пробить некий пустячок в чужом министерстве для всей вверенной отрасли.

И существенную часть населения немногочисленных в ту пору гостиниц также составляли толкачи, впрочем, тут их серьезно теснили также значительные числом делегаты-депутаты, а также вездесущие спекулянты из теплых республик, неуклонно разлагавшие морально устойчивый от рождения персонал постоялых мест.

Таким образом, Аркаше и Саньке в настоящих отелях гостевать доводилось довольно редко. Ведомственные гостиницы принимали публику подобного сорта не то чтобы охотней, но все же легче с нею мирились как с неизбежным злом. Хотя, конечно, в люксовые номера не селили ни при каких обстоятельствах, только — в самые замызганные и многоместные. Навроде общаги или даже казармы. А нередко ребятам-толкачам приходилось и совсем уж демократично останавливаться. На вокзалах, значит. Ну и, само собой, в спартанских условиях кабин отечественных грузовиков на пару с водителем-дальнобойщиком сидя спать, гоняя за пресловутыми фондами прямо на завод-изготовитель. Это уж потом пошли «КамАЗы» с немыслимым комфортом салона, а еще позже отечественный сервис вообще головокружительных высот достиг, и стало возможным, при желании, по ходу путешествия придорожную девушку одну на двоих подсадить, а то и парочку.

А Саньку еще и пару раз вытрезвитель чужого города привечал, условия там тоже ничего, только вот последствия… Аркашку, скажем сразу, чаша сия миновала, тогда как Санька в третий, по-видимому, раз в городе Ленинграде такие приключения себе на жопу нашел, что вообще начисто там сгинул. Та несчастная женщина, что в молодости своей по легкомыслию связала жизнь с Соколовым Саней, ездила в Питер за свой счет — никаких следов не нашла. Из «капэзэ» вроде выписался чин чинарем, но дальше — будто растворился в воздухе культурной столицы. Так что, видимо, мир его праху, ибо совершенно немыслимо, чтобы нашлась еще одна дура, которая б настолько им очаровалась.

Но все же в долгой трудовой Аркашиной биографии были примерно четыре случая (примерно, потому что тут ведь — как считать), когда он удостаивался на казенной жилплощади почестей, полагающихся, может, лишь народному артисту автономной республики, не ниже. Правда, денег за почести содрали без какой-либо скидки, так что оценить комфорт сразу не получилось. Зато потом, на старости лет, было о чем с придыханием и закатыванием глаз вспоминать…

Мишкина жизнь, понятно, таким разнообразием впечатлений не отличалась. Он, собственно, после армии вообще никуда из городка не отлучался, если не считать довольно частые поездки в областной центр за разными надобностями, ибо подобные поездки и столь же регулярно все в ту пору предпринимали, раз несчастный кусок колбасы, к примеру, можно было приобрести только там. Если повезет, конечно.

Однако приключений различных в Мишкиной жизни было тоже немало. Поскольку семейный корабль, никакого другого распределения обязанностей не представляя даже, по бурному житейскому морю бесстрашно, бессменно и, в сущности, безаврально вела Мария, так что ж ему оставалось делать, если не досуг свой, а также и семьи в меру скромных сил разнообразить? Вот Мишка и был на своем корабле, если можно так выразиться, чем-то вроде массовика-затейника. Пусть такая должность настоящим корабельным расписанием и не предусматривается.

Нет, он, конечно, ни от каких поручений жены не отказывался, работу никогда не бросал и зарплату в дом приносил исправно. А вот каких-либо хозяйственных инициатив ждать от него не приходилось. Впрочем, инициативами конструктивными, особенно в молодости, так фонтанировала неугомонная Мария, что если б и Мишка еще — вышел бы явный перебор.

К слову сказать, наверное, тогда примерно и наметилась тенденция, при которой жена вынуждена быть основательней и обстоятельней мужа своего. Она, тенденция эта, продолжается и развивается, суля сколь интересные, столь и неоднозначные перспективы…

Где-то через год после армии все еще молодая Мишкина семья перебралась из осточертевшей малухи в довольно просторную коммунальную комнату на втором этаже рубленого двухэтажного барака. Комнату дали от Мишкиной работы, и он страшно этим гордился, будто чувствовал, что больше подобного повода для гордости у него не будет никогда. Вот с этого момента, собственно, и проснулась в Марии хозяйка, чтобы уже больше не только не заснуть, но даже и не задремать никогда. К тому моменту Мария уже вернулась на работу, где, увидев, что от прежней «профуры» не осталось и следа, ее сразу назначили завсекцией, поставив непременное условие учиться. И Мария немедленно поступила в кооперативный техникум.

А уж сына Евгения, которого она, от всех Евгениев наособицу, всю жизнь называла не Женей, но исключительно Геней, Мария на последнем курсе техникума родила. Раньше-то никак нельзя было, откладывать дальше — тоже. Учебу завершила с «красным» дипломом, вполне могла бы наравне со школьными медалистами поступать в недавно учрежденный в областном центре филиал московского «Плехановского» и, можно не сомневаться, запросто поступила б. Но, взвесив, как говорится, все «pro» и «contra», а если не выпендриваться — «за» и «против», Мария со всей решительностью поставила на дальнейшем образовании жирный крест. В конце концов, «не объять необъятного». А к тому же — тут женщина и вовсе мудро просчитала — в родном городке, с которым она связывала все без исключения жизненные планы, высшее образование еще не скоро решится на революцию, дабы отвоевать место под солнцем, уготованное ему самой логикой прогресса. И еще долго «среднеобразованная» местная элита будет беспощадно отвергать всякого «больно грамотного», не давая ему никакого хода. Так что — практического смысла нет.

На сей раз только полгода просидела женщина дома, а через полгода, несмотря на стенания всей родни и молчаливое неодобрение мужа Мишки, отдала Геню в грудничковую группу и вышла на работу. Правда, не завсекцией, поскольку не планировала работать в совторговле всю жизнь, а, напротив, имела тайное намерение при первом же удобном случае расстаться с этой тихо презираемой народом отраслью. Мудрость мудростью, а идеализм — идеализмом. И чего больше — с ходу не скажешь…

Словом, в бухгалтерию торга Мария смиренно попросилась. Чтоб, во-первых, — по специальности, которая в дипломе прописана, а во-вторых, — коллектив собою не обременять. Поскольку, и с этим ничего не поделаешь, кормящая мать, как бы самоотверженна и предана производству она ни была, — работник не очень надежный.

Конечно, администрация навстречу пошла столь разумному и знающему свое место человеку. А потом нарадоваться не могла, ибо Мария, ни на что не претендуя, так скрупулезно вникала во все бухгалтерские нюансы, что еще через полгода вполне могла подменить кого угодно. Вплоть до главбуха. И главное, больничные по уходу за больным ребенком брала только в самом-самом крайнем случае. А так в основном с Женькой, если его из яслей «высаживали», родственники водились. Женьку, как и прочих детей, «высаживали» часто, однако и родни под рукой было немало. И, собственно, только один Аркашка на роль няньки не годился совершенно.

Впрочем, надо сказать, Мишка, несмотря на известную безалаберность, отцом был хорошим — заботливым, любящим, никогда тем более не пользовавшимся «воспитательным инструментом» своего отца, что для данного поколения простых русских людей еще не было столь типичным, как для следующего поколения, плоды семейной педагогики которого мы пожинаем как раз сейчас, и плоды эти, тут вряд ли кто станет спорить, слишком часто горьки и кислы, на что расчета не было.

Мишка, во всем идя навстречу любимой женщине, когда она в техникуме училась, даже из «Сельэнерго» ушел и устроился на завод к брату, где работа была в три смены, как в стройбате когда-то. Благодаря этому он и в зарплате не потерял, и от любимого, но часто выпивающего коллектива оторвался, и времени свободного больше стало. Впрочем, помимо этого, ему уже высокое, но абсолютно не интересное напряжение надоело. Низкое-то куда интересней и большей квалификации требует.

Так что, если у него возможность была, он «высаженных» детей никогда родственникам не спихивал, своими силами обходился. Раз — отец. Вот только иногда воспитательницы детей ему вечером категорически отказывались выдавать, или Анисья Архиповна, зайдя ненароком, обнаруживала сына обморочно спящим в кресле или даже на полу, а внучку, соответственно, ползающей по нему в мокрых и грязных штанишках. Но вообще-то такие отрицательные моменты случались не слишком часто и ни разу, слава Богу, к беде не привели.

Зато после «моментов» таких Мишка долго смотрелся бесконечно виноватым и глубоко раскаивающимся. Недели две, а то и три на него можно было полагаться стопроцентно, и только потом наступало время сомнений, когда Мишка нуждался в подстраховке. В общем, как это обычно и бывает, отлучение человека от крепко «споенного» коллектива заметного результата не дало. Потому что «не споенных» коллективов не было и до сих пор, кажется, нет, а также потому, что Мишка сам, имея исключительно добрые намерения, мог кого угодно с панталыку сбить, только бы в одиночку не опохмеляться, ибо опохмелка в одиночку есть прямой путь к алкоголизму, а пока в компании выпиваешь — с тобой все более-менее в порядке.

После армии, по примеру многих других мужиков, всерьез увлекся Михаил рыбалкой. Вернулся, таким образом, к первой в своей жизни страсти, но уже, понятно, на другом, более высоком уровне. Собственно, истинное «хобби» — правда, такое нерусское слово тогда еще редко кто употреблял — было несколько иным и совершенно новым. Это — мотоцикл. Рыбалка же явилась его естественным продолжением.

А в те времена, если кто не знает, мотоцикл считался вещью весьма серьезной, солидной и престижной. Ну и владельцы мотоциклов — под стать. Генеральный директор при галстуке на М-72 — нормальное дело. Помыслить же, что мотоцикл довольно скоро сделается заурядной игрушкой трудных подростков, а невиданный двухколесный монстр по прозвищу «байк», превосходящий ценой любой отечественный автомобиль, превратится в буржуйское развлечение грядущих «генеральных директоров» с неполным средним образованием, не мог наверняка ни один фантаст, уже тогда запросто штурмовавший на гиперфотонных кораблях не только свою родную вселенную, но даже и гипотетические следующие.

И уговорил все же Мишка жену. Главным аргументом, само собой, было обещание мало выпивать. На подобного сорта обещания склонны покупаться даже весьма благоразумные жены, причем не по разу. Настолько уговорил, что женщина даже принципам своим хотела ради такого дела немножко изменить — не фанатичка же, в конце концов. В смысле, решила использовать служебное положение свое в порядке, как модно было говорить, исключения. И полагала разумным купить — пусть для этого придется мобилизовать трудовые сбережения всей родни — мотоцикл большой. С люлькой. «М-72», разумеется, не потянуть да и не дадут, а вот «Ижа» — вполне. Чтоб выезд, так сказать, был семейный.

Но Мишка, в себе не особо уверенный, заскромничал. Испугался в такие страшные долги влезать да и сколько-нибудь существенной квалификации в руках да мозгах не ощущал. Мысль о том, что придется еще правила уличного движения зубрить и строгий экзамен держать, вовсе в меланхолию повергала. «Правильней будет, я думаю, — сказал Мишка, произведя решающее впечатление на жену довольно редко демонстрируемыми рассудительностью и расчетливостью, — начать с малого. Потом уж, когда навык появится да на права сдам, можно будет о серьезной машине разговор вести. Денег заодно подкопим… А пока я б лучше — подержанного „Ковровца“. У нас на работе как раз продает один. И запчасти отдаст, и насчет ремонта другой раз подскажет, а то и поможет. Да точно поможет — куда денется».

На том и порешили. То есть хотя, напомним, Мария и была бессменной капитаншей семейного фрегата, но никто и никогда не посчитал бы Мишку подкаблучником. Нередко жена, ради еще большего укрепления внутрисемейного мира и взаимопонимания, с присущей ей виртуозностью и тактом обставляла дело так, что и сам Мишка, и даже окружающие были абсолютно уверены: Мария, как подобает настоящей хозяйке и жене, безраздельно берет на себя лишь решения тактического свойства, чтоб, стало быть, муж себе голову ерундой не забивал, вопросы же стратегического планирования прорабатываются строго коллегиально, и в них голос Михаила, само собой, весомее. Благодаря чему, помимо главного, достигались и побочные полезные эффекты. Например, все родственники, поначалу имевшие против Марии некоторое небеспочвенное предубеждение, быстро от него избавились и в дальнейшем относились к снохе с неизменным уважением, подчас даже граничащим с чувством подлинного кровного родства. Или — не граничащим.

И очутился Мишка в положении той русской народной бабы, которая жила беспечально, но, по-видимому, скучновато. И «купила баба порося». Мотоцикл ковровского мотоциклетного завода с фирменными зайцами на бензобаке внешний вид имел удручающий, да и внутренний его мир был далеко не гармоничен. Запчасти, само собой, были такими же, но и их нельзя было купить даже по блату, что государственным планированием, возможно, делалось намеренно — дабы народному техническому творчеству простор, немыслимый в странах капитала, дать.

Но в первый день Мишка все же на мотоцикле покатался. Не совсем уж он дремучий в этом деле был, первое краткое знакомство с двухколесной техникой еще в детстве свел, когда один пьяный мужик вдруг надумал окрестных пацанов на заводском стадионе, представлявшем собой ничем не огороженную лесную опушку, мотоциклизму обучать на своем педальном «Киевлянине».

И, в общем, хватило того рекордно краткого курса. Сперва Мишка — потихоньку, да с опаской, да на первой скорости, но не прошло и часа, как вполне освоился, раздухарился и к вечеру зажигал почти профессионально. Нет, точно, хоть на права сдавай вождение. Однако Мария, завидев экипаж, на котором безмерно счастливый Мишка примчал на работу к ней, чтобы с ветерком доставить жену домой, уже издалека ужаснулась. И ведь не ошиблась, хотя не смыслила в технике совсем ничего — вот она какова, интуиция женская! «Ой, хоть что со мной делай, но на чудище этакое не сяду ни за какие деньги!» И не села, как Мишка ни уговаривал.

На второй же день он еще вполне добрый полуботинок порвал, пытаясь запустить мотор. Но мотор запустить удалось лишь тогда, когда пришел на подмогу Аркашка, и они вдвоем набегались до одури, прежде чем зловредный механизм над ними таки сжалился.

— Попробуй, Арканя! — от чистого сердца предложил Мишка брату разделить с ним опять переполнивший сердце восторг, когда они вдвоем прогнали-таки по родной улице. — Почувствуй, братан, скорость, и тебя тоже за уши не оттащишь!

— Да вот еще — больно надо. Мне и пешком — нормально. Или — на автобусе… — И оба одновременно в который уже раз ощутили, насколько разные они люди…

Постепенно Мишка со своим железным норовистым другом к взаимопониманию пришли. Или, точнее сказать, притерпелись друг к дружке. Мотоцикл нуждался если не в ежедневном ремонте, то через день — непременно, по-нормальному заводиться категорически не хотел, разве что такое иногда чисто случайно происходило, однако Мишка наловчился запускать аппарат «с толкача» в одиночку, без всякой посторонней помощи. Правда, нередко, запустив-таки движок, еще минут двадцать отпыхивался, и радужные круги плавали перед глазами.

А однажды, когда «крякнуло» сцепление, пришлось километров пятнадцать эту сволочь до дому катить. И все вроде ничего, но наутро Мишка на ноги встать не мог, даже не на шутку перепугался, что совсем обезножеет. Но жена, плача, натерла его перетруженные члены каким-то вонючим втираньем и сама, пользуясь своим более высоким авторитетом, объяснила Мишкиному начальству сложившуюся ситуацию. И он два дня дома без содержания просидел, хотя, конечно, мог бы законный больничный оформить, но раз начальство навстречу пошло, то и Мишка не стал наглеть, на третий день мужественно приковылял на работу.

И все же документом на право вождения он обзавелся именно при посредстве первого своего мотоцикла. В сущности-то парень он был способный, только маленько шалопай — что если годам к двадцати пяти не проходит бесследно, то остается на всю жизнь, — оба экзамена легко с первого захода сдал, тогда это было намного легче, «восьмерку» крутить, не спуская ног с подножек, не заставляли. И уже вечером Мишка «корочки» с чувством глубокой своей правоты вовсю обмывал.

А надо заметить, став моторизованным, он впрямь реже стал поддавать. Пусть, по-прежнему, до соплей, как говорится, зеленых, но существенно реже. Чем на несколько лет отсрочил свое полное алкогольное созревание. И рыбалкой, как сказано было, занялся. Ведь, вопреки расхожему и в основном женскому предубеждению, далеко не все заядлые рыболовы ездят на озера и реки, чтоб непринужденно вдали от надоедливой жены попировать, покочевряжиться. Многие, совсем наоборот, вступив в изнурительную пожизненную войну с зеленым змием, — не с целью геройски одолеть, а с целью освободиться от ставшего абсолютно невыносимым ига — сразу на подмогу зовут эту наиболее доступную страсть. Чтобы, как говорится, «клин клином»…

В те времена еще слыхом не слыхивали о пластиковых телескопических удилищах, пределом мечтаний и предметом рыбацкой гордости была бамбуковая трехколенка, достать которую — естественно, не одну — не составило труда преданной и терпеливой Марии. Самых лучших поплавков Мишка даром по берегу речушки своего детства насобирал — там же многочисленные гуси в ту пору постоянно паслись, да кормились — лески, крючки свободно в магазине купил, какие были, грузил просто наделал из свинца, остального-прочего тоже наделал — никакого мастерства тут не требуется. И готов рыбак. Нет, конечно, хорошо б еще было надувной лодкой обзавестись. И лодки совершенно свободно продавались в магазине, что было по тем временам почти фантастикой. Однако стоили целую Мишкину зарплату за месяц. Так что на первом этапе он решил ограничиться покупкой достойных любого рыбака сапог «болотников».

Конечно, теперь пескарики, в изобилии водившиеся в своей речке, Мишку уже никак удовлетворить не могли. И он сперва за карасей взялся, до которых — пятьдесят кэмэ. Путь дальний, а карасики — что те пескарики. То есть — «неспортивно», как говорят наши рыбаки.

А «спортивно» лещей добывать, коих в ту пору вдруг несметно расплодилось в прудах да и озерах, вполне доступных моторизованному рыболову. И стал Мишка это высокое искусство с присущим ему с детства упорством осваивать, хотя быстро и без чьей-либо подсказки осознал, что рыбацкого таланта, какой из некоторых просто-таки прет, у него нет. И то, что у другого с ходу получалось, Мишка осваивал, так сказать, экстенсивным напором — беспримерной усидчивостью и частотой поездок (благо, он имел свободное время не только в календарные выходные-праздники, а и так, посреди недели). И добился-таки своего, стал такие экземпляры добывать, что родня только ахала. А по осени он еще наловчился промышлять щук на кружки.

Это было впечатляющее зрелище: как Мишка на рыбалку собирался, как трогался со двора. Мотоцикл-то — «одиночка», все, стало быть, на себе. Удочки в специальном чехле приторочены к мотоциклу сбоку, прочие пожитки — в рюкзаке, рюкзак — либо за спину, как обычно, либо — на грудь, если еще пассажир безлошадный напросился. И этакому утлому экипажу ехать, еле-еле таща не то что пассажиров, но и самого себя, заезженного почти до смерти, аж иногда сотню верст!

В конце концов у «ковровца» движок заклинило. То есть, по сути, пришел транспортному средству полный капец. Нет, его, в принципе, квалифицированный ремонтник при желании смог бы реанимировать. И такой бы специалист нашелся. Но — запчасти. Но — их цена, даже если удалось бы достать по великому блату… Да просто — данная матчасть уже не стоила столь значительных затрат!

Разумеется, Мишка три дня пировал с горя да еще четыре — в себя приходил…

И это еще огромное счастье, что она окончательно вышла из строя не на дальнем озере каком-нибудь, а почти у самой сарайки, где Мишка ее сохранял от воров и стихийных бедствий. Мишка же ни за что б не бросил просто так железного друга, такое дело представлялось абсолютно немыслимым не только ему, но и многим, хотя спроси — почему, вразумительно не объяснят. Менталитет, видимо, такой: истратить на вино всю получку — запросто, бензин тоннами жечь ради десятка жалких ершиков — хоть бы что; но в ином каком-нибудь случае — удавимся за копейку…

— Этот мотоцикл вполне себя оправдал, — без тени сомнений заявила Мария и этим квалифицированным заключением дипломированного финансиста-экономиста подвела жирную черту под Мишкиными последними терзаниями, — к следующему лету будем брать новый и с люлькой. Но при одном условии, любезный мой Мишук. Мы прежде съездим с тобой в одно место. И полечимся маленько. Потому что, сам же понимаешь, твоя пьянка уже становится совершенно нетерпимой… Понимаешь хоть?

— Понимаю, — абсолютно искренне промямлил, понурившись, муж. Во-первых, потому, что действительно понимал — за последнее время несколько раз на мотоцикле рассекал пьяным, чего поначалу вообще не случалось — а во-вторых, очень хотелось новый мотик, без которого уже жизнь не в жизнь, как, тьфу, тьфу, тьфу, без Машки и детей, которых ведь тоже однажды лишиться из-за пьянки можно. В-третьих, уже несколько работ из-за пагубного пристрастия сменил, пока удавалось вовремя смыться без характерной статьи в трудовой книжке, но это ж только до поры. В-четвертых, партийная жизнь давно телепается на грани — оно б и неплохо враз покончить с нею, но ведь безболезненно не получится, один мужик недавно захотел добровольно выйти, так всю душу ему вымотали: с бригадирства сняли, недостоин, мол, разных доплат лишили и вообще опустили мужика «ниже плинтуса», как сказали бы теперь, всем дав понять, что из партии, как из бандитской шайки, выход только один… И, в-пятых, Мишке казалось, что новый мотоцикл станет решающим фактором в деле реального освобождения из алкогольного рабства, и это, скажем сразу, потом замечательно подтвердилось. Вот как убедительно все сам себе по пунктам разъяснил наш Михаил, так, может, только товарищ Сталин умел, которого тогда как раз по-человечески похоронили наконец. А подобным образом к важнейшему курсу лечения подготовиться, это, между прочим, уже великолепный аутотреннинг, хотя слова этого в обиходе еще не было. Уже, считай, половина успеха. И даже больше.

Правда, мысль о лечении ужасать Мишку даже в результате аутотреннинга не перестала — среди российского пролетариата всегда ведь много жутких слухов об этой отрасли медицины циркулирует — думал, что станет после прохождения курса неполноценным мужиком. Кастрированным как бы. Хотя и знал многих нормальных с виду рыбаков, которые «держались» годами, а все равно….

Потому до того, как разделаться с болезненным пристрастием, Мишка покуролесил маленько еще. Получку по неистребимой привычке постарался до дому донести, но то, что удалось приработать, просадил полностью. А еще пропил колеса от «Ковровца», на базе которых сначала намеревался прицепную тележку к будущему «ижаку» смастерить, другие на что-то еще маленько годные органы павшего товарища двухколесного своего — тоже пропил. За помин бензиновой его души и собственной воли-волюшки мужицкой, которую, вступая в законный брак, и то не считал настолько ущемляемой.

А потом он на работе две недели взял за свой счет, на это святое дело любой начальник безоговорочно отпускал, пока не началась массовая симуляция добрых намерений, и за недельку под присмотром всей родни как следует «просушился». А уж потом они с преданной, но волевой, когда надо, женщиной поехали на поезде в один небольшой город, где была знаменитая на весь урало-сибирский регион «рыгаловка».

Там человек тридцать страждущих обоего пола исцелиться собралось, все с женами, мужьями, матерями — таково было непременное условие — впрочем, страждущими по-настоящему (к ним относился и наш пациент) были немногие, большинство родственники приволокли силком.

Сперва нарколог прочел пространную лекцию по существу проблемы с наиболее яркими примерами из собственной практики, потом отпустил на обед, настоятельно порекомендовав побольше компота взять либо киселя. Однако Мишка с Марией в столовку не попали, пришлось ему полторы бутылки кефира выдуть под булочку. И потом, когда снова все оказались в сборе, врач приступил к собственно лечению. Оно оказалось предельно простым: излечиваемому вкалывали небольшую дозу апоморфина, затем ему принять надлежало полстакана водки, запить ее стаканом некоей желто-зеленой гадости и блевать до полного изнеможения. А для тех, кто не сможет на стуле перед тазиком усидеть, были разложены на полу покрытые простынями матрасы.

И Мишка очень на себя досадовал, потому что у него единственного блевать не получилось, хотя он по приказу врача и выпил всю оставшуюся от других пациентов водку. Другие рыгали так, что их на матрасах натурально подбрасывало, а на Мишку, к его искреннему огорчению и стыду, спасительная, тысячекратно проверенная методика целительного действия совсем не оказывала. И выходило, что он из всех этих тридцати с лишним был самый запущенный.

Нарколог страшным голосом орал: «Мерзкая теплая водка! Щ-щас мы еще смешаем ее с „Лучистым“!» — и поливал из сифона спины уже было проблевавшихся струей обыкновенной воды. А бедные родственники за дверью с ужасом вслушивались в душераздирающие звуки, с новой силой рвущиеся из недр лечебного помещения, уже всерьез опасаясь не за здоровый образ жизни, но за саму жизнь близких, хотя и задолбавших своим пьянством, но все еще дорогих. Мишка же, безо всякого интереса наблюдая диковинную оргию, с тоской размышлял о своем будущем…

А потом курс закончился сам собой, сошел потихоньку на нет. И доктор стал пациентов по одному, кратко напутствуя, из кабинета выпускать. И тех встречали ликующие родственники с просветленными лицами. Мишку нарколог напутствовал самым последним.

— Так что, молодой человек, — хотя сам был вряд ли старше «молодого человека», — придется вам наведаться еще раз. Вам нужна более интенсивная терапия. А все потому, что вы с женой были недостаточно искренни со мной и я неправильно определил стадию…

— А прям сейчас нельзя, доктор?

— Ни в коем случае. Сердце может не выдержать. Сам же прекрасно видел, что тут с людьми творится…

Заждавшаяся за дверью жена с разбегу кинулась Мишке на шею. Знать, не чаяла уже видеть живым. «Видимо, любит все еще. А я, сволочь такая…» — подумалось Мишке, и тоска ему только пуще горло сдавила. Однако — улыбнулся через силу: «Ништяк, Машечка, все путем!»

И они, провожаемые завистливыми, ироничными и недоуменными взглядами, поспешили на вокзал. А кое-кто из более благополучных пациентов, наоборот, не обращая внимания на проклятия сопровождающих, подался в ближайший магазин. Проверять, правда ли, что тотчас подохнешь, если выпьешь, или нет. Чтоб вскоре, ликуя, убедиться — наглое вранье, ни хрена не делается, да и нарколог опять шарлатан попался, рожа козлячья!

А Колобовы уже к тому моменту далеко отъехали от жутковатого, что ни говори, места, и Мишка с юмором рассказывал жене о пережитых ощущениях да забавных наблюдениях. Он сперва хотел скрыть от нее самое главное — что доктор приглашал повторить курс для гарантированного положительного эффекта, но, как всегда, не смог, выложил все. Конечно, лицо жены сразу сделалось еще более озабоченным. А через минуту на нем обозначилась решимость.

— Значит, через неделю — снова.

— Нет, — с редкой для него твердостью возразил Михаил, — подождем, поглядим.

— Что ты надеешься дождаться, чего углядеть?

— Видишь ли, мне кажется, я кое-что понял.

— А конкретно?

— Похоже, в этом деле самое важное — по-настоящему захотеть. Плюс — пинок, который я как раз сегодня получил…

— А — «по-настоящему» захотел?

— Это — посмотрим. Чего попусту болтать.

— Ну, давай, посмотрим, — вздохнула жена, прекрасно понимая, что действительно только время покажет, вышел из ее затеи прок или не вышел.

Это теперь ведь свозить мужика на «кодирование» или даже «лазерное высокочастотное программирование» — банальнейшее дело. Только знай раскошеливайся. А тогда отечественная наркология, по сути, лишь свои первые робкие шаги делала и почти единственная на хозрасчете была, одновременно поселяя и робкую надежду, и леденящий ужас в сердце пролетарского государства — а ну как пролетариат поголовно и враз перестанет пить, в момент обрушив величественное здание социалистической экономики?! Неоткуда, конечно же, было знать этому государству, что в обозримой перспективе причинами обрушения его экономики станут, как всегда, беспросветная, несмотря на поголовное высшее образование, глупость и непомерная жадность глубоко порочных «водителей» его, а не забавный научно-фантастический фактор…

Ой, а что ж это мы Аркадия-то Федоровича совсем позабыли? Ведь Аркадий-то Федорович наш, последним узнав о том, чего сотворила с его слабохарактерным братцем неугомонная баба, сразу твердо решил: ни в коем случае не допустить, чтобы с ним, если Мишка и впрямь завяжет, заботливые родичи такое же проделали. И обороты резко сбавил. Впрочем, он и прежде от брата в лучшую сторону отличался достаточно заметно.

А жизнь его, вообще-то, катила в то время по уже изрядно наезженной колее. Настолько наезженной, что, кажется, хоть вовсе не рули. Гоняли Аркадия Федоровича по командировкам, когда он в «огээме» техником-конструктором числился, перевели в старшие инженеры отдела — жалованье возросло символически, обязанности остались прежними. Потом он очутился в отделе снабжения на должности заместителя начальника, и в тот же день его закатали аж в город Чирчик Узбекской ССР, где процветал в ту пору один, как ни дико для этой страны звучит, машиностроительный завод. Завода как такового теперь, разумеется, нет, буде некому на нем работать, бог весть, как Чирчик теперь именуется, но, скорей всего, так же, в отличие от самой Узбекии. Впрочем, это — к слову.

Сразу скажем, чтобы не забыть потом, так вот Аркадий Федорович и до заслуженного пенсиона доберется. Трудовая книжка у него сделается пухлой, как у летуна матерого, однако он проработает на заводе, пережив вместе с ним до десятка реорганизаций и переименований, сорок с лишним лет. То есть до законодательно обозначенного возраста.

Но лично его, Аркашку Колобова, переименуют не десять, а ровно двадцать два раза. Именно переименуют, потому что никогда он не заартачится, не взбунтуется и даже не взмолится, когда начальство в очередной раз предложит ему занять пост техника-конструктора по его собственному, разумеется, желанию, потому что должность начальника отдела снабжения нужна одному молодому, но очень грамотному и весьма перспективному кадру. И вся трудовая Аркашкина биография приобретет вид хотя причудливой, но замкнутой и плоской кривой первого порядка, в одном экстремуме которой будет должность начальника отдела снабжения, на которую он совершал восхождение аж трижды, а в другом, противоположном… Ага, совершенно верно.

И будет Аркашка саркастически полемизировать с начальством, уличать его в некомпетентности и даже материть исключительно про себя. Да дома, в присутствии родни, желая, чтобы и родичи прониклись да опечалились тем, как недооценивают у нас толковых, но скромных в поведении специалистов. А еще будет Аркашка чем дальше, тем невыносимей для близких, вымещать на них свои обиды на судьбу и сильных мира сего, трепет перед которыми даже после выхода на пенсию останется неким стойким психическим расстройством, этаким «холопским комплексом», заставляющим выходить из себя и орать, брызгая слюнями: «Да кто ты такой (такая)?!», если некто из тех, на кого можно орать безбоязненно, вдруг позволит себе смелое или хотя бы непривычное слуху суждение. Тогда как самому себе подобный грех Аркаша, опасливо оглядевшись, обычно попускал. И чаще всего на почве разнообразных теоретических, по сути, разногласий он ссорился чуть не до драки с единственным братом своим, куда меньше сестер склонным потакать его загибам.

Странновато обстояли и не производственные Аркашкины дела. Хотя, может, дело вкуса. Он, в отличие от Мишки, ничем в своей жизни ни разу сколь-нибудь заметно не увлекся. И по этой причине не нуждался в каком-либо дополнительном свободном времени, наоборот, если бы это время вдруг ни с того ни с сего свалилось ему на голову, Аркашка наверняка испытал бы нешуточное страдание, пока обвыкся.

Однако ежегодный оплачиваемый отпуск и бесплатная, ну, тридцатипроцентная путевка куда-нибудь — это было для Аркашки святей святого. Все без исключения отпуска, пока был социализм, он провел на курортах, в санаториях и домах отдыха нашей необъятной родины. Хотя обычно, конечно, приходилось довольствоваться местными оздоровительными учреждениями.

И в учреждениях этих ощущал себя наш отпускник как рыба в воде — куда только девались копившиеся весь год и не находившие выхода злоба да желчь — скакал в мешках, бросал кольца на палку, базлал песни у костра, ел много и с аппетитом, дрых посреди дня, валялся на пляже долгими часами. И, разумеется, непременно у него случался пресловутый курортный роман с какой-нибудь. А иногда и два романа в один «заезд». И только одного традиционного курортного занятия Аркашка не любил — читать книжки. Пытался пристраститься, чтобы хоть перед бабами интеллигентность изображать, они это иногда ценят, но — нет. Чтение совсем не шло.

Забавно, что Мишка однажды тоже попробовал в дом отдыха на халяву закатиться. Это еще до «рыгаловки» было, еще Мария только дозревала до того, чтобы на крайность пойти, а пока искала менее радикальные варианты. Так что принудила мужа к странному для него времяпровождению еще и она, не убоялась, что какая-нибудь от безысходности польстится на пьяницу, в надежде как-нибудь постепенно воспитать себе полноценного мужа, раз готового не предвидится.

А Мишка в первый же день волком взвыл от глупости и бессмысленности всего там происходившего, на второй день надрался в «лоскуты» и надебоширил, за что был незамедлительно изгнан вон, да вслед полетела «телега» начальству. Нет, если бы в пруду, на берегу которого это злачное место располагалось, ловилась рыба, Мишка бы стерпел все. Даже — трезвость. Но рыба не ловилась…

И впредь он столь бездарно личное время никогда не тратил. Хотя Аркашкино пристрастие к организованному отдыху не осуждал. Понятно же все. Надо же изредка и рефлексу волю давать…

Между тем Аркашкин рефлекс и так не слишком-то простаивал. (Или — пролеживал?) Едва Аркадий Федорович окончательно отошел от эпопеи «по установлению отцовства», завершившейся его полной если не реабилитацией, то, по крайней мере, как сказали бы теперь, «отмазкой», так понемногу начал пользоваться пусть не ажиотажным, однако вполне устойчивым спросом. То в одном месте заночует, то в другом. А что — грамотный и не слишком пьющий мужчина, на работу в костюме ходит да при галстуке, в компании балагур и даже где-то весельчак. Зарабатывает, правда, не ахти, но, может, будет еще, перспектива-то не делась никуда.

А годы тем временем проходили. Уж за тридцать перевалило. Мишка в тридцать как раз первое знакомство с наркологом свел, спустя месяца три твердо убедился сам и других убедил, что знакомство вышло удачное. Сделался расчетлив, если не сказать скуповат, начал к заработкам и рациональному расходованию семейного бюджета повышенный интерес проявлять, будто стремился ранее пропитое наверстать, компенсировать.

На этой почве они с Марией даже пару раз сравнительно крупно повздорили. Сравнительно, потому что уровень «взаимной нежности» при этом, как всегда, ничуть не снизился, уж во всяком случае, про их ссоры никто никогда не узнал. Зато Мишка в результате дебатов признал свою неправоту — тоже, между прочим, как всегда, — и нарастающую жадность сердца обязался взять под контроль рассудка. То есть, быть может, тут имел место один из малоизученных побочных эффектов лечебного курса, сам собою с течением времени сходящий на нет, ибо скупердяйство пролеченного алкоголика постепенно вернулось к приемлемому уровню.

Стремление же к более высокому заработку признали ни для кого не опасным и бороться с ним не стали, отчего благосостояние семьи сразу поползло вверх, ведь даже копеечку, добытую во внеурочное время, Мишка в целости приносил, отчитывался. Хотя и не всегда официально сдавал — не было в том нужды, зато возникла потребность самому быть неизменно при деньгах. Как солидному мужику. Деньги эти Мишка, разумеется, никогда не тратил — ну, разве детишкам иногда ерунду какую-нибудь покупал да приятелям, проявлявшим непреодолимую назойливость, до получки ссужал на бутылек — однако некая неизменная сумма в кармане была теперь, что ни говори, одной из важнейших категорий личной Мишкиной кустарно-любительской философии, основы которой, если кто подзабыл, закладывались в университетах стройбатского экзистенциализма…

К тому моменту Мария уже окончательно рассталась с советской торговлей, хотя многие знакомые ее отговаривали, мол, от добра добра не ищут. Но Мария устроилась в местное отделение госбанка, где был довольно молодой тогда коллектив и, естественно, сплошь женский, возглавляемый, однако же, мужчиной солидных лет, матерым спецом в области политэкономии социализма, которая, если кто никогда не слыхал, отличалась от своей капиталистической сестры как небо от земли.

А еще данный руководитель, помимо финансового опыта, имел поистине бесценный опыт руководства бабами, которыми руководить весьма сложно не только в силу особенностей женского характера, но также в силу особенностей женского организма, из-за которых, повторимся, лет до тридцати женщина на законном основании весьма ненадежный работник. Зато после тридцати, если вы смогли перетерпеть все эти бесконечные декретные отпуска и бюллетени по уходу за вечно простужающимся ребенком, вы имеете бесценный трудовой кадр — непьющий, аккуратный, ответственный и безотказный. Если, конечно, его не переманит к себе какая-нибудь сволочь. Впрочем, управляющий госбанка в те времена был столь влиятелен, что мало кто отваживался по-воровски увести работника, старались, если уж очень надо, полюбовно договориться.

Правда, Марию Сергеевну Колобову, набравшуюся в горторге всевозможного полезного опыта, с отличием окончившую кооперативный техникум, всемогущий управляющий госбанка не вырастил, в отличие от большинства, на своей канцелярской грядке, а именно бесцеремонно переманил. Как говорится, «что не позволено быку…».

Переманил и сразу сделал заместителем главбуха. А через год-другой совсем уж ветхая главбухша вынуждена была передать Марии пост. Нет, она бы еще, наверное, ползала на любимую работу, пока не свалилась посреди тротуара или на рабочем месте. Но женщине уже и так под восемьдесят катило, она давно не только детей да внуков на ноги поставила, в люди вывела, а и за правнуков вплотную взялась — ну, сколько ж можно пользу приносить, ей-богу, другим ведь тоже охота!

И Марии тоже долго пришлось бухгалтерию банка возглавлять. Даже при капитализме несколько лет отпыхтела. Ведь когда она пришла, как раз в бухгалтерии одни тридцатилетние остались, отчего потом долго-долго никакого движения кадров не происходило. И многие бабы всю жизнь в рядовых проходили, хотя всегда могли за любой стол сесть. Их же, несчастных, и сокращали, когда начались перманентные сокращения переходного периода, Мария Сергеевна подругам всем сердцем, разумеется, сочувствовала, но не уходить же самой, чтоб осталась другая.

Впрочем, до этих грустных дней еще немало веселого, приятного и радостного произошло. Так, когда дочери Танюшке исполнилось двенадцать, а сыну Женьке — шесть, то есть, когда ютиться в коммуналке, расширившейся, правда, естественным путем до двух комнат, сделалось и неприлично, и совсем невмоготу, всесильный управ выбил для своей молодой и перспективной главбухши отдельную трехкомнатную со всеми удобствами.

Ох, и радости было! Правда, Мишка любимой своей сарайки лишился, ведь подвальная кладовка заменой обжитой сарайки, где и тень в жару, и свежий воздух круглогодично, никак не может быть. Однако в ту пору Колобов в своем дощатом помещении стал как раз существенно меньше нуждаться, чем недавно еще. Поскольку был не так давно выстроен собственноручно кирпичный гараж, правда, не у самого подъезда, а на некотором удалении, в гараже блистал эмалью цвета «морской волны» двухцилиндровый «ижак», следовательно, и большая часть инструментария Мишкиного, традиционно с разных работ наворованного, а также многочисленный рыбацкий инвентарь перекочевали туда. Тем более Михаил уже давно ничего ни с кем не распивал в самом удобном для распивания месте. Так что утрату сарайки он пережил, можно сказать, безболезненно, тогда как несколькими годами раньше получилась бы ощутимая душевная травма.

Даже новоселье закатили с подобающим размахом, хотя и опасались, как бы главный новосел не запировал, но он мужественно продержался весь вечер на компоте да минералке, на баяне много играл, только про «Ладу» не пел. Петь на трезвую голову вместе с нетрезвыми гостями посчитал неуместным, хотя, вообще-то, всегда «с песней по жизни» шагал, то есть всегда, особенно в уединении, мурлыкал под нос что-нибудь из советских композиторов. И что интересно, он был единственный такой певун во всей обширной родне, ни один из детей этой папкиной изюминки не унаследовал. Если не считать того, что дочка Танюшка музыкальную школу успешно закончила и даже одно время намеревалась в консерваторию подавать на отделение народных инструментов композиторского факультета по классу баяна. К счастью, потом передумала и пошла по маминой линии.

Однако на новоселье они с отцом даже минут десять на двух баянах зафигачивали какую-то Танюшкину собственную пьесу, хотя, конечно, Мишка дочери больше мешал, отчего она и бросила быстро. Мешал; однако в музицировании — это надо признать — он после армии все ж несколько продвинулся, теперь под его аккомпанемент хоть что можно было спеть, а не только сплясать.

А еще к приятному и радостному в те времена многие люди относили получение в качестве поощрения из рук доброго государства вожделенного участка неудобицы или болота, который надлежало превратить через определенное время в цветущий сад и к тому ж воздвигнуть на нем хижину. Однако если в срок не уложишься, пеняй на себя. Отберут и другому, более ответственному да трудолюбивому очереднику передадут.

Вот Колобовы и это поощрение вслед за квартирой отхватили. И сразу на субботник всю родню мобилизовали: трех сестер с мужьями да почти уже взрослыми детьми и Аркашку, до сих пор не женатого. Только больных престарелых родителей оставили дома. И большая бригада мелиораторов-любителей образовалась, Беломорканал, может, и не прорыть, но привести к некоторому виду шесть соток заросшего озера Карасьего вполне под силу.

По крайней мере, когда на болото наши романтики-энтузиасты прибыли, там, на других участках, работа кипела уже вовсю: сновали деловито-озабоченные люди с носилками и шанцевым инструментом, горели костры, высились терриконы болотных кочек, срубленных под корень лопатами или специально изготовленными руками новаторов рубильниками. А кое-где уже щедро рассыпалась по выровненным площадям известка, поскольку опытные люди определили, что, раз болото, почва должна быть «кислой».

— Ого, — сказал ошарашено Аркашка, очень кстати припомнив строчку из популярной тогда киношной песенки, — «и на Марсе будут яблони цвести»!

Бригада дружно, однако немного нервно рассмеялась самой удачной, может быть, во всей жизни, хотя и нечаянной Аркашкиной шутке. Нервно — потому что было, вообще-то, не до смеха. А тут еще шестилетний Жека-Геня учудил — услышав, что почва «кислая», взял да и украдкой попробовал почву на вкус. Прирожденный исследователь. Над пытливым ребенком посмеялись уже не так нервно, хотя мать, конечно, в ужас пришла и успокоилась, лишь когда вымыла сыну язык кипяченой водой из привезенной с собой фляжки.

Но, раз уж приперлись в такую даль, раз хозяева «хавчика» да выпивки на всю артель наготовили, то, ничего не поделаешь, пришлось поработать. Не очень упорно — мало нарубили кочек. Если такими темпами продолжать — точно изгонят из товарищества.

И больше никто из родни сюда в период освоения не приезжал на «помочь», которая в иных российских местностях зовется, кажется, «толокой». «Обчество» больше робких намеков не расслышало.

Зато потом, наведываясь по случаю в сад Марии да Михаила в одиночку, по двое, а то и семьями, искренне изумлялись и восторгались родственники: ведь все-все у Машки с Мишкой было не хуже, чем у людей, а у людей — не хуже, чем у Мишки с Машкой! И прогуливались они по аккуратным дорожкам, проложенным прямо по дну бывшего озера Карасьего, вдыхая ароматы, наслаждаясь видами любовно возделанных коллективно-частных угодий, вкушая сладкие плоды героического труда и философски-размягченно размышляя о будущем человечества: «А что, черт возьми, может статься, когда-нибудь земляне и впрямь далекий Марс так же уделают, если только ранее того родную планету, а заодно и себя не угробят своим необузданным трудолюбием да еще более необузданным стремлением к излишествам и комфорту…»

А тут вдруг умерла в одночасье Анисья Архиповна. Лет ей было еще совсем не много, шестьдесят семь, кажется, на сердце она всю жизнь жаловалась и таблетки всю жизнь потребляла без счета и разбора — надо заметить, это был общий для большинства Колобовых пунктик, сестры и брат Аркадий тоже к старости основательно развратили да расшатали организмы свои неистребимым пристрастьем к фармакологии и фармакопее. Старуха жаловалась на сердце всю жизнь, но при этом родила пятерых вполне здоровых детей и успешно вела немалое домашнее хозяйство безо всяких бюллетеней, которые, между прочим, раньше даже рабочим лошадям в случае травм и болезней полагались. Поэтому к ее жалобам относились, как к свисту ветра за окном.

Умерла от инсульта, который сразу оказался роковым. Хотя вся конституция поджарой старухи противоречила классическим параметрам гипертоника. А года через полтора на поиски жены среди райских джунглей отправился Федор Никифорович, чрезвычайно удрученный и даже несколько оскорбленный тем, что всегда кроткая жена его вдруг так, вопреки правилам и не посоветовавшись с ним, померла. Они же были одногодками, стало быть, ей надлежало пережить своего Федю, как минимум, на десять лет. Так, во всяком случае, почти все делают.

Правда, старик, в отличие от непутевых сыновей, никогда в жизни не курил и алкоголем не злоупотреблял, так что порочное, в сущности, правило, на него вряд ли распространялось. Но он про это как-то не подумал и тоже, никого не утомив, только с неделю в больнице помаявшись, тихо преставился от острой почечной недостаточности.

И совсем уж вопреки нормальному жизненному распорядку, не дотянув даже до полтинника, скончалась младшая из сестер Вера. Детишек родить ей по какой-то причине не довелось — может, оно и к счастью — в последние годы бедняжка очень страдала от быстро прогрессирующей болезни Паркинсона, развившейся, как считала родня, из-за побоев, издавна практиковавшихся в этой злосчастной семейке, но самой Веркой упорно скрываемых от родных и общественности. Скрываемых даже тогда, когда факт был, как говорится, на лице.

Само собой, у мужа-садиста денег на похороны не оказалось, и весь дорогостоящий ритуал пришлось оплачивать в складчину родственникам, тогда как все нажитое досталось ему, паразиту. Татьяна сгоряча хотела было судиться с ним, но потом, кое-как горе пережив, отказалась от этой затеи. Пусть, мол, подавится гад. И «гад», похоже, впрямь подавился. И года не протянул в одиночку, промотав все, что только можно было промотать. Квартира, загаженная и почти полностью опустевшая, разумеется, осталась, но квартиры в ту пору — этого-то, небось, никто еще не забыл — наследовало только государство. Впрочем, все это Вериных родственников уже совершенно не касалось. Тем более их не касалась проблема погребения не просто чужого, но глубоко чуждого им мертвеца. И его, скорей всего, вообще нигде не похоронили — просто увезли в крематорий с концом…

Однако в результате всех этих грустных событий — одно из них, впрочем, доставило хотя и греховную, но, тем не менее, радость — Аркашка сделался единоличным владельцем родительской недвижимости, а также обширного земельного надела. Соток, пожалуй, двадцать. Вся родня дружно решила отписать свои паи в пользу неприкаянного братика, который у них теперь самый несчастный, который совершенно бессмысленно тратит жизнь и которого лет до сорока назойливо пытали: «Когда ж ты, Аркашка, наконец женишься?», а после сорока помаленьку отстали, отступились.

Но Аркашка вовсе не чувствовал себя несчастным, хотя заблуждений родственников предпочитал не развеивать. Он стал реже ночевать в чужих постелях, потому что теперь имел возможность приглашать бесхозных, а в другой раз даже не бесхозных, но ищущих новых ощущений баб на свою территорию, которая ведь осталась без женской руки и женского догляда.

А однажды вдруг как снег на голову свалилась почти уже стершаяся в памяти пионервожатая Светочка, на которую Аркадий Федорович долгие годы валил всю вину за свою поломанную жизнь, во что знакомые и родня с большою охотою верили.

Светка прикатила — и все дыхание затаили: «Неужели — вот оно?!»

Вряд ли эта явно и во всех смыслах заметно протратившаяся женщина прямо из самой Москвы на Аркашкину голову свалилась. Скорей всего, путешествие вышло куда более извилистым. Если оно вообще когда-либо в Москве начиналось. Хотя с другой стороны, далеко не всегда и далеко не все даже коренные москвичи неизменно благоденствуют.

О чем и в каких выражениях объяснялись Аркадий со Светланой в первые часы и дни встречи на новом этапе жизни, никто, разумеется, слышать не мог. Но, раз он после первой же совместной ночевки тотчас ее не прогнал, то люди, естественно, дружно подумали: «Ну, бог даст, сладится. Даже и детишек еще можно, если постараться, успеть…»

Разумеется, романтичная должность старшей пионервожатой осталась в далеком Светочкином прошлом. Она, собственно, советской пионерии больше ни одного дня не служила после того, как со своим артековским товарищем снюхалась. Однако на ниве народного просвещения — зачем бы ей врать-то — трудилась всегда. И, обосновавшись у Аркадия Федоровича, тоже сразу на работу устроилась в знакомую смолоду школу учительницей истории СССР да обществоведения. То есть, по всему видать, настроена была всерьез на тихую семейную пристань.

И можно себе представить умиление сестры Антонины, когда, зачем-то заскочив к брату на минутку, застала она во дворе этакую, а-ля Марк Шагал, буколическую картину: «Светлана Олеговна, до сих пор сохраняющая трогательную преданность мальчишеской стрижке, избранной еще в юности, в закатанном выше колен тоненьком, изрядно отлинявшем трико и нежно-розовом атласном бюстгальтере просушивает любимую нейлоновую рубаху Аркадия Федоровича. В которой он вечером совместно со Светланой отправится в ДК родного завода для просмотра новой отечественной кинокартины „Я — Шаповалов Т. П.“». Ибо Светочка, развесив прочие тряпички, как обычно, на веревке, протянутой через весь двор, молитвенно воздев руки к небу, подставляла упомянутую рубаху солнечным лучам под наилучшим углом. И на лице женщины, руки, которой, наверное, уже затекли, была написана отчаянная решимость, несмотря на трудности, не сойти с места, пока не будет достигнута поставленная цель.

Правда, изрядно подпортил безупречное в целом художественное полотно сам Аркашка, когда, учуяв сестру, показался на крыльце и, сходу обложив трепетную Светочку матом, хотя, по сути, это было лишь пустяковое замечание относительно только что скушанного им супа, к сестре обратился, напротив, в непривычно елейной и даже, можно сказать, медоточивой манере: «Привет, сестренка, страшно рад тебя видеть, что-то вы совсем не заходите с того дня, как приблудилась эта, а, между прочим, напрасно, для вас — все по-прежнему, в любой миг дня и ночи!»

И, покончив за минуту со своим пустяковым дельцем, заспешила сестра Тоня восвояси, неся на лице печать некоторой растерянности и глубокой задумчивости. Нет, она не особо сочувствовала вволю поблудившей, судя по разным приметам, учителке. Однако нельзя же так. Не по-людски.

А еще догадалась, что Аркашка, вечно страшившийся прекословить даже самому немудрящему начальству, благодаря чему имевший среди неродных людей репутацию человека тихого, абсолютно бесконфликтного, то есть, проще говоря, «чмошника», теперь будет за все отыгрываться на этой Светке Олеговне, от крайней безысходности, наверное, угодившей к нему в кабалу.

Хотя вроде бы у нее где-то далеко есть взрослый сын — нет, не Аркашкин — но у сына, само собой, своя жизнь. А к тому ж есть, наверное, и особые причины, отчего им не живется вместе…

Впрочем, свободолюбивая Светочка, конечно же, долго терпеть откровенную Аркашкину тиранию, от которой и до самого пошлого рукоприкладства недалеко, не стала, бросила его со всею решительностью, едва подвернулся более-менее подходящий вариант. «Вариантом» стал ее коллега, тоже учитель, только литературы и русского языка, разжалованный в преподаватели слесарного дела за свои несанкционированные методические эксперименты и связанные с ними разногласия с бесчисленным начальством. По той же причине от него вскоре жена ушла, после чего он еще больше распоясался. Возможно, вскоре данный бунтарь и вольнодумец от педагогики стал бы в школе дворником либо дорогие сердцу стены своей педагогической лаборатории совсем оставил. Но тут появилась Светлана Олеговна, которая для начала виртуозно вытеснила на окончательный заслуженный отдых еще довольно крепкую завучиху, некогда давшую ей рекомендацию в партию, заняла сперва один ее пост, а потом и второй — секретаря партбюро.

И только после этого был пусть не реабилитирован, однако амнистирован вчистую мятежный филолог. А спустя недели две Светочка жить к нему перешла. И никакие страстные донесения наверх эту любовь разрушить не смогли. Филолог, правда, к преподаванию литературы возвращаться не пожелал, потому что им уже владели идеи реформирования трудового обучения, зато Светочку, по слухам, на руках носил. Но это явная метафора, конечно, стоит лишь милую парочку трезво сопоставить, и все ясно.

Более того, Светочка, как завуч и парторг, но больше как мудрая жена, понемногу, так что супруг даже не заметил, своими мягкими, но длинными и сильными, как у пианистки, пальцами придушила в супруге его страсть к педагогическим новациям. И они даже через определенное время родили девочку-дауна, которую пришлось сдать в соответствующее учреждение. Ну, правильно, разве по-настоящему домовитая женщина рискнет размножаться в глубоко «бальзаковском» возрасте, на грани, иначе говоря, климакса? Да у домовитой женщины и не возникнет никогда такой нужды…

А вторично брошенный одной и той же бабой Аркадий Федорович вдвое меньше и переживал, нежели в первый раз. Если не вдесятеро.

В конечном итоге удовольствие вымыть пол в Аркашкиной избе отведало до сотни вдовиц, разведенок, неудачниц и звереющих от своей постылой невинности перестарков. Ну, как минимум, десятка полтора. И в большинстве они смотрелись вполне достойными Аркашкиной руки и сердца. Многие, прекрасно осведомленные о чрезвычайной скудости Аркашкиных заработков и довольно точно оценивавшие весьма ветхое состояние недвижимости, в которую Аркадий по собственной воле единого гвоздика за всю жизнь не вбил, все-таки цеплялись за него, намереваясь не только кормиться собственными средствами всю жизнь, но еще и мужа кормить, будь он хоть какой, лишь бы просто был. Ведь женятся люди и замуж выходят не только по расчету и любви, но, может быть, даже чаще — от смертельной скуки и одиночества, которое выросшие дети и даже постоянно подкидываемые на воспитание внуки в сколь-нибудь существенной степени скрасить почему-то не в состоянии.

И, очевидно, медвежью услугу несчастным женщинам оказывала «внешняя», видимая всем Аркашкина репутация. Ну, помните — тихий, бесконфликтный и т. п. Даже более того — ужасно пугливый, абсолютно не способный постоять за себя. Такого сразу хочется пожалеть и приласкать.

Нет, разумеется, в молодости большинство женщин грезит о сильном, мужественном, надежном человеке, на которого во всем можно положиться. Однако с годами становится ясно, что истинная мужественность нынче стала отклонением от нормы, а не нормой, как некогда. То есть, если он — муж, то мужественность — уже как бы излишество. Хорошее, полезное и приятное, но излишество…

Увы, ни одна не прижилась. Даже, пожалуй, месяц никоторая не продержалась. И ни одна, навсегда покидая обманчивый в своей внешней патриархальности дом, не породила в Аркашкином сердце даже намека на сожаление. Наоборот, всякий такой уход приносил несказанное удовлетворение. Опять нет нужды даже в самой ничтожной степени менять привычный образ жизни. А уж найти оправдание самому себе по поводу очередного краха личной жизни — дело совсем нехитрое. Особенно, если имеешь крепкий навык.

Бывало, что между одной женщиной с серьезными намерениями и другой получался довольно существенный временной промежуток. И тогда Аркашка не брезговал женщинами без серьезных намерений, которым даже не думал предложить трусы его простирнуть. Нет, наверное, и эти бы охотно остались с ним сколько-нибудь пожить в сытости, тепле и других простейших утехах, однако такое категорически исключалось. Положительный как-никак мужчина, инженерно-технический работник, что люди скажут.

И вот как-то одна такая в очередной раз приблудилась. Аркаша выходит за ворота, а она, совсем молоденькая еще, но очень потрепанная, на его лавочке сидит пьяненькая, отдыхает, лыбится доверчиво.

— Сигареткой не угостите, дяденька?

— Угощайся, тетенька, — Аркашка — само благодушие, ибо тоже только что соточку намахнул, и еще достаточно на столе осталось, — только у меня «Прима».

— Да мне все равно, лишь бы дым шел… А как тебя, дяденька, зовут, если не секрет?

— Не секрет — дядей Аркашей зовут.

— А я — Галина… — После паузы, не дождавшись встречного вопроса. — «Галина Бланка», хи-хи!..

— Это которая — «буль-буль», что ли? — Любая, не окончательно пропащая, обиделась бы на подобное уточнение, но эта не обиделась ничуть.

— Ага, хи-хи… Может, у тебя, Аркаша, и выпить найдется? За мной не пропадет.

— Да что с тебя взять-то, сердешная?

— А все, что захочешь, то и возьмешь.

— Вот именно — если захочу… Ну, так и быть, айда уж…

Нет, у совершенно трезвого Аркадия Федоровича благоразумия бы наверняка хватило. Да он просто ни за что не пустил бы в дом столь сомнительное существо, как, например, никогда не пускал ищущих себе хозяина бродячих собачек да кошечек. Хотя, вообще-то, и то, и другое животное были традиционными обитателями этого частного владения, а когда они естественным образом отживали свое, им на смену тут же заводились новые, но не какие попало, а из хороших рук.

А не совсем трезвый Аркадий Федорович не устоял, польстился на сравнительно свежую плоть. Тем более что водочку они предварительно допили, и благодушие вперемешку с похотью поперли через край.

Потом, взяв уже довольно скромное свое, Аркашка девку сразу выставил за дверь честь по чести, даже две сигаретки в дорогу дал, чтоб не поминала лихом, плотно запер все засовы и завалился дальше спать одиноко-вольготно.

А когда проснулся под вечер совершенно трезвым, хотя приметно помятым — годы все ж таки, уже и пол-литра на двоих не проходит без неприятных последствий — и перво-наперво тщательно проверил, не сперла ли гостья что-нибудь ввиду его ослабленного контроля над ситуацией, то, урона не обнаружив, вдруг мгновенно всей душой заболел, завибрировал, затрепетал: «А если она, курва, заразная? Если у нее — СПИД?!»

СПИД, надо сказать, по уже бывшей к тому времени стране Советов триумфально шествовал, как некогда революция, а спустя семьдесят с чем-то лет наш дичайший капитализм.

И, не утерпев, в следующий же день помчался Аркадий Федорович дорогостоящий анализ анонимно делать. В областной город для этого специально поехал, хотя с деньгами у него в тот период было худо, как еще никогда.

В конце концов удалось равновесие души восстановить. Пронесло. А тут в аккурат — очередная жертва с серьезными намерениями. Ну, — милости просим, коли пришла. Сели за стол чинно-благородно, угостились, чем Бог послал, а посылал Он всегда свои гостинцы вместе с претенденткой, выяснили — кто такая, откуда, по чьей рекомендации. И вечерком, как водится, — в постель, уже капитально знакомиться.

Но тут, как черт из табакерки, «Галина Бланка» — пред мысленным взором. Только на мгновение и мелькнула, но хватило, чтоб Аркашку липкий холодный пот прошиб. А также иное последствие ужаса проявилось.

И бабенка, поерзав минут пять, деликатно удалилась. Может, будь она немного постарше, повздыхала и осталась бы, смиренно перебравшись на диван. А эта, видимо, полагала, что жизнь ее все же не до такой степени пока кончилась.

Но потребовалась еще пара отчаянных и безуспешных попыток продлить плотское счастье, прежде чем Аркадий Федорович зарекся подобным убийственным для оставшегося здоровья — не столько физического, сколько морального — образом бороться за это счастье, которое, тем более, уже не представлялось абсолютом, без которого немыслимо дальше жить.

Впрочем, нет, еще была мысль, почерпнутая, как обычно, из телевизора, откуда ж еще. А точнее — из рекламы. Но, когда Аркадий Федорович разузнал — что было вовсе не просто — сколько же стоит «Золотой конек», который так расхваливал артист Пуговкин, млея в окружении целой толпы первосортных телок, то сперва ужаснулся, после мигом произвел в уме несложные вычисления, которые показали, что «Золотой конек» сожрал бы личный годовой фонд таблеток от сердца, от головы, от живота и втирания от спины. Тотчас последнего искушения как не бывало.

Однако мы, пожалуй, слишком забежали вперед, даже на знаменательном рубеже эпох не притормозив, поэтому, возвращаясь назад к тому месту, где дружная семья брата Михаила в страдальческих позах застыла над грядками с клубникой «Викторией», надеемся заодно устранить пробел на социально-политическом фоне нашего рассказа…

А Мишка продолжал непринужденно и, по мнению некоторых, вызывающе вести трезвый образ жизни. На работе сделался гордым и неприступным в том смысле, что все вокруг стал оценивать не только с позиции совправа и, в частности, КЗоТа, но и — чем дальше, тем больше — с точки зрения «Конвенции о правах человека». Раздобыв и выучив ее чуть не наизусть, заодно ознакомившись с историей вопроса, то есть английской «Хартией вольности», североамериканским «Биллем о правах».

Потом, анализируя делающуюся на его глазах постмодернистскую историю родной страны, Мишка горько каламбурил, именуя сооружение, причудливо вырастающее в ходе бесконечного творчества «отборных» российских граждан, то «Былью о правах», то «Былью о правых», то «Биллем о нравах», то и вовсе «Пылью от бравых». В зависимости от конкретного исторического момента.

Таким образом, уже понятно, что затяжное алкогольное воздержание Мишку весьма далеко завело. Нет, сперва-то, пока еще надоевшее всем советское право действовало, все было нормально и временами даже красиво. Перед Мишкиной невесть откуда взявшейся гордостью и теоретически неотразимой язвительностью, граничащей с нахальством, в условиях нарастающей политической неопределенности советское до мозга костей начальство все чаще оказывалось безоружным. Потому что привычными методами ущучить «больно грамотного» Мишку было невозможно. Для этого требовался повод, а Мишка повода дерзко не давал. Зато с нескрываемым наслаждением и непременно публично уличал руководство в некомпетентности, неумении перестроиться, в превышении полномочий и незнании возглавляемого производства.

Нет, он и раньше, в свою нетрезвую эпоху, старался не позволять собою помыкать, но раньше за ним постоянно числились большие да малые грехи, более того, он и наперед не мог никому обещать безупречной трудовой дисциплины. В силу чего прогибаться, конечно, приходилось. Но лишь — до некоторого предела. Выйти на работу в воскресенье, чтобы закрыть тем самым недавний прогул, — пожалуйста. Если, конечно, представится физическая возможность. Промолчать, когда творится явная несправедливость в отношении безответного, навроде брата Аркашки, коллеги. Даже просить прощения и снисхождения, если в конце рабочего дня, не утерпев, принял граммульку, а тут застукали.

Но ежели, к примеру, начальство, пользуясь тем, что у Мишки «рыльце в пушку», начинало его использовать в качестве наглядного пособия для назидания другим — смотрите, мол, на этого разгильдяя, который позорит наш славный коллектив, и мотайте на ус, а ты, Колобов, не ухмыляйся, как последний, кретин, потому что пожалел я твоих ни в чем не повинных детей и уважаемую Марию Сергеевну в последний раз — Мишка выходил из себя задолго до окончания любовно сочиненной начальничьей речи и, в лучшем случае, молча удалялся прочь, а в худшем — выдавал, естественно, публично весьма занятную информацию о самом «благодетеле» трудящихся, «непревзойденном знатоке производства» и «радетеле» государственной собственности. Лишь после этого удалялся.

Так что Мишка, пока пировал, «покорил» столько всевозможных промышленных предприятий, сколько братан — баб. И некоторые ему «покорились» даже не по разу. Как и братану.

Потом, когда пришла свобода, обернувшаяся рабством в такой изощренной и особо циничной форме, какая даже россиян, ко всему притерпевшихся, до печенок потрясла, как же искренне Мишка грустил по тем прежним начальникам, милейшим, как оказалось, ребятам, с каким стыдом вспоминал обиды, нанесенные им — им!..

Впрочем, большинство из них благополучно пересидело переходный период и в новой жизни не пропало — это ж народ, тем только от большинства отличающийся, что к любой ситуации приспособится, лишь бы не ставили, без лишних формальностей, к стенке как враждебный класс — однако то были уже совсем новые, закалившиеся в полыме перестройки супермены, которых ни новейшим КЗоТом, ни тем более «Биллем о правах» не смутишь.

Они, вне всякого сомнения, продолжали бережно хранить билеты членов КПСС, тогда как Мишка свой сдал одним из первых да еще в заявлении, дабы себе путь к отступлению разом отрезать, написал, что больше не желает иметь отношения к самой, как выяснилось, кровавой организации всех времен и народов, и будущие капиталисты — члены бюро райкома — страстно, наперебой измышляли ему такую суровую кару, чтоб содрогнулись другие, в коммунистической вере не твердые; они продолжали бережно хранить билеты вовсе не потому, что хотели возврата к прошлому — нет, боже упаси, — а просто на всякий случай.

Зато в повседневности, платя холопам своим унизительные гроши, помимо работы, желали получать и получали не всякому понятное наслаждение, поминутно угрожая увольнением без выплаты заработанного в последние два месяца даже не за то, что супротив вякнул, а за то, что без должного восторга и песьей преданности в глаза хозяйские обмороженные поглядел.

Впрочем, впечатление о том, что Мишка только и делал, что конфликтовал, качал права, боролся и тому подобное, было бы, прямо скажем, ложным. Потому что в реальности он хотя и не выглядел совсем уж «тварью дражащей», как некоторые, однако старался все же лишний раз нервные клетки не тратить, до полной конфронтации дело не доводить. И чаще ограничивался размышлением о жгучих вопросах современности, а не революционным действием, устными творческими фантазиями в кругу социально близких лиц, а не ежедневным бунтом героя-одиночки против порочной системы. Не дурней же паровоза.

А размышлял Мишка теперь почти непрерывно. Хоть на столбе сидя, хоть грядку в саду перекапывая, хоть на поплавки тупо глядя долгими часами. Но лучше всего получалось — когда, лежа ночью на берегу озера, оставался наш Михаил наедине с мирозданием. Тогда мысли в голове роились и мерцали, как звезды его родной галактики. Порой такие сверхновые вспыхивали, что аж захватывало дух.

И, об этом тоже можно легко догадаться, пристрастился мужик читать. Вообще-то, он и всегда немало читал, особенно на выходе из запоя, что было своего рода терапией, вроде выведения шлаков из организма посредством препарата «гемодез», а один раз даже посредством некоей книги удалось ему себя на грани алкогольного психоза удержать. Вот бы удивился и порадовался, узнав про это, автор терапевтического сочинения.

Но раньше Мишка читал все подряд, а, покончив с пьянством, или, может, тут главную роль нарастающий возраст играл, определил приоритеты в чтении, выработал собственную стройную систему поглощения и усвоения интеллектуального продукта. Впрочем, нередко он от системы отходил. Гибче же надо быть, широту взглядов и вкусов вырабатывать.

И однажды оказалось, что довольно богатый фонд муниципальной библиотеки Михаилом Федоровичем уже потреблен. От новых же поступлений, скудноватых, конечно, зато глянцевых, красочных, в большинстве переводных, но если не переводных, то будто бы переводных, увы, почти всегда выходило несварение мозгов и раздражение души у самого видного в городке читателя.

Пришлось ограничить свой аппетит периодикой, которая была доступна в еще более ограниченном количестве, но что поделаешь. В прежние времена сам бы кучу журналов навыписывал, кабы опять же не лимит, о котором нынче, может, никто уже не помнит, а теперь иной лимит воспрещает духовно да интеллектуально излишествовать…

Смешно сказать, но в условиях этого дефицита Мишке однажды в голову дичайшая мысль зашла — а не сочинить ли самому такую книжку, которую прочел бы с наибольшим удовольствием? Однако Мишка над мыслью такой лишь посмеялся, после чего сразу и решительно прочь ее отогнал. Как брат Аркашка примерно в то же самое время — мысль о «Золотом коньке». Какая может быть книжка, если бог таланта не дал?

Но получалось, что Мишка чисто по-донкихотски желал вопреки всему сохранить в себе зачем-то приобретенное еще в начальных классах школы трепетное отношение к печатному слову, книге. Хотя давно уже понял — не дурак, небось, — что книги гораздо чаще пишут не талантливые люди, а совсем наоборот. Тем более в последние годы. Но Мишке было бы перед самим собой ужасно стыдно уподобиться агрессивным и беспредельно дремучим графоманам, сборища которых он пару раз нечаянно заставал в муниципальной библиотеке. Ужасаясь, он думал, что если даже эти, деформированные страстью самовыражения, обитатели российского захолустья столь самонадеянны и столь страстно нетерпимы к малейшему намеку на критику, то каковы должны быть пишущие политики и эстрадные знаменитости?!

Когда Михаилу с Марией Сергеевной стало на двоих восемьдесят, дочь Таня уже, закончив высшее учебное заведение, работала в одном из отделений вездесущего госбанка, причем в большом городе. Ездила на автобусе туда каждый день. А помимо того на последнем курсе надумала выйти замуж за парня, с которым дружила еще со школы и которого терпеливо, но, главное, честно из армии дождалась.

И эта милая старомодность на фоне тревожащих консервативное воображение симптомов стремительного экспорта сексуальной революции, старомодность, казавшаяся временами неправдоподобной, очень растрогала многие чувствительные, несовременные натуры. Что уж тут про родителей говорить.

И тем не менее, пока вопрос проходил стадии обсуждения да согласования, Мария и Михаил не были на сто процентов уверены, что малоразговорчивый и, пожалуй, несколько флегматичный паренек Леня есть идеальный и единственно возможный вариант. Можно не сомневаться, что Ленины предки подобную неуверенность относительно выбора своего лучшего в мире сына ощущали тоже. Ибо все родители мира так устроены.

Причем, ладно бы Мария усомнилась в гармоничности отношений дочери, имеющей развитые духовные запросы — ну, коли институт девка заканчивает — с парнем, ярко выраженных культурных амбиций не имеющим. Так нет, наоборот, Мишка первым проблему заострил. И жене волей-неволей пришлось стать как бы научным оппонентом, то есть таким специфическим оппонентом, который, вообще-то, во всем согласен с тем, кому оппонирует.

Хотя если глубже копнуть, то все сразу становится на свои места. Предельно логичным делается. Ибо Мария, прожив весьма уже длительную совместную жизнь с бывшим ремесленником Мишкой, теперь не могла не сознавать, что в процессе жизни муж, возможно, отчасти и за ее счет, прошел более существенный, чем она, путь самосовершенствования. Потому что почти все практические задачи решала она, а Мишка только ни шатко ни валко выполнял ее настоятельные рекомендации, но стоило оставить его без присмотра, немедленно принимался теоретизировать, рефлексировать, сублимировать, медитировать и вообще черт-те чем заниматься. И упаси бог его корить, когда главным среди семейных приоритетов всегда был этот сакраментальный и в чем-то, пожалуй, даже сакральный: «Да пусть мужик тешится хоть чем, лишь бы водку не жрал!»

А в свою очередь Михаил, не забывая, конечно, о том, каким убогим да примитивным сам жизнь свою начинал, но еще располагая чрезвычайно развитой наблюдательностью, не без некоторой горечи констатировал, что далеко не все люди, по тем или иным причинам замешкавшиеся на жизненном старте, потом, заразившись здоровой и как бы спортивной злостью, всю остальную дистанцию проходят в состоянии предфинишного спурта, невидимого для большинства, но временами почти ожесточенного. Подавляющее большинство, напротив, чувствуют себя прекрасно и безмятежно, словно вовсе ни в чем ни от кого не отстало, а многие даже переходят на непринужденный прогулочный шаг или вовсе ходьбу на месте. Что особенно характерно для тех, кто номинально относится к интеллигенции и убежден, будто диплом о каком-нибудь образовании, полученный в юности, делает его человеком, которому дальше развиваться вообще некуда. А более всего эта убежденность свойственна захолустной элите, обреченной десятилетиями вариться в собственном соку, и кумиров, при желании запросто досягаемых, творить из числа себе подобных.

Таков, в частности, брат Аркашка, такова, если честно, и «мать Мария». Да, вообще-то, дочь Танюшка тоже, увы, недалеко ушла и с годами, скорей всего, полностью сольется со стандартом, на который никакого — ну, во всяком случае, положительного — влияния даже капитализм не оказал.

В итоге их совместное согласованное резюме получилось довольно противоречивым — Мишка же формулировал, а его формулировки часто этим страдали. И в самом сжатом виде звучало так: «Отнюдь не обязательно Танькин суженый, женившись, сразу рванет жену в культурном плане догонять, а, с другой стороны, если он чуток помедлит, то, весьма вероятно, догонять станет уж некого». Если совсем уж коротко: «Чему быть — того не миновать. Пускай женятся. Тем более что ни запретов, ни советов, если советы и запреты будут противоречить большому светлому чувству, детки так и так слушать не будут». Но главное — хорошие ведь детки-то, и нечего Бога гневить…

И, одним словом, сладилось. Свадьбу справили как положено…

Забавно, что сперва молодые намеревались с детьми повременить, прежде на ноги как следует встать, создать достойную современной семьи материальную базу, чтоб ни родителям, ни государству в рот не глядеть, хотя, конечно, жилье для семьи молодой специалистки оно предоставить обязано, а там пускай катится.

Государство, временно якобы, комнату отвалило в малосемейке. Все легче — на автобусах не трястись. Леня тоже в городе устроился. И вот однажды приезжают, как обычно, к предкам на выходные. Нормальной домашней еды поесть. Сами-то — пока настроятся. Да и расслабиться в привычной обстановке. Но вдруг — оба мрачней тучи!

— Что случилось, ребята?!

— Ничего, — сказал Леонид.

— Я — беременна… — едва выдохнула Татьяна и — в слезы.

Мария Сергеевна еще рта раскрыть не успела, а Мишка уже во все горло ржал, сидя на диване и раскачиваясь из стороны в сторону.

Пришлось всем дожидаться, пока он навеселится да объяснит причину столь безудержного веселья, когда у людей большое горе.

И Михаил, сообразив, что испытывать терпение близких больше нельзя, ржанье свое разом оборвал, слезы вытер и говорит:

— Да, незадача, действительно. Как же мы забыли вас просветить, что с женщинами, тем более замужними, такое случается?…

Но серьезности тона не выдержал, засмеялся снова, только уже тише да интеллигентней, засмеялся, сквозь смех приговаривая:

— Ну, молодцы, ну, уважили — и посмешили, и порадовали… Это ж замечательно, ребята, размножаться, чтоб вы знали, — самое важное дело на земле! На порядок важней — вы сами-то в этом еще не скоро убедитесь — всякой карьеры и денег… А хохотал я потому — слышь, мать, — что вы, такие грамотные да современные, залетели, как подростки-несмышленыши! Как мы с мамой Машей когда-то…

Словом, через несколько месяцев пришлось дочке работу на продолжительное время оставить. В большом городе, в сущности, тоже нечего делать стало — такой работы, какую Ленчик делать предпочитал, а предпочитал он большие грузовики по дорогам страны гонять, было и в родном городке предостаточно.

Оставили и малосемейку девятиметровую, не успев почувствовать себя в ней, как дома. Вернулись поближе к родителям. Сняли аж двухкомнатную «хоромину» в неблагоустроенной, правда, коммуналке — в такой же точно Татьянино детство прошло. Ответственные квартиросъемщики «хоромины» длинный рубль зашибали на северах, а площадь сдавала уполномоченная на это дело старушка, чрезвычайно требовательная относительно порядка в помещении. Собственно, эта старушка сдала комнаты не молодой семье непосредственно, а внушающей доверие Марии Сергеевне под ее персональную гарантию. Будто, ей-богу, номер «люкс» в пятизвездочном отеле, а не централизованно отапливаемое пространство, провонявшее керосином и содержимым выгребной ямы под окнами.

Там первый внучек Марии Сергеевны да Михаила Федоровича Федюня и родился. А им, следовательно, в совокупности восемьдесят два стукнуло. Еще ничего — сходно. Могло бы раньше случиться, если бы дочь не выросла серьезней и ответственней своих родителей.

И не стала она в одиночку пестовать Федьку до трех лет, как закон в то время уже дозволял, только до года дома досидела в халате, шлепанцах и без сколь-нибудь конкретной прически. А едва сыну сравнялся один год — безжалостно турнула его в садик и поехала в свой банк, чтобы продолжить строительство карьеры, но, главным образом, выбить-таки, вырвать, выреветь полагающуюся жилую площадь. И уж, конечно, не в малосемейке, а отдельную, соответствующую численности семьи квадратуру.

Мишке же пришлось не только почти что профессиональным дедушкой стать, но и, от сердца оторвав, отдать дочке свою «жигу». Ну, разумеется, уже в хозяйстве «жига» была. А до того — «запорожец», ласково именовавшийся «жопчиком». Пришлось отдать, чтоб молодой матери на автобусах не мотаться.

Что же касается «профессионализма», так это лишь сам Михаил свою обузу столь солидно именовал, а другие ее необременительной, скорей всего, полагали. Делов-то — забирать внука из воспитательного учреждения да заниматься с ним чем-нибудь до подхода основных сил.

Отец Леонид, заметим, даже если иногда возвращался со своей ненормированной работы вовремя, к числу основных сил как-то не относился. Он, заметим еще, подлинным отцом стал только, когда родилась дочка Валерка, что со многими начинающими отцами случается и, следовательно, суровому осуждению не подлежит, хотя, само собой, одобрению — тоже. Нет, Леня, разумеется, отцовские полномочия и обязанности признавал, однако еще не умел получать удовольствие от общения с несмышленышем, оставшись наедине даже ненадолго, явственно тяготился столь скучным обществом. А вдобавок — из парня еще ложная брезгливость не до конца выветрилась. Это он потом начнет Валеркины пеленки по собственной охоте стирать да саму ее под теплой водопроводной струей подмывать, жмурясь от умиления и восторга по поводу своей абсолютно немыслимой прежде самоотверженности.

Однако Федьке тоже с отцом было скучно. И если случалось, что отец его из детсада вызволял, то он сразу начинал канючить, к деду проситься. И к бабушке он большого интереса не проявлял. Потому, наверное, что на бабушку, только-только с работы вернувшуюся, сразу наваливалась куча иных забот — еду всей ораве на скорую руку сварганить. Мария, видите ли, считала немыслимым не накормить вечером всю дочерину семью. Так что ей потакать Федькиным капризам недосуг было, и она на него изредка даже прикрикивала, чего Мишка — никогда.

Таким образом, называя себя профессиональным дедом, Михаил впрямь не особо и преувеличивал. А другие, следовательно, волей-неволей преуменьшали. Может, даже из-за неосознаваемой ревности.

Обязанность взять внука из садика чаще всего затягивалась до самого вечера, заканчиваясь тогда лишь, когда Феденька наконец посреди непременной, экспромтом сочиненной сказки засыпал, держа деда Мишку за палец. Ведь понемногу дед стал для внука самым необходимым человеком. Необходимей самой матери, которая, кажется, рассматривалась им наравне с прочей близкой родней.

И это продолжалось аж до того дня, когда Михаил отвел Федора в первый класс. А потом разом прекратилось, потому что к тому моменту Татьяна, поняв со всей отчетливостью, что жизнь пройдет, однако из нового государства, плюнувшего на обязательства своего предшественника, но при этом взявшегося лихо распоряжаться несметным наследством, в основном деля его промеж любимчиками, квартиру не выбьешь и тем более не выревешь, ибо слезам оно верит намного меньше, чем прежнее, вторично отправилась в декрет и решила целиком — во всяком случае, на ближайшие годы — посвятить себя семье. Уроки с сыном, таким образом, «выполняла» она сама, Мишка в этом деле совсем не участвовал…

Однако мы тут сразу через много лет перемахнули, а между тем, в процессе их незаметного на глаз протекания, состоялись не только описанные выше локальные, но и куда более масштабные события. Как с героями нашего рассказа, так и со всей страной.

В стране началась и кончилась еще никем из оставшихся в живых свидетелей не позабытая перестройка.

Кончилась перестройка, завод, которому Аркашка, высокопарно выражаясь, без остатка посвятил свою жизнь, а, выражаясь нормально, на котором бездарнейшим образом жизнь свою единственную промотал за самое скудное, какие бы перемены ни происходили, жалованье, завод этот долбаный, несколько раз перейдя из рук в руки, в результате чего почти все его оборудование было сдано во вторчермет, приказал-таки долго жить. А и намучился же бедняга — врагу не пожелаешь. Хотя чуть ли не градообразующим был.

Аркашку и прочих ему подобных, само собой, — за ворота, чтобы уж после и ворота — за оборудованием вслед. Причем Аркашке было обидней всех, поскольку до пенсии ему оставалось где-то двести сорок дней. Плюс-минус неделя. Это вместо почетных проводов, на которые «трижды начальник отдела снабжения» сильно рассчитывал, потому что там наконец намеревался высказать непосредственно в глаза начальству все, что долгую жизнь копил, изредка обрушивая на головы близких, но содержимое при этом, понятно, не убывало.

И вдруг — никаких проводов. Выходное-то пособие только через полтора года кое-как выклянчить удалось. Наверное, ворота купил-таки какой-нибудь «металлург» из нынешних. То есть повезло еще Аркашке с выходным пособием. А что до не нашедшей достойного применения правды-матки, так ведь люди, которым не обретший счастья в труде снабженец намеревался ее сообщить, к неисчислимым Аркашкиным унижениям имели отношение самое малое.

Зато Мишка, во время перестройки года два попировав — уж больно волнующим вышло время, что есть, то есть — опять на длительное время излечился и продолжил путешествие по старым предприятиям городка, а также по новым разнообразным шарашкам, то возникающим из ничего, то исчезающим там же. За долгие годы уже не только высокое напряжение, но и электричество как таковое вконец обрыдло не выносящему никакого застоя Михаилу. Мельтешащие туда-сюда электроны переменного тока он готов был еще сколько-то терпеть, потому что благоволил им всю жизнь, но всегда тупо перемещавшиеся в одном направлении заряженные частицы постоянного тока, напротив, не нравились с самого начала, и счастье, что он с ними сравнительно редко дело имел. И все ж именно они его доконали, поскольку последней его должностью, связанной с электроэнергией, была должность аккумуляторщика.

После чего Мишка сменил еще целый ряд далеких от всякой энергетики профессий, которым не было нужды особо обучаться. Был пожарником, кочегаром в бане, ночным сторожем в магазине, оператором станции перекачки фекальных стоков. И, с присущей только ему самоиронией, называл себя Мишка тогда, в зависимости от настроения, то «опером», то «говнюком». Но самое интересное, он целых два года отработал ночным реализатором в ларьке. Возможно, его рекорд усидчивости до сих пор не побит никем.

Естественно, данные перечисленные профессии оплачивались скудно. Но Мишка вовсе не думал уклоняться от обязанностей добытчика и пристрастился числиться одновременно в двух, а то и трех местах. Тогда как кое-кто от безработицы с катушек слетал, но дело чаще всего было просто в неумеренных амбициях, в нежелании учитывать текущий момент и как-то уживаться с ним. Впрочем, Мишка безработным тоже какое-то время побывал, но при этом он, разумеется, довольно продуктивно, хотя и подпольно, прирабатывал. А что — если государство с ним так, то и он с государством — подобным же манером.

Метаморфозы в духе времени происходили и с Марииным банком. Он сперва даже на непродолжительное время как бы расцвел, то ли «Менатепу», ныне не существующему, тогда отдался, то ли «Империалу», также канувшему в небытие, то ли еще каким-то столичным жулиманам. На непродолжительное время Мария Сергеевна даже стала зарабатывать в несколько раз больше мужа, который тогда еще только искал собственный путь в рыночную экономику.

Так что кратковременный расцвет местного банка помог семье вообще не ощутить превратностей суровой переходной годины. Тогда как многие семьи всерьез бедовали. Аркашка, к примеру, точно бы бедовал, если бы скудость не была его пожизненным спутником.

Сынишка Женя, или, по-материному, Геня, преспокойно доучился в школе, почти ни в чем не зная родительского отказа, поступил в колледж, правда, платный, на специальность «Дорожные машины и механизмы», поскольку местное ДРСУ как раз на глазах у всех тогда натурально процветало, кто ж мог знать, что и это процветание закончится в аккурат тогда, когда Женька диплом привезет. Впрочем, парня все равно почти сразу на Северный флот забрали, притом в подводники — то-то Мария ревела, да и Мишка здорово переживал, ведь на год дольше служить, чем в сухопутных, — однако на «Курск» сын не попал и отслужил вполне благополучно. Даже очень достойно, много лучше, чем отец и дядька когда-то, хотя к тому моменту воинская доблесть общественностью уже слабо ценилась, уже незнакомых морячков на чужие свадьбы в знак уважения не затаскивали. Разве что в руках у тебя весьма популярный поначалу приборчик для коллективного пения под названием «Караоке».

Отслужил благополучно, а вот штатская жизнь как-то не заладилась. На первой же «давалке» — а такие с незапамятных времен любят охотиться за выпущенными из воинской неволи несмышленышами — еще ни на какую работу не поступив, жениться хотел, и родители бы, наверное, не смогли отвертеться, отгрохали бы свадьбу со старорежимным размахом. Еще и потому безропотно отгрохали б, что сами некогда женились, не обременяя пустые тогда еще головы мучительными гамлетовскими сомнениями. Отец так даже и погордился бы — в него сыночек благородством пошел, не в дядьку.

Но, к счастью, у той мадамы уже штампик в паспорте был, а избавляться от него — дело хлопотное и не очень быстрое, так что она сама отказалась от белого невестиного платья и всего прочего. Мол, по нынешним временам для полноценного семейного счастья и «гражданского» брака вполне достаточно. Мол, лучше денежные средства, предусмотренные «свадебной» строкой семейного бюджета, потратить более рационально.

Забавно, что нынче пятнадцатилетние шлюшки, дававшие всем без разбора и понятия не имеющие, кто конкретно их осеменил, убежденно, веря самим себе, утверждают, что беременность случилась в результате «гражданского» брака, который затем распался из-за несовместимости характеров. Однако с выбором отчества для младенца затрудняются, поскольку руководствуются исключительно теми же пристрастиями, которые определили выбор имени. А врать системно пока не выучились…

А помимо несомненной рассудительности, Женькина избранница имела на руках дочь-пятиклассницу, уже вне школы открыто курившую, имела, таким образом, возраст, превышающий Женькин на шесть лет, само собой, смолила по-черному и сама, так что мама Мария, побывавшая в их комнатенке с ознакомительными целями, утверждала, будто на той жилплощади молекулы саркомы легких, видимые невооруженным глазом, в несметном количестве плавают прямо в воздухе. Ну, мать же, а всем матерям присуща склонность к подобного рода аллегориям.

Конечно, Мария с Михаилом втайне очень рассчитывали, что сын охотку сорвет да и займется поиском истинной, достойной его судьбы. Ведь где-то же приуготовлена каждому такая. А потому всеми правдами-неправдами оттягивали выплату действительно предназначавшегося сыну стартового капитала. Квартиру, машину, дачу, работу, чтоб ни черта не делать и кучу денег огребать, они, в отличие от некоторых соотечественников, обеспечить сыну, понятно, не могли, но все же сумму, притом в долларах, скопили очень приличную по меркам хронически советского человека.

Однако бесконечно врать да изворачиваться такому человеку тем более невмоготу. Невыносимо раз за разом, обмирая от стыда и пряча глаза, говорить сыночку про то, что срок срочного вклада еще не подошел и жалко терять солидные проценты, хотя это было чистой правдой; про временное отсутствие средств в банке, что было чистейшим враньем; про ожидаемый со дня на день резкий скачок курса инвалюты, что действительно случилось и было названо словом «дефолт», однако несколькими годами позже, когда долларов уже и в помине не было. Ни на руках, ни на счетах…

Так что довольно скоро предки раскошелились. Но еще лелеяли надежду, что сын одумается, когда промотает со своей хищницей все до копейки. Черт уж с ними, с деньгами-то, «не жили богато — не стоит начинать». И сперва вроде бы события именно в этом направлении развивались — сняли сын с сожительницей двухкомнатную квартиру с газом и горячей водой, уж про остальное не говоря, девчонку прибарахлили по стандарту, установленному ее одноклассницами, сама Натаха — так эту профуру звали — разоделась принцессой и работу в ларьке бросила. Действительно, если такая шуба и сапоги такие во сне не снились твоей работодательнице, то как тебе сохранять неизменное, но осточертевшее почтение к ней?

А вот у Гени новых носильных вещей мама Мария не заприметила. Хотя они от пристрастного взгляда уж никак бы не ускользнули. И первый раз, во время очередной плановой инспекции, с «врио» невесткой поцапалась. Только дома потом благодаря валокордину да молчаливому Мишкиному поглаживанию по голове насилу отошла. И больше — никаких инспекций, себе дороже. Та, соответственно, тоже — ни ногой к «врио» свекровке.

Но сын продолжал часто к родителям забегать. Он наконец устроился на работу, правда, не в ДРСУ, где вакансий не нашлось, а водителем «бычка». Правами-то еще в колледже обзавелся — какой же дорожник без прав. Собственно, сын заезжал каждый божий день, а не забегал. На обед. Якобы в связи с местоположением базы, на которой он вкалывал, ему удобней обедать у родителей. Хотя, вообще-то, какая разница, если — на машине. Да и весь город из конца в конец промахнуть — пять минут.

Но сыну родному кто отказывает. Наоборот — самое свеженькое, самое вкусненькое. Да и мать, опять же, не столь обостренно чувствует второстепенность, в лучшем случае, своей должности.

Конечно, внушали сыночку и так, и сяк. Обрабатывали. «Окучивали», как говорится. И Мишка жене неизменно поддакивал. Причем, не потому, что полагается всегда с женой, так сказать, — единым фронтом, а по глубокому внутреннему убеждению. Хотя столько всяких книжек прочитал, в том числе и про любовь, что во всем без исключения сомневался уже, как бы автоматически. Но близко коснулось самого, так куда только рефлексия вся подевалась — собственноручно бы придушил волчицу ту позорную.

Но сын в ответ — одно и то же: «Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…» Как его дядюшка некогда на суде. Правда, дядюшка, наоборот, изо всех сил отбивался от попыток склонить его к сомнительному сожительству, а Женька что есть мочи избранницу свою выгораживал, убеждал родителей присмотреться к ней повнимательней, тогда, мол, отношения сами собой наладятся, уверял, что порочная пятиклассница любит его, как родного отца, и он тоже в ней души не чает, делился явно сомнительными прожектами о некоем щедром кредите в некоем щедром — не то что мамин — ипотечном банке, на который они приобретут шикарную квартиру в областном центре. О том же, как будет кредит погашаться, нес совсем уж несусветную, по крайней мере, для специалиста по дорожным механизмам, чушь.

Мишка еще интересовался у сына насчет продолжения их колобовского рода, как-никак Женька — единственная надежда такого сорта, и сын даже с большим энтузиазмом, чем «утопию про ипотеку», рассказывал не об одном, а целых двух запланированных продолжателях. Дескать, уже, на основе изучения их с Наташей генеалогических древ, анализов крови и посредством мощного компьютера, вычислен, за сумасшедшую плату и с точностью плюс-минус единица, день, наиболее подходящий для зачатия. Так что — вот-вот…

Но молва, извечно являющаяся в захолустном городке самым достоверным средством массовой информации — желтоватым, конечно, — доносила до Марии и Мишки нечто иное: Натаха в шикарной шубе и таких же сапогах, пока Женька на работе, а дочка в школе, то и дело садится в навороченные иномарки, не стесняется водить мужичье кавказской национальности домой, то есть гуляет по-черному; а за квартиру несколько месяцев не плачено, и сквозь дверь квартиры, помимо, само собой, табачного смрада, постоянно доносится лишь одной-единственной еды запах — жаренной на сале картошки. Ибо только за картошку и сало можно деньги не платить — Женькины родители снабжают бесплатно и ненормированно.

А потом Натаха вдруг исчезла. И эту новость Мишка с Марией узнали непосредственно от сына. Сын, прямо скажем, рыдал у мамы на груди, а она гладила его по прическе и приговаривала: «Ну, Геня, ну, Генечка, сыночек, ну, не убивайся ты так, все к лучшему, все пройдет, как дурной сон, ты еще встретишь…»

Отец же не утерпел и спросил о том, что его больше прочего интересовало. Спросил, по правде сказать, не без невольного ехидства, поскольку ситуация была достаточно банальной и прозрачной: «А близнецов-то хоть зачать успели, наследников-то? Или же она вместе с ними от тебя свалила?»

Вместо ответа Женька разревелся с новой силой, мать с новым приливом нежности принялась его утешать, делая отцу недвусмысленные, исполненные крайнего негодования знаки. Мол, у парня — и так, а ты — еще. Соль, понимаешь, на раны…

Женька с квартиры съехал, задолженность, естественно, родители погасили, на работу он ходить перестал, с горя в запой ударился, хотя — уж отец-то видел это более чем отчетливо — запой был не настоящий, а вымученный, чтобы разбитому сердцу еще пуще все соболезновали, тогда как до настоящего запойного алкоголизма парню, слава богу, было пока далеко.

А потом, украв у родителей деньги, какие только в доме нашлись, Евгений отправился на поиски своей сбежавшей возлюбленной. Ладно, хоть записку оставил. Родители чуть было на поиски не бросились, но рассудительная дочь Татьяна их вовремя остановила. Мол, дайте же ему наконец повзрослеть. Мол, жизни учиться, это ведь как плавать учиться. Мол, сами виноваты, что вырастили нас идеалистами, к такой жизни совершенно не подготовленными. «Мне, — это уже Татьяна про себя говорила, — чисто случайно повезло, что идеалы хотя б чуть-чуть с реальностью совпали, Женьке пока не повезло — пока не совпали. Однако, — выразила уверенность весьма взрослая уже дочь и сестра, — уверена — не пропадет братик. Закалится зато…»

Вряд ли уверенность всеми уважаемой дочери передалась бы родителям в достаточной степени, если бы Татьяна главный свой аргумент напоследок не припасла: «Да не дергайтесь вы, говорю же! Имею достоверную информацию: Женькину чувырлу ее черножопик где-то между Челябой и Казахстаном бросил, и теперь она раны зализывает в своей деревне Чудиловой, свою родню теперь обжирает, хотя за это, правда, не поручусь, родня ее там не больно-то жалует. И Женька рванул туда… А вы — не вздумайте даже! Я буду вас в курсе событий держать — у нас на работе одна баба оттуда родом, каждую неделю мотается, будет нашим бесплатным агентом…»

Родители смогли суровый приказ дочери исполнить, сумели довольно продолжительное время не дергаться, и сын скоро опять в родном доме нарисовался. Правда, не надолго. Сказал, что работу нашел в одном крупном фермерском хозяйстве почти по специальности, что там они с Наташей будут строить совсем новую жизнь, что жилищной проблемы там никакой нет, абсолютно ничьих изб, не хуже дяди-Аркашиной, навалом, что, самое главное, Наталья на третьем месяце уже. Не уточнил только, пара спланированных посредством мощного компьютера «колобков» в процессе вызревания плода образуется или совсем постороннему маленькому «черножопику» Женька намеревается законным отцом стать. И у Мишки язык на сей раз не повернулся задать сыну наводящий вопрос, хотя чесался.

И, в который уже раз забегая вперед, скажем, что где-то через год непутевая Натаха помрет в мучениях от рака шейки матки — наверное, многочисленные аборты аукнутся ей, но, может, просто судьба, однако вернется Женька не один, Натальины родичи полугодовалого малыша отдадут ему. И будет малыш вроде славянской внешности — ну, копия мамки, — будет именоваться Константином, а Колобов он по крови или не Колобов, этого доподлинно уж не узнает никто никогда. Впрочем, на Руси это никакая не редкость, у нас даже государи императоры Романовы, уж про императриц не говоря, всегда были более чем сомнительных кровей, а и то триста лет правили. Хотя, может быть, они до сих пор бы правили, кабы не такие кровя.

Женька, в конце концов, более-менее терпимо свою личную судьбу устроит и станет абсолютно несомненным — насколько оно вообще возможно — отцом девочки, единственного же, какого ни есть, «продолжателя рода» выпестуют Мария с Михаилом, успеют еще. А зато гарантированный смысл жизни будет им обеспечен до самого конца. Большое, между прочим, дело для того, кто совсем без всякого смысла — не привык, и с непривычки может даже руки на себя наложить. Да, собственно, почти всегда благополучное с виду старичье именно по этой причине добровольно из жизни уходит. Ведь кто бы как бы ни возражал, а сдается, что все-таки оно немного маразматично — на старости лет болтаться по свету в шортах, панаме и сланцах на босу ногу, поминутно фоткаясь посредством фотоаппарата-мыльницы на фоне всевозможной культурно-исторической да природно-экзотической херни. Хотя, с другой стороны, может быть, пожалуй…

И что бы Колобовы только делали — старые ведь уже — без дочери такой, неспроста, хотя и в нарушение обычая, названной именем здравствующей пока, слава богу, тетки Татьяны, самой авторитетной в родне, естественно и непринужденно после смерти родителей присвоившей себе права и обязанности патриарха. Забавно, как она, старенькая уже весьма, во время совсем теперь редких и малолюдных застолий возмущенно вскрикивала слабеньким голоском, если кто-нибудь, забывшись, вдруг вознамеривался произнести первый тост: «Эй-эй, ты чего это — вперед батьки?!»…

Разумеется, повидавшую виды Мишкину «жигу» дочка давным-давно в целости и исправности родителю вернула. Совсем недолго и эксплуатировала ее и при первой же возможности купила собственную машинку «Оку».

Впрочем, Таня давно уже не моталась каждый день на работу и обратно аж за тридцать километров, ибо не зря же Мишка с ее детенышами столь безропотно нянчился, дочь и зять за эти годы самоотверженного, без преувеличения, труда и подобающей рачительности крепко встали на ноги, хотя их явственная «старорусскость» не делась никуда. То есть ни коммерсантами, ни, тьфу, бизнесменами они не стали. Леонид, правда, считался индивидуальным предпринимателем, но у него всего лишь свой далеко не новый «КамАЗ» со временем в собственности образовался, в котором он, как и прежде, порой почти что жил, а Таня все в том же, теперь уже коммерческом банке, так и служила. Притом, судя по всему, неплохо она служила, поскольку бесчисленные сокращения ее не коснулись, более того, вынесли, похоже, на некий уровень, где пошлые, лихорадящие учреждение чистки уже не применяются. Хотя, разумеется, и этот уровень избытком социальных гарантий больше не будет страдать никогда, он, прежде чем избавиться от человека совсем, непременно вымотает ему душу до предела, чтобы обоим расставаться легче было…

Ну, конечно, купили они квартиру в большом городе. Правда, расплачиваться за нее еще лет двадцать, если ничего непредвиденного не произойдет. А если произойдет, так уже не будет — тьфу, тьфу, тьфу — смертельным. Ибо в городскую квартиру столько вложено, что можно, коли потребуется, с нею расстаться, вернуться в родной городок и, не влезая больше в долги, приобрести жилье, которое даже лучше будет. Тем более что поближе к театрам, выставочным залам, фитнес-центрам, боулингам да казино Таня с Леней никогда всерьез и не стремились, хотя, разумеется, время от времени под влияние той или иной моды неопасно подпадали. Пока совсем не повзрослели годам к сорока… Боже, как бежит время Твое — и банальней этой фразы нет ничего, и ничто душу так не царапает, как она!..

Мария Сергеевна, несмотря на свое всего лишь среднее, продержалась в банке аж до шестидесяти. Причем исключительно благодаря немыслимой для молодых конкуренток преданности учреждению и продолжаемому повседневному самосовершенствованию в стремительно меняющемся банковском деле. Она, уже будучи пенсионеркой, умудрилась освоить в пределах служебной надобности компьютер, и даже муж Михаил в полной мере не знал, каких слез, какого отчаяния и какой ненависти к умной машине в частности и техническому прогрессу вообще это стоило. А еще Мария Сергеевна постоянно выписывала несколько газет (чего давно никто не делает), в которых публиковались очередные нормативные акты суетливого нашего государства. И штудировала их, как честолюбивый курсант-первогодок штудирует воинские уставы, чтобы потом непринужденно якобы консультировать не только клиентов и молодых, но чрезвычайно ленивых коллег-конкуренток, а также юристконсульта банка и даже директора самого. Впрочем, почему «даже», если нынешние директора нередко еще менее сведущи, чем их широкого профиля предшественники, в каком-либо конкретном производственно-технологическом процессе, кроме административных многоходовок.

И все же ушла. Гордая Мария Сергеевна не пожелала дожидаться, пока искренне уважающий ее менеджер вынужден будет, мучительно краснея, сказать, что ему невыносимо видеть ее страдания, или другие, но в этом же духе слова произнесет, и ушла существенно раньше, чем ситуация вызрела. Благодаря чему заработала вторые за последние пять лет пышные, теперь уже бесповоротные проводы на заслуженный отдых, что немыслимая редкость и роскошь не только по нынешним временам.

А тут как раз и Мишка пенсионный рубеж одолел. Хотя, разумеется, никому даже в голову не пришло устраивать по этому поводу какие-либо церемониалы, и все бы вышло уныло, серо да буднично, если б сам именинник не расстарался поставить мужикам литру да потом еще литру. После чего еще, злющий, взъерошенный и отвратительно трезвый, не отказал себе в удовольствии сообщить нечуткому, как минимум, руководству об остальных его, руководства, недостатках. Так-то, если б не сообщал, его бы еще поработать оставили, но он работать больше там не хотел, натура его мятежная уже давненько требовала очередных перемен в жизни. Да просто захотелось некоторое время вместе с женой полным государственным иждивением понаслаждаться, оценить — как оно, вообще-то, лично убедиться что, вообще-то, оно вполне хреново, а уж потом — куда-нибудь за сколько-нибудь снова…

Да просто дембельнуться, как когда-то, давным-давно, захотелось!

Кроме того, в саду накопилось много работы, которую можно было бы еще сколь угодно долгое время на потом откладывать, если б не укоризненные взгляды соседей, страшащихся распространения сорняков пуще эпидемии бубонной чумы и в подавляющем большинстве навсегда окуклившихся в своем качестве пенсионеров, у которых на участках не только единого сорнячка не сыщешь — хрен ли им больше делать-то — но которые даже землю плодородную лесную полагали вполне естественным на автобусе в заплечных котомках возить. И ведь столь помногу умудрялись некоторые навозить, что в сравнении с этой добровольной каторгой копка врукопашную Беломорканала — детская игра в песочнице.

Ну, и в первое же лето Мария с Михаилом показали этим пенькам замшелым, на что они способны, когда их допекут. Особо, конечно, отличился Мишка, потому что, наведя вместе с Марией общий идеальный порядок на участке, он, разумеется, не стал, как последний маразматик, уподобляться средневековому китайскому крестьянину, у которого делянка измерялась в экзотических «му», а «му» — оно и есть «му», и построил в саду красивейшую да высоко вознесенную голубятню. Какую в детстве себе позволить не мог. И голубями ее заселил самыми-самыми, каких только удалось на птичьем рынке достать.

Нет, конечно, живность в коллективных садах никакая не редкость. Многие кроликов разводят, курей ради яиц держат, некоторые поросят откармливают, а в отдельных случаях и дойную корову заводят. Но чтобы бесполезных голубей!..

И вышла у Мишки голубиная стая, может быть, самая роскошная в области. Ибо голубятня, вообще-то, нынче почти исчезнувшая роскошь. И к Мишке даже телевизионщики из большого города приезжали, которым он битый час под завистливыми взглядами соседей «садистов» все показывал и объяснял.

Но, когда в обещанный час телик врубил, обомлел. Там сперва какой-то жирный хряк свой уютный ресторанчик показывал, заманивал зажравшегося клиента-хряка совершенно новыми в городе кулинарными изысками, а главным фирменным блюдом у этого хряка было — да тут хоть кто обомлеет — жаркое из голубя!

Мишку же со своими турманами да дутышами только после к хряку пристегнули. И будто бы не голубятня у Михаила, а ферма. И будто бы он голубков «откармливает». И даже будто бы особую мясную породу намерен вывести. И будто бы он — поставщик хряка позорного.

Вот поликовали завистливые соседи по саду, вот поприкалывались над Михаилом! И он сгоряча хотел больше носа в сад не показывать. Однако неделю-другую выдержал и снова приехал. Голубей — в машину, да на птичий рынок. По бросовой цене за день всех, чуть не плача по каждому, распродал. А на следующий день голубятню до основания порушил.

Конечно, наглых телебарыг надо было по судам затаскать. Ведь мало того, что оболгали порядочного человека, так еще скрытую, а, в сущности, неприкрытую рекламу под видом хорошей новости протащили. Но какой из Мишки сутяжник — это ведь не начальству правду-матку в глаза резать, когда уже нечего терять, тут иной запас выносливости нужен — марафонский. Про деньги не говоря…

А прошло лето, и вдруг к обоюдному изумлению выяснилось, что Мишка с Марией Сергеевной — сущие голубки при взгляде со стороны — довольно плохо друг дружку в больших дозах переносят. Нет, если одиночество вдвоем скрашено некоей общей работой-заботой, то — нормально. Если дети-внуки постоянно своими претензиями обременяют — просто замечательно. Однако если погода паршивая, в саду делать нечего, Константин Евгеньевич, уже школьник, целыми днями в школе или у приятелей пропадает, или, изредка, к отцу родному на весь день убежал, а «эти заразы совсем отца с матерью да деда с бабкой забыли», так порой просто тошно друг на друга глядеть. Ибо: какими были — какими стали. Конечно, Мишка может лежать на своей «мужской половине» — так он с некоторых пор начал самую маленькую комнату в квартире именовать — да книжечку почитывать, а Мария Сергеевна способна до десятка разных кин за день просмотреть. Но тут вдруг Мишке книжечки наскучили, глаза стали уставать быстрее, чем раньше уставали, очки нужно было заменить на более сильные, однако нормальные очки теперь стоят — ого, а Марии Сергеевне кина почему-то никак не наскучивали и не наскучивали, что стало Мишку день ото дня все пуще и пуще раздражать.

Нет, разумеется, некоторые трудности в общении у них и прежде случались иногда. Если Мишка, к примеру, что-нибудь где-нибудь заковыристое вычитает да собственными прихотливыми размышлениями разукрасит, и засвербит ему с женой поделиться. А у той в данный момент мыслительный аппарат, наоборот, грубой прозой повседневного быта перегружен либо тактическими соображениями на ближайший рабочий день.

И разговор, мягко говоря, не получался. Но ведь не каждый день у Мишки свербило, а порой, посвербив, к вечеру отпускало, Мария с работы придет — а у него уж потребности в диспуте нет. И два часа непрерывного телевидения в соседней комнате он стойко переносил, ибо за долгую жизнь смирился и привык, что «телевизер» для жены — авторитет почти незыблемый, а муж со своими вечными закидонами — более чем сомнительный. С «телевизером», как и с начальством, не поспоришь, с детьми взрослыми не хочется, а Мишка — единственная такого рода «отдушина». В связи с чем он даже сказал как-то: «Ты всю жизнь изменяешь мне с „телевизером“, и лишь поэтому не изменяешь с другими». Но и это прозвучало тогда почти невинной шуткой, каких у него всегда наготове штуки две-три.

А тут начал, как говорится, прискребаться. Заявления делать. Идет, например, в туалет по малой нужде, перед телевизором на минуту остановится, приглядится и: «Да выключи ты этот ящик хоть на минутку — весь день в доме гангстеры, менты, потаскухи всех сортов, придурки разные, ведь совершенно посторонние люди!»

Она выключит, но сразу насупится, нахохлится, обидится, следовательно. И самому Мишке делается от этого сразу кисло.

Но на другой день — опять. По нужде идет, а там — очередная реклама. Например: «А давайте тоже на юг махнем!» — это одна молоденькая актрисуля, вся в белом, другим точно таким же говорит. Другая же ей с возмущением якобы отвечает: «Кто ж нас отпустит, мы же зубы!»

И у Мишки сразу — неотложная забота: «Вот и наша Валерка, внученька дорогая, на артистку поступать хочет. Не приведи бог, поступит, выучится и будет играть роль коренного зуба в идиотской пьеске про „Blend-a-med“, позорища все не оберемся, в проститутки — и то не так…»

А Мария, конечно, сразу — яростно спорить. Хотя, вообще-то, и сама далеко не в восторге от внезапно пробудившегося внучкиного призвания, у самой вся душа изболелась.

А дальше — больше. Уже иной раз зайдет кто-нибудь из родни, а они не разговаривают. Неслыханное дело, да и просто — срамота. И Мишка сделал вывод. Как подобает настоящему мужику в критической ситуации.

— Пойду на работу устраиваться. Тут в одном месте охранник требуется. И могут пенсионера взять. И даже, но тут, скорей всего, вранье, обещают неплохое жалованье.

— А я ни на какую работу не хочу. Хоть режь меня.

— Вполне понимаю. Тебе и не надо хотеть. Ты всю жизнь — уважаемый человек, шишка, можно сказать, тебе — в уборщицы или тот же ларек — себя не уважать. А мне — хоть куда. «Везде дорога», как молодому. Сдохну — тоже все скажут: «Туда и дорога!»

— Ну, тут ты, Мишка, врешь — не думаешь ведь так!

— Твоя правда — не думаю…

И устроился! И работа оказалась по всем статьям козырная: сутки — через трое, начальство — в большом городе, деньги хорошие — не каждый работяга столько имеет! И сразу Мишка бесповоротно решил: «Все, если не прогонят, погибну на боевом посту. Не завтра, само собой, а лет через …надцать, в своей охранницкой постели. А чтобы не выгнали, уши прижму — тише воды, ниже травы сделаюсь, начальству в глаза преданно буду глядеть и каблуками молодцевато щелкать, ибо „таперича — не то, что давеча“. Уж больно тошно — на одну-то пенсию да львиную долю времени с „баушкой“ наедине»…

А в это время и Аркадий Федорович тоже пенсию, пропорциональную его личному вкладу в экономику загнивавшего коммунизма, давно получал. Скудную, однако, если ее помножить да поделить на все соответствующие коэффициенты, вряд ли существенно уступающую тому итээровскому минимуму, на какой Аркашка всю предыдущую жизнь «ни в чем себе не отказывал».

Конечно, он, как и большинство пенсионеров, постоянно ныл и на антинародную власть ворчал, хотя, по обыкновению, не громко и только в окружении надежных родных людей, но в целом, при его привычно скромных запросах, на жизнь вполне хватало, ибо курил он всегда самое дешевое курево, еду покупал самую безрадостную, правда, хотя в больницу без крайней нужды не ходил, на таблетки тратился все больше. А еще Аркадий Федорович, как подобает порядочному старику, каждый месяц некоторую сумму в банк относил — на смерть.

И тут вдруг у Мишки, которому Аркадий Федорович опять сильно завидовал, открылась на службе вакансия. Охранник один во время дежурства копыта откинул.

Мишка сразу к Аркашке: «Пойдешь?» И тот: «Еще спрашиваешь!» Тут же братья на «жигу» Мишкину пали и — к начальству. И Мишка, чего Аркашка сроду за ним не замечал, — мелким бесом: мол, братан, мол, голову на отсечение даю, мол, безупречная трудовая биография, мол, средне-техническое и все такое. И Аркашку на хлебное место тут же взяли. Словно бы Мишкино ручательство впрямь чего-то стоило. Эта мысль, пожалуй, несколько зацепила самолюбие бывшего итээровца, но он, разумеется, оставил ее при себе.

Так и стали они впервые в жизни «напарниками». Именно «напарниками», потому что охранный наряд поста из двух человек, согласно правилу, состоял, хотя, в сущности, тут и одному делать нечего — ценностей под охраной почти никаких, пес «московский сторожевой» Джека одними своими габаритами да внушительным басом не только всех потенциальных похитителей железного лома загодя распугивает — никто ж не знает, что нравом он сущий телок — но и смирных наркоманов, надеющихся без помех наширяться в закутке у высокого забора, шугает лучше всякого престарелого караульщика с «черемухой» и резиновой палкой.

То есть стали братья в тесноватой для двоих железной коробке сутки через трое сосуществовать, чего не делали уже, страшно сказать, сколько лет. И пришлось им долгие разговоры на разные темы вести, но больше почему-то про жизнь. Тогда как именно про жизнь, пожалуй, не стоило б им особо распространяться. Поскольку взгляды братьев на одни и те же предметы различались, как «плюс» и «минус» в электричестве.

Вот как примерно проходила их боевая вахта.

Утром Аркашка, живший неподалеку, приходил раненько и скрупулезно принимал пост. «Имущество и документацию поста согласно описи», — так полагалось изо дня в день по два раза писать в амбарной книге, именуемой за что-то «оперативным журналом».

Мишка же прикатывал на машине к восьми ноль-ноль, а то и минут на пять запаздывал. И ни во что не вникал, ни к чему не присматривался. Так что если бы вдруг в предыдущую смену пропал с территории большой автокран, то Мишка запросто мог не заметить пропажи. На то он Мишка-разгильдяй, которого бы без братовой дотошности под монастырь запросто однажды подвели. Так что еще не известно, кто кого с этой работой облагодетельствовал.

Но и дальше все происходило в том же духе. Аркашка что есть мочи «бдил», а Мишка день-деньской валялся на коечке — либо читал свежую библиотечную «Литературку», либо просто дрых. Или, как он сам выражался, «размышлял с закрытыми глазами». Размышляет, размышляет да как захрапит.

А то принимался по телефону названивать домой да многочисленным приятелям насчет рыбалки да иного прочего. Разумеется, немало звонили и ему. Правда, еще по ошибке — телефонные номера похожими оказались — часто спрашивали: «Такси?», на что в ответ Мишка, задорно рявкнув: «Соси!», швырял трубку, получив, однако, даже от ошибочного звонка дополнительный заряд бодрости и в очередной раз ужаснув пугливого братика — а ну, как оскорбленный абонент примчится сатисфакции требовать?!

Аркашке же никто-никто не звонил. Если не считать Марию, которая изредка к аппарату из вежливости звала, про здоровье спрашивала, которое ей, само собой, до лампочки.

Ну, а что до начальства, так от него ждать телефонного звонка — чему братья умилялись на редкость дружно — вообще не приходилось. Потому что расходов на междугородную связь, по-видимому, не предусматривала бухгалтерия охранной конторы…

Аркашка если и позволял себе малость расслабиться, то исключительно сидя. При этом он, к чтению совершенно неспособный, любил послушать радио «Эхо Москвы». Тогда как Мишка с некоторых пор абсолютно никаких песнопений на дух не выносил. Хотя сам по-прежнему любил незатейливому вокалу предаваться. Но мог и не предаваться, если это кому-либо мешало. Мог сколь угодно долго в полной тишине жить.

Брат же, напротив, тишину ненавидел. Дома у него сутками не выключался телевизор, на службе, если Мишка не орал, он бы радио точно так же без конца гонял. Но Мишка время от времени с кровати вскакивал: «Да заткни ты их, в конце концов, достали!»

На что брат, как ему представлялось, резонно пытался возражать: «Ты читаешь или дрыхнешь, я ж не возникаю. Каждому — свое…»

«Хрен тебе! — в ярости оглашал иные резоны Михаил. — Если я читаю или дрыхну, то тебе от этого не жарко и не холодно. Меня будто и вовсе нет. А от твоей дебильной попсы я уже просто стреляюсь!»

И приходилось Аркадию, при отсутствии убедительных контраргументов, приемник на некоторое время выключать. Чтобы потом, когда Мишка малость отвлечется чем-нибудь, включить снова. Сперва потихоньку, а после погромче. Однако пока радио молчало, включался сам Аркашка, ибо, пытаясь, по примеру Мишки, тоже размышлять, делать это молча никак не мог. И снова Мишку, глядя в окно, изводить начинал: «Как долго не светает — уже девять часов, а машины все еще с фарами…» Или: «Вчера две свиные ноги купил всего-то на тридцать семь рублей, а холодца наварил — две недели не сожрать…» Разумеется, он совсем не нарочно доводил дело до очередной стычки, а просто иначе со своими мыслями обращаться не умел.

А потом наступало время обеда, Мишка уезжал обедать домой, Аркашка гоношил какую-нибудь простейшую тюрю без отрыва от своей бдительности. Мишка, надо сказать, возвращался быстро, и рожа его лоснилась, братан же только-только к трапезе вдумчиво приступал.

Но они при этом не особо придерживались незыблемого некогда отцовского правила питаться молча, врезать ложкой по лбу за нарушение этикета давным-давно уж некому было. А коли Аркадий Федорович в данный момент насыщался, то первым нарушал безмолвие уже умиротворенный обедом Михаил.

— До сих пор жрешь, значит?

— Му-гу…

— Жри-жри, наводи тело… А мало тебя отец воспитывал — так и чавкаешь за столом, так и сопишь. Наверное, в заводской столовке в прежнее время — тоже… Отсюда и такая карьера…

— М-м-м!

— Не отвлекайся, не отвлекайся, это я, считай, сам с собою. Как ты давеча… А чего жрешь?

— М-м-м… А тебя Мария кормила чем сегодня?

— Для меня моя горячо любимая Машечка сегодня опять расстаралась, слепила ровно тридцать творожных вареников. Я уж их сам сметанкою хорошенько полил, и они в меня, считай, со свистом влетели.

— Ну, так — где уж нам. Нас баловать некому. Но мы и сами, слава богу, не без рук… М-м-м… Холодец у меня сегодня, свиной! Говорил же…

— Но это — суп какой-то!

— А с чего ты взял, будто холодец должен быть непременно холодным и дрыгающимся?

— Да с того, что все так считают!

— Значит, это моя рацуха.

— «Know how», что ли?

— Можешь сколько угодно материться, но мне нравится — вполне вкусно. К тому ж сытно и дешево.

— До чего ж ты все-таки дремуч, братуха, «Know how» — это ж по-английски «знаю — как», каждый день по твоему ящику сто раз говорят!

— Вот-вот, верхушек нахватались, а образования — тю-тю! Зато других, чуть что, дремучими обзываем…

— Тьфу!..

Мишка в сердцах махнул рукой. Встал, якобы еще покурить, сигаретку запалил, потом снова взгляд его упал к брату в тарелку.

— Значит, говоришь, сытно и дешево — горячий холодец?

— А ты не веришь?

— Да нет, этому верю. А как ты его готовишь?

На это Аркашка реагирует живо и пояснения дает с видимым удовольствием:

— Да так же, в принципе, как и Мария твоя. Ноги беру, свиные или говяжьи, над огнем опаляю, если плохо опалены, варю с солью долго — весь день. Потом убираю кости, кладу лаврушку, перчик. Вот и все. Элементарно.

— Ну да, Машечка вроде бы так же. А кожу ты — куда? А мясо вареное добавляешь? Желатин?

— Желатин дополнительный мне ни к чему, как ты сам понимаешь. Мясо — излишество. Да и зубов у меня — не то что у тебя. А кожу — никуда. Ем. Она очень питательная и хорошо жуется, когда поваришь как следует. Попробуй!

— Благодарствуем. Вареными яловыми сапогами не питаемся. Мясо — это вкусно. Хотя уже и не так, как когда-то.

— Вкусно — невкусно… Лишь бы сытно. Да дешево. Тем более что в конечном итоге у всей этой еды, хоть вкусной, хоть не вкусной, одна судьба, — тут Аркадий Федорович, довольный собственной нечаянной, как всегда, шуткой, даже хохотнул слегка.

— То-то и оно, братан, как сказал бы Остап Бендер — ты его по телевизору наверняка видел — только очень скучный человек станет жрать горячий холодец. Ты ужасно скучный человек, брат Аркашка. Ужасно…

— Зато ты у нас веселый.

— Увы, я тоже — не очень. А все ж…

И на этом разговор иссякал, на сей раз не достигнув опасного накала. Однако — не последний же разговор…

Накурившись после обеда, Мишка уже совершенно официально завалился спать. Без каких-либо размышлений. И разрешив Аркашке тихо-тихо включить приемник. Поскольку уж лучше едва слышное монотонное нытье, чем неожиданные и куда более громкие реплики брата относительно самых ничтожных событий за окном балка: ворона прилетела — у Джеки из чеплашки ворует еду; как рано темнеет — уже машины опять с фарами едут…

А то еще Аркашка начинал жаловаться на судьбу.

— Тебе хорошо…

— Мне хорошо.

— А мне плохо.

— Тебе плохо.

— Да ты-то с чего взял, что мне плохо?

— Так ведь сам говоришь.

— Мало ли что я говорю. Ведь ты если подтверждаешь, значит, свое мнение имеешь.

— Ну, имею.

— И на чем оно основывается?

— На многолетних наблюдениях.

— Каких?

— Отстань, Аркашка, дай поспать, я всю жизнь после обеда сплю!..

— Вот-вот, ты всю жизнь продрых. А я в сутки — не больше семи часов. Потому что — у меня заботы.

— Знаю, знаю. Печки топить.

— Нет, печки раньше были. А теперь — кошки, собаки, всех накорми. Снег во дворе убери. Огород…

— На огороде у тебя мы все упираемся, как папы Карлы.

— Но поливаю-то огород я всегда один! Из шланга, а все ж — время. И трудозатраты…

— Аркашка, сука, ты еще пожалуйся, что задницу сам себе подтираешь, рыло по утрам без мыла ополаскиваешь! Ведь все, что ты перечислил, элементарное самообслуживание! Семь часов, видите ли, он всего спит!

— А я вот жив все еще. Хотя никто мне по тридцать вареников на обед не лепит. Никто тем более на «рыгаловки» меня не возит. Все — сам. Ты б, небось, давно спился и сдох под забором на моем месте.

— Я б на твоем месте сто раз женился и хрен бы сдох!

— Ладно тебе с Марией повезло…

— Что значит «повезло»? Жен готовых, чтоб ты знал, как и мужей, наверное, не бывает! Добрую жену для себя нужно своими руками вырастить, сформировать! И самому, конечно же, под ее влиянием стать лучше…

Тут Мишка несколько лукавил, пожалуй. Пожалуй, он сам-то себе в глубине души не очень верил, поскольку ни от одной привычки своей, ни от одной особенности мягкая с виду Машечка не отказалась ни в процессе приработки семейного механизма, ни при последующей его многолетней и, в сущности, безаварийной эксплуатации. Не считая, разумеется, того первоначального налета вульгарности — искусственного, как уже говорилось, — который сдуло первым же легким ветерком совместного с Мишкой жительства.

Чего не скажешь про него, потому что он весьма существенно переменился со времен детства-юности. Хотя, конечно, и кое-что сохранил. Однако все эти тонкости Аркашке, разумеется, знать абсолютно ни к чему…

— И все-таки — повезло, — упорствовал Аркашка, — Мария твоя — ого! Да и дети — слава богу, слова плохого не скажешь, разве что Женька пока… И внуки… А мне — не повезло, так не повезло…

— Благодарствуем за комплимент, конечно… Но, Аркашка, ведь махровый ты себялюб, ты ж исключительно сам себе судьбу выбирал, у тебя ж в доме сто баб перебывало, неужто все до единой тебя недостойными оказались?!

— Вот я и говорю — невезуха…

— Не бывает этого, братишка! Не бывает! Ну, разве можно так трепетно всю жизнь лишь одного себя любить? И дети, раз уж ты первый про них сказал… Ты ведь мог быть отцом, Аркашка! Каким-никаким, но — отцом. Мог. По крайней мере, один раз. И парень, который мог быть тебе сыном — кровным не кровным, дело третье — нормальным мужиком стал: семья у него, работает, дети тож… Твои, если в дебри генетики не лезть, внуки… А ты, я же прекрасно помню, братан, такую позорную истерику в суде закатил!

— Мишка, по самому больному ведь…

— Да нет у тебя ничего «самого больного», шкура твоя — бегемоту не сносить!

— Ну, спасибо, братик, уважил, открыл глаза…

— Кушай на здоровье, братик. Хотя насчет глаз… Все ты прекрасно знаешь сам, только пытаешься как бы за скобку неприятное это знание вывести. И думаешь, что другие ничего в тебе не понимают. Про других не скажу, а я, извини, тебя насквозь вижу, мы какие-никакие…

— Пойду-ка лучше обход произведу.

— Произведи, хорошее дело. Да подольше производи, если можешь.

— Уж постараюсь…

И опять до драки у них дело не дошло. Хотя общая напряженность отношений еще приметно подросла. Конечно, Мишка казнился и сомневался в своей правоте: скорей всего, не стоило так — жизнь прошла, ничего не исправишь, и правда-матка, по большому счету, на хрен не нужна никому.

Аркашка же не казнился и не сомневался, потому что, на свое счастье, делать этого как-то за долгую жизнь не выучился, он просто тихонько брел по охраняемой территории, походя Джеку, приласкаться намеревавшегося, пнул в подбрюшье, ибо никакая скотина с детства не умиляла его, а только раздражала. Когда больше, когда меньше. Он брел, нянча и лелея в сердце нарастающую день ото дня черную, липкую и тягучую, как битум, обиду. Точнее, злость. И правда-матка у него была своя, хотя спроси — ни за что б он ее вразумительно не сформулировал…

А потом как-то с обеда привез Михаил брату горяченьких пирожков с ливером, которых только что под молочишко умял штук шесть. Не сам проявил заботу — Мария Сергеевна в сумку поклала. Мол, Арканя, небось, не часто кушает свежие пирожки.

А Аркашка, по обыкновению своему, какую-то дрянь опять сосредоточенно поедал. Китайскую лапшу быстрого приготовления, что ли, которую повадился на оптовом рынке целыми коробками закупать. И к пирожкам даже из вежливости ни малейшего интереса не проявил. Даже не взглянул в их сторону.

— У меня, знаешь ведь, зубов почти нет. Сам ешь.

— Какие такие зубы тебе нужны для свежих пирожков?! — Мишка вскипел моментально, но пока еще мог сдерживаться.

— Ты не поймешь. Потому что у тебя — полный рот. А когда мало совсем, то пирожок не годится.

— Так почему ж не вставляешь-то, чего ждешь?

— Известно чего, очереди своей.

— И когда она, по твоим расчетам, подойдет?

— Может, года через два. Если ничего не случится.

— И два года ты собираешься — так?

— А куда деваться…

— Да я тебя завтра же с одним толковым техником сведу! Он, хотя и техник, весь производственный цикл знает — и выдерет, что надо выдрать, и запломбирует, что еще можно запломбировать, и протезы тебе вклеит, гвозди перекусывать будешь, как я! — и Мишка для пущей убедительности даже поклацал безупречными своими мостами.

— А очередь?

— Да плюнь ты на нее!

— Но он же дорого, поди, сдерет, техник твой…

— Ну, ведь не дороже денег! Зато быстро и с гарантией качества. Ты только погляди! — Мишка еще раз поклацал.

— Нет, подожду. Там все же для пенсионеров скидка существенная. Да я уж и притерпелся…

— Аркашка, господи, ну для кого ты копишь эти дурацкие деньги — ведь с собой туда их не заберешь, не конвертируются они в райскую валюту!

— Да не коплю я вовсе, с чего ты взял?

— Кому ты уши трешь! Я ж тебя насквозь вижу!

— Не коплю я! — уперся Аркашка, хотя над тем, как он жмется из-за каждой копейки, уже не только другие охранники прикалывались, но и чуть не весь родной городишко…

А между тем Аркашка и впрямь не знал, для чего он деньги копит. Скорей всего, его захватил сам процесс деньгонакопительства. Не с чего было прежде-то, прежде никогда он таких деньжищ не зашибал. Вот ирония нынешнего времени, когда заработки трудящегося пока еще большинства ничтожны в сравнении с прошлой эпохой!..

Забегая вперед, скажем, что до конца своих дней Аркашка так ни копейки и не истратит из охранницкого жалованья. Будет таскать и таскать их в сбербанк, где их будет пожирать и пожирать ненасытная инфляция. Но Аркашке ж главное, чтоб цифра в сберкнижке росла, а чего и сколько можно купить на эту цифру, он даже и не прикидывал никогда. И он не оставит никакого завещания, родственникам придется самим сей щекотливый вопрос решать, и они, после непродолжительных дебатов, постановят отдать весь Аркашкин капитал последнему из Колобовых, продолжателю рода Костику, который весь его ухнет на подержанную иномарку, которую тотчас вдребезги разобьет, однако сам, благодаря подушке безопасности, отделается лишь испугом…

А если забегать вперед не столь далеко, то нужно еще одну маленькую, но также красноречивую деталь отметить: однажды начальству ЧОПа вздумается застраховать своих холопов от несчастного случая. И надо будет каждому указать: кому, в случае чего, завещается страховая премия. Так Аркашка с этим пустяком измучается до полусмерти и, в конце концов, обозначит в соответствующей графе брата Мишку, уже почти ненавистного…

Однажды братьев-напарников посетило-таки высшее руководство на их боевом посту. Дело было вечером, Мишка как раз не спеша чаек попивал, так что встречать приехавшего на расхристанной «Волге» подполковника запаса — зама по режиму, что ли — пришлось выскакивать Аркашке. Мишка же из-за стола даже не встал.

А подполковник, которого, наверное, слишком рано отставили от казармы, шибко армейский ритуал любил. И требовал его исполнения от престарелых подчиненных. Чтоб докладывали, как воинским уставом предписано, чтоб стояли при этом, «как положено». Строевым шагом ходить, правда, не заставлял.

И Мишка, про подполковничьи прихоти наслышанный, но лично с ним пока не сталкивавшийся, разумеется, выправку и рвение, о которых в служебной инструкции ни слова не было, демонстрировать не пожелал. Только, слегка обернувшись в сторону зашедшего уже в балок начальника, приветливо, как равному, кивнул и невозмутимо засунул в рот очередную печенинку.

Того чуть кондрашка не хватила. Аркашку, пожалуй, тоже.

— Вста-а-ть!

— С какой стати? Инструкцией не предусмотрено.

— Па-че-му не вышли мне на встречу?

— Один же вышел. Хотя и одного — лишка. Инструкцией не предусмотрено. И никаких докладов тоже не предусмотрено. Приехали проверять — проверяйте, смотрите, вопросы возникли — пожалуйста. А так… Мы ж не нижние чины, мы вообще — невоеннообязанные.

Аркашка стоял позади подполковника ни жив, ни мертв. Подполковник тоже дара речи временно лишился. А потом молча написал в специальной тетрадке про то, что обнаружил на посту черт-те что, и стремительно умчал в своем дребезжащем экипаже.

И Мишка сразу с грустью сообразил, что карьера его, похоже, опять преждевременно заканчивается. Хотя и зарок он себе давал, но, по обыкновению, не выдержал. Горбатого могила исправит…

Разумеется, то же самое сообразил и Аркашка. Поскольку в тетрадке про его личное примерное поведение не было ни слова. И впал в форменное отчаяние.

— Ты!!! Ты… Ты — не брат мне, ты — наглец, каких свет не видел, из-за тебя нас теперь обоих прогонят! Такая служба…

— Умолкни, раб! И заруби себе на носу: наглецов среди рядовых исполнителей вообще не бывает. Они только среди начальства в изобилии водятся. Им, волчарам, видите ли, не достаточно, что ты справляешь службу безупречно. Им еще нужно за те же деньги о тебя ноги вытирать. Но — хрен им! Я старый человек, у меня внуки, я лучше с голоду сдохну, чем буду прогибаться перед каждым г…

— Да кто ты такой, кто ты такой?!

— А кем, по-твоему, надо быть, чтобы человеком себя ощущать?

— Хам — ты!!!

— А ты, Аркашка, просто дерьмо. И вся твоя жизнь — полное дерьмо. И ты настырно учишь меня жить. Но чего ты добился в своей поганой жизни, чтобы других учить, кто тебя любит в этом мире, кому ты на хрен нужен, кретин инженерно-технический?

— Да, может, кто-нибудь и любит…

— Только ты сам.

— …Все — если не выгонят, с тобой больше — ни одной смены. С кем-нибудь поменяюсь. А не выйдет — уволюсь сам. Невмоготу уже.

Однако не выгнали, и не пришлось увольняться Аркашке. Потому что Мишка на следующий день, распуская на рейки украденную с работы доску-сороковку при помощи самодельной циркулярки, отхерачил себе правую клешню. Или — левую?.. Да, точно левую. От зубьев циркулярки всегда левая страдает рука…

Впрочем, не всю клешню отхерачил — три пальца только. Большой с указательным остались, правда, в растопыренном нерабочем состоянии. Мешались только. А вообще, натуральная клешня и вышла…

Как угораздило-то Мишку? Так, наверное, поболе Аркашки переживал. Только не из-за работы, что прогонят, а из-за своей бестактности в отношении брата. Или, может, второй раз в жизни Сам Господь вмешался. Может, на сей раз, наоборот, покарал. За Аркадия Федоровича бедненького.

И больше Мишке охранником работать не позволили. Поскольку — инвалид. Но он все-таки через некоторое время некую работенку опять умудрился сыскать. Зарплата, конечно, меньше, однако государство за инвалидность пенсию немного подняло. Вполне биться можно. Тем более что ты — не один на свете. И несколько, по крайней мере, человек, несмотря ни на что, любят тебя по-настоящему…

А братану нового, вполне безобидного и почитающего начальство напарника прислали. И однажды, находясь на посту, Аркадий Федорович чудной сон увидал. Будто он, даже в детских снах никогда не летавший, вдруг прямо над охраняемым объектом взял и полетел. Глядь — а за спиной крылья! Правда, не из белых перьев, как у ангелов, а ядовито-желтые и вроде бы дерматиновые. Из такого материала в кожгалантерейной артели отца когда-то школьные портфели шили.

Неоткуда ведь было знать Аркашке, что летающие во сне люди предпочитают делать это вообще без всяких крыльев. И парят себе лишь благодаря подъемной силе переполняющего душу восторга.

Но, однако, к чему был этот удивительно приятный сон? Да, пожалуй, что, как почти все и почти всегда в жизни Аркадия Федоровича, — ни к чему.

Content

Александр ЧУМАНОВ
Брат птеродактиля